Мария Воронова

Итак, история… (О писательском ремесле)

Как написать книгу? На эту тему созданы сотни учебников и методических пособий, писательскому мастерству учат в литературных институтах, на факультетах журналистики и филологии. Учись, читай, осваивай, казалось бы, чего проще? И только тот, кто хоть раз попробовал выполнить эту несложную на первый взгляд работу, знает, насколько она трудна. Толстые книги, рассказывающие, как написать «чертовски хороший роман», очень хороши по содержанию, но пока дочитаешь до конца – забываешь, что было в начале. Умные книги, написанные специалистами, тоже очень хороши и полезны, но… Авторы – именно специалисты, а не беллетристы, они сами никогда не придумывали истории и характеры, они только знают, как это правильно организовать. Они анализируют чужой опыт, опыт тех писателей, которым удалось написать те самые замечательные книги. А вот что делать, если ступор, если мысль остановилась, если возник страх чистого листа? Специалист не ответит. Ответить может только тот, кто сам прошел через это.

Мария Воронова – прошла. Она написала десятки прекрасных романов о наших современниках. Она умеет придумывать истории, создавать яркие характеры для своих персонажей, и она точно знает, что делать, когда не пишется, не думается, не хочется, не получается. Она прочла множество умных толстых книг, извлекла из них все самое важное и ценное, вдобавок щедро поделилась собственным, подчас весьма горьким, опытом и изложила все это коротко, легко, доступно и, самое главное, весело, с юмором и хорошим настроением.

Кто хочет написать хороший роман? Прочтите книгу Марии Вороновой, узнайте об основах ремесла, а заодно получите огромное удовольствие!

Александра Маринина

Часть I

Дорогие друзья! На встречах читатели часто спрашивают, как я пишу книги. Откуда берется сюжет, герои, как слова выстраиваются в предложения, все это интересует людей. Не остаются без внимания и более приземленные, практические вопросы – как в принципе заставить себя писать и где найти для этого время работающему человеку.

В данной брошюре, или, вернее будет сказать, методичке, мне хотелось бы поделиться своим творческим опытом. Читатель не найдет здесь какого-то философского камня, тайных секретов писательского мастерства – я ими не обладаю. Но двадцать лет уже сижу за письменным столом, складываю слова и худо-бедно заканчиваю тексты. Я прошла долгий путь, многое видела, кое-чему научилась, сделала кучу ошибок, многие из которых не смогла исправить, но осознать их мне вполне удалось. Последние годы я много занимаюсь тем, с чего бы стоило начать карьеру автора – повышаю квалификацию, читая книги по писательскому мастерству. Чуть позже приведу список монографий, показавшихся мне полезными, и предупреждаю сразу – если вы прочтете большую часть из этого списка, то смело можете не возвращаться к данному труду. Ничего принципиально нового вы тут не найдете.

Я не могу научить искусству создавать прекрасные литературные произведения, и литературе, как науке, научить тоже не могу. Мое дело – ремесло. Именно ремеслом мне хотелось бы поделиться.

Самый главный совет

Но сначала дам самый главный совет. В любом деле есть основное правило, без соблюдения которого даже начинать не стоит. Например, молодым докторам, только ступившим на трудный путь хирурга, я в первую очередь говорю: «позаботьтесь о своей безопасности!». То есть всегда надевайте перчатки, следите за руками во время операции, чтобы случайно не уколоться самому и не уколоть ассистента. Берегите себя. Иначе какой смысл вас учить, если вы умрете от гепатита в тридцать лет?

Соблюдайте технику безопасности!

Для писателя самое главное правило, оно же техника безопасности, будет такое: если вам посчастливилось встретить хорошего редактора, молитесь на него! Любите, уважайте и почитайте своего редактора, и вы сами не заметите, как станете писать все лучше и лучше. Почему это важно? Начинающий автор чувствует себя одновременно и очень робко и излишне самоуверенно. Он хочет заявить о себе, выделиться среди других авторов, не найдя еще собственного центра тяжести и не обретя равновесия. Он – как ребенок, только научившийся ходить, или как новичок в классе, который от смущения ведет себя неестественно. Редактор для начинающего автора – это мать, это тот самый единственный одноклассник, который подойдет к новичку и предложит дружбу. Это наставник, который поможет найти равновесие и обрести авторский голос. Вся вычурность, манерность, напыщенность, тщательное уклонение от банальности, которое оборачивается банальностью в квадрате, – все это будет удалено хорошим редактором. Он превратит шероховатый алмаз вашего текста в сверкающий бриллиант (да, банальность), уберет всю накипь и мишуру, под которой откроется настоящее и живое.

Но вот прошло время и вы стали маститым творцом. Теперь уже у вас спрашивают совета. Вы – виртуоз слова, но все же не спешите прощаться с редактором, и не в том дело, что он обучался в Литературном институте, а вы – нет. Все гораздо проще – человек не может услышать, как звучит его голос для окружающих, точно так же автор не может прочесть свой текст глазами читателя. Помните, как вы были удивлены и расстроены, когда впервые слушали запись своего голоса? Очень близкое чувство можно испытать, если через десять лет вернуться к тексту своего старого романа. «Господи, как я мог такое написать?» – вот самый невинный вопрос, который автор задает себе в данной ситуации.

Редактор знает, как это исправить. Он чудесным образом умеет сделать, чтобы ваш текст зазвучал так, как вам того на самом деле хотелось бы, и как вы представляете это себе в собственной голове. Доверьтесь редактору.

Говорят, есть три стадии становления водителя, но я думаю, что они справедливы для любого ремесла. Первая стадия – когда человек думает, что ничего не может, вторая – когда думает, что может все, и третья – когда человек, если выживает после второй стадии, начинает адекватно оценивать свои силы. Была и у меня вторая стадия, во время которой я поспорила со своим редактором из-за текста. Суть дискуссии не важна, главное, что я уперлась. Редактор – мудрый человек, наверное, решил, что мое душевное спокойствие важнее идеального текста, и оставил, как настаивала я. Некоторое время я наслаждалась победой, а потом благополучно забыла об этой дискуссии. Даже замечания о том, что я слишком разжевываю мотивацию своих персонажей, не изволила принять к работе, и продолжала «украшать» текст длиннющими потоками нравственных терзаний героев. Мне казалось, что это психологизм-психологизм в лучшей своей форме. Прошло несколько лет, и мне потребовалась информация о сквозном персонаже. Я открыла бумажную книгу (кстати сказать, напечатанное на бумаге авторское слово производит на творца куда более тягостное впечатление, чем оно же на мониторе) и ужаснулась. Редактор был абсолютно прав! Текст оказался такой «не торт», что мне захотелось уничтожить все свои книги и больше к писательству никогда не возвращаться. Я даже не стала ничего выяснять про сквозной персонаж. Пропади он пропадом! Как вы понимаете, чувство, что все могло быть иначе, послушай я умного человека, сделало мое разочарование особенно горьким.

Минутка мотивации

А теперь самое время для минутки мотивации. Путь автора тернист. Отчаяние неизбежно. Неуверенность в себе будет расти одновременно с мастерством. В любой момент литературной карьеры может показаться, что вы никогда больше ничего не напишете, а то что написали – мрак и ужас. Но эти мысли – химеры, темные спутники любого творческого человека, это черви, которые рыхлят почву вашей души, чтобы на ней мог вырасти прекрасный цветок – ваш текст.

Изжить их невозможно и ненужно, именно на пике отчаяния создаются самые прекрасные и светлые страницы. Даже в медицине, хоть это и не столь творческая профессия, полезно сомневаться в себе. Не дай бог сесть и подумать: «Боже, какой же я превосходный врач! Как же здорово я умею лечить людей, как великолепно оперирую!». Как только доктор позволит себе эту преступную неосторожность – все! Пиши пропало! Или поступает пациент с совершенно непонятным диагнозом, или на операции нарвешься на такое, что бывает раз в тысячу лет, или совершишь глупейшую ошибку, непростительную даже новичку. В общем, почивать на лаврах не самое безопасное занятие, но все же есть способ немного успокоить душевную боль, когда сознание собственного несовершенства становится слишком мучительным. Подумайте, что вы всегда можете писать лучше. Если вы написали пять плохих книг, никто не запрещает вам написать шестую хорошую. Время идет, вы взрослеете, набираетесь опыта, становитесь мудрее, стало быть, можете писать лучше. Можете почитать специальную литературу и писать лучше. Можете ознакомиться с лучшими образцами художественного слова и снова писать лучше.

Вы действительно это можете. И это действительно то, что вы можете.

Вы не можете космическим лучом перепрошить мозги аудитории, чтобы они читали вас, а других авторов – нет. Не можете вы и влиять на политику издательства.

Но писать лучше – это в ваших руках, и вы способны это делать даже в том случае, если уже пишете очень хорошо.

Теперь список книг:

1. Роберт Макки «История на миллион долларов»

2. Роберт Макки «Диалог: искусство слова для писателей, сценаристов и драматургов»

3. Джон Труби «Анатомия истории. 22 шага к созданию успешного сценария»

4. Кристофер Воглер «Путешествие писателя».

5. Лиза Крон «С первой фразы: как увлечь читателя, используя когнитивную психологию».

6. Ричард Коэн «Писать, как Толстой: техники, приемы и уловки великих писателей»

7. Стивен Кинг «Как писать книги»

8. Крис Бейти «Литературный марафон: как написать книгу за 30 дней»

9. К. И. Чуковский «Живой как жизнь»

10. Джозеф Кэмпбелл «Тысячеликий герой»

Существует еще довольно много книг по писательскому мастерству, но я привела только те, которые горячо рекомендую.

Есть еще две книги, с которыми, я считаю, необходимо познакомиться писателю. Это сказка Карло Коллоди «Прключения Пиноккио» и поэма Н. В. Гоголя «Мертвые души». Первое произведение – это пример канонической «дуги персонажа», а второе… Просто читайте или слушайте, и вы почувствуете, как крепнет ваше мастерство.

Рабочее место писателя

Нет, думаю, смысла всерьез обсуждать, с помощью какой оргтехники рождаются шедевры, а с помощью какой – нет. Замечу только, что планировать новую книгу и делать к ней заметки лучше ручкой на бумаге. Чередование набора текста и письма от руки реально работает.

Компьютер, шариковая ручка, гусиное перо – что хотите, главное, чтобы ваше рабочее место было укомплектовано двумя необходимыми инструментами. Это клавиша DELETE и записная книжка.

1. Клавиша DELETE – наиважнейший инструмент писателя, который превратит хорошую работу в отличную, а отличную – в шедевр. Собственно, профессионализм автора измеряется объемом текста, с которым он готов расстаться. Не жалейте! Оставленная неудачная сцена потом обернется лишними усилиями, с которыми придется тащить всю эту линию через оставшийся текст. Избавляйтесь от балласта, и не лукавьте перед самими собой: вы знаете, что кусок нехорош, просто жалко и лень переписывать, вот и не хочется замечать, что он пригибает вас к земле. Иногда это бывают ключевые куски, написание которых мы предвкушали, только принимаясь за роман. Мы вкладывали в них собственное сердце, душу и так далее, и вдруг оказывается, что именно они все портят. Как вырезать диалог, вокруг которого строилось все повествование? Очень просто. Если этот страстный, сочный, яркий и самобытный кусок оказался лишним, поздравьте себя – скорее всего, он растворился в подтексте, а вы написали отличное произведение. И тем более без сожалений удаляйте те куски, которые вам просто нравилось писать. Вообще в чем разница между любителем и профессионалом? Любитель получает удовольствие от процесса, профессионалу необходим результат, чтобы выжить. Любитель пишет для себя, профессионал – для людей, но от себя.

11. Записная книжка – второй необходимый инструмент. Это может быть блокнот, или заметки в телефоне, или стикеры на холодильнике, или специальный уголок в памяти, если она у вас хорошая. Носитель информации не важен, главное – любую пришедшую в голову яркую метафору, или идею, или остроумную фразу для диалога необходимо помещать туда, а не непосредственно в текст. Не отклоняйтесь от курса, если вас озарило. Не придумывайте эпизоды, чтобы выразить в них вашу великую мысль, не включайте ненужных описаний, чтобы использовать оригинальную метафору. Все эти вещицы храните в записной книжке. Интересные эпитеты, дерзкие идеи, свежие диалоги – все это монеты, капитал, который не нужно тратить сразу. Лучше копить, чтобы использовать, когда это действительно необходимо.

Как начать?

Представим, что литература прочитана, осмыслена, усвоена, а рабочее место оснащено надлежащим образом. С твердым намерением начать писать мы садимся за компьютер… И ничего не происходит. Сидим перед белым листом. Пьем кофе, пытаясь взбодриться, но этот способствующий творчеству напиток вызывает только страшную сонливость. Решаем вздремнуть, чтобы освежить голову, но сон нейдет, вместо этого вспоминаем про огромную кучу срочных дел, требующих немедленного исполнения. У авторов женского пола всегда есть домашняя работа, в которую можно нырнуть, как бы не отступая от писательского пути. Ибо обед сам себя не сварит, а продуктивное творчество возможно только в идеально убранном помещении. Порядок на столе – порядок в голове. И так далее…

Подобное мучительное состояние может длиться не день и не два, и даже не одну неделю.

Чего только не делала автор этих строк, чтобы выйти из штопора и победить прокрастинацию!

Сколько было спечено внеплановых пирогов и тортиков! Как сияли полы! И боже, сколько идей и замыслов было намотано на велосипедные колеса, чтобы раствориться в небытие…

Иногда приходится преодолевать почти физическое сопротивление собственного тела, чтобы усадить себя за работу, но результата нет. После пяти минут напряженного всматривания в белый лист мы скрываемся от самих себя в соцсетях, и не замечаем, как проходит день.

Почему так происходит? Глядя в пустой файл, где за месяц дай бог если появилась половина предложения, мы с удивлением вспоминаем, что на основной работе являемся весьма компетентными и продуктивными сотрудниками.

Почему же здесь не так? Почему на службе мы эффективно трудимся, а дома не в состоянии сделать ни шага к своей мечте? Это при том, что писать книги нам нравится больше всего на свете, именно в этом мы видим свое призвание.

Не пишется, потому что на бумаге выходит не так хорошо, как было в голове? Что ж, стопроцентного совпадения никогда не достичь, к нему можно только стремиться. Именно для этого стоит изучать писательское мастерство, а не полагаться исключительно на собственные интуицию, талант и читательский опыт. Трудно представить себе художника, способного создать шедевр, не пройдя обучение у мастеров живописи, или композитора, не знающего нот.

Образы, которые рождает ваше воображение, это искусство, а то, как вы воплощаете их в жизнь с помощью мрамора, холста и красок или ручки и бумаги – это ремесло. А ремеслу можно научиться.

Поэтому если вы чувствуете, что получается не то, что хочется, возьмите книгу по писательскому мастерству. Чтение не только обогатит вас новыми знаниями и приемами, но и позволит избавиться от самобичевания и угрызений совести. Вы не ленитесь, не уклоняетесь от своего предназначения, ничего подобного, нет! Вы оттачиваете перо, и приобретаете навыки, которые позволят вам выразить ваш замысел наиболее полно и ярко. Вам есть за что похвалить себя. Кстати, умение хвалить себя – это важнейший инструмент, который, пожалуй, следует отнести к необходимым приспособлениям на рабочем месте писателя, наряду с записной книжкой и клавишей DELETE. Этот навык у авторов обычно находится в зачаточном состоянии, и его надо развивать из всех сил. Поэтому по возможности не ставьте себе нормы ни в часах, ни в страницах. Вы сегодня написали одну фразу – но какую! Вы пробыли за рабочим столом пятнадцать минут – но зато вы весь день обдумывали ключевой эпизод, довели его в голове до совершенства, и присели, чтобы записать. Чему, в конце концов, больше обрадуется читатель – пятнадцати страницам нуднейшего морализаторства, или одной емкой фразе, вобравшей в себя суть этих пятнадцати страниц?

Естественно, если у вас сроки, придется себя подстегивать и заставлять, но режим цейтнота может открыть новые грани вашего дарования, – если текст не нравится вам лично, это еще не значит, что читателю он тоже не понравится.

Паралич перфекциониста – самая распространенная болезнь писателя, и избавиться от нее до конца редко удается. Многие авторы, в частности Крис Бейти, советуют отключить внутреннего критика, но как, если этот нахал вольготно расположился у нас в голове, и ведет себя, как хозяин? Мы обещаем ему, что исправим все потом, а он шипит: «Это в принципе невозможно исправить, ни потом, ни никогда». Придется ответить, что идеал недостижим в принципе, а пишем мы для того, чтобы было что переписывать.

Чтобы писать хорошо, мы должны позволить себе писать плохо.

Когда в вязании осваиваешь новый узор, никогда не получается все и сразу. Приходится распускать и вязать заново, но с каждым разом выходит все лучше и лучше. Так и в писательстве.

Неудачное предложение ничего не говорит ни о нас самих, ни о нашем таланте, ни о нашей будущей книге. Оно ни на чем не ставит клейма.

Напротив, если мы видим неудачные куски в нашем тексте, значит, мы молодцы.

Но порой бывает, что настрой у нас вроде как боевой, а текст никак не идет.

Это случается потому, что сильнее всего на свете наш мозг сопротивляется напрасной работе. Крайне трудно заставить себя что-то делать, если мы не видим в этом смысла. Мы садимся за компьютер, и тут же просыпается подсознание с вопросами: «так, минуточку, к чему все это? Кто эти люди? Что за комната? Зачем ты пишешь, что идет дождь? Кому это интересно? На фиг зимний лес? Что это за баба? Ну брюнетка она и жирная, допустим, а дальше-то что? Ну напишешь ты, как она готовит ужин, и будут эти две страницы болтаться в папке «мои тесты». Стоит оно того? Лучше сериал посмотри!».

И мы внимаем голосу подсознания. Сериал действительно лучше, чем набрать текст, с которым мы не знаем, что делать дальше.

Поэтому нужна история. Прежде чем написать первое предложение, нужно придумать, о ком мы пишем, и что будет происходить с нашими персонажами. Создать историю хотя бы до середины, потому что в процессе работы наш первоначальный замысел может сто раз поменяться. Когда есть история, есть цель, куда стремиться, то подсознание из скептика и тормоза превращается в верного союзника, подкидывая нам то интересные сюжетные ходы, то колоритный характер.

Иногда блокировка настигает нас на середине. Вроде бы и история у нас есть, и сюжет выстроился, и получается неплохо, а не пишется, и все тут. Тут тоже подсознание противится напрасной работе и дает по тормозам, потому что мы свернули не туда, и оно не хочет, чтобы мы слишком далеко продвинулись по неверному пути, ибо возвращаться лень. Вместо того, чтобы писать дальше, прикладывая такие усилия, будто высекаете по камню, а не набираете текст на компьютере, просто пройдитесь по парочке предыдущих сцен, и сообразите, что там не так. Герой где-то накосячил и совершил поступок, немыслимый для его характера, или второстепенный персонаж получился совсем не таким, как нужно для раскрытия образа героя, или что-то еще, главное, как только вы исправите ваш ложный шаг, сразу вернетесь к работе с прежней легкостью.

Итак, история

Тут, наверное, уместно будет подумать, зачем люди пишут книги. К чему нужна художественная литература?

Представьте, что вы попали в компанию очень пожилых людей. Кто-то говорит, как хорошо жить было раньше, трава была зеленая, небо голубое, солнце желтое и теплое, а люди – хорошие, не то, что нынешнее говно. Сосед справа полностью поддерживает предыдущего оратора, и усиленно развивает последний тезис. Сосед слева объясняет, почему именно раньше были люди, а теперь говно. Воспитание в упадке, нынче заигрывают с детьми, облизывают, не то что в наше время… мы-то вот боялись лишний раз глаза на отца поднять, зато и выросли достойными. Вам становится страшно, а тут еще сидящий во главе стола старик оглашает систему реформ, которую необходимо провести, чтобы мир стал чуть меньше похож на бардак, коим он в настоящее время является, и вернулся к истинным идеалам. Он говорит очень долго, никому не позволяя себя перебить, и вас охватывает адская скука. Когда он наконец выдыхается, его сменяет симпатичная бабушка с монологом, что нынешние детки тоже ничего, но никогда им не сравняться с поколением, которое покорило космос и целину и все остальные сущности, не забывая при этом сохранять высокий моральный облик.

От скуки ваши глаза закатываются так, что вы начинаете рассматривать собственный мозг, и единственное, о чем способны думать – как свалить отсюда без последствий.

Вы понимаете, что должны сочувствовать поколению, на долю которого выпало столько испытаний, и уважать их за то, что они с честью их преодолели. Понимаете, но ничего не чувствуете. И тут один старик вдруг рассказывает, что когда мама детьми везла их с братом в эвакуацию, то пошла на станции за водой, а состав вдруг тронулся, и она едва не отстала от поезда, только в последний момент солдаты подхватили ее за руки и втянули в вагон.

И вы будто переживаете боль и страх ребенка, в одну секунду понимаете, сколько пришлось вынести старшему поколению.

А старушка напротив вспоминает, что познакомилась с будущим мужем по телефону, потому что ему понравился ее голос, когда она отвечала на звонки в приемную.

И вы вдруг понимаете, что эти люди тоже жили такой же насыщенной жизнью, как сейчас живете вы, и как вскоре будут ваши дети, что несмотря на конфликт поколений, существование человечества подчиняется одним законам, и вы ощущаете себя одновременно и целым существом и частью чего-то неизмеримо большего.

И все благодаря коротенькой истории.

Если этим примером я вас не убедила, вспомните, как вы приставали к маме с просьбой: «а расскажи, как ты была маленькой!». И как вас не удовлетворял ответ: «я была послушной и доброй девочкой, всегда слушалась родителей и училась на отлично». В нем вы не находили для себя абсолютно ничего полезного, несмотря на безусловную назидательность, вам необходимо было конкретное событие, пусть даже и не слишком значительное. Инстинкт самосохранения подсказывал, что нам необходимо знать, в руки каких людей нас вверила судьба, чего мы можем ждать от них, и детской интуицией мы понимали, что лучше всего это можно понять через их поступки. А самое главное, мы понимали, что если родители были когда-то такими, как мы, то и мы тоже вскоре вырастем, и у нас появятся собственные дети. Через непритязательные истории мы постигали естественное течение жизни.

Есть много ниш, где можно выразить свои духовные убеждения, социальную обеспокоенность или идеи по переустройству общества, чтобы оно как можно скорее стало раем на земле. Человечество придумало кафедру проповедника, трибуну парламента, газеты и блоги, а так же всевозможные ток-шоу. Но художественная литература была создана для того, чтобы рассказывать истории.

Как же придумать интересную историю? Такую, чтобы читатель или зритель не мог уснуть, пока не узнает, чем все закончится?

Как же, как же… Комната исхожена вдоль и поперек, в блокноте не осталось живого места от заметок, а в голову ничего не приходит.

Что делать? Может быть, пойти от противного и представить себе самую скучную историю, которая точно никого не заинтересует?

Каков же он, эталон скуки? Что за история не вызовет у читателя ни малейшего любопытства? Что дает гарантию крепкого и здорового сна после прочтения первых страниц книги?

Эталон скуки

Может быть, это история о ничтожном чиновнике, который захотел сшить новую шинель? Кого волнуют мелкие помыслы жалкого человечка? Да, невыносимо скучная получится книжка, хотя стоп, минуточку! Повесть Н. В. Гоголя «Шинель» читается вот уже без малого двести лет, и что-то не похоже, что человечество утрачивает к ней интерес.

Тогда что может быть скучнее детектива, в котором имя преступника и его мотивы известны с первых страниц? А если жертвой сделать противную, никому не интересную старушку, точно никто читать не станет. Ой, нет, а как же «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского?

Хорошо, тут ошиблись, но если герой весь роман не может встать с дивана, вот это точно скучно. И снова мы неправы. «Обломов» И. А. Гончарова является одним из лучших романов девятнадцатого века.

Жизнь многообразна, и любое ее проявление интересно.

И все же существует состояние, о котором никто не будет читать.

Долго и счастливо

Мы с детства помним, что после «и жили они долго и счастливо» следовало одно только слово – «конец».

«Долго и счастливо» – это смерть истории, пенсия для героя.

Допустим, мы перешагнем этот барьер, и напишем, как оно происходит, это пресловутое «долго и счастливо». Наша героиня умна, красива, замужем за любимым человеком, который тоже ее любит и преисполнен всех мыслимых и немыслимых достоинств. Дом – полная чаша, и если наша героиня зарабатывает на хлеб, то только потому, что занимается любимым делом, в котором преуспевает именно настолько, чтобы и себя реализовать, и семье не навредить. У нее прелестные дети, умненькие, красивенькие и здоровенькие. Словом, человек достиг всего, чего хотел, счастлив и доволен судьбой.

Понравится ли нам такая книга? – да никогда! Жить так мы хотим, но читать об этом – увольте.

Ага, кажется, мы определили абсолютный ноль в шкале интересных историй, – это та точка, где герои ни в чем не нуждаются. Абсолютное счастье.

По логике, на другом полюсе должно располагаться абсолютное несчастье.

Сделаем негатив, и вот наша героиня глупая, страшная и одинокая, и не просто не пользуется взаимностью, но пребывает в таком отчаянии, что ни в кого даже не влюблена. Она нищая, работы нет, средств к существованию тоже, она не живет, а выживает, и потребности не простираются дальше куска хлеба. Вызовет ли подобная история жгучий интерес читателя? Несмотря на то, что смакование нищеты и упадка считается в русской литературе хорошим тоном, мне все же кажется, что навряд ли.

Тем не менее, с этой историей мы уже не на абсолютном нуле. Мы немножко сдвинулись, потому что у героини есть потребность, пусть это всего лишь кусок хлеба. Ей нужно утолять голод, а обстоятельства жизни таковы, что ей недостаточно просто протянуть руку, чтобы взять еду.

Потребность

Есть такой тост: «я имею желание купить дом, но не имею возможности. Я имею возможность купить козу, но не имею желания. Так выпьем за то, чтобы наши желания всегда совпадали с нашими возможностями».

В общем-то, все истории живут в пространстве между козой и домом. Герой хочет одного, а может совершенно другое.

Потребность героя – одна из мощных движущих сил повествования. Персонаж должен или отчаянно в чем-то нуждаться, или страстно к чему-то стремиться, и это что-то не должно находиться на расстоянии вытянутой руки.

Отлично! Теперь нет для нас ничего проще, чем написать интересную историю. Усилим потребности героини, пусть она возжелает не хлеба, а «долго и счастливо», и посмотрим, как она к этому придет. Получится просто мега-хит!

Итак, наша глупая, страшная и одинокая героиня вдруг получает письмо от нотариусов. Оказывается, она – наследница крупного состояния. Да ладно, что мелочиться, ее дядюшка был неженатый и бездетный миллиардер. Душеприказчики выдергивают героиню прямо из помойки, отряхивают от картофельных очисток, вводят в права наследства и команда специалистов превращает ее в настоящую красавицу. На первом же светском приеме отборнейшие женихи влюбляются в нее до потери пульса, а самым настойчивым оказывается альфа-самец из альфа-самцов, который не тормозит с предложением руки и сердца. В довершение наша героиня проходит ускоренный курс наук и этикета, и вот она уже звезда высшего общества, сливки сливок, счастливая жена и мать семейства. Ну и с бизнесом все тип-топ, естественно.

Ну что, хит? Бестселлер? Как бы да… И все же – нет! Чего-то не хватает в этом радужном восхождении героини, чтобы приковать к нему внимание нашего читателя. Да и написано подобных историй, мягко говоря, немало.

А если соригинальничать и сделать наоборот? Начать с долго и счастливо, и привести героиню к упадку и унынию? Вот она умница-красавица, муж, дети, деньги и весь приклад, но вдруг сгорает дом, героиня получает ожоги, разрушившие ее красоту, бизнес внезапно прогорает из-за вороватого топ-менеджера, муж уходит к другой, и забирает детей, которым сытая жизнь с отцом нравится больше, чем скромное существование с матерью, а в качестве последнего удара прогорает банк, где героиня держала остатки своих сбережений. И вот она нищая, страшная и одинокая.

Понравится такое? Возможно, если мы будем отождествлять героиню не с собой, а с нашим злейшим врагом, то на разок пойдет, но любимым произведением явно не станет, и почетное место на книжной полке не займет.

Чего же не хватает в обеих этих историях, различающихся только направлением – от минуса к плюсу и от плюса к минусу? Какой вопрос мы задаем, и не получаем на него ответ?

Первая история в общем безнадежна, а вторую можно спасти, если спросить, что героиня будет делать дальше? Попробует ли вернуть свое «долго и счастливо» или безропотно сопьется?

Действие = характер

«И что она теперь будет делать?» – вот мелодия, которая заставит читателя следовать за нашими персонажами вглубь истории.

И суть не в том, что нам нравятся активные герои. Как ноль тоже число, так и бездействие персонажа – тоже действие, и в лежании Обломова на диване не меньше смысла, чем в поездке д’Артаньяна за подвесками. И про Илью Ильича история, и про трех мушкетеров.

Истории нет, когда бездействует не герой, а автор, лишая персонаж выбора, и делая из него безвольную марионетку в руках судьбы.

Нам важно знать не просто, что сделает герой, а что он сделает, когда есть альтернатива, когда необходимо принять решение. Почему это так важно? Ответ прост – мы хотим знать, что это за человек, какой у него характер.

Роберт Макки дал следующее определение: «характер – это решения, принятые под давлением». Я готова повторить это тысячу раз, написать красной ручкой жирным шрифтом и подчеркнуть. Распечатать в виде карточек и выдавать каждому автору, чтобы поместил на рабочем месте. Это ключевой момент – сущность героя определяется его поступками на пике риска или искушения.

В самом деле, вспомните, когда вам случалось разочаровываться в человеке? Или наоборот понимать, что вы нашли родственную душу? Когда вы восклицали: «Господи, как я мог так в нем ошибаться»? Когда обнаруживали, что под маской овцы таился лев? Явно не на дружеских посиделках с задушевными разговорами. Не когда ваш товарищ разглагольствует о вечных ценностях, а в тот момент, когда вынужден решать и действовать. Сущность человека открывается в критические минуты, когда ему приходится делать выбор между одинаково важными для него вещами. Выступить в защиту товарища, рискнув должностью, или промолчать, утратив дружбу и самоуважение? Когда пришла повестка из военкомата, пойти служить или уклониться? Остаться с женой или уйти к молодой беременной любовнице?

Так и в наших обеих историях пути от нищеты к богатству и от богатства к нищете, читателя будет интересовать не что случилось с героинями, а их реакция на происходящее. Что станет делать бывшая нищенка, вознесясь к вершинам? Начнет помогать былым товарищам по несчастью, или зазнается? Или пойдет по проторенной дорожке графа Монте-Кристо, бросив все обретенные ресурсы на месть былым обидчикам? А во второй истории как поведет себя бывшая принцесса? Будет бороться или безвольно опустится на дно?

Вот что интересно, а не перечень капризов судьбы.

Характеры – это настолько важно, что позже я остановлюсь на них подробнее, а пока вернемся к истории.

Рыцарь убивает дракона. В который раз?

Предположим, что героини обеих наших историй – умные, добрые и энергичные женщины. Что ж, первый вариант от минуса к плюсу получается сироп и сахар, а за второй можно побороться. Можно представить, что упадок наступает не от неумолимых ударов судьбы, а в результате выбора героини, которая не хотела совершать подлости, и предпочла бедность нечистой совести. Что-то может, конечно, из этого выйти, но скорее всего читатель закроет книгу с чувством легкого раздражения и разочарования, что вместо увлекательной истории ознакомился с очередной агиткой о том, как важно поступать благородно и честно даже в ущерб самому себе. «Опять эти нудные морализоны», – вздохнет он. Значит ли это, что наш читатель – беспринципный человек? Ничуть! Просто читать, как очень хорошая женщина поступает очень хорошо, реально скучно.

Или рыцарь убивает дракона. Одного, второго, третьего… Мы уже поняли, что рыцарь отважный, сильный и умелый, и четвертого дракона тоже убьет. Скучно. Как говорил Остап Бендер: «грустно, девицы».

Что же делать? Разнообразить драконов? Приделать чудовищу второй хвост? Научить плеваться не только огнем, но и, например, говном? О, дракон-говнометатель! Да это прорыв! Или поселить дракона в каком-нибудь диком захолустье, и подробно описать путь рыцаря к месту схватки? Дать рыцарю новое оружие? Ей-богу, семь потов сойдет, пока придумаешь оригинальный вариант избитой истории «рыцарь убивает дракона». А можно просто сделать рыцаря трусом, и история заиграет совершенно новыми красками, потому что тут герою придется победить не только дракона, но и самого себя.

Или женский вариант битвы рыцаря с драконом – история похудения. Целеустремленная девушка решает сбросить вес… И наша история превращается в пособие по здоровому образу жизни, которое маркетологи разместят не на полках с художественной литературой, а в отделе «спорт и здоровье».

В романе или повести нас интересует, что мешает героине, сможет ли она справиться с собой, получится ли победить депрессию и лень? А что надо поменьше есть и побольше двигаться, мы и так знаем.

Фабулу истории образуют внешние препятствия, но силу, глубину и достоверность ей придают препятствия внутренние, то есть разного рода недостатки и психологические барьеры в душе нашего героя.

Нам, конечно, любопытно, кого встретит рыцарь на пути к дракону, и как он будет с ним махаться, чем отражать поток огня или чего похуже, и какой именно диеты придерживается героиня на пути к стройности, но главный вопрос, который не дает нам отложить книгу, это – что произойдет с героем, точнее, с его характером. Сможет ли он победить свою трусость, безволие и апатию? Преодолеет ли себя? Поймет ли самое важное в жизни? Научится ли любить?

Именно тут и начинается магия истории, – в динамике характера.

Динамика характера

Потому что зачем вообще люди читают художественную литературу? Отвлечься от реальности, да, но не только за этим.

Погружение в вымышленный мир помогает человеку ощущать себя живым, удовлетворяет трудно выражаемую словами потребность быть таким, какой он есть, и стать таким, каким он хочет стать. Мы должны чувствовать, что мы имеем право принимать себя и делать себя, и художественная литература нам в этом помогает.

Когда мы растрогаемся над чудесной метаморфозой Жана Вальжана, за одну ночь из тупого каторжника превратившегося в святого человека, на самом деле это мы радуемся, что подобное возвышение возможно и для нас. Никакие дороги не закрыты, пока мы живы.

Динамика характера – вот та нить, на которую вы с легкостью нанижете бусины эпизодов и событий. Это сердце истории.

Наверняка вы не раз читали или слышали, как авторы говорят, что персонажи будто завладевают их волей и диктуют своим создателям, что писать. Это не кокетство писателей, не миф и даже не преувеличение. Так происходит, когда автор нащупал динамику характера своего персонажа и интуитивно понимает, что с ним должно произойти, и как он поступит.

Динамика характера дает нам обаяние открытых концовок, когда метаморфоза героя завершена, и автор разрешает нам домыслить, как сложится его жизнь дальше.

Она же позволяет нам оценить по достоинству несчастливые концы. Пусть герой не добился своих целей, но он преодолел себя, стал лучше и сильнее, и в следующий раз у него обязательно все получится.

Когда мы добираемся до динамики характера, то исчезает вопрос, что важнее, сюжет или персонаж.

Эта дилемма сразу становится фальшивой и надуманной, вроде животрепещущих вопросов о первичности яйца или курицы.

Сюжет и персонаж – единое целое. События формируют характер, а характер определяет события.

Или так: предыстория делает персонаж, а персонаж делает историю.

Если вы придумали убедительную динамику характера вашего героя, определили, каким он был, и каким станет, то эпизоды книги не заставят себя долго ждать. Персонаж сам шепнет вам, что сейчас ему нужен мудрый наставник, а после – испытание новых навыков перед решающей схваткой.

Может быть, ваша история будет нафарширована событиями и неожиданными поворотами, эпическими битвами и любовными сценами, а может, это окажется всего лишь прогулка по берегу моря, но если в обеих историях будет показана убедительная динамика характера, то и читаться они будут с одинаковым интересом.

В конце концов, бессмысленное описание бесконечных боев или половых актов надоедает читателю не меньше, чем длинные словесные изображения природных красот и душевных переживаний.

Возьмите наугад любой великий роман. Ни в одном из тех, что я читала (а читала я много) главный герой не остается в конце точно таким же, как был в начале. Киса Воробьянинов из недотепы, побитого жизнью «бывшего» превращается в алчного убийцу, Акакий Акакиевич был добрейшим дурачком, а стал жутким призраком, Наташа Ростова из восторженной девушки выросла в энергичную мать семейства…

Когда хотят похвалить писателя, говорят: «образ получился, как живой», «все, как в жизни», «жизненная книга». А живое – это то, что все время меняется. Неподвижность, статичность – удел смерти.

Поэтому какой бы полнокровный характер вы ни придумали, ваш колоритный персонаж должен двигаться, дышать, развиваться.

Почему выдыхаются самые прекрасные сериалы? Вроде бы и зритель не хочет отпускать полюбившихся героев, и продюсеры не готовы отказаться от успешного проекта, но сериал, который вовремя не закрыли волевым решением, в конце концов умирает тихой и бесславной смертью.

Это происходит потому, что метаморфоза завершена, путь героя закончен. Ему некуда двигаться, некуда расти, и тут надо или заканчивать, или проставить перед персонажем принципиально новую цель.

В пример приведу мой любимый сериал «Касл». Обаятельный, но легкомысленный писатель благодаря службе в полиции и любви к своей наставнице Кейт Беккетт мужает и становится надежным, серьезным и отважным человеком. В свою очередь Кейт из трудоголика, одержимого расследованием смерти собственной матери, превращается в любящую и мудрую женщину. Претерпевает изменения и их чувство: влюбленность развивается в настоящую крепкую любовь, истинное единство душ.

Увы, но динамика характеров обоих персонажей завершилась, устранены не только внешние, но и внутренние препятствия к достижению цели, и у Касла с Беккетт наступило «долго и счастливо». И после этого радостного для героев момента историю не смогли оживить ни таинственные злодеи, ни загадочные события, ни зловещий преступный синдикат, цель которого так и осталась неясной, потому что авторы сериала устали от безуспешных реанимационных мероприятий и прекратили их.

Если мы хотим удержать интерес к нашему герою, то надо, как бы мы его ни любили, как бы ни сроднились с ним, находить у него новые внутренние проблемы и ставить перед ним новые психологические задачи.

Представим, что мы пишем про карьерный хэппи-энд. Наш персонаж пусть будет чем-то вроде современного Акакия Акакиевича, но не глупый, а наоборот, чрезвычайно умный, только, несмотря на могучий интеллект, наш герой сидит на ничтожной должности, карьера не прет вообще, потому что у бедняги нет связей и знакомств (внешнее препятствие). Какое-то время он ноет о несправедливости мира, но в конце концов догадывается, что дело в нем самом. Он слишком деликатный, слишком нерешительный, всегда готов уступить, лишь бы не показаться наглым (внутреннее препятствие). Как только он находит в себе силы измениться и совершает решительные поступки, берет на себя ответственность, то есть преодолевает себя, устраняя таким образом внутреннее препятствие, руководство замечает его способности и серьезно повышает в должности. Хэппи-энд? – Да. Характер есть, динамика есть, действие есть. Произведение (роман, фильм или сериал, неважно) имеет такой успех, что люди хотят продолжения. Что же делать в таком случае автору? Идти по накатанной схеме, используя прежнюю слабость характера персонажа? Снова он будет сначала деликатничать, а потом прозревать, только уже на более высоком уровне? Допустим, первый сезон у нас был в районной администрации, тогда второй перенесем в городскую, а хэппи-эндом станет повышение нашего героя до всероссийского масштаба? Возможно, людям второй сезон тоже понравится, если персонажи ну очень обаятельные, а диалоги остроумные, но все же не нужно заставлять героя заново понимать то, что он уже один раз понял. Так что же? Долой вторые сезоны? Ни в коем случае! Давайте просто поставим персонажу новую задачу, исходя из логики его характера.

Да, он был деликатный, но только ли от интеллигентности? А не являлась ли движущей силой его непротивления злу банальная трусость, которая временно отступила перед жаждой власти и денег? И не действовал ли он решительно только когда был уверен, что ему за то ничего не будет? Ого, так похоже он был трус, а трусость у нас не что иное, как мать жестокости. Как же наш персонаж распорядится своими новыми возможностями? Не будет ли он безжалостен к бессильным? Не опьянит ли его власть? И вот, пожалуйста, новая динамика – из рефлексирующего интеллигента в жестокого тирана, а зернышко, из которого вырастает эта новая личность, было заложено еще в первом сезоне!

Зерно личностного роста

Зернышко это невероятно важно. Можно, конечно, и не сеять его в начале истории, но все же лучше, чтобы новая личность органично выросла из старой. Например, почему замечательный роман-эпопея Вектора Гюго «Отверженные» редко для кого является настольной книгой? Дело тут не в большом объеме произведения, не в многочисленных отступлениях и описаниях, а в том, что метаморфоза Жана Вальжана произошла моментально, кардинально и по триггерному механизму, причем задолго до конца произведения. У бедняги не было никакой внутренней опоры, чтобы превратиться из каторжника в убежденного подвижника и филантропа, всю магию совершил епископ Мириэль. Все остальное повествование Вальжан живет в психологическом «долго и счастливо», заботясь о других героях, но сам не претерпевает никаких перемен, несмотря на водоворот событий вокруг себя.

А возьмем роман Николая Носова «Незнайка на луне». Среди прочих персонажей там фигурирует парочка олигархов, Спрутс и Скуперфильд. Первый из них совершенно конченный, олицетворение звериного оскала капитализма, а Скуперфильд тоже не подарок, но при всей своей гнусности любит животных. И мы понимаем, что такой человек не может быть полным негодяем и козлом, и затаив дыхание ждем, доброе или злое начало одержит победу в этом герое.

Здесь я по примеру Виктора Гюго позволю себе небольшое отступление.

Литература VS чтиво

Что есть хорошая литература, а что – низкопробное чтиво? Споры на эту тему не утихают, и порой кажется, что авторитетные критики готовы всякую книгу, имеющую коммерческий успех и высокие тиражи, объявить литературным мусором и макулатурой. Словосочетание «массовое искусство» произносится с презрительной интонацией. Лично мне непонятно, почему. Например, роман Сервантеса «Дон Кихот» по суммарным тиражам уступил только Библии, значит, его смело можно назвать массовой литературой.

Увлекательная и легко читаемая книга с лихо закрученной историей не всегда плоха, так же как и невнятный сюжет, тяжеловесный язык и унылая серость персонажей еще не основание причислить книгу к шедеврам. Спекуляция на острых и болезненных темах тоже мало что дает. Наоборот, на фоне великой общечеловеческой проблемы беспомощность автора проявляется только сильнее.

Возможно, я просто слишком слаба интеллектуально, и мне не удается даже вооружившись мачете здравого смысла прорваться сквозь джунгли «ярких метафор» и «тонкого психологизма» к сердцу истории настоящих литературных шедевров.

Для меня критерий, по которому сужу, что есть литература, а что чтиво, довольно прост.

Литературное произведение обращается к внутреннему взрослому, а чтиво – к внутреннему ребенку.

Литературное произведение помогает нашему внутреннему взрослому понять и принять себя и меру своей ответственности, осознать свои недостатки и попытаться их исправить, словом, при чтении дух трепещет и поднимается к вершинам совершенства. Погружаясь в прекрасные книги, мы принимаем мир таким, какой он есть, вливаемся в естественное течение жизни и смиряемся с ним, становимся частью единого мира, мгновением вечности.

Чтиво удовлетворяет потребности нашего внутреннего ребенка в безусловном обожании нас всеми, эгоизме и центропупизме.

К слову, все лучшие детские книги обращены к нашему внутреннему взрослому.

В чтиве мы не познаем жизнь, а делаем ее такой, как нам хочется. Динамики характера, или дуги персонажа, в чтиве нет, а есть дуга мира, который принимает такую форму, как нам надо, чтобы удовлетворить наши желания. Девиз чтива: «не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас».

Очень примитивно и приблизительно канву литературного произведения можно набросать с помощью следующих вопросов: «кто был этот человек? – что произошло? – что он сделал? – кем он стал?»

Для чтива достаточно знать, что представляет из себя герой и как он получил то, что хотел.

Значит ли вышесказанное, что я против бульварной литературы? Ни в коем случае! Подобного рода чтение бывает спасительно для отчаявшегося человека, дает ему необходимую передышку, чтобы собраться с силами и двигаться дальше.

Настоящая литература помогает нам жить, чтиво – ненадолго ускользнуть от жизни. Первое – еда, второе – алкоголь, а среди людей не так уж много найдется поборников абсолютной трезвости. Все мы нет-нет да и да, и порой стопка водки оказывается поистине спасительной.

Мир не то чтобы жесток, но по большей части равнодушен и неумолим, а работа над собой безусловно делает нас лучше, но не делает счастливее, потому что далеко не все в этой жизни зависит от нас. Собственно, взросление начинается, когда мы понимаем, что не все происходит так, как мы того хотим, даже если мы прилагаем максимум усилия, чтобы реализовать свои мечты. Безупречное поведение и праведная жизнь не сделают нас более привлекательными для того, кого мы любим. Изнурительные занятия спортом не возведут нас на олимпийский пьедестал, если у нас нет природных данных. Успех зависит не только от наших правильных действий, но и от удачи, а она чаще обходит стороной, чем улыбается нам.

И настает минута, когда мы устаем бороться, руки опускаются, и мы больше не надеемся, что что-то станет лучше в нашем безрадостном существовании, и в этот момент отчаяния так необходимо поверить, что мир дрогнет и чуть-чуть изменится ради того, чтобы мы наконец стали счастливы и любимы.

Хорошее чтиво – как элитный алкоголь, и написать его невероятно трудно.

Надо сочинить историю для героя, который не меняется и не ведает внутренних сомнений. Это как придумать для ребенка новую увлекательную игру, когда они все давным-давно известны. Вместо цемента динамики персонажа придется скреплять события резиночками внешней логики и булавочками острого сюжета.

Задача не из простых. В бульварной литературе главный герой обычно являет собой тип избалованного ребенка, и главное его качество – он лучше всех. Мир либо признает это, либо нет, но сам герой никогда в себе не сомневается. Две наиболее эффективные модели это мальчик-гений и девочка-золушка, причем их паспортный возраст может колебаться в широчайших пределах.

Мальчик-гений, естественно, спасает мир, позволяя читателю на всем протяжении повествования тетешкать своего капризного внутреннего ребенка. Герой является исключительным, лучшим, альфа и омегой всего сущего, и мир, прежде чем быть спасенным, признает свое полное бессилие и смиренно падает к ногам нашего героя. Скептики, считавшие, что смогут справиться собственными силами, обязательно гибнут, а врагов ждет невероятно мучительная смерть с обязательным предварительным унижением, так что они тоже успевают признать величие нашего героя. У героя всегда есть право казнить и миловать, он сам себе закон и сам себе мораль. В отношениях с женщинами у него все непросто. Обычно он любит какую-нибудь совершенно недосягаемую красавицу (как правило, мертвую, потому что завоевать сердце любой здравствующей дамы для него не проблема), а отборнейшие девушки мешками падают к его ногам. Отдают свое сердце и невинность, лишь бы только один раз «пройти по краешку твоей судьбы». Он искренне хочет любви, но всякий раз красавица, умница и средоточие добродетели чуть-чуть не добирает очков, чтобы стать постоянной спутницей жизни. Таким образом, попортив на своем геройском пути немало девок, к концу книги он обычно оказывается открыт для новых отношений.

В общем, идеал ребенка или законченного перверзного нарцисса: влезть на трон и купаться в лучах поклонения и восхищения, карая и милуя неугодных и получая, что хочется, по первому щелчку.

И тут автору приходится засучить рукава и изрядно попотеть, чтобы путь героя к этой вершине не выглядел полным идиотством. Хотя бы как совместить идеальную идеальность героя, и его нежелание ответить на любовь прекрасной женщины, после того, как он воспользовался ее расположением. Разве что она сама ушла в монастырь, не вынеся такого сверхъестественного счастья.

Цель девочки-золушки любого возраста тоже состоит в том, чтобы стать принцессой, и будьте уверены, она своего добьется. Только если мальчик-гений вынужден собственноручно спасать мир, то у золушки для этой работы назначен принц. Для нее важна исходная позиция униженной и оскорбленной. Нынешняя золушка не должна обладать физическими совершенствами, это важно.

Дальше ей достаточно совершить несколько более или менее нелепых поступков, чтобы принц (который, ладно уж, тоже не обязательно эталон красоты) впечатлился ее уникальностью, потерял голову, и пуская слюни от восторга, усадил ее на тот самый трон, пребывая на котором, она может делать все то же, что и наш мальчик-гений.

В финале обязательно надо тонким слоем размазать всех, кто застилал нашей золушке солнечный свет, но поскольку она у нас девушка добрая, то пусть они самоубьются, предварительно сорвав с себя маски, обнажив отвратительные лица.

При кажущейся простоте можно голову сломать, придумывая для нашей золушки эквивалент хрустальной туфельки. Потому что нельзя же просто столкнуть золушку с принцем в автобусе и оттуда отправить их прямиком в загс (хотя я знаю одну пару, которая поступила именно так и прожила больше полувека в счастливом браке). Но жизнь жизнью, а для увлекательной истории нужно какое-то препятствие на пути к долго и счастливо, и когда у нас герой и героиня изначально идеальны, то придумать убедительную преграду для них весьма нелегко.

Учи матчасть

Здесь пригодится один совет, который пренебрежительно кидают доморощенные критики с литературных сайтов (почему-то в основном с пиратских). «Аффтор, учи матчасть!».

Итак, учи матчасть, автор!

К сожалению, многие истории рассыпаются и теряют обаяние оттого, что автор не знает, о чем пишет. Это происходит, когда он, играя с внутренним ребенком читателя, увлекается, и передает перо собственному внутреннему ребенку.

А где вы видели, чтобы дети, решив поиграть в войнушку, предварительно изучали подробнейший план и итоги битвы на Курской дуге? Нет, они просто берут палки и колошматят друг друга, воображая себя отважными солдатами. Им важно понять, что чувствует человек в бою, переживание, эмоция, а не знание.

И девочки не штудируют пособие Спока «Ребенок и уход за ним», прежде чем взять в руки пупса и играть в дочки-матери.

Есть авторы, которые способны подарить читателям переживание без знания, чувства без фактов, но это редкость, и срабатывает обычно один раз. Перечитывая понравившееся произведение в надежде вновь пережить сильные эмоции, мы замечаем несообразности и вместо погружения в текст недоумеваем, как могли увлечься подобной чушью.

С другой стороны, убедительное и достоверное описание мира, в котором разворачиваются события, способно вдохнуть жизнь даже в самую банальную и непритязательную историю и уравновесить центропупизм главного героя. Например, если вы двадцать лет работали следователем, то доскональное знакомство с предметом на уровне подсознания не позволит вам изобразить шаблонного гениального сыщика, прозревающего истину там, где остальные прозябают во мраке неведения. В своей книге вы непременно отразите, что раскрытие преступлений это трудная, кропотливая, а главное, командная работа. А если вы прошли войну, то знаете цену истинному героизму, и это, хотите вы или нет, обязательно прозвучит в вашей книге.

Пишите то, о чем знаете, или узнайте то, о чем хотите написать.

Борьба добра со злом

Есть еще одно важное, и, пожалуй, ключевое отличие чтива от настоящей литературы.

В чтиве добро всегда побеждает зло, потому что главный герой/героиня и есть добро, а конец всегда счастливый. Критерий очень прост – что хорошо для главного героя, то хорошо вообще, а что для него плохо – то зло, и с ним надо бороться.

В настоящей литературе, как в жизни, очень редко приходится делать выбор между очевидным добром и очевидным злом. Свет и тьма, хорошее и плохое так тесно переплетены между собой, что трудно отличимы друг от друга. То, что является добром для одного человека, может стать злом для всего человечества, что хорошо сегодня, приведет к ужасным последствиям завтра.

Обычно нам приходится мучительно искать то легчайшее перышко, которое сегодня чуть-чуть качнет чашу весов в сторону добра, и этим перышком оказывается чаще всего простая человеческая порядочность.

Первый пример, который пришел мне в голову, это «Москва 2042» Владимира Войновича. Там в основном сатира и гротеск, жесткий троллинг коммунизма, и есть персонаж отец Звездоний, выписанный в сугубо негативном ключе. Но в финальных главах, когда власть захватывает Сим Симыч Карнавалов, Звездоний мужественно принимает смерть, не предав своих убеждений, и это заставляет нас уважать искреннего и честного коммунистического священника, хотя его идеалы остаются нам глубоко чужды.

Я мало смотрю боевиков, но думаю, что среди них выделяется «Скала» Майкла Бэя, потому что там злоумышленники не просто встали не с той ноги, понервничали, вот и решили снести пол-Америки. Нет, в этом фильме у генерала Фрэнсиса Хаммела своя правда, он борется за своих солдат, и устроил тарарам потому, что исчерпал все остальные методы. Во время этого фильма зрителю приходится решить не одну этическую задачу. Дело вкуса, и все-таки фильмы, где герой борется с абсолютным злом, тоже хороши, но не оставляют такого глубокого впечатления.

В лучших романах (и фильмах) мы сочувствуем всем персонажам, а если не сочувствуем, то по крайней мере понимаем, чего они хотят и почему, и признаем за ними право этого добиваться. Мы не хотим, чтобы Каренин мешал Анне соединиться с Вронским, но понимаем его чувства и сопереживаем ему, а главное, знаем, что он – не виноват, а Анна с Вронским – не правы, другими словами, он не отрицательный, а они не положительные, просто так сложилась жизнь, что на всех счастья не хватит.

Такова уж горькая правда нашего существования.

Но для писателей это хорошо.

Если авторы, работающие на ниве бульварной литературы, вынуждены мучительно трудиться, выдумывать оригинальные ходы и повороты, добиваясь правдоподобия своей истории, то создателю серьезной литературы достаточно доверить свое перо правде жизни, и она сама поведет его.

Доверьтесь жизни, поставьте героя в центр вашей истории, но не в центр мира, и персонажи подскажут вам дальнейший ход событий. Пусть ваш герой не получит желаемого, пусть проиграет, пусть потеряет все, раз необходимо, но если он при этом найдет то перышко, которое хоть на секунду сделает добро больше зла, ваша история тронет сердце читателей.

Как рыцарь убивает дракона в мужской версии бульварного романа?

Для начала все королевство во главе с королем и принцессой долго и нудно валяется у него в ногах, признавая его эксклюзивные права на отстрел драконов, принцесса обещает выйти за него, но в принципе даст и так, ели он вдруг не захочет жениться. Что ж, прихватив верного оруженосца, рыцарь отправляется в путь, на котором, оттачивая мастерство, побеждает множество промежуточных дракончиков, и завоевывает сердца разных красавиц, которые отдают ему свою девственность и всякие полезные девайсы, не требуя ничего взамен. Сомнений в праведности своей миссии у него не возникает, мысль, что драконы тоже божьи твари и имеют право жить, ни разу не приходит в голову нашего рыцаря. Наконец он добирается до логова дракона, и убивает его после пространного описания кровавой битвы. Вернувшись, он обнаруживает, что принцесса его не дождалась, потому что какой-нибудь злодей наврал, что он погиб. Оскорбленный в лучших чувствах рыцарь убивает предателя, принцесса или кончает с собой или отваливает в монастырь, а рыцарь становится королем по праву победителя и начинает мудро править.

Женская версия отличается большей гуманностью. Смерть дракона показана без кровавых подробностей и обычно остается за кадром, и главным персонажем является не рыцарь, а бедная родственница короля, скромная и некрасивая, над которой принцесса (аналог дракона в кадре) нагло глумится. Тем не менее рыцарь замечает внутреннюю красоту угнетенной девы, и убивая дракона, мечтает не об обещанной ему принцессе, а о бедной родственнице. Само собой, дальнейшие события показывают абсолютное духовное превосходство родственницы над принцессой, рыцарь выбирает ее, чета усаживается на трон, а принцессу под зад коленом бросает в нищету. Обычно в этом месте гуманность несколько изменяет автору, и панорама унижения принцессы и прочих обидчиков вырисовывается тщательно и со смаком.

Забавно, что в мужской и женской версиях романтические истории никогда не совпадают.

При обманчиво простом шаблоне написать увлекательный текст такого рода невероятно трудно. Все время приходится придумывать оригинальные ходы и увязывать логические несостыковки.

Как можно облегчить себе задачу? Разбудите своего внутреннего ребенка, и спросите его, во что бы ему хотелось поиграть, но не о том, что бы хотел получить, это важно. Слушайте его, но не позволяйте ему взять над вами верх, не балуйте, и не давайте то, чего ему хочется, слишком быстро. Будьте строгим воспитателем, пошлите ему много трудных испытаний, пусть он докажет, что действительно достоин всеобщей любви и восхищения.

Или оглядитесь вокруг и доверьтесь жизни, и из этой истории у вас получится…

Да все, что угодно. У Евгения Шварца получилась пьеса «Дракон», гениальное, я считаю, произведение, которое навсегда останется в сердце того, кто его прочитал или видел постановку. А Марк Захаров и Григорий Горин сделали по этой пьесе прекрасный фильм, хоть и нашли другое перышко, поколебавшее чаши весов добра и зла.

Позволю себе еще одно небольшое отступление.

Порой трибуну получает измученный, страдающий внутренний ребенок, не знавший настоящего детства, гений и вундеркинд по версии семьи, так и не выбравшийся из-под бабушкиного пухового платка. Он не видел настоящей жизни, поэтому убежден, что все в ней серость, уныние и тлен, и страстно пытается донести это до читателя и заразить его своей депрессией. Почему-то эти болезненные тексты принято считать великой литературой. Дело, конечно, хозяйское, но на мой взгляд, жизнь это не замкнутый мирок, в котором герой, как в автоклаве, задыхается под давлением собственных нереализованных амбиций.

Да, судьба бывает жестока, удар следует за ударом, неудача за неудачей, и просвета не видно даже в самой далекой перспективе, но и в столь безнадежных обстоятельствах автору никто не мешает показать величие человеческой души.

И снова возвращаемся к динамике характера. Можно просто написать, какой злой мир, а можно – как человек обрел в нем силу духа. В нашей власти поместить нашего героя в любые обстоятельства, в какие нам только захочется, но сами, как и подавляющее большинство людей, вынуждены жить там, куда нас забросила судьба. Мы можем с чем-то бороться, на что-то повлиять, иногда что-то изменить, но единственное, что мы точно можем сделать лучше, что можем бесконечно совершенствовать и развивать – это себя самого. Поэтому, когда мы читаем увлекательную книгу, сознание наше следит за тем, как герой добивается своей цели, а подсознание жадно улавливает, как меняется он сам.

Динамика характеров в романе Шарлотты Бронте «Джейн Эйр»

В качестве примера хочу привести роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». На первый взгляд, это типичный любовный роман, в котором присутствуют все клише жанра, но вот странность, после публикации этой книги были написаны целые полчища, океаны текстов подобного рода, и большинство канули в лету, а Джейн Эйр все еще рядом, готовая подставить в трудную минуту свое хрупкое плечо.

Почему? Дело в том, что в этой книге очень убедительная динамика, причем обоих главных героев. Давайте ее проследим. Начнем с мистера Рочестера, потому что его метаморфоза более очевидная и яркая, кроме того, это будет для нас очень ценный опыт, так как автор нигде не дает ему слова. Ни один эпизод не написан от лица этого персонажа, мы понятия не имеем, что творится у него в голове, и можем судить только на основании его поступков, через призму восприятия Джейн, от лица которой ведется рассказ.

Итак, впервые Джейн видит Рочестера на пустынной дороге, когда он падает с лошади, а она помогает ему снова сесть в седло. Возможно, это аллегория всего романа (сильная женщина помогает подняться запутавшемуся мужчине), или автор просто посчитала такое знакомство более романтичным. Так или иначе, Рочестер ведет себя довольно резко и недружелюбно, но Джейн не бросает его в беде.

Дальше он ярко демонстрирует черты если не нарцисса, то по крайней мере законченного эгоиста. Он зачем-то делится с Джейн своими грязными секретиками, хотя в те времена выливать такое на голову невинной девушки считалось крайне неприличным.

Очень важно присутствие маленькой Адель. Конечно, ребенок абсолютно необходим для того, чтобы пригласить в дом гувернантку, но автор могла бы ввести детский персонаж с менее пикантной историей, например, племянников, детей покойного брата, который мельком упоминается в романе.

Тем не менее Шарлотта Бронте придумала внебрачного ребенка, и неспроста. Во-первых, это доказательство бурного прошлого Рочестера, но главное – его отношение к девочке. С одной стороны, он не признает отцовство и не любит Адель, что говорит о незрелости его личности, а с другой – все же он ее не бросил погибать во Франции, а растит рядом с собою.

Влюбившись в Джейн, и решив, что она способна исцелить и возвысить его душу, инфантильный Рочестер предается неистовому манипулированию. Он то ласков с девушкой, то холоден, то предельно откровенен (хотя и не настолько, чтобы упомянуть о своей законной супруге). Для гарантии он приглашает в гости сливки местного общества и разыгрывает перед Джейн влюбленность в Бланш Ингрэм, надеясь пробудить ревность.

Иногда у него прорывается искреннее чувство, но в основном он лжет и притворяется, пока не вырывает у Джейн признание в любви, угрожая ей скорой женитьбой на Бланш и вечной разлукой.

До чувств мисс Ингрэм ему вовсе нет дела.

Словом, мистер Рочестер ведет себя, как избалованный, капризный и жестокий ребенок.

Он настолько не привык нести ответственность за свои поступки, что решается на двоеженство, не думая о том, в какое положение поставит девушку, которую, по собственным словам, любит больше жизни.

В общем, несмотря на то, что нам об этом человеке рассказывает влюбленная женщина, вырисовывается довольно гнусный характер, у которого в активе всего пара маленьких плюсиков: он разглядел прекрасную душу Джейн под неказистой внешностью и хорошо заботится о внебрачной дочери. Ах да, еще безумную жену содержит в достаточно приличных условиях, хоть и прячет от всех.

После того, как правда вышла наружу, Рочестер предлагает Джейн жить так. Девушка отказывается, и тут герой совершает свой первый благородный поступок.

Обстоятельства складываются таким образом, что он может взять ее силой. Они вдвоем в пустом доме, за Джейн некому заступиться, а на дворе девятнадцатый век. Если бы Рочестер изнасиловал ее, то она или осталась бы с ним, сломленная и униженная, или покончила с собой, во всяком случае нравы были такие, что после этого она не смогла бы свободно распоряжаться собственной судьбой.

Автор пишет сдержанно и целомудренно, но мы ясно чувствуем, что Рочестер был на волоске, и все же удержался, и только с этого поступка начинаются первые шаги к тому возрождению, о котором он так мечтает, и ответственность за которое он до этого момента целиком и полностью возлагал на Джейн.

Он отпускает девушку, она убегает, Рочестер остается в одиночестве и замыкается в себе. Он ведет жизнь отшельника и пытается разыскать возлюбленную, чтобы узнать, что с ней все в порядке. Богатый аристократ, он мог бы вернуться к прежнему разгульному образу жизни, но не делает этого, потому что уже чуть-чуть подрос над собой.

Потом безумной супруге удается реализовать свой давний проект по сожжению дома.

Рочестер проявляет отвагу и даже пытается спасти ее, но жена гибнет, а он получает серьезные травмы, в результате которых слепнет и остается без руки.

Он уединяется в лесном домике, где его в конце концов находит Джейн.

Но Рочестер уже совсем другой, любовь и невзгоды заставили его повзрослеть, принять жизнь такой, как она есть, раскаяться в своих поступках, и понять, что он сам отвечает за свою душу.

Его любовь теперь не просто жажда обладания, не алчное требование «сделайте мне хорошо», а сильное и самоотверженное чувство.

Мы понимаем это, потому что Рочестер больше не просит Джейн стать его женой, наоборот, отговаривает ее от брака с калекой. Он просто рад снова ощутить ее присутствие, и счастлив, что она жива и здорова.

Динамика Джейн Эйр не так очевидна. На первый взгляд она представляется цельным персонажем, хорошим и сильным человеком, которому меняться к лучшему в общем-то и некуда. И все же с ней тоже происходит важная метаморфоза.

В начале книги мы узнаем об ее детстве. Одинокая сирота, не видевшая даже мимолетной ласки, изгой в семье своей опекунши, потом – воспитанница школы с ужасными порядками, Джейн слишком рано узнала, что мир жесток, и доверять в нем никому не следует, нужно полагаться только на себя. Единственная подруга умирает у Джейн на руках, и вообще она слишком рано узнает, что такое смерть. Столкнувшись с лицемерием, жестокостью и равнодушием взрослых, Джейн не ожесточается, но все же не собирается прощать своих врагов, она считает, что надо отвечать ударом на удар.

Это зрелая самостоятельная личность с трезвым взглядом на мир, даже полюбив Рочестера, она видит его недостатки, и умеет постоять за себя.

Сердце ее не ожесточилось от чужой жестокости: приехав в дом своей опекунши, она находит ту при смерти, и узнает, что ненависть миссис Рид была так сильна, что она не только издевалась над Джейн в детстве, но и соврала ее богатому родственнику о смерти девочки, когда он хотел о ней позаботиться.

Но Джейн не пользуется слабостью своих врагов, и не мстит за былые унижения. Она дает миссис Рид умереть спокойно, хотя это не искреннее христианское прощение, а скорее исполнение христианского долга.

Рочестера же она прощает от всего сердца и искренне, но остаться с ним в роли любовницы для нее невозможно не только из соображений морали. Джейн знает, что такое быть неродным ребенком, поэтому роль ненастоящей жены для нее неприемлема.

Она знает, что предают все, а значит, предаст и Рочестер, и рано или поздно она окажется выброшенной на улицу, только к необходимости добывать кусок хлеба прибавится еще горечь несмываемого позора.

Ей приходится порвать отношения не просто с любимым, а вообще с единственным человеком на свете, для которого она хоть что-то значит. Джейн остается совершенно одна – у нее нет ни близких, ни родных, ни друзей, даже просто знакомых, к которым можно было бы обратиться за помощью. Но она уходит в никуда, потому что привыкла полагаться только на свои силы.

Судьба приводит ее в дом священника и его сестер, в которых Джейн обретает верных подруг. Священник устраивает ее учительницей в сельскую школу. Джейн выбирает достойное и деятельное одиночество, и даже чувствует себя счастливой. Она сама себе хозяйка, а полезный труд на благо общества, чувство своей социальной значимости приносит ей радость.

Тут начинаются лучшие страницы романа – поединок Джейн с Сент-Джоном, который не что иное, как будущая Джейн, если она дальше пойдет по пути, на который встала.

В сущности, в отношениях с молодым священником героиня борется не с ним, а сама с собой, с холодностью, отчужденностью, недоверчивостью – теми чертами, которыми снабдило ее трудное и безрадостное детство.

С другой стороны она впервые в жизни видит и участвует в нормальных родственных отношениях, становится частью семьи, где все любят и поддерживают друг друга. Сердце Джейн оттаивает, и мы понимаем, что она сделала свой выбор, в эпизоде с наследством. Когда выясняется, что дядя оставил ей двадцать тысяч фунтов, она делит сумму поровну на всех, чтобы каждому досталось по пяти. Между независимостью и семьей она без колебаний и сожалений выбирает семью.

Душа ее смягчается, и когда она возвращается к Рочестеру, то испытывает к нему не просто влюбленность, а сильное всеобъемлющее чувство.

Изменился герой, изменилась героиня, изменилась любовь, а самое главное, изменения показаны убедительно.

Твердый отпечаток

Убедительная динамика характеров и чувств, пожалуй, важнее самих характеров, и чтобы ее добиться, в первую очередь надо избегать стереотипов, то есть однобоких, выхолощенных и статичных образов. По гречески «стерео» обозначает не только пространственный, но и твердый, таким образом, слово стереотип можно перевести, как твердый отпечаток. И как ему меняться? Правильно, никак.

Все мы, даже если внешне ведем себя, как образцовые шаблоны, сотканы из внутренних противоречий. В нашей душе идет вечная борьба доброго и злого начал, ангел на правом плече шепчет одно, черт на левом – другое, а над всем этим – свобода воли, и каждую секунду мы можем поступить иначе. А чуть глубже под кипящей водой сознания бурлит лава подсознания, работу которого мы не осмысливаем, но оно задает энергию всему остальному.

Надо это помнить, когда создаете героя.

По-настоящему стереотипны только конченые психопаты. Они не ведают внутренних противоречий, убеждены в своей правоте, довольны собой и никогда не меняются.

Но если вы не хотите вдохновляться большой психиатрией, и пишете о нормальных людях, то педант не может до конца книги остаться просто педантом, восторженная дева тоже должна как-то пересмотреть свое мировоззрение, а безупречный герой найти в себе хоть малюсенький изъян. Это касается главных героев, а статисты пусть останутся статичны, не стоит перегружать текст.

К сожалению, стереотипными могут оказаться не только персонажи, но и линии динамики их характеров.

Например, такое устойчивое заблуждение, что великая любовь способна преобразить великое говно в великий алмаз.

Как бы в таком случае развивался сюжет «Джейн Эйр», пойди автор на поводу у этого стереотипа? Роман просто закончился бы первой свадьбой Джейн и Рочестера сразу после их объяснения в любви. Никакой жены у него не было бы, а читателям пришлось бы, закрыв книгу, довольствоваться тем, что развратный и распущенный аристократ в одночасье возродился к чистой жизни, просто полюбив чистую девушку. Рискну предположить, что в таком виде роман просто не дошел бы до современного читателя.

Изменение – это долгий и мучительный процесс, для того, чтобы достичь результата, приходится приложить серьезные усилия как изнутри, так и снаружи, да и результат этот редко бывает полным и окончательным. Тоже нужны силы, чтобы удержаться, не скатиться обратно. Так что влюбился, прибалдел, переродился и бац – в нирвану, это утопия. Это мы только хотим, чтобы так было.

Или негодяй вдруг увидел во сне мамочку, и, проснувшись, сказал себе: «все, с этой минуты я больше не негодяй!». И реально перестал им быть!

Точно так же, как хороший и добрый человек в одночасье не превратится в беспринципного злодея из-за предательства друга, например.

Почему так? Дело в том, что мы готовы развешивать ярлыки на кого угодно, только не на самих себя. Кто считает себя напыщенным педантом? А тупым бездельником? А беспринципным жуликом? А негодяем? Вот именно, никто. А по-настоящему хорошие и умные люди крайне редко думают, что они именно такие, и постоянно сомневаются в себе. Фокус нашего внимания направлен в мир, а не внутрь себя, и если что-то не так, то это не так с миром, а не с нами.

В «Джейн Эйр» Рочестер понимает, что какие-то силы мешают ему жить счастливо и праведно, но до последнего винит в этом обстоятельства, а не себя самого.

Как говорится, не согрешишь – не покаешься. Чтобы захотеть стать лучше, надо для начала понять, что ты не идеал, но, увы, правильно поставленный диагноз еще не гарантия выздоровления.

В «Посмертных записках Пиквикского клуба» мистер Джингль почти всю книгу, проворачивая темные делишки, вполне доволен собой, он прозревает в самом конце, пережив тяжелые лишения и болезнь, вдохновленный добротой, проявленной к нему мистером Пиквиком. Очередная сладенькая сказочка? Триумф сентиментальности? Похоже, но нет. Во-первых, Джингль нищий, и автор многократно это подчеркивает. Не от хорошей жизни он плюет на моральные нормы, просто мир к нему враждебен, а с врагами надо бороться и по возможности побеждать. У Джингля есть формально слуга, а на самом деле друг Джоб Троттер, и с ним Джингль ведет себя порядочно, так что мы с самого начала понимаем, что пути к совершенству для этого персонажа не закрыты. В результате дерзких афер Джингль оказывается в тюрьме, где тяжело заболевает. Изоляция, беспомощность и близость смерти – на мой взгляд достаточно веские причины переосмыслить свою жизнь. И тут приходит помощь от Пиквика, мир впервые в жизни оборачивается к Джинглю светлой стороной, и он сам начинает тянуться к свету. В финале Джингль с Троттером приходят к Пиквику проститься, и в этой сцене Джингль еще физически слаб. Так автор дает понять, что и морально он пока еще не окреп, еще не титан великодушия, и остается только надеяться и молиться, что он не свернет с праведного пути.

Если стереотипный характер на старте и стереотип на финише истории не обязательно убьют ее, то стереотипная динамика не оставляет ни малейшего шанса. От Дона Жуана до Ромео расстояние несколько больше, чем стометровка. И вору недостаточно один раз помолиться в церкви, чтобы стать честным человеком.

«Итак тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха», – сказал апостол Павел в послании к римлянам.

Вот вам и все. Внутренняя борьба продолжается, пока мы живы. Шаг вперед, два назад.

А в одну секунду переродился и расслабился – чтобы да, так нет.

Примерная рабочая схема динамики персонажа

Позволю себе привести собственную схему динамики персонажа, которую можно использовать для построения сюжета:

1. Герой ощущает себя цельной личностью, и не видит в себе изъянов.

2. По-прежнему доволен собой, но начинает подозревать, что причина его неудач, возможно, частично заключается в нем самом. Но это не точно.

3. Сознает, что именно мешает ему жить, но мирится со своей слабостью и готов ее терпеть. Все равно не мы такие, жизнь такая.

4. Вынужден пойти против своей природы под сильным давлением. (отправиться в рискованную разведку, или гарантированно получить пулю в лоб от командира, сделать ненавистный проект или увольнение с волчьим билетом, рассказать неприятную правду о себе или оказаться за решеткой). В общем, надо поставить героя в положение, когда преодоление своих страхов и слабостей оказывается меньшим злом.

5. Герой радуется, что преодолел себя (как ему кажется)

6. Искушение, которому герой поддается и скатывается на исходные позиции, когда внешнее давление исчезает.

7. Раскаяние и осознание необходимости перемен, понимание, что невозможно жить, как раньше после того, как герой почувствовал нового себя.

8. Герой действует, как новая личность, уже сознательно, по собственной воле. Например, сам вызывается в разведку, выполняет сверхурочную работу, и признается в неблаговидном поступке, когда его никто не подозревает.

Схема эта, разумеется, мобильная и гибкая. Можно пропустить первые пункты, начать сразу с второго, третьего или даже четвертого. Можно все вместе или каждый в отдельности пункты сделать отрицательными. Например, герой ничего не сознает вплоть до пункта 4, а в пункте 4 предпочитает верную и относительно безболезненную смерть от руки командира ужасам разведки. Или, в шестом пункте утонув в искушениях прошлого, он в седьмом так и не выныривает на поверхность раскаяния. И никто не запрещает вам закончить книгу без восьмого пункта, то есть оставить героя на растерзание демонов самобичевания и бесплодных сожалений. Отрицательные ответы в пунктах 4, 7 и 8 сделают из вашего повествования трагедию.

Если эта схема вам не нравится, возьмите сказку Карло Коллоди про Пиноккио и внимательно ее прочитайте. Там этапы эволюции персонажа показаны логично, убедительно и исчерпывающе.

Вспомним кстати, что превращение графита в алмаз происходит не просто так, а под воздействием экстремально высокого давления и температуры.

Так и преображение нашего героя совершается в экстремальных условиях, когда он максимально далеко от зоны комфорта и точки равновесия.

С одной стороны, на него давят обстоятельства, с другой – раздирают внутренние противоречия и страстные желания. Только под соединенным воздействием мощных внешних и внутренних сил личность может измениться.

Возьмем того же мистера Рочестера. Да, он влюблен, и впервые в жизни видит в женщине не только предмет вожделения, но и хорошего доброго человека. Счастье с Джейн становится смыслом его существования. Но пока он остается богатым землевладельцем, светским львом и здоровым тридцатипятилетним мужиком, характер его не претерпевает никаких изменений. Несмотря на великую любовь, он в день фальшивой свадьбы все тот же инфантильный эгоист. Ничего в нем даже не шелохнулось, потому что он обманывает Джейн, а после, когда все открылось, начинает обвинять во всем отца, старшего брата, родителей жены, саму жену, короче, всех, кроме себя самого.

И только когда он впервые в жизни совершает благородный поступок, поставив чистоту девушки выше собственных желаний, а потом на него обрушиваются удары судьбы (разлука с любимой, разорение, болезнь, увечье и слепота), бедняга начинает что-то понимать.

В предпоследней главе Рочестер произносит такие слова: «Джен, ты, наверно, считаешь меня неверующим, но мое сердце сейчас полно благодарности к всеблагому богу, дающему радость на этой земле. Его взор не то, что взор человека, – он видит яснее и судит не так, как человек, но с совершенной мудростью. Я дурно поступил: я хотел осквернить мой невинный цветок, коснуться его чистоты дыханием греха. Всемогущий отнял его у меня. В своем упорстве я чуть не проклял посланное свыше испытание, – вместо того чтобы склониться перед волей небес, я бросил ей вызов. Божественный приговор свершился: на меня обрушились несчастья, я был на волосок от смерти. Постигшие меня наказания были суровы, одно из них навсегда меня смирило. Ты знаешь, как я гордился моей силой, – но где она теперь, когда я должен прибегать к чужой помощи, как слабое дитя? Недавно, Джен, – только недавно, – начал я видеть и узнавать в своей судьбе перст божий. Я начал испытывать угрызения совести, раскаяние, желание примириться с моим творцом. Я иногда молился; это были краткие молитвы, но глубоко искренние. <…> Я благодарю творца за то, что в дни суда он вспомнил о милосердии. Я смиренно молю моего искупителя, чтобы он дал мне силы отныне вести более чистую жизнь, чем та, какую я вел до сих пор».

В начале книги он смотрел на мир совершенно иначе.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Поэтому, как бы ни нравился нам герой, как бы мы его ни любили, ни жалели, все равно придется бросать его в горнило испытаний.

Впрочем, бывает нужно поступить и наоборот, как в случае с Джейн. Она быстро полюбила своего хозяина, но чувство само по себе ничего в ней не изменило. Покуда Джейн одна в этом мире, не имеет гроша за душой и может рассчитывать только на себя, она остается замкнутой, осторожной и недоверчивой девушкой. Только оказавшись в атмосфере любящей и нежной семьи, Джейн открывает свое любящее и нежное сердце.

Главный принцип – динамика персонажа должна быть показана с помощью его поступков, а не мыслей и слов.

В конце концов, даже пьесы, где все основано на диалогах, делятся на «действия», а не на «разговоры»! Слова скрывают сущность человека, действия – обнажают.

«– А теперь действовать, действовать и действовать! – сказал Остап, понизив голос до степени полной нелегальности». (И. Ильф, Е. Петров «Двенадцать стульев»)

Характер и характеристика

В русском переводе Р. Макки мы читаем «характер и характеризация», но мне слово характеристика нравится немножко больше.

Теперь, когда мы обсудили путь, неплохо было бы поговорить об его исходной точке. Как придумать характер, за динамикой которого нам интересно будет следить? Допустим, мы хотим, чтобы хлюпик и изгой у нас превратился в могучего рыцаря. Мы уже чувствуем обаяние нашей будущей позитивной истории, но начать надо с того, чтобы показать исходный материал.

Мы наделяем нашего героя субтильным телосложением, плохим зрением, унизительной работой или, если он учится, делаем из него отщепенца, мишень издевательств одноклассников и педсостава. У него нет друзей, девушки, все неформальное общение заключается в исполнении приказов деспотичной матери. Он плохо и неряшливо одевается, и старается быть как можно более ничтожным и незаметным.

Да… Нам уже понятно, что только укус ядовитого паука или метеорит инопланетного происхождения способны помочь нашему незадачливому герою.

Или мы хотим растопить сердце рокового красавца и сделать его добрым и любящим. Мы добросовестно и с удовольствием расписываем атлетическую фигуру, густые блестящие волосы, бледное лицо, мрачный взгляд и сардоническую улыбку… и понимаем, что только под радиоактивным обаянием нашей героини это существо способно мутировать во что-то путное.

Почему так? Почему опять шаблонные и безжизненные персонажи?

Очень просто. Мы увлеклись характеристиками и забыли про характер, который, повторю прекрасное определение Р. Макки, есть не что иное, как решения, принятые под давлением.

Характер – это болезнь, со всей своей этиологией, патогенезом, патанатомией и патофизиологией, а характеристики – симптомы болезни.

Характеристики тоже важны, но все же ключом к произведению является характер.

Возьмем нашего хлюпика в том виде, как мы его описали. Оставим все внешние характеристики, но добавим где-нибудь давления. Например, мамаша не просто деспот, а реально психически больная. Наш хлюпик давно мог бы сдать ее в психушку, а он терпит. И это терпение сразу показывает нам, что в нем есть потенциал, и не нужно вмешательство сверхъестественных сил, чтобы наш персонаж развился в смелого и сильного человека.

С роковым красавцем, как мы его изобразили, сложнее. Жизнь учит, что у таких нарциссов внутри пустота, стало быть, и опереться не на что.

Перифразируя Архимеда: «дайте мне точку опоры, и я переверну внутренний мир персонажа».

Что ж, давайте искать. Какая черта характера даст нам надежду на здоровые отношения с этим байроническим красавцем? Может быть, он верный друг? Слабовато, но сработает, если мы убедительно опишем настоящую дружбу, а не мужской платонический вариант поклонения и снисхождения.

Тяжелое детство, навсегда отбившее у нашего красавчика охоту доверять людям? Реалистично, но жуткое клише. Минуточку, а если оно продолжается? Если наш герой не просто в отчаянии откидывает волосы назад, и трагическим тоном вещает о своих детских травмах, а до сих пор расхлебывает родительские грехи. Отец ушел, мать спилась, а он один тянет выводок младших братьев и сестер. Тоже не сказать, что экстраоригинальный ход, но что-то нужно, за что-то зацепиться, чтобы повести нашего героя дорогою добра.

Иначе он так и останется роковым холодным любовником и претерпит только одну метаморфозу – из героя произведения превратится в обстоятельство жизни героини.

Характер это не цвет глаз и не группа крови, то есть не то, что придано нам при рождении, и на что мы не в силах повлиять. Нет, это динамическая категория, каждый день рождающаяся заново в борьбе внутренних противоречий. И даже если в душе персонажа победили силы зла, мы обязаны показать, что силы добра в нем тоже существуют, просто загнаны в глубокое подполье.

Характер человека обладает парадоксальным свойством: чем он более цельный, тем противоречивее. Другими словами, правильные решения даются в результате самой жестокой внутренней борьбы. Предположу, что умение выдерживать эту битву в собственной душе и уважение к внутренней борьбе ближних делает героя лучше в большей степени, чем декларативные проявления его безупречных нравственных установок.

«Терпимость не есть равнодушие к добру и злу; терпимость есть добродетель свободолюбия и человеколюбия, бережное отношение к человеческим душам, к их жизненному пути, всегда сложному и мучительному».

Мне кажется, что это высказывание Н. А. Бердяева следует взять на вооружение каждому автору. Будьте терпимы к своим героям, верьте, что им нелегко, ищите в них хорошее, а дурное они покажут сами. А если они заблуждаются и остаются во власти зла, не поленитесь, покажите, что они имеют на это право. Объясните читателю, что зло одержало в вашем персонаже победу не потому, что оно в принципе сильнее, или душа героя темна сама по себе и жаждет ада. Нет, просто в тот момент обстоятельства сложились для зла крайне благоприятно.

Никто, конечно, не покушается на ваше право вводить в сюжет стопроцентных злодеев. Без психопатов и маньяков хороший остросюжет не напишешь, а очеловечивать их, придавать положительные черты и оправдывать их поведение неприемлемо для автора со здоровым представлением о гуманности. Единственный положительный опыт, который мне известен, это сериал про Декстера, но там герой постоянно борется со своей темной стороной, и убивает только людей еще худших, чем он сам.

Нет, рыться в душе психопата смысла нет ни с этической, ни с психологической точки зрения. Как же быть? Очень просто. Для маньяков есть хорошее определение «нелюдь», то есть не человек, не личность. Мы имеем полное право отказать этому существу в звании героя и перевести его в ранг обстоятельства или явления. В общем-то и закон на нашей стороне, ибо предписывает нам относиться к деяниям невменяемого человека, как к явлению природы.

У Джека Лондона есть очень страшный рассказ «Костер», про человека, который не смог разжечь огонь на морозе и погиб. Его убил холод. Интересно ли нам, что думал при этом холод и какие преследовал цели? Ни в малейшей степени.

Точно так же и маньяки. Попытки авторов проникнуть в их душу и найти там причинно-следственные связи, следы внутренней борьбы и сомнений либо будят в нас сочувствие к персонажу, и мы вынуждены тратить энергию, сопротивляясь этому недопустимому чувству, либо мы просто отбрасываем книгу, замечая казенный оттиск штампа про тяжелое детство и жестокое обращение.

Тут как раз тот случай, когда можно оставить характер в покое и сосредоточиться на характеристиках.

Помнится, на заре своей писательской работы я для нескольких книг придумала некоего профессора Максимова. Это был безнадежный перверзный нарцисс, тупой, надутый и безжалостный. Он третировал жену, подставлял коллег, в общем, психопатничал на всю катушку, и ничего, кроме брезгливого отвращения, у нормальных людей не вызывал.

Таков и был мой замысел.

И вдруг от уважаемых мною людей, в том числе от авторитетных критиков, я слышу упреки, что образ Максимова получился у меня стопроцентно отрицательным. Как же так, ни одной положительной черты! Ни одного достоинства!

Откровенно говоря, я заметалась в непонятках. Какие достоинства, если он скотина? Что способно уравновесить его отношение к людям, как к грязи под ногами? Вот реально – что???

Он – конченая сволочь, ему хорошо, только когда другим плохо, таким уж он уродился, и ничего не поделаешь.

Долго я не понимала сути претензий, пока буквально год назад до меня не дошло (во многом, кстати, благодаря блестящей книге Р. Макки «История на миллион долларов»), что просто я одной и той же черной краской написала и характер и характеристики.

Да, характер Максимова действительно прост, как правда, монолитен, как базальт, и черен, как ночь, и может быть описан двумя словами: «перверзный нарцисс». И слова эти вне всякого сомнения должны быть начертаны ручкой черного цвета и обведены в черный кружочек.

А вот характеристики… Здесь передо мной простиралось целое поле самых разных цветов, ступить на которое я не решилась.

Есть в художественной литературе такое правило: «все не то, чем кажется».

Так вот мой Максимов казался именно таким, как был. Я не поскупилась ни на отталкивающую внешность, ни на напыщенные манеры, ни на дурной вкус в одежде, ни на тупость и зашоренность ума.

Теперь не исправишь, но уверена, что если бы я потрудилась замаскировать черное нутро Максимова хотя бы приятной внешностью и доброжелательными манерами (естественно, фальшивыми), то и героиня выглядела бы многограннее и интереснее, а интрига – острее и убедительнее.

Дело в том, что персонажи могут не только меняться, но и раскрываться. Это значит, что характер героя остается неизменным на протяжении всей книги, но его сущность мы понимаем только ближе к концу. Например, детективный сюжет. Весь вопрос – кто из персонажей не является тем, чем кажется?

Несоответствие характера и характеристик необходимо не только для монохромных и однобоких образов психопатов, но и для сложных противоречивых персонажей.

Думаю, если бы доктор Хаус ходил в накрахмаленном белом халате и шапочке с красным крестом, был бы примерным семьянином, не пил, не курил, и на каждом углу пропагандировал милосердие и здоровый образ жизни, вряд ли он обрел бы такую популярность.

Напротив, создай мы образцового Айболита, наше авторское подсознание и здравый смысл тут же воскликнут – а где же его внутренний Бармалей?

Иногда трудно бывает понять, где характер, а где – характеристика. Например, зависимости. Шерлок Холмс периодически употребляет кокаин, а Харри Холе – алкоголик, и тоже вроде бы одно время не сильно сторонился наркотиков. Проблема одна, но для Холмса пристрастие к кокаину – не более, чем характеристика, демонстрирующая, как томится его сверхъестественный интеллект в отсутствие работы, а алкоголизм Харри и его попытки бросить составляют неотъемлемую часть его личности.

После того, как мы с помощью сцены приема кокаина понимаем, что мозг Холмса настолько совершенен, что с трудом функционирует в обычных жизненных обстоятельствах, эта деталь становится ненужной, и Конан Дойл упоминает о ней редко.

А Харри Холе совсем другое дело: алкоголь составляет его насущную потребность, ему постоянно приходится делать выбор между бутылкой и работой, бутылкой и любовью.

Шерлок Холмс без кокаина остался бы тем же самым гениальным сыщиком, а Харри Холе без стакана из живого трепетного персонажа превратился бы в бледную тень.

Рассмотрим характер и характеристики на примере замечательного фильма Игоря Масленникова «Знакомство» из цикла «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона». Специально беру фильм, а не литературную основу, потому что в фильме эти нюансы видны более четко. Итак, абстрагируемся от прекрасной игры артистов и вспомним, как Ватсон попадает в дом к Холмсу. Мы узнаем, что он военный врач, был ранен, и сущность этого персонажа становится нам ясна, несмотря на то, что обстоятельства его появления в кадре довольно просты и незатейливы. Обычный человек занят обычным делом – ищет жилье. Зато Холмс предстает перед нами занятым химическими опытами, в интригующем антураже дыма и бурлящих жидкостей, он ликует, что изобрел реактив, позволяющий отличать пятна крови от любых других. Ватсон озадачен, но обстоятельства вынуждают его поселиться вместе с Холмсом, а дальнейшие события заставляют об этом пожалеть. Он то натыкается на разбросанные по дому человеческие глаза, то слышит жуткие звуки скрипки, то сталкивается с бомжами в собственной гостиной, но не теряет самообладания, и нас это не удивляет – ведь он военный врач, видал виды и похуже. При этом характер Холмса, несмотря на все его эксцентричные выходки, остается нам пока неясен. Даже когда мы узнаем, что он не злодей, а сыщик, суть Холмса скрыта от нас под ворохом ярких, почти опереточных характеристик. Даже замечательные сцены «Солнце вращается вокруг Земли» и «ворвался в дом, испортил хорошую вещь», это плюс сто к обаянию, но плюс ноль к пониманию.

Когда появляется до смерти напуганная девушка, опять-таки Холмс берется за ее дело, поскольку это его профессия, а Ватсон бросается на помощь из соображений более высокого порядка, но мы уже поняли, что это глубоко порядочный, добрый и смелый человек, и другой реакции от него, в общем-то, и не ждали.

Холмс пока кот в мешке. Ну да, вроде умный, вроде смелый…

И только фраза Холмса: «мисс Стоунер, вы должны нам один фунт шесть шиллингов за проезд из Лондона и обратно», как вспышка молнии, высвечивает его характер.

Нам немедленно становится ясно, что он тоже готов защищать деву в беде, работает не только и не столько для денег, и ради интересной загадки потащится куда угодно, но действительно холоден и рассудочен, потому что не забывает компенсировать себе проезд.

Внимательный читатель спросит, почему я именно Холмса с Ватсоном выбрала в качестве иллюстрации. Я ведь постоянно ратую за необходимость динамики характера, а эти персонажи не меняются.

Да, это так. Холмс остается логической машиной, а Ватсон – близким недалеким другом. Просто Конан Дойл задал не дугу, а вектор развития персонажей. Мы все ждем, когда Холмс оттает и откроется для чувств, а Ватсон наоборот поумнеет, один – влюбится, а другой перестанет тормозить.

Автор распределил одну гармонически развитую личность на двух персонажей. Холмс это интеллект, Ватсон – чувства, а мы понимаем, что в жизни необходимо и то и другое.

Как Дон Кихот и Санчо Панса: дух и тело, возвышенное благородство и житейская сметка, безрассудная отвага и разумная осторожность. Единство и борьба противоположностей.

Итак, характеристики – это статус персонажа, его семейное положение, внешность, манеры, предпочтения, а характер выражается поступками.

Вернемся к фильму Майкла Бэя «Скала». В первых кадрах мы узнаем, что генерал Хаммел – вдовец. Это характеристика, и на первый взгляд нейтральная. Как говорил небезызвестный Николай Антоныч в романе В. А. Каверина «Два капитана»: «Нам нет дела до причин гибели его покойной жены. Вульгаризация идей – вот что нас возмущает».

Но накануне дела, из которого Хаммел не надеется выйти победителем или хотя бы живым, он идет на кладбище и прощается с покойной супругой, положив ей на памятник свой крест.

И мы сразу понимаем, что в его характере присутствует такая черта, как верность.

Согласитесь, фильм смотрелся бы совершенно иначе, если бы последнюю ночь перед терактом Хаммел провел бы в сауне с девочками.

Итак, характер – это основа произведения. Когда мы попадаем под обаяние характера, то о многих характеристиках просто забываем. Например, тот же Холмс был задуман автором не совсем таким, каким мы сейчас его представляем. Вот что пишет сам Артур Конан Дойл в эссе «Кое-что о Шерлоке Холмсе»: «Прежде чем оставить тему воплощений Холмса, должен сказать, что все они, в том числе рисованные, чрезвычайно далеки от моего собственного представления об этом человеке. Я видел его очень высоким, более шести футов росту, и таким худым, что он казался от этого еще выше, как сказано в «Этюде в багровых тонах». Далее я видел худое, узкое, как бритва, лицо с крупным ястребиным носом и небольшими близко поставленными глазами. Таким он мне рисовался в моем воображении. Случилось, однако, что у бедняги Сидни Пэджета, которому до его преждевременной кончины принадлежали все портреты моего героя, был младший брат, если не ошибаюсь, Уолтер, который и служил ему натурщиком, Симпатичный Уолтер вытеснил моего более мужественного, но менее привлекательного Шерлока, в том числе и в дамских сердцах».

Итак, художник исказил авторский замысел, и что мы от этого потеряли? Ровным счетом ничего. Осталась худоба – признак аскетического характера, равнодушия к плотским удовольствиям, и этого довольно.

Другой великий детектив, персонаж Рекса Стаута Ниро Вульф обладает диаметрально противоположными характеристиками. Он невероятно толст, потому что малоподвижен и гурман, а так же разводит орхидеи. Первая характеристика говорит нам, что это интеллектуал в чистом виде, он не азартен, и всю черновую работу по поискам истины предпочитает спихнуть на других. А уберите орхидеи, и что изменится? да ничего! Сущность Ниро Вульфа останется прежней.

Авторы, работающие в детективном жанре, изо всех сил стараются снабдить своего сыщика оригинальными характеристиками. Но женский пол, старческий или детский возраст, экзотические привычки, особенности внешности и прочие финтифлюшки не обманывают нас, и мы понимаем, что имеем дело просто с видоизмененной формой Холмса, потому что его характер хладнокровного интеллектуала, направившего свои таланты на борьбу со злом, виден из под любых орхидей, юбок и усов.

И все это скатывалось в штампы и штампы штампов, пока авторы не догадались изменить сердцевину образа. Заменить высокий интеллект на средний, или хладнокровие на внутренних демонов, а потребность бороться со злом – на единственно возможный способ заработать себе на пропитание. И только тогда мы получили целую когорту живых и трепетных образов сыщиков.

Ведь сущность человека определяется не внешностью, не вкусами и даже не привычками, а тем, чем и ради чего он готов рискнуть.

Значит ли это, что характеристиками можно пренебречь?

К сожалению или к счастью – нет.

Наверное, в современных условиях нет необходимости подробно останавливаться на внешности героя, и описывать его дотошно, как в полицейских сводках до эры фотографии, но все же несколькими штрихами надо его очертить. Так же как и где живет и чем любит заниматься.

Вы можете этого даже нигде не писать, но представлять себе героя вы должны во всей полноте, и тогда он сам подскажет вам, какую деталь ввернуть в нужный момент, чтобы оживить повествование, сделать его достоверным, искренним и глубоким.

Вернемся к фильму «Скала». Джон Патрик Мейсон в начале фильма совершил ряд эпических подвигов, и теперь кажется нам всемогущим и неуязвимым. Мы убеждены, что и в предстоящем неравном бою он одержит победу, поэтому не сильно за него волнуемся. И тут Стэнли Гудспид сует ему под нос какой – то текст, а Джон отвечает: «не вижу без очков».

Эта маленькая деталь вызывает в нашем подсознании образ любимой бабушки, и мы понимаем, что Мейсон – не супергерой, а всего лишь человек, к тому же еще немолодой, и начинаем гораздо сильнее переживать за исход событий.

Другой пример: прекрасная повесть Мориса Симашко «Гу-га». Это рассказ о том, как курсант авиационной школы попал в штрафбат и выдержал тяжелый бой. А в конце проскальзывает такая фраза: «бреюсь я первый раз в жизни». И мы понимаем, что этот парень по сути еще ребенок, и всем сердцем, всей душой с невероятной остротой чувствуем, как отвратительна война, уничтожающая тех, кто только готовится жить.

Источники вдохновения

Где же брать характеры и характеристики, откуда черпать вдохновение?

Характеристики нам в изобилии предоставляет мир, надо только пошире открыть глаза. Общайтесь с людьми! Говорите с ними, а лучше – слушайте. Узнайте, о чем они думают, как мыслят, чего хотят. Спрашивайте и внимательно выслушивайте ответы.

Помимо огромного количества материала, вы в качестве дополнительного бонуса приобретете репутацию умного и интересного собеседника. Люди потянутся к вам, а автору это очень нужно, потому что творит он в одиночестве.

При этом создавайте образ, но не вдохновляйтесь конкретным человеком! Будьте, как Агафья Тихоновна из пьесы Н. В. Гоголя «Женитьба»: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому ещё дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась».

Все же искусство – условно, а мы, простые смертные, всегда чуть более сложны, чуть более размыты и неопределенны, чем литературные персонажи.

Попав под обаяние конкретной личности, вы будете чувствовать себя скованно, начнете жалеть вашего списанного с натуры героя, уводить от испытаний, оправдывать там, где не надо, и текст в итоге получится безжизненным. Особенно, если прототип будет в курсе ваших творческих замыслов, и захочет направлять ваше перо.

То же и в случае, если вы на страницах своей книги хотите отомстить реальной личности, которая вам сильно насолила. Как только вам захочется это сделать, рекомендую сразу посмотреть эпизод фильма Филиппа де Брока «Великолепный» с Бельмондо, где он в роли автора бульварных романов Франсуа Мерлена сочиняет, как его герой со зверской жестокостью расстреливает водопроводчика и электрика, отказавшихся чинить ванную писателя.

Поверьте, ненависть и злой азарт оттого, что гад хотя бы на страницах книги очутился в полной вашей власти, сыграют с вами злую шутку. Вы с таким удовольствием начнете втирать героя в асфальт, что быстро потеряете всякую связь с реальностью, и персонаж ваш превратится просто-напросто в сгусток тьмы, в котором невозможно будет разглядеть сколько-нибудь правдоподобный образ.

Не хочу приводить негативных примеров, но довольно много авторов к духовной низости отрицательных персонажей стараются прибавить еще отвратительные анатомо-физиологические характеристики. Гнилые зубы, мерзкий запах пота, дряблое тело, неряшливая и грязная одежда… Что ж, порой возникает необходимость наделить героя такими неаппетитными характеристиками, но зачастую отталкивающая внешность объясняется не характером персонажа, а неприязнью автора к его прототипу. К сожалению, увлекшись, вы сами можете не заметить, как наделяете персонажа взаимоисключающими характеристиками, и герой перестанет восприниматься всерьез, а вслед за ним и все произведение. Магия истории будет разрушена.

В общем, если вы в своем произведении кого-то хотите вывести на чистую воду, действуйте, но сначала остыньте! Вспомните, что месть – это блюдо, которое подают холодным, а спокойствие и логика помогут вам создать образ более цельный, а значит, и более узнаваемый.

Не нужно давать читателю слишком много подсказок и маячков, к сожалению, подлец – не скунс, не выпускает облако вони перед нападением.

Довериться реальным прототипам сложно еще и потому, что вы можете достоверно знать только их характеристики, если, конечно, это не ближайшие ваши родственники и друзья. Да и те могут удивить, и в критической ситуации поведут себя совсем не так, как вы думали. Списывать характер с настоящего человека это все равно, что стрелять вслепую.

Где же брать материал для создания достоверных характеров?

Достаточно открыть глаза пошире, и посмотреть внимательнее, как вы увидите перед собой целый океан характеристик, но за характерами придется нырнуть в глубины собственной души.

Характеры ваших персонажей внутри вас. Хочешь-не хочешь, а приходится вытягивать их из собственных мозговых извилин.

Ставьте себя на место героя, подумайте, как сами повели бы себя в подобной ситуации, сначала как вы сами, а потом так, как если бы были им. Вспомните, наверняка вам приходилось попадать в аналогичное положение, пусть и не в столь же эпическом масштабе.

Например, ваша героиня должна выбрать между браком по расчету или любовью. Неужели вам не приходилось принимать подобных решений? Между олигархом и учителем литературы скорее всего выбор не стоял, но все-таки…

Вспомните свои переживания в то время и сообщите их героине.

Даже если мы ведем чистую жизнь, и побеждаем плохие чувства в зародыше, все равно злоба, зависть, алчность, страх и прочие прелести нет-нет, да и да. Писателю приходится не давить этих вредных насекомых, а кропотливо вылавливать в собственной душе и помещать на страницы книги на манер энтомологической коллекции.

Все мы люди, и всем на протяжении жизни приходится решать одни и те же вопросы. Например, оправдывает ли цель средства? В фильме «Скала» ответственные лица размышляют, допустимо ли взорвать Алькатрас вместе с заложниками, чтобы спасти целый город, а вы когда-то стояли перед дилеммой – сказать ли маме про двойку за контрольную и подвести друзей, к которым она вас не пустит, или промолчать и отправиться гулять? Масштаб разный, а этическая задача одна.

Стивен Кинг в своем произведении «Как писать книги» сравнил работу писателя с археологическими раскопками, когда под осторожными движениями рук из-под земли потихоньку начинает открываться скелет динозавра. Так и есть.

И как археологи по черепкам древних ваз и обрывкам древних папирусов восстанавливают целую цивилизацию, так и вы из осколков собственных воспоминаний можете создать прекрасный характер.

Главное, чтобы у вашего персонажа был потенциал для внутренних сомнений и внутренней борьбы, по простому говоря, чтобы совесть у него в конце концов проснулась.

Вспомним прекрасную книгу «Витя Малеев в школе и дома» Николая Носова. Какую Витя ведет титаническую борьбу с самим собой! Как часто проигрывает, но не сдается! Какие сложные этические задачи ему приходится решать! А он не учится в школе волшебников, не путешествует во времени, и никакой сверхспособности ему не досталось, даже самой занюханной. Всего навсего человек поднимает собственную успеваемость по математике и подтягивает друга по русскому. Но от повести не оторваться, ибо Витя – обаятельный характер, потому что он стремится, страдает, сомневается и борется.

К слову, гениальный цикл романов про Гарри Поттера недосягаем для многочисленных подражателей именно потому, на мой взгляд, что там показаны полнокровные характеры и их эволюция. Герои постоянно вынуждены принимать решения под давлением обстоятельств, выбирать не столько между добром и злом, а между двух зол. Преданные цели победить Вольдеморта, они сомневаются в себе и своих поступках, и взрослеют вместе со с читателями.

Если посмотреть широко, то характер это и есть борьба с самим собой. Что-то вроде бокса. Вообразите себе зал с множеством рингов, где лень борется с жаждой успеха, похоть с верностью, честность – с алчностью, а надежда тупо лупит по груше неумолимости мира. А между канатами бродит усталый тренер по имени Совесть.

Как-то так.

Тут есть смысл немножко снизить пафос. Потратьте полчаса и прочтите рассказ П. Г. Вудхауса «Бестселлер», в котором героиня свои переживания по поводу двадцатиминутной ссоры с возлюбленным растянула на двадцатилетнюю разлуку и создала роман, в одночасье завоевавший мега-популярность. Примерно так оно и работает.

Немного о сюжете

Когда мы представили характер и прикинули, в каких направлениях он мог бы развиваться, настало время подумать о сюжете.

Первое, что надо сделать, это оставить попытки придумать что-то настолько оригинальное, что у всех глаза на лоб полезут.

Мясо без горчицы может оказаться даже вкусным, а вот горчицу без мяса вы не проглотите.

В общем-то в литературе, как в жизни, происходят одни и те же ситуации, только с разными людьми и в разной обстановке.

Например, в семье одинокого отца появляется гувернантка. Это может оказаться и «Джейн Эйр» и «Моя прекрасная няня».

Сыщик расследует убийство: это и Холмс и Улицы разбитых фонарей.

Вампиры совсем распоясались: ну тут вообще ого-го!

Короче говоря, не бойтесь банальных ситуаций. Герой вас спасет и все подскажет.

Главное, прислушивайтесь к нему. Никогда не жертвуйте логикой персонажа ради логики сюжета.

Если представить сюжет как битву героя с миром, то мир жесток и непредсказуем, может ударить где и когда угодно, а наш герой располагает только тем, что мы вложили ему в руки. Например, если он средневековый рыцарь, то должен убить дракона копьем и молитвой, а не атомной бомбой. А если все-такие ею, то придется объяснить, как она к нему попала.

Если герой у нас злобный мизантроп, то следует обосновать лучи добра, которые в конце концов из него польются. Вот вам и сюжет. Как рыцарь теряет оружие, отбивает оружие, находит священные мечи и непробиваемые доспехи, так же и с человеческими качествами. Мы теряем веру, любовь и надежду, чтобы или быть растоптанными драконом, или найти мужество вернуть в бою эти необходимые достоинства.

Но, конечно, для построения сюжета недостаточно философских размышлений и психологического анализа.

Надо посмотреть вокруг непредвзятым глазом авантюриста и циника. Характер характером, а только вам решать, какой удар вы своему герою нанесете, а дальше пусть выкручивается.

Тут есть один только нюанс. Какими бы неожиданными и разнообразными ни были удары, все они должны вести нашего героя по пути намеченной динамики характера.

Сначала есть смысл отвесить ему волшебный пендаль, чтобы придать ускорение двигаться к цели, и остальные пинки судьбы должны или двигать его вперед или отбрасывать назад по оси нашей истории. Могут с ним случаться и нейтральные вещи, но расписывать их подробно не стоит, если они ничего не меняют.

Например, наш рыцарь на пути к дракону встречает прекрасную деву и вступает с ней в интимные отношения. Дело житейское, но если утром он навсегда покидает ее замок, а к обеду мысли о ней выветрились у него из головы, да и дева тоже всем довольна и не ждет продолжения, то расписывать их секс нет смысла, каким бы он ни был упоительным. А вот если она дала ему волшебное копье, или сказала, где у дракона уязвимое место, или заколдовала, то тогда совсем другое дело. Тогда можно во всех подробностях обсмаковать эту судьбоносную встречу. Каждое предыдущее событие должно перекидывать мостик к следующему. Или такая аналогия: во время футбольного матча игроки не просто пинают мяч, а гонят его к воротам. Так и события истории должны загонять героя к его новой ипостаси, и как слаженная игра делает матч интересным, так и правильно выстроенный каскад событий заставит читателя испытывать те же чувства, что и болельщик на трибуне.

Итак, в вашей власти подвергнуть героя абсолютно любому испытанию. Хоть инопланетяне его похитят, хоть вампиры покусают, хоть мировая слава на него обрушится, хоть что.

Главное – сдвинуть его с точки равновесия.

Или поместить в чуждую среду, в том числе социальную, или помахать перед носом соблазнительной целью, или… Все, что угодно. Вы – бог. Но не «бог из машины»!

Конфликт

Тут мы подходим к конфликту, который, по единодушному мнению наставников по писательскому мастерству, является энергией истории.

Спорить с этим тезисом я не стану. Так и есть. Конфликт между человеком и природой, человеком и обществом, человеком и человеком, и внутри человека (поскольку в огромном количестве прекрасных книг герои не являются людьми, уместнее употребить тут слово индивидуум) двигает сюжет. Должна быть разность потенциалов, чтобы произошел импульс.

Когда я писала «Ухожу от тебя замуж», то был момент, когда я на целую неделю впала в жуткую прокрастинацию (скажем, один из многих подобных моментов). Никак я не могла сдвинуться с мертвой точки. Речь шла об инфантильной героине Соне, которая по моему замыслу сначала овладевала мастерством под отеческим крылом старого заведующего, а после его выхода на пенсию нашла нового прекрасного наставника в Стрельникове.

Замысел был такой, но воплотить его я не могла из-за ступора и спазма. Мучилась-мучилась, пока не перечитала несколько страниц назад, и тогда только поняла: нельзя, чтобы Соня переходила от одного доброго учителя к другому. Если они одинаковые внешне, то она (хоть инфантил, но не дура) быстро поймет их внутреннее различие. А вот если сделать старого заведующего строгим и суровым, чтобы Соня обмирала от страха при его виде, то добродушный Стрельников покажется ей просто манной небесной, и она не скоро сообразит, что он просто ловкий манипулятор.

Итак, противопоставляйте. Тень видна на свету, а луч света – в темноте. Не опускайтесь до шаблона, но разносите плюс с минусом как можно дальше друг от друга, и все же оставляйте между ними связующую нить, что-то общее.

Чтобы история получилась интересной, конфликт должен быть не только острым, но и многоплановым. Объем (не в смысле количества знаков) у произведения возникает, когда конфликт происходит на нескольких уровнях.

Итак, условно выделим четыре уровня конфликта: природный (то есть конфликт личности с природой, в том числе с биологической природой человека), социальный, межличностный и внутренний.

Для примера возьмем романы Гарриэт Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» и Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна». Оба произведения поднимают тему рабства негров.

В «Хижине дяди Тома» природный конфликт отражен слабо, достигает пика он в сцене смерти Евангелины от неизлечимого заболевания, и дальше особо не поднимается. Межличностные конфликты довольно острые, но в истоках их опять-таки рабство, то есть, конфликт социальный, который разрабатывается в книге особенно тщательно. Главные герои так страдают от несправедливости устройства общества, что у них уже нет сил разбираться в собственной душе, а отрицательные персонажи угнетают негров, не испытывая сомнений, так что внутренние конфликты почти не выражены.

В самом начале книги мы понимаем, что рабство – это плохо, и к концу укрепляемся в этом мнении. Нам хочется не только отрицать рабство лично для себя, но и бороться с ним.

В «Приключениях Гекльберри Финна» природный конфликт выражен отчетливо: два человека плывут на утлом плоту по полноводной реке, причем с определенного момента не туда, куда им надо. Они переживают бурю, шторм, грозу, туманы, в общем, природа треплет Гека и Джима на всю катушку.

Социальный конфликт у Джима чрезвычайно острый (он хочет свободы, а рабовладельческое общество ему в ней отказывает), а у Гека почти не выражен. В начале книги он не мог примирить вольные привычки со светскими условностями, но быстро решил свой социальный конфликт, сбежав от вдовы Дуглас и вернувшись к бродяжничеству.

Межличностного конфликта по сути нет: Гек с Джимом исповедуют принцип «живи сам и давай жить другим», поэтому у них не возникает особых разногласий.

Зато Гека раздирают внутренние противоречия: совесть мучает его за то, что он помогает негру бежать, тем самым лишая бедную старую деву ее имущества. Если он не выдаст раба, то попадет в ад, но предать человека он тоже не может. В его душе идет борьба между общепринятой моралью и собственной нравственностью.

Марк Твен не показывает нам душераздирающих сцен жестокости рабовладельцев, но мы все равно понимаем через описание социального конфликта, что рабство это плохо, а отсутствие конфликта межличностного и изображение внутреннего конфликта Гека, который всей душой чувствует, что Джим – человек, но вынужден видеть в нем чужое имущество, уводит нас еще выше и показывает, что оно не только плохо, но и абсурдно.

Но двадцать первый век на дворе, сейчас человечество абсолютно убеждено, что рабство отвратительно и противоестественно. Сомнений в этом нет, а книгу Марка Твена по-прежнему читают.

Думаю, не только потому, что это увлекательная робинзонада, но и из-за душевных метаний Гека, который, взрослея, понимает, что надо прислушиваться к голосу собственной совести, а не идти на поводу у косных общественных установок.

В романе «Джейн Эйр» социальный конфликт давно утратил актуальность. Сейчас мистер Рочестер решил бы свою проблему за пару месяцев, а если бы не поскупился на сумму алиментов для недееспособной супруги, то и быстрее. Но над страницами этой книги мы не вздыхаем снисходительно: «вот бедняги! солоно им приходилось до легализации разводов» и не откладываем, не дочитав. Нет, мы с головой погружаемся в книгу и глотаем страницу за страницей, потому что понимаем глубокий внутренний конфликт Джейн: унизиться, растоптать себя ради любимого человека или сохранить чувство собственного достоинства, пожертвовав счастьем?

Все четыре уровня конфликта выстроить непросто, но внутренний конфликт обязательно должен быть, ибо он не что иное, как проявление динамики характера.

Итак, внутренний конфликт это база, а дальше акцентируйте внимание на том, что вам больше по душе.

Единственный совет – уровень конфликта должен соответствовать уровню ситуации.

Представим, что мы решили написать робинзонаду. Из одиночки на необитаемом острове ничего, кроме природного конфликта, не выжмешь, а любовную историю мы делать не хотим, поэтому пусть у нас судьба закинет на необитаемый остров двух мужиков. Но если они дружно начнут борьбу за выживание, то опять у нас ничего, кроме природного конфликта, не получится. Может, сделать их разными по социальному положению? Один пусть будет крупный чиновник, а другой жалкий инженеришка, убежденный коммунист. Или один следователь, другой – уголовник. Или один успешный бизнесмен, а другой как прогорел в конце девяностых, так и не поднялся. Один – архиепископ, другой – махровый атеист.

Возникнет ли у них конфликт? Вряд ли. Может, несколько мелких стычек и острых дискуссий, когда выдастся спокойная минутка, но вообще найдутся более важные дела. Общество со всеми своими условностями осталось далеко, а сейчас надо как-то прокормиться, укрыться от непогоды, защититься от диких животных и подумать, как вернуться домой.

А если усилить социальное неравенство различиями в характерах и психотипах? Безусловно, сделать персонажей диаметрально противоположными будет для нашей робинзонады очень хорошо. Пусть будут тупой честный качок и мошенник-интеллектуал в весе курицы. База для конфликта? Никак нет. Всего лишь возможность показать, как разные люди по-разному подходят к одной и той же проблеме.

Но вот если крупный чиновник когда-то поломал карьеру конкретно этому инженеришке, или именно этот следак посадил именно этого уголовника, да еще за то, что тот не совершал, или бизнесмен прогорел не просто так, а из-за интриг второго бизнесмена, а атеист увел жену у архиепископа, то тут совсем другое дело! Тут уже межличностный конфликт во всей своей красе, а там и до внутренней борьбы недалеко. Мстить или простить? И если мстить, то почему бы не грохнуть? На необитаемом острове кто узнает? Только ли страх наказания удерживает от преступления, или есть что-то еще?

С другой стороны, если вы пишете о буднях нашей жизни, то добьетесь превосходных результатов, заострив социальные конфликты.

Возьмем ту же самую пару чиновник-инженер, но не станем выдергивать ее из привычного окружения и не будем отягощать былыми разногласиями. Пусть живут себе спокойненько, но вдруг их дети решат пожениться. Взбесятся ли отцы, даже если до этого вообще ничего не знали друг о друге? Безусловно! И это социальный конфликт, а не межличностный, потому что они друг для друга не конкретные люди, а абстрактные категории, если хотите, стереотипы. Что скрывается за парадигмами: «разворовали страну» и «тупое быдло, нищеброды» обе стороны знать не хотят. Они просто всеми силами противятся диффузии своих социальных слоев, отторгают чуждые элементы. Дело вкуса, но мне кажется, что тут вводить застарелую личную неприязнь уже не обязательно. Межличностный конфликт вы сможете во всех подробностях описать по линии отцов и детей, и внутренних конфликтов тут просто вагон, только успевай разгружать. Поступиться принципами ради счастья детей? Пожертвовать любовью ради спокойствия родителей? Отказаться от привычного образа жизни и блестящих перспектив ради счастья с любимой девушкой?

На первый взгляд, все очевидно: любовь превыше всего, а предки со своими косными предрассудками идут лесом. Но поднимитесь над ситуацией и внимательно вглядитесь в нее. Тут немножко отступлю от темы и замечу, что именно поэтому важно писать на холодную голову. Не в тот момент, когда вы сами переживаете аналогичный конфликт, или только что пострадали от него, потому что на пике собственной драмы вы привязаны к своей позиции, не можете взмыть вверх и увидеть картину целиком, соответственно, и описать ее во всей полноте тоже не сможете. Возражаете, что в смятении чувств вы зато дадите достоверное, искреннее и страстное описание внутреннего конфликта? Увы, это так не работает. Читатель – беспристрастный судья, он обязательно потребует заслушать показания противной стороны, иначе все ваши великие движения души будут восприняты как нелепая истерика и трагедия на пустом месте. Если не верите мне, прочтите роман С. Моэма «Театр», хотя бы ту часть, где влюбленная Джулия переносила свои эмоции на сцену, и думала, что это прекрасно, а на самом деле она никогда в жизни не играла так плохо.

Запомните свои переживания, и пишите о них, когда они уже не причиняют вам острой боли. Страдания – плохой соавтор.

Давайте представим, что родители разрушили вашу жизнь, запретив выходить замуж за парня из неблагополучной семьи.

Прекрасно! На пике эмоций вы хватаетесь за перо и в течение месяца создаете страстную вариацию на тему Ромео и Джульетты. Возможно, со счастливым концом, в котором не только вы соединяетесь с любимым, но и жестокие предки сурово наказаны. Вы твердо убеждены, что социальный конфликт «принцесса и свинопас» имеет только одно решение, а именно «любовь побеждает все», и со страстью доказываете это ваше непоколебимое убеждение на страницах книги. Ваши внутренние страдания тоже переданы великолепно, во всяком случае, лично у вас сомнений в этом нет. Только вот почему-то издательства раз за разом отклоняют ваш шедевр. Проходит время, боль от потери любимого заслоняется новыми заботами, вы заканчиваете учебу, находите интересную работу, симпатичный сотрудник приглашает вас на свидание, и тут вы случайно встречаете своего Ромео. Он потяжелел, обрюзг, но главное – вам не о чем разговаривать. В юности ваши рты были заняты понятно чем, но теперь вы не в отношениях, целоваться нельзя, а общих тем для разговора не находится. И вы понимаете, что разные социальные группы это не только разный достаток, но и совершенно разное воспитание, образование, система ценностей. Вдохновившись пивной отрыжкой вашего экс-Ромео, вы создаете язвительный и пессимистичный текст, где вы такая в духах и туманах вынуждены томиться в браке с одноклеточным, чьи интересы сосредоточены вокруг плотских удовольствий, причем секс отнюдь не лидирует в их рейтинге. Вы вспоминаете папашу О’Хара из «Унесенных ветром», который утверждал, что муж и жена должны быть сделаны из одного теста, миритесь с собственными родителями, оказавшимися, надо же, вовсе не безжалостными диктаторами, а любящими и мудрыми людьми, и общая идея вашего нового романа состоит в том, что принцесса и свинопас две вещи несовместные. Что ж, это уже не такой избитый тезис, как о всемогуществе любви, но ваш второй роман тоже не печатают. Время бежит дальше, и вы выходите замуж за человека своего круга. И понимаете, что одинаковый интеллектуальный уровень, общие интересы и моральные принципы – это еще далеко не все, что необходимо, чтобы выжить с человеком. Вы на собственной шкуре сознаете, что любовь – это тяжелый труд, а иногда и война. Что приходится и уступать, и настаивать на своем, и угадывать, когда именно надо сделать первое, а когда второе. Что жизнь это не страдание или блаженство, а немножко того, немножко другого. И только теперь, оглядываясь в прошлое, вы начинаете понимать, что представляла из себя ваша великая первая любовь. Вы вспоминаете, что родители не запирали вас в башне, и если бы Ромео непременно хотел на вас жениться, то возможности такие у него были. Но он спасовал перед «негде жить», испугался уехать с вами в другой город, как вы предлагали. Он не умел преодолевать трудности, и именно трусость и душевная лень, которые не позволили ему бороться за свое счастье, позже превратили его в куль с салом и пивом. А вовсе не общественные условности. В то же время вы видели другие примеры неравных браков, в которых абсолютно разные по происхождению и воспитанию люди оставались преданы друг другу до конца и были счастливы.

Да, социальное расслоение создает кое-какие проблемки для влюбленных, если они не принадлежат к одному классу. Но если принадлежат, то это еще не гарантия пожизненной нирваны.

И вы достаете ваш первый роман, отряхиваете от пыли, проветриваете и надставляете вторым романом (теми кусочками, которые не побила моль) и приделываете мощную третью часть, в которой принцесса со свинопасом соображают, что раз у них хватило силы духа преодолеть внешние препятствия, то с противоречиями внутри семьи они как-нибудь справятся.

Вы наконец охватили проблему неравных браков комплексно, почти всесторонне (не были еще в положении ваших родителей, но это не критично, потому что вы их поняли), и написали зрелое интересное произведение. Возможно, оно станет бестселлером. Во всяком случае, про вас наконец можно сказать, что вы пишете о том, что знаете.

Старайтесь добираться до самого сердца конфликта, зрите в корень.

Ирония

Может быть, именно в этом месте уместно будет поговорить об иронии.

Ирония, в переводе с древнегреческого «притворство», – это прием, когда истинный смысл скрыт или противоречит явному смыслу.

Это классическое определение, но когда мы восклицаем «Какая ирония!», то обычно имеем в виду, что обманулись в своих ожиданиях.

На мой взгляд, ирония текста – это когда зло торжествует благодаря добру, а добро – благодаря злу. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Дорога в ад вымощена благими намерениями. Горя бояться – счастья не видать. Добро обязательно победит зло, поставит на колени и зверски убьет. В общем, такое.

Ирония отлично работает, но не на всех уровнях конфликта.

Природный конфликт всегда является тем, чем кажется, у шторма нет тайных мотивов, и при всей своей разрушительной мощи он не имеет ничего против конкретно нашего героя, поэтому тут ирония неуместна.

Внутренний конфликт тоже неподходящее поле для иронии. И не потому, что борьба человека с самим собой – это открытый и честный поединок, ничуть. В этом виде спорта как раз процветают допинги и жульничество, просто ироничное изложение запутает читателя, ослабит энергию истории.

А вот в межличностном конфликте есть, где разгуляться. Например, свекровь недолюбливает невестку и постоянно грубит ей, провоцируя на скандал. А невестка видит, какое отталкивающее впечатление производит грубость, и твердо решает стать нежной и ласковой, что, как вы понимаете, не смягчает свекровь. Вариантов масса. Или человек решает мстить обидчику, не имея для этого ресурса. Прежде надо вскарабкаться на какую-то социальную кочку (переходим на новый уровень конфликта), а оттуда уже нанести удар. Засучив рукава, наш обиженный принимается за свою карьеру, и неожиданно выясняется, что он лучший в деле. Может, он и не достигает заоблачных высот (уж ирония так ирония), но радость самореализации оказывается настолько сильна, что он забывает о старых обидах.

Как хрестоматийный пример иронии вспоминается фильм Вуди Аллена «Мелкие мошенники», когда шайка захотела ограбить банк, а разбогатела в итоге честным путем на печенье, которое пекла для прикрытия.

Социальный конфликт – вот Эльдорадо для иронии. Собственно, к нему сложно относиться по-другому, потому что социальный конфликт ироничен по своей сути.

«Все не то, что кажется» – это верно для многих общественных условностей.

Вспомним то же рабство. Сейчас сложно себе представить, но меньше, чем двести лет назад оно казалось в порядке вещей не каким-то отдельным маргиналам, а большинству граждан.

Или разводы. Давно ли они считались позором, а теперь пожалуйста, разводись, сколько хочешь.

Для иллюстрации приведу небольшой диалог из английского сериала М. Грэма, Т. Джордана и Э. Фароа «Жизнь на Марсе», в котором полицейский из настоящего (Сэм) попадает в семидесятые годы:

«Джин Хант: Похоже, ты забыл, с кем говоришь.

Сэм Тайлер: С разжиревшим, устаревшим, пропахшим никотином гомофобом на грани алкоголизма, с манией величия и нездоровой одержимостью мужской дружбой.

Джин Хант: Ты так говоришь, как будто это плохо!»

Так что в социальном конфликте не жалейте иронии. Зрите в корень. Если общественное явление кажется вам плохим, подумайте, к чему хорошему оно может привести вашего героя. И задайте себе вот какой вопрос – если оно так плохо, то в нем ли дело? Чтобы пояснить свою мысль, вернусь с пьесе Е. Шварца «Дракон». Дракон был воплощенное зло, но как он столько лет держал в своей власти целый город добрых людей? Почему понадобился Ланцелот?

Адекватные реакции

Я стараюсь как можно реже употреблять слово «должен», потому что в творчестве никто никому ничего не должен. Если оно проскакивает в тексте, то лишь случайно и для пущей убедительности. И все же иногда я буду его себе позволять сознательно, например, сейчас, когда выскажу следующее утверждение:

Реакции героев должны быть адекватными. Не средне-статистическими, а именно адекватными характеру вашего персонажа. Пусть истеричка рыдает, положительный герой стискивает зубы, восторженная дева падает в обморок, но путать не надо.

Истеричка стиснет зубы только после упорной и длительной внутренней борьбы, которую вы убедительно покажете читателю, не раньше.

Неадекватная, несвойственная персонажу реакция сродни анафилактическому шоку. Вам придется провести энергичные реанимационные мероприятия, но далеко не факт, что они окажутся успешными и повествование оживет.

Я стараюсь избегать отрицательных примеров, но когда без них не обойтись, просто не буду упоминать источник. Кто в курсе, тот догадается, а кто нет, тому не буду портить предстоящее удовольствие. Итак, в одном сериале выведен образ самостоятельной женщины, из ордена коня и избы. Выведен, надо сказать, неплохо, живо и убедительно вплоть до одного момента. Героиня узнает, что бывший хочет с ней встретиться, и впадает в совершенно безумную панику. Она готова бросить все и бежать из города куда глаза глядят, лишь бы только не встречаться с мужем, который ни разу не вышедший по УДО Ганнибал Лектор, а просто побивал ее по пьяни. Не спорю, для другого характера подобная реакция могла бы сойти, но эту даму сценаристы уверенно позиционировали как сильную и волевую женщину с высоким интеллектом. С чего бы она спасовала перед банальным алкашом и бытовым хулиганом? Ответ прост: авторам сценария необходимо было показать, что новый ухажер дамы готов грудью заслонить ее от ударов судьбы. Это не лучшее решение. Если возникает конфликт между персонажем и сюжетом, выбирайте персонаж. Не прогибайте его под сюжет, не заставляйте совершать противоестественных для него поступков, иначе он у вас расколется, как стакан без подстаканника от кипятка.

Если уж вы непременно хотите, чтобы герой выходил за рамки своей личности, то поставьте стакан характера в подстаканник обстоятельств.

Объясните, что у этой уравновешенной женщины есть веские причины впадать в панику. Бывший муж, к примеру, главарь мафии. Или когда-то он на ее глазах убил и съел пять человек.

Вспомним Жана Вальжана. Каторжник за одну ночь превратился в филантропа. Реально? Да что-то не очень. Но он не просто лег спать тупым и бессердечным животным, а проснулся преисполненным миролюбия. Нет, метаморфора произошла благодаря удивительной доброте епископа Мириэля. Бедняга Жан впервые в жизни столкнулся с хорошим к себе отношением, увидел, что кто-то ради него способен поступиться собственными интересами, и это так его потрясло, что он твердо встал на путь исправления.

Симфония характеров

Заканчивая тему конфликта, хочу обратить ваше внимание, что герой в 99,9 % произведений взаимодействует с другими персонажами, которые, возможно, и не меняются по ходу истории, но все же обладают собственными характерами.

Задача автора состоит в том, чтобы создать симфонию характеров, чтобы они звуча каждый собственным голосом, выпевали одну мощную мелодию истории.

Энергия создается за счет разности потенциалов, это да, но диаметрально противоположных характеристик недостаточно. Богатый и бедный, счастливый и несчастный, веселый и мрачный, молодой и старый – само по себе это мало что дает.

Ни разные характеристики, ни диаметрально противоположные психотипы не образуют межличностного конфликта без внешней причины.

Старый и молодой сотрудник, может быть, и недолюбливают друг друга, но настоящая вражда у них начнется, когда впереди замаячит повышение.

Так же глубоко порядочный человек и аморальный тип не станут бороться просто так, не имея камня преткновения.

Межличностный конфликт развивается, когда герои становятся друг для друга препятствием к достижению цели. Хорошо, если они обладают разными характеристиками и характерами, но точно так же они могут быть и очень похожи друг на друга. Например, два парня хотят жениться на одной и той же девушке. Совсем не обязательно, чтобы один был прекрасный принц, а другой – мерзкий гоблин. Тут диаметральная противоположность героев только снизит напряженность конфликта, потому что сразу ясно, кого выберет девушка. Но если мы обоих сделаем приличными мужиками, тут и интрига сохранится, и мы сможем показать, что с хорошими людьми делают и счастье, и отчаяние.

Итак, герой и его противник, иначе говоря, протагонист и антагонист, могут быть похожи.

Но персонажи, не являющиеся препятствием друг для друга, должны быть совершенно различны и по характеристикам, и по характеру, по крайней мере, по психотипу.

Друзья – противоположности.

Вспомним сказку «Волшебник Изумрудного города» А. М. Волкова, и представим, что по дороге из желтого кирпича Элли с Тотошкой выдвинулись бы в компании трех Страшил. Мы бы до конца путались, кто из них кто, и зачем они вообще нужны. А так три характера – три развития, соответственно три запоминающихся героя и много интересных разнообразных эпизодов. Но преодолевая каждый свой собственный внутренний конфликт, они слаженно движутся к цели – Изумрудному городу. Вот пример симфонии характеров.

Дон Кихот и Санча Панса, Холмс и Ватсон, экипаж «Антилопы»…

Думаю, вы легко продолжите этот список своими любимыми героями.

Старайтесь создавать персонажей разными, избегая стереотипов.

Есть такой замечательный прием, условно назовем его «антиконфликт». Это когда два совершенно разных героя вынуждены для достижения цели действовать совместно. Они не препятствие друг для друга, а ровно наоборот, не получит один, пролетит и второй.

Тут, безусловно, необходимо сделать их полной противоположностью друг друга, и добавить личную вражду, чтобы объединиться было для них почти так же мучительно, как и не добиться своей цели.

Вспомните самые успешные и долгоиграющие сериалы. В чем секрет их притягательности? Головокружительный сюжет? Красивая картинка? Думаю, нет. Мне кажется, смысл в великолепной симфонии характеров.

Обстоятельства

Итак, обстоятельства, или обстановка.

Это все, на фоне чего разворачиваются конфликты нашего героя.

Время и место действия, но не только. Сюда же и весь общественный уклад, профессиональные навыки героя, историю его семьи, словом – все, что окружает наших персонажей.

Сама по себе обстановка ничего не стоит, но придает героям ясность и объем, а в руках мастера создает неповторимую атмосферу всего произведения, относит его к разряду таких, про которых говорят «это целый мир, целая вселенная».

Как пример идеальной экспозиции приведу отрывок из трагедии «Гамлет» У. Шекспира (пер. М. Лозинского):

«Привет, Горацио; Марцелл, привет,

Марцелл

Ну что, опять сегодня появлялось?

Бернардо

Я ничего не видел.

Марцелл

Горацио считает это нашей

Фантазией, и в жуткое виденье,

Представшее нам дважды, он не верит;

Поэтому его я пригласил

Посторожить мгновенья этой ночи,

И, если призрак явится опять,

Пусть взглянет сам и пусть его окликнет.

Горацио

Чушь, чушь, не явится.

Бернардо

Давайте сядем

И двинем вновь на штурм твоих ушей,

Для вашего рассказа неприступных,

Все, что мы видели.

Горацио

Ну хорошо,

Присядем и послушаем Бернардо.

Бернардо

Минувшей ночью,

Когда вон та звезда, левей Полярной,

Пришла светить той области небес,

Где блещет и теперь, Марцелл и я,

Едва пробило час…

Входит Призрак.

Марцелл

Тсс, замолчи; смотри, вот он опять!

Бернардо

Совсем такой, как был король покойный.

Марцелл

Ты книжник; обратись к нему, Горацио.

Бернардо

Похож на короля? Взгляни, Горацио.

Горацио

Да; я пронизан страхом и смущеньем.

Бернардо

Он ждет вопроса.

Марцелл

Спрашивай, Горацио.

Горацио

Кто ты, что посягнул на этот час

И этот бранный и прекрасный облик,

В котором мертвый повелитель датчан

Ступал когда-то? Заклинаю, молви!

Марцелл

Он оскорблен.

Бернардо

Смотри, шагает прочь!

Горацио

Стой! Молви, молви! Заклинаю, молви!

Призрак уходит.

Марцелл

Ушел – и не ответил.

Бернардо

Ну что, Горацио? Дрожишь и бледен?

Пожалуй, это не одна фантазия?

Что скажешь ты?

Горацио

Клянусь вам богом, я бы не поверил,

Когда бы не бесспорная порука

Моих же глаз.

Марцелл

Похож на короля?

Горацио

Как ты сам на себя.

Такой же самый был на нем доспех,

Когда с кичливым бился он Норвежцем;

Вот так он хмурился, когда на льду

В свирепой схватке разгромил поляков.

Как странно!»

К чему Шекспир ввел этот довольно длинный диалог в самом начале пьесы? Зачем ему понадобился молчаливый проход призрака и подробное обсуждение его (напоминающее чем-то очную ставку вкупе с опознанием) второстепенными персонажами? Неужели призрак не мог явиться со своими шокирующими новостями сразу Гамлету? Динамика пьесы от этого только выиграла бы.

Только времена хоть и были темные, но явления призраков не относились к числу рядовых событий повседневной жизни горожан, и Шекспир прекрасно это понимал.

События пьесы разворачивались не в фэнтези-королевстве, не в сказочном мире, а в совершенно реальной Дании, поэтому автор и вынужден был в самом начале пригласить незаинтересованных лиц, дабы те подтвердили, что да, призрак, да, король, и да, является регулярно.

Если бы тень отца явился сразу Гамлету, то другие персонажи ему (Гамлету), возможно, и поверили бы, а вот зрители Шекспиру – нет. Не стали бы мы сочувствовать опасному сумасшедшему, который под влиянием галлюцинаций загубил кучу народу, в том числе собственную мать. Но с помощью этой сцены призрак отца Гамлета из фантазий Гамлета убедительно переместился в реальность.

Магический реализм в лучшей своей форме!

Таким образом, мы должны не просто нарисовать интересный фон, но и органично вписать туда героя со всеми его проблемами.

Мисс Марпл расследует преступления среди сельской аристократии Великобритании. То есть five o’clock, фарфор, салфеточки, работа в саду, викарий, манеры, настоящие леди… И вдруг среди всей этой благодати мисс Марпл примется направо и налево лупить по почкам телефонным справочником, или прикинется барыгой, чтобы добыть нужную для дела информацию. Нет, делать так она не станет, так же как и заботиться о доказательной базе. Она просто будет наблюдать, а в конце поделится своей гипотезой, основанной на чутье и многолетнем опыте общения с людьми, с заинтересованными лицами. Точно так же и Эркюль Пуаро, хоть действует в более широком социальном поле, никого не прессует и не парится с доказухой, целиком полагаясь на свои маленькие серые клеточки.

А вот герои «Улиц разбитых фонарей» совсем другое дело. Они и надавить могут на подозреваемого, и оперативную комбинацию провернуть, и адвоката вовремя не забудут вызвать, и понятых обязательно пригласят.

Разница в методах работы очевидна, но дело тут не в том, что одни пьют пятичасовой чай, а другие – нет.

И не в том, что одни живут в Великобритании, а другие – в России.

Принципиально другое: мисс Марпл и Эркюль Пуаро являются любителями, для них – раскрытие преступлений хобби, а для ментов из «Улиц…» это тяжелый и горький хлеб. Вот откуда разница в подходах.

Итак, в описании обстановки прежде всего необходимо отразить то, что влияет на жизнь нашего героя, и особенно на его решения.

Если бы Джейн Эйр росла не в приюте, а в дружной и любящей семье, прельстили бы ее нарциссические ужимки мистера Рочестера? Что-то сильно в этом сомневаюсь. Она бы просто посмеялась над ним.

Вообще, давайте подумаем, мог бы этот сюжет развиваться в современных условиях? Да, наверное. Приходится и теперь делать выбор между сиюминутным блаженством и собственным достоинством, так что ядро конфликта прежнее, характеры – прежние, а вот обстоятельства пришлось бы придумать совсем другие, чем сумасшедшая жена. В наше время роман с женатым мужчиной – это иной уровень душевных переживаний.

Чтобы воспроизвести в точности конфликт, раздирающий души Джейн и Рочестера, нам бы, наверное, пришлось вместо жены наделить его скромным международным наркобизнесом, а Джейн поставить перед дилеммой: войти в дело на паях с любимым, или сдать его властям.

Поэтому тщательно продумывайте обстановку и обстоятельства, даже если это весь земной шар, как в «Детях капитана Гранта». Выбирайте именно те, в которых конфликт раскроется наиболее полно.

Сейчас, наверное, нет смысла нагружать повествование подробными описаниями места действия. Трудно создать такой шедевр, как, например, этот отрывок из поэмы «Мертвые души» Н. В. Гоголя: «Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый, казалось, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении. Зелеными облаками и неправильными трепетолистными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершины разросшихся на свободе дерев. Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица. Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу. Достигнув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие цепкие крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расходились зеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление, зиявшее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы, пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте. В стороне, у самого края сада, несколько высокорослых, не вровень другим, осин подымали огромные вороньи гнезда на трепетные свои вершины. У иных из них отдернутые и не вполне отделенные ветви висели вниз вместе с иссохшими листьями. Словом, все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности».

И автору трудно добиться столь совершенного баланса точности и поэтичности, и читателю тяжело.

И не потому, что нынешний читатель поглупел, стал неусидчив, рассеян и ленив, а по вполне объективным причинам.

Очень-очень долго средний гражданин вынужден был довольствоваться непосредственными зрительными впечатлениями. Он видел только окружающую его действительность, поэтому, если не имел возможности путешествовать, то слабо представлял себе, как выглядит далекий мир. На хорошие картины тоже полюбоваться ему особенно было негде, репродукции или гравюры передавали изображение искаженно, так что основную информацию он черпал из книг, ушами, а не глазами.

Писателю приходилось быть для читателя кем-то вроде Юрия Сенкевича из «Клуба кинопутешествий», только без визуального ряда.

Сейчас, благодаря технологиям, можно увидеть все, что захочется. Изображение любого уголка земли доступно, а если писатель придумывает свою фантастическую вселенную, то по ней очень быстро выходит фильм, избавляя читателей от работы воображения.

Мы можем увидеть и мы видели практически абсолютно все, даже то, что люди всегда стремились скрыть от посторонних глаз. Роды, трупы, смерти – пожалуйста, все, что угодно.

И мыслить стали более комплексно. Например, средневековый замок. Зачем нам читать подробное описание, когда можно погуглить? Все знают, как выглядит средневековый замок, это огромное мрачное сооружение с башнями, бойницами и рвом вокруг. Смысл расписывать, когда у читателя в голове сразу появляется соответствующий образ. А вот если у вашего замка есть конструктивные особенности, которые повлияют на сюжет, тогда другое дело.

Но совсем без описаний тоже нельзя. Непонятно место действия, и слишком энергичная динамика сушит текст, делает его схематичным. Читать книгу без описаний это все равно, что смотреть фильм на повышенной скорости.

Думаю, лучше всего передавать обстановку глазами персонажа. Как он увидел вдалеке громаду замка и подумал, что скоро окажется в безопасности. Или наоборот, встревожился, представив, какие опасности могут прятаться за высокими неприступными стенами.

Описание плюс внутренний монолог – хорошее сочетание. Можно выразить мысли и идеи через образы.

Обстановка – мощный источник метафор и аллегорий для авторских отступлений.

Например, такое:

«Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнувшего моего детства, мне было весело подъезжать в первый раз к незнакомому месту: все равно, была ли то деревушка, бедный уездный городишка, село ли, слободка, – любопытного много открывал в нем детский любопытный взгляд. Всякое строение, все, что носило только на себе напечатленье какой-нибудь заметной особенности, – все останавливало меня и поражало. Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди города, – ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей, я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в сибирке на беговых дрожках, и уносился мысленно за ними в бедную жизнь их. Уездный чиновник пройди мимо – я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике. Подъезжая к деревне какого-нибудь помещика, я любопытно смотрел на высокую узкую деревянную колокольню или широкую темную деревянную старую церковь. Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь с своею, тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать, кто таков сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него, или целых шестеро дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам или хмурен, как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.

Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность; моему охлажденному взору неприютно, мне не смешно, и то, что пробудило бы в прежние годы живое движенье в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О моя юность! о моя свежесть!» (Н. В. Гоголь «Мертвые души»)

А вот отрывок из «Ярмарки тщеславия» У. М. Теккерея:

«Настал день, когда благопристойные развлечения, которым предавалось семейство мистера Джоза Седли, были прерваны событием, какие случаются в очень многих домах. Поднимаясь по лестнице вашего дома от гостиной к спальням, вы, должно быть, обращали внимание на небольшую арку в стене прямо перед вами, которая пропускает свет на лестницу, ведущую из второго этажа в третий (где обычно находятся детская и комнаты слуг), и вместе с тем имеет и другое полезное назначение, – о нем вам могут сообщить люди гробовщика. К этой арке они прислоняют гробы, и она же позволяет им повернуть, не потревожив холодных останков человека, мирно спящего в темном ковчеге. Ах, эта арка второго этажа в лондонских домах, освещающая сверху и снизу лестничный пролет, господствующая над главным путем сообщения, которым пользуются обитатели дома! Этим путем тихонько пробирается еще до зари кухарка, направляясь в кухню чистить свои горшки и кастрюли; этим путем, оставив в прихожей сапоги, крадучись, поднимается юный хозяйский сын, возвращаясь на рассвете домой с веселого вечера в клубе; по этой лестнице спускается молоденькая мисс в кружевах и лентах, шурша кисейными юбками, сияющая и красивая, приготовившаяся к победам и танцам; по ней скатывается маленький мистер Томми, предпочитающий пользоваться в качестве средства передвижения перилами и презирающий опасность: по ней супруг нежно песет вниз на своих сильных руках улыбающуюся молодую мать, твердо ступая со ступеньки на ступеньку, в сопровождении сиделки из родильного покоя, в тот день, когда врач объявляет, что прелестная пациентка может спуститься в гостиную; вверх по ней пробирается к себе Джон, зевая над брызгающей сальной свечой, чтобы потом, еще до рассвета, собрать сапоги, ожидающие его в коридорах. По этой лестнице носят вверх и вниз грудных детей, водят стариков, по ней торжественно выступают гости, приглашенные на бал, священник идет на крестины, доктор – в комнату больного, а люди гробовщика – в верхний этаж. Какое memento о жизни, смерти и суете всего земного такая лестница и арка на ней – если хорошенько вдуматься, сидя на площадке и поглядывая то вверх, то вниз! И ко мне и к вам, о мой друг в колпаке с бубенцами, поднимется в последний раз доктор!».

Согласитесь, если бы автор вдруг прервал историю рассказом об архитектуре и укладе жизни богатых лондонских домов, мы бы заскучали. А если бы сделал отступление на тему «смерть неизбежна», и как бы мы сейчас ни пыжились, ни старались чего-то добиться, все равно настанет день, когда это будет совершенно неважно, то у нас испортилось бы настроение. Или мы просто обиделись бы на автора – зачем лишний раз напоминать нам о том, что мы и так прекрасно знаем.

Но образ лестницы как жизненного пути заставляет нас грустно улыбнуться, с новой силой почувствовать пульс жизни и с интересом читать дальше.

В настоящее время с помощью описания важно передать не столько предметы, сколько атмосферу, в которой существует герой.

Например, ваш персонаж работает в медицинском учреждении. Ну да, можно описать кишки и кровь повсюду, посмаковать подробности, но если вы не сможете создать уникальную атмосферу спасения, борьбы за жизнь, то чем ваша больничка будет отличаться от камеры пыток, а врачи – от палачей?

Представим, что вы пишете о жизни в СССР. Что возьмете? Очереди, пустые прилавки, круговую поруку в удивительном союзе с тотальным недоверием, или ГТО, бесплатную медицину и образование, стремление к коммунизму?

Очевидно, если вы хотите рассказать, как общество подавляет личность, то первое, а если о торжестве коллективного человеческого духа, то второе.

Дефицит и уравниловка помогут вам создать душную и безысходную атмосферу для демонстрации ужасов тоталитаризма, а массовые занятия спортом, кружки авиамоделирования, взаимопомощь и веселые субботники (без сарказма) покажут, как воодушевленные люди совершенствуются, чтобы вскоре построить справедливое общество.

Только если вы настоящий писатель, то у вас, возможно даже против вашей воли, в серой и унылой очереди промелькнет то крепкий белозубый физкультурник, то щекастый малыш, здоровенький благодаря доступной педиатрической помощи, то какой-нибудь сын уборщицы в каморке из-под лестницы, поступивший в Хогвартс, то есть, пардон, в МГУ.

А в прекрасном СССР на очередном параде красивые лица спортсменов вдруг покажутся одинаковыми… Или пламенный комсомольский задор будет потрачен на изобличение человека, который всего-то читает неподходящую литературу.

Будьте объективны!

Не поддавайтесь соблазну подогнать обстановку под историю, а думайте, как будет развиваться сюжет в вашей обстановке. Такой подход пойдет на пользу и тому и другому.

Вообще тренируйте диалектическое мышление, противопоставляйте и ищите в противоположном, но об этом мы еще поговорим.

Итак, мы разобрали характер, конфликт и обстановку, – важнейшие элементы истории.

Если мы примем историю за человека, то характер – это его тело, конфликт – одежда, а обстановка – аксессуары: сумочка, обувь и украшения. Все важно, чтобы создать целостный образ.

Объемная история создается в 3D системе координат, где горизонтальная плоскость это плоскость характера, вертикальная – плоскость конфликта, а сагиттальная – плоскость обстановки и обстоятельств. Пересечение вертикальной и горизонтальной плоскости – ось динамики характера, вертикальной и сагиттальной – ось сюжета, а горизонтальной и сагиттальной – ось предыстории.

Естественно, это очень примитивная схема, и никто не заставляет откладывать на ней точки и строить графики. Главное, что все взаимосвязано.

Заметим, что ось динамики характера совпадает с линией внутреннего конфликта.

Таким образом, система координат намекает нам, что одним внутренним конфликтом обойтись нельзя, график получится плоский. Точно так же, как если мы станем игнорировать обстоятельства и обстановку.

Для выпуклой объемной истории мы должны двигаться по всем осям и плоскостям.

Часть II

Итак, мы максимально упростили суть истории, давайте же усложнять! Поговорим о методах и приемах.

Трудно выделить что-то самое важное, или сгруппировать по какому-нибудь признаку, поэтому прошу прощения, если повествование покажется несколько сумбурным.

А начнем, пожалуй, вот с чего: пока график перед глазами, обсудим композицию нашей истории.

Композиция

Вспомним классическую трехактную структуру с завязкой, кульминацией и развязкой.

Первый акт это в основном экспозиция, второй – собственно действие, третий – решение проблем и увязывание концов.

Логичная и надежная структура.

Можно сравнить текст с математической задачей, как мы их записывали в школе: сначала «дано», затем «решение» и наконец «ответ».

Действительно, мы хотим знать, с кем имеем дело, прежде чем начнется самое интересное. А с другой стороны – что именно начнется с этими интересными персонажами мы тоже поскорее хотим узнать.

Деление на акты придумано не от хорошей жизни, и не для того, чтобы загнать автора в жесткие рамки. Это – суровая необходимость для драматургов и сценаристов, чтобы сделать пьесу или фильм не только интересными, но и удобными для восприятия.

Читатель же сам руководит процессом. Устал – отложил книгу, отдохнул – вернулся. Что-то запамятовал – пролистал назад.

Поэтому писатель свободнее в композиционных решениях, чем сценарист.

Я никогда не делю свой текст на акты даже мысленно. Не выделяю точку, где кончается начало и начинается конец. Я просто доверяюсь динамике своего главного героя, и все.

Главное – не надо начинать его менять, пока не покажете читателю исходное состояние души героя. Если вы чувствуете, что это займет много времени, то начните интригу с какого-нибудь интересного, из ряда вон выходящего события, но только чтобы оно напрямую не влияло на характер нашего персонажа, но нам стало ясно, куда двинется сюжет.

Покажите исходное состояние героя в его реакциях, а динамику характера – в его решениях и действиях.

Например, ваш герой – заключенный, сидеть не пересидеть, и тут бац! – вдруг оправдывают и выпускают. Событие мощное, перевернувшее всю жизнь героя, но не его характер. Он потрясен, но остался тем человеком, каким был, пока сидел, и вы вполне успеваете показать, кем же именно он был, пока читатель глотает страницу за страницей, страстно желая узнать, за что он сидел, действительно ли не виноват, или это дружки с воли подсуетились, а если он не убийца, то кто бы это мог быть.

Или ваш герой самый что ни на есть средний середнячок. Жена, ребенок, скучная работа в офисе, ипотека… Автор, ау, мы в курсе, как оно бывает, давайте ближе к делу. Что у него там? Бандиты наехали? Наследство упало? Жена ушла? В царство эльфов провалился?

В общем, что интереснее, персонаж или первый импульс, с того и начинайте.

Если персонаж знаком, узнаваем, сразу бейте событием, внутренний мир нашего менеджера среднего звена на ходу раскроете.

И наоборот, когда вы пишете про международного шпиона, от которого ушла жена, то можно развернуть перед читателем панораму его шпионских будней, прежде чем он вернется к опустевшему очагу.

Представьте такое начало: «Выйдя из душного офиса, Иванов подумал, что пятница, можно и по пивку. Ипотеку он вчера заплатил, так что жена ругать не станет. Но только он сделал шаг к магазину, как обшарпанная дверь, вся в струпьях старых объявлений, исчезла, и вместо нее возникли тяжелые дубовые ворота». Вроде бы нам про Иванова все ясно, и кажется, что с появлением таинственных ворот автор даже слегка подзатянул. Обычный персонаж – необычное событие. Но что Иванов станет делать дальше? Постучит и войдет? Он у нас такой хладнокровный и верит в магию? Откуда взялась отвага и широта восприятия у ничтожного менеджера? Если мы сразу толкнем его в параллельную реальность, то некогда будет думать, откуда. Пусть лучше Иванов отреагирует стандартно, скажет «да ну нах», моргнет, и ворота исчезнут, чтобы появиться вновь, когда мы чуть больше узнаем о нашем герое.

Но если после того, как Иванов шагнет к магазину, на его пути встанет что-то реалистическое, типа нотариуса с известием о баснословном наследстве, спокойно продолжайте. Эта ситуация не рядовая, но понятная, и сравнивая реакции Иванова с собственными предполагаемыми реакциями на внезапное наследство, мы узнаем и оцениваем персонаж.

А как вам такое начало: «Войдя домой, Иванов сразу увидел записку на кухонном столе. Жена писала, что ушла навсегда. Понимая, что это правда, но всем сердцем отказываясь верить, он осмотрел квартиру – нет, Люда не шутила. На полках остались только его вещи, будто она никогда и не жила здесь. Иванов упал на диван и разрыдался. Он так любил ее! (следует подробное душещипательное описание, как именно). Как ее вернуть? Завтра с утра он с огромным букетом цветов поедет к теще, и будет умолять жену мириться! Но завтра встреча со связником, которую никак нельзя пропустить, потом надо обязательно достать закладку из тайника, завербовать агента, и написать шифровку в центр. А сейчас он только забежал за пистолетом, чтобы убить человека, который слишком много знает. Иванов судорожно вздохнул – ох, не вовремя Люда решила его оставить».

Такое начало никуда не годится. Две разнонаправленные интриги рвут внимание читателя. Мы не знаем, о чем думать – почему Люда бросила Иванова, или на кого он работает. А главное – с чего бы матерый шпион так расчувствовался из-за выходки жены?

Дайте читателю сначала насладиться шпионской деятельностью Иванова. Когда читатель будет знать, на кого тот работает, и что из себя представляет, ему интересно станет и про Люду.

Можно и наоборот, начать с того, как Иванов скандалит с женой, не упоминая его тайной деятельности. Пусть он кажется ничтожным клерком, тогда стартуйте с эпической ссоры, и для Люды не пожалейте красок. Читатель должен понять, какая у бедняги напряженная семейная ситуация, и только потом прочесть примерно следующее: «увидев записку жены, Иванов долго пребывал в прострации, не желая верить, что Люда решилась на этот шаг. Он распахнул шкаф – пусто. Значит, она серьезно. Иванов выпил стопку водки, чтобы немного успокоиться, и только тут сообразил, что жена забрала свой шелковый костюм, который не носила, потому что он стал маловат, но хранила на случай похудения, а в его кармане Иванов держал ключи к шифрам. Господи, у него же завтра сеанс связи с центром! Как теперь закодировать сообщение, и понять, какое задание ему прислали?» Такое резкое срывание масок больше подходит для комедии, но почему бы и нет?

Конфликт выходит на новый уровень – теперь ставка не просто брак, а судьба целой страны! И характер скачет – из жалкого человечка и никудышного мужа Иванов превращается в альфа-самца. А главное, мы видим, что узнав об уходе жены, Иванов вспоминает о ключах далеко не сразу, и понимаем, как сильно его чувство, и надеемся, что у них с Людой все наладится.

Плетите, вывязывайте сюжет из обстоятельств, событий, реакций и действий. Вы создатель вашего мира, но помните, что бог даровал человеку свободу воли, не заставляйте героя слепо подчиняться вашим приказам. Обстоятельства и события – все, что угодно, какие хотите, но реакции и действия выводите из логики персонажа.

Начиная книгу, не надо путать завлекательное событие с тем, что Роберт Макки называет «побуждающим происшествием». Первое служит для того, чтобы заинтересовать зрителя, пообещать ему интересную историю и обозначить жанр, (все нормально, ты читаешь детектив, видишь, на второй странице уже труп нашли), а побуждающее происшествие – это событие, после которой жизнь героя уже не может оставаться прежней. Иногда, узнав что-то неприятное, мы говорим: «Как бы мне это развидеть?». Так вот, побуждающее происшествие это то, что развидеть нельзя.

Возьмем фильм «Мимино» Г. Данелия. Там довольно длинная и увлекательная экспозиция, поэтический рассказ о летчике местных авиалиний, который для отдаленных районов оказывается чуть ли не единственной связью с миром. Но ни одно из интересных приключений Валико в исполнении Вахтанга Кикабидзе не является катализатором сюжета. Все закручивается благодаря мимолетной встрече летчика с однокурсником, командиром международного авиалайнера и с симпатичной стюардессой. После этой встречи Валико еще остается прежним, но в нем уже поселилась мечта о дальних полетах и большой карьере, и он либо попробует чего-то добиться, либо начнет давить свои желания и заработает тяжелый невроз. Во всяком случае, счастливая и безмятежная жизнь в горах для него закончена.

Эпизод, после которого жизнь героя уже никогда не будет прежней, является концом начала.

Дальше идет середина, в которой автор волен делать все, что заблагорассудится. Тут я не нашла каких-то правил или полезных рецептов даже для самой себя.

Придумывайте, что хотите, главное, чтобы это соответствовало обстоятельствам и логике персонажа.

Итак, в середине наш герой потихоньку преодолевает внешние и внутренние препятствия, решает внутренний конфликт и растет над собой.

Эпизод, в котором мы видим, что сам герой уже никогда не будет прежним, является началом конца. Ну и собственно в конце мы показываем, как меняется жизнь изменившегося героя.

Начало конца в «Джейн Эйр» – это встреча влюбленных после долгой разлуки, напряженная и одновременно трогательная сцена, в ходе которой мы убеждаемся, что наши герои преобразились. А после нас ждут нежные и светлые последние страницы, погружающие нас в счастливое будущее двух хороших любящих людей.

Забыть о замысле

В начале этой книги я говорила, что нет смысла садиться за работу, не придумав историю. Хотя бы половину. Все так, но если история уже в голове, то пишите в режиме «птица за птицей». Так называется неплохая книга Энн Ламотт по писательскому мастерству. Позволю себе привести из нее цитату: «Эдгар Доктороу[1] однажды сказал: «Писать роман – это как вести машину ночью. Видишь только то, что фары выхватывают из темноты; и все же так можно проделать весь путь». Не надо видеть конечную цель, не надо видеть пункт назначения и все то, что будешь проезжать по дороге. Достаточно видеть на несколько метров вперед. Это, пожалуй, один из лучших советов насчет писательства, какие мне доводилось слышать. Да и насчет жизни вообще. Поэтому, всласть надумавшись о людях, которые меня бесят, и о финансовых катаклизмах, и, конечно же, о неровных зубах, я мысленно беру маленькую рамку и выделяю для себя кусочек истории, который буду рассказывать сегодня: один эпизод, одно воспоминание, один разговор. Еще я вспоминаю случай из нашего детства (я уже его где-то описывала, но он безотказно помогает мне взять себя в руки). Тридцать лет назад мой старший брат – тогда ему было десять – бился над школьным заданием, которое должен был сдать на следующий день. Им велели описать наших местных птиц; изначально на все отводилось три месяца, но брат ничего не успел. И вот он, чуть не плача, сидел за кухонным столом у нас дома в Болинасе, весь обложенный альбомами, карандашами и непрочитанными книгами про птиц. Объем работы парализовал его. Тогда пришел папа, сел рядом с ним, обнял и сказал: «Птицу за птицей, друг. Описывай птицу за птицей».

Это прекрасный совет. Сосредоточьтесь на том, что вы пишете, что происходит у героев «здесь и сейчас».Не думайте, как далеко еще до конца, сможете ли вы увязать все линии и что вы будете делать завтра. И о том, что будет завтра делать ваш герой, тоже не переживайте.

Сегодня у него вот такой выдался денек, а завтра еще не настало. Погрузитесь в происходящее с ним, опережайте его максимум на одно предложение. Сию секунду шпион Иванов сконцентрировался на том, чтобы избавиться от хвоста, а что жена наставляет ему рога, он еще не знает.

Приступая к работе над романом, вы знаете генеральный план, но начиная трудиться над конкретной сценой, лучше о нем забудьте.

Кстати, приведу здесь прекрасное определение из книги Кристофера Воглера и Дэвида Маккена «Memo. Секреты создания структуры и персонажей в сценарии»: «Сцена – это сделка. Ударили по рукам – вон из кадра».

Такое понимание сцены помогает в работе, легче прикинуть, с чего начать эпизод и где закончить, и главное, становится ясно, что каждая сцена должна что-то менять. Точка должна сдвинуться хотя бы относительно одной оси: или обстановка изменилась, или характер, или конфликт пошел на новый виток.

Поэтому я довольно редко включаю в текст секс. И не от ханжества, а из практических соображений – что нам дадут сочные детали? Если два хороших любящих человека занимаются хорошим нежным сексом, какая разница, где кто кого ласкал. Было и было.

Но, конечно, если восторженный влюбленный мужчина в постели внезапно превратился в жестокого садиста, имеет смысл остановиться на этом подробнее. Хотя смаковать детали тут я бы тоже не стала, но это дело вкуса.

Еще я категорически против медленного убивания жертвы. Если понятно, что человек умрет, пусть он умрет. Не надо расписывать подробности. Как-то в одном детективе я читала про женщину, которую связали и оставили дома умирать. Расследование серии преступлений перебивалось эпизодами, в которых женщина пыталась освободиться, а потом обессилела и стала медленно умирать от обезвоживания. И это были такие полновесные куски, с подробностями. Я все ждала, когда женщину спасут, но знаете что? Она умерла. Честно, я до сих пор не понимаю, зачем это было надо. Причем не то что бы перед беднягой проносилась вся жизнь, она переживала бы какие-то духовные просветления, ничего подобного. Все на уровне физиологии – пересохло во рту, спазмы в животе и так далее. Если я захочу узнать про смерть от обезвоживания, то посмотрю специальную литературу.

Точно так же я не одобряю кровавых подробностей маньяческих преступлений. Вообще, маньяк – это классная тема, потому что он абсолютный ноль по шкале характера. Всегда интересно знать, под какой маской скрывается пустота, до какой степени человек способен притворяться и лгать, как волку удается много лет жить в овечьей шкуре. Что такое представляет из себя интеллект без человеческих чувств и совести? Все эти вопросы чрезвычайно захватывающи, и следить за ходом расследования невероятно интересно. Но долгое и нудное описание процесса умерщвления жертвы или болезненных фантазий серийного убийцы ни на шаг не приближает нас к разгадке, разве что заставляет предположить, что у автора не все в порядке с головой.

Если маньяк убьет, а жертва умрет, так ли нам необходимы подробности?

Хорошая сцена, это та, в которой герой получает не то, что хотел, или которая заканчивается не тем, с чего начиналась. Маньяк напал, а жертва отбилась. Парень сделал девушке предложение, и они разругались насмерть. Отец отчитывает сына, а понимает, что сам дурак.

Поэтому если герои хотели испытать удовольствие от секса и достигли своей цели – то это плохая сцена. Другое дело, если они собирались расстаться навсегда, а получили множественные оргазмы. Это поворот, но лично я не советую решать таким образом проблемы ни в жизни, ни в литературе.

Когда герой без особых проблем достигает своей цели (для развития сюжета такое тоже нужно), то рассказать об этом мы можем через авторское повествование, простой констатацией факта. Например, Иванов идет домой, предвкушая тихий семейный вечер, а получает записку от жены с информацией, что они расстались навсегда. Это хорошая, сочная сцена, и читатель с удовольствием насладится отчаянием героя. На шпионском же фронте у него все складывается благоприятно – шифровки из центра поступают с завидной регулярностью, агенты поставляют информацию, а намеченная жертва ни на секунду не отклоняется от графика, не создавая Иванову ни малейших проблем в устранении себя. Читателю тут хватит пары абзацев, чтобы понять, что в данный момент у Иванова нет трудностей на производстве. Так что ж, писать следующую сцену с Людой? Однообразно получится. Припадая на одну ногу, сюжет у нас будет по кругу ходить, и история никуда не сдвинется. Уравновесим-ка мы любимую женщину любимой работой. Пусть Иванов отправится ликвидировать врага, а тот не придет. Иванов не получит, чего хочет, и это тоже будет хорошая сцена. Дальше пусть Иванов приглашает жену в театр, она пойдет, вспомнит, как начинались их отношения, поговорит с мужем и потихоньку смягчится. Итак, Иванов получает желаемое, но изменился заряд Люды с отрицательного на положительный. Нам интересно, как это произошло, поэтому оставляем. Хорошая сцена. А на следующий день они идут в ресторан. Иванов все еще хочет воссоединения семьи, и Люда остается на своих вчерашних положительных позициях. Вчера она сказала, что вернется, как только будет готова, и сегодня подтверждает свое решение, и говорит, что в пятницу уже будет дома. Все счастливы, кроме читателей, потому что эта сцена ничего не меняет.

Если уж так необходимо, чтобы они сходили сначала в театр, потом в кабак, то о втором достаточно упомянуть между делом, примерно так: «лежа на скользкой мокрой крыше, Иванов смотрел в прицел оптической винтовки. Смирнов не появлялся. Неужели его кто-то предупредил? Получается, где-то совсем рядом затаился предатель, и судьба всей операции зависит от того, сумеет резидент его вычислить, или нет. Но несмотря на тревогу, Иванов чувствовал себя абсолютно счастливым – вчера они с Людой сходили в ресторан, и она обещала вернуться домой в пятницу».

Приступая к работе, наметьте, какую сцену вы собираетесь писать. Чем сегодня займутся ваши персонажи? Кто снова обманет их ожидания, или каким способом они получат, что хотят? Придумайте сцену и целиком сосредоточьтесь на ней. А завтра… Да кто его знает, что будет завтра! Как говорится, прошлое зарыто, будущее закрыто, настоящее – даровано (вчера – история, завтра – тайна, сегодня – дар).

Для иллюстрации приведу отрывочек из «Звездных дневников Ийона Тихого» С. Лема:

«Я подумал, что напрасно трачу силы, стараясь дотянуться до ручки, – пусть дверь откроет четверговый. Одновременно я начал припоминать разные вещи, из которых следовало, что это я теперь четверговый, а не он.

– Ты из какого дня? – спросил я, чтобы удостовериться окончательно. Мой подбородок был прижат к полу, мы лежали нос к носу. Он с трудом разжал губы.

– Из чет… верга… – простонал он.

Это было странно. Неужели я все еще в среде? Перебрав в уме последние события, я решил, что это исключено. Значит, он должен быть уже пятничным. Поскольку он до сих пор обгонял меня на день, так должно было быть и сейчас. Я ждал, чтобы он открыл дверь, но, кажется, он ожидал того же от меня. Сила тяжести заметно уменьшилась, я встал и побежал в коридор. Когда я схватил скафандр, он подставил мне ножку и вырвал скафандр у меня из рук, а я во весь рост растянулся на полу.

– Ах ты мерзавец, скотина! – крикнул я. – Надуть самого себя, какая подлость!

Но он, не обращая на меня внимания, молча надевал скафандр. Это было просто наглостью. Вдруг какая-то непонятная сила вышвырнула его из скафандра, в котором, как оказалось, уже кто-то сидел. В первый момент я растерялся, совершенно не понимая, кто кем является.

– Эй, средовый! – закричал тот, в скафандре. – Не пускай четвергового, помоги мне! Четверговый и в самом деле пытался сорвать с него скафандр.

– Давай скафандр! – рычал четверговый.

– Отвяжись! Чего ты пристал?! Ты что, не понимаешь, он должен быть у меня, а не у тебя?! – отвечал голос из скафандра.

– Интересно, почему?

– Потому, дурень, что я ближе к субботе, чем ты, а в субботу нас будет уже двое в скафандрах!

– Ерунда, – вмешался я, – в лучшем случае в субботу ты будешь в скафандре один как последний идиот и ничего не сможешь сделать. Отдай скафандр мне: если я его сейчас надену, то ты тоже будешь иметь его в пятницу, как пятничный, так же как и я в субботу, как субботний, а значит, в этом случае нас будет двое с двумя скафандрами… Четверговый, помоги!!

– Перестань! – отбивался пятничный, с которого я силой сдирал скафандр. – Во-первых, тебе некого звать, четверговый, минула полночь, и ты сам теперь четверговый, а во-вторых, будет лучше, если я останусь в скафандре, – тебе он все равно ни к чему…

– Почему? Если я его сегодня надену, то он будет на мне и завтра.

– Сам убедишься… Я ведь уже был тобой в четверг, мой четверг уже миновал, я знаю, что говорю…

– Хватит болтать. Пусти сейчас же! – заорал я».

Чтобы не ставить героев в такое положение, как оказался Ийон Тихий, запомните простое правило: сегодня действует сегодняшний я.

Обращусь к собственному опыту. Когда я начинала «Женский приговор», то Грайворонский был у меня задуман положительным персонажем. Он должен был появиться в образе затертого плюгавого учителишки, а развиться в отважного героя, чтобы спасти Надежду Георгиевну от смерти. Единственное, в чем я сомневалась – погибнет он в неравном поединке, или останется жить. До этого я писала не очень длинные, одномерные вещи, и формировала их в голове целиком, а потом просто набирала текст. «Женский приговор» из-за объема не умещался целиком в моей оперативной памяти, а кроме того, меня обычно угнетает, когда я вижу, сколько работы мне еще предстоит. Единственным спасением представлялся метод «здесь и сейчас», или «птица за птицей» по Энн Ламотт. И я начала по шажочку. Если бы я в своей обычной манере бежала вдоль текста без пауз и остановок, то Грайворонский так и стал бы скромным героем, образом да, противоречивым, но, увы, нереалистичным и нежизнеспособным. Но когда я стала подходить к каждому эпизоду, как к отдельному произведению, у меня возникли вопросы: а почему он такой занюханный? что заставляет молодого парня прятать свою силу и мужественность? зачем эта мимикрия, самоунижение? Да, советское время, особенно не пошикуешь, но между бедностью и пришибленностью разница все равно есть. Потом я сообразила, что тайная работа в ДНД тоже подозрительна, так же как и откровенные разговоры с директором, и в итоге образ развился логично, и, надеюсь, убедительно, хоть это решать читателям.

Неожиданный поворот

Если вдруг ваша история поворачивает совсем не туда, куда вы хотели, а вы ничего не можете с этим поделать, не пугайтесь. Это одна из лучших вещей, которая только может произойти с автором. Это значит, что вы придумали персонаж не только жизнеспособный, но еще и непохожий на вас, вжились в него и вникли в его логику. Так что если вы чувствуете, что герой хочет вас увести куда-то далеко от вашего первоначального замысла, смело следуйте за ним. Он покажет вам лучший путь. Когда вы только приступили к работе над вашей книгой, то продумывали сюжет умозрительно, основываясь на собственном опыте и, что греха таить, стереотипах. Но когда вы, написав несколько ярких сцен, влезли в шкуру вашего героя, то видите ситуацию уже не снаружи, а изнутри, и понимаете, что герой ни за что не поступит так, как вы планировали за него раньше.

Значит ли это, что сюжет можно не сочинять заранее? Мне кажется, завязку все же стоит придумать, хотя бы потому, что такие озарения не случаются, пока вы не напишете хорошее полновесное начало с «побуждающим происшествием».

Несколько сюжетных линий

Если вы ведете несколько сюжетных линий, то в конце они должны соединиться и как-то повлиять друг на друга. В фильме «Служили два товарища» два сюжета: о красноармейце Некрасове и поручике Брусенцове. Они не имеют точек соприкосновения, но в финале один убивает другого, потому что идет Гражданская война. Линии этих персонажей связаны не только сюжетно, но и тематически, их сплетение раскрывает бесчеловечный характер братоубийственной войны.

Пусть второй сюжет позволит вам осветить проблему, которую вы разрабатываете, под другим углом. Покажите, как разные характеры действуют по-разному в условиях одного и того же конфликта, или как схожие во всем люди по-разному развиваются в разных условиях, или как разные характеристики диктуют совершенно противоположные модели поведения при схожих характерах в схожих конфликтах.

Зачем, например, в романе «Анна Каренина» ведется линия Стивы Облонского? Вряд ли потому, что Л. Н. Толстой испытывал затруднения с первой фразой. В сущности, если убрать его линию, сюжет пострадает очень незначительно, и все же образ Облонского необходим, потому что он брат Анны, во многом похож на нее характером, но он – мужчина, а она женщина. Эти близкие друг другу люди занимаются одним и тем же – супружеской изменой, только для Анны это переворачивает всю ее жизнь, приводит к тяжелой депрессии с исходом в самоубийство, а Стива прекрасно себя чувствует. На фоне его безмятежности и легкого отношения к жизни мы острее ощущаем трагедию Анны и Вронского.

Не давите на читателя

Доставьте читателю удовольствие самому судить о вашем герое. Есть одно важное правило литературного мастерства: «показывайте, а не рассказывайте».

Это относится ко всему, но к сущности вашего героя – особенно.

Характеристики – пожалуйста, сколько угодно, но о характере позвольте читателю составить собственное мнение. Внешность, манеры, привычки – описывайте хоть до посинения, если это доставляет вам удовольствие. Ради бога, пишите, что он ходил быстро, говорил отрывисто, жестикулировал нервно, и озирался затравленно. Но «поступил подло» писать не нужно. Сообщите, что именно сделал ваш персонаж, и пусть читатель сам решает, подло это было, или ничего.

Представьте, вы открыли книгу и увидели следующее: «этот святой человек благородно пожертвовал все деньги, отложенные на покупку квартиры, для выкупа Оли из плена».

«Ну молодец он», – думаем мы без особых эмоций.

Но если автор напишет примерно так: «Отдав Петрову деньги, Иванов взял проспект нового жилого комплекса и с тяжелым вздохом бросил в мусорное ведро. Исполнение мечты снова откладывалось на неопределенный срок, ведь Люда ни за что не вернется в этот гадюшник», – то читатель воскликнет: «он же святой!», и будет благодарен автору за это маленькое озарение.

Мы не любим, когда на нас давят и принуждают что-то делать. И когда заставляют думать определенным образом, это нам тоже не нравится. Мы хотим сами решать, кто хороший, кто плохой, кого любить, а кого – нет.

Чем больше вы будете давить, тем сильнее читатель станет сопротивляться. Вы начнете убеждать, что ваш герой такой идеал, что просто целовать и плакать, а читатель в ответ фыркнет, и посмотрит на описываемую вами ситуацию под совсем другим углом, и увидит вместо рыцаря без страха и упрека полного идиота. И наоборот, начнете оскорблять вашего злодея, а читателю станет его жаль.

Раскрывайте характер через поступки, а не через определения.

Например, не так давно я прочла триллер, посвященный семейному насилию. Героиня выходила замуж практически за принца, а потом он оказался психопатом и ловким манипулятором. Достойная коллизия, но только авторам не удалось убедить меня ни в том, что герой казался принцем, ни в том, что оказался насильником. Его поступки были описаны невнятно, а мотивацию автор и вовсе не дала себе труд придумывать. Зачем ему надо было выставлять жену алкоголичкой перед деловыми партнерами? Что мешало жене подать на развод? Автор поленился объяснить, и в результате единственной эмоцией, которую вызвала книга, было недоумение. Да, страдающая героиня тысячу раз повторила, как она мучается, и каким негодяем оказался ее муж, но меня это почему-то не убедило. Мне факты были нужны, а не нытье.

Когда ваш герой начинает рассыпаться и разлезаться по всем швам, пусть сам укрепляет себя собственными действиями. Не надо ничего штопать с помощью авторских отступлений или, того хуже, привлекать на помощь других героев.

Допустим, вы задумали вашу героиню как железную бизнес-леди. Не просто удачливую бизнесвумен, а такую бабу с яйцами, которая подняла дело с нуля, и развивает его страшными темпами. Действие же вашей книги разворачивается в кругу семьи, отчасти потому, что вам интересны именно психологические аспекты семейной жизни, но основная причина в том, что вы ничего не смыслите в бизнесе, и понятия не имеете, как описать рабочий день вашей героини, чтобы он хоть слегка отдавал реалистичностью.

Вы сами – счастливая жена и мать, поэтому создаете убедительные картины семейной идиллии, и вскоре понимаете, что у вас получилась милая, добрая, внимательная, уступчивая, заботливая, ласковая женщина, образ которой не сильно вяжется с образом акулы бизнеса. Надо спасать ситуацию. Ладно, вы приглашаете для героини гостей: сестру, делового партнера и бывшего одноклассника и с удовольствием пишете очередную умилительную сцену, где в безупречно убранной столовой героиня подает саморучно приготовленные безупречные яства, за поглощением которых гости превозносят деловые таланты героини, вспоминают, сколько она провернула отличных бизнес-операций, какой у нее ум и чутье. Героиня с улыбкой произносит: «спасибо, что вы меня так высоко цените».

В качестве контрольного выстрела вводите эпизод, где героиня с мужем ложатся спать, и он с радостью и пафосом произносит: «какая ты у меня прекрасная жена и замечательная железная бизнес-леди!». Спасибо, отвечает героиня, и засыпает, а вместе с ней и читатели.

Читатель не обязан верить вам и тем более вашим персонажам, особенно второстепенным. И он ни за что не станет этого делать, ему необходимо убедиться самому.

Придется или потратить время и все же узнать несколько фактов о бизнесе, чтобы героиня провернула на глазах у читателя хотя бы одну гениальную аферу, или сменить ей профессию на ту, в тонкостях которой вы ориентируетесь. Причем никто не мешает ей сохранить жесткий характер, азарт и высокий интеллект.

Я останавливаюсь на этом подробно, потому что в книгах и сериалах последних лет часто замечаю такую тенденцию: когда персонаж не клеится, друзья спешат ему на помощь. Вдруг возникают надуманные ситуации и искусственные диалоги, затеянные ради того, чтобы сказать: «да, ты у нас баба с яйцами», или: «ты тихоня», или: «ты не умеешь выстраивать отношения с мужчинами». Не знаю, в каких кругах вращаются авторы подобных текстов, но лично я не помню за почти пятьдесят прожитых лет, чтобы мне кто-то с бухты-барахты начал навешивать ярлыки. Да и сама я всегда остерегалась это делать.

В общении, особенно в общении с детьми, оценивать можно только поступки, но никак не личность. Тот же принцип действует и для отношений автора с персонажем.

Если ваш герой любит наклеивать ярлыки, то это характеризует больше его самого, чем других персонажей. Все, как в жизни!

Естественно, мы имеем полное право описать героя через восприятие другого персонажа, и это очень хорошая методика. Вообще, чем меньше автора в тексте, тем лучше.

Но взгляд героя должен отражать мнение героя, а не мнение автора, тогда это действительно получится объемный текст, раскрывающий обоих персонажей.

Например, об одной и той же девушке три разных героя могут подумать: «клевая чика! Я бы вдул!», «овца тупая» и «какая приятная вежливая девушка».

Таким образом, мы получаем некоторое представление и о девушке (очевидно, она довольно привлекательна, особенно если второй отзыв исходит из женских уст), и о возрасте, поле и духовных запросах людей, оценивающих ее.

Когда мы читаем: «Иванов слышал от многих, что Петров – стукач, но не мог только из-за сплетен и домыслов оттолкнуть человека, столь явно расположенного к нему», нам становится ясна такая черта характера Иванова, как объективность, а про Петрова пока непонятно ничего, кроме общественного мнения.

Или такой диалог:

Иванов: я женился на Петровой.

Сидоров: ты что, мудак? на кой тебе разведенка с прицепом?

Смирнов: молодец, поздравляю!

Кузнецов: смотри, это большая ответственность – растить чужого ребенка.

Мы улавливаем, что если здесь кто и мудак, то явно не Иванов. Его характер для нас пока закрыт, а вот насчет Сидорова, Смирнова и Кузнецова кое-что начинает проясняться.

Все не то, чем кажется

Так что ж, отказаться от ярлыков? Ни в коем случае! Клейте щедро, только помните принцип «все не то, чем кажется». Вспомните, как хорошие хозяйки хранят припасы: в банке «Соль» никогда не соль, в коробке «Гречка» все что угодно, кроме этой благородной крупы, а в контейнере «Сахар» какой-то белый мелкий порошок, про который вы сами не можете вспомнить, мука это или крахмал. И кто бы вам подсказал, ради бога, куда вы засунули какао!

Вы сами в замешательстве, так что никто другой тут вообще никогда ни в чем не разберется! То, что надо!

Пусть читатель теряется и волнуется до последней секунды, пока пирог не будет готов.

Применив принцип: «не то, чем кажется», можно попробовать спасти нашу бизнесвумен-идеальную жену. Если текста уже много, то понятно, что бросать жаль, вот только с какого места переписывать?

Когда вы хотите, чтобы читатель с самого начала знал о роде занятий вашей героини, то вообще все, но можно сделать сюрприз!

С чего там начинается? Слащавая сцена завтрака? Отлично! Муж с женой, взявшись за руки на балконе, наблюдают, как дети резвятся среди цветов? Супер! Побольше сахарку! Героиня трогательно справляется о здоровье прихворнувшей внучки садовника? ОООО! Садовник, глядя ей вслед, смахивает скупую слезу восторга и умиления? Ну конечно, оставляем! Самый сироп!

Не жалейте сладости! Главное, чтобы в описании этого рая нигде не упоминалось, что героиня рулит бизнесом.

И когда кажется, что все, переложили, подсыпьте еще сахарочку! Пусть из уст гостей льется мед и патока!

И вот тут остановитесь. На том самом месте, где гости начинают превозносить успехи героини в бизнесе.

Пусть она у вас смутится и неловко переведет тему.

И следующую сцену, в постели с мужем, можно не удалять, достаточно слегка подправить диалог. Пусть он весело воскликнет: «а ты у нас, оказывается, великая бизнесвумен? Чего еще я о тебе не знаю?», а она ответит: «ну что ты! я обычный офисный планктон, просто Иванов до сих пор не может пережить, что проект отдали мне, вот и подначивает постоянно».

И нам сразу становится интересно. Действительно Иванов такой ёрник? Или героиня что-то скрывает? Может, она как Катя из «Москва слезам не верит» не хочет показать своему ранимому мужчине, что выше его по социальному положению? Или она – глава мафии, и ей вообще нельзя раскрывать свое инкогнито, если не хочет сесть в тюрьму?

Загадка манит нас, и мы увлекаемся, миновав первые, липкие от сиропа страницы.

Намеренно искажая образ героя, все-таки запутывайте читателя, а не обманывайте.

Пусть он, захлопнув книгу, с азартом воскликнет «Так я и знал!», а не «Так не бывает!» и ни в коем случае не протянет: «так это сразу было ясно…».

Чтобы получить «так я и знал!», нужно до последнего держать читателя в неведении, но с самого начала намекать ему, как может повернуться дело.

Например, шокирующая развязка «12 стульев». Да, мы потрясены смертью Бендера, но хоть и не думали, что Ипполит Матвеевич докатится до человекоубийства, ничего хорошего от него уже не ждали.

Понятно, что в конце детектива убийцу раскроют, но личность его должна оказаться для читателя сюрпризом. Тем не менее, нельзя, расследуя убийство милой старушки, всю книгу разрабатывать версию с наследством, а на предпоследней странице вдруг явится незнакомый дед и чистосердечно признается, что убил ее, потому что она была связана с нацистами.

Это не будет неожиданный ход и головокружительный поворот сюжета.

Когда на тридцатой странице у бабки в пыльном чемодане под свадебной фатой найдут эсэсовский мундир – вот неожиданный поворот.

А внезапный мститель – это жульничество.

Главная идея произведения

Заканчивая этот раздел, приведу определение сюжета из книги М. Олдерсон «Создавая бестселлер»: «СЮЖЕТ – ЭТО НАБОР ЭПИЗОДОВ, СВЯЗАННЫХ МЕЖДУ СОБОЙ ПРИЧИНОЙ И СЛЕДСТВИЕМ. ЭПИЗОДЫ СКЛАДЫВАЮТСЯ В ДРАМАТИЧЕСКОЕ ДЕЙСТВИЕ, В КОТОРОМ ПРИСУТСТВУЮТ НАПРЯЖЕНИЕ И КОНФЛИКТ. КОНФЛИКТ ВЕДЕТ К ЭМОЦИОНАЛЬНОМУ РАЗВИТИЮ ПЕРСОНАЖА, В ЧЕМ И ПРОЯВЛЯЕТ СЕБЯ ГЛАВНАЯ ИДЕЯ ПРОИЗВЕДЕНИЯ».

Трудно не согласиться со столь исчерпывающим определением.

Заметьте, что М. Олдерсон тоже отдает развитию персонажа ключевую роль в построении сюжета.

В этом определении появляется такое понятие, как главная идея.

Большинство авторов руководств по писательскому мастерству отводят главной идее ключевую роль. Например, в руководстве Джеймса Фрэя «Как написать гениальный роман», большой раздел так и озаглавлен: «Диктат идеи, или роман без идеи как лодка без весел».

Вероятно, это правильный подход, но лично я никогда им не пользовалась. Мне никогда не удавалось сформулировать основную идею своей книги, да и чужой тоже. Думаю, виноват мой слабый и не склонный к обобщениям женский мозг.

Хорошо, если у вас другой склад ума, и вы умеете мыслить абстрактными категориями, а не конкретными образами, и способны сделать идею осью вашего повествования, в таком случае я вам по-человечески завидую.

Только все равно не отступайте от персонажа! Не жертвуйте личностью ради торжества идеи! Не впадайте в литературный сталинизм!

Если ваша идея не восторжествует, но персонаж сохранит цельность, то читатель, закрыв книгу, удовлетворенно улыбнется «в жизни чего только ни бывает!».

Но поддайтесь соблазну и расколите вашего героя, чтобы доказать свою правоту, и знаете что скажет читатель? – «Так не бывает!»

Он не воскликнет: «О, какая мудрая идея!», даже не мечтайте об этом. Не станет он ломать себе голову над вопросом: «а что хотел сказать автор?», если он не школьник и не сидит в данный момент на уроке литературы.

Как бы ни была прекрасна ваша идея, не навязывайте ее. Прочтите еще раз определение М. Олдерсон, только теперь с конца. Главная идея проявляет себя через эмоциональное развитие персонажа, не правда ли?

Позаботьтесь о герое, а читатель пусть сам сообразит, в чем состоял ваш глобальный замысел.

Не впадайте также в соблазн сделать свою идею мерилом добра и зла.

Не делайте персонажей, которые исповедуют вашу идею, средоточием лучших человеческих качеств, а их противников не выставляйте полными моральными уродами. Такой подход ведет к созданию безжизненных агиток, которые служат исключительно утилитарным целям пропаганды, и воспринимаются всерьез только в острые моменты жизни общества, когда привычный уклад смят, а ориентиры разрушены.

В годы мира и равновесия такие черно-белые штучки вызывают отторжение, и человек с развитым критическим умом скорее начнет искать плюсы в противной стороне, чем искренне согласится с точкой зрения автора.

Не навязывайте, и даже не убеждайте, а просто покажите, что бывает и так.

Возьмем роман М. А. Шолохова «Поднятая целина». Автор приветствует коллективизацию и считает колхозы прогрессивной моделью сельского хозяйства, но разве у него Давыдов, Нагульнов и Разметнов – рыцари без страха и упрека? А кулаки и единоличники сплошь отвратительные злобные человечки? Нет, автор создает сложных, противоречивых персонажей и показывает нам, как оно бывает. Что новая модель сельского хозяйства это хорошо, но в одну секунду без потерь старый уклад тоже не сломаешь.

В советское время преимущество колхозов официально не оспаривалось, неэффективность их работы приписывалась отдельным недостаткам на местах, а не явлению как таковому, и целые отряды писателей оттачивали свое перо, вновь и вновь убеждая граждан, что колхозы это хорошо. В этих произведениях изображались героические и достойные колхозники-коммунисты, а их идейные противники являлись либо алкашами, либо даже подлыми иностранными шпионами. И это была тоска зеленая.

Потом началась перестройка, и мы узнали, что колхозы это очень плохо. И множество литераторов сразу вдохновились этой идеей, так что на нас обрушилась лавина произведений, в которых кулаки – это образцы добродетели, а комиссары – исчадья ада, утопившее в крови и уморившее голодом все сельское население нашей страны.

Безусловно, эта точка зрения ближе к истине, чем сказочки про ударный коллективный труд, но много ли из страшилок того времени хочется читать и перечитывать?

Как идеализация и бесхитростная лобовая пропаганда коммунизма привела к тому, что в концу советской власти в него уже никто не мог искренне верить, даже если хотел, так же и демонизация его тоже сильно отклонила маятник от точки правды, и некоторые граждане, которым лень самостоятельно докапываться до сути дела, делают опрометчивый вывод, что раз преступления советской власти преувеличены, то их и вовсе не было.

А все потому, что произведению недостает художественной убедительности. Вы пишете про безупречных аристократов, пытаемых и расстреливаемых кровавой гэбней. Аристократы сплошь рыцари без страха и упрека, а чекисты такие мрази, что черти в аду косятся на них с опаской и уважением.

Аристократов нам конечно жаль, но шок от описания пыток рано или поздно проходит, и мы начинаем думать – откуда в ЧК понабрали столько маньяков и психопатов? Где они все прятались до революции? Как они уживаются между собой, если в них нет ничего человеческого? Это же больные! Ладно, один маньяк еще куда ни шло, но целая могучая организация серийных убийц, полностью контролирующая жизнь целой страны? «Да не, бред какой-то!» – думаем мы, и хорошо если просто откладываем книгу. А если начинаем думать, что про расстрелы и ГУЛАГ это все вообще вранье, страшилки для любителей садо-мазо, и бежим за правдой на форумы сталинистов?

Просто автору надо было не смаковать кровавые подробности, а показать, как совершенно обычный человек под влиянием системы превращается в безжалостного палача. Бесчеловечность системы, как таковой, – вот что по-настоящему страшно.

Создайте убедительную динамику характера, и читатель не только согласится, что сталинизм это плохо, но, может быть, сам не попадет под влияние какой-нибудь локальной тоталитарной системы, поймет, что идеология это, конечно, хорошо и необходимо для прогрессивного человека, но надо сохранять и нравственные ориентиры. Во всяком случае, прочтя вашу книгу, он не скажет: да не было никогда такого!

Роман «Поднятая целина» как бы за колхозы. Как бы агитка.

И насквозь пропитанный коммунизмом старый большевик, прочтя его, с удовольствием воскликнул бы: «Да, вот так мы и устанавливали советскую власть! было трудно! мы ничего не знали! население нас ненавидело! но мы справились! Колхозы восторжествовали! Ура, товарищи! Ура!».

А современный непредвзятый читатель скажет примерно следующее: «Что за сволочи и идиоты! Высылать людей в Сибирь только за то, что они много работали? Ну и власть, отбирать у людей последнее! И какое мудрое управленческое решение – поставить во главе важного проекта психопата с травмой черепа, абсолютного профана и депрессивного! Неудивительно, что у них все шло через задницу, странно, что в конце что-то получилось. Да уж, тяжеленько приходилось людям в те времена!»

То есть он ни за что не согласится с автором, что колхозы это хорошо, но произведению в целом – поверит.

Даже если вы очень любите свою идею, и убеждены, что ее широкое внедрение в умы сделает человечество лучше, продвигайтесь осторожно. Помните, что вы можете ошибаться, а даже если и нет, даже самое лучшее лекарство помогает не всем и обязательно имеет побочные эффекты.

Будьте адвокатом дьявола. Придумайте все возможные оправдания для противной стороны, узнайте все плюсы ваших оппонентов, возразите им, и выслушайте их возражения.

Только тогда вы будете правы, когда узнаете чужую правду.

А как быть со стопроцентно плохими идеями?

Покажите, как они могут ослепить хорошего человека, или сделайте фоном для демонстрации других, менее однозначных идей.

Зло должно быть убедительным

Вообще зло должно быть убедительным. Это очень важный момент.

Даже если вы автор бульварнейших романов, обоснуйте свое зло. Не превращайте его в серый рыхлый фон, на котором положительный герой рисует картины своей крутости. Нужно точно знать, что нужно главному злодею, чего он добивается, ради чего так хлопочет.

С положительным героем попроще, он борется против зла, и этого достаточно, чтобы считать его хорошим, но с отрицательным обратное утверждение не прокатывает.

Злодей не станет в глазах читателя плохим только потому, что сует палки в колеса главного героя. Вы попробуете договориться с читателем, мол, давай, прими за данность, что он плохой, а я тебе за это дам почувствовать всемогущество и величие главного героя, но гарантии нет, что читатель пойдет на это допущение. Скорее нет, чем да.

Алхимически чистое зло не существует. Только сумасшедший станет надрываться без личной выгоды, и, в общем, характерной чертой злодея как раз и будет предпочтение собственных интересов интересам других людей.

Можете не заостряться ни на идеях, ни на характерах, ни на чем вообще, но мотивация зла должна быть обязательно.

Когда рыцарь убивает дракона, то мы должны знать не только, что дракон сильнее рыцаря, но и то, что он плохой и заслужил смерти. Дракон должен есть людей, уничтожать посевы и не идти ни на какие переговоры с людьми.

А если он мирно щиплет травку за двести километров от замка, то воинственный пыл рыцаря уже не кажется таким однозначным.

Сомневайтесь во всем, потому что из сомнений рождаются идеи.

Призовите на помощь иронию.

Смешайте добро и зло, и вылепите героев, в одном из которых добра будет на несколько молекул больше.

Можно вообще не беспокоиться об образе главного героя, он родится сам, пока вы будете лепить его противника.

Оправдывайте противника! Убедитесь, что он имеет право хотеть то зло, которое хочет (в его системе координат, конечно), и главный герой не заставит себя долго ждать.

Возьмем герметичный детектив. В каком-то замкнутом пространстве совершается преступление, и пока идет расследование, мы успеваем познакомиться со всеми персонажами. В итоге сыщик вычисляет убийцу, собирает всех и сообщает: «Это сделал Иванов!». И все такие: «А, Иванов! Океюшки! Ну, мы по домам!». Нет, всем интересно, зачем Иванов совершил преступление. Что у него была за проблема, которую нельзя решить законным способом? Даже закону это интересно, потому что когда Иванова будут судить, у него обязательно выяснят мотив преступления.

Ничто не разочаровывает так сильно, как зло ради зла.

Если вы поленитесь обосновать зло, то пройдете мимо интересных сюжетных ходов.

Вот рыцарь, вот дракон. Чтобы рыцарю показать свою мега-крутость и популярность, ему надо убить дракона. Ну и все. Надел доспехи, сел на лошадь и поехал. Что там за дракон, насколько он опасен, да какая разница.

А если немного подумать головой, то…

Например, у Крессиды Коуэлл получилась прекрасная серия «Как приручить дракона».

В общем, осмысливая зло, вы найдете гораздо больше идей для увлекательного сюжета, чем любуясь великолепием вашего героя.

Вспомните, сколько веселых, мудрых и ироничных произведений было создано, когда канонический сюжет рассказывался с точки зрения злодея.

Позаботьтесь о зле, а добро как-нибудь само восторжествует.

Допустим, вы пишете детектив про маньяка. Кажется очевидным, что полюс зла здесь – серийный убийца. Ну да, безжалостно лишает жизни ни в чем не повинных людей только для того, чтобы удовлетворить свою болезненную тягу к смерти. Идеальное зло, нельзя пожелать лучше. И мы пишем стандартную книгу про маньяка, в которой перед нами две проблемы – какую завлекательную фишечку придумать для злодея, чтобы выделить его из общей массы, и как изобразить величие главного героя.

С другой стороны, маньяк, это тот самый редкий случай абсолютного зла. У него, в отличие от обычного убийцы, нет и не может быть никаких оправданий. Быть маньяком плохо, думаю, ни один здравомыслящий человек не станет оспаривать этот тезис, так зачем доказывать то, что и так известно?

Давайте еще поищем зло в нашей истории. Почему маньяка ловят двадцать лет? Он такой хитроумный? А может, кто-то из следственной бригады что-то напутал? А может, не напутал? Может, руководство отказывается объединять случаи в серию, чтобы не сеять панику среди граждан? Или оно поступает так из других соображений? Когда-то начальник был обычным опером, и проворонил важную улику, и теперь, если признать, что действует маньяк, то это всплывает, и будет стоить ему карьеры? Или руководство считает, что пока население запугано маньяком, оно на ура воспримет такие демократические меры, как комендантский час и просмотр личных данных в соцсетях, и поэтому не торопится с поимкой. А вдруг наоборот, происходит слишком скорое правосудие, чтобы отчитаться о поимке злодея и получить повышение?

Видите, сколько у нас еще точек зла помимо маньяка. И такое зло гораздо интереснее, потому что происходит не от выродка, а от обычного человека, который, возможно, не так уж и плох по своей сути, просто в данный момент страх и жадность взяли над ним верх.

Согласитесь, что это дополнительное зло добавит красок нашей истории.

Помните, что для вашей книги нет зла страшнее, чем зло неубедительное. Оно реально вам погубит и героя, и сюжет, и идею.

Впрочем, слишком очевидное зло тоже не обогащает историю. Гораздо интереснее, когда действуют не герой и злодей, а герой и антагонист, а читатель сам решает, почему прав именно герой, а не его противник.

Диалоги

Поговорим о диалогах. Хоть персонаж и раскрывается через действие, но без разговоров он тоже не обойдется. Напомню о существовании прекрасной книги Р. Макки «Диалог: искусство слова для писателей, сценаристов и драматургов». Вы точно не пожалеете, если ее прочтете.

Вот пример диалога, которого не должно быть:

«– Когда же ты приехал из Мариуполя, где ты жил у нашей бабушки?

– Да, я там жил, – пробормотал второй сын лейтенанта, – у нее».

И. Ильф и Е. Петров сознательно написали такой безжизненный, противоестественный диалог, чтобы подчеркнуть комичность ситуации.

Но если это давние товарищи, а не незнакомцы, вынужденные притворяться братьями, они ни за что не станут сообщать друг другу то, что давно известно им обоим.

Для сценаристов и драматургов это проблема, для них диалог персонажей – единственный способ донести информацию до зрителя, но у писателя на вооружении и авторский текст, и внутренние монологи героев!

Как бы ни был наш шпион Иванов деморализован уходом Люды, вряд ли он произнесет такое:

– Эх, Петров! Вот уже двадцать лет ты являешься моим связником! Сколько ценной информации мы с тобой передали в центр за эти годы!

А если Петров ответит: «Да, Иванов, все это время мы трудились плечом к плечу и ни разу друг друга не подводили!», то читатель скорее всего тут же закроет книгу.

Потому что это ненормально, на ровном месте обмениваться известной обоим информацией.

Есть такое понятие, как речевая характеристика героя. Это не только акцент или фирменные словечки. Особенности речи отражают особенности характера.

Умный человек говорит в одной манере, дурак – в другой. У образованного речь более гладкая, притом, что речь невежественного не обязательно будет несвязной и обрывочной. Энергичный говорит по делу, зануда – витиевато и напыщенно, вязкий и душный человек любит все по десять раз повторить.

Всякие там оригинальные выражения, свойственные персонажу, честно говоря, служат больше к тому, чтобы избавить автора от необходимости подписывать «сказал Иванов».

Если вы хотите, чтобы у вас персонаж говорил каждый своим голосом, то, во-первых, изучайте их характеры, а во-вторых, слушайте людей. Как говорят, что говорят, о чем говорят.

Но самое важное – чего они не говорят.

Если мы поймем, чего люди не произносят вслух, то искусство диалога сразу станет нам понятнее.

Дело в том, что между неясными образами, возникающими в нашем подсознании, и нашими осознанными мыслями стоит мощный фильтр. Но и между мыслями и словами фильтр тоже не менее мощный.

Нормальный человек никогда не говорит то, что думает, даже если говорит правду.

Он не станет исповедоваться каждому встречному-поперечному, вываливать всю грязь со дна своей души на голову едва знакомому человеку. В жизни каждого из нас бывают минуты откровенности, но это именно минуты, а в режиме нон-стоп психически здоровые люди этим заниматься не станут.

Вспомним сериал «Игра престолов»: во многом он завоевал сердца зрителей благодаря прекрасным энергичным диалогам, которые растворились в других несомненных достоинствах этого сериала.

Например, сцена, где Бронн заново учит фехтовать Джейме Ланнистера. Тот устает и готов сдаться. Бронн не произносит длинную речь примерно такого содержания: «Джейме, ты должен работать над собой! Сдаваться плохо и недостойно рыцаря! Если ты не научишься держать меч в левой руке, то не сможешь защитить себя и тех, кто тебе дорог!». Нет, он просто бросает: «ты собираешься отрастить вторую руку?», и Джейме все ясно.

Или сцена первой брачной ночи Тириона и Сансы. Тирион мог бы до утра разглагольствовать, какой он развратный, и как в принципе любит секс, но совесть не позволяет ему вступить в интимную связь с несовершеннолетней, поскольку кое-какие шаткие моральные устои есть даже у него. Но он избавляет нас от назидательных речей, обойдясь одной фразой: «От разговоров ты старше не становишься».

Люди редко объясняют, почему они делают то или другое, если их об этом не спрашивают.

Чужие поступки анализируют в основном манипуляторы.

Долгие пафосные речи произносят лицемеры.

Так что если ваш персонаж лживый манипулятор, пусть разливается соловьем, вещает о великой миссии врача, например, но потом должно стать ясно, что все это пафосное выступление было для того, чтобы заставить положительного героя отдежурить лишние сутки.

Сценаристы и драматурги должны всю информацию разместить в действиях и диалогах, но у писателя, повторюсь, есть авторский текст и внутренние монологи героев, поэтому никогда, ни при каких обстоятельствах не пишите диалог, в котором содержится только информация.

Если с помощью диалога героев вы сообщили читателю только факты, то я вас поздравляю – вы написали авторский текст.

Диалог пишется ради подтекста!

Это ключевой момент. Диалог служит не для обмена информацией, а для раскрытия образов героев. Вспомните себя во время важных разговоров. Да, вы слушали, что вам говорят, но за словами пытались уловить истинное отношение значимого для вас человека. Действительно ли за словами: «я тебя люблю!» скрывается сильное чувство, или это наглое вранье, чтобы затащить в койку? Что имеет в виду начальник, когда говорит: «вам надо расти профессионально»? Собирается повысить в должности, или намекает, что уровень недостаточен и для этой?

«Что он хотел сказать?» – думаем мы во время разговора, и о том же должен задуматься читатель.

Услышать слова, уловить за ними мысли и таким образом ощутить объем истории.

Знаете, как мы воспринимаем объемность окружающего мира? Говоря по-простому, за счет конвергенции осей зрения обоих глаз.

Так же и объемность истории достигается за счет конвергенции текста и подтекста.

Когда единственной целью диалога является обмен информацией, никакого подтекста нет, и диалог выходит плоский и инертный.

Подтекст появляется, если герой обуреваем эмоциями или одержим целью, то есть движется относительно осей нашей системы координат, и тогда диалог – производная истории.

Если персонаж спокоен и в данный момент не имеет насущных проблем, то и разговоры он поведет спокойные, ленивые: либо расскажет какую-то фактуру, либо поделится своей (хорошо если своей, а не авторской) точкой зрения на социальное устройство. То есть выполнит функцию, с которой великолепно справится авторский текст.

Почему не оставить в форме диалога?

Потому что живой, страстный, энергичный и остроумный диалог будет лучше восприниматься на фоне хорошего авторского текста, а не вялого и нейтрального другого диалога.

Вообще с рассуждениями на общую тему надо быть осторожнее. Я ими сильно злоупотребляла до недавнего времени, и до сих пор не могу изжить в себе этой привычки.

Активная гражданская позиция

Активная гражданская позиция автора («поэт в России больше, чем поэт») это, безусловно, хорошо, но с другой стороны, много ли полемики в лучших книгах?

Снова обратимся к роману «Джейн Эйр». Детство героини было очень тяжелым и несчастным. Семья тетки ее отвергла, отправила в благотворительную закрытую школу, где детей держали впроголодь и в антисанитарных условиях, а жестокие учительницы безнаказанно над ними издевались. В общем, девушке есть, что сказать людям о системе народного образования Великобритании. Пережив эти суровые годы, Джейн устраивается гувернанткой в дом богатого аристократа. В самом начале знакомства они проводят тихий вечер в гостиной. Сидят у огня, разговаривают. Нельзя сказать, что у них нет цели, напротив, обоим персонажам хочется узнать друг друга поближе, но это пока не главное стремление их жизни. Любовь еще не родилась, страсти дремлют, им спокойно.

И вот о чем они говорят:

«– Вы приехали из…?

– Из Ловудской школы в …ширском графстве.

– А, из благотворительного учреждения! Сколько вы там пробыли?

– Восемь лет.

– Восемь лет! Ну, значит, вы очень живучи. Мне кажется, если прожить там половину этого времени, так подорвешь и не такое здоровье. Неудивительно, что вы похожи на существо из другого мира. А я-то спрашивал себя, откуда у вас такое лицо! Когда вы вчера вечером встретились мне на дороге в Хэй, я почему-то вспомнил о феях и чуть не спросил вас, не вы ли напустили порчу на мою лошадь; я и сейчас еще не разубедился в этом. Кто ваши родители?

– У меня их нет.

– Наверно, никогда и не было, а? Вы их помните?

– Нет».

И далее:

«– Вы жили, как монахиня, и, без сомнения, хорошо знаете религиозные обряды. Ведь Брокльхерст, который, насколько мне известно, является директором Ловуда, священник? Не так ли?

– Да, сэр.

– И вы, девочки, наверное, обожали его, как монашки в монастыре обожают своего настоятеля?

– О нет!

– Как равнодушно вы об этом говорите. Подумайте – послушница и не обожает своего настоятеля! Это звучит почти кощунственно!

– Мистер Брокльхерст был мне антипатичен, и не я одна испытывала это чувство. Он грубый человек, напыщенный и в то же время мелочный; он заставлял нас стричь волосы и из экономии покупал плохие нитки и иголки, которыми нельзя было шить.

– Это очень плохая экономия, – заметила миссис Фэйрфакс, снова почувствовавшая себя в своей сфере.

– И это главное, чем он обижал вас? – спросил мистер Рочестер.

– Когда он один ведал провизией, еще до того, как был назначен комитет, он морил нас голодом, а кроме того, изводил своими бесконечными наставлениями и вечерними чтениями книг его собственного сочинения – о грешниках, пораженных внезапной смертью или страшными карами, так что мы боялись ложиться спать.

– Сколько вам было лет, когда вы поступили в Ловуд?

– Около десяти.

– И вы пробыли там восемь лет. Значит, вам теперь восемнадцать.

Я кивнула.

– Как видите, арифметика вещь полезная; без нее я едва ли угадал бы ваш возраст. Это трудное дело, когда детский облик и серьезность не соответствуют одно другому, – как у вас, например. Ну, и чему же вы научились в Ловуде? Вы умеете играть на рояле?»

Как видите, персонажи не поддаются соблазну завести бурный диспут о проблемах английского образования и хищений в благотворительных школах.

Но нам и без этого понятно, что в девятнадцатом веке система обучения была далека от совершенства, а права и интересы детей никто не соблюдал.

Зато вместо гражданского пафоса и кастрюльного звона обличительных речей мы слышим уютное потрескивание дров в камине, видим, как милы и загадочны лица героев в отблесках пламени, и чувствуем обаяние минуты, когда незнакомые люди ощущают взаимную симпатию и хотят побольше узнать друг о друге.

Вы можете возразить, что «Джейн Эйр» – камерное произведение, история любви, но вот вам книга идеологизированная, что называется «масштабное полотно». Я имею в виду «Поднятую целину» М. А. Шолохова. Без лишних разглагольствований предоставлю слово автору:

«Лапшинов спокойно встретил весть о раскулачивании. Ему нечего было бояться. Все ценное было заранее припрятано и сдано в надежные руки. Он сам помогал производить опись имущества, на свою причитавшую старуху грозно притопывал ногой, а через минуту со смирением говорил:

– Не кричи, мать, наши страданья зачтутся господом. Он, милостивец, все зрит…

– А он не зрит того, куда ты новый овчинный тулуп запропастил? – серьезно, в тон хозяину, спрашивал Демка.

– Какой тулуп?

– А в каком ты в прошлое воскресенье в церкву ходил.

– Не было у меня нового тулупа.

– Был и зараз где-то спасается!

– Что ты, Дементий, перед богом говорю, – не было!

– Бог покарает, дед! Он тебя гвозданет!

– И вот тебе Христос, напрасно ты это… – Лапшинов крестился.

– Грех на душу берешь! – Демка подмигивал в толпу, выжимая у баб и казаков улыбки.

– Не виноватый я перед ним, истинное слово!

– Прихоронил тулуп-то! Ответишь на страшном суде!

– Это за свой тулуп-то?! – вскипел, не выдержав, Лапшинов.

– За ухороны ответишь!

– Бог, он, должно, такого ума, как ты, пустозвон! Он в эти дела и мешаться не будет!.. Нету тулупа! Совестно тебе над стариком надсмехаться.

Перед богом и людьми совестно!

– А тебе не совестно было с меня за две меры проса, какие на семена брал, три меры взять? – спросил Кондрат.

Голос его был тих и хриповат, в общем шуме почти не слышен, но Лапшинов повернулся на него с юношеской живостью:

– Кондрат! Почтенный твой родитель был, а ты… Ты хоть из памяти об нем не грешил бы! В святом писании сказано: "Падающего на пихай", а ты как поступаешь? Когда я с тебя три меры за две взял? А бог? Ить он все видит!..

– Он хотел бы, чтоб ему идолу голоштанному, даром просцо отдали! – истошно закричала Лапшиниха.

– Не шуми, мать! Господь терпел и нам велел. Он, страдалец, терновый венок надел и плакал кровяными слезами… – Лапшинов вытер мутную слезинку рукавом.

Гомонившие бабы притихли, завздыхали. Разметнов, кончив писать, сурово сказал:

– Ну, дед Лапшинов, выметайся отсюдова. Слеза твоя не дюже жалостная.

Много ты людей наобижал, а теперь мы сами тебе прикорот даем, без бога.

Выходите!»

Вместо длинных панегириков коллективизации и проклятий раскулачиваемого идет достаточно будничный диалог про тулуп и меры проса, но суть проблемы нам становится ясна.

Итак, выводите в авторский текст все, в чем нет подтекста. Есть такая прекрасная штука, как косвенная речь. Весь информационный блок смело доверяйте ей.

Молчание – золото

Вернемся к нашему шпиону Иванову. После того, как он узнал про уход жены вместе с ключами, его раздирают разнообразные чувства. Он выразит их, вступив в диалог с самим собой. К утру он слегка успокоится, и на передний план выйдет стремление к цели. Обратите внимание, что у Иванова две цели: стратегическая и явная, – вернуть Люду, и тактическая и тайная, – вернуть ключи от шифра. Вторая цель придаст его диалогу с женой дополнительный объем.

В самом деле, когда человек просто уговаривает жену вернуться, читать об этом скучно. Он просит прощения, она отказывается. Максимум, узнаем, что Иванов бездушная сволочь и импотент.

Сложно представить себе такой диалог:

– Ты подавлял мое эго. Признаю, что у меня есть признаки пограничного расстройства личности, но я никогда не скрывала этого от тебя, и ты выражал готовность с этим мириться, но в реальности ты, как инфантильная незрелая личность, не смог понять моих проблем и обеспечить мне принятие, в котором я так нуждалась.

– Люда, ты напрасно называешь меня незрелой личностью, потому что я готов нести ответственность за свои поступки. Возможно, я недооценивал твои психофизиологические особенности, но я испытываю к тебе сильную привязанность, и готов внимательнее относиться к твоим потребностям.

Ну и далее в таком духе в режиме нон-стоп психоанализа.

Если Иванов с Людой – придурки, которые сознательно закидывают мусором рефлексии живые ростки настоящих чувств, чтобы защититься от душевной боли, то такой диалог может у них состояться. И нас заинтересует подобный разговор – поймут ли они, что не обязательно анализировать каждую секунду своей жизни, или так и будут ходить вокруг да около?

Но если Иванов и Люда нормальные люди, то диалог будет примерно таким: «Люда, вернись! – Нет! – Я тебя люблю! – А я тебя нет, ты меня достал! – Вернись, я все исправлю! – Нет, Иванов, я тебе не верю! – Пожалуйста, Люда! – нет, я не люблю тебя и не хочу больше с тобой жить!»

Все. В сущности, аргументы исчерпаны, Иванову ничего не остается, как зайти на второй круг и долдонить о своей любви, пока Люда не попросит маму выкинуть его вон.

Люда может выдержать сколько угодно подходов мужа, но читателю достаточно одного. Если Иванов не придумает чего-нибудь оригинального, то его дальнейшая настойчивость будет прекрасно передана с помощью авторского текста.

Но если мы вспомним про ключи, задача упрощается.

Вместо однообразных повторений «Люда, вернись!» Иванов может сказать что-то такое:

– Ну хоть не увози все вещи! Верни мне хотя бы те, которые не носишь каждый день!

– Иванов, ты больной?

– Нет! Я буду их видеть, и надеяться, что ты вернешься.

– А без вещей ты не можешь надеяться?

– Нет. Пустые полки в шкафу наводят такую тоску, что хочется повеситься!

– Ой, я тебя умоляю! Лично я десять лет сидела в пустой квартире, пока ты шарахался черт знает где, и выжила, а ты стремаешься каких-то полок!

– Люда, я работал! Старался, чтобы мы с тобой ни в чем не нуждались!

– Но мы нуждались!

– Верни хоть тот шелковый костюм, который тебе мал!

– Он просто сидит не так хорошо, как раньше.

– Ну вот и верни.

– Еще чего! Мне теперь не надо кормить мужика, так что я смогу заняться собой, быстро похудею и буду его носить.

Он не может сказать Люде, что ему нужно, а она заинтригована странной просьбой.

Недопонимание сохраняется, и бог знает, к чему приведет.

А мы заодно подбираемся к аллегории: выразить душевное опустошение Иванова не только с помощью абстрактных описаний его чувств, но и через конкретный образ пустого шкафа.

Приступая к диалогу, думайте не о том, что герой хочет сказать, а о чем он хочет умолчать. В чем не признается ни при каких обстоятельствах?

Например, объяснение Джейн и мистера Рочестера. Вроде бы они выяснили, что любовь их взаимна, они счастливы и откровенны друг с другом. Джейн нечего скрывать, а про жену Рочестера ни мы, ни она еще не в курсе. Влюбленные в упоении доверяются друг другу:

«– Вот моя невеста, – сказал он, опять привлекая меня к себе. – Здесь равное мне существо, здесь моя любовь. Джен, хотите быть моей женой?

Я все еще ничего не отвечала и только молча вырывалась из его объятий. Я все еще не доверяла ему.

– Ты сомневаешься во мне, Джен?

– Безусловно.

– Ты не веришь мне?

– Ни капли.

– Значит, я лгун, по-твоему? – продолжал он пылко допрашивать меня. – Маленький скептик, я найду способ убедить тебя. Разве я люблю мисс Ингрэм? Нисколько, и ты это знаешь. А она разве любит меня? Нисколько. И мне не стоило особого труда в этом убедиться: я распространил слух, что мое состояние втрое меньше предполагаемого, и после этого явился к ней, чтобы узнать, как она отнесется к этому. И она и мать обдали меня холодом. Я не хочу, я не могу жениться на мисс Ингрэм. А тебя, необыкновенное, можно сказать, неземное существо, я люблю превыше всего на свете. Тебя – бедную и незнатную, тебя – невзрачную дурнушку, – как ты себя называешь, я прошу выйти за меня замуж.

– Как? Меня? – пробормотала я, начиная верить в серьезность его слов, убежденная их искренностью и прямотою. – Меня, у которой нет ни одного друга на свете, кроме вас, если только вы мне друг; ни гроша за душой, кроме того, что вы платите мне?

– Тебя, Джен. Ты должна быть моей, всецело моей. Хочешь? Скажи да, скорей!

– Мистер Рочестер, дайте мне поглядеть вам в лицо, станьте так, чтобы на него светила луна.

– Зачем?

– Оно скажет мне правду. Повернитесь.

– Ну, вот. Вы прочтете на нем не больше, чем на исчерканной, скомканной странице. Читайте, но только скорей. Я страдаю.

Лицо его было взволнованно, оно пылало, судорожно подергивалось, в глазах вспыхивал странный огонь.

– О Джен! Ты мучишь меня! – воскликнул он. – Твой испытующий и вместе с тем преданный и всепрощающий взгляд терзает меня.

– Почему терзает? Если вы не обманываете меня и ваше предложение искренне, то я могу относиться к вам только с благодарностью и преданностью.

– Благодарность! – воскликнул он и порывисто продолжал: – Джен, прими скорей мое предложение. Скажи: Эдвард, – назови меня по имени, – Эдвард, я согласна быть твоей женой.

– Вы говорите серьезно? Вы действительно любите меня? Вы в самом деле хотите, чтобы я была вашей женой?

– Да, хочу! И если тебе нужна клятва, я готов поклясться.

– Тогда, сэр, я согласна выйти за вас замуж.

– Скажи: Эдвард! О моя маленькая жена!

– Дорогой Эдвард!

– Поди ко мне, поди ко мне без разговоров, – сказал он и добавил взволнованно, шепча мне на ухо и прижимаясь щекой к моей щеке: – Дай мне счастье, и я сделаю тебя счастливой. Бог да простит меня! – продолжал он после паузы. – И пусть люди в это не вмешиваются. Я добыл ее, и я ее удержу.

– Да ведь некому вмешиваться. У меня нет родных.

– Нет – и отлично! – сказал он».

Согласитесь, что мы ради за героев, но в то же время начинаем подозревать, что не все так просто.

Странности начинаются уже с того, как Рочестер начинает многословно оправдываться, когда Джейн ему не сразу верит. Это уже признак лжеца.

Итак, Джейн ослеплена любовью, и не замечает некоторых несуразностей в поведении Рочестера, но мы уже насторожились. Когда спустя несколько глав всплывает правда про жену, мы вспоминаем эти странности и думаем: «ага, вот он почему будто сидел на горячей сковородке и радовался, что у Джейн нет родных!». Интрига раскрывается, но есть тут и более глубокий пласт. Вспоминая, как Рочестер волновался при объяснении, колебался и едва себя не выдал, мы понимаем, что его чувства искренни и глубоки, и совесть хоть и не смогла одержать победу, но все же не дремала, поэтому мы проникаемся сочувствием не только к обманутой девушке, но и к нему. А если бы Шарлотта Бронтэ написала обычное умильное объяснение в любви, то мы бы поняли, что Рочестер – конченный нарцисс, и просто хотел завладеть девушкой, не испытывая к ней глубоких чувств.

Молчание – золото! Вот что главное надо помнить при написании диалога. В лекции проф. Б. В. Аверина я услышала такую фразу: «литература это текст и молчание». Когда вы пишете диалог, вы пишете молчание.

Сокращайте до афоризма

Но что же делать, если нас просто распирает от активной гражданской позиции? Если мы очень хотим высказать свое мнение по важному социальному вопросу? Куда его всунуть? В авторский текст? Но подобные отступления хорошо смотрелись в длинных и неторопливых романах девятнадцатого века, когда еще не изобрели ток-шоу и радио «Эхо Москвы». Тогда для обывателя, не вхожего в политические круги, прочитать вставленное в роман эссе о насущных общественных проблемах было единственной (не считая газет и листовок) возможностью узнать мнение умного и компетентного человека.

Не то теперь. Теперь вы моргнуть не успеваете, как узнаете чью-то гражданскую позицию, не менее активную, чем ваша. Вы отказываетесь от телевизора, записываете себе километровые плей-листы в машину, но стоит выйти в интернет, как пожалуйста! Куча народу предлагает вам свои остросоциальные посты.

В условиях информационной перегрузки лобовая атака на мозг читателя из книги будет, мягко говоря, излишней.

Лучше уж заведите себе блог и там изливайте душу.

А в книге вы прекрасно можете выразить свою точку зрения с помощью конкретных примеров. Для этого есть такая форма, как рассказ в рассказе. Пусть ваш герой вместо обличительной речи поведает историю конкретного человека, вот и все.

Ну а если уж совсем никак, то потратьте время и выпарите из вашей позиции самую суть. Сформулируйте ее одним предложением, и вложите в уста героя, чье мнение совпадает с вашим. Читатель будет в восторге. «А ведь и правда!» – воскликнет он.

Он поблагодарит вас, что вы потрудились четко и ясно сформулировать его собственные мысли по данному вопросу.

Не считайте читателя недоумком, которому нужно разжевывать прописные истины.

Вообще никогда не считайте читателя глупее себя.

Немного о стиле

Теперь о стиле.

Главное, что нужно о нем знать – хороший стиль не спасает плохую историю.

Очень-очень плохой стиль может загубить хорошую, но самый лучший не вытянет плохую. Даже наоборот. Завороженный прекрасным языком читатель будет в ярости, если в конце окажется пустышка.

Это видно даже на примере коротеньких постов в блогах и соцсетях. Есть такие, которые написаны просто превосходно – живо, остроумно, музыкально. Язык выше всяких похвал. И общее впечатление «ниачем». Серо, скучно. А автор просто поленился придумать историю. Я говорю именно поленился, потому что большой словарный запас и умение им пользоваться есть признак высокого интеллекта. А когда человек с высоким интеллектом сядет и подумает как следует, то все у него получится.

Если вы хотите писать хорошо, то надо много читать хороших книг, а лучше слушать. Я, приступая к каждому новому тексту, слушаю «Мертвые души» или «Господа Головлевы».

У каждого автора свой, присущий ему язык, и тут, наверное, учить – только портить.

Все же позволю себе дать несколько советов, и первый из них будет афоризмом, почерпнутым на просторах интернета:

«Сокращай речь до смысла!»

Вот как бы и все. Выражайте свою мысль максимально ясно.

Действуйте по принципу Коко Шанель. Как известно, она рекомендовала продумать свой образ, одеться, а перед выходом посмотреть в зеркало и снять какую-нибудь одну вещь.

Убирайте из предложения слово, из абзаца – предложение, из главы – абзац, из текста – главу, и тогда ваш текст станет по-настоящему элегантным.

Не гоняйтесь за метафорами. Они сами приходят к трудолюбивым авторам, которые не стесняются описать голубые глаза как голубые глаза, а не как осколки весеннего неба.

Хорошая метафора развернет перед читателем красочную картину, но метафора натужная, тяжеловесная, брошенная не к месту, порвет тонкую ткань нашего повествования и обнажит перед читателем скелет истории. Магия ослабнет, или развеется совсем.

Избегайте многословия, особенно когда хотите выразить важную идею. Желание это понятно. Умная и тонкая мысль вместилась всего в одно предложение, и так страшно, что она затеряется в остальном тексте, останется незамеченной. На всякий случай следует ее повторить. А потом еще. А потом еще раз, несколько перифразировав. И то еще сомневаемся – а читатели точно поняли? Может, еще разок?

Нет, делать этого не нужно.

Но если в тексте разжевывание и акцентирование еще как-то усваивается, то в диалогах я совершенно не переношу такой вещи, которую про себя называю «закадровый смех». Это когда герой изрекает какой-нибудь фантастически мудрый афоризм или гомерически смешную остроту, а собеседник тут же реагирует примерно таким образом: «боже, как умно! это надо записать и высечь в мраморе!» или: «я сейчас лопну со смеху». Удаляйте эти ремарки. Читатель прекрасно сам догадается, где умно, а где смешно.

Вслед за Стивеном Кингом повторю: «наречие вам не друг». В русском языке множество глаголов. Вместо «быстро побежал» – «помчался». «Медленно сказал» – «протянул».

Запас велик, но избегайте излишне выразительных глаголов еще больше, чем наречий.

Если герой сказал, то он сказал, а не продекламировал и даже не произнес.

Жизнь наша, в общем, складывается из того, что мы где-то были и что-то сказали.

Или спросили, но не вопросили. И тарелку на стол мы скорее поставили, а не водрузили.

Вот взятый наугад отрывок из «Мертвых душ»:

«– Скажите! и много выморила? – воскликнул Чичиков с участием.

– Да, снесли многих.

– А позвольте узнать: сколько числом?

– Душ восемьдесят.

– Нет?

– Не стану лгать, батюшка.

– Позвольте еще спросить: ведь эти души, я полагаю, вы считаете со дня подачи последней ревизии?

– Это бы еще слава Богу, – сказал Плюшкин, – да лих-то, что с того времени до ста двадцати наберется.

– Вправду? Целых сто двадцать? – воскликнул Чичиков и даже разинул несколько рот от изумления.

– Стар я, батюшка, чтобы лгать: седьмой десяток живу! – сказал Плюшкин. Он, казалось, обиделся таким почти радостным восклицанием. Чичиков заметил, что в самом деле неприлично подобнее безучастие к чужому горю, и потому вздохнул тут же и сказал, что соболезнует.

– Да ведь соболезнование в карман не положишь, – сказал Плюшкин. – Вот возле меня живет капитан; черт знает его, откуда взялся, говорит – родственник: «Дядюшка, дядюшка!» – и в руку целует, а как начнет соболезновать, вой такой подымет, что уши береги. С лица весь красный: пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так вот он теперь и соболезнует!»

Как вы сами видите, Чичиков в предвкушении удачной сделки, поэтому он «воскликнул», но потом все равно «сказал». А Плюшкин спокоен, и он сказал, сказал и сказал три раза подряд. И произведение от этого нисколько не пострадало.

В общем, сдержанность в выборе глаголов – залог успеха.

Когда вы пишете эпизод не от первого лица, но глазами персонажа, здесь есть один прием (к огромному сожалению, никак не могу вспомнить, где о нем прочитала, но от всего сердца благодарю автора). Персонажа, через которого читатель воспринимает происходящее, не стоит обозначать иначе, чем по имени или с помощью местоимения. Нельзя называть его обобщающей категорией, например, студент или девушка. А других персонажей – можно и даже хорошо.

Вы описываете семейный скандал Иванова с Людой через Люду? Тогда Люда только Люда и она, а Иванов – Иванов, он, муж и шпион (если Люда в курсе).

Также вы можете употреблять в отношении Люды любые глаголы и наречия (они не друг, но совсем без них не обойдешься), которые показывают ее внутреннее состояние (тоскливо, скучно, страшно, тяжело на сердце, умилилась, расстроилась, пожалела, и т. д.), но в отношении Иванова нужно ограничиться только теми, которые описывают его внешний облик и действия (быстро, медленно, натянуто, мрачно, громко, фыркнул, улыбнулся). Помните, Люда не знает, что творится в его подлой шпионской душе.

Вот, собственно, и все, чем я могу поделиться насчет стиля.

Про канцелярит даже писать ничего не буду. Похоже, эта проблема давно утратила актуальность, но да, избегайте пассивного залога и отглагольных существительных. Ну и было бы неплохо, если бы сказуемые состояли из одного, максимум двух глаголов.

Но вообще мне кажется, что хороший язык – это понятный язык.

«Кто ясно мыслит, ясно излагает», – когда я погуглила Никола Буало, чтобы уточнить его авторство данного афоризма, то нашла еще несколько его изречений, которые мне так понравились, что не удержусь от соблазна и приведу их здесь:

«Чтоб тронуть нас до слёз, сам зарыдай, поэт».

«Дружите с разумом: всегда пусть будет стих

Обязан лишь ему ценой красот своих».

«В опаснейшем твоём искусстве, о поэт,

Меж средним и плохим больших различий нет».

«Остерегайтесь шутить в ущерб здравому смыслу».

«Только верное прекрасно».

К этим рекомендациям мне нечего добавить, и я заканчиваю раздел, посвященный собственно писательству.

Приложение

Перейдем к техническим моментам.

Приведу здесь несколько вопросов, проблем и трудностей, с которыми сталкиваются многие авторы.

Сюжеты

Первый из них, самый животрепещущий, – где брать сюжеты? Ибо динамика характера это прекрасно, но свежая идея «был хороший – стал плохой» не родит нам вихрь событий, погрузившись в который, читатель забудет обо всем.

Когда я была маленькая, бабушка говорила мне: «разуй глаза». Да, в поисках сюжета автору нужно сделать именно это: отвлечься от насущных забот и внимательно осмотреться. Все что угодно может стать толчком к развитию истории, оказаться кончиком веревочки, или, если придерживаться метафоры Стивена Кинга, малюсеньким краешком самой крошечной косточки скелета динозавра, выглянувшим из-под земли.

Например, сегодня я варила суп и компот на соседних конфорках, и чуть не насыпала сахар в суп. Что могло бы произойти, если бы я это сделала? Изобрела бы новое блюдо? Получила бы люлей от мужа? Или дерзкое сочетание ингредиентов борща с сахаром вызвало бы к жизни могущественного волшебника? Когда писатель задает себе вопрос «а что если?», произойти может все, что угодно.

Допустим, кулинарный опыт подсказывает, что сладкий борщ ни под каким соусом не продавишь как деликатес, знание характера мужа исключает люли, а твердые материалистические позиции не позволяют ввести в сюжет волшебника. История умерла, не родившись?

А что если я решу сварить новый суп, а продуктов в доме нет? И денег нет? Что я буду делать? Пойду клянчить к соседям? Или оставлю семью без обеда? Или вспомню о старом долге и отправлюсь выколачивать деньги? На что я нарвусь?

Все зависит от моего характера.

Задавайте себе четыре вопроса: «а что, если произойдет то-то? Что герой будет делать? Почему он это будет делать? И что тогда случится?»

Повторяя этот цикл, вы обязательно найдете хороший сюжет.

Помнится, моя книга «Уютная душа» появилась благодаря продавщице в книжном. Я подумала, а что, если бы эта милая круглолицая девочка работала медсестрой? А если бы вышла замуж за идиота? Ну и завертелось.

Или «Женский приговор» родился из воспоминания, как у нас в школе на гипсовом бюсте Кирова постоянно писали карандашиком слово из трех букв.

Главное в этом поиске – ни в чем себя не ограничивать. Если вы реалист-реалист, то никто не запрещает вам помечтать, что будет, если герою явится призрак, а если пишете фэнтези, то почему бы не отправить вашего героя на работу в районную поликлинику. Пусть этот великий колдун-целитель покрутится на должности участкового врача! Посмотрим, как ему помогут фирменные заклинания, когда пятьдесят человек на приеме, и еще двадцать вызовов.

Во-первых, может родиться прекрасный сюжет, который позволит вам попробовать силы в новом для вас жанре, а во-вторых, такие прикидки помогут вам лучше почувствовать образ главного героя.

Увлекательная история способна увести вас очень далеко от той писательской ниши, которую вы занимаете. Следуйте за нею. Если вы в состоянии убедительно изобразить жизнь современной семьи, то точно так же сможете создать целый фантастический мир, огромную вселенную.

В литературе и хижины и дворцы строятся из одного и того же материала – слов.

Так что если вы всю жизнь писали любовные истории, а потом вдруг придумали кровавый боевик – почему нет? Если вы в чем-то абсолютно свободны, то это в своем творчестве.

Я довольно долго была убеждена, что не способна ни на что другое, кроме медицинской мелодрамы, но однажды редактор предложила мне написать рассказ для тематического сборника. Я была в шоке, ибо рассказ не только не мой, он еще и самый трудный жанр. Я взялась за дело, убежденная, что ничего не выйдет, но тем не менее рассказ приняли и даже напечатали. Тогда я поняла, что ограничения существуют только в моей голове, и стала подбираться к другим жанрам.

Жанры

Работайте в тех жанрах, в которых хотите, но все же лучше сразу определиться, над чем именно вы собираетесь работать в данный момент.

Говорят, что лучшие произведения создаются на стыке жанров, и это правда. Сложно сейчас представить себе детектив без любовной линии, и чтобы в нем совсем не было элемента комедии, или чистую любовную историю без тайн и загадок. История – метафора жизни, а в ней все перемешано! Грустное с веселым, злое с добрым, низкое с высоким.

Все так. Но смешивайте хорошенько! Пусть нити ваших жанров образуют узор истории, а не тянутся и не провисают, не позволяя читателю погрузиться в повествование.

Искусственно втиснутая в любовную историю детективная интрига не обогащает ее, а наоборот. Нелепое и бессмысленное преступление сделает любовь персонажей фальшивой и неубедительной, поэтому детектив надо продумать и увязать с характерами, чтобы читатель чувствовал: преступление произошло, потому что не могло не произойти, а не потому что автор понял, что любовная линия очень скучная, и следует ее как-то взбодрить.

Или комедийная мелодрама. Это должна быть именно комедийная мелодрама, а не тут – комедия, тут – мелодрама, тут – не пойми что, а здесь не играем.

Сочетание мистики и детектива требует большого мастерства. Самая ужасная ошибка, которая тут может быть сделана, это начать детективом, а кончить мистикой. Наоборот – прекрасно работает, но когда вы кропотливо расследовали преступление, а потом из могилы вдруг вылез какой-нибудь упырь и дал признательные показания – нет, нет и еще раз нет!

Если вы придумали преступление, которое похоже на работу нечистой силы, а в развязке все объяснили с материалистических позиций, честь вам и хвала. Вы написали суперпрекрасный детектив.

Но если в вашем произведении фигурирует настоящая нечисть, то читатель с самого начала должен знать, каковы ее возможности, цели и задачи.

А не так, что мы с замиранием сердца следим за ходом расследования, вместе с сыщиком ломаем головы над тайной запертой комнаты, но все в рамках реализма, а на последней странице Иванов вдруг признается, что является вампиром, и однажды превратился в летучую мышь, влетел в форточку, превратился в человека, задушил жертву, снова обернулся и вылетел обратно.

И мы такие: «Эээ…»

Нет, о подобных талантах Иванова читатель должен с самого начала хотя бы подозревать. Чтобы сказал: «ах, вон оно что! Теперь ясно, почему Иванов никогда не выходил на улицу днем, не ел чеснок и не отражался в зеркале!»

Вообще хорошим тоном считается, что читатель должен знать столько же, сколько и рассказчик. Разве что в самых что ни на есть остросюжетных психологических детективах, где интрига держится на хитросплетении судеб, допустимо рассказчику оказаться на пару крохотных шагов впереди читателя, и только для того, чтобы читатель непредвзято воспринял какую-нибудь важную информацию о героях.

Но если у нас рассказ ведется от первого лица, и это лицо явно знает что-то важное, но не сообщает нам, чтобы создать видимость интриги, то это просто фу-фу-фу и ничего больше. Это жульнический прием, не чудо, а фокус, причем невысокого качества.

Конвенции жанра

Есть такое понятие, как конвенции жанра, то есть некое соглашение между автором и читателем. Человек, соглашаясь прочесть детектив, знает, что в конце преступление будет раскрыто и объяснено, открывая юмористическое произведение, он уверен, что никто не умрет и серьезно не пострадает, а от современной прозы хочет получить заряд уныния, депрессии и безнадежности.

Нарушение конвенции – не путь к оригинальности и величию. Если вы хотите самореализоваться таким образом, проще носить трусы на голове.

Предположим, вы убеждены, что проницательный сыщик давно в зубах у всех навяз. И вы создаете образ просто сказочного придурка, вроде инспектора Клузо.

Ваш сыщик с трудом понимает, что ему говорят, теряет улики, по недомыслию сливает информацию злодеям… В общем, анти-Холмс. Отлично, издевайтесь над вашим недотепой, как хотите, только с одним условием – в конце читатель должен узнать, кто преступник.

Неожиданная развязка и обман ожиданий – это совершенно разные вещи.

Если скульптор хочет создать оригинальное произведение, то ему для этого недостаточно взять Давида Микеланджело и поставить вверх ногами. А художнику – сделать негатив «Подсолнухов» Ван Гога.

Так же и нам не стоит выворачивать наизнанку великие литературные произведения в поисках новых смыслов.

Как писал Р. Макки в «Истории на миллион долларов»: «Осторожные неопытные авторы подчиняются правилам. Малообразованные бунтари их нарушают. Мастера совершенствуют форму».

Текст в профиль

Следующий раздел начну цитатой из этой же книги: «Если талантливые люди пишут плохо, на это есть две причины: или они ослеплены идеей, которую, как им кажется, они должны обосновать, или ими управляют эмоции, и они хотят их выразить. Когда талантливые люди пишут хорошо, то причина всего одна: ими движет желание вызвать эмоциональную реакцию зрителей».

Подтверждаю это высказывание Р. Макки. Не уверена, что меня можно назвать талантливым человеком, но все свои откровенно плохие тексты я написала, будучи под влиянием идеи или во власти эмоций.

Выше я уже говорила о необходимости писать на холодную голову, но это настолько важно, что упомяну об этом еще разок.

Итак, идея. Писатель вы или нет, но чтобы стать адептом какой-то доктрины, не худо бы прежде взвесить все за и против. Осознанный и грамотный выбор называется убеждениями, без которых жизнь человека не полна, но слепое поклонение идее существенно обедняет, выхолащивает существование личности. Точно то же самое происходит и с литературным произведением. Оно становится однобоким, и не отражает жизнь во всей ее полноте. Когда-то папа рассказал мне такой анекдот: «Жил-был на свете король. Он был крив на один глаз и хром на одну ногу. Однажды он призвал к себе художника и попросил написать свой портрет. Художник изобразил его с обеими здоровыми ногами и глазами. «Но это же лакировка действительности!» – воскликнул король и приказал отрубить художнику голову. Так родился и умер романтизм. Он призвал другого художника и тот, памятуя об участи предшественника, нарисовал короля как есть: с хромой ногой и кривым глазом. «Но это бесстыдная клевета!» – воскликнул король и приказал отрубить голову и этому художнику. Так родился и умер реализм. Третий художник долго думал и наконец изобразил короля в профиль, сидящим верхом на коне. Хромой ноги и кривого глаза было не видно. Король пришел в восторг от своего портрета и богато наградил художника. Так родился, живет и процветает социалистический реализм».

С тех пор прошло много лет, соцреализм тоже давно умер, но суть осталась – если мы будем ослеплены идеей, то и тексты у нас будут получаться в профиль. И тут не так уж важно, больной профиль мы рисуем, или здоровый.

А самое плохое, чему мы имеем множество примеров из советской литературы, это если мы не ослеплены не идеей, а гонораром, который предвкушаем получить за пропаганду этой идеи. Тут сразу готовимся к мертворожденному.

Не так давно я писала повесть «Врачебная ошибка». Мое глубокое убеждение, основанное на четверти века работы в экстренной хирургии, состоит в том, что врача за ошибки карать нельзя. Надо уметь отличать ошибки от халатности, за второе наказывать, а первое анализировать и прорабатывать врачебным сообществом. Ну и если доктор часто ошибается, то порекомендовать ему что-то поменять в своей жизни, например, род деятельности. Как сказал в свое время Гиппократ: «Жизнь коротка, наука длинна, случай шаток, опыт обманчив, суждение затруднительно», поэтому, как ни горько это сознавать, а нет врача, который ни разу в жизни не ошибся бы. В крупных клиниках риск ошибки снижается консилиумами, а в отдаленных районах что делать?

Но с другой стороны, цена врачебной ошибки – жизнь. И жертве разве интересно знать, что да почему? Поэтому я писала с точки зрения пострадавших от ошибки, надеясь, что если они поймут, что наказание врача не сделает никому лучше, то это поймет и читатель, а если герои так и не согласятся, то, может быть, мои убеждения ошибочны.

Пишите от противного, хотя бы из чисто практических соображений: когда вы попривыкнете на темной стороне, то ваш писательский глаз разглядит больше явлений и предметов, чем если вы только изредка станете оглядываться на тьму.

Недавно я прочитала, отчего канонической деталью костюма пирата является черная повязка на глаз. Оказывается, они носили ее не для того, чтобы замаскировать увечье, а с совершенно практической целью. Черная повязка закрывала глаз, чтобы он привык к темноте. Спускаясь в трюм, пираты поднимали повязку, и затемненный глаз видел предметы в отсутствии освещения. Таким образом, пирату не нужно было тратить несколько драгоценных секунд на адаптацию зрения.

Так и у вас пусть один глаз будет для хорошего, а другой – для плохого. Смотрите внимательно на темную сторону! Там не сплошная чернота, а множество интересных образов.

С эмоциями тоже надо быть очень осторожными, и об этом я тоже уже говорила. Тут есть две опасности: во-первых, как и в случае ослепления идеей, писать «в профиль», утрировать и доводить до гротеска те черты персонажей, которые вызывают в вас соответствующие эмоции, а ничего другого не замечать. Ну и вторая опасность: пытаясь поделиться своими чувствами, передать то аффектированное состояние, в котором вы пребываете, вы создадите фальшивые, слащавые, ненатуральные описания и внутренние монологи, озадачите читателя непонятными метафорами и странными эпитетами.

Помните, автор следит за страданиями персонажей, а не за вашими собственными!

Когда вы сами находитесь очень далеко от точки равновесия, то вам будет крайне трудно соблюсти для персонажа уровень ситуации в соответствии с уровнем его переживаний, обязательно проскользнет фальшь и эпатаж.

Поэтому вы уж простите, граждане, цитату, но: «Чистые руки, горячее сердце и холодная голова».

Жизнь, конечно, не пряник, и не школа гуманизма, и сохранять холодную голову весьма непросто. Редко так бывает, что мы спокойны и счастливы много часов подряд. Всегда есть причины для тревог и волнений, страданий и разочарований, а порой – для безумных надежд.

Что же делать? Где среди этого вихря страстей выбрать минутку нирваны для творчества?

В том и дело, что нигде. Просто старайтесь писать о чем-то другом, не о том, что гложет вас в данный момент. Если вы влюблены и безумно счастливы, напишите кровавый детектив или о приключениях одинокой матери средних лет. А если вы та самая мать средних лет, почему бы не создать красивую сказку о первой любви? Творчество уравновесит и разнообразит вашу жизнь.

Опыт как нефть

Разумеется, нельзя игнорировать такой огромный пласт, как собственный опыт. Но пусть он станет пережитым опытом, а не текущим моментом. Пусть будет как нефть – как следует слежится, спрессуется и переработается в недрах вашей души, тогда вы его добудете и сделаете прекрасным топливом для вашего сюжета. Но не раньше.

Я хоть человек уже и немолодой, но стараюсь прибегать к этому ресурсу как можно реже. Не «а что я сделала?», а «что бы я сделала, если бы?». Например, у меня всегда были хорошие отношения в семье, поэтому я проявляю к теме отцов и детей сильный, даже избыточный интерес. Мне хочется понять, как оно бывает? Почему родные люди не могут найти общий язык?

Но если что-то случилось лично со мной, то тут труднее сохранять объективность, и такие ситуации я стараюсь не описывать. Разве что через много лет, когда эмоции забудутся.

Мне представляется, что это особенно актуально для молодых авторов – научиться влезать в шкуру своего героя. Если автор сразу начнет примерять на себя разные ситуации, то со временем научится создавать разнообразные характеры и психотипы, но если в первом романе опишет себя и свой жизненный опыт, то рискует так и остаться автором одной, пусть и хорошей книги. Начните с вымысла, а автобиографию оставьте на потом, когда станете маститым писателем, и всем будет интересно, как вы жили.

Многие мне возразят, что тексты, основанные на собственных переживаниях, эмоционально убедительны и выразительны. Да, если они прошли через руки хорошего редактора.

Не секрет, что описание своих чувств обладает психотерапевтическим воздействием. Когда вы изливаете на бумагу (то есть клавиатуру, но не суть) свои переживания, вы будто отпускаете их, освобождаете душу. Все так, но это относится не к сиюминутно испытываемым чувствам, не к естественным реакциям на ситуацию, а к застарелым переживаниям по поводу событий, которые давно прошли, и на исход которых вы уже не в состоянии повлиять. Это шлейфы, шрамы, незакрытые гештальты, называйте, как хотите.

Выпустить их из подсознания в сознание, а потом на бумагу, – это лучшее, что вы можете с ними сделать. Это работает, и вы действительно освободитесь.

Что ж, отдайте ваши излияния редактору, и пусть он решает, где психотерапия ваша, а где – интересное и увлекательное описание душевных метаний персонажа. Только не обижайтесь на него, если он все вычеркнет. Вы же профессионал, и пишете для читателя. Ваша цель – вызвать его эмоциональную реакцию (см. цитату выше), а не поделиться своей.

Нужны ли таблицы и схемы?

Большинство авторов книг по писательскому мастерству советуют составлять таблицы и схемы, и работать с помощью карточек. Лично я никогда так не делаю, поэтому пребываю в полном восторге и восхищении от этого подхода, и жду, когда наберусь духу и тоже начну конструировать текст.

На текущий момент мне нечего сказать о данной методике, поэтому я могу только адресовать читателя к руководствам М. Олдерсон «Создавая бестселлер» и К. Визнер «Живой текст, или как создавать глубокую и правдоподобную прозу». Там все прекрасно объяснено с примерами и образцами графиков и таблиц.

Повторюсь, я обеими руками за использование прогрессивных технологий, но сама в силу косности мышления работаю по старинке, пишу подряд.

Многие авторы, придерживающиеся техники свободного письма, рекомендуют вообще не заморачиваться с планированием, а писать, как бог на душу положит. Главное, не редактировать, пока не напишешь текст целиком. Только когда он полностью готов, можно начинать над ним серьезно работать. Суть в том, чтобы сначала отключить внутреннего редактора, а пригласить его обратно только когда роман будет написан.

Ничего не имею против данной методики. Вы как бы создаете из себя мини-издательство, в котором поочередно выполняете работу автора и работу редактора. Это хороший, основанный на человеческой психофизиологии, подход.

Лично я работаю так старомодно, что об этом даже неудобно рассказывать.

Пишу с начала до конца. Сегодня пишу первую сцену и продумываю вторую. Завтра редактирую первую, еще раз продумываю вторую, пишу ее и продумываю третью. И так далее, возвратно-поступательным методом.

Когда закончу, редактирую весь текст целиком.

Никогда не забегаю вперед, и не пишу в начале сцен из середины и конца, даже если они возникают в воображении соблазнительно и ярко.

Все взаимосвязано, одно вытекает из другого, и нет никакой гарантии, что мой герой придет к ключевой сцене в точности таким, как мне представляется сейчас, в исходной точке.

Но это дело вкуса.

Добиваться превосходных результатов можно с помощью разных методов.

Единственное, что я горячо рекомендую сделать, это календарь вашего произведения. В каком году происходит действие, какой герой в каком году родился, когда произошло то или иное событие. Если ваша история длится несколько лет, то вы сэкономите кучу времени. Например, вашему герою сейчас тридцать лет, а сто страниц назад вы упомянули, что его мать родилась в шестидесятом году. Сколько ей было, когда он родился? Хорошо если вы помните, о чем писали сто страниц назад, а если нет? Сделайте календарь, и не придется лопатить текст в поисках цифр, или совершать фактические ошибки. Помните, что вы пишете свой текст год, а читатель читает его за несколько часов. Он вполне способен уловить временные несостыковки, а такие вещи сразу снижают эффект погружения, так же как и путаница в именах персонажей. В юности я читала антивоенную книгу У. Сарояна «Приключения Весли Джексона», о Второй Мировой войне глазами американского рядового. Там все было убедительно, кроме одного. Весли и его друзья в процессе службы женились и готовились стать отцами, но неразбериха со сроками беременности поставила бы в тупик даже врача женской консультации. И вот я вместо того, чтобы проникаться антифашистским пафосом, пыталась осмыслить эти несуразности, как так вышло, что одна залетела позже, а родила раньше?

Если у вас есть сквозные персонажи, то не лишним будет завести на них досье. Внешность вы, наверное, и так хорошо представляете, но год рождения, места учебы, имена родителей трудно удержать в памяти. Поверьте, лучше потратить десять секунд и записать информацию в блокнотик, чем полдня перелистывать предыдущий роман, и, не обнаружив нужного, еще полдня вспоминать, в какой книге вообще про это было. Особенно важно не напутать про черточки, относящиеся к характеру героя. Например, в первой книге персонаж выгуливает собаку дряхлой соседки, которая сама уже не может это делать. Вы вводите этот незначительный на первый взгляд эпизод для того, чтобы герой узнал необходимую информацию от других собачников, и благополучно о нем забываете. Но читатель проникается к герою уважением (взаимовыручка и помощь слабым рулит) и сильной симпатией, если читатель сам собачник. Проходят годы, и вдруг, спустя пять книг, вы ради очередного сюжетного поворота наделяете героя жуткой аллергией на собак, и для убедительности сообщаете, что стоит только самой малюсенькой шавке появиться в поле зрения героя, как он тут же начинает задыхаться. Читатель в недоумении: то ли персонаж выгуливал чужую собаку, по горло заправившись антигистаминными препаратами, а скорая дожидалась за углом на случай анафилактического шока, и тогда это еще больше облагораживает нашего героя, то ли просто автор ткнул нас носом в то, что все это вымысел.

А так черкнули в блокнотике «любит собак», и все в порядке. В следующей книге он хватанет отек гортани не на собаку, а на кошку.

Как начать? Как побороть прокрастинацию?

Это невероятно трудно.

Самое главное – удалите из компьютера все пасьянсики и прочие подобные штучки. Как ни горько, но это необходимо сделать. Кажется, что раскладывая пасьянс, мы сосредотачиваемся на обдумывании истории, но нет. Наше внимание рассеивается, и мы можем только крутить в голове уже десять раз продуманные мысли, тасовать их, как колоду карт, но на свежее озарение и оригинальное решение расчитывать не приходится. Время за пасьянсом летит быстро, и не приносит ничего, кроме опустошения и досады.

Если трудно просто сидеть и думать (а это трудно), то есть два занятия, за которыми нас может застать ценная мысль. Это физические нагрузки на свежем воздухе (ходьба, бег, велосипед, лыжи) и рукоделие. Я вяжу, но мысли посещают меня только когда я делаю простое полотно, а если узор, то уже нет. Велосипеду тоже посвящаю много времени, и идеи рождаются неплохие, только многие успеваю забыть, пока доеду до дома.

И все же ничего нет лучше для приманки идей, чем письменный стол с блокнотом и ручкой.

Садитесь и думайте.

Не начинайте набирать текст до того момента, пока у вас не созреет идея, то есть, о ком, о чем, где, и что случится. Файл можете создать в особо депрессивную минутку, выбрать формат, шрифт, интервалы и прочее, и написать там какое-нибудь слово, но не сидите перед пустым листом на экране раньше времени.

Лучше порисуйте в вашем блокнотике. Стрелочки, вопросики… Портрет героя…

Помните главное: когда вы думаете, вы работаете!

Еще раз: вы работаете, когда думаете!

И хоть выше я предостерегала от разжевывания и навязчивого повторения, все же позволю себе этот порочный прием, и скажу еще разок:

Думать – это тоже работа!

Причем не самая простая.

Мы с молоком матери впитали презрение к пустым размышлениям. Вспомните: «индюк тоже думал, да в суп попал», «все думаешь, а делать кто будет, Пушкин?», «Опять мечтаешь о кренделях небесных», «Ворон считаешь!», «В облаках витаешь!»… Можно привести еще несметное количество народных мудростей, доказывающих, что просто думать – это не наш метод. У нас в приоритете действие.

Поэтому ничего удивительного, что мы чувствуем себя неловко, когда часами сидим за столом в полной неподвижности, а между тем наши собратья в офисах уже составили кучу разных документов. Но не правда ли, если бы собратья не суетились, а тоже посидели полчасика и подумали, то, может, сообразили бы, что девяносто процентов бумаг никому не нужны, и построили документооборот совершенно иначе, проще, удобнее и эффективнее.

Ни в коем случае не корите себя за бездействие. В трудные минуты, когда текст не идет вообще, вы начинаете думать, что машинистка набирает за рабочий день 96000 знаков, а вы вот сегодня всего шесть напечатали. Вы – бездельник и паразит. Ничего подобного. Вы заняты трудной работой – вы думаете. А сразу ничего в голову не приходит, то не потому, что вы глупый, а просто думать – это тяжелый труд.

Все великие открытия во всех областях науки, все величайшие произведения во всех сферах искусства появились на свет в результате трудной и кропотливой работы мысли.

Не считайте, что гениальные идеи сами влезали в головы к гениям и воцарялись там, и, расталкивая локтями остальные думы, с гиканьем занимали свободные извилины. Нет. Они трудно и мучительно рождались в этих головах.

Работать над замыслом – это не считать ворон и не мечтать о кренделях небесных. Это тяжелый и напряженный этап творческого пути, и вы имеете право посвятить ему столько времени, сколько считаете необходимым.

И если долго ничего не получается, это значит только одно – ваш замысел действительно интересный и глубокий, и нужно много времени и сил, чтобы его сформировать.

Есть притча, как человек рубит дерево, а оно никак не поддается. День, два рубит, а эффекта нет. Односельчане говорят: «да наточи ты уже топор!», а он отвечает: «некогда! Рубить надо!».

Точите топор вашего замысла столько, сколько нужно, и ни о чем не беспокойтесь.

Слушать ли советы?

В критическую минуту, когда мы начинаем подозревать, что являемся бездарными бездельниками, необходима поддержка близких и семьи.

Семья – дело личное, тут я даже касаться ничего не буду, но между другом и другом писателя есть нюансы.

Писательство – дело одинокое, и это хорошо. Пусть таким и остается. Не слушайте советов, и чем в более напористой и авторитетной манере они будут даны, тем меньше их слушайте. Если вам нужна информация – найдите консультанта по интересующему вас вопросу, но ни в коем случае не разрешайте ему указывать, когда, где и о чем писать.

Пишет тот, кто подписывает.

Слушайте только то, о чем спрашиваете, а чего не спрашивали – не слушайте.

Есть такая хорошая пословица: «дураку полработы не показывают».

И все же очень важно, чтоб рядом был друг, которому можно показать те самые полработы. Это не обязательно близкий, наоборот, перед родными людьми зачастую тяжело открыться, мы можем неосознанно писать скованно, если будем знать, что первым читателем окажется дорогой для нас человек.

Это не должен быть и нереально крутой знаток и ценитель. Для оценки у вас есть редактор, а от друга мы ждем поддержки, а не суровой выволочки.

Если ваш конфидент суров и бесцеремонен, отчитывает вас за каждую опечатку и ведет разговор свысока, без сожалений расставайтесь с ним.

Не надо думать, что он делает это ради вашей пользы, пусть не бродит в вас советская закваска, что настоящий друг должен быть беспристрастным и строгим, и вообще существует для того, чтобы возить вас мордой об стол.

Нет. Это не так. Если вы настоящий писатель, то вы и так болезненно требовательны к себе, а если графоман – то зачем вам человек, который будет портить все удовольствие? Наслаждайтесь процессом! И хорошая позитивная книжка вполне может у вас получиться!

Немного о наставниках

Тема друга плавно перетекает в тему хорошего и плохого наставника. Хорошо, если в начале нашего творческого пути встретится человек, который обучит нас принципам и приемам, которые иначе нам пришлось бы постигать самостоятельно в течение многих лет.

И тут нас подстерегает большая опасность – в поисках наставника мы можем довериться неподходящему человеку, который не только не поможет нам раскрыться, но и будет подавлять наше творческое начало.

Плохой наставник – это такой, который за наш счет решает разные собственные проблемы, кроме материальных.

Если некто хочет покрасить веранду и для этой цели дает вам платные уроки писательского мастерства – все в порядке. Со спокойной душой доверимся ему.

Но если человек страдает от комплекса нереализованности и видит в вас зрительный зал, перед которым исполняет роли, не сыгранные в жизни, то уносите ноги. Закройте моральные и материальные обязательства и расставайтесь.

Вообще наставничество – это больше внутренняя потребность, чем форма заработка. Когда ты наработал опыт, не хочется, чтобы он пропал вместе с тобой. Хорошо, если сделал что-то хорошее, но особенно остро и полно чувствуешь себя живым, когда передал свой навык из рук в руки. И не просто кинул, на, лови, а именно передал по эстафете поколений.

Попасть к такому наставнику – большая удача.

Как маленькие дети собирают грибы, помните? Родители говорят: «посмотри-как вон туда… вот за ту елочку… немножко левее… ничего не видишь?» И когда ребенок замечает гриб, он несется за ним в восторге, в полной уверенности, что нашел его сам.

Примерно так действует хороший наставник.

Плохой наставник работает в режиме судьи нон-стоп.

С хорошим наставником вы если и не на равных, но близко к этому, а с плохим у вас строго вертикальные отношения даже не «учитель – ученик», а «Экзаменатор – экзаменуемый».

Плохой наставник почти не дает вам знаний и навыков, он оценивает вашу работу, объясняет, что хорошо, что плохо. И очень часто он бывает прав. Вы соглашаетесь с его замечаниями, и думаете, что он хороший наставник, раз так тонко понимает искусство.

К сожалению, нет. Прекрасный художественный вкус это еще не показатель педагогического таланта.

Ваш ментор может быть утонченным ценителем, но если он подавляет вас, то такое сотрудничество вам не нужно. В итоге будет больше вреда, чем пользы.

Да, вы начинающий автор, но вы взрослый человек, со своим опытом, мировоззрением и позицией, и для выражения всего этого вам нужна творческая свобода.

В положении ученика вы так и будете создавать зажатые, скованные тексты, годные разве что для школьных сочинений.

Лучшее, что может сделать наставник для своего ученика – это отпустить его, поставить на крыло, дать ему веру в то, что он может работать самостоятельно. От плохого наставника вы такого подарка не дождетесь. Ваш творческий рост ему не сдался, ибо его цель – ощущать собственное превосходство хотя бы над вами, если уж не получилось над человечеством в целом.

Если вы чувствуете себя неуютно в этих отношениях, если вам никогда не удается высказать свое мнение и свои претензии, если вам сразу затыкают рот перечислением ваших ошибок и несовершенств, то вы во власти плохого наставника.

Но самое главное, принципиальное и критически важное отличие состоит в том, что с плохим наставником вы не получаете новых знаний. Вам даже не объясняют, почему именно сочли ваш текст неудачным. «Раз мне не понравилось, значит плохо!» – вот вся аргументация.

В конце концов, с авторитарной манерой и с щелчками по самооценке можно смириться, если это сопровождается передачей уникальных знаний и умений.

Но когда вместо этого нам просто приказывают писать лучше, то, простите, мы и сами прекрасно догадываемся, что надо это делать. Весь вопрос: «Как?». Хороший наставник на него отвечает, плохой – нет.

Условно говоря, если хороший наставник обучает вас работать сложным моющим пылесосом, то плохому просто нравится наблюдать, как вы ползаете с тряпкой. И да, они оба могут отличить грязный пол от чистого.

С плохим наставником неизбежно складываются тягостные, мучительные, тормозящие ваше творческое развитие отношения, особенно, если это был первый человек, который поверил в вас и помог впервые напечататься. Выходить бывает очень тяжело, но если вы хотите стать зрелым автором, то придется.

Надо решиться на откровенный и серьезный разговор, сказать, что вы готовы к дальнейшему сотрудничеству, но время не стоит на месте, вы развились профессионально, и наступила пора перевести отношения из формата «учитель-ученик» в формат «специалист-специалист».

Не исключено, что вы будете услышаны и поняты, случаются в жизни чудеса, но скорее вас станут убеждать, что вы еще не готовы к самостоятельной работе.

Не спорьте, но и не соглашайтесь.

Если вы чувствуете, что готовы, значит, вы готовы. Очень может быть, что на самом деле нет, но надо удовлетворить свою внутреннюю потребность в свободном полете. Писательство все-таки не хирургия, без наставника вы никому не навредите, набьете шишек только лично себе, зато лучше узнаете свои возможности, достоинства и недостатки.

Возвращаюсь к самому главному совету – найдите себе хорошего редактора и молитесь на него.

Синдром ненастоящего писателя

Недавно одна юная читательница поинтересовалась, когда я поняла, что у меня есть писательские способности. Отвечаю – этот момент в моей жизни еще не наступил. До сих пор не знаю, есть ли у меня способности, но потребность писать я обнаружила в себе очень рано, еще в школе, а потом много-много лет была убеждена, что писательство – удел избранных. Даже когда стала издаваться, долго еще не могла преодолеть в себе комплекс, который условно называю «синдром ненастоящего писателя». Мне казалось, что яркие образы, головокружительные повороты сюжета, оригинальные метафоры и дерзкие эпитеты, все это не для меня. Я не имею права это брать. Мое вон, серенькое, тусклое, пресное, на нижних полочках в уцененке. А настоящие сюжеты и настоящие слова принадлежат настоящим писателям.

Это заблуждение. Если вы взялись за перо, то каждое слово принадлежит вам. Они все ваши, берите любое, которое нравится, вы ничего ни у кого не отбираете.

Вся жизнь, весь мир простираются перед вами.

Не ждите разрешения. Вам можно все.

Деликатная тема

В заключение затрону одну грустную и болезненную тему. Прокрастинация и длительные писательские блоки могут быть связаны с тем, что человек рос в токсичной среде. Вообще странный и печальный парадокс, что люди, воспитанные авторитарными и избыточно строгими родителями, не верят в себя, но именно из них получаются лучшие писатели. Низкая самооценка и болезненные сомнения одновременно и заставляют людей создавать прекрасные тексты и не дают им работать в полную силу и с удовольствием.

Всем нам знакомо чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы, приятное ощущение «кончил дело – гуляй смело», и все же люди затягивают, откладывают, с упоением предаются самобичеванию, краснеют перед начальством, выслушивают разносы, но ничего не делают до самого последнего момента, а иногда и после него. Кажется, ясно, что приятнее быть свободным, радостным и уважаемым передовиком производства, чем жалким лузером, и все же многие выбирают второй вариант. Почему так? Это не просто лень, а след токсичного детства. Родители и учителя официально требовали от ребенка совершенства, но дети – существа чуткие, они прекрасно считывают информацию, которую им транслирует чужое подсознание.

Токсичные люди не любят чужой радости. Никто и никогда не должен быть счастливее их, так что если они страдают, то страдать должны все. А страдают токсичные люди постоянно. Вслух они с великим пафосом повторяют, что «жертвуют всем ради детей», «из кожи вон лезут» и «бьются, как рыба об лед, чтобы сделать из ребенка человека», и действительно предпринимают много шагов в этом направлении, но на самом деле радостный, счастливый и самостоятельный ребенок им не нужен. Для психологического комфорта им необходимо забитое, вечно виноватое и униженное существо, на котором в любую минуту можно сорвать свой негатив. А дети, увы, идут на все ради родительской любви, и в итоге формируется в голове парадоксальная подсознательная установка, что стыдно быть деятельным, успешным и свободным от обязательств. Им неловко, когда родителям не за что на них наорать.

Добавьте к этому такие дивные методы воспитания, как непредсказуемость наказания, когда ребенку может прилететь буквально за все, что угодно, если родитель расположен поскандалить. Поручение слишком сложных дел, с которыми ребенок заведомо не справится, и при этом ничего никогда не объясняется. Ребенок должен не только почистить картошку, но и с первого раза догадаться, как сделать это наилучшим образом, а если не вышло, то очень полезно обозвать его неумехой и бестолочью. Вообще об удобстве и правильной организации труда в токсичных семьях не парятся, двадцать лет пользуются тупой и ржавой теркой, ну а что? Главное, привлекая ребенка к домашней работе, сразу дать понять, что это адская каторга и великая жертва. Не дай бог, он найдет в ней какое-то удовольствие.

Важнейшие воспитательные приемы, чтобы вырастить злостного прокрастинатора, состоят в том, чтобы во-первых ежесекундно переходить на личности, и в каждом мелком промахе видеть отражение чудовищной сущности ребенка, а второй прием – ни при каких обстоятельствах не акцентироваться на результате. «Было грязно, но ты подмел и стало чисто» – нет, это не метод. Весь смысл помощи в том, что таким образом ребенок заслуживает любовь и одобрение токсичного родителя. «Подмел – молодец, мамин помощник» (не подмел – исчадие ада, соответственно).

В результате ребенок усваивает следующее: а) в первую очередь я обязан служить громоотводом, значит, меня всегда должно быть за что отругать б) работа это тягостная повинность, а если она в радость, то это уже не работа, а развлечение, которое я не заслужил в) что бы я ни делал, у меня ничего не получится г) если я ничего не делаю, то огребу только за то, что лентяй, а если делаю, то бог знает, какие мои ужасные черты еще вылезут на свет. Лучше уж посижу, – что лентяй, я и так знаю, а про другое знать не хочется.

Воспитываясь в токсичной обстановке, трудно не стать прокрастинатором и не испытывать страха перед работой.

Человек не виноват, что рос в таких условиях. Наоборот, замечательно, что у него еще остались силы на творчество. Но как изжить многочисленные внутренние блоки? Одним наращиванием мастерства их не разрушишь.

Поможет, наверное, посещение хорошего психотерапевта, но это длительный процесс, а что делать, если книгу надо писать прямо сейчас?

Мне кажется, тут есть один прием – сконцентрироваться на деньгах.

Автор пишет для того, чтобы заработать. Нет, явить себя миру, осчастливить человечество новой историей или новой идеей это очень хорошо, но не для авторов с низкой самооценкой.

Таким авторам стоит задуматься: а что изменится конкретно в моей жизни, если человечество будет счастливо? Похоже, что ничего. А если я напишу бестселлер и заработаю много денег? Так хо-хо! А когда завистливые критики увидят мой новый роскошный дом и начнут плеваться ядом, как это отразится лично на мне? Да никак! Гонорары-то они у меня не отберут.

Короче, мне нужны деньги, и я хочу их заработать, как умею – придумывая и рассказывая истории. Это честный труд. В нем нет абсолютно ничего стыдного или позорного. Да, кому-то не понравится, но нет такого производства, продукция которого нравилась бы абсолютно всем.

Как говорится, ничего личного, чистый бизнес.

Не думайте о том, что вы оставляете частичку вашей души на страницах книги: вы продаете ее не дьяволу, а людям, и это совсем другое дело.

Вы не себя отдаете на суд толпы, а отпускаете в жизнь вашу историю.

Читатели – не беспристрастные арбитры, они такие же сложные и противоречивые существа, как и писатели, и как персонажи хороших книг. Они имеют право не любить ваше творчество, а вы – не страдать по этому поводу.

Просто следуйте своей внутренней потребности писать и держите в уме возможность на этом заработать.

Главное, пишите искренне. Особенно, если поставили в приоритет деньги. Ни грамма фальши.

Не заискивайте перед читателем, не пытайтесь угадать, о чем бы ему хотелось почитать, не нажимайте на низменные инстинкты и низкопробные интересы, и не эксплуатируйте злободневные темы.

Заключение

В писательском ремесле есть законы, но не правила, приемы, но не ограничения.

Нет, правило одно, пожалуй, все же есть: не хочешь – не применяй.

Если все мои советы показались вам глупыми, то никто не заставляет им следовать. Пишите, как считаете нужным, и очень даже может быть, что у вас получится шедевр. Не может быть плохим то, что идет от самого сердца.

Жизнь меняется, а вместе с ней меняется искусство. Но все же:

«Чистоту, простоту мы у древних берем,

Саги, сказки – из прошлого тащим, —

Потому, что добро остается добром —

В прошлом, будущем и настоящем!

(В. Высоцкий, «Баллада о времени»)

Прислушивайтесь к себе. Не к советам гуру, и даже не к быстрому пульсу времени, а к своей душе. Там вы найдете все, что необходимо для рождения вашей истории.

Придется не только думать, но и чувствовать, кроме головного, подключать и спинной мозг. В хорошей истории обязательно должны быть необъяснимые моменты, когда герой поступает определенным образом только потому, что не мог иначе. Вы, может, хотели написать, как правильно, логично и в соответствии с рекомендациями лучших преподавателей писательского мастерства, но руки отказались вам повиноваться, пока вы не изменили свой замысел.

Никогда не пересиливайте себя в подобной ситуации. Если не хочется писать эпизод, то не начинайте сразу ругать себя за непродуктивность, а спокойно подумайте, почему не хочется. И результаты вас приятно удивят!

Вообще «неписун» штука коварная, и несколько данных вскользь поверхностных советов не помогут от него избавиться. Лично мне реально помогают только дедлайны. Два дедлайна подряд, и, знаете, как-то прояснилось немножко в голове, пришло понимание, что лучше заставлять себя писать каждый день по четыре-пять страниц, чем по пятнадцать, да еще и паниковать – успею ли. Кроме того, бешеный темп заставил меньше прислушиваться к внутреннему критику, и его парализующее воздействие ослабло.

Во время «неписуна» создается парадоксальная ситуация. Блок возникает, потому что мы боимся оказаться лицом к лицу с собственным несовершенством, это защитная реакция, чтобы себя не ругать, но как только мы впадаем в состояние прокрастинационного блока, тут же начинаем себя поедом есть, что гоняем балду, когда надо работать.

Чтобы выбраться из этой ловушки, надо сделать две вещи:

1. Постараться понять, что никто не совершенен. Идеал недостижим. И ни вы, ни ваши тексты не являетесь исключением из этого всеобщего правила. А если вдруг являетесь, то тоже ничего хорошего, ибо очарование всему придают маленькие недостатки, а не великие достоинства.

2. Неписун – это отдых, отпуск, глоток перед битвой. Вам просто надо остыть и перезагрузиться. Текст требует, чтобы вы отстранились от него и через некоторое время взглянули свежим взглядом. Словом, блок – такая же важная часть работы, как и неистовый набор по двадцать страниц в день. И тут не за что себя упрекать.

Самоедство вообще непродуктивное занятие. Помните, вы можете писать свою историю как угодно долго и как угодно плохо, главное, чтобы вы чувствовали, что она идет от сердца. И тогда она обязательно тронет другие сердца.

Примечания

1

Эдгар Доктороу (род. 1931) – американский прозаик и литературный критик.

Content

Мария Воронова
Итак, история… (О писательском ремесле)

Часть I

Часть II

Приложение

Заключение

Примечания