Джон Диксон Карр

Согнутая петля

Часть первая

Среда, 29 июля. Смерть человека

Первое правило, которое должен помнить начинающий, заключается в следующем: никогда не сообщайте аудитории заранее, что собираетесь делать. Если вы скажете, вы тотчас же привлечете внимание к тому, что совершенно необходимо скрыть, и вдесятеро увеличите шансы разоблачения. Приведем пример.

Профессор Хофман. Современная магия

Глава 1

У окна, выходящего в сад в Кенте, за письменным столом, заваленным открытыми книгами, сидел Брайан Пейдж, мучаясь от нежелания продолжать работу. Вечернее июльское солнце, заливающее комнату сквозь два окна, золотило дощатый пол. Усыпляющая жара усиливала запахи старого дерева и старых книг. Из яблочного сада в комнату залетела оса; Пейдж лениво отмахнулся от нее.

За оградами его сада и гостиницы «Бык и мясник» виднелась дорога, которая с четверть мили плутала между фруктовыми деревьями. Она проходила мимо ворот усадьбы «Фарнли-Клоуз», тонкие трубы дома которой были видны Пейджу сквозь заросли сада, а затем поднималась в лес, поэтично названный Ханджинг-Чарт.

Бледно-зеленая, а местами коричневая равнина, носящая название Кентские Земли, которая обычно была довольно бесцветной, сейчас играла на солнце. Пейджу показалось, что даже кирпичные трубы в «Фарнли-Клоуз» выглядят ярче. А по дороге от усадьбы медленно, с грохотом, слышным даже на приличном расстоянии, двигалась машина мистера Натаниэля Барроуза.

Пейдж лениво подумал, что в деревне Маллингфорд в последнее время стало что-то очень оживленно. Если утверждение слишком спорно, чтобы принимать его на веру, его нужно доказать. Прошлым летом там была убита миловидная мисс Дейли: задушена бродягой, трагически погибшим позже при попытке перейти железнодорожную линию. Затем – это было в конце июля – в «Быке и мяснике» один за другим появились двое незнакомцев: один из которых был якобы художником, а другой – наверное, никто не знает, как родился этот слух, – сыщиком.

Наконец, друг Натаниэля Барроуза, адвокат из Мейдстоуна, сегодня с таинственным видом все время носится взад-вперед.

* * *

В «Фарнли-Клоуз» ощущалось какое-то общее настроение тревоги, хотя никто не понимал, в чем дело. Брайан Пейдж взял себе за правило прекращать работу в полдень и отправляться к «Быку и мяснику» пропустить пинту пива перед ленчем; но сегодня в гостинице не сплетничали, и это показалось ему зловещим знаком.

Зевнув, Пейдж отложил в сторону несколько книг. Он лениво спросил себя, что могло случиться в «Фарнли-Клоуз», где редко что-либо происходило с тех пор, как оно было построено Иниго Джонсом для первого баронета во времена правления Якова I. Поместье знало многие поколения Фарнли, семьи смелых и выносливых людей. Сэр Джон Фарнли, нынешний баронет Маллингфорда, стал наследником как значительного состояния, так и крупного поместья.

Пейджу нравились и мрачный, несколько раздражительный Джон Фарнли, и его прямолинейная жена Молли. Здешняя жизнь вполне подходила Фарнли; он был прирожденным землевладельцем, несмотря на то, что долгое время прожил вдали от дома. История усадьбы была из тех романтических сказочек, которые интересовали Пейджа, но при этом казалось, что она слабо вяжется со скучным, таким банальным баронетом Фарнли. С тех пор как он чуть более года назад женился на Молли Бишоп, подумал Пейдж, деревня Маллингфорд живет в постоянном возбуждении.

Широко улыбнувшись и снова зевнув, Пейдж взялся за ручку. Снова приниматься за работу! О господи!

Он задумался над лежащей под рукой рукописью. Его «Жизни верховных судей Англии», которые он пытался сделать одновременно научным и популярным трудом, обещали стать настолько удачными, насколько это возможно. Сейчас он работал над жизнеописанием сэра Мэтью Хейла. В его книгах всегда присутствовали приметы современности, отчасти потому, что без них было не обойтись, отчасти потому, что Брайан Пейдж не желал обходиться без них.

Если честно, он и не надеялся когда-нибудь закончить «Жизни верховных судей», как и все ранние работы. Он был слишком ленив для настоящего научного труда, но слишком неугомонен и обладал слишком живым умом для того, чтобы забросить его совсем. Издаст ли он когда-нибудь «Верховных судей», значения не имеет. Однако он умеет заставить себя работать, чтобы потом с большим удовольствием блуждать по всевозможным лабиринтам темы.

В рукописи, лежащей у него под рукой, было написано: «Процесс над ведьмами в Ассизе, проводимый в усыпальнице святого Эдмондса в графстве Суффолк третьего марта 1664 года сэром Мэтью Хейлом, впоследствии лордом, главным бароном Казначейского суда ее величества: напечатано для Д. Брауна, Д. Уолто и М. Уоттона, 1718».

По этой уединенной тропинке он уже гулял. Разумеется, связь сэра Мэтью Хейла с ведьмами была очень косвенной. Но это не помешает Брайану Пейджу написать лишние полглавы на заинтересовавшую его тему. С облегчением вздохнув, он взял с одной из полок потрепанный томик Гланвилла. Только он собрался предаться приятным раздумьям, как в саду раздались шаги и кто-то окликнул его.

Это был Натаниэль Барроуз, размахивающий портфелем с неподобающей адвокату живостью.

– Занят? – спросил Барроуз.

– Ну-у, – протянул Пейдж, зевнув и поставив Гланвилла на место. – Заходи и угощайся сигаретой.

Барроуз открыл стеклянную дверь, выходящую в сад, и вошел в тускло освещенную удобную комнату. Обычно он умел хорошо держать себя в руках, но сейчас был настолько возбужден, что даже в жаркий день поеживался от озноба и выглядел довольно бледным. Его отец, дед и прадед вели юридические дела семьи Фарнли. Иногда возникали сомнения, подходит ли на роль семейного адвоката Натаниэль Барроуз с его восторженными, а порой и взрывоопасными речами. К тому же он был молод. Но, как правило, отметил Пейдж, он все держит под контролем и ему удается выглядеть более хладнокровным, чем палтус на сковородке.

Темные волосы Барроуза были тщательно расчесаны на пробор и аккуратно приглажены. На длинном носу сидели очки в роговой оправе; когда он смотрел через них, его лицо казалось полнее, чем обычно. Одет он был щеголем, но явно не по погоде: руки в перчатках сжимали портфель.

– Брайан, – спросил он, – ты сегодня обедаешь дома?

– Да. Я…

– Не надо, – резко произнес Барроуз.

Пейдж заморгал.

– Ты обедаешь у Фарнли, – продолжал Барроуз. – Честно сказать, мне все равно, где ты обедаешь, но я бы предпочел, чтобы ты был там, когда кое-что произойдет. – Склонившись к Пейджу, он заговорил почти шепотом: – Я уполномочен сказать тебе то, что сейчас произнесу. По счастью. Скажи, у тебя когда-нибудь были причины полагать, что сэр Джон Фарнли не тот, за кого себя выдает?

– Не тот, за кого себя выдает?

– Что сэр Джон Фарнли, – судорожно объяснил Барроуз, – обманщик и любитель маскарадов, а вовсе не сэр Джон Фарнли?

– Тебя что, солнечный удар хватил? – спросил Пейдж, выпрямившись.

Он был удивлен, раздражен и странно возбужден, но он был не из тех, кто кидается на человека в самое ленивое время жаркого дня.

– Разумеется, у меня никогда не было причин так думать. А почему они должны быть? К чему ты клонишь, черт возьми?

Натаниэль Барроуз встал с кресла и поставил на него портфель.

– Я говорю это потому, – ответил он, – что появился человек, претендующий на то, что он настоящий Джон Фарнли. Это дело не новое. Оно продолжается уже несколько месяцев, а теперь близится к завершению. Э… – Он запнулся и огляделся. – Здесь есть еще кто-нибудь? Миссис Как-там-ее – ну, ты знаешь, женщина, которая у тебя убирает, – или кто-нибудь еще?

– Нет.

Барроуз процедил, словно через силу:

– Не следовало мне это говорить тебе, но я знаю, что тебе можно доверять; между нами – я в деликатном положении. Мне грозят неприятности. И дело Тичборна тут не поможет. Конечно… э… официально у меня нет причин считать, что человек, чьи дела я веду, – не сэр Джон Фарнли. Предполагается, что я служу сэру Джону Фарнли, настоящему. Но в том-то все и дело. Есть два человека. Один настоящий баронет, а другой маскирующийся под него мошенник. Внешне они не похожи друг на друга. И все-таки будь я проклят, если смогу их отличить! – Помолчав, он добавил: – Однако, к счастью, сегодня вечером может кое-что проясниться.

Пейдж почувствовал настоятельную необходимость собраться с мыслями. Подвинув гостю пепельницу, он раскурил сигарету и принялся рассматривать Барроуза.

– Час от часу не легче, – ворчал он. – А с чего все началось? Когда появились причины подозревать, что он обманщик? Этот вопрос возникал когда-либо раньше?

– Никогда. И ты увидишь почему. – Барроуз достал носовой платок, очень тщательно вытер лицо и успокоился. – Надеюсь, впрочем, что это мистификация. Я люблю Джона и Молли – прости, сэра Джона и леди Фарнли, – я их очень люблю. Если этот истец – обманщик, я расшибусь в лепешку, но постараюсь, чтобы он за лжесвидетельство получил срок больше, чем Артур Ортон. Ну, пожалуй, раз уж ты все равно сегодня вечером об этом услышишь, то тебе лучше знать, с чего все началось. Ты знаешь историю сэра Джона?

– Смутно, в общих чертах.

– Тебе следует знать об этом досконально, а не в общих чертах, – резко бросил Барроуз, неодобрительно покачав головой. – Ты так и свою историю пишешь? Надеюсь, что нет. Слушай меня и твердо запоминай эти простые факты. Возвращаемся назад на двадцать пять лет, когда сэру Джону Фарнли было пятнадцать. Он родился в 1898 году и был вторым сыном старого сэра Дадли и леди Фарнли. О наследовании титула тогда вопроса не стояло – старший сын, тоже Дадли, был гордостью и радостью родителей. И они требовали от своих сыновей благородного поведения. Старый сэр Дадли (я знал его всю жизнь) непреклонно придерживался викторианских традиций. Он не был таким плохим, как сегодня этих людей описывают в романах; но я помню, как в раннем детстве удивился, когда он дал мне шестипенсовик. Молодой Дадли был хорошим мальчиком. Джон не был. Он был мрачным, спокойным, замкнутым ребенком, но таким угрюмым, что ему не прощались даже самые безобидные шалости. Он не был вредным; просто он не вписывался в окружающее общество и требовал, чтобы с ним обращались, как со взрослым, хотя был еще ребенком. В 1912 году, когда ему исполнилось пятнадцать, он пережил вполне взрослое увлечение буфетчицей из Мейдстоуна…

Пейдж присвистнул и выглянул из окна, словно ожидая увидеть самого Фарнли.

– В пятнадцать лет? – удивился Пейдж. – Но он же, наверное, был еще несмышленым…

– А он и был.

Пейдж колебался:

– Однако, знаешь ли, из того, что я о нем знал, следовало, что Фарнли…

– Немного пуританин? – подсказал Барроуз. – Да. Но мы сейчас говорим о пятнадцатилетнем мальчике. То, что он интересовался оккультными науками, в том числе колдовством и сатанизмом, было плохо. То, что его исключили из Итона, было еще хуже. Но публичный скандал с буфетчицей, которая заявила, что ждет ребенка, довершил дело. Сэр Дадли Фарнли просто решил, что мальчик совершенно безнадежен, что его уже ничто не исправит и что он больше не хочет его видеть. Приняли обычные в таких случаях меры. У леди Фарнли был в Америке преуспевающий кузен, и Джона отправили в Штаты. Единственным человеком, который, по слухам, умел с ним справляться, был наставник по имени Кеннет Марри. Наставник, тогда молодой человек лет двадцати двух-двадцати трех, приехал в «Фарнли-Клоуз», когда Джон оставил школу. Увлечением Кеннета Марри, и это важно упомянуть, была научная криминология, и это с самого начала привлекло мальчика к Марри. В то время это не считалось благородным хобби, но старый сэр Дадли благоволил к Марри и не возражал против этого увлечения. К моменту обострения отношений сэра Дадли с младшим сыном Марри предложили хорошее место помощника директора школы на острове Гамильтон, на Бермудах, – если только он не возражает против того, чтобы уехать так далеко от дома. Он принял предложение, так как в «Фарнли-Клоуз» в его услугах все равно больше не нуждались. Договорились, что Марри довезет мальчика до Нью-Йорка, позаботившись о том, чтобы с ним не случилось какой-нибудь неприятности. Там он должен был передать мальчика кузену леди Фарнли, а потом пересесть на другое судно, идущее на Бермуды.

Натаниэль Барроуз замолчал, обдумывая что-то.

– Лично я не очень хорошо помню те дни, – добавил он. – Нас, младших детей, держали подальше от порочного Джона. Но маленькая Молли Бишоп, которой тогда было всего лет шесть-семь, была ему беззаветно предана. Она не хотела слышать о нем ни одного плохого слова; и важно подчеркнуть, что впоследствии она вышла за него замуж. Мне кажется, я смутно припоминаю тот день, когда Джона увозили в фаэтоне на железнодорожную станцию. На нем была плоская соломенная шляпа, а рядом с ним сидел Кеннет Марри. Они отплывали на следующий день, который по многим причинам считался праздничным. Мне нет необходимости напоминать тебе, что судно называлось «Титаником».

И Барроуз, и Пейдж мыслями перенеслись в прошлое. Последний вспоминал то давнее событие как время паники, списков в газетах и безосновательных легенд.

– Непотопляемый «Титаник» напоролся на айсберг и затонул в ночь на пятнадцатое апреля 1912 года, – продолжал Барроуз. – В суматохе Марри и мальчик потеряли друг друга. Марри восемнадцать часов плавал в ледяной воде, держась за деревянную решетку, вместе с двумя или тремя другими пассажирами. В конце концов, их подобрало грузовое судно «Колофон», идущее на Бермуды. Марри попал туда, куда направлялся. Но он перестал волноваться за своего подопечного лишь тогда, когда узнал из телеграммы, что Джон Фарнли благополучно спасся, а потом получил письмо, подтверждающее этот факт. Джона Фарнли или мальчика, назвавшегося Джоном, подобрала «Этруска», идущая в Нью-Йорк. Там его встретил кузен леди Фарнли, приехавший для этого с Запада. Ситуацию в семье Фарнли это не изменило: убедившись, что сын жив, сэр Дадли вовсе забыл о нем. Надо сказать, что старый сэр Дадли был не менее упрям, чем сам мальчик.

Тот вырос в Америке и прожил там почти двадцать пять лет, не написав ни строчки своим родным. Предпочел бы увидеть их мертвыми, чем послать им фотографию или поздравление с днем рождения. По счастью, он искренне полюбил американского кузена матери, человека по имени Реник, и это возместило ему отсутствие родителей. Он… э… казалось, изменился. Джон спокойно жил фермером на обширных землях дяди, именно так, как он мог бы жить здесь. В последние годы войны он служил в американской армии, но его нога никогда не ступала на английскую землю, и он никогда не встречался с людьми, которых когда-то знал. Марри он больше никогда не видел. Тот жил на Бермудах, правда, вовсе не процветал. Ни тот ни другой не могли позволить себе совершить путешествие, чтобы повидаться друг с другом, тем более что Джон Фарнли жил в Колорадо. Дома же не происходило ничего особенного. О мальчике фактически не вспоминали, а когда в 1916 году умерла его мать, о нем забыли совсем. Отец последовал за ней четыре года спустя. Молодой Дадли – он тогда был не так уж молод – стал наследником титула и всего состояния. Он так и не женился: говорил, что для этого у него есть еще масса времени. Но времени не было. В августе 1935 года новый сэр Дадли умер, отравившись трупным ядом.

Брайан Пейдж задумался.

– Это было как раз перед тем, как я приехал сюда, – заметил он. – Но вот что! Не пытался ли Дадли когда-нибудь связаться со своим братом?

– Пытался. Письма возвращались нераспечатанными. Дадли, видишь ли, был… ну, несколько ограниченным. К этому времени они уже столько лет прожили врозь, что, по-видимому, Джон не испытывал никаких родственных чувств. Однако когда встал вопрос о наследовании Джоном титула и поместья после смерти Дадли…

– Джон все принял.

– Принял. Да. В том-то все и дело! – вспылил Барроуз. – Ты его знаешь, и тебе это понятно. Кажется, ничего не может быть более правильного, чем его возвращение. Ему это даже не показалось странным, хотя он прожил вдали от дома почти двадцать пять лет. Он не выглядел чужаком: он по-прежнему мыслил и вел себя как наследник Фарнли. Он приехал сюда в начале 1936 года. А вот и романтический штрих: он встретил взрослую Молли Бишоп и женился на ней в мае того же года. Джон живет здесь уже более года; и тут – на тебе!

– Думаю, можно предположить, – несколько неуверенно произнес Пейдж, – что во время гибели «Титаника» произошла подмена? Что в море подобрали не того мальчика и он по какой-то причине выдал себя за Джона Фарнли?

Барроуз расхаживал взад-вперед, проводя пальцем по каждому предмету мебели, мимо которого проходил. Но он не выглядел смешным. В нем чувствовалась интеллектуальная сила, которая успокаивала и даже гипнотизировала клиентов. Его уловка состояла в том, что он поворачивал голову к собеседнику и искоса смотрел на него поверх очков, вот как сейчас.

– Вот именно. Точно! Разве ты не видишь, что, если нынешний сэр Джон Фарнли обманщик, он играл в эту игру с 1920 года, с того времени, когда утонул настоящий наследник? Он вжился в свою роль. Когда он оказался после крушения на спасательной шлюпке, на нем были одежда и кольцо Фарнли; а еще у него был дневник Фарнли. Американский дядюшка Реник засыпал его своими воспоминаниями. А теперь он вернулся и поселился в родных местах. Через двадцать пять лет! Почерк меняется; лица и приметы тоже меняются; даже воспоминания становятся смутными. Улавливаешь сложность? Если он чего-то и не припоминает, если в его памяти обнаруживаются провалы, это же вполне естественно, правда?

Пейдж покачал головой:

– Все равно, приятель, этот истец должен иметь неопровержимые доказательства, чтобы ему поверили. Ты же знаешь наши суды. Так что у него за доказательства?

– Этот истец, – ответил Барроуз, сложив руки, – предъявляет неопровержимые доказательства того, что он настоящий сэр Джон Фарнли!

– Ты видел эти доказательства?

– Мы должны увидеть их – или не увидеть – сегодня вечером. Истец просит о встрече с нынешним владельцем усадьбы. Нет, Брайан, я вовсе не так простодушен, хотя это дело чуть не свело меня с ума. Проблема не только в том, что история истца убедительна и у него есть все второстепенные доказательства. И не только в том, что – мне очень жаль рассказывать тебе об этом – он пришел ко мне в офис с невообразимым типом, которого назвал своим адвокатом; он поведал мне то, что мог знать только Джон Фарнли. Только Джон Фарнли, уверяю тебя! Но он предложил подвергнуть его и нынешнего владельца титула какому-то испытанию, которое должно все прояснить.

– Что за испытание?

– Увидишь. Потерпи. Ты увидишь! – Натаниэль Барроуз взял свой портфель. – Во всей этой чехарде успокаивает только одно. А именно: до сих пор дело не стало достоянием гласности. Истец, по крайней мере, джентльмен – они оба джентльмены, – и скандал ему не нужен. Но если я открою правду, скандал непременно разразится. Я рад, что мой отец до этого не дожил. Итак, в семь часов ты будешь в «Фарнли-Клоуз»! Не трудись одеваться, словно на званый обед. Там никого больше не будет. Это только предлог, и, вероятно, никакого обеда не будет.

– И как все это воспринял сэр Джон?

– Какой сэр Джон?

– Ради ясности и удобства, – отрезал Пейдж, – я называю так человека, которого мы всегда знали как сэра Джона Фарнли. Но вот что интересно. Ты сам-то веришь, что истец – подлинный сэр Джон Фарнли?

– Нет. Разумеется, нет! – с достоинством произнес Барроуз. – Хотя Фарнли в ответ что-то бессвязно лопочет. Но, по-моему, это хороший знак.

– Молли знает?

– Да, сегодня он ей сказал. Так вот, я рассказал тебе то, что не должен был открывать ни один адвокат; но если я не могу доверять тебе – я не могу доверять никому. Боже, с тех пор, как умер мой отец, удача не всегда на моей стороне. Ну а теперь поворочай мозгами. Испытай на себе мои интеллектуальные трудности. Приходи в «Фарнли-Клоуз» к семи часам. Ты нам нужен в роли свидетеля. Понаблюдай за обоими кандидатами. Проведи собственное расследование. А потом, прежде чем вернешься к своей работе, – сказал Барроуз, с шумом бросив портфель на стол, – будь любезен, расскажи мне, кто есть кто!

Глава 2

Над нижними склонами леса под названием Ханджинг-Чарт сгущались тени, но на равнинах слева от него по-прежнему было ясно и тепло. В стороне от дороги, за стеной деревьев, стоял красный кирпичный дом, словно сошедший с картин старых мастеров. Он был столь же ухожен, как и подстриженные лужайки перед ним. Окна были высокими и узкими, к двери вела посыпанная гравием дорожка. В тусклых сумерках позднего вечера неясно выделялись тонкие, близко расположенные трубы.

Фасад дома был свободен от традиционного плюща, но позади дома ровной шеренгой росли буки. От центра задней стены дома шло новое крыло, которое делило голландский сад на две половины. В плане дом был похож на перевернутую букву "Т". По одну сторону от нового крыла дома располагались выходящие в сад окна библиотеки; по другую – окна комнаты, в которой Джон и Молли Фарнли ждали гостей.

В комнате тикали часы. Наверное, в восемнадцатом веке это была музыкальная – комната или дамский будуар, и она, казалось, определяла положение хозяев в этом мире. Фортепьяно, стоящее здесь, было выполнено из редкого дерева, которое напоминало полированный черепаховый панцирь. Обстановку комнаты дополняло старинное изысканное серебро, а из северного окна открывался вид на Ханджинг-Чарт; Молли Фарнли сделала эту комнату гостиной.

Молли сидела у окна, в тени огромного бука, похожего на осьминога. Она была, что называется, любительницей свежего воздуха: крепкой, хорошо сложенной, с широким, но очень привлекательным лицом. Коротко стриженные темно-каштановые волосы, светло-карие глаза, загорелое серьезное лицо и прямой, цепкий взгляд. Рот у нее, возможно, был великоват, но при смехе обнажались прекрасные зубы. Если она не обладала классической красотой, то здоровье и сила придавали ей особую привлекательность, что гораздо важнее.

Но сейчас она не смеялась. Она не сводила глаз с мужа, который расхаживал по комнате короткими, резкими шагами.

– Ты чем-то встревожен? – спросила она.

Сэр Джон Фарнли остановился как вкопанный, повертел смуглыми запястьями и вновь принялся вышагивать.

– Встревожен? Нет. О нет! Дело не в этом. Только – ах, будь все проклято!

Он, казалось, был для нее идеальным партнером. Было бы неверно сказать, что он олицетворял собой тип сельского помещика, потому что их привыкли ассоциировать с краснорожими гуляками прошлого века. Тут был другой тип. Фарнли был среднего роста, очень поджарый, почти худой, он почему-то вызывал в памяти очертания плуга – блестящий металл, компактность и твердое лезвие, режущее борозду.

Ему было лет сорок; смугловат, с густыми, коротко подстриженными усами, темными, начинающими седеть волосами и острыми темными глазами с морщинками в уголках. Можно было бы сказать, что в данный момент этот человек, обладающий недюжинной скрытой энергией, находится на пике своей умственной и физической формы. Он расхаживал взад-вперед по маленькой комнате и казался скорее смущенным, нежели разгневанным.

Молли поднялась и воскликнула:

– Ах, дорогой, почему ты мне об этом не сказал раньше?

– Не стоит беспокоиться, – ответил он. – Это мое дело. Я справлюсь.

– Как давно ты знаешь об этом?

– Примерно с месяц.

– И из-за этого ты волновался все это время? – спросила она с некоторой тревогой в глазах.

– Отчасти, – проворчал он и быстро взглянул на нее.

– Отчасти? Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что говорю, дорогая, – отчасти.

– Джон, это же не из-за Маделин Дейн, правда?

Он остановился:

– Боже правый, нет! Разумеется, нет. Не понимаю, почему ты задаешь подобные вопросы? Ты не любишь Маделин, да?

– Мне не нравятся ее глаза. Они смотрят как-то подозрительно, – ответила Молли, тут же ощутив прилив гордости или другого чувства, которое она не могла назвать. – Прости, я не должна была этого говорить, ведь тут такое происходит. Все это очень неприятно, но ведь ничего не поделаешь, правда? У этого человека, конечно же, нет доказательств?

– У него нет прав! А вот есть ли у него доказательства, я не знаю! – Он говорил резко, пристально глядя на нее.

– Но почему все окутано такой тайной? Если он обманщик, разве ты не можешь вышвырнуть его и закрыть дело?

– Барроуз говорит, это было бы неразумно. По крайней мере, до тех пор, пока мы не услышим, что он нам скажет. Потом мы сможем предпринять какие-то шаги. Решительные шаги. Кроме того…

С лица Молли Фарнли исчезло выражение робости.

– Я хочу, чтобы ты позволил мне помочь тебе, – сказала она. – Не то чтобы я могла что-нибудь сделать, но мне просто хочется узнать, что все это значит. Я знаю, что этот человек бросает тебе вызов якобы для того, чтобы доказать, что он – это настоящий Фарнли. Разумеется, все это ерунда. Я знаю тебя много лет; я узнала тебя, когда увидела после разлуки; просто удивительно, как легко я тебя узнала! Но я знаю, что ты пригласил сюда этого типа, а также Ната Барроуза и другого адвоката, и все это в обстановке ужасной таинственности. Что ты собираешься делать?

– Ты помнишь моего старого учителя, Кеннета Марри?

– С трудом припоминаю, – ответила Молли, наморщив лоб. – Довольно плотный, приятный человек с маленькой, коротко подстриженной бородкой, как у моряка или художника. Полагаю, он тогда был очень молод, но мне он казался глубоким стариком. Рассказывал удивительные истории…

– Он всегда стремился стать великим сыщиком, – прервал ее муж. – Так вот, волею судеб он вернулся с Бермуд. Он утверждает, что может безошибочно опознать настоящего Джона Фарнли. Сейчас он остановился в «Быке и мяснике».

– Погоди! – воскликнула Молли. – Там поселился человек, похожий на художника. В деревне только об этом и говорят. Это Марри?

– Это старина Марри. Я хотел встретиться с ним; но это было бы… неправильно, неспортивно, – сказал ее муж, пряча глаза. – Это выглядело бы так, будто я пытаюсь на него повлиять. Или что-нибудь в этом роде. Он придет сюда, увидит нас обоих и опознает… меня.

– Как?

– Он единственный человек на свете, который действительно хорошо меня знал. Моя семья давно умерла – тебе это известно. Старые слуги умерли одновременно с моими родителями; кроме Нэнни, а она живет в Новой Зеландии. Даже Ноулз живет здесь всего десять лет. Здесь полно людей, которых я смутно помню, но ты ведь знаешь, что я был необщительным парнем и друзей у меня не было. Бедный старый сыщик-любитель Марри – как раз тот, кто нам нужен. Он сохраняет нейтралитет и не имеет ничего общего ни с одной из сторон; но если он попытается изобразить из себя великого детектива…

Молли глубоко вздохнула. Ее здоровое, загорелое лицо и столь же здоровое тело несколько смягчали прямоту, с которой она говорила:

– Джон, я этого не понимаю! Не понимаю! Ты говоришь так, словно это какое-то пари или игра. «Это было бы неспортивно», «Он не имеет ничего общего ни с одной из сторон». Ты хоть понимаешь, что этот человек – кем бы он ни был – хладнокровно заявил, что он владелец всего, что ты имеешь? Что он Джон Фарнли? Что он наследник титула баронета и тридцати тысяч фунтов годовых? И что он намерен отобрать их у тебя?

– Конечно, понимаю.

– Но это ничего для тебя не значит?! – вскричала Молли. – Ты обращаешься с ним с такой заботой и вниманием, словно все это может быть правдой!

– Я хочу все выяснить!

– Вот как! А я думала, что, если кто-то придет к тебе и скажет: «Я Джон Фарнли», ты спросишь: «Правда?», – выставишь его и больше не будешь об этом думать, а то и обратишься в полицию. Я бы поступила именно так!

– Ты в этих делах ничего не понимаешь, дорогая. А Барроуз говорит…

Он медленно оглядел комнату. Казалось, он прислушивается к мерному тиканью часов, вдыхает ароматы чисто вымытых полов и свежих занавесок и тянет руки к залитым солнцем землям, которые ему принадлежат. В этот момент, как ни странно, он очень походил на пуританина; а еще он выглядел опасным.

– Было бы очень глупо, – медленно произнес он, – все это сейчас потерять.

Когда дверь открылась, он взял себя в руки, вновь надев маску спокойствия. Ноулз, старый, лысый дворецкий, впустил Натаниэля Барроуза и Брайана Пейджа.

Барроуз, как заметил по дороге Пейдж, был, что называется, «застегнут на все пуговицы»; он был похож на палтуса. Пейдж не узнавал в нем человека, который приходил к нему днем. Но Пейдж полагал, что виной всему неловкая атмосфера: положение ведь было хуже некуда. Взглянув на хозяев дома, Брайан пожалел, что пришел.

Адвокат с холодной формальностью поприветствовал хозяина и хозяйку, а Фарнли напрягся, словно ему предстояло драться на дуэли.

– Полагаю, – заметил Барроуз, – мы сможем скоро перейти к делу. Мистер Пейдж любезно согласился быть свидетелем, который нам так необходим…

– Ах, бросьте вы, – с усилием выговорил Пейдж. – Мы, знаете ли, не в осажденной цитадели. Вы один из самых богатых и уважаемых землевладельцев в Кенте. Услышать то, что мне только что сообщил Барроуз, – он посмотрел на Фарнли, словно не в силах был подобрать слово, – все равно, что услышать, что трава красная, а вода течет вверх. В глазах большинства людей это просто фарс. Неужели вам необходимо занимать оборонительную позицию?

Фарнли медленно заговорил.

– Действительно, – кивнул он. – Полагаю, я дурак.

– Ты дурак, – согласилась Молли. – Спасибо, Брайан.

– Старина Марри… – отрешенно произнес Фарнли. – Вы видели его, Барроуз?

– Только мельком, сэр Джон. Неофициально. Он нейтрален. Его позиция заключается в том, что он должен провести испытание; а пока он ничего не говорит.

– Он очень изменился?

Барроуз оживился:

– Не очень. Он стал старше, менее подвижным и более угрюмым, и борода у него поседела. Раньше…

– Раньше, – вздохнул Фарнли. – Господи, но… – Что-то мелькнуло у него в голове. – Я только вот о чем хочу вас спросить. У вас нет причин подозревать, что Марри подкуплен? Погодите! Я знаю, что это отвратительно. Старина Марри всегда был кристально честен. Но мы не виделись с ним двадцать пять лет. Это долгий срок. Я изменился. Тут не может быть нечестной игры?

– Можете быть уверены, что нет, – мрачно произнес Барроуз. – По-моему, мы уже это обсудили. Конечно, это было первым, что пришло мне в голову; но, обдумав шаги, которые мы предприняли, вы сами убедились в честных намерениях мистера Марри. Разве нет?[1]

– Да, полагаю, вы правы.

– Тогда позвольте спросить: почему вы сейчас задаете этот вопрос?

– Вы очень меня обяжете, – отрезал Фарнли, очень похоже имитируя манеру Барроуза, – если не будете смотреть на меня как на обманщика и плута! Вы все смотрите на меня именно так! Не отрицайте! Именно так вы и смотрите! Мир и покой! Я все время искал мира, и где он? Но я скажу вам, почему я спрашиваю о Марри. Если вы не считаете, что с Марри что-то нечисто, зачем вы приставили к нему частного сыщика?

В глазах Барроуза, скрытых большими очками, появилось искреннее удивление.

– Простите, сэр Джон. Я не приставлял частного сыщика ни к мистеру Марри, ни к кому-либо другому.

Фарнли взял себя в руки:

– Тогда кто же второй малый из «Быка и мясника»? Вы знаете – довольно молодой, с грубым лицом и хитрыми замечаниями и вопросами? В деревне все убеждены, что он – частный сыщик. Он говорит, что интересуется фольклором и пишет книги. Как же, фольклор! Он же присосался к Марри, как пиявка!

Оба глядели друг на друга.

– Да, – задумчиво заметил Барроуз. – Я слышал о фольклористе и его интересе к людям. Его, наверное, прислал Уэлкин.

– Уэлкин?

– Адвокат истца. Или, что весьма вероятно, он не имеет к нашему делу никакого отношения.

– Сомневаюсь, – произнес Фарнли, и его глаза, казалось, налились кровью, а лицо потемнело. – Но этот частный сыщик, насколько я осведомлен, задает вопросы о бедной Виктории Дейли?

Брайану Пейджу показалось, что все вдруг подернулось пеленой и все знакомое стало незнакомым. В разгар спора о праве на состояние в тридцать тысяч фунтов годовых Фарнли, похоже, больше занимал обыденный, хотя и трагический случай, происшедший прошлым летом. Так что же? При чем здесь Виктория Дейли, безобидная старая дева тридцати пяти лет, задушенная в собственном коттедже бродягой, промышлявшим продажей шнурков для ботинок и кнопок для воротников? Задушенная, что достаточно любопытно, шнурком для ботинка; а ее кошелек был найден у бродяги в кармане, когда его труп обнаружили на железнодорожной линии.

В полной тишине, пока Пейдж и Молли Фарнли смотрели друг на друга, дверь открылась и в комнату вошел растерянный Ноулз.

– Здесь два джентльмена хотят вас видеть, сэр, – доложил он. – Один из них мистер Уэлкин, адвокат. Второй…

– Ну? Так кто же второй?

– Второй просил доложить, что он сэр Джон Фарнли.

– Что он сэр Джон Фарнли? Вот как… Ну…

Молли быстро встала, и лицо ее окаменело.

– Передайте от имени сэра Джона Фарнли, – проинструктировала она Ноулза, – что сэр Джон приветствует его и, если гость не может назвать другого имени, он может зайти с черного хода и подождать в помещении для слуг, пока сэр Джон не найдет времени повидаться с ним!

– Нет, погодите, погодите! – заикаясь, произнес Барроуз, стараясь сдерживать волнение. – В теперешних обстоятельствах необходимо быть тактичными! Игнорируйте его сколько вам угодно, но не…

На смуглом лице Фарнли появилась тень улыбки.

– Пойдите и передайте все, что сказала леди Фарнли, Ноулз!

– Какая наглость! – задыхаясь, воскликнула Молли.

Вернувшись, Ноулз походил скорее не на курьера, а на бессмысленный теннисный мяч, отбрасываемый в разные углы корта.

– Джентльмен сказал, сэр, что он приносит искренние извинения за свое сообщение, которое было преждевременным, и надеется, что оно не произвело на вас дурного впечатления. Он сказал, что много лет скрывался под именем мистера Патрика Гора.

– Понятно, – сказал Фарнли. – Проведите мистера Гора и мистера Уэлкина в библиотеку.

Глава 3

Истец встал с кресла. Несмотря на то, что одну из стен библиотеки прорезали несколько продолговатых окон, солнечный свет проникал в комнату слабо из-за густых ветвей деревьев. Каменный пол был покрыт гладким ковром. Тяжелые книжные полки были закреплены, как ярусы в подвале, верхними досками. Зеленоватый свет, лившийся из окон, отбрасывал на пол тени сотен книжных переплетов; они почти дотягивались до человека, стоящего перед столом.

Молли потом призналась, что, когда дверь открылась, душа у нее ушла в пятки и она спросила себя, не появится ли сейчас, как в зеркале, живой двойник ее мужа. Однако большого сходства между этими мужчинами не наблюдалось.

Человек в библиотеке был не плотнее, чем Фарнли, но не такой гибкий. Его темные тонкие волосы не тронула седина, но они немного поредели на макушке. На смуглом, чисто выбритом лице почти не было морщин, а складочки на лбу и в уголках глаз говорили скорее о привычке удивляться, нежели об упрямстве. На лице истца, с его темно-серыми глазами и чуть вздернутыми бровями, читались непринужденность, ирония и удивление. Он был одет в хорошую городскую одежду, как бы в противовес старому твидовому костюму Фарнли.

– Я прошу у вас прощения, – произнес он.

Даже его голос оказался баритоном, по контрасту с резким, скрипучим тенором Фарнли. Говорил он не запинаясь, но несколько неуверенно.

– Я прошу у вас прощения, – произнес он со степенной вежливостью, но не без язвительности, – за то, что так настойчиво хочу вернуться в свой дом. Но вы, надеюсь, оцените мои мотивы. Позвольте мне представить вам своего адвоката, мистера Уэлкина.

Толстый человек с немного выпученными глазами встал с кресла на другой стороне стола. Но люди, собравшиеся в библиотеке, его почти не заметили. Истец же не только с интересом рассматривал вошедших, но с любопытством разглядывал комнату, словно узнавая и впитывая каждую деталь.

– Приступим сразу к делу, – резко бросил Фарнли. – Полагаю, с Барроузом вы встречались. Это мистер Пейдж. Это моя жена.

– Я встречался… – сказал истец, поколебавшись, а затем пристально посмотрев на Молли, – с вашей женой. Простите, но я не знаю, как к ней обращаться. Я не могу называть ее леди Фарнли. И я не могу называть ее Молли, как тогда, когда она носила бантики.

Никто из супругов Фарнли не сделал по этому поводу никаких замечаний. Молли оставалась спокойной, но покраснела, а взгляд ее стал холодным и напряженным.

– А еще, – продолжал истец, – я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы так благосклонно отнеслись к этому неловкому и неприятному делу…

– Вовсе нет, – огрызнулся Фарнли. – Я отнесся к нему чертовски плохо, и вы могли бы это понять. Я не выставил вас из дома только потому, что мой адвокат, кажется, полагает, что мы должны соблюдать приличия. Ладно, говорите. Что вы хотите сказать?

Мистер Уэлкин вышел из-за стола и прочистил горло.

– Мой клиент, сэр Джон Фарнли… – начал он.

– Один момент, – столь же вкрадчиво вмешался Барроуз.

Пейдж, казалось, услышал слабое шипение: оси правосудия заскрипели; судейские рукава засучены; разговор подходил к тому месту, с которого эти джентльмены могли его начать.

– Могу я попросить, ради удобства, называть вашего клиента каким-нибудь другим именем? Он предпочел назваться Патриком Гором.

– Я бы предпочел, – ответил Уэлкин, – чтобы его называли просто «моим клиентом». Вас это удовлетворит?

– Полностью.

– Благодарю. У меня здесь, – продолжил Уэлкин, открывая портфель, – предложение моего клиента. Он хочет быть справедливым. Хотя необходимо подчеркнуть, что нынешний владелец не имеет никаких прав на титул и поместье, мой клиент помнит, при каких обстоятельствах произошел обман. Он признает, что нынешний владелец умело управлял поместьем и семейное имя осталось незапятнанным. Поэтому, если нынешний владелец немедленно согласится с предложением моего клиента, у нас не возникнет необходимости обращаться в суд. Вопроса о преследовании не возникнет. Мой клиент охотно предоставит нынешнему владельцу финансовую компенсацию, скажем пожизненную ренту в тысячу фунтов в год. Мой клиент удостоверился, что жена нынешнего владельца, урожденная мисс Молли Бишоп, имеет собственные средства. Поэтому едва ли можно будет говорить о стесненном финансовом положении супругов. Конечно, должен отметить, что жене нынешнего владельца усадьбы следовало бы поставить вопрос о законности брака, совершенного с мошенником.

Глаза Фарнли вновь налились кровью.

– Господи! Из всех наглых, бесстыдных…

Натаниэль Барроуз издал звук слишком вежливый, чтобы его можно было назвать шиканьем, но это остановило Фарнли.

– Позвольте напомнить, мистер Уэлкин, – произнес Барроуз, – что мы сейчас определяем права вашего клиента. Пока этого не сделано, никакие другие вопросы ставить неуместно.

– Как вам угодно. Мой клиент, – сказал Уэлкин, пренебрежительно пожав плечами, – всего лишь хотел избежать неприятностей. Мистер Кеннет Марри появится здесь через несколько минут. После этого, боюсь, все сомнения исчезнут. Если же нынешний владелец станет упорствовать, тогда, боюсь, последствий не избежать…

– Послушайте, – снова вмешался Фарнли, – хватит попусту болтать, давайте займемся делом.

Истец улыбнулся, как будто вспомнив какую-то уместную шутку.

– Видите? – заметил он. – Его псевдоаристократические манеры настолько въелись в него, что он не смог заставить себя произнести слово «трепаться».

– Он ни при каких обстоятельствах не опустится до дешевых оскорблений, – парировала Молли, с удовлетворением отметив, что на этот раз истец слегка покраснел.

– Простите. Мне не следовало этого говорить. Но вы должны помнить, – сказал истец, снова сменив тон, – что я жил среди грешных людей, а не райских голубков. Так я могу изложить мое дело, как я его вижу?

– Да, – кивнул Фарнли. – Помолчите, – добавил он, обращаясь к обоим адвокатам. – Теперь это наше личное дело.

Словно по какому-то сигналу, все подошли к столу и сели в кресла. Истец устроился спиной к огромному окну. Некоторое время он пребывал в раздумье, рассеянно похлопывая по редеющим темным волосам на макушке. Затем он поднял взгляд, и вокруг его глаз появились насмешливые морщинки.

– Я Джон Фарнли, – начал он с подкупающей простотой и напускной серьезностью. – Пожалуйста, не перебивайте меня юридическими софизмами; я представляю свое дело и имею право называться хоть татарским ханом. Однако я действительно Джон Фарнли, и я расскажу вам, что со мной случилось. В детстве я, наверное, был несносным ребенком, хотя даже сейчас я не уверен, что вел себя не правильно. Мой покойный отец, Дадли Фарнли, задал бы мне взбучку, если бы был сейчас жив. Нет, я не могу сказать, что вел себя не правильно, разве что мне следовало бы научиться почаще уступать. Я ссорился со старшими тогда, когда они указывали мне, что я слишком юн. Я ссорился с домашними учителями, потому что презирал все, что меня не интересовало. Переходим к делу. Вам известно, почему я уехал отсюда. Я отправился с Марри на «Титанике» и с самого начала плавания проводил очень много времени с пассажирами четвертого класса. Не потому, как вы понимаете, что мне очень нравились пассажиры четвертого класса, а просто потому, что я ненавидел собственный номер в первом классе. Это, знаете ли, не защита – это психологический отчет, который, полагаю, вы найдете убедительным. В четвертом классе я встретил мальчика примерно моего возраста, наполовину румына, наполовину англичанина, который один направлялся в Штаты. Он меня заинтересовал. Его отец, которого, как он говорил, он никогда не знал, был английским джентльменом, а мать – румынской девушкой, исполнительницей танцев со змеями, кочевавшей с цирком. В те времена она еще не пила. Но настало время, когда от пьянства в ее голове настоящие змеи перепутались с воображаемыми, и ей пришлось опуститься до места кухарки на неполный рабочий день в столовой цирка. Мальчик стал обузой. Ее старый поклонник состоял в хороших отношениях с одним американским циркачом, и она отослала мальчика к нему. Ему предстояло учиться ездить на велосипеде или ходить по канату, ему предстояла кочевая жизнь – как же я ему завидовал! Повелитель святых и змей, как я ему завидовал! Какой благонамеренный мальчик или мужчина упрекнет меня?

Истец слегка пошевелился в кресле. Казалось, он был погружен в свои сладкие воспоминания; все остальные ждали продолжения. Обходительный мистер Уэлкин, который, похоже, хотел вставить какое-то замечание или предположение, быстро оглядел лица собравшихся и промолчал.

– Самое странное, – продолжал рассказчик, разглядывая ногти, – было то, что этот мальчик завидовал мне. Его имя, нечто непроизносимое, превратилось в Патрика Гора, потому что ему нравилось, как это звучит. Он не любил цирковую жизнь. Он терпеть не мог переезды, шум и беспорядок. Он ненавидел кочевую жизнь, шатры цирков и толкотню в бесплатной столовой. Не знаю, где он этому научился, но он был сдержанным, хладнокровным, воспитанным парнем. В первую нашу встречу мы схватились друг с другом и дрались до тех пор, пока половина пассажиров четвертого класса не кинулась нас разнимать. Боюсь, я был настолько разъярен, что мне хотелось пойти на него со складным ножом. Он лишь кивнул мне и удалился; он до сих пор стоит у меня перед глазами. Я обращаюсь к вам, мой друг! – Он взглянул на Фарнли.

– Это не может быть правдой! – воскликнул вдруг Фарнли, проведя рукой по лбу. – Я в это не верю. Это кошмар. Вы серьезно предлагаете…

– Да, – решительно прервал его истец. – Мы часто мечтали о том, как было бы славно, если бы можно было поменяться ролями. Он стал бы Джоном Фарнли, а я – Патриком Гором. Разумеется, мечтать об этом можно было только в самых дерзких снах. Вы говорили, что это невозможно, хотя, глядя на вас тогда, можно было подумать, что вы с удовольствием убили бы меня, чтобы добиться этого. Я не сказал, что вы действительно замышляли нечто подобное; итак, я дал вам полную информацию о себе. Я обычно говорил вам: «Если встретишь мою тетушку такую-то или мою кузину такую-то, скажи им то-то и то-то» – и выражал это в словах, которые мне неприятно вспоминать, потому что моему тогдашнему поведению нет оправдания. Я считал и продолжаю считать вас ограниченным человеком. Я также показывал вам мой дневник. Я всегда вел дневник по той простой причине, что на всей земле не было человека, с которым я мог бы поговорить. Я и сейчас веду дневник. – Здесь истец почти капризно поднял глаза. – Ты вспоминаешь меня, Патрик? Ты помнишь ночь, когда «Титаник» пошел ко дну?

Наступила пауза.

На лице Фарнли отразился не гнев, а, скорее, замешательство.

– Повторяю, – произнес он, – вы сошли с ума.

– Сейчас я вам расскажу в точности, что я делал, когда мы столкнулись с этим проклятым айсбергом. Я был в каюте, где мы жили с бедным стариной Марри, а он играл в бридж в курительной комнате. В одном из пиджаков Марри держал фляжку с бренди, и я потихоньку прикладывался к ней, потому что в баре меня бы не обслужили. Когда произошло столкновение, я почти не ощутил удара. Хотел бы я знать, кто из пассажиров почувствовал его? Удар был очень слабым, лишь на столе пролилось немного воды, а потом заглохли двигатели. Впервые я узнал о случившемся по голосам, которые становились все громче и ближе. Потом мимо нашей каюты с криком пробежала какая-то женщина, закутанная в голубое стеганое одеяло.

Истец впервые смутился.

– Я больше не буду вдаваться в подробности этой трагедии, – сказал он, разведя руками. – Скажу только – да простит меня Бог – я скорее радовался этому, но ведь я был всего лишь мальчишкой! Я нисколько не был напуган. Скорее слегка опьянен. В моей жизни случилось нечто неординарное, нарушившее привычный ритм, то, чего я всегда ждал. Я был настолько возбужден, что согласился поменяться ролями с Патриком Гором. Решение пришло ко мне внезапно, хотя сейчас я задаю себе вопрос: а не думал ли он об этом еще во время нашего знакомства? Я встретился с Гором, встретился с вами, – подчеркнул истец, твердо глядя в лицо сэра Джона, – на палубе "В". Все ваши вещи были в маленьком соломенном бауле. Вы довольно хладнокровно сообщили мне, что судно идет ко дну, и идет быстро, и сказали, что если я хочу меняться ролями, то это удобнее всего сделать в суматохе; возможно, один из нас останется в живых. Я спросил: «А как же Марри?» И здесь вы солгали, заявив, что Марри упал за борт и утонул. А мне так хотелось стать великим цирковым артистом! И мы обменялись одеждой, кольцами, бумагами, всем! Вы взяли даже мой дневник!

Фарнли молчал.

– Потом вы действовали очень обдуманно, – продолжил истец, не меняя тона. – Мы решили захватить шлюпку. Вы подождали, когда я повернусь к вам спиной, вытащили деревянный молоток, который стащили у стюарда, и трижды ударили им меня по затылку.

Фарнли хранил молчание. Молли вскочила с кресла, но по знаку мужа опустилась обратно.

– Поймите, – настаивал истец, проведя рукой по столу, словно смахнув пыль, – я здесь не для того, чтобы выдвигать против вас обвинения. Прошло двадцать пять лет. Вы тогда были мальчиком. Хотелось бы мне знать, что за человек из вас получился? Тогда меня считали негодяем. Возможно, вы презирали меня и думали, что у вас есть оправдание. Но вам было нечего бояться: я все равно выдал бы себя за вас! И все же, хоть я и был паршивой овцой в своей семье, негодяем я не был! Сейчас вам все станет ясно. По счастливому – я настаиваю на этом – стечению обстоятельств, меня нашли раненого, но живого и поместили на последнюю из уцелевших шлюпок. Поначалу списки погибших были неточными. Америка большая страна, и мне удалось некоторое время оставаться в тени. Имена Джона Фарнли и Патрика Гора появились в списках погибших. Я думал, что вы мертвы, а вы думали, что погиб я. Когда мистер Борис Елдрич, хозяин цирка, который никогда меня не видел, по вещам и бумагам признал во мне Патрика Гора, я был счастлив. Я думал, что, если мне не понравится здешняя жизнь, я всегда смогу объявиться под своим настоящим именем и дома со мной обойдутся лучше, чем прежде, зная, что я воскрес из мертвых! Эта перспектива успокаивала меня. У меня был козырь!

– И что же, – поинтересовалась Молли, – вы стали цирковым велосипедистом?

Истец отвернулся. В его темно-серых глазах появились озорные огоньки, и он стал похож на хитрого маленького мальчишку. Он поднял руку и почесал редеющую макушку.

– Нет. Нет, хотя в цирке я получил свой первый сенсационный успех, я стал кое-кем другим. Пока я предпочитаю не говорить, кем именно. Во-первых, это строжайшая тайна, во-вторых, не хочу утомлять вас подробностями моей последующей жизни. Поверьте мне, я всегда мечтал вернуться домой и потрясти всех блеянием паршивой овцы из могилы! Потому что я преуспевал, клянусь всеми пророками, я преуспевал и знал, что моему братцу Дадли это доставит немало неприятных минут! Но мне не довелось насладиться этим лакомством! Я даже посетил Англию, не испытав особого трепета, потому что не подозревал, что «Джон Фарнли» жив! Я считал его погибшим и не подозревал, что все это время он процветал в Колорадо. Поэтому вы поймете мое удивление, когда, месяцев шесть назад, я случайно увидел в иллюстрированном журнале портрет сэра Джона с леди Фарнли. Мне стало известно, что брат Дадли умер, объевшись миногами. Его «младший брат» стал наследником. Я решил, что это, наверное, какая-то досадная ошибка журналиста. Но, наведя справки, я докопался до правды; в конце концов, знаете, наследник ведь я. Человек еще молодой, еще полный сил, но не мстительный. Такие дела бывают очень туманными. Выросло поколение; есть тысяча хороших воспоминаний между мной и маленьким подонком, который получил титул и наследство с помощью моряцкого молотка и который, я слышал, стал здесь полезным гражданином. Все здесь выглядит так же; но мои глаза все видят по-другому. У себя дома я чувствую себя странно, словно не в своей тарелке. Я не уверен, что из меня получится хороший покровитель местного крикет-клуба или бойскаутов. Но я, как вы уже заметили, имею слабость к произнесению речей и смею сказать, что преуспеваю в этом. Итак, Патрик Гор, вы слышали мое предложение. Оно достаточно великодушно. Если же вы решите передать дело в суд, я сдеру с вас шкуру, предупреждаю вас. А пока, господа, я готов отвечать на вопросы любого, кто когда-либо меня знал. Мне и самому есть о чем спросить, и я брошу вызов Гору.

Некоторое время после его речи в комнате стояла тишина. Голос его обладал почти гипнотическими свойствами. Но все смотрели на Фарнли, который встал и принялся стучать костяшками по столу. На смуглом лице Фарнли читалось спокойствие, облегчение и некоторое любопытство, с которым он рассматривал своего гостя. Он провел рукой под подстриженными усами и слабо улыбнулся.

Увидев улыбку, Молли глубоко вздохнула.

– Ты можешь что-нибудь сказать, Джон? – подгоняла она мужа.

– Да. Я не знаю, почему он явился сюда со своей историей и на что он надеется. Но то, что говорит этот человек, абсолютная ложь, от начала до конца.

– Вы намерены бороться? – с интересом спросил истец.

– Разумеется, я намерен бороться, болван. Или, скорее, я вызову вас на борьбу.

Мистер Уэлкин, хорошенько прочистив горло, казалось, хотел вмешаться, но истец его остановил.

– Нет, нет, – успокаивающим тоном произнес он. – Пожалуйста, не вмешивайтесь, Уэлкин. Вы, служители закона, очень хорошо вставляете «принимая во внимание» и «действуйте осторожно», но в подобных личных стычках ваши советы неуместны. Если честно, мне это нравится. Что ж, проведем некоторые испытания. Не будете ли вы любезны позвать вашего дворецкого?

Фарнли нахмурился:

– Но послушайте, Ноулз не…

– Почему бы не сделать то, о чем он просит, Джон? – мягко предложила Молли.

Фарнли поймал ее взгляд; и если есть на свете парадокс под названием «Юмор без юмора», то именно это отразилось на его суровом лице. Он звонком позвал Ноулза, который вошел очень неуверенно. Истец задумчиво разглядывал его.

– Мне кажется, я узнал вас, когда пришел сюда, – сказал истец. – Вы служили здесь во времена моего отца, не так ли?

– Сэр?

– Вы служили здесь во времена моего отца, сэра Дадли Фарнли. Не так ли?

На лице Фарнли мелькнула крайняя неприязнь.

– Этим вы ничуть не поможете вашему делу, – резко вмешался Натаниэль Барроуз. – Во времена сэра Дадли Фарнли дворецким был Стенсон, а он умер…

– Да. Я это знаю, – сказал истец, взглянув по сторонам, а затем, откинувшись и не без усилия положив ногу на ногу, принялся рассматривать дворецкого. – Вас зовут Ноулз. Во времена моего отца вы служили дворецким в доме старого полковника Мардейла, в Фреттендене. У вас было два кролика, о чем полковник не знал. Вы держали их в углу каретного сарая, ближайшего к фруктовому саду. Одного из кроликов звали Билли. – Он поднял глаза. – Спросите этого джентльмена, как звали другого.

Ноулз немного покраснел.

– Ну спросите же!

– Чушь! – огрызнулся Фарнли и снова принял исполненный достоинства вид.

– А, – злорадно воскликнул истец, – вы хотите сказать, что не можете ответить?!

– Я хочу сказать, что не собираюсь отвечать! – Однако шесть пар глаз неотрывно смотрели на него, и под их взглядом он почти содрогнулся. – Кто может помнить имя кролика через двадцать пять лет? Ладно, ладно, погодите! У них, по-моему, были какие-то чудаковатые имена. Я припоминаю. Дайте подумать. Билли и В… нет, не то. Билли и Силли, так ведь? Или нет? Я не уверен.

– Это верно, сэр, – с облегчением подтвердил Ноулз.

Истец ничуть не смутился:

– Что ж, сделаем еще одну попытку. Давайте, Ноулз. Однажды летним вечером – это было в тот год, когда я уехал, – вы шли по этому фруктовому саду, чтобы передать послание какому-то соседу. Вы были удивлены и шокированы, увидев, как я целуюсь с юной леди двенадцати или тринадцати лет. Спросите у вашего хозяина имя этой юной леди.

Фарнли был мрачен и смущен:

– Я этого случая не помню.

– Вы пытаетесь создать впечатление, – засмеялся истец, – что вам мешает природное рыцарство? Нет, мой друг, так не пойдет! Это было давно, и я торжественно обещаю, что никакие компрометирующие факты не станут достоянием гласности. Ноулз, но вы-то помните, что происходило в этом яблоневом саду?

– Сэр, – смущенно начал дворецкий, – я…

– Вы помните! Но я думаю, что этот человек не вспомнит, потому что он, наверное, не дочитал мой драгоценный дневник. Так как же звали юную леди?

Фарнли кивнул.

– Ладно, – ответил он, пытаясь придать своим словам оттенок легкомысленности. – Это была мисс Дейн, Маделин Дейн.

– Маделин Дейн… – начала Молли.

Истец, казалось, впервые растерялся. Он стремительно окинул взглядом всех собравшихся, и его интуиция, похоже, подсказала ему.

– Она, должно быть, писала вам в Америку, – снова заговорил истец. – Придется копнуть глубже. Но я прошу у всех прощения: надеюсь, я не совершил какой-нибудь грубой ошибки? Надеюсь, юная леди не живет до сих пор в этом округе; не затронул ли я какой-нибудь запретной темы?

– Проклятье! – вдруг воскликнул Фарнли. – С меня достаточно! Я больше не могу терпеть этого безобразия! Не будете ли вы любезны убраться отсюда?

– Нет, – возразил истец. – Я хочу положить конец вашему обману! Кроме того, по-моему, мы договорились подождать Кеннета Марри.

– Вы полагаете, мы действительно ждем Марри? – Фарнли изо всех сил старался говорить спокойно. – Что нам это даст? Что могут доказать эти глупые вопросы, ответы на которые мы оба заведомо знаем? Однако вы все-таки не знаете всех ответов, потому что именно вы обманываете. Я тоже мог бы спросить вас о каких-нибудь пустяках. Но это лишнее. Какие еще вы можете привести доказательства? Как вы сможете доказать, что вы истинный Джон Фарнли?

Истец откинулся в кресле, наслаждаясь своим положением.

– С помощью такого неопровержимого доказательства, как отпечатки пальцев, – ответил он.

Глава 4

Похоже, этот человек держал свой козырь про запас и, заранее предвкушая триумф, ждал подходящего момента, чтобы выложить его. Он, казалось, был немного разочарован, ведь ему пришлось сделать это при обстоятельствах менее драматичных, чем ему бы хотелось. Но остальные присутствующие не мыслили театральными терминами.

Брайан Пейдж услышал неровное дыхание Барроуза. Барроуз встал.

– Мне об этом не сообщили, – возмущенно произнес он.

– Но вы догадались? – улыбнулся толстый мистер Уэлкин.

– Не мое дело о чем-то догадываться, – отрезал Барроуз. – Повторяю, сэр, мне об этом не сообщали. Я ничего не слышал об отпечатках пальцев.

– Мы тоже, поверьте. Мистер Марри держал все в секрете. Но, – очень учтиво осведомился Уэлкин, – разве нынешнему владельцу нужно об этом рассказывать? Если он действительно сэр Джон Фарнли, он, безусловно, помнит, что мистер Марри году в десятом или одиннадцатом снял у мальчика отпечатки пальцев.

– Повторяю, сэр…

– Нет уж, позвольте мне повторить, мистер Барроуз: была ли необходимость сообщать об этом вам? Что скажет сам нынешний владелец?

Фарнли вдруг ушел в себя, замкнулся. Обычно, сталкиваясь с подобными ситуациями, он поступал так: начинал ходить по комнате короткими, быстрыми шагами и, вынув из кармана связку ключей, вертел ее кольцо вокруг указательного пальца.

– Сэр Джон!

– Да?

– Вы помните, – спросил Барроуз, – обстоятельства, о которых упоминает мистер Уэлкин? Мистер Марри когда-нибудь снимал у вас отпечатки пальцев?

– Ах это, – промямлил Фарнли, словно случай не имел никакого значения. – Да, теперь припоминаю. Я уже забыл об этом. Но знаете, мысль об отпечатках пришла мне в голову, когда я некоторое время назад разговаривал с вами и своей женой. Я понял, что они могут помочь в данной ситуации, и мне стало намного легче. Да, старина Марри снимал у меня отпечатки пальцев!

Истец обернулся. На его лице читалось не только легкое изумление, но и внезапное подозрение.

– Так, знаете ли, не пойдет, – возмутился он. – Вам ведь не улыбается увидеть отпечатки пальцев?

– Увидеть отпечатки пальцев? Увидеть отпечатки пальцев… – с мрачным удовольствием повторил Фарнли. – Приятель, да это лучшее, что только можно придумать! Вы обманщик, и вы это знаете. Отпечатки, сделанные стариной Марри, – ей-богу, теперь, думая об этом деле, я вспоминаю его во всех подробностях! – помогут все уладить. Потом я вас вышвырну!

И оба соперника посмотрели друг на друга.

А в это время Брайан Пейдж пытался привести в равновесие весы, которые постоянно раскачивались. Отбросив дружеские чувства к Джону и предубеждение против Патрика, он старался объективно разобраться, кто же из двоих – обманщик. Ясно было лишь одно. Если Патрик Гор – будем называть его именем, которым он сам назвался, – обманщик, то он один из самых хладнокровных и ловких мошенников, которых только можно придумать. Если обманщик – настоящий Джон Фарнли, то он не только увертливый преступник, скрывающийся под личиной наивного и прямодушного человека; он, может быть, потенциальный убийца.

Наступила пауза.

– Знаете, друг мой, – весело заметил истец, – меня восхищает ваше нахальство! Одну минуту, пожалуйста! Я говорю это не для того, чтобы поддеть вас или затеять ссору. Я просто констатирую факт, что меня восхищает непревзойденная наглость, которой мог бы позавидовать сам Казакова. Меня не удивляет, что вы якобы «забыли» об отпечатках пальцев. Их сняли до того, как я начал вести свой дневник! Но сказать, что вы о них забыли…

– Ну и в чем же здесь криминал?

– Джон Фарнли не мог забыть таких подробностей. И я, истинный Джон Фарнли, разумеется, о них помню! Ведь Кеннет Марри был единственным человеком на свете, имевшим на меня влияние. Марри и отпечатки пальцев! Марри и перевоплощение! Все было связано с ним! И особенно с его увлечением дактилоскопией, что было в ту пору научной сенсацией в криминалистике. Я знаю, – он замолчал, подняв голову и оглядев собравшихся, – что отпечатки пальцев были открыты сэром Вильямом Гершелем в пятидесятых годах девятнадцатого века, потом благополучно забыты и вновь открыты доктором Фолдзом в конце семидесятых годов. Но английский суд не признавал их законным доказательством вплоть до девяносто пятого года, хотя и тогда судьи сомневались. Понадобились годы споров, чтобы окончательно понять их значение. И при этом вы говорите, что никогда не думали об отпечатках пальцев как о возможном «испытании», предложенном Марри?

– Вы слишком много болтаете, – пробурчал Фарнли, угрожающе надувшись.

– Естественно! Если вы никогда не думали об отпечатках пальцев, теперь вы о них вспомнили? Скажите мне, когда у вас снимали отпечатки, как это делали?

– Как?

– Ну да, каким образом?

Фарнли задумался.

– Прижимали пальцы к стеклянной пластине, – наконец ответил он.

– Чушь! Они были сняты на «Дактилографе» – маленькой книжечке, которая была в то время довольно популярной игрушкой. Маленькая серая книжечка. Марри снял отпечатки пальцев у многих: у моего отца, у моей матери, у кого только мог.

– Погодите! Я помню, что книжечка была… это мы проходили…

– А! Вот вы уже и вспомнили!

– Послушайте, – спокойно произнес Фарнли, – за кого вы меня принимаете? Вы считаете меня артистом мюзик-холла, которому задают вопросы, а он немедленно отгадывает номер строки из книги или сообщает, какая лошадь прибежала второй на скачках в дерби в 1882 году? Вот вы похожи на такого! В жизни случается столько, что лучше не держать в голове всякий хлам! Люди с годами меняются, позвольте вам напомнить!

– Но не во всем, как вы утверждаете! Это я и хочу подчеркнуть. Вы не могли кардинально измениться!

Во время этой словесной перепалки мистер Уэлкин, массивный и суровый, сидел развалясь в кресле, но его выпуклые голубые глаза светились добродушием. Наконец он поднял руку:

– Господа, господа! По-моему, эти пререкания неприличны, если вы позволите мне так выразиться. Я рад сообщить, что вопрос можно решить очень быстро…

– И все же я настаиваю, – огрызнулся Натаниэль Барроуз, – что, не будучи извещен об отпечатках пальцев, в интересах Джона Фарнли я могу…

– Мистер Барроуз, – спокойно прервал его истец, – уж вы-то должны были догадаться, даже если вас и не известили! И я подозреваю, что вы догадались об этом с самого начала, поэтому и взялись за это дело! Вы сохраните свое лицо независимо от того, окажется ваш клиент мошенником или нет. Думаю, скоро вы перейдете на нашу сторону!

Фарнли остановился, подбросил ключи, поймал их на ладонь и сжал в своих длинных пальцах.

– Это правда? – спросил он Барроуза.

– Если бы это было правдой, сэр Джон, я бы предпринял другие шаги. Мой долг – расследовать…

– Все в порядке, – прервал его Фарнли. – Я только хотел узнать, кто мои друзья. Я не буду много говорить. Свои воспоминания, приятные и неприятные, – а от некоторых из них я не сплю по ночам, – я придержу при себе. Вспомню только отпечатки пальцев, а там увидим! Ну, где же Марри? Почему его нет?

Истец зловеще нахмурился, всем своим видом изображая мефистофельское удовольствие.

– По законам жанра, – ответил он, смакуя каждое слово, – Марри уже должен быть убит, а тело его брошено в пруд, в саду! Здесь ведь есть пруд, не так ли? Но на самом деле я полагаю, что Марри уже идет сюда. Учтите, я никому не навязываю никаких идей!

– Идей? – переспросил Фарнли.

– Да, вроде вашей! Быстрая нажива и легкая жизнь!

От этих слов в воздухе, казалось, повеяло холодом. Фарнли поднял руку и провел ею по своему твидовому пиджаку, как бы уговаривая себя сохранять спокойствие. Его противник с фантастической интуицией выбрал именно те слова, которые могли его уколоть.

У Фарнли была довольно длинная шея, и сейчас это стало особенно заметно.

– Кто-нибудь этому верит? – проговорил он. – Молли… Пейдж… Барроуз… вы этому верите?

– Никто этому не верит, – ответила Молли, спокойно глядя на него. – С твоей стороны глупо позволить ему вывести тебя из равновесия, ведь он только этого и добивается.

Истец повернулся и с интересом посмотрел на нее:

– Вы тоже, мадам?

– Что «я тоже»? – спросила Молли, рассердившись на самое себя. – Простите, что говорю как заезженная пластинка, но вы знаете, что я имею в виду.

– Вы верите, что ваш муж Джон Фарнли?

– Я это знаю.

– Откуда?

– Боюсь, это женская интуиция, – холодно произнесла Молли. – Но под этим я подразумеваю нечто разумное, нечто такое, что, меня во всяком случае, никогда не подводит. Я поняла это в тот момент, когда снова увидела его. Конечно, я хотела бы найти доказательства, но они должны быть неопровержимыми.

– Позвольте спросить, вы его любите?

На этот раз Молли покраснела под загаром, но вопрос восприняла по-своему:

– Ну, скажем, он мне нравится, если хотите.

– Именно. И-мен-но. Он вам нравится; он всегда, думаю, будет вам нравиться. Вы ладите и всегда будете прекрасно ладить. Но вы его не любите и никогда не любили. Вы любили меня. Вы, так сказать, влюбились в мое отражение из вашего детства, которое окружало обманщика, когда "я" вернулся домой.

– Господа, господа! – произнес несколько шокированный мистер Уэлкин, как церемониймейстер бурного банкета.

Брайан Пейдж с неприкрытым удивлением вступил в разговор, чтобы успокоить хозяина дома.

– Ну, так вы еще и психоаналитик, – сказал Пейдж. – Слушайте, Барроуз, что нам делать с этим цветком?

– Я знаю только, что нам предстоят довольно неловкие полчаса, – холодно ответил Барроуз. – А еще мы отклоняемся от темы.

– Вовсе нет, – заверил его истец, горящий искренним желанием понравиться. – Надеюсь, я не сказал ничего оскорбительного для кого-нибудь? Вам бы пожить в цирке; ваша кожа быстро бы задубела. Однако я обращаюсь к вам, сэр. – Он посмотрел на Пейджа. – Разве я не прав относительно этой леди? Можете возразить? Можете сказать, что, для того чтобы полюбить меня в детстве, она должна была быть постарше – в возрасте, скажем, Маделин Дейн. Таким было ваше возражение?

Молли засмеялась.

– Нет, – усмехнулся Пейдж. – Я не думал ни о подтверждении, ни о возражении. Я думал о вашей таинственной профессии.

– О моей профессии?

– Да, о редкой профессии, о которой вы упомянули и в которой вы преуспевали в цирке. Я не могу решить, кто же вы: предсказатель, психоаналитик, специалист по памяти, заклинатель или все это, вместе взятое? В вас есть задатки для всех этих профессий, и даже гораздо больше. Слишком уж вы напоминаете Мефистофеля из Кента. Вы не принадлежите этому миру? Вы почему-то все приводите в беспорядок, и у меня от вас болит шея.

Истец, похоже, был доволен.

– Правда? Вас всех нужно немного расшевелить, – заявил он. – Что же касается моей профессии, то во мне есть понемногу от каждой из них. Но самое главное, что я – Джон Фарнли.

Дверь в комнату открылась, и вошел Ноулз.

– К вам мистер Кеннет Марри, сэр, – доложил он.

Наступила пауза. Угасающий свет последних лучей солнца проник в комнату сквозь деревья и высокие окна. Он залил мрачную комнату спокойным, теплым светом, достаточно ярким, чтобы лица и фигуры стали отчетливо видимыми.

Сам Кеннет Марри в летних сумерках напоминал кого угодно. Это был высокий, худой, несколько неуклюжий человек, который, несмотря на первоклассный ум, никогда ни в чем не добивался особых успехов. Хотя ему было не больше пятидесяти лет, его светлые усы и борода, скорее напоминающие щетину, начали седеть. Он постарел, как и говорил Барроуз, похудел и помрачнел. Но многое все-таки осталось от его прежнего легкого, добродушного характера, и это стало заметно, когда он легкими шагами вошел в комнату. Прищуренные глаза выдавали в нем человека, привыкшего к горячему солнцу.

Войдя, он остановился и нахмурился, словно над загадкой. И к одному из оспаривающих свои права на поместье вернулись воспоминания о былых днях с прежними чувствами, с почти неистовой ожесточенностью по отношению к умершим людям; и все же Марри не выглядел ни на день старше, чем прежде.

Он рассматривал людей, собравшихся в комнате. Лицо его из хмурого стало насмешливым – вечный преподаватель, – а затем подозрительным. Марри направил свой взгляд в пространство между владельцем и истцом.

– Ну, юный Джонни? – произнес он.

Глава 5

На секунду оба участника спора замерли и замолчали. Сначала казалось, будто каждый ждет, что будет делать другой; затем каждый повел себя по-своему. Фарнли слегка дернул плечом, словно не хотел вступать в спор, но соизволил кивнуть, сделал приветливый жест и даже натянуто улыбнулся. Голос Марри звучал властно. Но истец, немного поколебавшись, решил поступить по-другому. Он заговорил очень дружелюбно.

– Добрый вечер, Марри, – сказал он, и Брайан Пейдж, знавший, как ученики ведут себя со своими бывшими преподавателями, вдруг почувствовал, что чаша весов опускается в сторону Фарнли.

Марри огляделся.

– Может быть… э… кто-нибудь представит меня, – приятным голосом произнес он.

Это сделал Фарнли, очнувшись от своей апатии. По молчаливому согласию Марри считался среди собравшихся «стариком», хотя он был намного моложе Уэлкина; в его манерах было что-то «стариковское», некая неуловимая значительность и уверенность. Он сел во главе стола, так что свет падал как раз на его спину, степенно надел очки в черепаховой оправе, сделавшие его похожим на сову, и оглядел присутствующих.

– Я бы никогда не узнал мисс Бишоп и мистера Барроуза, – продолжил он. – Мистера Уэлкина я едва знаю. Именно благодаря его великодушию я смог взять первый настоящий отпуск за долгое время.

Уэлкин, явно польщенный, решил, что пора брать дело в свои руки и переходить к главному.

– Именно. Итак, мистер Марри, мой клиент…

– Ах нет, нет, нет, – несколько раздраженно остановил его Марри. – Позвольте мне передохнуть и «сказать слово», как любил выражаться старый сэр Дадли. – Казалось, он действительно хотел передохнуть, потому что несколько раз глубоко вздохнул, оглядел комнату, а потом обоих соперников. – Однако должен заметить, вы оба, похоже, попали в очень неприятную ситуацию. Дело ведь не стало достоянием гласности?

– Не стало, – подтвердил Барроуз. – А вы, конечно, ничего об этом не рассказывали?

Марри нахмурился:

– Должен признать свою вину. Я упомянул об этом одному человеку. Но когда вы услышите имя этого человека, я не думаю, что вы станете возражать. Это мой старый друг, доктор Гидеон Фелл, в прошлом такой же школьный учитель, как и я. Вы, наверное, слышали, что он связан с сыскной работой? Я встретил его в Лондоне. И я… э… упоминаю об этом, чтобы предупредить вас. – Несмотря на внешнее добродушие Марри, взгляд его прищуренных серых глаз стал проницательным, жестким и подозрительным. – Возможно, доктор Фелл сам скоро будет здесь. Вы знаете, что, кроме меня, в «Быке и мяснике» остановился еще один человек и он имеет опыт сыскной работы?

– Частный сыщик? – резко спросил Фарнли, к явному удивлению истца.

– Ага, дошло? – усмехнулся Марри. – В действительности он официальный детектив из Скотленд-Ярда. Это была идея доктора Фелла. Доктор Фелл утверждает, что лучший способ скрыть свою деятельность официального детектива – прикинуться частным сыщиком! – Хотя Марри, казалось, был в восторге от выдумки своего друга, глаза его продолжали наблюдать за всеми. – Скотленд-Ярд, по просьбе старшего констебля Кента, похоже, занялся смертью мисс Виктории Дейли прошлым летом!

Гром среди ясного неба!

Натаниэль Барроуз, оживившись, взмахнул руками.

– Мисс Дейли убил какой-то бродяга, который потом сам был убит при попытке к бегству! – воскликнул он.

– Надеюсь. Однако я слышал об этом мимоходом, когда рассказывал доктору Феллу о своем участии в вашем деле. Он заинтересовался им. – Голос Марри снова стал резким и, если можно так назвать, непроницаемым. – Ну, юный Джонни…

Даже воздух комнаты, казалось, вибрирует от ожидания. Истец кивнул. Хозяин тоже кивнул, но Пейджу показалось, что у него на лбу появились бисеринки пота.

– Не могли бы мы продолжить? – спросил Фарнли. – Что толку играть в кошки-мышки, мистер… что толку играть в кошки-мышки, Марри? Это неприлично и на вас не похоже. Если у вас есть эти отпечатки пальцев, покажите нам, мы посмотрим.

Марри открыл глаза и прищурился. В его голосе звучала досада.

– Значит, вам известно, что я их хранил. И могу я спросить, – его голос стал холодным, ровным и саркастичным, – кто из вас решил, что отпечатки пальцев поставят окончательную точку?

– Я думаю, что могу отдать эту честь противнику, – ответил истец, вопросительно оглядывая всех. – Присутствующий здесь мой друг Патрик Гор утверждает, что лишь недавно вспомнил о них. Но у него, кажется, сложилось впечатление, что вы снимали отпечатки, прижимая пальцы к стеклянной пластине.

– Я так и делал, – подтвердил Марри.

– Это ложь, – возразил истец.

У него неожиданно изменился голос. Брайан Пейдж вдруг понял, что под его мефистофельской внешностью скрывается необузданный темперамент.

– Сэр, – возмутился Марри, оглядывая его с ног до головы, – я не привык…

И вдруг – словно вернулись прежние дни: истцу, казалось, неодолимо захотелось пойти на попятную и попросить у Марри прощения. Но он сдержался. Его лицо смягчилось, и на нем появилось прежнее насмешливое выражение.

– Тогда, скажем, у меня альтернативная версия. У меня вы сняли отпечатки пальцев на «Дактилографе». У вас было несколько таких «Дактилографов» – вы купили их в Танбридж-Уэллс. И в тот же день сняли отпечатки пальцев у меня и у моего брата Дадли.

– Это, – согласился Марри, – чистая правда. «Дактилограф» с отпечатками пальцев у меня с собой. – Он дотронулся до внутреннего нагрудного кармана спортивного пиджака.

– Я чувствую запах крови, – произнес истец.

Действительно, атмосфера за столом изменилась.

– В то же самое время, – продолжал Марри, словно не слышал этого, – первые мои эксперименты с отпечатками пальцев были на стеклянных пластинах. – Он становился все более непроницаемым и резким. – А теперь, сэр, в качестве истца или ответчика вы должны мне кое-что сказать. Если вы Джон Фарнли, то мне известны некоторые вещи, которых больше никто не может знать. Вы тогда были заядлым читателем. Сэр Дадли – вы должны это признать – был просвещенным человеком, он составил список книг, которые вам разрешалось читать. Вы никогда ни с кем не делились своим мнением об этих книгах. Сэр Дадли как-то безобидно пошутил над вашими суждениями, и с тех пор заставить вас открыть рот можно было только под пыткой. Но при мне вы выражали свое мнение весьма охотно. Вы это помните?

– Очень хорошо помню, – ответил истец.

Тогда, пожалуйста, скажите, какие из этих книг вам больше всего нравились и какие произвели на вас наибольшее впечатление.

– С удовольствием, – ответил истец, вскинув голову. – Все о Шерлоке Холмсе. Все Эдгара По. «Монастырь и очаг». «Граф Монте-Кристо». «Похищенный». «Сказка о двух городах». Все истории про призраков. Все истории про пиратов, убийства, разрушенные замки или…

– Достаточно, – уклончиво произнес Марри. – А книги, которые вы активно не любили?

– Каждую строчку Джейн Остин и Джордж Элиот, будь они неладны. Все лицемерные школьные истории о «чести школы». Все «полезные» книги, в которых говорится, как делать всякие механические приспособления и как с ними обращаться. Все рассказы о животных. Могу добавить, что это, конечно, мое личное мнение.

Брайану Пейджу истец начинал нравиться.

– Возьмем детей поменьше, которые жили по соседству, – продолжал Марри. – Например, нынешнюю леди Фарнли, которую я знал как маленькую Молли Бишоп. Если вы Джон Фарнли, вспомните, какое прозвище вы ей дали?

– Цыганка, – мгновенно ответил истец.

– Почему?

– Потому что она была загорелой и всегда играла с детьми из цыганского табора, который обычно стоял на другой стороне Ханджинг-Чарт. – Взглянув на разъяренную Молли, он чуть заметно улыбнулся.

– А мистер Барроуз, присутствующий здесь, – какое прозвище вы дали ему?

– Ункас.

– Почему?

– В любой шпионской игре или подобной забаве он мог бесшумно пролезть сквозь кустарник.

– Спасибо. А теперь вы, сэр. – Марри повернулся к Фарнли и посмотрел на него так, словно собирался попросить его поправить галстук. – Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я играю в кошки-мышки. Поэтому к вам у меня только один вопрос до того, как я начну снимать отпечатки пальцев. От этого вопроса фактически будет зависеть мое личное суждение – предваряющее доказательства отпечатков пальцев. Вопрос такой. Что такое «Красная книга Аппина»?

В библиотеке было почти темно. Жара была еще сильной, но уже чувствовался предзакатный легкий ветерок. Он шевелил ветви деревьев и створки окон. На лице Фарнли появилась зловещая, довольно неприятная улыбка. Он кивнул. Вынув из кармана записную книжку и маленький позолоченный карандаш, он вырвал листок и что-то на нем написал. Сложив листок, он подал его Марри.

– Это меня никогда не интересовало, – сказал Фарнли и добавил: – Ответ правильный?

– Правильный, – согласился Марри, посмотрев на истца. – А вы, сэр, не ответите ли на тот же вопрос?

Сначала истец, похоже, колебался. Его взгляд останавливался то на Фарнли, то на Марри, но выражения его лица Пейдж понять не мог. Он без слов категорически потребовал записную книжку и карандаш, и Фарнли протянул ему их. Истец написал несколько слов, вырвал лист и протянул его Марри.

– А теперь, господа, – сказал Марри, вставая, – я полагаю, можно снимать отпечатки пальцев. У меня здесь «Дактилограф», конечно довольно старый, но ничего. Вот чернильная подушечка, а вот две белые карточки. Позвольте только… можно включить свет?

Молли прошла по комнате и прикоснулась к электрическому выключателю возле двери. В библиотеке стоял канделябр на чугунном треножнике, в который некогда устанавливали свечи. Теперь свечи заменили маленькими электрическими лампочками, некоторые из них перегорели, поэтому свет в комнате не был слишком ярким. Сияние огоньков маленьких лампочек отражалось в оконных стеклах; старые книги на полках имели довольно зловещий вид. Марри разложил на столе свои принадлежности. «Дактилограф», к которому были прикованы взгляды всех присутствующих, представлял собой хрупкую маленькую книжечку в истончившемся от времени сером бумажном переплете, на котором красными буквами было написано название, а под ним красовался большой красный отпечаток.

– Старый друг, – сказал Марри, похлопывая по ней. – Итак, господа! «Свитые» отпечатки лучше, чем плоские; но я не принес валик, потому что хотел воспроизвести те самые условия. Мне нужны отпечатки пальцев только левой руки – здесь для сравнения имеется только ее отпечаток. Вот тут у меня носовой платок, смоченный бензолом, он нужен для того, чтобы смыть остатки пота. Воспользуйтесь – им. Потом…

Все было сделано.

У Пейджа душа ушла в пятки, он сам не мог сказать почему. Но все пребывали в каком-то неестественном возбуждении. Фарнли зачем-то настоял на том, чтобы перед снятием отпечатков пальцев закатать рукав, словно у него собирались брать кровь. Пейдж с удовольствием отметил, что оба адвоката разинули рты. Даже истец проворно воспользовался носовым платком, прежде чем наклониться над столом. Но самое большое впечатление на Пейджа произвела уверенность обоих участников спора. В голове у Пейджа мелькнула бредовая мысль: «А что, если у обоих окажутся одинаковые отпечатки пальцев?»

Он вспомнил, что шансы на это были один к шестидесяти четырем тысячам миллионов. Все равно никто не дрогнул и не закричал перед началом испытания. Никто…

У Марри была плохая авторучка. Она царапала, когда он писал имена, маркируя внизу каждую белую (неполированную) карточку. Затем он аккуратно высушил их, пока участники спора вытирали пальцы бензолом.

– Ну? – спросил Фарнли.

– Будьте настолько любезны, дайте мне четверть часа для работы. Простите меня за медлительность, но я не хуже вас понимаю важность этого дела.

Барроуз прищурился:

– Но не можете ли вы… не скажете ли вы нам?…

– Мой дорогой сэр, – прервал его Марри, нервы которого явно были напряжены до предела, – вы считаете, что одного беглого взгляда на эти отпечатки достаточно, чтобы их сравнить? Особенно с отпечатками пальцев мальчика, сделанными потускневшими чернилами двадцать пять лет назад? Их придется сравнивать по нескольким параметрам. Это можно сделать, но четверть часа, уверяю вас, – весьма скромное требование! Удвойте это время, и вы будете ближе к истине. Ну как, я могу приступить?

Истец тихо хихикнул.

– Я этого ожидал, – сказал он. – Но я предупреждаю вас, что это неразумно. Я чувствую запах крови. Вы будете убиты. Нет, я не сержусь, вы, как и двадцать пять лет назад, наслаждаетесь ситуацией и собственной важностью.

– Не вижу здесь ничего смешного.

– А здесь и нет ничего смешного. Вы сидите в освещенной комнате, окна которой выходят в темный, густой сад, где ветер дьявольски шелестит листьями деревьев. Будьте осторожны!

– Что ж, – ответил Марри со слабой улыбкой, скрывавшейся в его усах и бороде, – в таком случае я буду особенно осторожен. Самые нервные из вас могут понаблюдать за мной из окна. А теперь простите.

Они вышли в коридор, и он закрыл за ними дверь. Все шестеро остановились и оглядели друг друга. В длинном пустом коридоре уже был включен свет; Ноулз стоял у двери столовой, расположенной в новом крыле. Молли Фарнли, покрасневшая и напряженная, старалась говорить хладнокровно.

– Вы не думаете, что нам стоит слегка перекусить? – предложила она. – Я приказала приготовить холодный ужин. В конце концов, что нам мешает вести обычный образ жизни?

– Спасибо, – с облегчением произнес Уэлкин, – я бы с удовольствием съел сандвич.

– Спасибо, – отказался Барроуз, – я не голоден.

– Спасибо, – присоединился к хору истец. – Приму я предложение или откажусь, это будет истолковано одинаково плохо. Я, пожалуй, выйду на воздух и выкурю длинную крепкую черную сигару; а кроме того, надо ведь убедиться, что с Марри ничего не случилось!

Фарнли промолчал. Как раз за его спиной в коридоре была дверь, выходящая в ту часть сада, вид на которую открывался из окон библиотеки. Он долгим и пристальным взглядом окинул своих гостей, затем открыл стеклянную дверь и тоже вышел в сад.

Таким образом, Пейдж, в конце концов, оказался в одиночестве. Единственным человеком, который находился в поле его зрения, был Уэлкин: он, стоя в тускло освещенной столовой, очень спокойно поглощал сандвичи с рыбным паштетом. Пейдж взглянул на часы: двадцать минут десятого. Немного поколебавшись, он последовал за Фарнли в приятную прохладу сада.

Эта часть сада была отгорожена от мира с одной стороны новым крылом дома, а с другой – высокой тисовой изгородью и представляла собой овал примерно в восемьдесят футов длиной и сорок футов шириной. С узкой стороны овала из окон библиотеки сквозь тисовые деревья пробивался слабый, неровный свет. В столовой, расположенной в новом крыле, тоже были стеклянные двери в сад, а над ними находился балкон и окна спальни.

Вдохновленные примером короля Вильгельма Третьего, Фарнли в семнадцатом веке начали разбивать регулярный сад наподобие сада в Хэмптон-Курт. Широкие песчаные тропинки, окаймленные тисовым кустарником, пролегали между деревьями, высаженными в строгом порядке. Кустарник доходил человеку до пояса, и в целом сад напоминал лабиринт. Ориентироваться в нем можно было без труда, но Пейдж считал, что он как нельзя больше подходит для игры в прятки. В центре сада была оставлена большая круглая поляна, огороженная розовыми кустами, а в середине ее был вырыт пруд, футов десяти в диаметре, огороженный низким парапетом. В сумерках сад освещался фонарями, и их свет, сливаясь со светом вечерней зари, придавал саду таинственное очарование. И все же по непонятной причине Пейдж никогда не испытывал к этому саду нежных чувств.

С этими мыслями пришли и другие, более неприятные. Беспокойство Пейджа вызывал не этот сад – нагромождение деревьев, кустарников и цветов. Его, как и всех, кто находился в данный момент в этом освещенном саду, волновало лишь одно: что происходит в библиотеке. Конечно, было абсурдно предполагать, что с Марри может произойти что-то нехорошее. Так дела не делаются, это не выход; и лишь гипнотическая личность истца могла возбудить такие мысли.

– Однако, – произнес почти вслух Пейдж, – по-моему, мне следует прогуляться под окнами и понаблюдать.

Он так и сделал: резко повернув назад, он пробормотал ругательство, потому что заметил еще одного наблюдателя. Он не понял, кто это, так как тот прятался за буком у окна библиотеки. Но за стеклом он увидел Кеннета Марри, сидевшего спиной к окну. Пейджу показалось, что тот только сейчас открывает сероватую книжечку.

Удивительно!

Пейдж быстро отошел и направился обратно в прохладу деревьев. Он обогнул круглый пруд, взглянув на единственную яркую звезду, поэтически названную им Маделин Дейн, которая сияла над трубами нового крыла. Шагая по лабиринту тропинок, он все больше погружался в лабиринт своих мыслей.

Так кто же все-таки обманщик? Фарнли или другой? Этого Пейдж не знал; за последние два часа он столько раз менял свое мнение, что больше не хотел гадать. А еще в мозгу назойливо звучало имя Маделин Дейн…

В этой стороне сада росли лавровые кусты, закрывающие каменную скамью. Пейдж сел и закурил. Как можно честнее прослеживая ход своих мыслей, он признался себе, что обижен на мир отчасти потому, что слишком уж часто ему напоминают о Маделин Дейн. Маделин, чья светлая и тонкая красота напоминала о ее происхождении, была женщиной, занимавшей немалое место в мыслях Пейджа. Он думал о ней больше, чем следовало, по мере того как медленно, но верно превращался в сварливого холостяка.

Вдруг Брайан Пейдж вскочил со скамьи, забыв о браке и о Маделин. Его встревожили негромкие звуки, доносящиеся из-за темных, низких кустов. Послышались хрипы, шарканье ног, удары и, наконец, всплеск.

Какое-то мгновение ему не хотелось даже двинуться с места.

На самом деле он не верил, что в саду что-то произошло. Он просто не мог в это поверить, но тем не менее, бросил сигарету, придавил ее каблуком и почти бегом направился к дому. Он уже был недалеко от него, но дважды повернул неверно. Незнакомое место показалось ему пустынным, и вдруг он увидел высокую фигуру Барроуза, идущего к нему навстречу, и луч фонарика, светящего сквозь кусты и бьющего ему в глаза. Когда они подошли друг к другу и Пейдж увидел лицо Барроуза, выхваченное лучом из темноты, прохлада и ароматы сада вдруг стали ему безразличны.

– Итак, это произошло! – констатировал Барроуз.

Пейдж почувствовал легкую тошноту.

– Я не знаю, на что ты намекаешь, – солгал он, – этого не могло случиться!

– Я просто констатирую факт, – терпеливо, но испуганно ответил побелевший Барроуз. – Пойдем скорее, поможешь мне вытащить его! Не могу поклясться, что он мертв, но он лежит в пруду лицом вниз, и я совершенно уверен, что…

Пейдж посмотрел в сторону пруда. Он не мог разглядеть его из-за густых кустов, но отчетливо увидел заднюю часть дома. Из окна освещенной комнаты, что находилась над библиотекой, высунулся Ноулз, а на балконе своей спальни стояла Молли Фарнли.

– Говорю тебе, – настаивал Пейдж, – никто не посмел бы напасть на Марри! Это невозможно! Это абсурд! Да и вообще… что делал Марри в саду?

– Марри? – спросил Барроуз, глядя на него. – Почему Марри? Кто хоть слово сказал о Марри? Это Фарнли, приятель! Джон Фарнли! Когда я туда подошел, все уже было кончено! Боюсь, что сейчас уже слишком поздно!

Глава 6

– Но кому, черт подери, – вскричал Пейдж, – понадобилось убивать Фарнли?!

Ему надо было привести в порядок свои мысли. Впоследствии он признал, что первоначально идея об убийстве показалась ему нелепой. Однако, когда на смену этому предположению пришло другое, он вспомнил о своей первой мысли. Если это убийство, то очень хорошо спланированное убийство. Словно по волшебству, внимание всех было приковано к Марри. Никто в доме не думал ни о ком, кроме Марри. Никто не знал, где находятся остальные, все беспокоились только о местонахождении Марри. Человек, создавший такую ситуацию, мог действовать совершенно спокойно, если он собирался напасть не на Марри!

– Убить Фарнли? – ошарашенно переспросил Пейдж. – Нет, это абсурд! Проснись! Опомнись! Спокойно! Разберемся…

Продолжая говорить как человек, дающий указания водителю машины, он шел вперед уверенным шагом. Луч фонаря светил ровно, но он его выключил раньше, чем они добрались до пруда: то ли потому, что была лунная ночь, то ли потому, что не хотел видеть все слишком ясно.

Вокруг пруда шла полоса утрамбованного песка шириной футов в пять. Фарнли лежал в пруду ничком, тело его было слегка повернуто вправо, если смотреть из задней части сада. Пруд был достаточно глубок, и тело колыхалось на воде, которая брызгами разбивалась о низкий парапет. Они заметили на воде темные пятна, кругами поднимающиеся вверх и расплывающиеся вокруг тела. В темноте они не могли судить о цвете этих пятен, пока те не расползлись до белых лилий, растущих в пруду.

Когда Пейдж принялся вытягивать тело, каблук Фарнли зацепился за край парапета. Через минуту, которую Пейдж так не любил вспоминать впоследствии, он выпрямился и сказал:

– Ему уже ничем не поможешь! У него перерезано горло!

Шок еще не прошел, но оба говорили спокойно.

– Да. Этого я и боялся. Это…

– Это убийство. Или, – резко произнес Пейдж, – самоубийство?

Они в сумерках посмотрели друг на друга.

– Все равно, – вздохнул Барроуз, пытаясь говорить одновременно как лицо официальное и как друг дома, – надо унести его отсюда. Полагается ничего не трогать и ждать полиции; это, конечно, хорошо, но мы же не можем допустить, чтобы он лежал здесь. Это неприлично. Кроме того, его уже потревожили. Ну так как?

– Да!

Твидовый костюм, теперь черный и разбухший, казалось, впитал в себя тонну воды. Они с трудом перекинули Фарнли через парапет, замочив в пруду ботинки. Мирный вечерний аромат сада, особенно роз, казалось, никогда не был более театральным и неестественным, чем в эту ужасную ночь. Пейдж продолжал размышлять: «Это Джон Фарнли, и он мертв. Это невозможно!» И это было невозможно, если не считать одной детали, которая с каждой секундой становилась все яснее.

– Ты сказал о самоубийстве, – пробормотал Барроуз, вытирая руки. – У нас возникла идея о самоубийстве, и мне это не нравится. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что он, в конце концов, оказался обманщиком. Он блефовал, пока мог, и, несмотря ни на что, надеялся, что Марри не станет снимать отпечатки пальцев. Когда испытание было закончено, он представил себе последствия. – Поэтому он вышел сюда, встал на край пруда и… – Барроуз чиркнул рукой по горлу.

Все выглядело очень правдоподобно.

– Боюсь, что так, – признался Пейдж.

«Боюсь»? Но разве это не худшее оскорбление, которое можно нанести мертвому другу, уже не способному объясниться? Ведь он уже ничего не может ответить! Негодование поднималось тупой болью, ведь Джон Фарнли был его другом.

– Но это единственное, что приходит в голову. Господи, что же здесь случилось? Ты видел, как он это сделал? Чем он это сделал?

– Нет. Вообще-то я этого не видел. Я как раз выходил из коридора. В руке у меня был этот фонарь, – Барроуз то застегивал, то расстегивал пуговицу, – я взял его из ящика стола в коридоре. Ты знаешь, как плохо я вижу в темноте. Открывая ящик, я заметил Фарнли, стоящего здесь, на краю пруда, спиной ко мне – правда, видел я очень смутно. Потом он, по-моему, что-то сделал или немного пошевелился – с моим зрением трудно сказать наверняка. Ты, должно быть, слышал шум? Потом я услышал всплеск и стук – ужас, что я пережил, знаешь ли. Никогда еще со мной не случалось истории хуже, грязнее.

– Но разве рядом с ним никого не было?

– Нет, – сказал Барроуз, прижимая ко лбу кончики растопыренных пальцев. – Или, по крайней мере, не совсем. Эти кусты доходят человеку до пояса, и…

Пейдж не успел уточнить значение слов «не совсем», произнесенных до щепетильности осторожным Натаниэлем Барроузом. Со стороны дома послышались голоса и шаги, и он быстро заговорил:

– Ты имеешь авторитет. Они идут… Молли ничего не видела. Не мог бы ты воспользоваться своим влиянием и не пускать их сюда?

Барроуз два-три раза прочистил горло, как нервный оратор перед ответственной речью, и распрямил плечи. Он включил фонарь и, освещая себе путь, направился к дому. Луч скользнул по Молли, вслед за ней шел Кеннет Марри; но их лица оставались в тени.

– Простите, – начал Барроуз с неестественной резкостью в голосе. – Но с сэром Джоном произошел несчастный случай, и вам лучше туда не ходить…

– Не глупите! – строго бросила Молли.

Она решительно прошла мимо него и скрылась во мраке, нависшем над прудом. К счастью, она не могла в полной мере увидеть картину происшедшего. Хотя Молли изо всех сил старалась создать впечатление спокойствия, Пейдж слышал резкий скрежет ее каблуков по песку. Он обнял ее за плечи, чтобы успокоить, и, когда она прильнула к нему, он уловил ее прерывистое дыхание. Но слова, которые она произнесла сквозь рыдания, показались ему загадочными. Молли сказала:

– Будь все проклято, а ведь он настоящий!

Что-то в ее тоне подсказало Пейджу, что она говорит не о своем муже. Это так его поразило, что он не мог произнести ни слова, а она, спрятав лицо в ладонях, быстро пошла к дому.

– Пусть идет, – сказал Марри, – для нее так будет лучше.

В этой ситуации Марри оказался не столь рассудительным, как можно было ожидать. Он был сбит с толку. Взяв у Барроуза фонарь, он направил луч на лежащее тело и присвистнул, обнажив крепкие зубы.

– Вы установили, что сэр Джон Фарнли был не сэром Джоном Фарнли? – спросил Пейдж.

– Что? Простите?

Пейдж повторил вопрос.

– Я абсолютно ничего не установил, – с гнетущей суровостью ответил Марри. – Я хочу сказать, что еще не закончил сравнивать отпечатки. Я только начал работать.

– Кажется, вам уже не надо ничего доказывать, – вяло заметил Барроуз.

И это было правдой. В самоубийстве Фарнли не было никаких сомнений. Пейдж видел, как, поглаживая бородку, Марри отрешенно покачивает головой, словно пытаясь вызвать старые воспоминания.

– Но больших сомнений у вас нет, не так ли? – допытывался Пейдж. – Кто же из них, по-вашему, был обманщиком?

– Я уже вам сказал… – огрызнулся Марри.

– Да, да, но послушайте! Я только спросил вас, кто из них был обманщиком? У вас же должно было сложиться какое-то мнение, когда вы увидели их и поговорили с ними? В конце концов, это же самое главное! Вы же понимаете это… Если Фарнли был обманщиком, у него были веские причины для самоубийства, и мы, разумеется, можем понять, почему он покончил с собой. Если же, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, он не был самозванцем…

– Вы предполагаете?…

– Нет, нет! Только спрашиваю. Если он был настоящим Джоном Фарнли, у него не было причин перерезать себе горло! Значит, он был обманщиком! Не так ли?

– Привычка делать скоропалительные выводы, даже не проверив данных, – начал Марри менторским тоном, похожим и на грубый отпор, и на научную дискуссию, – очень свойственна умам, далеким от академической…

– Вы правы! Вопрос закрыт!

– Нет, нет! Вы меня не правильно поняли! – Марри замахал руками, как гипнотизер. Похоже, он испытывал неловкость и волнение оттого, что равновесие в споре было нарушено. – Вы намекаете, что это может быть убийством, имея в виду, что, если бы… э… несчастный джентльмен, лежащий перед нами, был настоящим Джоном Фарнли, он бы не покончил с собой. Но настоящий он Джонни или нет – зачем кому-то его убивать? Если он мошенник, зачем его убивать? Им займется закон. Если он настоящий, зачем его убивать? Он никому не причинил вреда. Видите, я стараюсь взвесить все обстоятельства!

В разговор мрачно вмешался Барроуз:

– Да еще эта внезапно возникшая тема о Скотленд-Ярде и бедной Виктории Дейли! Я всегда считал себя здравомыслящим человеком, но тут у меня возникли сомнения, которые мне надо как-то разрешить. К тому же я всегда не любил этот сад!

– Ты тоже это почувствовал? – спросил Пейдж.

Марри с нескрываемым интересом наблюдал за ними.

– Стоп! – воскликнул он. – О саде! Почему вы его не любите, мистер Барроуз? У вас с ним связаны какие-то воспоминания?

– Не совсем воспоминания. – Барроуз задумался. Похоже, ему стало не по себе. – Просто, когда кто-то рассказывал истории про привидения, в этом саду они казались в два раза страшнее, чем в любом другом месте. Я вспоминаю одну, о… это не важно! Я всегда думал, что здесь легко встретить дьявола, а я еще хочу пожить. Однако все это не имеет отношения к делу! Надо работать! Болтать некогда!

Марри охватывало все большее возбуждение.

– Ах да! Полиция, – сказал он. – Да, здесь еще многое предстоит сделать в… э… практическом смысле. Вы, я думаю, позволите мне взяться за дело? Вы пойдете со мной, мистер Барроуз? Мистер Пейдж, не будете ли вы любезны остаться с… э… телом до нашего возвращения?

– Зачем? – спросил практичный Пейдж.

– Так обычно делается. Ах да! Будьте любезны, дайте мистеру Пейджу ваш фонарь, мой друг. А теперь пошли. В «Фарнли-Клоуз» не было телефона, когда я здесь жил; но сейчас, полагаю, есть? Хорошо, хорошо, хорошо. Нам также нужен доктор.

Он вырвался вперед, ведя за собой Барроуза, а Пейдж остался у пруда с останками Джона Фарнли.

По мере того как проходил шок, Пейдж озирался в темноте и размышлял о вопиющей бессмысленности и загадочности трагедии. И все же самоубийство обманщика было достаточно простым объяснением. Его беспокоило то, что он так ничего и не добился от Марри. Для Марри было бы достаточно просто сказать: «Да, это, несомненно, обманщик; я знал это с самого начала»; да и весь вид Марри, кажется, свидетельствует о том, что он думает именно так. Но он не сказал ничего. Может быть, дело просто в его любви к тайнам?

– Фарнли! – вслух произнес Пейдж. – Фарнли!

– Вы меня звали? – спросил голос почти у него под рукой.

Эффект этого голоса во мраке был таков, что Пейдж отскочил назад и чуть не споткнулся о тело. Фигуры и очертания были полностью скрыты ночной темнотой. За звуком шагов по песчаной тропинке последовал шорох спички. Пламя вспыхнуло над коробком, зажатым в обеих руках, и высветило над тисовыми кустами лицо истца – Патрика Гора или Джона Фарнли, – глядящее на берег пруда. Он несколько неуклюже прошел вперед.

Истец держал в руке тонкую сигару, наполовину выкуренную и погасшую. Он засунул ее в рот, осторожно поджег и поднял взгляд.

– Вы меня звали? – повторил он.

– Нет, – мрачно произнес Пейдж. – Но хорошо, что вы ответили. Вы знаете, что произошло?

– Да.

– Где вы были?

– Гулял.

Спичка догорела; Пейдж слышал его слабое дыхание. То, что этот человек потрясен, не вызывало сомнения. Он подошел ближе, – в углу его рта дымилась сигара.

– Бедный плут, – произнес истец, опустив глаза. – И что-то в нем все-таки вызывало уважение. Мне даже немного жаль, что я все это затеял. Я нисколько не сомневался, что он принял пуританскую веру своих предков и провел много лет раскаиваясь и управляя имением. В конце концов, он мог продолжить игру и стать лучшим помещиком, чем стану когда-нибудь я. Но ложный Джон Фарнли оказался ничтожеством – не выдержал и сделал это.

– Что «это»? Самоубийство?

– Несомненно! – Истец вынул изо рта сигару и выдохнул клубящееся облако дыма, похожее в темноте на призрак, принимающий странные очертания. – Полагаю, Марри сравнил отпечатки пальцев? Вы присутствовали на маленьком допросе, учиненном им. Скажите, вы заметили, когда наш… покойный друг допустил промах и выдал себя?

– Нет.

Пейдж вдруг понял, что взволнованный вид истца вызван не только потрясением, но и другими эмоциями.

– Марри не был бы самим собой, – несколько сухо произнес истец, – если бы не задавал вопросы-ловушки. Он всегда баловался этим. Я ожидал этого и побаивался, нет, не ловушки, а того, что я что-нибудь забыл. Вы помните его вопрос: «Что такое „Красная книга Аппина“?»

– Да. И вы оба что-то написали.

– Конечно, никакой книги не было. Мне следовало бы поинтересоваться, какую чушь написал мой соперник. Ситуация стала более интригующей, когда Марри с торжественным лицом совы подтвердил, что ответ правильный. И это подтверждение ввергло моего противника почти в панику. Ах, будь все это проклято! – Он замолчал и горящим кончиком сигары начертил в воздухе что-то похожее на вопросительный знак. – Что ж, посмотрим, что сделал с собой этот бедняга! Дайте мне, пожалуйста, ваш фонарик!

Пейдж отдал ему фонарь и отступил в сторону. Истец присел на корточки. Наступило долгое молчание, изредка прерываемое невнятным бормотанием. Наконец он встал и медленно подошел к Пейджу, по пути нервно поигрывая выключателем фонарика.

– Друг мой, – отрешенным голосом произнес он, – это не так.

– Что не так?

– Мне очень неприятно говорить это, но я готов поклясться, что этот человек не покончил с собой!

(Примем во внимание гипнотизм его голоса, интуицию и атмосферу сумрачного сада.)

– Почему?

– А вы посмотрели на него внимательно? Тогда подойдите и посмотрите. Разве человек может перерезать себе горло три раза подряд, каждый раз вскрывая яремную вену, ведь после первого разреза он должен уже умереть? Может ли он это сделать? Не знаю… я в этом сомневаюсь. Вспомните, я начинал свою карьеру в цирке. Я никогда не видел ничего подобного… Разве что в случае, когда Барни Пул, лучший дрессировщик запада Миссисипи, не был убит леопардом.

Ночной бриз, блуждавший по лабиринту сада, шевелил розы.

– Где, хотел бы я знать, находится орудие убийства? – продолжал он, играя лучом фонаря по застланной туманом воде. – Вероятно, здесь, в пруду, но я не думаю, что нам следует лезть за ним. Мы в таких делах гораздо больше нуждаемся в полиции, чем нам кажется. Ситуация меняется, и… это меня тревожит, – вздохнул истец, словно делая уступку. – Зачем убивать обманщика?

– Или настоящего наследника, если уж на то пошло, – сказал Пейдж.

Тут у Пейджа возникло ощущение, будто истец пронзительно смотрит на него.

– Вы все еще считаете…

Их прервал звук шагов. От дома кто-то шел к ним. Истец направил луч света на Уэлкина, адвоката, который, насколько помнил Пейдж, ел в столовой сандвичи с рыбным паштетом. Уэлкин, явно очень напуганный, сжимал под жилетом белый листок, словно собирался произносить речь. Затем он передумал.

– Вам лучше вернуться в дом, господа, – сказал он. – Мистер Марри хотел бы вас видеть. Надеюсь, – он зловеще подчеркнул это слово и сурово посмотрел на истца, – надеюсь, никто из вас, господа, не был в доме с тех пор, как это произошло?

Патрик Гор быстро повернулся:

– Не говорите мне, что произошло что-то еще!

– Произошло! – раздраженно произнес Уэлкин. – Похоже, кто-то воспользовался суматохой. В отсутствие мистера Марри кто-то вошел в библиотеку и украл «Дактилограф», в котором было наше единственное доказательство!

Часть вторая

Четверг, 30 июля. Жизнь механической куклы

Затем все замолчали, и, наконец, снова появился Моксон и с довольно виноватой улыбкой произнес:

– Простите, что так неожиданно вас покинул. Моя машина раскапризничалась и взбунтовалась.

Спокойно посмотрев на его левую щеку, разукрашенную четырьмя параллельными кровавыми ссадинами, я спросил:

– А нельзя было подстричь ей когти?

Амброаз Бирс. Хозяин Моксона

Глава 7

Теплым дождливым ранним утром следующего дня Пейдж снова сидел за столом в своем кабинете, но на этот раз с совершенно другими мыслями.

По комнате монотонно, под стать звуку дождя, расхаживал детектив-инспектор Эллиот.

А в самом большом кресле, как на троне, восседал доктор Гидеон Фелл.

Громоподобный смех доктора сегодня не звучал. Он приехал в Маллингфорд утром, и ситуация, которую он обнаружил, похоже, ему не понравилась. Откинувшись в большом кресле, он тяжело дышал. Сосредоточенный взгляд его глаз из-за пенсне на широком черном шнурке был направлен на угол стола; бандитские усы ощетинились, словно готовясь к спору, а на одно ухо падала большая прядь тронутых сединой волос. Рядом с ним на стуле лежали широкополая шляпа и трость с набалдашником из черного дерева. Хотя у него под рукой стояла большая кружка пива, его, казалось, не интересовало даже это. Его всегда красное лицо от июльской жары раскраснелось еще больше, но привычной веселости сегодня в нем не было. Пейдж нашел его даже крупнее – как ростом, так и комплекцией, – чем его описывали; когда Фелл, в своей накидке с байтовыми складками, переступил порог коттеджа, он, казалось, заполнил все пространство, потеснив даже мебель.

Впрочем, ситуация не нравилась никому в округе от Маллингфорда до Соана. Округ словно замкнулся в себе, но даже его молчание было красноречивым. Все уже знали, что незнакомец из «Быка и мясника», известный как «фольклорист», на самом деле инспектор Скотленд-Ярда. Но об этом не было упомянуто ни слова. В баре «Быка и мясника» любители утренней пинты говорили шепотом и поскорее уходили – вот и все. Доктор Фелл не смог поселиться в гостинице при баре, так как обе комнаты для гостей были заняты, и Пейдж с радостью пригласил его в свой коттедж.

Пейджу нравился инспектор Эллиот. Эндрю Макэндрю Эллиот не был похож ни на фольклориста, ни на человека из Скотленд-Ярда. Он был довольно молод, худ, серьезен и рыжеват. Эллиот любил спорить и острить, что особенно не нравилось старшему полицейскому офицеру Хэдли. Скрупулезный шотландец вникал в мельчайшие подробности самых незначительных дел. Сейчас, расхаживая под стук серого дождя по кабинету Пейджа, Эллиот старался прояснить ситуацию.

– Хм… да, – проворчал доктор Фелл. – Но что же именно здесь произошло?

Эллиот задумался.

– Капитан Марчбанк, старший констебль, позвонил сегодня утром в Скотленд-Ярд и сказал, что умывает руки, – произнес он. – Обычно, разумеется, они присылают старшего инспектора. Но так как я оказался на месте и к тому же уже расследовал дело, которое могло быть связано с…

«Убийством Виктории Дейли, – подумал Пейдж. – Но как связано?»

– Вы получили шанс, – сказал доктор Фелл. – Отлично.

– Да, сэр, я получил шанс, – согласился Эллиот, осторожно опершись о стол веснушчатым кулаком. – И я намерен воспользоваться им, если смогу. Это возможность… Да вам все это известно! – Он глубоко выдохнул. – Но вам известно, с какими трудностями мне придется столкнуться? Люди здесь замкнуты плотнее, чем окна. Вы пытаетесь подсмотреть, но вас не пускают внутрь. Они могут выпить стакан пива и поговорить ни о чем, но сразу замыкаются, когда вы заговариваете о деле. С так называемой местной знатью, – в его тоне прозвучало легкое пренебрежение к этому сословию, – иметь дело еще труднее, так было даже до событий в «Фарнли-Клоуз».

– Вы говорите о другом деле? – спросил доктор Фелл, открыв глаз.

– Совершенно верно. Единственный, кто оказался тут полезным, – это мисс Дейн, Маделин Дейн. Мы имеем дело, – заявил инспектор Эллиот с умеренной осторожностью и пафосом, – с разумной женщиной. Говорить с ней – одно удовольствие. Она не из тех несговорчивых мисс, которые выпускают дым вам в лицо и звонят своим адвокатам, как только им вручаешь повестку. Нет. Это настоящая леди; кстати, она мне напоминает девочку, которую я знал в детстве.

Доктор Фелл открыл оба глаза, и инспектор Эллиот беспокойно заерзал, покраснев под своими веснушками, сокрушаясь о своей откровенности. Но Брайан Пейдж понял его и одобрил. Он даже почувствовал прилив неосознанной зависти.

– Однако, – продолжил инспектор, – вам хочется узнать о «Фарнли-Клоуз». Я взял показания у всех, кто был там вчера ночью. Короткие показания. На некоторых мне пришлось хорошенько нажать. Мистер Барроуз остался вчера ночью в «Фарнли-Клоуз», чтобы подготовиться к нашему появлению. Но истец, этот мистер Патрик Гор, и его адвокат по имени Уэлкин оба вернулись в Мейдстоун. – Он оглянулся на Пейджа: – Я догадываюсь, сэр, здесь возникла небольшая ссора… или, скажем, ситуация стала очень напряженной с того момента, как украли этот «Дактилограф»?

Пейдж с готовностью признал это.

– Особенно после того, как украли «Дактилограф», – ответил он. – Странно, что для всех, кроме Молли Фарнли, кража доказательства оказалась более важной, чем убийство Фарнли, если это было убийство.

В глазах доктора Фелла появился интерес.

– Кстати, а каково было общее отношение к вопросу «самоубийство» или «убийство»?

– Очень осторожное. Практически никакого отношения, что удивительно. Единственным человеком, который сказал – вернее, закричал, – что его убили, была Молли, я имею в виду леди Фарнли. Думаю, что сегодня никто не вспомнит об обвинениях в мошенничестве. Я могу сообщить, что не помню и половины из них. Полагаю, это более чем естественно. Мы заранее так переволновались, что реакция получилась слишком сильной. Даже адвокатам, как оказалось, не чуждо ничто человеческое. Марри пытался заняться этим делом, но ему помешали. Да и от нашего местного сержанта полиции пользы было немного.

– Я пытаюсь, – сказал доктор Фелл, зловеще подчеркивая это слово, – подобраться к решению проблемы. Вы говорите, инспектор, что нисколько не сомневаетесь, что это убийство?

Эллиот держался твердо:

– Нет, сэр, не сомневаюсь. Поперек горла было три глубоких разреза, и я пока не нашел никакого оружия ни в саду, ни где-либо поблизости. Заметьте, – осторожно произнес он, – у меня еще нет медицинского заключения. Я не утверждаю, что человек не может нанести себе три подобные раны. Но отсутствие орудия убийства, кажется, все решает.

Некоторое время они слушали шум дождя и тяжелое дыхание доктора Фелла, свидетельствующее о его сомнениях.

– Учтите, – проговорил доктор, – у меня нет ответа… черт подери, я только предполагаю! Никто ведь не верит, что он мог покончить с собой и, корчась в конвульсиях, выбросить оружие так, чтобы его не нашли? Я думаю, это случилось иначе.

– В принципе это возможно. Но он не мог выбросить его за пределы сада, а если так, то сержант Бертон найдет его.

Эллиот с любопытством посмотрел на суровое лицо Фелла:

– Послушайте, сэр; вы-то как думаете: это было убийство?

– Нет, нет, нет, – серьезно произнес доктор Фелл, словно это его несколько шокировало. – Но даже если это убийство, я, право, не могу понять, в чем ваша проблема?

– Наша проблема заключается в том, кто убил Джона Фарнли!

– Вы до сих пор не понимаете, в какую адскую, двусмысленную историю мы впутываемся. Меня беспокоит это дело, потому что нарушены все правила. А нарушены они потому, что жертвой выбрали не того человека! Если бы убили Марри! Черт возьми, убить должны были Марри! При любом хорошо продуманном плане он был бы убит. Ведь его присутствие буквально кричит об этом. Имеется человек, обладающий доказательством, способным решить жизненно важную проблему без особого труда, человек, который, вероятно, может решить головоломку с переменой ролей даже без этого доказательства! Конечно, это самый вероятный кандидат в покойники! Однако он остается невредимым, а проблема перемены ролей становится вовсе необъяснимой из-за смерти одного из претендентов. Вы следите за моей мыслью?

– Слежу, – угрюмо ответил инспектор Эллиот.

– Рассмотрим некоторые неясности, – продолжал доктор Фелл. – Совершил ли, например, убийца ошибку? Был ли вообще сэр Джон Фарнли, будем называть его этим именем, предполагаемой жертвой? Не убили ли его по ошибке?

– Это вряд ли, – заметил Эллиот и посмотрел на Пейджа.

– Это невозможно, – подтвердил Пейдж. – Я тоже об этом думал. Повторяю, это невозможно. Освещение было достаточно ярким. Фарнли не был ни на кого похож и не был одинаково с кем-то одет. Даже издали его нельзя было принять за кого-то другого, а ведь тот, кто перерезал ему горло, подошел к нему совсем близко. При этом жутковатом лунном свете детали стираются, но все очертания ясны.

– Тогда именно Фарнли и предполагался в качестве жертвы, – подытожил доктор Фелл, громоподобно откашлявшись. – Прекрасно. Какие еще неясности и сомнения мы должны убрать? Например, возможно ли, что это убийство никак не связано с борьбой за титул и поместье? Мог ли какой-нибудь человек, не участвующий в этом споре, – человек, которому нет дела, Джон Фарнли он или Патрик Гор, – пролезть в сад и убить его по какой-то посторонней, неизвестной нам причине? Такое возможно, если смотреть непредвзято. Но меня сейчас волнует не это. Меня волнуют связующие звенья; они переплетены друг с другом. Ведь, заметьте, бесспорное доказательство, «Дактилограф», было украдено в то же самое время, когда был убит Фарнли. Прекрасно. Значит, Фарнли был умышленно убит, и убит по какой-то причине, связанной с вопросом о подлинном наследнике поместий. Но мы так и не решили, какова же наша истинная проблема. А проблема обоюдоострая, не говоря уж о том, что двусторонняя. Вот так. Если убитый был обманщиком, он мог быть убит по одной из двух или трех причин. Вы можете их себе представить? Но если убитый был настоящим наследником, он мог быть убит по любой из множества совершенно разных причин. Их вы тоже можете представить. Хотя тут больше вариантов, разных версий, разных мотивов. Так кто же из них обманщик? Мы должны это узнать, для того чтобы хоть отдаленно представлять, где искать убийцу. Вот так-то!

Лицо инспектора Эллиота помрачнело.

– Вы хотите сказать, что мистер Марри и есть зацепка?

– Именно. Я имею в виду своего старого, загадочного знакомого Кеннета Марри.

– Вы думаете, он знает, кто есть кто?

– Не сомневаюсь, – проворчал доктор Фелл.

– Я тоже, – сухо произнес инспектор Эллиот. – Что ж, посмотрим. – Он достал записную книжку и открыл ее. – Кажется, все согласились – просто поразительно, как здесь со всем соглашаются, – что мистера Марри оставили одного в кабинете примерно в двадцать минут десятого. Правильно, мистер Пейдж?

– Правильно.

– Убийство – будем называть это так – было совершено примерно в половине десятого. Точное время назвали двое, Марри и адвокат, Гарольд Уэлкин. А за десять минут может произойти очень многое. Но сравнение отпечатков пальцев, хоть тут и нужно быть очень скрупулезным, работа не на всю ночь, как вам дал понять Марри. Вы же не можете поклясться, что он не вышел выпить чаю? Думаете, он что-то крутит, сэр?

– Нет, – ответил доктор Фелл, нахмурившись и бросив взгляд на кружку эля. – Думаю, он пробует раскрыть сенсационное преступление. И через минуту я скажу вам, в чем дело. Вы говорите, что каждого из присутствовавших опросили, чем они занимались в эти десять минут?

– У меня здесь записано буквально по несколько строчек от каждого, – внезапно рассердился Эллиот, – без комментариев. Я намерен опросить их снова, а потом внести свои комментарии. Если хотите знать мое мнение, они производят на меня жутковатое впечатление. В отчете полицейского все выглядит очень просто, но мне приходится состыковывать мелкие факты, не имея связующих звеньев, и довольствоваться этим. Но ведь совершено подлое убийство, и связующих звеньев не может не быть. Слушайте!

Он открыл записную книжку.

– Показания леди Фарнли: «Когда мы вышли из библиотеки, я была расстроена и поэтому поднялась к себе в спальню. У нас с мужем смежные комнаты в новом крыле, над столовой. Я вымыла лицо и руки и велела горничной приготовить другое платье, потому что мое выглядело мятым. Я положила его на постель. В комнате горел только слабый свет ночника. Окна комнаты, выходящие на балкон, в сторону сада, были открыты. Я услышала шум борьбы, затем крик и всплеск. Выбежав на балкон, я увидела моего мужа. Он лежал в пруду и, казалось, с кем-то боролся. Но рядом с ним никого не было! Это я видела отчетливо. Я сбежала в сад по главной лестнице. В саду я не увидела и не услышала ничего подозрительного».

Далее. Показания Кеннета Марри: «Между девятью двадцатью и половиной десятого я оставался в библиотеке. В комнату никто не входил, и я никого не видел. Я сидел спиной к окну. Я услышал звуки (описание то же самое). Мне в голову не пришло, что случилось что-то серьезное, пока я не услышал, как кто-то сбежал по лестнице в холл. Я узнал голос леди Фарнли, кричащей дворецкому, что что-то случилось с сэром Джоном. Я посмотрел на часы. Было ровно половина десятого. Я присоединился к леди Фарнли в холле, и мы вышли в сад, где нашли человека с перерезанным горлом. Об отпечатках пальцев и их сравнении пока ничего сказать не могу».

Прекрасно и полезно, не так ли? Далее. Показания Патрика Гора, истца: «Я прогуливался. Сначала курил на лужайке перед домом. Затем прошел в южную часть сада. Я не слышал никаких звуков, кроме всплеска, да и то очень слабо. По-моему, я его услышал, когда обходил вокруг дома. Я не подумал, что что-то случилось. Углубившись в сад, я услышал громкие голоса. Мне не хотелось ни с кем общаться, поэтому я пошел по боковой тропинке вдоль высокой тисовой изгороди, окружающей сад. Затем я услышал разговоры. Подошел ближе и прислушался. Я не подходил к пруду, пока все, кроме человека по имени Пейдж, не вернулись в дом».

И вот, наконец, показания Гарольда Уэлкина: «Я был в столовой и никуда не выходил. Я съел пять маленьких сандвичей и выпил бокал портвейна. Я согласен, что в столовой есть стеклянные двери, выходящие в сад, и что одна из этих дверей находится недалеко от пруда. Но в столовой горел яркий свет, и я не мог видеть, что делается в темном саду. В девять тридцать одну по старинным часам в столовой я услышал звуки, напоминающие борьбу и сдавленный крик. За ними последовала серия громких всплесков. Я также услышал что-то похожее на шорох кустарника, и мне показалось, будто кто-то смотрит на меня снизу в дверь, ближайшую к пруду. Я очень испугался, но решил, что случилось что-то, не имеющее ко мне никакого отношения. Я сел и подождал, пока не пришел мистер Барроуз и не сообщил мне, что человек, выдающий себя за сэра Джона Фарнли, покончил с собой. За это время я не делал ничего, только съел еще один сандвич».

Доктор Фелл, тяжело дыша, выпрямился, протянул руку за кружкой эля и сделал глубокий глоток. В его горящих глазах, скрытых пенсне, пряталось возбуждение и веселое удивление.

– О господи! – глухим голосом произнес он. – Краткие показания, да? Вы так считаете? В показаниях нашего мистера Уэлкина есть нечто такое, что меня настораживает. Так-так, постойте! Уэлкин? Уэлкин! Не встречалось ли мне раньше это имя? Я в этом уверен, потому что сюда просится плохая игра слов, и поэтому это отложилось в моей… «Что такое голова?» – «Не принимай во внимание». – «Что такое внимание?» – «Не бери в голову». Простите, что-то я отвлекся! У вас есть что-нибудь еще?

– Было еще два гостя, мистер Пейдж и мистер Барроуз. Их показания вы уже слышали.

– Ничего. Прочтите еще раз, хорошо?

Инспектор Эллиот нахмурился:

– Показания Натаниэля Барроуза: «Я хотел чего-нибудь поесть, но в столовой был Уэлкин, и я решил, что разговаривать с ним еще не время. Я отправился в гостиную на другой стороне дома и стал ждать. Потом я подумал, что мое место возле сэра Джона Фарнли, который пошел в южный сад. Из ящика стола в холле я взял электрический фонарь, потому что у меня неважное зрение. Открывая дверь в сад, я увидел сэра Джона. Он стоял на берегу пруда и, казалось, что-то делал, чуть заметно двигаясь. От двери до ближайшего берега пруда примерно тридцать пять футов. Я услышал звуки борьбы, а потом всплеск. Я побежал туда и увидел его. Не могу поклясться, был возле него кто-нибудь или нет. Не могу и точно описать его движения. Похоже, кто-то держал его за ноги».

– Ну вот, сэр. Можно сделать некоторые выводы. Кроме мистера Барроуза, жертву, после того как он вышел в сад, живым никто не видел. Леди Фарнли увидела его, когда он уже лежал в пруду; мистер Гор, мистер Марри, мистер Уэлкин и мистер Пейдж видели его тоже только мертвым, во всяком случае, они так говорят. Вы что-нибудь заметили в этих показаниях? – настойчиво спросил Эллиот.

– Что? – не понял доктор Фелл.

– Я спросил, как вы это истолкуете?

– Что ж, я скажу вам, что я об этом думаю. «Сад – место, располагающее к любви, так заведено Богом», – процитировал доктор Фелл. – Но что же потом? Полагаю «Дактилограф» был украден из библиотеки после убийства, когда Марри вышел посмотреть, что происходит. Вы опросили всех присутствовавших людей, что они тогда делали и кто мог его украсть?

– Опросил, – ответил Эллиот. – Но я не буду читать вам их показания, сэр. Почему? Потому что это один огромный, явный пробел. Если все проанализировать и продумать, то становится ясно, что «Дактилограф» мог украсть кто угодно и в общей сумятице никто бы не заметил, кто это сделал.

– О господи, – простонал доктор Фелл после небольшой паузы. – Наконец-то мы это знаем.

– Что знаем?

– То, чего я с самого начала почти боялся: это чисто психологическая загадка. В различных показаниях почти нет разногласий. Нет и несоответствий, которые надо объяснять, кроме вопиющего психологического несоответствия: почему так зверски убили не того человека? Кроме того, начисто отсутствуют материальные улики – ни запонок, ни окурков, ни обрывков театральных билетов, ни карандашей, ни чернил, ни бумаги. Гм-м? Если мы не зацепимся за что-нибудь более осязаемое, мы будем иметь дело лишь с набором грязных качеств, называемых человеческим поведением. Какой же человек вероятнее всего мог убить джентльмена, которого выловили из пруда? И почему? И кто лучше всего вписывается в историю, которую вы расследуете: убийство Виктории Дейли?

Посвистев сквозь зубы, Эллиот сказал:

– Есть какие-нибудь идеи, сэр?

– Позвольте мне посмотреть, пробормотал доктор Фелл, – какими фактами мы располагаем по делу Виктории Дейли. Тридцать пять лет, незамужняя, приятная, неумная, жила одна. Хм! Ха! Да! Убита примерно в одиннадцать тридцать пять пополудни тридцать первого июля. Правильно, приятель?

– Правильно.

– Тревогу поднимает фермер, проезжающий мимо ее коттеджа. Оттуда раздаются крики. Деревенский полицейский, проезжающий на велосипеде, бежит за фермером. Оба видят, как из цокольного этажа в задней части дома вылезает человек, известный в округе бродяга. Оба гонятся за ним с полмили. Бродяга, пытаясь уйти от погони, перепрыгивает через ограду, перебегает железнодорожную колею перед поездом Южной железной дороги и быстро исчезает из виду. Правильно?

– Правильно.

– Мисс Дейли находят в ее спальне, на цокольном этаже коттеджа. Задушена шнурком от обуви. Когда на нее напали, она отпрянула, но до постели не добралась. На ней были ночная рубашка, стеганый халат и тапочки. Дело ясное – деньги и ценности найдены у бродяги. Однако примечательный факт! Врач при осмотре обнаружил, что тело измазано темным, как сажа, составом; тот же состав был также найден под ногтями. А? Это вещество, сданное на анализ в лабораторию министерства внутренних дел, оказалось соком водного пастернака, аконита, лапчатки, белладонны, смешанным с сажей.

Пейдж сел, внутренне содрогнувшись. То, что произнес доктор Фелл, кроме последней его фразы, он слышал уже тысячу раз.

– Вот как! – изумился он. – Такое упоминается впервые. Вы нашли на теле вещество, содержащее два смертельных яда?

– Да, – произнес Эллиот с широкой язвительной улыбкой. – Местный доктор его, конечно, проворонил. Следователь не счел это важным и даже не упомянул о нем на дознании. Вероятно, он решил, что это какое-то косметическое снадобье, о котором упоминать неделикатно. Но потом доктор сказал свое негромкое слово, и…

Пейдж встревожился:

– Аконит и белладонна! Но их же не проглотили, правда? Они не могли убить ее, ведь контакт был только наружным, не так ли?

– Конечно нет. Все равно, это очень ясное дело. Вы так не считаете, сэр?

– К сожалению, дело ясное, – признал доктор Фелл.

Сквозь шум дождя Пейдж услышал стук в переднюю дверь коттеджа. Пытаясь вернуть ускользающие воспоминания, он прошел по короткому коридору и открыл дверь. Это был сержант Бертон из местной полиции, в резиновом плаще с капюшоном, под которым он прятал что-то завернутое в газету. Произнесенные им слова вернули мысли Пейджа от Виктории Дейли к более близкой проблеме – к Фарнли.

– Могу я увидеть инспектора Эллиота и доктора Фелла, сэр? – спросил Бертон. – У меня оружие, найденное…

Он мотнул головой. У передних ворот вымокшего сада, утопающего в дождевых лужах, стояла знакомая машина. Это был старенький «моррис», за шторками которого угадывались очертания двух человек. Инспектор Эллиот быстро подошел к двери.

– Вы сказали…

– У меня есть оружие, которым был убит сэр Джон, инспектор. И кое-что еще. – Сержант Бертон снова кивнул в направлении машины. – Там мисс Дейн и старый мистер Ноулз, который работает в «Фарнли-Клоуз». Раньше он работал у лучшего друга отца мисс Дейн. Не зная, что делать, он пошел к мисс Дейн, и она послала его ко мне. Он может рассказать вам нечто такое, что, вероятно, прояснит дело.

Глава 8

Они положили завернутый в газету предмет на письменный стол Пейджа и, развернув его, увидели оружие. Это был карманный нож: старомодный мальчишеский карманный нож; а в нынешних обстоятельствах – мрачное и зловещее орудие убийства.

В дополнение к основному лезвию, которое сейчас было открыто, в его деревянной рукоятке имелись два лезвия поменьше, штопор и приспособление, которым когда-то удаляли камни из конских копыт. Пейдж вспомнил то время, когда обладание таким прекрасным ножом было гордостью любого мальчишки: он считался искателем приключений и чуть ли не индейцем. Это был старинный нож. На главном лезвии, длиной более четырех дюймов, виднелись две глубокие треугольные зазубрины, а сталь в некоторых местах сточилась, но оно не заржавело и оставалось острым как бритва. Сейчас с трудом верилось, что им пользовались при игре в индейцев. От острия до рукоятки тонкое лезвие было запачкано недавно засохшими кровавыми пятнами.

При взгляде на нож всех охватило чувство неловкости. Инспектор Эллиот выпрямился:

– Где вы это нашли?

– Он был глубоко воткнут в густой кустарник, сэр, – сказал сержант Бертон, прищурившись, чтобы оценить расстояние, – примерно футах в десяти от пруда с лилиями.

– В каком направлении от пруда?

– Влево, если стоять спиной к дому. К этой высокой изгороди, которая служит южной границей. Немного ближе к дому, чем к пруду с лилиями. Видите ли, сэр, – осторожно объяснил сержант, – мне повезло, что я его нашел. Мы могли бы искать месяц, но так и не найти его. Чтобы отыскать его, нужно было бы срезать весь кустарник. Этот тис очень плотный и густой. Это все из-за дождя. Я случайно провел рукой по плоской верхушке кустарника; просто так, ничего не имея в виду, понимаете ли; я просто раздумывал, где искать. Кустарник был мокрый, и я коснулся рукой чего-то красно-коричневого. Это была кровь, оставленная ножом на подстриженной поверхности кустарника, когда он падал вниз. Кусты не повреждены. Я просунул руку внутрь. Кустарник, как видите, защитил улику от дождя.

– Вы полагаете, кто-то сунул нож в кустарник?

Сержант Бертон задумался.

– Да, наверное, так. Я думаю. Его воткнули прямо вниз. Или же… это хороший, настоящий нож, сэр. Лезвие такое же тяжелое, как и рукоятка. Если кто-то его выбросил или подбросил в воздух, он должен был упасть лезвием вниз и точно так же пройти насквозь.

Взгляд сержанта Бертона ничего не выражал. Доктор Фелл, погруженный в какие-то неясные размышления, вскинул голову, упрямо выпятив большую верхнюю губу.

– Хм, – произнес он. – Выбросили? Вы хотите сказать, после самоубийства нож отшвырнули?

Слегка пошевелив головой, Бертон ничего не ответил.

– Это тот нож, который нам нужен, – заявил инспектор Эллиот. – Мне не понравились две или три рваные раны у этого малого. Они больше напоминали следы избиения или разрывы. Но посмотрите сюда! Посмотрите на зазубрины на этом лезвии. Не я буду, если они не подойдут! Что скажете?

– О мисс Дейн и старом мистере Ноулзе, сэр?

– Да, попросите их прийти сюда. Хорошо поработали, сержант, очень хорошо. Пойдите посмотрите, нет ли для меня каких-нибудь новостей от врача.

Доктор Фелл и инспектор начали спорить о чем-то, а Пейдж взял из коридора зонт и отправился за Маделин.

Ни дождь, ни снег не могли повлиять на аккуратность Маделин или нарушить ее хорошее настроение. На ней была прозрачная водонепроницаемая накидка с капюшоном – создавалось впечатление, будто она завернута в целлофан. Ее волосы слегка вились над ушами; лицо у нее было бледным, но здоровым, нос и рот чуть широковатыми, глаза немного удлиненными; но чем больше вы смотрели на нее, тем больше пленяла ее красота. Похоже, она вовсе не хотела, чтобы ее заметили; она скорее была из породы прирожденных слушателей. Темно-синие глаза и глубокий, искренний взгляд довершали портрет. Хотя Маделин обладала хорошей фигурой – Пейдж всегда проклинал себя за то, что любовался ее фигурой, – она казалась очень хрупкой. Маделин оперлась о его руку и неуверенно улыбнулась, а он любезно помог ей выйти из машины и подставил зонт.

– Я очень рада, что это происходит в вашем доме, – тихо произнесла она. – Так почему-то легче. Но я действительно не знала, как поступить, и нашла лучшим выходом привезти его сюда.

Она оглянулась на тучного Ноулза, выходящего из машины. Ноулз даже в дождь не расставался со своим котелком и сейчас вперевалку пробирался по грязи.

Пейдж проводил Маделин в кабинет и торжественно представил. Он хотел похвастаться ею перед доктором Феллом. Разумеется, реакция доктора была самой что ни на есть ожидаемой. Он смотрел на нее так, что казалось, будто вот-вот отлетят несколько пуговок на его жилете; у него загорелись глаза, скрытые пенсне; доктор поднялся с довольным смешком и сам взял у нее накидку, когда она села.

Инспектор Эллиот был в высшей степени оживлен и вежлив. Он вел себя как продавец за прилавком.

– Да, мисс Дейн? Что я могу для вас сделать?

Маделин посмотрела на свои сцепленные руки и, нахмурившись, огляделась, пока ее простодушный взгляд не встретился с глазами инспектора.

– Видите ли, это очень трудно объяснить, – сказала она. – Я попробую… Кто-то должен это сделать после ужасного события, происшедшего вчера вечером. Однако я не хочу, чтобы Ноулз попал в неприятную ситуацию. Он не должен, мистер Эллиот…

– Если вас что-то беспокоит, мисс Дейн, расскажите мне все, – оживленно прервал ее Эллиот, – и никто не попадет в неприятную ситуацию.

Она с благодарностью взглянула на него:

– Тогда, вероятно… Ноулз, лучше вы расскажите сами! Все, что рассказали мне.

– Эх-хе-хе, – усмехнулся доктор Фелл. – Садитесь, приятель!

– Нет, сэр, спасибо. Я…

– Сядьте! – прогремел доктор Фелл.

Испугавшись, что доктор толкнет его, а это казалось неизбежным, Ноулз подчинился. Он был честным человеком, иногда до глупости честным. У него было одно из тех лиц, которые в моменты душевного стресса становятся прозрачно-розовыми; казалось, что оно просвечивает, как яичная скорлупа. Он сел на край кресла и стал вертеть в руках свой котелок. Доктор Фелл предложил ему сигару, но он отказался.

– Интересно, сэр, я могу говорить откровенно?

– Именно это я бы вам и посоветовал, – сухо ответил Эллиот. – Итак?

– Разумеется, сэр, я понимаю, что должен был сразу же все рассказать леди Фарнли. Но я не мог. Если честно, я не мог заставить себя сделать это. Видите ли, именно она помогла мне попасть в «Фарнли-Клоуз» после смерти полковника Мардейла. Думаю, я могу вам сказать, что отношусь к ней лучше, чем к кому бы то ни было. Честное слово, – добавил Ноулз, внезапно поддавшись сентиментальности, – она же была мисс Молли, дочерью доктора из Саттон-Чарт. Я знал…

Эллиот нетерпеливо прервал его:

– Да, это нам известно. Но о чем же вы хотели рассказать нам?

– О покойном сэре Джоне Фарнли, сэр, – сказал Ноулз. – Он покончил с собой. Я это видел.

Затяжное молчание прерывалось только стуком капель утихающего дождя. Тишина стояла такая, что Пейдж услышал шуршание своего рукава, когда оглянулся, чтобы посмотреть, спрятан ли запачканный складной нож; он не хотел, чтобы его увидела Маделин. К счастью, его накрыли газетами. Инспектор Эллиот, оставив напускную мягкость, неотрывно смотрел на дворецкого. Доктор Фелл издавал какие-то слабые, невнятные звуки: не то жужжание, не то свист сквозь сжатые зубы – он любил иногда насвистывать мелодию «Aupres de ma blonde»[2]. Выглядел он полусонным.

– Вы… видели… как он это сделал?

– Да, сэр. Я мог бы рассказать вам об этом сегодня утром, только вы меня не спрашивали; и, честно говоря, я не уверен, что рассказал бы вам даже тогда. А дело было так. Вчера вечером я стоял у окна Зеленой комнаты, находящейся как раз над библиотекой. Окно выходит в сад, где все и случилось. Я видел все.

Это правда, вспомнил Пейдж. Когда они с Барроузом подбежали к пруду, чтобы посмотреть на тело, он заметил Ноулза, высунувшегося из окна комнаты над библиотекой.

– Какое у меня зрение, вам всякий скажет, – с жаром произнес Ноулз, и даже его ботинки возбужденно скрипнули. – Мне семьдесят четыре года, а я могу прочесть номер мотоцикла на расстоянии шестидесяти ярдов. Выходя в сад, я вижу даже надпись на почтовом ящике, а она сделана маленькими буквами… – Он смутился.

– Вы видели, как сэр Джон перерезал себе горло?

– Да, сэр. Почти видел.

– Почти? Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что сказал, сэр. Я не видел точно, как он… ну, вы знаете… потому что он стоял ко мне спиной. Но я видел, как он поднял руки. И возле него не было ни одной живой души. Помните, я сказал, что смотрел в сад прямо на него? Я видел всю круглую открытую поляну около пруда и песчаную полосу между прудом и ближайшим кустарником шириной в добрых пять футов. Никто не мог подойти к нему так, чтобы я этого не заметил. Он был один на этом открытом пространстве, как на духу говорю!

Со стороны сонного доктора Фелла донесся монотонный свист.

– "Tous les oiseaux du monde, – бормотал доктор, – viennent у faire leurs nids"[3]… – Вдруг он спросил: – А зачем сэру Джону нужно было кончать с собой?

Ноулз взял себя в руки:

– Потому что он не был сэром Джоном Фарнли, сэр! Другой джентльмен – сэр Джон Фарнли. Я это понял, как только увидел его вчера вечером.

Инспектор Эллиот оставался бесстрастным:

– Почему вы так говорите?

– Трудно объяснить вам так, чтобы вы поняли, сэр, – пожаловался Ноулз, впервые в жизни проявив бестактность. – Мне семьдесят четыре года. Когда в 1912 году юный мистер Джонни уехал в Америку, я был уже далеко не молод. Видите ли, для стариков, вроде меня, люди помоложе почти не меняются. Они всегда кажутся теми же – пятнадцать им лет, тридцать или сорок пять. Бог с вами, разве я бы мог не узнать настоящего мистера Джонни, увидев его? Послушайте! – воскликнул Ноулз, опять забывшись и подняв палец. – Я не говорю, что, когда покойный джентльмен появился здесь и сказал, что он сэр Джон, я сразу заметил подмену. Нет. Вовсе нет! Я подумал: «Что ж, он изменился; он жил в Америке, а после этого людей никогда не узнаешь, это так естественно, а я постарел». Поэтому я никогда по-настоящему не подозревал, что это не мой хозяин, хотя, должен признать, иногда он говорил такое, что…

– Но…

– Вы скажете, – продолжил Ноулз с забавной и подкупающей серьезностью, – что в старину я не работал в «Фарнли-Клоуз»! Это правда. Я работаю здесь только десять лет, с тех пор как мисс Молли попросила покойного сэра Дадли оказать мне эту честь. Но когда я служил у полковника Мардейла, юный мистер Джонни проводил много времени в большом фруктовом саду между домами полковника и майора…

– Майора?

– Майора Дейна, сэр, отца мисс Маделин; они с полковником были большими друзьями. Так вот, юный мистер Джонни любил этот сад и лес за ним. Этот сад, знаете ли, расположен рядом с Ханджинг-Чарт. Мистер Джонни воображал себя волшебником, средневековым рыцарем и не знаю кем еще; но кое-что мне вовсе не нравилось. Во всяком случае, вчера вечером, еще до того, как новый джентльмен принялся спрашивать меня о кроликах и всем прочем, я понял, что он-то и есть настоящий мистер Джонни. И он понял, что я его узнал. Вот почему он попросил позвать меня. Но что я мог сказать?

Пейдж прекрасно помнил этот разговор. Но он помнил и другое; он спрашивал себя, догадался ли об этом и Эллиот? Он бросил взгляд на Маделин.

Инспектор Эллиот открыл свою записную книжку:

– Значит, он покончил с собой? Так?

– Да, сэр.

– Вы видели, каким оружием он воспользовался?

– Боюсь, не очень хорошо.

– Я хочу, чтобы вы подробно рассказали мне все, что видели. Например, вы говорите, что были в Зеленой комнате, когда это произошло. Когда и почему вы туда пошли?

Ноулз заметно смутился:

– Думаю, сэр, это было за две-три минуты до происшествия…

– Девять двадцать семь или девять двадцать восемь? Так когда же? – спросил инспектор Эллиот, питавший болезненную страсть к точности.

– Не могу сказать, сэр. Я не веду счет времени. Что-то вроде этого. Я был в коридоре рядом со столовой, на тот случай, если понадоблюсь, хотя в столовой никого, кроме мистера Уэлкина, не было. Затем мистер Натаниэль Барроуз вышел из гостиной и спросил меня, где можно найти электрический фонарь. Я сказал, что, по-моему, фонарь есть в Зеленой комнате наверху, которую покойный… джентльмен использовал под кабинет, и пошел наверх, чтобы принести его. А потом я узнал, – Ноулз понимал, что дает показания, о чем красноречиво свидетельствовала его манера говорить, – что мистер Барроуз нашел его в одном из ящиков стола в холле… но я не знал, что он был там.

– Продолжайте.

– Я поднялся и вошел в Зеленую комнату…

– Вы зажгли свет?

– Нет, – ответил несколько возбужденный Ноулз, – не сразу. В комнате нет настенного выключателя. Свет включается выключателем, свисающим с люстры. Стол, на котором я предполагал найти фонарик, стоит между окнами. Я подошел к нему и по дороге выглянул в окно.

– В какое окно?

– Правое, выходящее в сад.

– Окно было открыто?

– Да, сэр. Так оно и было. Вы, должно быть, заметили, что вдоль стены библиотеки растут деревья. Они подрезаны так, чтобы не заслонять вид из окон верхнего этажа. Потолки в большинстве комнат около восемнадцати футов высотой, за исключением комнат нового крыла, немного смахивающего на кукольный домик. Вот деревья и подрезали так, чтобы они были немного ниже окон Зеленой комнаты. Она и называется Зеленой, потому что из ее окон вы видите верхушки деревьев. Теперь вы понимаете, что я смотрел на сад сверху.

Ноулз встал с кресла и показал, как он высунулся из окна. Эта поза, по-видимому, была для него болезненной, но он был настроен настолько решительно, что, превозмогая боль, сохранял положение.

– Вот, видите, так я и стоял! Свет из библиотеки освещал зеленые листья. – Он показал рукой. – А дальше идет сад с кустарниковой изгородью и тропинкой, а в центре – пруд. Освещение в саду неплохое, сэр. Я всегда видел, как они играли в теннис. Потом появился сэр Джон, или джентльмен, назвавшийся этим именем, и остановился, держа руки в карманах.

Тут Ноулзу пришлось прекратить спектакль и сесть.

– Это все, – сказал он, отдуваясь.

– Все? – переспросил инспектор Эллиот.

– Да, сэр.

Удивленный, Эллиот уставился на него:

– Но что произошло дальше, приятель?

– Только это. Мне показалось, что внизу, в деревьях, кто-то зашевелился, и я посмотрел туда. Когда я снова поднял взгляд…

– Вы хотите сказать, – спокойно и осторожно произнес Эллиот, – что не видели, что произошло потом?

– Нет, сэр. Я видел, как он упал в пруд.

– И все?

– Понимаете, сэр, никто бы не успел трижды перерезать ему горло и убежать! Этого не могло быть. Он все время был один – и до и после. Поэтому я думаю, что он покончил с собой!

– Чем же он при этом воспользовался?

– По-моему, каким-то ножом.

– По-вашему! Вы видели нож?

– Не совсем… нет.

– Вы видели у него в руках нож?

– Не совсем. Слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, сэр, – ответил Ноулз; вспомнив, что у него есть свое место в этом мире, он с достоинством выпрямился. – Я хочу дать вам правдивое, насколько это возможно, описание того, что я видел!

– И что же он потом сделал с ножом? Выкинул? Что стало с ножом?

– Я не заметил, сэр. Честно, не заметил! Я смотрел только на него, и мне кажется, что-то происходило прямо перед его лицом.

– Он мог выбросить нож?

– Наверное, мог. Не знаю.

– Вы бы увидели, если бы он его выбросил?

Ноулз долго думал.

– Это бы зависело от размера ножа. Летучих мышей я могу разглядеть. А иногда, сэр, не видишь и теннисного мяча, пока…

Он был очень старым человеком. Его лицо погрустнело, и сначала все подумали, что он заплачет. Но он снова заговорил с достоинством:

– Простите, сэр. Если вы мне не верите, можно мне идти?

– Ах, черт возьми, я не хотел вас обидеть! – воскликнул Эллиот с юношеской непринужденностью, и уши у него слегка покраснели.

Маделин Дейн, за все время не сказавшая ни слова, смотрела на него с чуть заметной улыбкой.

– Еще один вопрос, – непреклонно продолжал Эллиот. – Если вы хорошо видели весь сад, видели ли вы еще кого-нибудь в момент… нападения?

– В то время, когда это произошло, сэр? Нет. Сразу после этого, правда, я зажег свет в Зеленой комнате, но к этому времени в саду уже собралось несколько человек. Но до того… во время… простите, сэр… да, кто-то был! – Ноулз поднял палец и нахмурился. – Там кто-то был, когда это произошло. Я его видел! Вы помните, я сказал, что слышал шевеление в деревьях за окнами библиотеки?

– Да, и что же?

– Я посмотрел вниз. Это отвлекло мое внимание. Там был джентльмен, он глядел в окна библиотеки. Я видел ясно; ведь ветви деревьев, конечно, не достают до окон, и маленькая полоска между деревьями и окнами была освещена. Он стоял и смотрел в библиотеку.

– Кто это был?

– Новый джентльмен, сэр. Настоящий мистер Джонни, которого я знал. Тот, который сейчас называет себя мистером Патриком Гором.

Воцарилось молчание. Эллиот очень осторожно положил ручку и взглянул на доктора Фелла. Доктор не шевельнулся; если бы не блеснул его маленький, полуоткрытый глаз, могло бы показаться, что он спит.

– Я правильно понял? – спросил Эллиот. – Вы видели, как во время нападения – самоубийства, убийства, или как еще это назвать, – мистер Патрик Гор стоял под окнами библиотеки?

– Да, сэр. Он стоял слева, на южной стороне. Поэтому я и разглядел его лицо.

– Вы можете в этом поклясться?

– Да, сэр, конечно, – сказал Ноулз, широко открыв глаза.

– Вы слышали какие-нибудь звуки борьбы, всплески, падение и тому подобное?

– Да, сэр.

Эллиот сдержанно кивнул и снова перелистал записную книжку.

– Я бы хотел прочесть вам часть показаний мистера Гора, касающуюся событий этого времени. Слушайте. «Я прогуливался. Сначала курил на лужайке перед домом. Затем прошел на южную сторону дома, в этот сад. Я не слышал никаких звуков, кроме всплеска, да и то очень слабо. По-моему, я его услышал, когда обходил вокруг дома». Далее он рассказывает, что пошел по боковой тропинке вдоль южной границы. Итак, вы говорите, что, когда раздался всплеск, он стоял внизу и смотрел в окно библиотеки. Его показания этому противоречат.

– Я не могу изменить его показания, сэр, – беспомощно ответил Ноулз. – Простите, но не могу. Он делал именно то, что я сказал.

– Но что он предпринял после того, как вы увидели, что сэр Джон упал в пруд?

– Не могу сказать. Я тогда смотрел в сторону пруда.

Эллиот колебался, он что-то пробормотал себе под нос и посмотрел на доктора Фелла:

– Вы хотите еще что-нибудь спросить, доктор?

– Да, – сказал доктор Фелл. Он встряхнулся и с сияющей улыбкой взглянул на Маделин, которая улыбнулась ему в ответ. Затем, приняв вид человека, любящего истину, столь же приветливо посмотрел на Ноулза. – Ваш рассказ вызывает несколько мучительных вопросов, дружище! Например, если Патрик Гор и есть настоящий наследник, вопрос заключается в том, кто и зачем украл «Дактилограф»? Но займемся сначала другим досадным вопросом: самоубийство или убийство? – Доктор Фелл подумал. – Сэр Джон Фарнли – я хочу сказать, покойный – был правшой, не так ли?

– Правшой? Да, сэр.

– У вас создалось впечатление, что он держал нож именно в правой руке, когда он стоял там?

– О да, сэр.

– Хм… так. Теперь я хочу, чтобы вы рассказали мне, что он делал руками после своего странного падения в пруд. Забудьте о ноже. Допустим, нож вы разглядеть не смогли. Расскажите только, что он делал руками.

– Он приложил их к горлу, сэр, – вот так, – сказал Ноулз, показав на себе. – Потом он пошевелился, а потом поднял их над головой и выбросил в стороны – вот так. – Ноулз широко раскинул руки. – Сразу после этого он бросился в пруд и начал там корчиться.

– Он не скрестил руки? Он просто поднял их и отбросил в разные стороны? Так?

– Именно так, сэр.

Доктор Фелл взял со стола свою трость с набалдашником из черного дерева и поднялся. С трудом подойдя к столу, он взял прикрытый газетой предмет, развернул его и показал Ноулзу запачканный кровью складной нож.

– Дело вот в чем, – начал он. – Если Фарнли держал нож в правой руке – так должно было быть при самоубийстве – и не делал никаких жестов, только широко раскинул руки, – даже если он помогал себе левой рукой, правая рука все равно сжимала нож крепче, – то в это время нож вылетел у него из правой руки. Превосходно! Но объяснит ли кто-нибудь, как этот нож мог полностью изменить свою траекторию в воздухе, пролететь над прудом и упасть в кусты футах в десяти слева? И все это, заметьте, после того, как тот, кто его кинул, нанес себе три смертельные раны? Не сходится, знаете ли! – Очевидно забыв, что он держит газету с неприятным предметом почти под носом Маделин, доктор Фелл неодобрительно посмотрел на нее. Потом он взглянул на дворецкого. – С другой стороны, как мы можем сомневаться в зрении этого малого? Он говорит, что Фарнли у пруда был один; и его словам можно найти подтверждение. Натаниэль Барроуз склонен согласиться, что покойный был один. Леди Фарнли, выбежав на балкон сразу же после всплеска, никого не увидела ни возле пруда, ни поблизости. Нам придется сделать выбор. С одной стороны, происшествие выглядит абсурдным самоубийством; но, с другой стороны, к несчастью, это может быть более чем продуманное убийство. Может быть, кто-нибудь соизволит высказать хоть какие-то соображения?

Глава 9

Доктор Фелл не получил ответа, да и не ждал его. Некоторое время он, мигая, смотрел на книжные полки, и лишь когда Ноулз смущенно кашлянул, Фелл, казалось, пробудился это сна.

– Простите, сэр, это… – Ноулз кивнул на нож.

– Да, мы так думаем. Его нашли в кустарнике, слева от пруда. Как, по-вашему, это стыкуется с самоубийством?

– Не знаю, сэр.

– Вы видели этот нож раньше?

– По-моему, нет, сэр.

– А вы, мисс Дейн?

Хотя Маделин, казалось, была напугана и шокирована, она спокойно покачала головой и наклонилась вперед. Пейдж вновь залюбовался ее широковатым лицом с чуть приплюснутым носом, который ничуть не умалял ее красоты. Видя ее, он всегда искал каких-то сравнений и эпитетов и находил что-то средневековое в разрезе ее глаз, в полноте губ. В ней все дышало спокойствием, в голову лезли ассоциации с розовым садом. Сентиментальность сравнения была простительна Пейджу.

– Боюсь, вы понимаете, – почти жалобно произнесла Маделин, – что я вообще не имею права быть здесь и что я вмешалась в дело меня не касающееся! И все же, полагаю, я должна была сделать это. – Она улыбнулась Ноулзу. – Не подождете ли вы меня в машине?

Ноулз поклонился и вышел, расстроенный и озабоченный. Седой дождь продолжал барабанить по стеклам.

– Так, – произнес доктор Фелл, садясь и складывая руки на набалдашник трости. – Именно вам я хотел задать несколько вопросов, мисс Дейн! Что вы думаете о словах Ноулза? Я имею в виду его мнение о настоящем наследнике.

– Думаю, что все гораздо сложнее, чем вам кажется.

– Вы верите тому, что он сказал?

– О, я не сомневаюсь в его абсолютной искренности; вы должны были бы ее почувствовать. Но он старик. Он всегда был фанатично предан Молли – ее отец, вы знаете, однажды спас Ноулзу жизнь, – а затем юному Джону Фарнли. Я помню, он как-то сделал для Джона коническую шляпу колдуна из синего картона, со звездами из серебряной бумаги и всякой всячиной. Когда возникла эта проблема, он просто не мог сказать Молли… не мог! Поэтому он пришел ко мне. Они все приходят ко мне. А я пытаюсь помочь им, чем могу.

Доктор Фелл наморщил лоб:

– И все же мне интересно… хм… хорошо ли вы раньше знали Джона Фарнли? Я понял, – тут он просиял, – между вами ведь тогда было юношеское чувство?

Она скривилась:

– Вы напоминаете мне, что я уже не так юна. Мне тридцать пять лет. Или около того – вы не можете требовать от меня большой точности. Нет, между нами никогда не было юношеского чувства, правда. Не то чтобы я возражала, но это его не интересовало. Он… он целовал меня один или два раза, в саду и в лесу. Но он обычно говорил, что ему надоел в моем лице Старый Адам – или лучше Старая Ева? Иными словами – дьявол.

– Но вы так и не вышли замуж?

– О, это нечестно! – воскликнула Маделин, покраснев и засмеявшись. – Вы говорите так, словно я всю жизнь просидела в углу у камина в темных очках и с вязаньем в руках…

– Мисс Дейн, – громоподобно и торжественно произнес доктор Фелл. – Я этого не говорил! Я хочу сказать, что вижу у ваших дверей очередь просителей длиной с Великую Китайскую стену; я представляю нубийских рабов, склонившихся под тяжестью огромных коробок с шоколадом… я могу… хм… Но не будем об этом!

Пейдж уже давно не видел, как люди искренне краснеют; он считал, что подобные проявления чувств давно забыты; поэтому ему очень нравилось смотреть, как краснеет Маделин. А сказала она вот что:

– Если вы думаете, что все эти годы я питала к Джону Фарнли романтическую страсть, то, боюсь, вы безнадежно ошибаетесь. – Ее глаза загорелись. – Я всегда немного боялась его и даже не уверена, что он мне тогда нравился!

– Тогда?

– Да. Он мне понравился позже, но только понравился.

– Мисс Дейн, – проворчал доктор Фелл, тряхнув своими тремя подбородками и с любопытством повертев головой, – какое-то внутреннее чувство подсказывает мне, что вы хотите нам что-то сообщить. Вы так и не ответили на мой вопрос. Считаете ли вы, что Фарнли был обманщиком?

Она чуть заметно пошевелилась:

– Доктор Фелл, я не пытаюсь говорить загадками. Честно, не пытаюсь; и, полагаю, мне есть что вам сказать. Но прежде, чем я скажу, не расскажете ли мне вы или кто-нибудь другой, что произошло вчера вечером в «Фарнли-Клоуз»? Я имею в виду, до этого ужасного события. То есть что каждый из этих двоих говорил и делал, доказывая, что он и есть настоящий наследник?

– Мы могли бы еще раз послушать эту историю, мистер Пейдж, – предложил Эллиот.

Пейдж рассказал, добавляя многочисленные оттенки своего личного восприятия. Маделин по ходу рассказа несколько раз кивнула; она учащенно дышала.

– Скажите, Брайан, что вас больше всего поразило во время этой встречи?

– Абсолютная уверенность обоих истцов, – ответил Пейдж. – Фарнли разок-другой запнулся, правда, говоря о не слишком важных вещах; когда речь зашла о настоящем испытании, он оживился. Я заметил, как он с облегчением улыбнулся. Это было тогда, когда Гор обвинил его в попытке убийства моряцким молотком на борту «Титаника».

– Еще один вопрос, пожалуйста, – попросила Маделин, судорожно вздохнув. – Упоминал ли кто-нибудь из них о кукле?

Наступила пауза. Доктор Фелл, инспектор Эллиот и Брайан Пейдж тупо глядели друг на друга.

– Кукле? – переспросил Эллиот, откашлявшись. – Какой кукле?

– Или о том, как оживить ее? Или что-нибудь о «книге»? – Внезапно ее лицо стало похоже на трагическую маску. – Простите. Мне не следовало об этом говорить, только я подумала, что в первую очередь вспомнят об этом. Пожалуйста, забудьте.

На полном оживленном лице доктора Фелла снова появилось довольное выражение.

– Дорогая мисс Дейн, – прогремел он, – вы просите о чуде. Вы просите о чуде, которого не может произойти! Подумайте сами, что вы сказали! Вы заикнулись о какой-то кукле, о возможности ее оживить и о чем-то, что вы называете «книгой», и все в связи с этой тайной. Вы подумали, что «об этом» должны были бы вспомнить в первую очередь! А теперь вы просите нас забыть «об этом»? Вы полагаете, обычные люди с воспаленным любопытством могут…

Маделин казалась непреклонной.

– Но «об этом» вы должны были спрашивать не меня, – возразила она. – Я не могу утверждать, что на самом деле знаю что-то определенное. Вы должны были спросить их.

– "Книга", – задумался доктор Фелл. – Не имеете ли вы в виду «Красную книгу Аппина»?

– Да, полагаю, я слышала, что она называлась именно так. Это вообще-то не книга; это рукопись, во всяком случае, так мне говорил Джон.

– Минутку, – вмешался Пейдж. – Когда Марри задал вопрос, оба написали на него ответ. Гор потом сказал мне, что это был вопрос-ловушка и что никакой «Красной книги Аппина» нет. Если она все же существует, то Гор обманщик, не так ли?

Доктор Фелл, казалось, собирался что-то сказать, но только фыркнул и сдержался.

– Хотелось бы мне это знать, – сказал Эллиот. – Я никогда не думал, что два человека могут вызвать столько сомнений и неразберихи. То вы уверены, что самозванец один, то вы так же уверены, что это другой. И, как совершенно справедливо утверждает доктор Фелл, мы не можем двигаться дальше, пока не установим этого. Надеюсь, мисс Дейн, вы не пытаетесь уклониться от ответа на вопрос? Вы так и не ответили: вы полагаете, обманщиком был покойный Фарнли?

Маделин откинула голову на спинку кресла. Это был верный знак возбуждения, единственный признак нервозности. Пейдж никогда не видел ее в таком состоянии. Она нервно сжимала и разжимала правую руку.

– Не могу сказать, – беспомощно ответила она. – Не могу! По крайней мере, пока не увижусь с Молли.

– А при чем здесь леди Фарнли?

– При том, что он… кое-что мне рассказал! То, что не доверил даже ей. Ах, пожалуйста, не делайте вид, что вы шокированы!

Эллиот вовсе не был шокирован, скорее весьма заинтересован.

– Или вы верите многочисленным сплетням, распускаемым про нас? Но сначала я должна поговорить с Молли. Видите ли, она в него верила. Конечно, ей было всего семь лет, когда он уехал из дома. Все, что она помнит, – так это мальчика, который привел ее в цыганский табор, где ее научили ездить на пони и бросать камни лучше любого сорванца. Споры об имени Фарнли и его состоянии ее не тревожат. Доктор Бишоп не был простым сельским врачом. После его смерти Молли унаследовала почти полмиллиона! Я иногда думаю, что на самом деле ей никогда не нравилось быть хозяйкой этого поместья: такая ответственность ей не по душе! Она вышла за него не из-за титула и богатства, и ее никогда не будет волновать, как не волнует и сейчас, звали его Фарнли, Гор или как-нибудь иначе! Так зачем же ему было говорить ей?

Эллиот был ошеломлен, и не без оснований.

– Минутку, мисс Дейн! Что вы хотите сказать? Был он обманщиком или нет?

– Но я не знаю! Я не знаю, кем он был!

– Потрясающий недостаток информации в этом деле, – печально произнес доктор Фелл, – переходит все границы! Хорошо, на время забудем про это. Но я настаиваю, чтобы вы удовлетворили мое любопытство: при чем здесь кукла?

Маделин колебалась.

– Не знаю, сохранилась ли она, – ответила Маделин, глядя в окно завороженным взглядом. – Отец Джона держал ее запертой в маленьком чулане на чердаке, вместе с ненужными книгами. Прежние Фарнли были нехорошими людьми, и сэр Дадли боялся, что Джон пошел в них. Впрочем, в этой кукле не было ничего страшного или неприятного. Я… видела ее только один раз. Джон стащил у отца ключ, взял старый фонарь и отвел меня наверх, чтобы показать куклу. Он сказал тогда, что эту дверь очень давно не открывали. Когда кукла была новой, она была как живая: очень красивая, как реальная женщина, сидящая на кушетке в костюме эпохи Реставрации. Но когда я увидела ее, она была старой, пыльной, поблекшей. И я испугалась. Думаю, что к ней не прикасались лет сто! Но я не знаю, почему ее боялись и прятали.

От ее тона Пейджу стало не по себе, он никогда не слышал, чтобы Маделин так говорила. И уж разумеется, он никогда не слышал ни о какой кукле!

– Может быть, она очень необычна, но я не понимаю, что в ней было плохого?

– Вы когда-нибудь слышали о механических шахматистах Кемпелена или Мальзеля, или о «Зое» Маскелина, или о «Сумасшедшей», умевшей играть в вист? – спросила Маделин.

Эллиот отрицательно помотал головой, а доктор Фелл настолько заинтересовался, что потерял пенсне.

– Не хотите же вы сказать… – произнес он, – Аркон Афинский! Да это лучше, чем я мог себе представить! Это были лучшие автоматы в натуральную величину, поражавшие Европу на протяжении почти двух веков. Вы никогда не читали о клавесине, показанном Людовику XIV, который играл сам? Или о кукле, изобретенной Кемпеленом, а после его смерти приобретенной Мальзелем, с которой однажды сразился сам Наполеон и которая погибла во время пожара в музее Филадельфии? Автоматическая кукла Мальзеля играла в шахматы и почти всегда выигрывала!

Существует несколько описаний этой работы – одно из них сделал По, – но, на мой непросвещенный взгляд, их нельзя назвать удовлетворительными. Сегодня в Лондонском музее можно увидеть «Сумасшедшую». Не хотите ли вы сказать, что такой же автомат находится и в «Фарнли-Клоуз»?

– Да. Вот почему я и подумала, что мистер Марри обязательно спросит о кукле, – ответила Маделин. – Я знаю ее историю. Эта автоматическая кукла была выставлена в Англии во времена правления Карла II, а потом куплена Фарнли. Я не знаю, играла ли она в карты или шахматы, но рассказывали, что она двигалась и говорила. Когда я ее увидела, как я уже сказала, она была старой, пыльной и поблекшей.

– Но… боже правый! Как же можно ее оживить?

– О, это всего лишь чушь, которую болтал Джон, когда был глупым ребенком! Разве вы не поняли, что я не говорила об этом серьезно? Я только пыталась сообразить, как можно проверить, настоящий это Джон или нет; что такое особенное можно вспомнить о его прошлом. В комнате, где хранилась кукла, было полно книг, содержащих… ну, откровенное зло, – она снова покраснела, – и они очень привлекали Джона. Секрет, как можно привести автомат в действие, был забыт; но я думаю, он искал в тех книгах именно это!

На столе Пейджа зазвонил телефон. Он был так поглощен созерцанием Маделин, мягких поворотов ее головы, пристального взгляда ее темно-синих глаз, что нашел телефон ощупью. Но, услышав в трубке голос Барроуза, не на шутку встревожился.

– Ради бога, – сказал Барроуз, – сейчас же приезжай в «Фарнли-Клоуз» и привези с собой инспектора и доктора Фелла!

– Успокойся! – бросил Пейдж, чувствуя неприятную теплоту в груди. – Что случилось?

– Во-первых, мы нашли «Дактилограф»…

– Что? Где?

Теперь все смотрели на него.

– Одна из горничных, Бетти, ты ее знаешь? – Барроуз задыхался.

– Да, продолжай!

– Бетти исчезла, и никто не знал, где ее искать. Искали везде, где ее вероятнее всего можно было найти. Нет Бетти! В доме поднялась суматоха, потому что Ноулз вдруг тоже пропал. Наконец горничная Молли нашла ее в Зеленой комнате, куда Бетти никогда не заходила. Бетти лежала на полу с «Дактилографом» в руке. Но это еще не все. Цвет лица у нее был такой неестественный, и дышала она так жутко, что мы послали за доктором. Старый Кинг обеспокоен. Бетти пока без сознания, и в любом случае она еще долго ничего не сможет нам сказать. У нее нервное потрясение, и Кинг говорит, что сомневаться в его причине не приходится.

– Что было причиной?

Барроуз, видимо, колебался.

– Страх, – ответил он.

Глава 10

В библиотеке «Фарнли-Клоуз» на подоконнике сидел истец и курил черную сигару. Рядом с ним стояли Барроуз, Уэлкин и сонный Кеннет Марри. Инспектор Эллиот, доктор Фелл и Брайан Пейдж сели за стол.

Прибыв в «Фарнли-Клоуз», они застали перепуганную, дезорганизованную прислугу. Перепуганную совершенно бессмысленной суматохой, нарушившей привычное течение дня, и дезорганизованную из-за отсутствия дворецкого.

Факты? Что вы означаете, факты? Слуги, которых расспрашивал Эллиот, не понимали его вопросов. Ах уж эта горничная, Бетти Харботтл, обыкновенная, симпатичная девушка! Ее не видели с самого обеда. Когда пришла пора мыть окна в двух спальнях на верхнем этаже вместе с Агнес, другой горничной, Агнес отправилась ее искать. Нашли ее только в четыре часа. Совершенно случайно Тереза, горничная леди Фарнли, вошла в Зеленую комнату, кабинет покойного сэра Джона, и обнаружила Бетти лежащей на полу у окна, выходящего в сад. Она лежала на боку с книгой в бумажной обложке в руке. Из Маллингфорда позвали доктора Кинга, но ни выражение его лица, ни выражение лица Бетти не успокоили прислугу. Врач еще у пациентки.

Как все это не правильно! Не должно быть домашних ужасов! Это очень плохо, если человек может исчезнуть в собственном доме на четыре часа. Это все равно что услышать, как в собственном доме кто-то открыл знакомую дверь и вошел не в свою комнату, а в комнату, в которой никогда раньше не был, и там увидел что-то страшное. От домоправительницы, кухарки и прочих слуг Эллиот узнал мало, если не считать подробностей домашней жизни; и о Бетти тоже ничего, кроме того, что она любила яблоки и писала письма Гарри Куперу.

Появление Ноулза успокоило прислугу; и Пейдж надеялся, что появление Маделин окажет благотворное влияние на Молли Фарнли. Маделин проводила ее в гостиную, а мужчины тем временем продолжали молча сидеть в библиотеке, наблюдая друг за другом. Пейдж пытался представить себе, как встретятся Маделин с Патриком Гором; однако даже его воображения было мало. Их не представили. Маделин, обняв Молли за плечи, тихо прошла мимо. Она и истец мельком взглянули друг на друга, и Пейджу показалось, что Гор с удивлением узнал ее; но никто не произнес ни слова.

И именно Гор начал разговор с инспектором, когда все собрались в библиотеке перед тем, как доктор Фелл бросил ручную гранату исключительной взрывной силы.

– Это бессмысленно, инспектор, – начал Гор, снова зажигая погасшую черную сигару. – Эти вопросы вы уже задавали сегодня утром, и я вас уверяю, что повторять их бессмысленно. Вы задали нам вопрос: где вы были, когда девушка… ну, словом, в тот момент, когда это с ней произошло… и почему ей в руку был вложен «Дактилограф»? Я довольно просто ответил, что будь я проклят, если знаю. То же самое сказали и другие. Мы все были здесь. Вы приказали нам быть здесь. Но вы можете быть уверены, что мы не жаждем общества друг друга и не имеем ни малейшего понятия, когда напали на девушку.

– Послушайте, вы же понимаете, – резко произнес доктор Фелл, – что часть этих проблем лучше решить сразу!

– Надеюсь только, что вам удастся их решить, мой друг, – ответил Гор, который, казалось, проникся к нему искренней симпатией. – Но, инспектор, у вас уже есть наши показания и показания слуг. Мы снова прошли через это и…

Инспектор Эллиот весело перебил его.

– Это верно, сэр, – сказал он. – И если понадобится, пройдем еще. И еще.

– Правда… – вмешался Уэлкин.

Истец снова насел на инспектора:

– Но если вас так интересуют перемещения «Дактилографа», почему не уделить некоторое внимание тому, что содержится в «Дактилографе»? – Он бросил взгляд на потрепанную серую книжечку, лежащую теперь на столе между Эллиотом и доктором Феллом. – Разве не было бы разумнее все разрешить прямо сейчас? Почему бы не определить, кто из нас настоящий наследник, покойный или я?

– О, это я вам могу сказать! – приветливо улыбнулся доктор Фелл.

Внезапно наступило молчание, прерываемое лишь скрипом ботинка истца о каменный пол. Кеннет Марри отнял руку, которой заслонял глаза. На его стареющем лице застыло выражение цинизма: глаза смотрели живо, жестко, но снисходительно. Пальцем он поглаживал бороду, словно слушал увлекательный рассказ.

– Вы серьезно, доктор? – откликнулся он тоном, характерным исключительно для школьного учителя.

– Кроме того, – продолжал доктор Фелл, похлопывая лежащую на столе книгу, – этим «Дактилографом» заниматься бессмысленно! Он поддельный. Нет, нет, я не хочу сказать, что у вас нет доказательств! Я только хочу сказать, что тот «Дактилограф», который украли, поддельный. Господин Гор вчера вечером заметил, что у вас раньше было несколько «Дактилографов». – Он с сияющей улыбкой посмотрел на Марри: – Мальчик мой, вы сохранили мелодраматическую душу, чему я рад. Вы полагали, что «Дактилограф» могут попытаться украсть. Поэтому вчера вечером вы пришли в дом с двумя…

– Это правда? – спросил Гор.

Марри, казалось, был одновременно и доволен и раздосадован; но он кивнул, словно внимательно следил за ходом событий.

– …и, – продолжал доктор Фелл, – то, что вы показали этим людям в библиотеке, было подделкой. Вот почему вы так долго с ним возились. А? Когда вы выставили всех из библиотеки, вам пришлось достать из кармана подлинный «Дактилограф» (невзрачную книжечку, которую легко разорвать и сунуть туда поддельный). Но они предупредили, что собираются неусыпно наблюдать за вами. А вы боялись, что через окна величиной чуть ли не во всю комнату кто-то из них увидит вас и поднимет тревогу, если заметит ваши манипуляции с книжками. Поэтому вам пришлось все сделать так, чтобы никто ничего не заметил…

– Я был вынужден, – серьезно произнес Марри, – залезть в этот шкаф и заменить книжку. – Он кивком показал на старый книжный шкаф, встроенный в стену, на которой располагались и окна. – Поздновато мне чувствовать себя мошенником на экзамене!

Инспектор Эллиот ничего не сказал. Бросив острый взгляд на Фелла, а потом на Марри, он начал что-то записывать в книжке.

– Хм-м… да. Вам помешали, – кивнул доктор Фелл. – Мистер Пейдж, проходя мимо окон в заднюю часть сада всего за несколько минут до убийства, увидел, что вы еще только открываете «Дактилограф». Так что для настоящей работы у вас было мало времени…

– Три-четыре минуты, – уточнил Марри.

– Прекрасно. И вряд ли у вас было время для настоящей работы до того, как подняли тревогу из-за убийства. – Доктору Феллу, казалось, было больно говорить. – Дорогой мой Марри, вы не так простодушны! Вы понимали, что эта тревога могла быть уловкой. Вы бы никогда не вышли из библиотеки, оставив «Дактилограф» на столе в качестве приманки для любопытных! Услышав об этом, я ушам своим не поверил! Нет, нет, нет! К вам в карман вернулся настоящий, а на всеобщее обозрение остался поддельный, такой манящий и соблазнительный. Так ведь, а?

– Идите вы к черту, – невозмутимо произнес Марри.

– Потом вы решили выждать и попробовать применить ваши способности к дедукции. Вы, вероятно, всю ночь писали отчет об отпечатках пальцев, держа перед собой настоящий «Дактилограф», и ваши показания под присягой о том, что настоящий наследник…

– Кто настоящий наследник? – перебил его Патрик Гор.

– Вы, конечно, – проворчал доктор Фелл. И посмотрел на Марри. – Черт возьми, – жалобно добавил он, – вы должны были его узнать! Он был вашим учеником. Вы должны были его узнать! Я понял, что он настоящий Джон Фарнли, сразу же, как только он открыл рот…

Истец, который прежде стоял, теперь неуклюже сел. Его лицо выражало почти обезьянье удовольствие, а живые глаза и даже, казалось, лысина блестели.

– Спасибо, доктор Фелл, – произнес Гор, положив руку на сердце. – Но я должен заметить, что вы не задали мне ни одного вопроса.

– Посмотрите на него, друзья мои, – предложил доктор Фелл. – Вы имели возможность слушать его весь вчерашний вечер. Посмотрите на него сейчас. Послушайте его. Напоминает ли он вам кого-нибудь? Я имею в виду не внешность, а манеру говорить, ход мыслей, способ самовыражения. Ну, так кого же он вам напоминает? А?

Мучительное ощущение сходства зародилось в душе Пейджа, пока доктор, моргая, смотрел на собравшихся.

– Марри, – нарушил молчание Пейдж.

– Марри! Попадание в десятку! Конечно, время наложило свой отпечаток и изменило характер – но это бесспорно. Марри единственный, кто занимался с ним в те годы, когда только формировалась его личность, и имел на него влияние. Посмотрите на его поведение. Обратите внимание на построение фраз, обтекаемых, как амфоры. Я с радостью признаю, что это только внешнее сходство – как, наверное, похожи между собой я с Эллиотом или Хэдли. Но тем не менее. Говорю вам, единственный важный вопрос, который Марри задал вчера вечером, касался книг, нравившихся настоящему Джону Фарнли в детстве, и книг, которые он терпеть не мог. Посмотрите на этого человека! – Он указал на Гора. – Разве я не видел, как засверкали у него глаза, когда он говорил о «Графе Монте-Кристо» и «Монастыре и очаге»? А какие книги он ненавидел и до сих пор ненавидит? Ни один обманщик не посмел бы так говорить при человеке, которому он много лет назад якобы изливал душу. В подобных случаях факты – вздор. Факты может узнать каждый. А здесь внутренний мир мальчика. Я вам честно скажу, Марри, вам лучше рассказать правду. Хорошо быть великим сыщиком и прикидываться дурачком, но дело зашло слишком далеко.

На лбу у Марри появилась красная полоса. Он выглядел раздраженным и немного пристыженным. Но его отрешенные мысли витали где-то далеко.

– Факты не вздор, – возразил Марри.

– Говорю вам, – прорычал доктор Фелл, – факты… – Он взял себя в руки. – Черт возьми, ладно. Нет! Вероятно, нет. Согласен. Но я прав?

– Он не вспомнил «Красную книгу Аппина». Он написал, что такой книги нет.

– Но он знал ее только как рукопись! О, я не защищаю его! Я только пытаюсь кое-что восстановить. И я повторяю: я прав?

– Черт вас возьми, Фелл, вы портите парню удовольствие, – проворчал Марри уже несколько другим голосом, бросив взгляд на Гора. – Да, он настоящий Джонни Фарнли! Здравствуй, Джонни!

– Здравствуйте, – ответил Гор, и впервые с тех пор, как Пейдж его увидел, лицо истца стало спокойным.

В комнате установилась напряженная тишина; казалось, все встало на свои места и смазанная до сих пор картинка сфокусировалась. И Гор, и Марри, испытывая неловкость, смотрели в пол. Тишину нарушил сочный, властный голос Уэлкина:

– И вы готовы доказать это, сэр?

– Вот он, мой праздник! – произнес Марри, засунув руку во внутренний карман и снова посуровев. – Вот. Пожалуйста. Подлинный «Дактилограф» с отпечатками и детской подписью Джона Ньютема Фарнли. Здесь же указана и дата. На тот случай, если возникнут сомнения в подлинности «Дактилографа», я принес его фотографии, сделанные и заверенные уполномоченным комиссаром полиции в Гамильтоне. По двум письмам, присланным мне Джоном Фарнли в 1911 году, можно сравнить его подписи. Отпечатки, снятые вчера, и анализ их сходства…

– Хорошо! Очень хорошо! – прервал его Уэлкин.

Пейдж увидел, как побелело лицо Барроуза. Он никак не ожидал, что напряжение последних суток так подействует всем на нервы. Но его ожидало еще одно потрясение: оглянувшись, он увидел в комнате Молли Фарнли!

Она вошла незамеченной вместе с Маделин и, наверное, все слышала. Увидев ее, все встали, заскрипев креслами.

– Скажите мне еще раз, – обратилась она к Марри, – это правда?

Марри с поклоном ответил:

– Мне очень жаль, мадам!

– Он был мошенником?

– Он был мошенником, который не мог бы обмануть никого, кто хорошо его знал!

– А теперь, – вкрадчиво вмешался Уэлкин, – нам с господином Барроузом неплохо было бы побеседовать без предубеждений, разумеется…

– Одну минуту, – столь же вкрадчиво произнес Барроуз. – Все по-прежнему остается незаконным! Я не видел ни одного веского доказательства! Можно мне ознакомиться с этими документами? Спасибо! А теперь, леди Фарнли, я должен переговорить с вами наедине!

В глазах Молли застыло ошеломление и напряжение.

– Да, пожалуй, так будет правильно. Маделин кое-что мне рассказала, – согласилась она.

Маделин успокаивающе обняла ее за плечи, но Молли стряхнула ее руку. Неброская красота блондинки Маделин контрастировала с кипевшим гневом лицом Молли; все вокруг застыли. Пройдя между Маделин и Барроузом, она вышла из комнаты. В наступившей тишине был слышен только скрип ботинок Барроуза, последовавшего за ней.

– Господи! – воскликнул Патрик Гор. – Что же теперь будет?

– Если вы успокоитесь и выслушаете меня, сэр, – сурово предложил Эллиот, – я могу вам рассказать. – Его тон заставил и Гора, и Уэлкина взглянуть на него. – Мы имеем обманщика, который по какой-то причине был убит в этом пруду. Почему и кем мы не знаем. Еще мы не знаем, кто украл поддельный «Дактилограф», – он указал на маленькую книжечку, – а потом вернул его. Можно предположить, что вор узнал, что он поддельный. Мы имеем историю с Бетти, которую с полудня никто не видел и которую нашли в четыре часа пополудни в Зеленой комнате полумертвую от страха. Кто или что испугало ее, мы не знаем. Не знаем и как в ее руке оказался «Дактилограф». Кстати, а где сейчас доктор Кинг?

– Полагаю, все еще с несчастной Бетти, – предположил Гор. – Ну и что еще?

– И, наконец, мы имеем некоторые новые показания, – ответил ему Эллиот и замолчал. – Вы утверждаете, что все терпеливо повторяли истории, которые рассказывали вчера вечером. Мистер Гор, в отчете о ваших передвижениях во время убийства вы были правдивы? Подумайте, прежде чем ответить. Кое-кто опровергает ваши показания.

Пейдж давно сгорал от нетерпения, ожидая, что Эллиот поднимет этот вопрос.

– Опровергает мои показания? Кто их опровергает? – резко спросил Гор, вынув изо рта догоревшую сигару.

– Не обращайте на мои слова внимания, пожалуйста. Где вы были, когда услышали, как жертва упала в пруд?

Гор изумленно смотрел на него:

– Полагаю, у вас есть свидетель. Я следил за этим старцем, – он показал на Марри, – в окно. Мне вдруг пришло в голову, что теперь больше нет смысла скрывать информацию. Кто меня увидел?

– Вы понимаете, сэр, что если вы говорите правду, то у вас есть алиби?

– Полагаю, если речь идет о том, чтобы снять с меня подозрения, – да, к сожалению.

– К сожалению? – застыл Эллиот.

– Дурная шутка, инспектор. Простите.

– Могу я вас спросить, почему вы не сказали мне об этом сразу?

– Можете. Можете еще спросить, почему я смотрел в окно.

– Не улавливаю хода вашей мысли.

Эллиот всегда умел скрывать свою осведомленность. На лице Гора появилась тень раздражения.

– Если быть немногословным, инспектор, с самого первого момента, как я вчера вечером появился в этом доме, мне почудилось, что игра будет нечестной. Появился этот джентльмен. – Он указал на Марри и, казалось, не знал, как ему вести себя дальше. – Он узнал меня. Я понял, что он узнал меня. Но он так и не признал этого.

– Ну и что?

– Что случилось? Я зашел за угол дома, как вы проницательно обнаружили, вероятно, примерно за минуту до убийства. – Он осекся. – Кстати, а вы установили, что это было убийство?

– Об этом после. Пожалуйста, продолжайте.

– Я посмотрел в окно и увидел Марри. Он сидел спиной ко мне, как набитая кукла, и даже не двигался. Тут я услышал все звуки, которые вам так часто описывали, начиная со звука борьбы и кончая всплеском воды. Я отошел от окна налево и выглянул из-за угла, чтобы посмотреть, что происходит в саду, но ближе подходить не стал. В это время из дома выбежал Барроуз и помчался к пруду. Поэтому я опять отошел назад, к окнам библиотеки. В доме, казалось, все сошли с ума. Что же я увидел дальше? А увидел я очень почтенного джентльмена, – он снова коротким кивком указал на Марри, – осторожно жонглирующего двумя «Дактилографами», один из которых он виновато сунул в карман, а другой положил на стол!

Марри слушал, критически разглядывая Гора.

– Ну-ну, – проговорил он почти с менторской интонацией. – Вы решили, что я работаю против вас? – Ему, казалось, было приятно.

– Естественно! Работаете против меня! Вы, как обычно, все понимаете, – отпарировал Гор, сразу помрачнев. – Поэтому я и не хотел говорить, где был. Я скрыл все, что за это время увидел в библиотеке, на тот случай, если поднимется какая-то грязная возня!

– Вы можете что-нибудь к этому добавить?

– Нет, инспектор, думаю, нет. Все остальное в моих словах было правдой. Но могу я поинтересоваться, кто же увидел меня?

– Ноулз, выглянув из окна Зеленой комнаты, – ответил Эллиот.

Гор присвистнул сквозь зубы. Эллиот перевел взгляд с Гора на Марри, а с него на Уэлкина.

– Кто-нибудь из вас видел это раньше? – Он вынул из кармана завернутый в газету испачканный складной нож и показал его всем.

На лицах Гора и Уэлкина выразилось полное смущение. Марри же втянул бородатые щеки, заморгал и поближе подвинул кресло.

– Где вы его нашли? – с интересом спросил он.

– Возле места преступления. Вы узнаете его?

– Хм… Вы проверяли его на предмет отпечатков пальцев? Нет? Ах, жаль, – сказал Марри, все больше оживляясь. – Позвольте мне посмотреть его? Я обещаю обращаться с ним осторожно. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве ты, юный Джонни, – он бросил взгляд на Гора, – не привык свободно обращаться с ножом? Разве не я подарил его тебе? Разве ты не носил его всегда при себе?

– Конечно, носил. Я всегда ношу карманный нож, – признался Гор, засунув руку в карман и вынув нож немного меньшего размера, чем тот, что лежал перед ними. – Но…

– Раз и навсегда, – вмешался Уэлкин, хлопнув кулаком по столу, – я настаиваю на том, чтобы мне позволили пользоваться правами, которыми вы, сэр, кажется, меня наделили. Подобные вопросы абсурдны и не правомерны! Как ваш адвокат, я должен потребовать, чтобы вы не обращали внимания на эту провокацию! Такие ножи очень популярны. У меня у самого есть такой.

– Но что такого в этом вопросе? – озадаченно спросил Гор. – У меня был такой нож. Он вместе с другими моими вещами погиб во время крушения «Титаника». Но, по-моему, абсурдно предполагать, что это может быть…

Прежде чем кто-либо сумел его остановить, Марри вынул из кармана носовой платок, плюнул в него (что всегда раздражало Пейджа) и чисто вытер небольшую часть лезвия. На очищенной стали отчетливо проступили грубо нацарапанные буквы, образующие слово «Маделин».

– Это твой нож, Джонни, – спокойно произнес он. – Ты нацарапал это имя в тот день, когда я взял тебя к каменотесам в Илфорд.

– Маделин, – повторил Гор.

Открыв ближайшее окно, он бросил сигару на промокшую землю. На мгновение Пейдж увидел в стекле отражение его мрачного лица: это было почти злобное, сосредоточенное, непостижимое выражение, начисто лишенное той насмешливости, которой Гор отличался, независимо от своего настроения и настроения остального мира. Он обернулся:

– Ну и что с этим ножом? Вы намекаете на то, что этот бедный, измученный, претендовавший на честность плут держал его при себе все эти годы и, наконец, перерезал им себе горло у пруда? Вы, кажется, определили, что это убийство; и все же… и все же… – Он медленно хлопнул ладонью по колену.

– Я скажу вам, что это такое, господа, – заявил Эллиот. – Это абсолютно невозможное преступление!

Он подробно рассказал им историю Ноулза. Интерес, проявленный Гором и Марри, контрастировал с явным недоверием и замешательством Уэлкина. Когда Эллиот описал, как был обнаружен нож, все собравшиеся неловко зашевелились.

– Он был один и все-таки убит, – задумчиво произнес Гор, посмотрев на Марри. – Маэстро, это дело как раз в вашем вкусе! Я вас просто не узнаю! Вероятно, вы жили в слишком тяжелых условиях: иначе вы бы скакали вокруг инспектора, полный странных теорий и безумных версий…

– Я просто поумнел, Джонни!

– И все же давайте выслушаем вашу теорию. Любую теорию. Пока вы были единственным, кто ничего не рассказал.

– Я поддерживаю это предложение, – заметил доктор Фелл.

Марри устроился поудобнее и погрозил пальцем.

– Логические построения, – начал он, – часто сравнимы с решением задачи с огромными числами, когда в конце обнаруживаешь, что где-то забыл запомнить единицу или умножить на два. Каждая из тысячи цифр и коэффициентов может быть верна, кроме этой; но разница в ответах может привести в замешательство. Поэтому я не претендую на абсолютную логику. У меня есть предположение. Полагаю, инспектор, что вердикт следователя, безусловно, признает это самоубийством.

– Не могу этого сказать, сэр. Не обязательно, – заявил Эллиот. – «Дактилограф» украли, а потом вернули; девушка напугана почти до смерти…

– Вы не хуже меня знаете, – сказал Марри, открывая глаза, – какой вердикт вынесет суд присяжных. В принципе человек мог убить себя и выбросить нож; но убийство исключается. И, тем не менее, я склоняюсь к последнему.

– Эх, – усмехнулся доктор Фелл, потирая руки. – Эх-хе-хе! И каковы ваши соображения?

– Соглашаясь с версией убийства, – сказал Марри, – я отрицаю, что жертва была убита ножом, который сейчас лежит перед нами. Я думаю, что следы у него на горле – это следы клыков или когтей!

Глава 11

– Когтей? – переспросил Эллиот.

– Это предположение несколько неожиданно, – сказал Марри настолько менторским тоном, что Пейджу захотелось хорошенько поддать ему. – Я не имею в виду обязательно когти в буквальном смысле слова. Ну что, я вас шокировал?

Эллиот улыбнулся:

– Продолжайте. Я не возражаю. Вы лишний раз доказываете, как много может быть предметов для спора.

– Давайте так, – произнес Марри поразительно обыденным тоном, – мы согласились, что это убийство, и если предположить, что убийца воспользовался ножом, то возникает один мучительный вопрос. Почему убийца не выбросил нож в пруд?

Инспектор вопросительно смотрел на него.

– Рассмотрим обстоятельства. Тот, кто убил этого человека, четко спланировал и… э…

– Организовал, – подсказал Гор, когда Марри замялся.

– Это отвратительное слово, Джонни, но оно подходит. Хорошо. У убийцы была почти в совершенстве продуманная схема, как выдать это убийство за самоубийство. Предположим, он перерезал этому человеку горло и выбросил нож в пруд? Тогда никто бы не усомнился, что это самоубийство. Этому человеку, обманщику, грозило разоблачение; единственный способ избежать позора – самоубийство. При таком раскладе нам трудно поверить, что это не самоубийство. Если бы нож бросили в пруд, все было бы ясно. И с отпечатками пальцев все было бы просто: вода бы смыла все отпечатки, которые предполагаемый убийца оставил на ноже. Итак, господа, вы должны признать, что убийца не хотел, чтобы мы считали это самоубийством. Вы можете возразить, что любой убийца стремится представить свое преступление самоубийством. Если это можно устроить, то это лучший из возможных выходов. Почему же этот нож не бросили в пруд? Нож не бросает тень ни на кого, кроме убитого. Это тоже подтверждает версию самоубийства и объясняет, почему убийца выбрал это орудие. А вместо этого убийца удаляет его с места преступления и, если я вас правильно понимаю, бросает глубоко в кустарник в десяти футах от пруда.

– Что это доказывает? – спросил Эллиот.

– Нет-нет. Ничего не доказывает. – Марри поднял палец. – Но очень на многое намекает. Вы верите в историю старого Ноулза?

– Вы строите теории, сэр.

– Нет, я просто спрашиваю, – довольно резко возразил Марри, и Пейдж поймал себя на том, что с трудом сдерживается, чтобы не выкрикнуть слова одобрения. – Без этого мы никуда не придем.

– Мы никуда не придем, если я скажу, что верю в невозможное, мистер Марри.

– Значит, вы верите в самоубийство?

– Я этого не говорил.

– Во что же вы тогда верите?

Эллиот чуть заметно усмехнулся:

– Если немного помолчите, сэр, я вам отвечу. История Ноулза подтверждается… хм-хм… дополнительными доказательствами. От себя добавлю, что я верю, что он говорил правду или, по крайней мере, полагал, что говорит правду. Ну и что же дальше?

– А дальше получается, что он ничего не видел, потому что видеть было нечего! В этом вряд ли можно сомневаться. Этот человек был один на песчаной полосе. Выходит, никакой убийца к нему не приближался. Следовательно, убийца не пользовался этим помеченным и заранее испачканным ножом, который мы сейчас видим перед собой; на самом деле нож «всадили» в кустарник позже, чтобы заставить вас думать, что это орудие убийства. Вы следите за моей мыслью? Поскольку нож не мог упасть с неба, три раза перерезать ему горло и отпрыгнуть в кустарник, совершенно очевидно, что ножом вообще не пользовались. Этот аргумент ясен?

– Не совсем, – возразил инспектор. – Вы подразумеваете наличие какого-то другого оружия? И это «какое-то другое оружие» пролетело по воздуху, три раза полоснуло его по горлу и исчезло? Нет, сэр! Я в это не верю. Определенно не верю. Это еще более невероятно, чем нож…

– Я обращаюсь к доктору Феллу, – сказал Марри, явно задетый. – Что скажете вы, доктор?

Доктор Фелл фыркнул. Сердитые хрипы и тяжелое дыхание говорили о внутреннем волнении и борьбе; но начал он мягко:

– Я придерживаюсь варианта с ножом. Но вам, конечно, известно, что в этом саду что-то шевелилось – что-то ползучее, если вы позволите мне так выразиться. Обращаюсь к вам, инспектор. Вы взяли показания? Но не будете ли вы возражать, если я рассмотрю их немного внимательнее? Мне бы очень хотелось задать несколько вопросов самому интересному здесь человеку.

– Самому интересному здесь человеку? – переспросил Гор и приготовился.

– Гм-м… да. Я, разумеется, говорю, – сказал доктор Фелл, подняв трость, – о мистере Уэлкине!

Старший полицейский офицер Хэдли часто повторял потом, что он этого ожидал. Доктор Фелл, возможно, слишком озабочен тем, чтобы доказать, что в правде всегда есть частица не правды или, по крайней мере, неожиданности, и при этом посмеяться над поверженной логикой. Разумеется, Пейдж никогда бы не счел Уэлкина самым интересным из присутствующих. Толстый адвокат с длинным подбородком, выражающим неодобрение, тоже так не считал. Но, как признает даже Хэдли, старый хитрец, к сожалению, зачастую прав.

– Вы обратились ко мне, сэр? – осведомился Уэлкин.

– Некоторое время назад я говорил инспектору, – сказал доктор Фелл, – что ваше имя кажется очень знакомым. Теперь я припоминаю. Это у вас случайный интерес к таинственным делам? Или вы коллекционируете любопытных клиентов? Я могу представить, что вы получили нашего друга, – он указал на Гора, – так же, как получили того египтянина некоторое время назад.

– Египтянина? – вскинулся Эллиот. – Какого египтянина?

– Подумайте! Вы вспомните этот случай. Ледуидж против Аримана, перед господином судьей Ранкином. Дело о клевете. Мистер Уэлкин представлял тогда защиту.

– Вы говорите о том провидце?

– Да, – с огромным удовольствием произнес доктор Фелл. – Маленький такой человечек – вряд ли больше карлика. Он не общался с призраками, но видел людей насквозь, по крайней мере, так он утверждал. Он был самым модным человеком в Лондоне: все женщины валом валили к нему. Конечно, он мог бы подвергнуться преследованию по Закону о колдовстве, действующему до сих пор…

– Позорнейший закон, сэр, – заявил Уэлкин, хлопнув по столу.

– …но это было дело о клевете, а благодаря умелой защите мистера Уэлкина и Гордона-Бейтса его оправдали. А еще было дело мадам Дюкен, медиума, которая обвинялась в непреднамеренном убийстве, потому что один из ее клиентов умер от страха у нее дома. Потрясающее дело, не так ли? Защитником был также мистер Уэлкин. Процесс, как я помню, был довольно неприятный. Ах да! Еще одно дело. Девушка, насколько я помню, хорошенькая блондинка. Выдвинутые против нее обвинения так и не дошли до суда присяжных, потому что мистер Уэлкин…

Патрик Гор с живым интересом смотрел на адвоката.

– Это правда? – удивился он. – Поверьте мне, господа, я этого не знал.

– Это правда, не так ли? – осведомился доктор Фелл. – Вы тот самый Уэлкин?

На лице доктора Фелла читалась хладнокровная брезгливость.

– Конечно это правда, – ответил адвокат. – Но что из этого? При чем тут нынешнее дело?

Пейдж не мог сказать, почему его поведение казалось ему неуместным. Гарольд Уэлкин, до этого разглядывавший свои розовые ногти, резко поднял маленькие глазки, являя собой образец честности: а в чем дело? Белая полоска на жилете и блестящие нашивки на воротнике не имели никакого отношения к клиентам, которых он защищал, и убеждениям, которых он придерживался.

– Видите ли, мистер Уэлкин, – прогремел доктор Фелл, – у меня есть еще одна причина для этого вопроса. Вы были единственным, кто вчера вечером видел или слышал в саду что-то подозрительное. Не прочтете ли часть показаний мистера Уэлкина, инспектор?

Эллиот кивнул и, не отрывая глаз от Уэлкина, открыл записную книжку:

– "Я также услышал что-то похожее на шорох кустарника, и мне показалось, будто кто-то смотрит на меня снизу в дверь, ближайшую к пруду. Я очень испугался, но решил, что случилось что-то, не имеющее ко мне никакого отношения".

– Точно, – сказал доктор Фелл, закрыв глаза.

Эллиот колебался, не зная, что делать дальше, но у Пейджа возникло ощущение, что происшедшее больше не является тайной и что и доктор Фелл, и инспектор считают, что дело продвинулось. Крепкая рыжеватая голова Эллиота немного подалась вперед.

– Итак, сэр, – сказал он. – Я не хочу сегодня задавать вам слишком много вопросов, пока мы… не узнаем больше. Но что означают эти показания?

– Только то, что там говорится.

– Вы были в столовой, в каких-нибудь пятнадцати футах или около того от пруда, и, тем не менее, не открыли дверь и не выглянули наружу? Даже когда услышали звуки, которые описаны здесь?

– Нет.

– "Я очень испугался, но решил, что случилось что-то, не имеющее ко мне никакого отношения", – прочел Эллиот. – Это об убийстве? Вы решили, что совершено убийство?

– Нет, разумеется, нет, – ответил Уэлкин, слегка вздрогнув. – И у меня до сих пор нет причин подозревать, что оно было совершено. Инспектор, вы с ума сошли? Вам предъявлено четкое доказательство самоубийства, а вы все ищете чего-то другого!

– Так вы решили, что вчера вечером было совершено самоубийство?

– Нет, у меня нет оснований утверждать это.

– Тогда о чем вы говорили? – спросил дотошный Эллиот.

Уэлкин приложил ладони к столу. Когда он слегка поднимал пальцы, казалось, что он пожимает плечами; но его мягкое, морщинистое лицо не выражало никаких эмоций.

– Попытаюсь задать вопрос иначе. Мистер Уэлкин, вы верите в сверхъестественные силы?

– Да, – коротко ответил Уэлкин.

– Вы верите, что в этом саду действовали сверхъестественные силы?

Уэлкин взглянул на него:

– И вы, инспектор Скотленд-Ярда, говорите это!

– О, все это не так уж глупо, – сказал Эллиот с тем загадочным, мрачным выражением лица, которое присуще его коллегам на протяжении столетий. – Я лишь задал вопрос; конечно, есть множество способов все объяснить. Реальных и нереальных. Поверьте мне, сэр, здесь могли иметь место сверхъестественные явления, здесь замешаны предки. Здесь больше сверхъестественного, чем вы думаете. Я приехал сюда из-за убийства мисс Дейли; но за этим, может быть, стоит нечто гораздо большее, чем кошелек, украденный бродягой. Нет-нет, я не подозревал, что здесь замешаны сверхъестественные силы. А вот вы подозревали!

– Я?

– Да. «Мне показалось, будто кто-то смотрит на меня снизу в дверь, ближайшую к пруду». Что это значит? Кем мог быть этот «кто-то»?

На лбу Уэлкина, возле крупной жилки на виске, появилась маленькая бисеринка пота. Только это свидетельствовало об изменении его настроения, если так можно выразиться; по крайней мере, это было единственным проявлением внутреннего напряжения.

– Я не узнал, кто это был. Если бы я узнал его, я бы сказал сразу. Я просто пытался быть точным.

– Но это был человек? «Кто-то»?

Тот кивнул.

– Но для того, чтобы подсматривать за вами снизу в окно, этот человек должен был пригнуться к земле или лечь на землю?

– Не совсем.

– Не совсем? Что вы хотите этим сказать, сэр?

– Это существо двигалось очень быстро – и прыжками. Я вряд ли сумею точно объяснить, что видел.

– Вы не можете это описать?

Брайана Пейджа охватило что-то вроде ужаса: он не мог понять, как дело могло дойти до обсуждения «этого». Разговор почти незаметно вошел в новое русло, и все же он чувствовал, что «это» с самого начала было главной действующей силой в этой истории и достаточно одного прикосновения, чтобы «это» пробудилось. Тогда Гарольд Уэлкин сделал быстрое движение. Он вынул из нагрудного кармана носовой платок, быстро вытер им ладони и положил обратно в карман. Когда он снова заговорил, в его голосе зазвучала прежняя серьезность и осторожность.

– Один момент, инспектор, – вставил он прежде, чем Эллиот успел что-либо сказать. – Я пытался честно и буквально рассказать вам, что я видел и чувствовал. Вы спрашиваете, верю ли я в… сверхъестественные явления. Скажу вам честно, я не пошел бы в этот сад и за тысячу фунтов. Вас, кажется, удивляет, что у человека моей профессии могут быть такие предубеждения?

Эллиот задумался.

– Сказать вам откровенно, почему-то удивляет, хотя не понимаю, чему тут удивляться. В конце концов, я допускаю, что даже юрист может иметь предрассудки.

В тоне Уэлкина появилась насмешка.

– Даже юрист может, – согласился он. – И от этого он не становится хуже как специалист.

В комнату вошла Маделин. Ее заметил только Пейдж, потому что остальные не отрывали глаз от Уэлкина; она вошла на цыпочках, и он спросил себя, слышала ли она разговор. Пейдж попытался уступить ей свое кресло, но она села на подлокотник. Он не видел ее лица, только мягкую линию подбородка и щеки; но он заметил, как быстро колышется ее грудь под белой шелковой блузкой.

Кеннет Марри нахмурил брови. Он был вежлив, но сейчас походил на чиновника таможни, проверяющего багаж.

– Полагаю, мистер Уэлкин, – произнес Марри, – в данном случае… э… вы говорите правду. Это, конечно, удивительно, но у этого сада дурная репутация. Должен сказать, что такая репутация преследует его уже много столетий. Его полностью переделали во второй половине семнадцатого века в надежде уничтожить следы всякой нечисти. Ты помнишь, Джонни, как с помощью демонологии пытался вызывать разных духов?

– Да, – ответил Гор, желая что-то добавить, но сдержался.

– И вот, не успел ты вернуться домой, как появляется что-то безногое и ползучее, и мы имеем до смерти перепуганную горничную! Послушай, юный Джонни, уж не прибег ли ты снова к своей старой привычке пугать людей?

К удивлению Пейджа, загорелое лицо Гора побледнело. Похоже, Марри, единственному, удалось задеть его и лишить привычной учтивости.

– Нет! – воскликнул Гор. – Вы знаете, где я был. Я наблюдал за вами под окнами библиотеки! И вообще, кем вы себя воображаете, почему говорите со мной как с пятнадцатилетним мальчишкой? Вы раболепствовали перед моим отцом, и, ей-богу, я добьюсь от вас соответствующего уважения или отлуплю вас тростью, как вы когда-то меня!

Взрыв был столь внезапным, что даже доктор Фелл фыркнул. Марри встал:

– Ах вот что пришло вам в голову? Как угодно. Пользы от меня больше никакой! У вас есть свои доказательства. Если я вам понадоблюсь, инспектор, вы найдете меня в гостинице!

– Джон, это было с твоей стороны отвратительно, тебе не кажется? – мягко вмешалась Маделин. – Простите, что перебила.

Марри с Гором впервые серьезно обратили на нее внимание. Гор улыбнулся.

– Ты Маделин? – спросил он.

– Я Маделин.

– Моя старая холодная возлюбленная! – Морщинки вокруг его глаз углубились. Он задержал Марри и виноватым голосом произнес: – Нехорошо получилось, маэстро! Прошлого не вернуть, да я и не уверен, что мне сейчас этого хочется. Мне кажется, что за эти двадцать пять лет я продвинулся вперед в умственном развитии, а вы остались прежним. Я много раз представлял, как вернусь в места, которые поэтически зовутся родными пенатами. Я воображал, как растрогают меня картины на стенах или буквы, вырезанные перочинным ножом на спинке садовой скамейки! А вместо этого нахожу лишь груду никчемных камней и деревьев! Порой я начинаю жалеть, что вторгся сюда! Но речь не об этом. Мне кажется, что расследование пошло не по той колее. Инспектор Эллиот! Не вы ли сказали минуту назад, что приехали сюда из-за убийства мисс Дейли?

– Совершенно верно, сэр.

Марри снова сел, сгорая от любопытства. Гор повернулся к инспектору:

– Виктория Дейли? Это, случайно, не та девочка, что жила со своей тетушкой Эрнестиной Дейли, так, кажется? В «Роз-Бауэр-коттедж», на другой стороне Ханджинг-Чарт?

– Я ничего не знаю о ее тетушке, – ответил Эллиот, – но жила она там. Ее задушили в ночь на тридцать первое июля в прошлом году.

Истец напрягся:

– Тогда у меня неопровержимое алиби! В то время я счастливо жил в Америке. Но, боже мой, вытащит ли кто-нибудь нас из этого болота? Какое отношение убийство Виктории Дейли имеет к сегодняшнему случаю?

Эллиот бросил вопросительный взгляд на доктора Фелла. Доктор сонно, но твердо кивнул ему; его огромная фигура казалась расслабленной, но он наблюдал. Взяв с кресла портфель, Эллиот открыл его и вынул оттуда книгу. Она была величиной в четверть листа, переплетена в телячью кожу, сравнительно новую, примерно столетней давности, и на обложке стояло довольно безрадостное название «Потрясающая история». Инспектор подвинул книгу доктору Феллу, и тот открыл ее. Пейдж заметил, что книга очень старая и представляет собой перевод с французского Себастьена Михелиса, опубликованный в Лондоне в 1613 году. Бумага была коричневатой и вспученной, а поперек титульного листа красовался очень любопытный экслибрис.

– Хм… – промычал доктор Фелл. – Кто-нибудь из присутствующих видел эту книгу раньше?

– Да, – спокойно ответил Гор.

– А этот экслибрис?

– Да. Этим экслибрисом в семье не пользовались с восемнадцатого века.

Доктор Фелл провел пальцем по эпиграфу:

– "Sanguis eius super nos et super filios nostros", Т. Фарнли, 1675 год. «Кровь его будет на нас и на наших детях». Эта книга из библиотеки «Фарнли-Клоуз»?

При взгляде на книгу глаза Гора оживились и засверкали, но он по-прежнему был озадачен; сардоническим тоном он произнес:

– Разумеется, нет! Это одна из средневековых книг, которые мой отец, а до него – его отец, держали в маленьком чулане на чердаке. Однажды я украл ключ и сделал несколько дубликатов, поэтому мог в любое время пойти туда и почитать. Господи, сколько времени я там провел под предлогом, что хочу взять яблоко из кладовой! – Он огляделся. – Ты помнишь, Маделин? Я однажды взял тебя туда, чтобы показать Золотую Ведьму. Я даже дал тебе ключ. Но боюсь, она тебе не понравилась. Доктор, откуда у вас эта книга? Как она вышла из заточения?

Инспектор Эллиот встал и звонком позвал Ноулза.

– Найдите, пожалуйста, леди Фарнли, – обратился он к испуганному дворецкому, – и попросите ее прийти сюда.

Доктор Фелл очень лениво вынул трубку и кисет. Он набил трубку, разжег ее и, прежде чем заговорить, с удовольствием сделал глубокую затяжку. Затем, взмахнув рукой, он показал на книгу:

– Эта книга? Из-за безобидного названия никто долгое время не заглядывал в нее и не думал о ней. Там фактически содержится один из самых ошеломляющих документов истории – признание Мадлен де ля Палу в Эксе в 1611 году в участии в церемониях колдунов и поклонении Сатане. Книгу нашли на столе у постели мисс Дейли. Она читала ее незадолго до смерти.

Глава 12

В тишине библиотеки Пейдж отчетливо услышал шаги Молли Фарнли и Барроуза.

Марри откашлялся.

– Что все это значит? – вежливо спросил он. – Разве я не правильно понял, что мисс Дейли была убита бродягой?

– Вполне возможно.

– Ну так что же?

Заговорила Молли Фарнли:

– Я пришла сюда, чтобы сообщить вам, что собираюсь опротестовать этот нелепый иск. Ваш иск! – Вся ее энергичная натура выразилась в холодном, неприязненном взгляде, который она бросила на Гора. – Нат Барроуз говорит, что это, вероятно, займет годы и мы все останемся без гроша, но я могу себе это позволить. Сейчас важно узнать, кто убил Джона! Если хотите, заключим перемирие, пока не найдем убийцу. О чем вы разговаривали, когда мы вошли сюда?

Все собравшиеся почувствовали некоторое облегчение. Но один человек вдруг насторожился.

– Вы думаете, у вас есть шансы, леди Фарнли? – холодно спросил мистер Уэлкин, адвокат. – Вынужден вас предупредить…

– Гораздо больше, чем вы, может быть, думаете, – парировала Молли, многозначительно взглянув на Маделин. – Так о чем вы разговаривали, когда мы вошли?

Доктор Фелл, снова откашлялся, в глазах его мелькнул жгучий интерес и некоторое, чуть заметное, осуждение.

– Мы сейчас подошли к довольно важному моменту, мадам, – сказал он, – и очень бы оценили вашу помощь. Существует ли еще на чердаке этого дома маленький чулан с коллекцией книг по колдовству и тому подобному? А?

– Да, конечно. Но при чем тут это?

– Посмотрите на эту книгу, мадам. Вы можете сказать определенно, из этой ли она коллекции?

Молли подошла к столу. Все встали, но она нетерпеливым жестом велела им сесть.

– По-моему, да. Да, я почти уверена. На них на всех стоит этот экслибрис, которого нет на других книгах; это своего рода опознавательный знак. Откуда, черт возьми, у вас эта книга?

Доктор Фелл рассказал ей.

– Но это невозможно!

– Почему?

– Потому что из-за этих книг всегда возникали скандалы. Причиной их был мой муж. Я никогда не понимала его гнева. Мы, знаете ли, поженились чуть больше года назад. – Ее спокойные карие глаза были обращены в прошлое; она села в кресло, которое ей подставил Барроуз. – Когда я появилась здесь в качестве… невесты, он дал мне все ключи от дома, кроме ключей от этого чулана. Разумеется, я их передала прямо миссис Аппс, домоправительнице. Но это, знаете ли, дело принципа. Я очень заинтересовалась, что же такое хранится в этом чулане.

– Что-то вроде Синей Бороды? – предположил Гор.

– Не перебивайте, пожалуйста, – резко произнес доктор Фелл, в холодной ярости повернувшись к истцу.

– Возможно, – нахмурилась Молли. – По крайней мере, я об этом слышала. Мой муж хотел ее сжечь – я имею в виду коллекцию. Кажется, оценивая собственность перед тем, как вступить во владение, он пригласил из Лондона букиниста посмотреть книги. Тот сказал, что небольшая коллекция на чердаке оценивается в тысячи и тысячи фунтов, и чуть не плясал от восторга, осел безмозглый! Он сказал, что там имеются всевозможные раритеты, в том числе и уникальные. Я помню, что речь шла о рукописи, предположительно утерянной в начале девятнадцатого века. Никто не знал, куда она пропала, а она оказалась на нашем чердаке! Она называлась «Красной книгой Аппина». Букинист сказал, что это некогда знаменитое практическое руководство по магии и магическая сила его так велика, что всякий, кто читает рукопись, должен иметь на голове железный обруч. Я очень хорошо это припоминаю, потому что вчера вечером вы спросили о «Красной книге Аппина», а этот человек, – она посмотрела на Гора, – даже не знал, что это такое!

– Пожалуйста, не перебивайте, как предложил доктор Фелл, – любезно усмехнулся Гор и обратился к Марри: – Отличная игра, маэстро! Я, правда, никогда не знал книги под этим названием, но могу сказать вам, что это такое, и могу даже опознать рукопись, если она до сих пор находится наверху. Я назову вам одно из ее свойств. Каждый, кто ею обладает, должен знать, чем закончится расследование, прежде чем следователь откроет рот.

– Это, должно быть, вам очень пригодилось вчера вечером, – язвительно произнесла Маделин.

– Да, и это доказательство того, что я читал рукопись. Она также, говорят, придает жизненную силу неодушевленным предметам; видимо, леди Фарнли читала ее!

Доктор Фелл постучал по полу наконечником трости, чтобы привлечь к себе внимание. Когда угроза бури миновала, он добродушно взглянул на Молли Фарнли.

– Эх, – вздохнул доктор Фелл. – Эх-хе-хе! Насколько я понимаю, мадам, вы не верите в волшебные свойства «Красной книги Аппина» и во что-либо подобное?

– Ну, вроде так! – ответила Молли, используя англосаксонский оборот, от которого Маделин покраснела.

– Так я и знал, да. Именно. Но продолжайте ваш рассказ!

– Так вот, мой муж был напуган, расстроен и озабочен из-за этих книг. Он даже хотел их сжечь! Я просила его не сходить с ума, а если уж он хочет от них избавиться, предлагала продать их. Все-таки какая-то польза! Он ответил, что в них полно эротики и бесовщины. – Молли запнулась, но продолжила столь же откровенно: – Сказать по совести, это меня заинтриговало. Когда он показал мне чулан, я просмотрела две-три книги, но ничего подобного не нашла. В жизни не встречала такого скучного чтива! В нем не было ничего низкого! Просто скучнейший вздор о каких-то двух линиях жизни и прочей ерунде, со всеми этими забавными "с" вместо "ш", словно автор нарочно шепелявил. Я не смогла обнаружить там ничего интересного. Поэтому, когда муж настоял, чтобы чулан снова закрыли на замок, я не стала возражать и забыла об этом эпизоде. Я уверена, что с тех пор чулан не открывали.

– Но эта книга, – доктор Фелл похлопал по ней, – оттуда?

– Д-да, безусловно.

– Ключ от чулана всегда был у вашего мужа, так? Однако он как-то оказался у мисс Дейли. Хм-м… – Доктор Фелл сделал несколько коротких затяжек, наконец вынул трубку изо рта и смачно фыркнул. – Следовательно, существует ниточка, связывающая смерть мисс Дейли со смертью вашего мужа! А?

– Какая еще ниточка?

– К примеру, мадам, мог ли он сам дать книгу мисс Дейли?

– Но я уже говорила вам, как он относился к этим книгам!

– Это не имеет значения, – нетерпеливо произнес доктор Фелл. – Вопрос в том, мог ли? Во всяком случае, здесь говорили, что в детстве – если он был настоящим Джоном Фарнли, как утверждаете вы, – ваш муж был очень высокого мнения об этих книгах!

Молли достойно выдержала этот удар:

– Вы ставите меня в неловкое положение! Если я скажу, что он ненавидел их без всякой причины, вы можете заявить, что эта разительная перемена вкуса доказывает, что он не был настоящим Джоном Фарнли. Если я скажу, что он мог дать книгу Виктории, тогда я не знаю, что вы скажете на это!

– Нам нужен только честный ответ, мадам! – прищурился доктор Фелл. – Или, скорее, ваше искреннее впечатление! Небо щадит тех, кто говорит правду! Вы хорошо знали Викторию Дейли?

– Довольно хорошо. Бедняжка была из тех, кто жертвует собой во имя Добрых Идей.

– Вы хотите сказать, – доктор Фелл помахал трубкой, – вы хотите сказать, что она могла интересоваться вопросами колдовства?

Молли сжала кулачки:

– Объясните мне, ради бога, при чем тут колдовство? Допустим, эта книга именно о магии, а если она с чердака, то это, скорее всего, именно так! Допустим, мисс Дейли ее читала, и что же это доказывает?

– Здесь кроется доказательство, поверьте мне, – мягко произнес доктор Фелл. – Ваш природный ум, мадам, поможет вам понять, как важна именно связь между мисс Дейли, запертым чуланом и этой книгой. Скажите, ваш муж хорошо знал мисс Дейли?

– Ну… Не знаю. Не очень хорошо, надо думать.

Доктор Фелл наморщил лоб:

– И все же, вспомните его поведение вчера вечером. Вот как мне его описали. Подтвердите ли вы это? Появляется человек, претендующий на его собственность. Обладание этим поместьем, по праву или нет, самая главная движущая сила его жизни. А теперь на цитадель нападают. Мистер Гор и мистер Уэлкин с их убедительными историями и таким неопровержимым доказательством, как отпечатки пальцев, буквально осадили его. Он нервно вышагивает по кабинету, это правда; но в тот момент, когда на него обрушивается опасность разоблачения, его, похоже, больше беспокоит тот факт, что сыщик расследует в деревне смерть Виктории Дейли! Это правда?

Это было правдой. Пейдж прекрасно это помнил. И Молли ничего не оставалось, как только согласиться.

– Итак, мы замечаем, что ниточка раскручивается. Попытаемся следовать за этой ниточкой, куда бы она ни вела. Меня все больше и больше интересует этот запертый чулан на чердаке. Там есть еще что-нибудь, кроме этих книг?

Молли задумалась.

– Только эта механическая кукла. Я видела ее однажды, когда была маленькой девочкой, и мне она понравилась. Уже будучи хозяйкой «Фарнли-Клоуз», я спросила моего мужа, почему бы не достать ее с чердака и не попробовать заставить двигаться. Видите ли, я люблю редкие вещи. Но она осталась там.

– Ах да, механическая кукла, – протянул доктор Фелл, загораясь любопытством. – Что вы можете о ней рассказать?

Молли помотала головой. За нее ответил Кеннет Марри.

– Вот история, доктор, – успокаивающе сказал Марри, садясь в кресло, – которую вам стоило бы расследовать. Я пытался расследовать ее много лет назад, и юный Джонни тоже.

– Ну и что же?

– Вот факты, которые я сумел раскопать, – с пафосом продолжил Марри. – Сэр Дадли никогда не позволял смотреть на эту фигуру, и мне приходилось действовать украдкой. Сконструировал ее господин Резен, органист из Труэ, который изобрел клавикорды для Людовика XIV, и она с большим успехом выставлялась при дворе Карла II в 1676-1677 годах. Фигура, сидящая на небольшой кушетке, выполнена почти в натуральную величину и, говорят, олицетворяла одну из фавориток короля; какую именно – идут споры. Ее действия приводили людей того времени в восхищение и ужас. Она играла две-три мелодии на цитре (которая сегодня называется лирой); она умела обниматься со зрителями и проделывала всевозможные трюки, некоторые из коих, безусловно, были непристойны.

Ему, вне всякого сомнения, удалось заинтересовать слушателей.

– Ее купил сэр Томас Фарнли, чей экслибрис вы сейчас видите, – сказал Марри. – Я так и не выяснил, не это ли бесстыдство автомата послужило причиной его гибели впоследствии. Но что-то произошло – все источники хранят на этот счет гробовое молчание. Причин для ужаса, который кукла вызывала в восемнадцатом веке, похоже, не было, хотя подобное чудо техники вряд ли могло нравиться сэру Дадли, его отцу или деду. Предположительно старый Томас узнал тайну, как заставить куклу работать, но он, похоже, унес ее с собой в могилу. Не так ли, юный Джо – простите, сэр Джон?

Чрезмерная и преувеличенная вежливость его тона рассердила Гора, но рассказ его заинтересовал.

– Нет, тайна не раскрыта, – нахмурился Гор, – и ее никогда не раскроют. Я-то это знаю, господа. В молодости я ломал себе голову над секретом Золотой Ведьмы. Могу без труда доказать вам, что ни одно из имеющихся руководств не поможет. Если мы… – Он вдруг оживился. – А почему бы нам не подняться и не посмотреть на нее? Я давно хотел взглянуть на нее, но не мог придумать предлога. Я даже пытался использовать всевозможные плутовские способы, чтобы пробраться туда, – как делал это в детстве. А сейчас… Почему бы не подняться туда при дневном свете?

Он ударил кулаком по подлокотнику кресла, немного прищурился, словно сам только что вышел на дневной свет. Инспектор Эллиот довольно резко вмешался.

– Один момент, сэр, – сказал Эллиот. – Все это очень интересно, и мы можем сделать это как-нибудь в другой раз… Однако я не вижу, какое отношение к…

– Вы уверены? – прервал его доктор Фелл.

– Сэр?

– Вы уверены? – очень энергично переспросил доктор. – Ну же, кто-нибудь! Как выглядит этот автомат?

– Кукла уже, конечно, очень обветшала; ведь я ее видел, по крайней мере, лет двадцать пять назад…

– Да, это так, – согласилась Маделин Дейн и содрогнулась. – Не ходите туда. Пожалуйста, не ходите!

– Но почему?! – воскликнула Молли.

– Не знаю. Мне страшно.

Гор снисходительно посмотрел на нее:

– Да, я смутно припоминаю, что она произвела на вас сильное впечатление. Но вы спросили, как она выглядела, доктор. Должно быть, когда она была новой, она выглядела совершенно живой. Корпус представляет собой железную конструкцию с нанесенной «плотью» из воска. Глаза стеклянные, причем в мое время одного не было, и настоящие волосы. Время не добавило ей красоты: она довольно обшарпанная и обычно выглядела несколько неприятно. На ней была парчовая накидка. Руки и пальцы из металла, окрашенного в телесный цвет. Чтобы играть на цитре и жестикулировать, пальцы ей сделали длинные, подвижные, с острыми ногтями, почти как… Она обычно улыбалась, но, когда я видел ее в последний раз, улыбка исчезла.

– И Бетти Харботтл, – резко произнес доктор Фелл, – Бетти Харботтл, как Ева, очень любит яблоки!

– Простите?

– Любит яблоки! – повторил доктор Фелл. – Бетти Харботтл, перепуганная горничная, любит яблоки! Это первое, что нам сказали, когда мы допросили слуг. Я подозреваю нашу добрую домоправительницу, миссис Аппс, в том, что она на что-то намекает. Клянусь всеми святыми, так оно и есть! А вы, – на красном лице доктора, уставившегося на Гора, выражалась сосредоточенность, – вы минуту назад сказали мне, что обычно искали предлог, когда хотели посетить логово книг и Золотой Ведьмы. Вы говорили, что идете за яблоком в кладовую на чердаке, расположенную рядом с чуланом! Кто-нибудь выскажет какие-нибудь соображения, где находилась Бетти Харботтл, когда ее напугали, и где вчера вечером нашелся «Дактилограф»?

Гарольд Уэлкин поднялся и принялся кружить по комнате, но он был единственным, кто двигался. Впоследствии Пейдж вспоминал эти лица во мраке библиотеки и мимолетное выражение одного из них.

Марри заговорил, поглаживая усы:

– Ах да! Да, это, несомненно, интересно! Если мне не изменяет память, лестница на чердак находится в конце коридора возле Зеленой комнаты. Вы считаете, что девушку из чулана отнесли вниз и положили в Зеленую комнату?

Доктор Фелл помотал головой:

– Я только считаю, что мы должны использовать ту скудную информацию, что имеем, или отправляться по домам спать! Любая ниточка ведет к этой маленькой норке! Она – сердце лабиринта и всех потрясений, подобно маленькой чаше с водой из «Дома и разума». Кстати, это название гораздо более уместно, чем может показаться. Нам стоит посмотреть эту норку!

Инспектор Эллиот медленно произнес:

– Думаю, это правильно. И немедленно. Вы не возражаете, леди Фарнли?

– Что вы, ни в коем случае! Только я не знаю, где ключ. Да что там! Ломайте замок! Муж повесил новый висячий замок, если считаете, что это поможет, в-взломайте его… – Молли провела рукой по глазам и вновь взяла себя в руки. – Я проведу вас!

– Спасибо. – Эллиот оживился. – А кто еще, кроме вас, бывал в этом чулане? Только мисс Дейн и мистер Гор? Не пройдете ли вы оба со мной и доктором Феллом? И мистером Пейджем! Остальные, пожалуйста, останьтесь здесь!

Эллиот с доктором двинулись вперед, тихо переговариваясь между собой. Молли обогнала их и пошла первой. За ней шли доктор с Эллиотом, потом Гор, за ним Пейдж с Маделин.

– Если ты не хочешь идти туда… – обратился он к Маделин.

Она сжала его руку:

– Нет, пожалуйста… Я поднимусь. Я хочу посмотреть, удастся ли мне понять, что происходит. Знаешь, я боюсь, что сболтнула что-то, смертельно обидевшее Молли, но мне пришлось ей сказать, другого выхода не было! Брайан, ты же не считаешь меня стервой, правда?

Пейдж был поражен. Хотя ее чуть заметно улыбающиеся губы, казалось, лукаво отвергали это определение, большие глаза оставались совершенно серьезными.

– Господи! Конечно, нет! Как это могло прийти тебе в голову?

– О, да просто так! Но она его не любила, правда? Она делает это только по обязанности. Несмотря на внешне теплые отношения, они не подходили друг другу. Он был идеалистом, а она слишком практична. Погоди, я знаю, что он был обманщиком, но ты не знаешь всех обстоятельств, иначе ты бы понял…

– Тогда он тоже был практичным! – бросил Пейдж.

– Брайан!

– Тоже мне идеалист! Если он действительно сделал то, о чем говорят все, в том числе и ты, наш покойный друг был стопроцентной свиньей! И ты это знаешь! Ты, случайно, не была влюблена в него?

– Брайан! Ты не имеешь права так говорить со мной!

– Знаю, но все же – была?

– Нет, – спокойно ответила Маделин, глядя в пол. – Если бы ты был поумнее и внимательнее, ты бы не стал задавать подобных вопросов! – Маделин запнулась, и Пейдж понял, что она хочет сменить тему. – Интересно, что думают об этом деле инспектор и доктор Фелл?

Пейдж открыл рот, чтобы ответить, но вдруг сообразил, что не имеет об этом никакого понятия. Он действительно не имел понятия.

Компания поднялась по широкой, удобной дубовой лестнице, ведущей на верхний этаж, прошла по площадке и свернула в коридор налево, к Зеленой комнате. В открытой двери этой комнаты виднелась тяжелая кабинетная мебель прошлого века и безвкусно украшенные стены. Справа по коридору располагались двери двух спален. В конце коридора было окно, выходящее в сад. Пейдж помнил, что внутренняя лестница на чердак находилась во внешней стене здания в конце коридора, а дверь, ведущая туда, была слева от окна.

Но не это занимало его. Он понял, что, несмотря на пресловутую гениальность доктора Фелла и легкомысленную откровенность инспектора Эллиота, он так ничего и не узнал от них. Разумеется, оба они разглагольствуют обо всем. Но как же обычная полицейская работа? Как же отпечатки пальцев, как же допросы и поиски в саду, как же дознание Эллиота? Нож найден, да, он знал это, потому что в данных обстоятельствах скрыть это вряд ли бы удалось. Что еще, хотя бы чисто теоретически? С некоторых людей сняты какие-то показания, но что дают эти показания?

В конце концов, это, конечно, их дело! И все же ему было не по себе. Новое направление их интереса возникло, как ему казалось, на пустом месте. Словно история с бленгеймскими черепами – но череп не даст никакого предупреждения, пока не скатится к краю стола! Нет, лучше сравнить с чем-нибудь другим!

Впереди маячила огромная фигура доктора Фелла, заполняющая, казалось, весь коридор.

– В какой она комнате? – тихо спросил Эллиот.

Молли показала на дверь дальней спальни, что напротив двери на чердак. Эллиот легонько постучал в дверь, но изнутри донесся чуть слышный сдавленный плач.

– Бетти, – прошептала Маделин.

– Там?

– Да. Ее поместили в ближайшую спальню. Она, – запнулась Маделин, – она не в очень хорошем состоянии.

До Пейджа только сейчас стало доходить значение происходящего. Доктор Кинг открыл дверь спальни, оглянулся и тихо закрыл ее, выходя в коридор.

– Нет, – сказал он. – Вам пока нельзя с ней видеться. Может быть, вечером, а еще лучше завтра или послезавтра. Я хочу, чтобы успокоительное подействовало. А если ее тревожить, оно не подействует.

Эллиот, похоже, был разочарован:

– Да, но, доктор, это, надеюсь, не…

– Серьезно, хотите вы спросить? – перебил доктор, опустив тронутую сединой голову, словно хотел боднуть инспектора. – Господи! Простите… – Он снова открыл дверь.

– Она что-нибудь сказала?

– Ничего, что могло бы вас заинтересовать, инспектор. Больше половины – бред. Хотелось бы мне выяснить, что она видела.

Все притихли. Молли, изменившись в лице, казалось, изо всех сил пыталась сохранить хладнокровие. Доктор Кинг был старинным другом ее отца, и между ними не могло быть никаких церемоний.

– Дядя Нед, я хочу знать. Я все сделаю для Бетти, и вы это знаете. Но я так и не поняла – это по-настоящему серьезно, да? Люди бывают напуганы, но это же не значит, что они на самом деле больны? Это не опасно?

– Нет, – ответил доктор, – это не опасно. Ты хорошая, сильная девушка, ты даже не нервничаешь! Энергия в тебе бьет ключом: при виде опасности ты наносишь удар первой! Да, ты могла бы… Конечно, разные люди реагируют по-разному. Возможно, это была мышь или вой ветра в трубе. Надеюсь только, что я с этим не столкнусь, что бы это ни было. – Его тон смягчился. – Ну-ну, все будет хорошо. Помощи не надо, спасибо: мы с миссис Аппс справимся. Но ты могла бы приготовить нам чай.

Дверь закрылась.

– Да, друзья мои, – заметил Гор, глубоко засунув руки в карманы, – я думаю, не ошибусь, если скажу, что дело серьезное. Поднимемся?

Он открыл дверь напротив.

Внутренняя лестница была крутой, здесь стоял тот слабый кисловатый запах, который всегда бывает у старого камня, долго лежавшего в закрытом помещении. Сама железная лестница, оставшаяся в первозданном виде, напоминала костяк какого-то доисторического животного. Пейдж знал, что комнаты слуг находятся на другой стороне дома. Окна на лестнице не было, и Эллиоту, вошедшему первым, пришлось воспользоваться электрическим фонарем. Гор последовал за ним, потом двинулись доктор Фелл, Молли, а замыкали шествие Маделин с Пейджем.

Чердак нисколько не изменился с тех пор, как Иниго Джонс сделал эскиз этих маленьких окон и добавил к кирпичу камень. Пол был таким неровным, что при любом неосторожном шаге человек рисковал упасть. Дубовые стропила были необыкновенно толсты и слишком крепки для того, чтобы считаться живописными. Они годились только для того, чтобы поддерживать конструкцию. Сквозь маленькие окна на чердак проникал слабый серый свет; воздух был спертый, влажный и горячий.

Нужную им дверь они нашли в дальнем конце. Это была тяжелая черная дверь, наводящая на мысль скорее о подвале, нежели о чердаке. Петли были изготовлены в восемнадцатом веке; дверная ручка исчезла, старый замок сломался, и теперь дверь запирали толстая цепь и висячий замок. Но Эллиот направил свет своего фонаря вовсе не на замок.

Похоже, когда закрывали дверь, что-то уронили на пол и раздавили.

Это было наполовину съеденное яблоко.

Глава 13

Воспользовавшись шестипенсовой монетой в качестве отвертки, Эллиот осторожно отвинтил скобу, держащую цепь висячего замка. На это ушло много времени, но инспектор работал тщательно, как плотник. Когда цепь упала, дверь без труда отворилась.

Доктор сказал:

– Напоминает тени «Удольфо»! Это потрясение?

– Сэр?

– Вы понимаете, что я имею в виду? Девушка попадает в пещеру Синей Бороды, впервые видит эту куклу, и… – Фелл замолчал, разгладил усы и задумался. – Нет! Нет, это не так!

– Боюсь, что не так, – спокойно согласился Эллиот. – Если здесь с ней что-то произошло, тогда другое дело. Но как она сюда попала? И кто отнес ее вниз? Откуда у нее «Дактилограф»? Не будете же вы утверждать, что на нее так подействовал один вид куклы? Она бы закричала, убежала и так далее. Словом, могла бы сильно возбудиться, но до такого истерического состояния ее довело что-то другое! Леди Фарнли, слуги знали о кукле?

– Разумеется, – ответила Молли. – Они ее не видели, кроме Ноулза и, может быть, миссис Аппс, но знали о ней все!

– Значит, само наличие куклы никого бы не удивило?

– Нет.

– Если Бетти чего-то испугалась в этом маленьком чулане, то… Но чего именно, правда, мы не видим…

– Посмотрите сюда, – прервал его доктор Фелл, ткнув тростью.

Луч фонаря задержался на полу у ног куклы. Он высветил какую-то мятую тряпку. Эллиот поднял ее. Оказалось, что это фартук горничной, отороченный оборками. Хотя он был недавно постиран, на нем уже появились следы пыли и грязи. В одном месте на ткани зияли две рваные дыры. Доктор Фелл взял фартук у инспектора и протянул Молли.

– Это фартук Бетти? – спросил он.

Молли рассмотрела крохотную табличку, пришитую к подолу фартука, на которой было маленькими буковками вышито имя, и кивнула.

– Логово Золотой Ведьмы! – с удовольствием произнес Гор, пнув ногой недоеденное яблоко.

– Осторожнее, сэр! – резко остановил его Эллиот.

– Что? Вы считаете яблоко уликой?

– Сейчас ничего нельзя сказать наверняка. Пожалуйста, когда мы войдем в чулан, без моего разрешения ни к чему не прикасайтесь!

«Когда мы войдем» звучало оптимистично. Пейдж ожидал увидеть маленькую комнату, а его взору предстало что-то вроде книжного шкафа площадью примерно в шесть квадратных футов, с покатым потолком и грязным, закопченным оконцем. На полках зияли пустые места, а потрепанные переплеты старинных книг из телячьей кожи соседствовали с более современными. Все было покрыто толстым слоем пыли, но это была та легкая, черноватая, песчаная пыль чердаков, на которой почти не остается никаких следов. В чулане с трудом разместилось что-то вроде кресла ранней Викторианской эпохи. Когда Эллиот направил на него свет своего фонаря, всем показалось, что на них выскочила сама ведьма!

Даже Эллиот отпрянул. Ведьма не была красавицей. Может быть, когда-то она и была очаровательной, но теперь… Полголовы отсутствовало, и с половинки лица глядел одинокий стеклянный глаз. Когда-то золотистая, парчовая накидка висела лохмотьями. Оставшуюся половину воскового лица бороздили глубокие трещины.

Если бы ее поставили, она, наверное, была бы человеческого роста. Кукла сидела на продолговатом не то сундуке, не то ящике, когда-то расписанном под ткань кушетки и позолоченном. Ящик был довольно большим, и к нему, вероятно, много позже были приделаны колесики. Руки куклы с комичной, но ужасающей кокетливостью были приподняты. Вся эта приземистая, увесистая машина весила, должно быть, два-три центнера.

Маделин нервно хихикнула. Эллиот что-то проворчал, а доктор Фелл выругался, а потом, закрыв глаза, воскликнул:

– Постойте! – Он начал с грохотом открывать и закрывать дверь чулана, придерживая рукой пенсне. Когда он прекратил это занятие, лицо его было хмурым и задумчивым. – Ну вот! Теперь я скажу вам, приятель! Я не могу ничего доказать, как не могу объяснить историю с яблоком и яблочной кладовой. Но я могу рассказать вам, что произошло в этом чулане, так точно, словно видел это собственными глазами! Это больше не тайна тайн! Сейчас для нас самое главное – узнать точное время, между ленчем и четырьмя часами пополудни, когда девушку напугали, и установить, что в это время делал каждый присутствующий в этом доме! Дело в том, приятель, что убийца был здесь, в этом чулане! Бетти Харботтл наткнулась на него здесь. Что он делал, я не знаю, но ему было жизненно важно, чтобы никто не узнал о его пребывании здесь. Потом что-то произошло. Он воспользовался фартуком девушки, чтобы уничтожить следы и отпечатки пальцев. Он же и вытащил ее отсюда и перенес в Зеленую комнату, а потом вложил ей в руку поддельный «Дактилограф», который украл вчера вечером. Ну а потом он ушел, бросив фартук на пол. Как вам?

Эллиот поднял руку:

– Спокойно, сэр! Не так быстро! – Он немного подумал. – Боюсь, против этого есть два возражения.

– Какие же?

– Первое. Если ему было так важно скрыть факт своего пребывания в чулане, как и то, что он там делал, зачем он переносил бессознательную девушку из одного места в другое? Он не предотвратил разоблачение, а лишь отсрочил его. Ведь девушка жива! Она поправится и расскажет, кто это был и что он делал, если он вообще что-то делал.

– Вы знаете, – горячо возразил Фелл, – я не удивлюсь, если объяснение этого кажущегося противоречия окажется решением нашей проблемы! Какое второе возражение?

– Бетти Харботтл не пострадала. Физически она осталась невредимой. В ее теперешнем состоянии виноват элементарный животный страх перед тем, что она увидела. Однако все, что она могла увидеть, – это всего лишь обыкновенный человек, сделавший то, чего он не должен был делать. Это маловероятно, сэр! Сейчас девушки не такие уж пугливые! Что же могло привести ее в такое состояние?

Доктор Фелл уставился на него.

– Что-то такое, что делала кукла! – ответил он. – Представьте, она протягивает руку и дотрагивается до вас?

При этом все присутствующие вздрогнули. Шесть пар глаз уставились на разбитую голову и жутковатые руки куклы. Прикосновение таких рук было бы ощущением не из приятных! Да и вообще, к этой кукле – от ее истлевшей накидки до изрезанного трещинами воскового лица – прикасаться было противно.

Эллиот откашлялся.

– Вы хотите сказать, что он заставил куклу двигаться?

– Он не мог заставить ее двигаться, – вмешался Гор. – Я пытался это сделать много лет назад. Он не мог заставить ее двигаться, если только с тех пор, как я ее видел, в нее не засунули какую-нибудь электрическую систему или другое приспособление. Будь все проклято! Господа, девять поколений Фарнли пытались выяснить, что же заставляет куклу двигаться! А у меня к вам прямое предложение. Я плачу тысячу фунтов тому, кто мне покажет, как она работает!

– Мужчине или женщине? – спросила Маделин.

Пейдж видел, что она иронизирует, но Гор был отчаянно серьезен.

– Мужчине, женщине, ребенку – кому угодно! Мужчине или женщине, который или которая сумеет заставить ее работать без современных фокусов-покусов – так, как она работала двести пятьдесят лет назад!

– Предложение весьма заманчивое, – весело произнес доктор Фелл. – Что ж, выкатывайте ее, посмотрим!

Эллиот и Пейдж не без усилий, ухватившись за железный ящик, на котором сидела кукла, вытащили ее из чулана, не избежав удара о порог. Она вскинула голову и задрожала – Пейдж спросил себя, не встали ли волосы дыбом? Однако колеса двигались удивительно легко. С надрывным скрипом и чуть слышным скрежетом они подкатили ее к окну у подножия лестницы.

– Что ж, давайте. Дерзайте, – предложил доктор Фелл.

Гор тщательно осмотрел куклу.

– Прежде всего, вы обнаружите, что каркас куклы заполнен механизмами, похожими на часовые. Я не специалист в области механики и не могу сказать, настоящие ли это механизмы или они здесь так, для пущего эффекта. Я подозреваю, что большинство из них игрушечные, но могут попасться и настоящие. Во всяком случае, тело куклы заполнено, и это главное. Сзади имеется длинное отверстие. Если оно все еще открыто, просуньте туда руку и… ах, вы отказываетесь, да?

Лицо у Гора помрачнело, и он отдернул руку. Увлекшись, он провел рукой слишком близко от острых пальцев куклы; на его ладони появилась кривая царапина и выступила кровь. Он приложил ладонь к губам.

– Старая добрая заводная игрушка! – воскликнул он. – Моя верная заводная игрушка! Мне следовало бы разбить вам остаток лица!

– Не надо! – вскричала Маделин.

Его это позабавило.

– Как хочешь, малышка. Во всяком случае, инспектор, вы, кажется, не желаете заняться этими механизмами? Я хочу, чтобы вы убедились, что кукла буквально набита ими и в ней никто не мог спрятаться.

Эллиот был, как всегда, серьезен. Отверстие в корпусе куклы нашлось сразу; с помощью фонаря он рассмотрел механизм и даже пощупал его. Казалось, инспектора что-то насторожило, но он лишь сказал:

– Да, это верно, сэр. Здесь никто не мог поместиться. Но вы все-таки предполагаете, что кто-то прятался в этой кукле и заставлял ее работать?

– Это единственное предположение, которое приходит на ум. Да, вот еще что. Есть еще одна часть, как вы сами видите, – это кушетка, на которой она сидит. Смотрите.

На этот раз ему пришлось труднее. Слева в нижней части кушетки была маленькая кнопочка; Пейдж увидел, что передняя часть ящика открылась, как маленькая дверь на петле. Внутренняя часть железного ящика, сильно изъеденного ржавчиной, была длиной около трех футов и высотой не более восемнадцати дюймов.

Гор просиял.

– Вы помните, – спросил он, – историю с играющим в шахматы автоматом Мальзеля? Фигура сидела на нескольких больших ящиках, в каждом из которых была своя маленькая дверца. Перед демонстрацией балаганщик открывал эти дверцы, чтобы показать, что там нет никакого подвоха. Однако оказалось, что внутри прятался маленький ребенок, который ловко перемещался из одного отделения в другое; и эти движения были столь синхронны, он столь ловко манипулировал дверцами, что зрители не могли его увидеть. Что-то вроде этого написано и об этой ведьме. Но очевидцы писали, что дело совсем в другом. Думаю, нет необходимости подчеркивать, что, во-первых, это должен был быть очень маленький ребенок, а во-вторых, ни один из участников представления не мог путешествовать по всей Европе так, чтобы об этом никто не знал. В этой ведьме есть только одно небольшое пустое пространство и одна дверца. Зрителей приглашали осмотреть ящик изнутри и убедиться, что нет никакого обмана. Большинство из них это проделывали. Фигура стояла на высоком постаменте, и вокруг нее было пусто. И все же, вопреки здравому смыслу, в нужный момент по команде наша веселая леди брала цитру, играла любую мелодию, которую заказывали зрители, возвращала цитру на место, беседовала со зрителями, которые отваживались на это, и исполняла другие старинные трюки, подходящие к случаю.

Вы интересуетесь, что могло привести моего уважаемого предка в такой восторг? Но меня всегда интересовало другое: что заставило его забросить свою драгоценную игрушку, когда он открыл ее секрет? – С Гора слетели его величественные манеры. – А теперь расскажите мне, как она работала, – добавил он.

– Ах вы, маленькая обезьяна! – произнесла Молли Фарнли (она говорила, как всегда, добродушно, но руки ее были сжаты в кулаки). – Что бы ни происходило, вы всегда будете вставать на дыбы? Вы не удовлетворены? Вы хотите поиграть в паровозики или в солдатики? Господи, Брайан, иди сюда; я больше этого не вынесу! А вы тоже! Вы, офицер полиции, щупаете куклу, ползаете вокруг нее, как ребенок, – а ведь только вчера вечером убили человека!

– Прекрасно, – сказал Гор. – Сменим тему. Расскажите мне все-таки, как это произошло.

– Полагаю, вы скажете, что это самоубийство?

– Мадам, – с презрительным жестом произнес Гор, – то, что скажу я, не имеет значения! Кто-то в любом случае хочет наступить мне на горло! Если я скажу, что это самоубийство, на меня нападут А, Б и В. Если я скажу, что это убийство, на меня нападут Г, Д и Е. Я не намекал на несчастный случай только для того, чтобы избежать гнева Ж, З и И.

– Это, безусловно, очень разумно. Что вы скажете, мистер Эллиот?

Эллиот заговорил с обезоруживающей откровенностью:

– Леди Фарнли, я лишь пытаюсь сделать все, что могу, в исключительно сложном деле, с которым столкнулся, и раскрытию его, замечу, ничуть не помогает поведение каждого из вас. Вы должны это понимать. Если вы хоть минуту подумаете, вы поймете, что эта кукла имеет к делу непосредственное отношение. Я только прошу вас не говорить, повинуясь минутному настроению. Ведь машина тут явно не случайно! Не знаю, игрушечный у нее внутри механизм или нет, – тут виднее мистеру Гору. Мне бы хотелось разобрать ее у себя в мастерской и выяснить это. Не знаю, можно ли ожидать, чтобы через двести лет механизм еще работал, хотя, если некоторые часы работают столетиями, почему бы не работать и этой кукле? Кстати, осмотрев ее сзади, я обнаружил, что механизм недавно смазывали маслом!

Молли нахмурилась:

– И что же?

– Я хотел бы знать, доктор Фелл, вы… – Эллиот повернулся: – Но где же вы, сэр?

Впечатление Пейджа, что что-то случилось, усилилось после исчезновения такой заметной фигуры, как доктор. Он еще не привык к трюкам доктора, исчезающего в одном месте и появляющегося в другом – обычно его находили за каким-нибудь незначительным занятием. На этот раз Эллиоту ответила вспышка света в чулане. Доктор Фелл зажигал одну спичку за другой и, щурясь, сосредоточенно разглядывал нижние полки.

– А? Простите?

– Вы слушали меня?

– Ах, это? Слушал, конечно. Я вряд ли могу претендовать на мгновенный успех там, где потерпели поражение столько поколений семьи, но мне бы хотелось знать, как был одет первый человек, демонстрировавший машину.

– Одет?

– Да. Традиционный костюм фокусника, смею сказать, всегда казался мне совершенно невпечатляющим, но он таил в себе кое-какие возможности. Однако я тыкался и искал ощупью в этом книжном шкафу, с результатами или без них…

– И что там за книги?

– Книги представляют собой ортодоксальное собрание неортодоксального человека, хотя среди них есть несколько таких, с которыми я незнаком. Но я нашел то, что, как мне показалось, является отчетом о демонстрации этой машины. Надеюсь, я могу его на время забрать? Спасибо. Но особенно интересно вот что…

Пока Гор с удивлением наблюдал за доктором хитрыми, блестящими глазами, тот с грохотом вылез из чулана с ветхой деревянной шкатулкой в руках. И одновременно Пейджу показалось, что чердак заполняется людьми.

Просто Кеннет Марри и Натаниэль Барроуз, очевидно, забеспокоились и полезли к ним наверх. Большие очки Барроуза и, как всегда, спокойное лицо Марри появились на лестнице чердака, словно из люка, и остановились там. Доктор Фелл с шумом опустил шкатулку на узкий свободный край кушетки, на которой сидела кукла.

– Ай, подержите куклу! – вдруг воскликнул доктор. – Пол тут неровный, а нам вовсе не нужно, чтобы она свалилась на нас! Посмотрите! Странная коллекция редких древностей, вам не кажется?

В шкатулке лежали несколько детских стеклянных шариков, ржавый перочинный нож с расписанной рукояткой, несколько рыболовных крючков, маленький тяжелый свинцовый шар, в который букетом были вварены четыре больших крюка, и (что было особенно неуместно) старая женская подвязка. Но не это привлекло всеобщее внимание. Все уставились на то, что лежало сверху, – двойное искусственное лицо или пергаментная маска на проволочном каркасе, образующая подобие головы с лицом сзади и спереди, как на изображениях Януса. Она была черноватая, ссохшаяся, выцветшая. Доктор Фелл не притронулся к ней.

– На нее смотреть-то противно, – прошептала Маделин. – Но что это, черт возьми?

– Маска бога, – пояснил доктор Фелл.

– Что?

– Маска, которую надевал церемониймейстер, председательствующий на сборищах ведьм. Большинство из тех, кто читал о колдовстве, и даже некоторые из тех, кто об этом пишет, понятия не имеют, что это такое – колдовство. Я вовсе не собираюсь читать вам лекцию. Но здесь мы видим пример. Сатанизм был дьявольской пародией на христианские ритуалы; но у него древние корни в язычестве. Двумя из главных божеств были: двуликий Янус, покровитель плодородия и перекрестков, и Диана, покровительница плодородия и девственности. Хозяин (или хозяйка) носили или козлиную маску Сатаны, или маску, которую мы видим здесь. Ба!

Он потрогал маску указательным и большим пальцами.

– Вы уже давно намекаете на что-то, – спокойно сказала Маделин. – Вероятно, мне не следует спрашивать, но я все-таки задам прямой вопрос. Может, он покажется вам смешным… Вы предполагаете, что где-то здесь действует сатанинская группа?

– Это шутка, – произнес доктор Фелл с глубоко осведомленным видом. – Ответ «нет»!

Наступила пауза. Инспектор Эллиот обернулся. Он был так удивлен, что забыл, что они говорят в присутствии свидетелей.

– Но, сэр… Вы имеете в виду… Это невероятно! Наше доказательство…

– Именно это я имею в виду. Наше доказательство этого не стоит!

– Но…

– О господи, почему я не догадался об этом раньше! – удрученно произнес доктор Фелл. – Дело мне нравится, хотя я только сейчас приблизился к решению. Эллиот, мальчик мой, не было никакого зловещего сборища в Ханджинг-Чарт! Не было никаких козлиных дудочек и ночных пирушек! Солидные жители Кента не попадались в ловушку подобных дурачеств! Все это пришло мне в голову, когда вы начали собирать ваши доказательства, а теперь я вижу грязную правду. Эллиот, все это дело состряпано одной плутоватой душой, и только одной! Все – от душевной жестокости до убийства – дело рук одного человека! Дарю вам эту идею!

Послышались шаги, и к группе присоединились Марри с Барроузом.

– Вы, кажется, возбуждены? – сухо заметил Марри.

Доктор выглядел виноватым.

– Ну, немного. Я еще не решил эту задачу. Я вижу свет в конце тоннеля и сейчас уже могу кое-что сказать. Дело в… мотивах! – Он посмотрел вдаль, и глаза его загорелись. – Кроме того, это нечто новенькое. Я о подобном никогда раньше не слышал. Скажу вам честно, сатанизм – это серьезное дело, сравнимое с интеллектуальными развлечениями, которые придумал человек. Простите, дамы и господа! Я кое-что должен посмотреть в саду. Идемте, инспектор!

Он тяжелой походкой направился к лестнице, а Эллиот очнулся и спросил Марри:

– Да? Вы что-то хотели, мистер Марри?

– Я хотел посмотреть куклу, – резко ответил Марри. – Как только я предоставил вам доказательства и стал бесполезен, вы про меня забыли! Итак, это и есть ведьма? А это? Не возражаете, если я взгляну на это?

Он взял деревянную шкатулку, встряхнул ее и поднес ближе к окну. Эллиот пристально смотрел на него:

– Вы когда-нибудь раньше видели что-нибудь из этих вещей, сэр?

Марри помотал головой:

– Я слышал об этой маске из пергамента. Но я никогда ее не видел. Я хотел бы знать…

В этот момент кукла зашевелилась.

Пейдж по сей день клянется, что ее никто не трогал. Это могло быть правдой, а могло быть и выдумкой. Семь человек толклись на скрипучем, потрескавшемся полу, плавно спускавшемся к лестнице. Свет из окна был очень слабым, а Марри, повернувшись спиной к ведьме, все свое внимание сосредоточил на предмете, который держал в правой руке. Задел ли кто ее рукой, ногой или плечом – никто не знал. Все увидели только ветхую куклу, неожиданно рванувшуюся вперед, как машина, у которой отказали тормоза. Все видели, как два центнера дребезжащего железа вышли из повиновения и устремились к лестнице. Все слышали скрип колес, стук трости доктора Фелла на лестнице и крик Эллиота:

– Ради бога, доктор, посмотрите вверх!

Раздался грохот, и кукла рухнула на лестницу.

Пейдж успел дотянуться до нее. Он схватился пальцами за железный ящик и попытался остановить убегающую махину, но его сил не хватило, и кукла, стуча колесами, загрохотала по ступеням, сметая все на своем пути. Тяжелая черная машина крепко держалась на колесах. Распростертый на верхних ступеньках, Пейдж видел, что доктор Фелл, остановившись на полпути, глядит вверх. Он заметил луч света, падавший из открытой двери у подножия лестницы, и понял, что оцепеневший доктор Фелл не в состоянии двинуться ни на дюйм, он только выбросил вверх руку, словно для того, чтобы предотвратить удар. Пейдж услышал адский грохот и увидел, как черная фигура пролетела в дюйме от доктора.

Но он увидел больше – то, чего никто не мог ожидать! Он увидел, как кукла вышибла дверь и вылетела в коридор. Одно из колес отвалилось от удара, но ее инерция была слишком велика. Пошатнувшись, она толкнула дверь в коридоре, и та открылась.

Пейдж, спотыкаясь, побежал по лестнице. Ему не нужно было прислушиваться к крику из комнаты. Он помнил, что это за комната: там лежит Бетти Харботтл, и она не переживет нового потрясения. Когда кукла остановилась и шум прекратился, из комнаты послышались тихие звуки. Через некоторое время Пейдж отчетливо услышал скрип шагов. Доктор Кинг, с лицом белым как бумага, вышел из спальни и спросил:

– Кто, черт возьми, это сделал?

Часть третья

Происхождение ведьмы

Ведь в основе своей – это сатанизм, говорил себе он; этот вопрос возникает с тех пор, как существует мир. Если подумать, это вопросы поверхностные и второстепенные; демону нет необходимости появляться в человеческом или зверином обличье, чтобы заявить о своем присутствии; ему достаточно утвердиться, поселиться в душах, которые он поражает и побуждает к необъяснимым преступлениям.

Ш.М.Ж. Гюисманс. Там, внизу

Глава 14

Дознание по делу сэра Джона Фарнли, состоявшееся на следующий день, произвело сенсацию, взбудоражившую весь журналистский мир Великобритании.

Инспектор Эллиот, как и большинство полицейских, не любил дознания. Из практических соображений. Брайан Пейдж не любил их по другой причине: там никогда нельзя было узнать того, чего не знал раньше, потому что сенсации встречаются редко и потому что вердикт, каким бы он ни был, никогда не означает правильного решения.

Но он признавал, что дознание, проводимое утром в пятницу, 31 июля, не было похоже на другие. Разумеется, вердикт «самоубийство» был предрешен. И все же заседание получилось достаточно зрелищным. Первый свидетель не сказал еще и десяти слов, а в зале поднялся невероятный шум; и закончилось все так неожиданно, что инспектор Эллиот не мог поверить глазам.

Пейдж, попивая за завтраком крепкий черный кофе, благодарил судьбу за то, что не было дознания по фактам, случившимся вчера днем. Бетти Харботтл не умерла. Но она почувствовала дыхание смерти, когда во второй раз увидела ведьму, и, разумеется, была не в состоянии говорить. Впоследствии бесконечные допросы, учиняемые Эллиотом, уныло двигались по замкнутому кругу. «Вы толкали ее?» – «Нет, клянусь; я не знаю, кто ее толкнул; ведь пол был очень неровный, может быть, никто и не толкал».

Эллиот подводил итоги за трубкой и пивом с доктором Феллом. Пейдж, провожая Маделин домой, заставил ее хоть немного поесть, успокоил ее истерику и пытался думать о множестве вещей сразу. Вернувшись, он услышал только заключительную часть соображений инспектора.

– Мы повержены, – коротко произнес Эллиот. – Мы ни черта не можем доказать, несмотря на цепь фактов, которую имеем! Виктория Дейли убита – может быть, бродягой, а может быть, нет, – но есть странные признаки грязного вмешательства иной силы, которую нам сейчас нет необходимости обсуждать. Это было год назад. Сэру Джону перерезали горло. На Бетти Харботтл кто-то напал, потом вынес с чердака; а ее порванный фартук найден наверху, в чулане. «Дактилограф» исчезает и возвращается. И, наконец, кто-то умышленно пытается убить вас, сбросив вниз эту куклу. Вы спаслись только чудом и милостью Божьей!

– Поверьте мне, я это ценю, – с неловкостью в голосе пробормотал доктор Фелл. – Это был один из худших моментов моей жизни, когда я оглянулся и увидел, как эта махина летит вниз. Я сам виноват. Я слишком много говорил. И все же…

Эллиот вопросительно посмотрел на него:

– Все равно, сэр, это говорит о том, что вы на правильном пути. Убийца понял, что вы слишком много знаете. Что же касается того, что это за след, то, если у вас есть какие-нибудь идеи, сейчас самое время поделиться ими со мной. Ведь если ничего не будет сделано, меня отзовут в город.

– Ах, конечно, я вам расскажу, – – проворчал доктор Фелл. – У меня нет никаких тайн. Но даже если я вам все изложу, даже если, в конечном счете, окажется, что я прав, это все равно ничего не доказывает. Кроме того, я не уверен, что куклу столкнули вниз с целью, которую можно поэтично назвать моим устранением.

– Зачем же тогда? Не затем же, чтобы еще раз напугать девушку, сэр? Убийца не мог знать, что кукла остановится прямо у двери этой спальни.

– Я знаю, – упрямо произнес доктор Фелл, взъерошив рукой пышную копну тронутых сединой волос. – И все же… и все же… доказательство…

– Именно это я и хочу сказать. У нас имеются все эти факты, из них получается цепь событий, и ни одно из ее проклятых звеньев я не могу доказать! Ни один из этих фактов я не могу представить своему старшему полицейскому офицеру и сказать: «Вот, держите!» Ни одного доказательства, которое нельзя было бы истолковать по-другому. Я даже не могу доказать, что эти события как-то связаны, и это настоящее препятствие. Да и завтрашнее дознание. Получается, что полицейские доказательства должны поддерживать вердикт «самоубийство»…

– А нельзя ли отложить дознание?

– Конечно. Обычно я так и делаю и откладываю до тех пор, пока или не появятся доказательства убийства, или не приходится прекращать дело. Но есть еще последнее и самое крупное препятствие. Что я сейчас имею для того, чтобы надеяться на дополнительное расследование? Мой старший полицейский офицер убежден, что сэр Джон Фарнли покончил с собой, и остальные тоже. Когда станет известно об отпечатках пальцев покойного на складном ноже, который сержант Бертон нашел в кустарнике…

Это для Пейджа было новостью, последним гвоздем, вбитым в гроб версии о самоубийстве.

– Это будет конец, – заключил Эллиот. – Чего мне еще искать?

– Бетти Харботтл? – предложил Пейдж.

– Хорошо, предположим, она придет в себя и расскажет свою историю? Предположим, она скажет, что кого-то видела в этом чулане? За каким занятием? И что из этого? Какая тут связь с самоубийством в саду? Где же ваше доказательство, дружище? Что-то с «Дактилографом»? Но ведь никто никогда не утверждал, что «Дактилограф» был у покойного! Куда же вас заведет эта линия расследования? Нет. Не смотрите на это с точки зрения здравого смысла, сэр, смотрите на это с точки зрения закона. Сто к одному, что завтра вечером меня отзовут, а дело положат на полку. Мы с вами знаем, что убийца здесь и так аккуратно втирается ко всем в доверие, что он или она будет и дальше делать свое черное дело до тех пор, пока кто-нибудь это не остановит. А это, по-видимому, никто не остановит.

– Что же вы собираетесь делать?

Прежде чем ответить, Эллиот отхлебнул полпинты пива.

– И все же, мне кажется, один шанс есть. Дознание по полной форме. Большая часть наших подозреваемых даст показания. Есть призрачная возможность, что под присягой кто-нибудь проговорится. Надежда, признаться, слабая, но такое уже случалось (помните дело сестры Уоддингтон?) и, может быть, случится снова. Это последняя надежда полиции, когда все остальные методы исчерпаны.

– А следователь согласится играть в нашу игру?

– Мне бы тоже хотелось это знать, – задумчиво произнес Эллиот. – Этот Барроуз что-то замышляет – я чувствую. Но он не придет ко мне, и я не смогу извлечь из этого никакой пользы. Он зачем-то пошел к следователю. Я догадываюсь, что следователь не особенно жалует Барроуза, не особенно любил покойного мнимого Фарнли и, конечно, полагает, что это самоубийство. Но он ведет честную игру, и все они стоят вместе против чужака – то есть меня. Ирония состоит в том, что сам Барроуз хотел бы доказать, что это убийство, потому что вердикт «самоубийство» в большей или меньшей степени доказывает, что его клиент был обманщиком. Все будет предельно просто: торжественно объявят об отсутствующих наследниках, вынесут единственно возможный вердикт самоубийство, меня отзовут, а дело закроют.

– Ну, ну, – успокоил его доктор Фелл. – Кстати, где сейчас кукла?

– Сэр?

Эллиот отвлекся от своих мыслей и уставился на собеседника.

– Кукла? – переспросил он. – Я засунул ее обратно в чулан. После повреждений, которые она получила, она годится только на лом. Я собирался покопаться в ней, но сомневаюсь, сможет ли тут что-нибудь сделать даже мастер-механик.

– Да, – согласился доктор Фелл, со вздохом взяв свечу. – Вот для этого убийца и сбросил ее с лестницы!

Пейдж провел тревожную ночь. Кроме дознания, на следующий день должно было произойти много другого. Нат Барроуз, думал он, не тот человек, каким был его отец; даже такое дело, как организация похорон, он перепоручил Пейджу. Кажется, Барроуз занялся другой сложной проблемой. Пейдж беспокоился из-за того, что Молли осталась в одиночестве в доме с мрачной атмосферой, а еще его встревожила новость, что слуги, все как один, пригрозили уйти.

Проснулся Пейдж ясным, солнечным, жарким утром. Около девяти часов зашумели автомобили. Он никогда не видел в Маллингфорде такого скопления машин, а заметив огромное количество прессы и зевак, понял, что дело получило широкую огласку. Это его рассердило, потому что он считал его сугубо домашним. Почему не устроили качелей и каруселей? Почему не продают хот-доги? Дознание должно было проводиться в зале «Быка и мясника», строении похожем на сарай и призванном служить местом увеселения сборщиков хмеля. Повсюду мелькали солнечные зайчики, отражающиеся от линз фотокамер, суетились женщины, а собака старого мистера Раунтри гонялась за кем-то прямо по дороге, и ее заливистый лай невозможно было остановить.

Жители округа воздерживались от комментариев и не выражали своих симпатий той или другой стороне. В сельской местности каждый человек в чем-то зависит от другого. Они предпочитали ждать и наблюдать за событиями, чтобы не попасть впросак – кто знает, каким будет вердикт. С посторонними было иначе. Их взбудоражила статья «Погибший наследник убит или погибший наследник – мошенник?».

Дознание началось в девять часов утра.

Длинный, низкий, мрачный сарай был набит до отказа. Пейдж почувствовал, насколько уместен здесь крахмальный воротничок! Следователь, честный стряпчий, твердо решивший не выслушивать от Фарнли никакого вздора, уселся за широкий стол, заваленный кипами бумаг. Слева стояло кресло для свидетелей.

Прежде всего леди Фарнли опознала тело. Даже эта, как правило, простая процедура вызвала ряд вопросов. Молли едва начала говорить, как поднялся мистер Гарольд Уэлкин, в мантии с гарденией, и заявил от имени своего клиента, что вынужден протестовать против заявленного опознания с точки зрения соблюдения формальностей, ибо на самом деле покойный не был сэром Джоном Фарнли. Поскольку чрезвычайно важно определить, покончил ли он с собой или был убит, адвокат почтительно просит сделать перерыв, чтобы обратить на это внимание следователя.

Дальше было долгое препирательство со следователем, к которому присоединился красный и негодующий Барроуз, очень вовремя насевший на мистера Уэлкина. Но тот, вспотев от удовлетворения, быстро сдался. Он обратил на себя внимание! Он задал тон! Он дал понять, что борьбы не избежать, и все это почувствовали!

Он вызвал Молли, чтобы задать ей вопросы о душевном состоянии покойного. Он разговаривал с нею вежливо, но твердо решил добиться от нее нужного ему признания, и Молли очень нервничала. Пейдж начал понимать, к чему идет дело, когда следователь, вместо того чтобы допросить человека, первым нашедшего тело, вызвал Кеннета Марри. Вся история выползла на свет, и, благодаря мягкой искренности Марри, стало ясно, что покойный был обманщиком. Барроуз, все время вмешиваясь в процесс дознания, преуспел только в одном: он рассердил следователя.

Показания о том, как было найдено тело, дали Барроуз и Пейдж (последний с трудом узнавал собственный голос!). Потом был вызван свидетель-медик доктор Теофилус Кинг, который рассказал, что в ночь на среду, 29 июня, он направился в «Фарнли-Клоуз», куда его позвал детектив сержант Бертон.

Он провел предварительный осмотр и подтвердил, что человек мертв. На следующий день, когда тело отнесли в морг, он по распоряжению следователя провел посмертный осмотр и установил причину смерти.

Следователь: А теперь, доктор Кинг, опишите раны на горле покойного!

Доктор: У него было три неглубокие раны, начинающиеся на левой стороне горла и заканчивающиеся под правой челюстью, направленные чуть вверх.

Вопрос: Оружие прошло по горлу слева направо?

Ответ: Да, это так.

Вопрос: Могло ли оружие быть в руках человека, совершающего самоубийство?

Ответ: Да, если этот человек действовал правой рукой.

Вопрос: Покойный был правшой?

Ответ: Насколько мне известно, да.

Вопрос: Могли бы вы сказать, что покойный не мог нанести себе такие раны?

Ответ: Вовсе нет.

Вопрос: Если судить по характеру ран, доктор, каким оружием, по вашему мнению, их нанесли?

Ответ: Я бы сказал, зазубренным или неровным лезвием длиной в четыре-пять футов. Ткани сильно разорваны. Точнее сказать трудно.

Вопрос: Вы нам очень помогли, доктор. Сейчас я попрошу принести предмет, найденный в кустарнике футах в десяти от покойного. Это нож с лезвием, таким, как вы описали. Вы видели нож, о котором я говорю?

Ответ: Видел.

Вопрос: Как, по-вашему, можно ли ножом, о котором мы говорим, нанести раны, подобные тем, что вы видели на горле покойного?

Ответ: По-моему, можно.

Вопрос: И, наконец, доктор, я подхожу к моменту, к которому надо отнестись с большой осторожностью. Мистер Натаниэль Барроуз показал, что в момент падения покойный стоял на краю пруда, спиной к дому. Мистер Барроуз не мог сказать определенно, был ли покойный один, хотя я настаивал на ответе. Скажите, в том случае – я говорю, в том случае, – если покойный был один, мог ли он отбросить оружие на расстояние примерно десяти футов?

Ответ: Физически это вполне возможно.

Вопрос: Предположим, что он держал оружие в правой руке. Могло ли это оружие быть отброшенным влево?

Ответ: Я не могу взять на себя смелость утверждать, какие конвульсии были у умирающего человека. Могу только сказать, что теоретически это возможно.

После этого формального допроса история Эрнеста Уилбертсона Ноулза не вызывала сомнений. Ноулза знали все, всем были известны его симпатии и антипатии, его натура. За много десятилетий все убедились, что в нем нет ни грамма вероломства. Он рассказал, что видел из окна одинокого человека на песчаной полосе, и всем стало ясно, что об убийстве говорить не приходится.

Вопрос: Но вы уверены, что видели, как покойный кончает жизнь самоубийством?

Ответ: Боюсь, что так, сэр.

Вопрос: Тогда как вы объясните тот факт, что нож, который он держал в правой руке, был отброшен не вправо, а влево?

Ответ: Я не уверен, что смогу правильно описать жесты покойного джентльмена, сэр. Сначала думал, что смогу, но, рассудив, все-таки понял, что не уверен. Все произошло так быстро, что его жесты могли означать что угодно.

Вопрос: Фактически вы не видели, как он отбросил нож?

Ответ: Да, сэр, пожалуй, это так.

– Вот это да! – крикнул кто-то из зрителей.

Голос, донесшийся с галереи, напоминал голос Тони Уэллера. На самом деле это очнулся доктор Фелл, который на протяжении всего процесса, казалось, спал, тяжело дыша, а его красное лицо буквально плавилось от жары.

– Тишина в зале! – крикнул следователь.

Во время перекрестного допроса, проводимого Барроузом, как адвокатом вдовы, Ноулз сказал, что не может поклясться в том, что видел, как покойный бросил нож. Зрение у него, конечно, хорошее, но не настолько. А своей очевидной искренностью он снискал симпатии присяжных. Ноулз признался, что высказал только свои впечатления, он допускал, что мог ошибиться, чем весьма удовлетворил Барроуза.

Доводы полиции, которые зиждились на описании жестов покойного, неумолимо истощались. В этом жарком сарае, где карандаши бегали, как лапки пауков, практически было определено, что покойный был обманщиком. Все устремили взгляды на Патрика Гора, истинного наследника. Пристальные взгляды. Оценивающие взгляды. Неуверенные взгляды. Даже дружеские взгляды, оставившие его холодным и бесстрастным.

– Члены суда присяжных, – сказал следователь, – я попрошу вас выслушать еще одну свидетельницу, хотя с ее показаниями я незнаком. По просьбе мистера Барроуза и по ее личной просьбе свидетельница пришла сюда дать важные показания, которые, я верю, помогут вам в вашей нелегкой работе. Итак, я вызываю мисс Маделин Дейн.

Пейдж выпрямился.

В зале возникло озадаченное шевеление: репортеры не остались равнодушными к неотразимой красоте Маделин. Пейдж понятия не имел, о чем она собирается говорить, но это его беспокоило. Зрители расступились, дав ей пройти к свидетельскому месту, где следователь протянул ей Библию, и она нервным, но твердым голосом принесла присягу. Словно в знак какого-то символического траура, она надела темно-синее платье с темно-синей шляпкой под цвет ее глаз. Атмосфера в зале суда начала разряжаться. Даже твердокаменные и самоуверенные члены суда присяжных немного расслабились. Они, конечно, не просияли при ее появлении, но Пейдж чувствовал, что до этого недалеко. Даже следователь стал взволнованно-предупредительным. Маделин, любимица всего мужского населения, обрела новых поклонников. Все собравшиеся устремили на красавицу восхищенные взгляды.

– Я снова должен настаивать на тишине! – сказал следователь. – Пожалуйста, назовите ваше имя.

– Маделин Элспет Дейн.

– Ваш возраст?

– Т-тридцать пять.

– Ваш адрес, мисс Дейн?

– "Монплезир", близ Фреттендена.

– Итак, мисс Дейн, – деловито, но мягко сказал следователь, – вы, полагаю, хотели дать показания, касающиеся покойного? Что же это за показания?

– Да, я должна вам рассказать кое-что. Только не знаю, с чего начать.

– Вероятно, я могу помочь мисс Дейн, – с обезоруживающим достоинством произнес Барроуз. – Мисс Дейн, это…

– Мистер Барроуз, – огрызнулся следователь, потеряв контроль над собой, – вы постоянно прерываете процесс, проявляя тем самым неуважение и к своим правам, и к моим. Я этого не потерплю. Вы имеете право допрашивать свидетельницу после меня, и только после меня! А пока вы или будете молчать, или покинете суд. Уф-ф! Гм-гм. Итак, мисс Дейн?

– Пожалуйста, не ссорьтесь.

– Мы не ссоримся, мадам. Я требую должного уважения к суду, собравшемуся для того, чтобы определить, как покойный встретил свою смерть, уважения, которого – что бы об этом ни говорилось в различных источниках, – он окинул взглядом репортеров, – я твердо намерен добиваться. Итак, мисс Дейн?

– Это касается сэра Джона Фарнли, – серьезно произнесла Маделин, – и того, был он или не был сэром Джоном Фарнли. Я могу объяснить, почему он так хотел принять истца и его адвоката, и почему он не выгнал их из дома; и почему он так настаивал на снятии отпечатков пальцев – ах, да многое, что может вам помочь установить причину его смерти!

– Мисс Дейн, если вы просто хотите высказать свое мнение о том, был ли покойный сэром Джоном Фарнли, боюсь, что я должен вас информировать…

– Нет, нет, нет! Я не знаю, был ли он Джоном Фарнли! Но самое ужасное, что он сам этого не знал!

Глава 15

По оживлению в тускло освещенном сарае стало ясно, что произошла, может быть, главная сенсация дня, даже если никто не понимал, в чем дело. Следователь откашлялся и стал крутить головой, как встревоженная марионетка.

– Мисс Дейн, это не судебный процесс, это дознание, поэтому я могу позволить вам высказаться, но лишь при условии, что это как-то нам поможет. Не будете ли вы любезны объяснить, что вы имеете в виду?

Маделин сделала глубокий вдох:

– Да, если вы позволите мне объяснить, вы увидите, как это важно, мистер Уайтхаус. Мне трудно говорить при всех, как он пришел рассказать мне об этом. Но он должен был с кем-то поделиться. Леди Фарнли он слишком любил, чтобы довериться ей. Это была только его проблема, и иногда она волновала его настолько сильно, что все, наверное, замечали, какой нездоровый у него бывал вид. А мне, полагаю, открыться было безопасно, – она отчасти озорно, отчасти пренебрежительно наморщила лоб, – вот так это и произошло.

– Так-так! Что же произошло, мисс Дейн?

– Все свидетели рассказывали о встрече позавчера вечером, о разговорах, которые велись там, и о снятии отпечатков пальцев, – продолжила Маделин с пафосом, которого, вероятно, сама не замечала. – Меня там не было, но мне обо всем рассказал друг, который был там. Так вот, самое большое впечатление на него произвела абсолютная уверенность обоих претендентов – даже на процедуре снятия отпечатков пальцев, да и после нее. Он сказал, что бедняга Джон – простите, Джон Фарнли – единственный раз улыбнулся и почувствовал облегчение, когда истец рассказывал об ужасной истории на «Титанике» и о том, как его ударили моряцким молотком.

– Да, ну и что же?

– Эту историю сэр Джон рассказал мне много месяцев назад. После крушения «Титаника» он очнулся в госпитале в Нью-Йорке. Но он не знал, что это Нью-Йорк, и ничего не помнил о «Титанике». Он не знал, где он, как попал туда и даже кто он такой! У него была сильная контузия от нескольких ударов по голове, нанесенных случайно или умышленно во время крушения судна, в результате которой возникла амнезия. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Отлично, мисс Дейн. Продолжайте.

– Ему сказали, что по одежде и бумагам его опознали как Джона Фарнли. У его постели в госпитале стоял человек, который заявил, что он кузен его матери, – о, я, может быть, говорю сбивчиво, но вы понимаете, что я хочу сказать. Он успокоил мальчика и велел больше спать и скорее поправляться. Но вы же знаете, каковы дети в этом возрасте. Он был очень испуган и не на шутку встревожен. Ведь он ничего о себе не знал! И что хуже всего, он, как все мальчики-подростки, не осмелился кому-либо признаться в потере памяти из страха, что его, может быть, сочтут сумасшедшим. Вдруг он что-то натворил; его могут посадить в тюрьму. Так ему казалось. У него не было никаких причин считать, что он не Джон Фарнли. У него не было никаких причин думать, что ему говорят не правду. Он смутно помнил крики и суматоху, бескрайний открытый простор и холод; но это все, что он помнил. Поэтому он ни слова никому не сказал. Своему дяде, мистеру Ренику из Колорадо, он соврал, что помнит все, и тот ничего не заподозрил. Этот маленький секрет Джон хранил годами. Он перечитывал свой дневник, стараясь что-то вспомнить. Он говорил мне, что иногда часами сидел, сжав голову руками и сосредоточившись. Иногда ему казалось, что он смутно вспомнил лицо или событие, но все эти картины были расплывчатыми. Потом ему опять казалось, что он все забыл. Единственное, что он вспоминал, скорее как образ, а не как событие, было что-то связанное с петлей, согнутой петлей!

Под железной крышей зрители сидели, затаив дыхание. Никто не шуршал бумажками. Никто не шептался. Пейдж почувствовал, что ворот у него намок, а сердце тикает, как часы. В окна проникал дымный солнечный свет, и у Маделин задергался уголок глаза.

– Согнутая петля, мисс Дейн?

– Да. Я не знаю, что он имел в виду. Да и он тоже!

– Продолжайте, пожалуйста.

– Сначала, живя в Колорадо, он боялся, что его посадят в тюрьму, если он что-то сделает не так. Почерк у него был не очень хорошим, так как два его пальца были почти раздавлены во время кораблекрушения и он не мог правильно держать карандаш. Он боялся писать домой, поэтому никогда не писал. Он даже боялся пойти к врачу и спросить, не сошел ли он с ума, из страха, что врач на него донесет. Разумеется, со временем это понемногу проходило. Он убедил себя, что такие несчастья иногда случаются с людьми, но они продолжают жить нормально. Потом была война и все такое. Он посоветовался с психиатром, который после многочисленных психологических тестов сказал ему, что он настоящий Джон Фарнли и что беспокоиться ему не о чем. Но он за эти годы так и не избавился от ужаса, и, даже когда он думал, что обо всем забыл, это ему снилось. Потом все началось снова, когда умер брат Дадли и он стал наследником титула и состояния. Ему пришлось приехать в Англию. У него был – как бы поточнее выразиться? – академический интерес. Он думал, что он наконец-то все вспомнит. А он не вспомнил. Вы все, конечно, видели, как он обычно блуждал, словно призрак – бедный старый призрак, – по окрестностям. Вы знаете, какой он был нервный. Ему здесь нравилось. Он любил каждый акр и ярд этой земли. Заметьте, он ни на минуту не сомневался, что он Джон Фарнли. Но он должен был знать точно, что с ним произошло!

Маделин прикусила губу.

Ее ясные обычно, а теперь несколько жесткие глаза по очереди оглядывали зрителей.

– Я много говорила с ним и пыталась его успокоить. Я просила его не забивать себе голову этими мыслями; тогда, вероятно, он бы вспомнил. Я обычно устраивала так, чтобы что-то напоминало ему о прошлом, но чтобы он думал, что вспомнил это сам. Иногда это был граммофон, игравший в вечерней прохладе «Тебе, прекрасная леди»; и он вспоминал, как в детстве мы танцевали под эту музыку. Иногда это была какая-то деталь дома. В библиотеке есть один книжный шкаф, встроенный в стену между окнами, но на самом деле это не шкаф, а замаскированная дверь, выходящая в сад. Она и сейчас открывается, если знать, где находится задвижка. Я убедила его найти ее. Он говорил, что после этого много ночей подряд хорошо спал. Но он по-прежнему хотел докопаться до истины. Он говорил, что ему надо знать правду, даже если окажется, что он не Джон Фарнли, что он больше не сумасбродный мальчишка-подросток, и воспримет это спокойно, и, если он докопается до истины, это будет величайшим достижением в его жизни! Он побывал в Лондоне и встретился еще с двумя докторами – я это знаю. Некоторые из присутствующих видели, как он встревожился, когда однажды приблизился к человеку, который, как утверждали, обладал даром предвидения, – ужасному маленькому человечку по имени Ариман, живущему на улице Полумесяца. Джон пригласил всех нас пойти туда под предлогом, что нам предскажут судьбу, и делал вид, что смеется над этим. Но он рассказал этому ясновидящему о себе все, однако не нашел покоя и после этого. Он обычно говорил: «А я отличный помещик!» – и, знаете, так оно и было! Он часто ходил в церковь – очень любил гимны, особенно «Храни мне верность». В моменты эмоционального напряжения он обычно смотрел на церковные стены и говорил, что если бы ему когда-нибудь удалось…

Маделин замолчала.

Она почти задыхалась от волнения. Глаза ее скользили по передним рядам, а пальцы крепко сжимали подлокотники кресла. В ней, казалось, вдруг взыграли страсть и мистицизм – глубокие, как омут, и сильные, как корни дерева; и все же она была женщиной, которая изо всех сил защищала своего друга в этом жарком и душном сарае.

– Простите, – выпалила она. – Вероятно, об этом лучше не говорить; во всяком случае, это вас не касается. Простите, если я заняла ваше время рассказом, не имеющим отношения…

– Я требую тишины! – крикнул следователь, когда в зале зашумели. – Я не уверен, что вы впустую отняли у нас время, что это не имеет отношения к делу. Вы можете еще что-нибудь сказать суду?

– Да, – кивнула Маделин, повернулась и посмотрела в зал. – Еще одно.

– Что же?

– Услышав о претенденте на титул и состояние и его адвокате, я поняла, о чем должен был подумать Джон. Теперь вам известно, что все это время было у него на уме. Вы можете проследить каждый его шаг, каждую мысль и каждое сказанное им слово. Теперь вы понимаете, почему он заулыбался и почему испытал такое облегчение, когда услышал историю истца о моряцком молотке и ударе по голове во время крушения «Титаника». Ведь это именно он перенес контузию и потерял память на долгие двадцать пять лет! Погодите, пожалуйста! Я не говорю, что история истца не правдива. Я не знаю и решать не могу. Но сэр Джон, которого вы называете покойным – как будто он никогда не был живым, – должно быть, почувствовал немалое облегчение, услышав нечто такое, что, конечно, не могло быть правдой. Он понял, что его мечта наконец осуществилась и он близок к разрешению мучительной загадки. Теперь вы понимаете, почему он так приветствовал снятие отпечатков пальцев. Вы знаете, почему он хотел этого больше всех. Вы знаете, почему он едва мог дождаться этого и почему так нервничал, ожидая результата. – Маделин схватилась за подлокотники кресла. – Пожалуйста, простите! Вероятно, я выражаюсь довольно сумбурно, но надеюсь, вы меня поймете! Ему была нужна истина, а какова она – не важно. Если он Джон Фарнли, он был бы счастлив до конца дней, если нет – он был бы счастлив узнать это!

Для него это было нечто вроде выигрыша в тотализатор на футболе. Вы ставите за команду шесть пенсов и надеетесь выиграть тысячи фунтов. Вы почти уверены в своей победе. Но вы не можете быть уверенным до конца, пока не получите телеграмму. Если ее нет, вы думаете: «Что ж, будь что будет!» Вот так и Джон Фарнли. Он поставил на карту все! Акры и акры земли, которую он любил, уважение близких, почет и здоровый сон по ночам, конец мучений и начало жизни! Наконец он поверил в свою победу! А вы пытаетесь доказать, что он покончил с собой! Не верьте этому! Все не так просто. Вы можете представить, что он намеренно перерезал себе горло за полчаса до оглашения результатов?

Она закрыла глаза рукой.

В зале поднялся настоящий гвалт, но следователю удалось справиться с ним. Мистер Гарольд Уэлкин поднялся. Пейдж заметил, что его лоснящиеся щеки слегка побледнели и говорит он словно на бегу:

– Господин следователь! Все, что только что было сказано в защиту покойного, конечно, интересно. – Он язвительно ухмыльнулся. – Я не буду настолько дерзким, чтобы напоминать вам о ваших обязанностях! Я не буду настолько дерзким, чтобы заметить, что за последние десять минут не было задано ни одного вопроса! Но если эта леди закончила свое замечательное выступление, из которого, если оно правдиво, следует, что покойный был еще большим обманщиком, чем мы думали, я, как адвокат настоящего сэра Джона Фарнли, прошу разрешения на перекрестный допрос!

– Мистер Уэлкин! – ответил следователь, покрутив головой. – Вы будете задавать вопросы, когда я вам разрешу, а до тех пор вы будете молчать! Итак, мисс Дейн…

– Пожалуйста, разрешите ему задавать вопросы, – попросила Маделин. – Я помню, что видела его в доме этого ужасного маленького египтянина, предсказателя Аримана, на улице Полумесяца.

Мистер Уэлкин вынул носовой платок и вытер лоб.

И все вопросы были заданы. И следователь подвел итоги. И инспектор Эллиот вышел в другую комнату и втайне от всех сплясал сарабанду. И суд присяжных, готовясь передать дело в суд, вынес вердикт: «убийство неизвестным или неизвестными».

Глава 16

Эндрю Макэндрю Эллиот поднял бокал очень приличного рейнвейна и рассмотрел его на свет.

– Мисс Дейн, – объявил он, – вы прирожденный политик! Нет, я бы сказал – дипломат; это звучит лучше – не знаю почему. А это сравнение с футбольным тотализатором поистине гениально. Суду присяжных теперь все ясно как божий день. Как вы пришли к этой мысли?

При долгом теплом свете вечерней зари Эллиот, доктор Фелл и Пейдж обедали у Маделин в неудачно названном, но уютном «Монплезире». Столик стоял у французских окон столовой, выходящих в лавровую рощу. Сразу за рощей начинался фруктовый сад. Через него шла тропинка к старому дому полковника Мардейла. Обогнув его, она тянулась вдоль ручья и поднималась по холму, заросшему густым лесом Ханджинг-Чарт, склон которого ярким пятном выделялся на фоне вечернего неба слева от фруктового сада. Если идти по этой тропинке, подняться на вершину и снова спуститься, можно попасть к границе задних садов «Фарнли-Клоуз».

Маделин жила одна. Каждый день к ней приходила женщина готовить еду и делать уборку. Это был аккуратный маленький домик, в котором хранились военные печатные издания, доставшиеся в наследство от отца, духовые инструменты и суетливые часы. Он стоял довольно обособленно: ближайший дом принадлежал несчастной Виктории Дейли; но Маделин никогда не тяготилась изоляцией.

Теперь она сидела в сумерках, во главе полированного стола у открытых окон, освещенная светом свечей в серебряных подсвечниках. Она была вся в белом. За ее спиной располагалась огромная низкая дубовая полка с оловянной посудой и старинными, но работающими часами. Когда обед закончился, доктор Фелл закурил гигантскую сигару; Пейдж зажег сигарету для Маделин. Услышав вопрос Эллиота, Маделин засмеялась при вспышке спички.

– О футбольном тотализаторе? – переспросила она, немного покраснев. – Я вообще-то до этого не додумалась бы. Это все Нат Барроуз. Он все это написал и заставил меня выучить наизусть. О, каждое сказанное мной слово было правдой! Я ощущала это всем своим существом. С моей стороны было большой наглостью произносить речь перед всеми этими людьми, и я ежесекундно боялась, что мистер Уайтхаус меня остановит; но Нат сказал, что другого выхода у меня нет. Потом, когда я вышла, в «Быке и мяснике» У меня началась истерика, я выплакалась и почувствовала себя лучше. Это было очень нагло с моей стороны?

Все, разумеется, уставились на нее.

– Нет, – вполне серьезно сказал доктор Фелл, – это было замечательное представление! Но… о господи! Барроуз вас подготовил? Вот это да!

– Да, он занимался этим половину прошлой ночи.

– Барроуз? Но когда же он был здесь? – удивился Пейдж. – Я же сам проводил тебя домой.

– Он пришел сюда после того, как ты ушел. Он был переполнен тем, что я только что рассказала Молли, и очень возбужден.

– Знаете, господа, – прогрохотал доктор Фелл, задумчиво затянувшись большой сигарой, – мы не должны недооценивать нашего друга Барроуза. Пейдж давно говорил, что он невероятно умный малый. Уэлкин, казалось, обогнал его в начале этого представления; но все время психологически – слово-то какое! – Барроуз получал от дознания то, что хотел. Разумеется, он будет бороться. Для фирмы Барроуза и самого Барроуза, разумеется, не все равно, отвоюют ли они состояние Фарнли или нет. А он борец. Когда, как в деле Фарнли против Гора, доходит до суда, он ложится костьми!

Эллиота же интересовало кое-что другое.

– Послушайте, мисс Дейн, – упрямо сказал он. – Я не отрицаю, что вы оказали нам услугу. Это победа, но только внешняя – для газет. Теперь дело не будет закрыто официально, даже если наши противники будут рвать на себе волосы и клясться, что суд присяжных состоял из тупоголовых деревенщин, попавших под чары хорошенькой… э… женщины. Но я хочу знать, почему со всей этой информацией вы не пришли сначала ко мне? Я не обманщик. Я не… такой уж плохой парень, если так можно выразиться. Почему вы не рассказали мне?

Пейдж подумал, что самое странное и почти смешное тут то, что он тоже чувствовал себя уязвленным.

– Я хотела рассказать, – ответила Маделин. – Честно, я хотела! Но сначала мне нужно было все рассказать Молли. А потом Нат Барроуз взял с меня клятвенное обещание, что полиции я не скажу об этом ни слова до тех пор, пока не закончится дознание. Он заявил, что не доверяет полиции. А еще он работает над теорией, которую хочет доказать… – Она осеклась, прикусила губу и виновато покрутила сигарету. – Вы же знаете, каковы некоторые люди!

– И все же, к чему мы пришли? – спросил Пейдж. – После сегодняшнего утра мы опять пойдем по старому кругу, пытаясь узнать, кто из них настоящий наследник? Если Марри клянется, что настоящий наследник – Гор, если суд признает такое доказательство, как отпечатки пальцев, тогда, кажется, делу конец. По крайней мере, я так думал. Сегодня утром, в какой-то момент, моя уверенность была поколеблена. Некоторые намеки – ты сама их делала – сгустились в темное облако вокруг доброго старого Уэлкина.

– Правда, Брайан? Я только сказала то, что Нат велел мне сказать. А что ты имеешь в виду?

– То, что, возможно, этот иск по поводу состояния сфабрикован самим Уэлкином! Уэлкином – стряпчим, обслуживающим плутов и шарлатанов. Уэлкином, который выбирает довольно подозрительных клиентов и, может быть, выбрал Гора, как выбрал Аримана, мадам Дюкен и всех остальных. Когда мы впервые встретились с Гором, я сказал, что он мне напоминает кого-то вроде балаганщика. Уэлкин заявил, что видел призрака в саду во время убийства. Уэлкин во время убийства находился в каких-то пятнадцати футах от жертвы, и разделяло их только стекло. Уэлкин…

– Но ты же, Брайан, не подозреваешь мистера Уэлкина в убийстве?

– А почему бы нет? Доктор Фелл говорил…

– Я говорил, – вмешался доктор, смяв сигару, – что он был самой интересной фигурой в группе.

– Обычно это одно и то же, – грустно произнес Пейдж. – А ты что думаешь, Маделин, кто настоящий наследник? Ты вчера сказала мне, что считаешь Фарнли обманщиком. Правда?

– Да, сказала. Но я не понимаю, как можно его не пожалеть? Он не хотел быть обманщиком, неужели вы не видите? Он хотел лишь знать, кто он такой. Что же касается мистера Уэлкина, то он не мог быть убийцей. Он единственный из нас не был на чердаке, когда… конечно, ужасно говорить об этом после обеда и в такой чудесный вечер… но его не было на чердаке, когда упала кукла.

– Зловещее событие, – усмехнулся доктор. – Весьма зловещее!

– Вы, должно быть, очень мужественный человек, – очень серьезно произнесла Маделин, – если смеетесь над падением этого железного идола…

– Дорогая моя юная леди, я не мужественный человек. Кукла подняла такой ветер, что я чуть не простудился! Потом я начал, как святой Петр, изрыгать проклятия и ругательства. Затем я стал шутить. Черт возьми! Но тут я подумал об этой девушке в соседней комнате, у которой нет такой закалки, как у меня. И я смачно выругался.

Он занес над столом кулак, кажущийся в сумерках огромным. У всех создалось впечатление, что за шутками и легкомыслием доктора кроется опасная сила, которая может навалиться и прижать. Но он не опустил кулак. Он посмотрел на темнеющий сад и продолжил тихо курить.

– Тогда за что нам уцепиться, сэр? – спросил Пейдж. – Вы определили, кому мы сейчас можем доверять?

– Ему, – ответил Эллиот и взял из коробочки на столе сигарету. Он зажег ее, осторожно чиркнув спичкой. При свете огонька его лицо снова показалось всем вежливым и бесстрастным, но в нем появилось что-то, чего Пейдж не мог истолковать. – Мы скоро должны уезжать, – сказал инспектор. – Бертон отвезет нас в Паддок-Вуд, и мы с доктором Феллом сядем на десятичасовой поезд в город. У нас совещание с мистером Беллчестером в Скотленд-Ярде. У доктора Фелла есть идея.

– О том… что делать здесь? – нетерпеливо спросила Маделин.

– Да, – ответил доктор Фелл, продолжая некоторое время с сонным видом курить. – Я задавал себе один вопрос. Вероятно, будет лучше, если я вам сообщу кое-какие несерьезные тайные слухи. Например, что сегодняшнее дознание имело двоякую цель. Мы надеялись на вердикт «убийство» и надеялись, что кто-нибудь из свидетелей допустит оплошность. Мы добились вердикта «убийство», и кое-кто совершил грубую ошибку!

– Это когда вы выкрикнули «вот это да»?

– Я говорил «вот это да» много раз, – серьезно заметил доктор Фелл. – Про себя! За определенную цену мы с инспектором расскажем вам, почему мы оба сказали «вот это да». Я подчеркиваю – за определенную цену. В конце концов, вы должны сделать для нас то, что сделали для мистера Барроуза. Мы так же, как он, пообещаем вам хранить тайну. Минуту назад вы сказали, что он работает над теорией, над ее доказательством. Что за теория? И что он хочет доказать?

Маделин загасила сигарету. В полутьме, одетая в белое, она выглядела прохладной и чистой, ее нежная шея выглядывала из низкого декольте. Пейдж навсегда запомнил ее в этот момент: светлые волосы, уложенные кудряшками над ушами, и широкое лицо, в сумерках еще более мягкое и неземное. Она медленно закрыла глаза. В саду слабый ветерок шевелил лавровые деревья. К западу, над садом, низкое небо было желто-оранжевым, как хрупкое стекло; но над массивом Ханджинг-Чарт горела первая звезда. Комната, казалось, замерла, словно в ожидании. Маделин положила руки на стол и слегка отодвинулась.

– Не знаю, – сказала она. – Люди приходят и делятся со мной своими секретами. Они верят, что я умею хранить секреты – вероятно, я похожа на человека, который умеет хранить секреты. И я действительно умею. Теперь получается, что эти секреты из меня вытянули, и я чувствую, что, рассказывая сегодня все это, совершаю что-то неприличное.

– И?… – подбадривал ее доктор Фелл.

– Все равно, вы должны это знать. Вы действительно должны это знать. Нат Барроуз кое-кого подозревает в убийстве и надеется, что ему удастся это доказать.

– И кого же он подозревает?

– Он подозревает Кеннета Марри, – ответила Маделин.

Горящий кончик сигареты Эллиота остановился в воздухе. Он ударил по столу ладонью:

– Марри! Марри?

– В чем дело, мистер Эллиот? – спросила Маделин, вскидывая глаза. – Это вас удивляет?

Голос инспектора оставался бесстрастным:

– Марри последний человек, которого можно подозревать, исходя из здравого смысла, да и из всех законов детективного жанра. За ним все наблюдали. Даже если это оказалось лишь шуткой, он был человеком, которого все считали потенциальной жертвой. Барроуз, черт возьми, слишком умничает!… Простите, мисс Дейн, вырвалось! Нет и еще раз нет! Есть ли у Барроуза какие-нибудь основания так думать, кроме того, что он умен? У Марри же алиби величиной с дом!

– Я ничего не понимаю, – сказала Маделин, наморщив лоб, – потому что он мне ничего не объяснил. Но в том-то все и дело. Есть ли у Марри на самом деле алиби? Я только пересказываю слова Ната. Нат говорит, что если внимательно прочесть показания, то фактически за Марри следил только мистер Гор, стоявший у окон библиотеки.

Инспектор с доктором Феллом молча переглянулись.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Вы помните, на сегодняшнем дознании я упомянула о маленьком книжном шкафе, встроенном в стену библиотеки? О том самом, из которого можно попасть в сад, если знать место задвижки?

– Помню, – довольно мрачно произнес доктор Фелл. – Да! Марри сам сказал, что залез туда, чтобы заменить поддельный «Дактилограф» настоящим, чтобы это не заметили из окон. Я начинаю понимать.

– Да. Я рассказала об этом Нату, и он ужасно заинтересовался. Он велел обязательно упомянуть об этом, чтобы это попало в протокол. Если я вообще его понимаю, он считает, что вы сконцентрировали внимание не на том человеке. Он предполагает, что все это сфабрикованный заговор против бедного Джона. Он говорит, что, поскольку у Патрика Гора хорошо подвешен язык и у него имеется интересная информация, вы приняли его за лидера группы. Но Нат утверждает, что мистер Марри настоящий… ну, какое там ужасное слово употребляется в триллерах?

– Главарь?

– Вот-вот! Банды. Банды, состоящей из Гора, Уэлкина и Марри; Гор и Уэлкин – марионетки, у которых не хватает мужества на какое-либо настоящее преступление.

– Продолжайте, – с любопытством произнес доктор Фелл.

– Объясняя это, Нат был безумно возбужден. Он указывает на довольно странное поведение мистера Марри. Ну, конечно, я… я об этом не могла знать, потому что мало его видела. Он, кажется, немного изменился – прошло много лет; но ведь мы все, должно быть, изменились. Бедный Нат даже разработал теорию, как могла работать эта группа. Мистер Марри был связан с адвокатом сомнительной репутации, мистером Уэлкином. Мистер Уэлкин имел возможность сообщить ему через того предсказателя из своей клиентуры, что сэр Джон Фарнли страдает потерей памяти и душевной болезнью на почве… ну, вы знаете сами. Поэтому Марри, старый домашний учитель, решил использовать обманщика с поддельными документами. Через Уэлкина он нашел среди его клиентов подходящего кандидата – Гора. Марри в течение шести месяцев подробнейшим образом инструктировал его. Нат говорит, что именно поэтому речь и манера поведения Гора так похожи на речь и манеру поведения Марри. Нат сказал, что вы это заметили, доктор Фелл!

Доктор с любопытством взглянул на нее.

Он уперся локтями в стол, обхватил голову руками, и Пейдж не понимал, о чем он думает. В открытое окно струился очень теплый воздух, напоенный ароматами цветов, и все же доктор Фелл поежился.

– Продолжайте, пожалуйста, – снова подбодрил ее Эллиот.

– Предположение Ната о том, что случилось… ужасно, – ответила Маделин, снова закрыв глаза. – Бедного Джона, никому никогда не сделавшего ничего плохого, надо было убить, чтобы некому было бороться против их притязаний, да так, чтобы все считали, что он покончил с собой! Так большинство людей и считает.

– Да, – согласился Эллиот. – Большинство считает именно так.

– Уэлкину и Гору, безнравственным, трусливым людишкам, предстояло сыграть свои роли. Каждый, видите ли, должен был охранять свою часть дома. Уэлкин находился в столовой. Гор должен был наблюдать за окнами библиотеки по двум причинам – во-первых, чтобы клятвенно подтвердить алиби мистера Марри; во-вторых, чтобы помешать всем остальным смотреть в окно, пока мистер Марри был в библиотеке. Они подобрались к бедному Джону, как… ну, вы знаете! У него не было никаких шансов. Когда они узнали, что он в саду, мистер Марри бесшумно вышел из библиотеки. Он крупный, сильный человек. Он поймал Джона и убил его. Это деяние он оттягивал до последнего момента. То есть они надеялись, что Джон, может быть, сломается и признается, что потерял память и не уверен в том, что может считаться настоящим наследником. Тогда они, возможно, и оставили бы его в живых. Но он не признался. Поэтому они его убили. Но мистеру Марри надо было объяснить, почему он так неоправданно задержался со «сравнением отпечатков пальцев». Поэтому он придумал фокус с «Дактилографами»: сначала украл, а потом вернул один из них. И Нат говорит, – несколько задыхаясь, закончила она, глядя на доктора Фелла, – он говорит, что вы попались в эту ловушку, как и планировал Марри.

Инспектор Эллиот осторожно вынул сигарету изо рта.

– Вот как? А этот мистер Барроуз объясняет, как мистер Марри совершил убийство незамеченным на глазах у Ноулза и фактически на глазах у самого Барроуза?

Она помотала головой:

– Этого он мне не сказал. Или не хотел, или у него еще не сложилось на этот счет собственного мнения.

– У него еще не сложилось на этот счет собственного мнения, – глухим голосом повторил доктор Фелл. – Слегка замедлена мозговая деятельность. Немного опоздал с домашним заданием. Ах, моя старинная шляпа! Это ужасно!

Маделин уже дважды за сегодняшний день довела себя до учащенного сердцебиения. Казалось, на нее, находящуюся на высшей точке нервного напряжения, дохнул ветер из сада, принесший чувство предвкушения и ожидания.

– Что вы на это скажете? – спросила она.

Доктор Фелл подумал.

– В его умозаключениях есть слабые места. Очень слабые.

– Это не важно, – сказала Маделин, глядя прямо на него. – Мне кажется, я и сама в это не верю. Но я вам уже говорила, что хотела бы знать, что за намеки вы делали нам относительно случившегося?

Он с любопытством посмотрел на нее, словно спрашивая себя о чем-то.

– Вы все нам рассказали, мадам?

– Все, что я… я могу осмелиться сказать. Не спрашивайте меня больше. Пожалуйста.

– И все же, – возразил доктор Фелл, – рискуя показаться слишком настойчивым, я собираюсь задать вам еще один вопрос. Вы очень хорошо знали покойного Фарнли. Сейчас ситуация снова стала неясной психологически, но, если ответить на этот вопрос, мы подойдем к истине. Почему Фарнли беспокоился все двадцать пять лет? Почему его так тяготили и подавляли воспоминания? У большинства людей такое беспокойство через некоторое время прошло бы. А у него остался на душе ужасный шрам! Скажите, мучили ли его, например, воспоминания о преступлении или причиненном кому-то зле?

Она кивнула:

– Да, думаю, мучили. Он всегда казался мне похожим на старого пуританина, сошедшего со страниц старинных книг.

– Но он не помнил, с чем это связано?

– Нет… но его мучил образ согнутой петли.

Пейджа не на шутку взволновали эти слова. Ему почудился в них скрытый намек или зашифрованное сообщение.

– Что за согнутая петля? Или, если уж на то пошло, просто петля?

– Что-то из его бессознательного бреда?

– Н-нет, не думаю. Мне кажется, это другое. Похоже, он иногда в кошмарах видел петлю, дверную петлю – белую петлю. Когда он смотрел на нее, она изгибалась и почему-то выпадала и трескалась. Он говорил, что это его преследовало так же, как иногда во время болезни, при температуре под сорок, человек мучительно вспоминает рисунок обоев.

– Белая петля, – протянул доктор Фелл, посмотрев на Эллиота. – Это опровергает нашу теорию, приятель. А?

– Да, сэр.

Доктор громко чихнул, потом еще раз.

– Прекрасно. Теперь посмотрим, есть ли здесь какие-либо намеки на правду. Даю вам подсказки. Первая. Здесь с самого начала много говорили о том, что кого-то ударили или не ударили по голове тем, что было описано как «деревянный моряцкий молоток». Много толков вызывал этот поступок, но не молоток. Откуда у кого-то оказался этот предмет? Где его вообще достали? На современных судах моряки не очень-то пользуются подобными вещами. Мне на ум приходит только одно. Вы, вероятно, видели такие молотки, если пересекали Атлантику? На современных лайнерах они висят возле каждой из стальных дверей, расположенных через определенные интервалы в коридорах нижних палуб. Эти стальные двери находятся или, по крайней мере, должны находиться на уровне ватерлинии. В случае несчастья их можно задраить и образовать серию переборок во избежание полного затопления. А молоток у каждой двери – мрачное напоминание – предназначен для стюарда на случай паники или стихийного бегства пассажиров. «Титаник», если вы помните, славился своими переборками по ватерлинии.

– Ну так что же? – нетерпеливо спросил Пейдж, когда доктор замолчал.

– Это вам ни о чем не говорит?

– Нет.

– Вторая подсказка, – кивнул доктор Фелл. – Эта интересная кукла, Золотая Ведьма. Выясните, как приводили в действие куклу в семнадцатом веке, и вы разгадаете основную тайну этого дела!

– Но это не имеет никакого смысла! – вскричала Маделин. – По крайней мере, это никак не связано с тем, о чем я думала. Я полагала, ваша мысль работает совсем в другом направлении…

Инспектор Эллиот посмотрел на часы.

– Нам пора, сэр, – категорично заявил он, – если мы хотим успеть на поезд, а по дороге заглянуть в «Фарнли-Клоуз».

– Не уходите, – резко сказала Маделин. – Не уходите! Пожалуйста. Ты не уйдешь, правда, Брайан?

– Я думаю, нам следует узнать правду, мадам, – очень спокойно ответил ей доктор Фелл. – В чем дело?

– Мне страшно, – выдохнула Маделин. – Полагаю, именно поэтому я так много говорила.

Пейдж был в шоке: это была совсем новая Маделин.

Доктор Фелл положил сигару на блюдце своей кофейной чашки. Очень осторожно чиркнув спичкой, он подался вперед и зажег свечи на столе. Четыре золотых огонька закрутились и стройно поднялись в теплом неподвижном воздухе; они, словно бабочки, парили над свечами. Сад снова погрузился в сумерки. Глаза Маделин, сидящей в уютном, укромном домике на его краю, отражали свет свечи: они казались спокойными, но были широко распахнуты. Похоже, в них таился не только страх, но и ожидание.

Доктору, видимо, стало не по себе:

– Боюсь, мы не можем остаться, мисс Дейн! В городе нам надо свести кое-какие концы с концами, но завтра мы вернемся! Если бы Пейдж мог…

– Ты не оставишь меня, правда, Брайан? Прости, что я такая дура и беспокою тебя…

– Господи, конечно я тебя не оставлю! – взревел Пейдж, чувствуя неукротимую потребность защищать, которой никогда раньше не испытывал. – Пусть я стану причиной скандала, но до утра я не отпущу тебя и на расстояние вытянутой руки! Хотя бояться вообще-то нечего.

– Ты забыл, какое сегодня число?

– Число?

– Годовщина. Тридцать первое июля. Виктория Дейли умерла ровно год назад.

– А еще, – добавил доктор Фелл, с любопытством посмотрев на обоих, – сегодня канун Праздника урожая. Хороший шотландец вроде Эллиота объяснит вам, что это такое. Это ночь Великого шабаша, и силы преисподней возбуждены. Гмм. Да. Ладно. Я веселый зануда, а?

Пейдж был озадачен, он почти рассердился.

– Что?! – воскликнул он. – Зачем забивать головы людям всяким вздором? Маделин и так взвинчена… Она играла в чужие игры и утешила других людей, пока не вымоталась окончательно. Зачем, черт возьми, вы хотите напугать ее еще больше? Здесь нет никакой опасности. Если я поблизости кого-то увижу, то сверну его проклятую шею, а потом извинюсь перед полицией!

– Простите, – произнес доктор Фелл.

Некоторое время он устало и взволнованно смотрел на обоих с высоты своего огромного роста. Затем взял с кресла плащ, широкополую шляпу и трость с раздвоенной подпоркой.

– До свидания, сэр, – сказал Эллиот. – Если я хорошо запомнил эти места, мы можем подняться по этой тропинке слева от сада, пройти по лесу и спуститься к «Фарнли-Клоуз» по другой стороне? Правильно?

– Да.

– Ну… э… тогда до свидания. Спасибо за все, мисс Дейн, за очень приятный и познавательный вечер. Только… присматривайте за ней хорошенько, мистер Пейдж!

– Да. И берегитесь привидений в лесу! – крикнул Пейдж им вслед.

Он стоял у французского окна и наблюдал, как они спускаются к саду через лавровую рощу. Ночь была очень теплая, и из сада доносились густые, пьянящие запахи. На востоке на небосклоне тускло мерцали звезды, словно потревоженные теплыми волнами. Безотчетный гнев Пейджа становился все сильнее.

– Как старые бабы, – буркнул он. – Пытаются…

Повернувшись, он заметил мимолетную улыбку Маделин. Она снова была спокойна, но немного покраснела.

– Мне очень жаль, что я оказалась такой трусихой, Брайан, – кротко произнесла она. – Я знаю, что здесь мне не грозит никакая опасность. – Она встала. – Ничего, если я на некоторое время удалюсь? Я хочу подняться попудрить нос. Вернусь через секунду.

– Как старые бабы! Пытаются…

Оставшись один, он осторожно зажег сигарету. Через некоторое время он нашел в себе силы почти засмеяться над своим раздражением и почувствовал себя лучше. В сущности, вечер наедине с Маделин был самым приятным событием, о котором он только мог мечтать. Коричневый мотылек влетел в окно и плавно спикировал в пламя; Пейдж отмахнулся от второго, когда тот пролетел мимо его лица.

Маленькие огоньки свечей действовали успокаивающе и приятно; но света было недостаточно. Он подошел к электрическому выключателю. Приглушенный свет настенных ламп подчеркнул изящество комнаты и очарование ситцевых занавесок. Странно, подумал он, насколько назойливым может быть тиканье часов. В комнате было двое часов; они не соперничали друг с другом, но каждые из них дополняли болтовню других и издавали какой-то шелест. Движение крошечного маятника на одних притягивало взгляд.

Он вернулся к столу и налил себе чуть теплого кофе. Шум его собственных шагов, стук чашки о блюдце, звонкий удар фарфорового кофейника о край чашки были такими же отчетливыми, как тиканье часов. Он впервые осознал пустоту в полном смысле слова. Мысли его шли дальше. «Эта комната абсолютно пуста… я один… ну и что?»

Пустота комнаты подчеркивалась тусклым светом. Только одного он не допускал в свои мысли, хотя днем кое о чем догадался и подтвердил свою догадку, заглянув в книгу из своей библиотеки. Там было нечто ободряющее – для Маделин, разумеется. Этот дом, хоть и очень аккуратный, все-таки был слишком удален от других. Вокруг него на полмили простиралась стена темноты.

Маделин что-то долго пудрила нос. Еще один мотылек зигзагом влетел в открытое окно и хлопнулся на стол. Занавески и огоньки свечей слегка заколыхались. Лучше закрыть окна. Он прошел по мягко освещенной пустой комнате, остановился перед французским окном, посмотрел в сад и застыл.

В саду, в темноте, как раз за тонкой полоской света, падавшего из окна, сидела кукла из «Фарнли-Клоуз»!

Глава 17

Секунд восемь он стоял, глядя на нее, – стоял так же неподвижно, как сама кукла.

Из окон падал бледно-желтый свет. Он простирался по траве футов на десять-двенадцать и освещал некогда окрашенное основание фигуры. На ее восковом лице зияли еще более глубокие трещины; после падения она накренилась немного в сторону, и половина ее механизма вывалилась. Кто-то потрудился исправить это, забив в образовавшееся отверстие пришедшую в негодность накидку. Старая, исковерканная и полуслепая, она злобно смотрела на него из гущи лавровых деревьев своим единственным глазом.

Ему потребовалось усилие, чтобы сделать то, что он сделал. Он медленно направился к ней, чувствуя, что ноги с трудом несут его от освещенных окон. Что ж, это необходимо. Она была одна, или так ему казалось. Он заметил, что ее колеса починены. Но почва так запеклась от долгой июльской засухи, что на ней почти не осталось следов. Неподалеку, слева, проходила усыпанная гравием дорожка, на которой тоже не осталось никаких следов.

Услышав, что Маделин спускается по лестнице, Пейдж быстро вернулся в дом.

Он осторожно закрыл все французские окна. Затем взял тяжелый дубовый стол и подвинул его на середину комнаты, уронив при этом один из подсвечников. Маделин, появившись в дверях, заметила, как он поправляет подсвечник на столе.

– Мотыльков поналетело! – объяснил он.

– Но не будет ли слишком душно? Может быть, лучше…

– Я сам! – Он примерно на фут приоткрыл среднее окно.

– Брайан! Что-то случилось, да?

Он снова ясно услышал тиканье часов. Но сейчас рядом с ним была Маделин, нуждающаяся в защите! Она не казалась напуганной или слабой. Ее аура – другого слова не подберешь – заполняла комнату.

Пейдж ответил:

– Господи, нет! Разумеется, ничего не случилось! Просто досаждают мотыльки, вот и все. Поэтому я и закрыл окно.

– Может быть, пройдем в другую комнату?

Лучше не выпускать ситуацию из-под контроля, а то она зайдет неизвестно куда.

– Нет, останемся здесь и выкурим еще по сигаретке.

– Ладно. А может быть, еще чашечку кофе?

– Не беспокойся.

– Какое беспокойство! Он уже стоит на плите.

Она улыбнулась вымученной улыбкой человека, находящегося на грани нервного срыва, и вышла в кухню. Пока она отсутствовала, он не смотрел в окно. Ему показалось, что Маделин слишком долго возится в кухне, и он был уже готов отправиться за нею, когда она вошла в дверь, неся горячий кофейник. Очень спокойным тоном она произнесла:

– Знаешь, Брайан, что-то происходит. Задняя дверь открыта. Я помню, что она была заперта, Мария всегда ее закрывает, когда уходит домой.

– Значит, Мария забыла.

– Возможно. Как скажешь. Ах, я сумасшедшая! Я это знаю! Давай поговорим о чем-нибудь веселом.

Она, казалось, опомнилась и разразилась виноватым, натужным смехом, но лицо ее повеселело. В углу комнаты стоял радиоприемник, скромный, как сама Маделин. Она включила его. Через две секунды прогрева в комнату ворвались оглушительные звуки музыки.

Маделин уменьшила громкость, но стремительная танцевальная мелодия заполнила комнату, как шум прибоя. Звучала бесхитростная песенка с совершенно невразумительным текстом. Маделин некоторое время слушала, потом вернулась к столу, села и разлила кофе. Они сидели совсем рядом друг к другу, так близко, что он мог коснуться ее руки. Он находился спиной к окну. Пейдж все время ощущал, что за ним кто-то стоит. Ему вдруг стало интересно, что бы он почувствовал, если бы уродливое лицо куклы уткнулось в стекло.

И все же он начинал нервничать, хотя голова его напряженно работала. Ему казалось, что он очнулся это сна и впервые за эти дни мыслит рационально: как будто оковы пали и мозг работал свободно.

Итак, какие же факты из истории этой куклы ему известны? Это груда железа, колес и воска. Она не более опасна, чем кухонный чайник. Ее досконально осмотрели, изучили. В этом странном деле ее единственная роль – приводить людей в ужас, и на это ее направила жестокая человеческая рука.

Она не пробиралась сама по тропинке из «Фарнли-Клоуз», как злобная старуха в кресле на колесах. Ее привезли сюда, чтобы вселить в кого-то ужас; это хитрый ход, придуманный каким-то негодяем. Пейджу казалось, что эта кукла прекрасно вписывается в загадку, возникшую вокруг этого дела, и он должен был ее решить.

– Да, – произнесла Маделин, словно угадывая его мысли. – Поговорим об этом. Так правда будет лучше.

– О чем?

– Обо всем этом, – пояснила Маделин, сжимая руки. – Я… я, может быть, знаю об этом немного больше, чем ты думаешь.

Она вдруг поплыла у него перед глазами. Маделин положила ладони на стол, словно собиралась оттолкнуться. Чуть заметная испуганная улыбка коснулась ее глаз и рта. Но она была спокойна, почти кокетлива, и никогда не была более убедительна.

– Интересно, знаешь ли ты, – спросил он, – о чем я подумал?

– Мне бы хотелось знать.

Он неотрывно смотрел на приоткрытое окно. Ему казалось, что он говорит не столько для Маделин, сколько для кого-то находящегося снаружи, чье присутствие ощущалось в доме.

– Вероятно, лучше всего начать издалека, – произнес он, по-прежнему глядя на окно. – Позволь кое о чем тебя спросить. Ты когда-нибудь слышала о… культе ведьм в этих местах?

Молчание.

– Да. Ходили слухи. А что?

– Это касается Виктории Дейли. Вчера доктор Фелл и инспектор Эллиот между делом озвучили некоторые факты; я собрал информацию, позволяющую их истолковать, но мне не хватило ума сопоставить эти факты. Сейчас, кажется, наступило просветление! Ты знала, что после убийства Виктории Дейли обнаружили, что ее тело натерто мазью, состоящей из сока пастернака, аконита, лапчатки, белладонны и сажи?

– Но для чего? При чем тут все эти ужасы?

– Очень даже при чем! Это одна из разновидностей знаменитой мази – ты, наверное, о ней слышала, – которой сатанисты натирались перед тем, как отправляться на шабаш[4]. В ней нет одного из самых страшных ингредиентов – плоти ребенка; но, полагаю, даже для сатанистов есть пределы!

– Брайан!

Чем дальше, тем больше ему казалось, что человек, стоящий за всем этим, все меньше напоминает сатаниста, все больше – обыкновенного убийцу.

– Да, да, это правда. Я кое-что об этом знаю и ума не приложу, почему не вспомнил об этом с самого начала. А теперь я хочу, чтобы ты подумала об очевидных выводах, которые мы можем сделать из всего происшедшего, выводах, которые доктор Фелл и инспектор давно уже сделали. Я не имею в виду увлечение Виктории сатанизмом, может быть поверхностное. Это достаточно ясно и без всяких подсказок.

– Почему?

– Следи за моей мыслью. Она использует эту мазь накануне Праздника урожая, в ночь одного из самых крупных сборищ сатанистов. Она убита в одиннадцать сорок пять, а шабаш начинается в полночь. Ясно, что она натерлась этой мазью за несколько минут до того, как ее настиг убийца. Она убита в своей спальне на цокольном этаже, окно которой широко распахнуто, а ведь именно через окно сатанисты отправлялись – или думали, что отправлялись, – на свои сборища!

Хотя Пейдж не смотрел на Маделин, ему казалось, что она слегка нахмурила лоб. Вздохнув, она произнесла:

– По-моему, я понимаю, к чему ты клонишь, Брайан! Ты сказал «думали, что отправлялись», потому что…

– К этому-то я и клоню! Но, во-первых, какие выводы мы можем сделать о ее убийце? Это самое важное. Бродяга ли убил Викторию Дейли или нет, в этом доме во время убийства или сразу после него находился третий человек!

Маделин вскочила. Он по-прежнему не смотрел на нее, но, тем не менее, чувствовал на себе пристальный взгляд ее больших голубых глаз.

– Почему, Брайан? Я ничего не понимаю!

– Из-за состава мази. Ты представляешь, как может действовать это снадобье?

– Очень приблизительно. Расскажи мне.

– За шестьсот лет, – продолжал он, – накопилось множество свидетельств людей, утверждавших, что они посещали шабаши ведьм и видели Сатану. Когда читаешь их, больше всего впечатляет абсолютная искренность и подробные детали. Эти люди описывали то, чего на самом деле не могло быть. Мы не можем отрицать того факта, что культ Сатаны действительно существовал и представлял собой мощную силу со Средних веков до семнадцатого столетия. Организация и управление у сатанистов были не менее сильными, чем у самой церкви. Но откуда эти фантастические полеты по воздуху, эти чудеса и призраки, эти демоны и привидения, эти злые и добрые духи? Такой практический ум, как мой, не может принять все это за чистую монету, однако их существование подтверждается многими людьми, которые не были сумасшедшими, не были истериками и которых никто не пытал. Что же заставляет людей верить в это?

Маделин спокойно констатировала:

– Ахонит и белладонна, или красавка.

Они посмотрели друг на друга.

– Я считаю, что это и есть объяснение, – сказал он, по-прежнему не отрывая глаз от окна. – Некоторые полагают, и, думаю, не без оснований, что в большинстве случаев «ведьма» никогда не покидала своего дома или даже своей комнаты. Ей казалось, что она присутствует на шабаше в роще. Ей казалось, что с помощью магии она попадает к оскверненному алтарю и находит там любовника-демона. Она это видела, потому что главными ингредиентами мази были аконит и белладонна. Ты что-нибудь знаешь о действии таких ядов, втираемых в кожу?

– У моего отца была книга «Судебная медицина», – ответила Маделин. – Я интересовалась…

– Белладонна, проникая через поры кожи и под ногти, быстро вызывает возбуждение, безумные галлюцинации и бред, а, в конце концов, человек теряет сознание. Добавь к этим симптомам вызванные аконитом умственное расстройство, тошноту, замедление движений, нерегулярное сердцебиение и, наконец, беспамятство. Ум, погрязший в изучении сатанинских пирушек (а на столике у постели Виктории Дейли лежала книга, посвященная им), дорисует все остальное. Да, это так. Полагаю, теперь мы знаем, каким образом она «посещала шабаши ведьм» накануне Праздника урожая.

Маделин провела пальцами по краю стола, дико посмотрела на него и кивнула:

– Д-да. Но даже если предположить, что так все и было, Брайан, как это доказывает, что в тот вечер, когда она умерла, в доме был кто-то третий? Я имею в виду, кроме Виктории и бродяги, убившего ее?

– Ты помнишь, как она была одета, когда нашли тело?

– Конечно. Ночная рубашка, халат и домашние тапочки.

– Да. Когда нашли тело. В том-то все и дело. Аккуратная, новая ночная рубашка, не говоря уже о шикарном халате, поверх липкой, масляной мази цвета сажи? Явная несуразица! Халат для шабаша? Костюм для шабаша, если он вообще был, состоял из самых простых лохмотьев, чтобы они не мешали движению и проникновению мази в кожу. Неужели ты не понимаешь, что произошло? В одиноком, темном доме женщина то впадала в бред, то теряла сознание. Бедный бродяга, увидев дом на отшибе с открытым окном, решил, что там найдется чем поживиться. Встретила же его возбужденная женщина, кричавшая в бреду; должно быть, он принял ее за привидение, готовое напасть на него. От страха он потерял голову и убил ее. Виктория, умастив себя мазью и вызвав состояние транса, никогда не надела бы ночную рубашку, халат и тапочки. Убийца тем более не стал бы наряжать свою жертву, потому что на крики прибежали фермер, а потом полицейский и вспугнули его. Но в темном доме еще кое-кто был. Виктория Дейли лежала мертвая, вымазанная этой дрянью и в жутковатом костюме, который вызвал бы ужасный скандал. Какой-то мудрец, может быть, догадался, что произошло. Чтобы предотвратить сплетни вокруг гибели Виктории, этот третий пробрался в спальню прежде, чем обнаружили тело. Помнишь? Двое, услышавшие крики, увидели убийцу, убегающего через окно, и бросились в погоню; они вернулись лишь спустя некоторое время. Именно за этот промежуток некто снял «ведьмовскую» одежду Виктории и для пристойности одел ее в ночную рубашку, халат и тапочки. Вот так. Так было дело. Так это произошло на самом деле.

Его сердце билось учащенно. Образы, так долго ютившиеся в подсознании, стали настолько ясны, что не осталось сомнений в том, что он прав. Он кивнул Маделин:

– Ты знаешь, что это правда, не так ли?

– Брайан! Откуда мне это знать?

– Нет, нет, ты не так меня поняла. Я имею в виду, что ты так же уверена, как я, правда? Эллиот все время работал над этой версией.

Она долго молчала, потом ответила:

– Да, – она вздохнула, – я так думаю. Во всяком случае, я так думала до сегодняшнего вечера. Но намеки доктора Фелла, казалось, никак не согласовываются с моими идеями – и я ему об этом сказала. Кроме того, это, кажется, не согласовывается и с тем, что думают они. Помнишь, он вчера заявил, что в этих местах не было никакого культа ведьм?

– А его и не было.

– Но ты же только что объяснил…

– Я объяснил, что делал один человек. Один, и только один. Вспомни, вчера доктор Фелл говорил: «Все – от душевной жестокости до убийства – дело рук одного человека». И еще: «Скажу вам честно, сатанизм – это сложное дело, сравнимое с интеллектуальными развлечениями, изобретенными человеком». Вдумайся в эти слова, примени к нашей ситуации. Душевная жестокость, плюс интеллектуальное развлечение, плюс смерть Виктории Дейли, плюс неопределенные слухи о колдовстве среди – как это говорил Эллиот? – местного дворянства. Интересно, что побудило этого человека взяться за дело? Просто скука? Неудовлетворенность жизнью, виной которой была невозможность проявить себя на ином поприще? Или склонность к мистике, унаследованная от родителей и действующая на уровне подсознания?

– Так за что же здесь можно ухватиться? – воскликнула Маделин. – Я все время стараюсь понять это. За что нам ухватиться?

Вдруг за ее спиной раздался удар по стеклу, а потом леденящий сердце скрежет. Маделин вскрикнула. От удара полуоткрытая створка окна почти захлопнулась и, задребезжав, стукнула по раме. Пейдж похолодел. Звуки оркестра по-прежнему заполняли комнату. Он подошел к окну и открыл его.

Глава 18

Доктор Фелл с Эллиотом на поезд не попали. Дело в том, что, когда они добрались в «Фарнли-Клоуз», им доложили, что Бетти Харботтл проснулась и может побеседовать с ними.

Пока они шли по фруктовому саду и лесу, говорили мало. Непосвященному слушателю их слова показались бы загадочными. Но они имели непосредственное отношение к событиям, которые должны были произойти лишь через час-другой, когда самый коварный убийца из всех, с кем пришлось столкнуться доктору Феллу, – так он сейчас думал, – попадется в расставленную ловушку.

В лесу было безлюдно и темно. Освещенные призрачным светом луны, листья деревьев сплетались в тяжелые узоры. Фонарь Эллиота бросал зеленые пятна на голую земляную тропинку. В темноте раздавались два голоса: пронзительный тенор Эллиота и хриплый бас доктора Фелла.

– Сэр, как вы думаете, мы хоть приближаемся к тому, чтобы получить доказательства?

– Думаю, да. Надеюсь. Если я правильно понял характер одного человека, он предоставит нам все доказательства!

– И вы думаете, что ваша ловушка сработает?

– Хм-м… Если она сделает свое дело… Я соорудил ее из палок и камней, лохмотьев и костей, но она должна сослужить нам службу!

– Вы считаете, там, – Эллиот тряхнул головой в сторону дома Маделин, – опасно?

Возникла пауза. В темноте слышались только их шаги да шелест папоротника.

– Черт возьми, я бы тоже хотел это знать! Хотя думаю, вряд ли ей что-то грозит. Посмотрим, что за человек наш убийца. Хитрая бестия, почти такой же бездушный, как старая кукла, при ангельской, благопристойной внешности. Но подчеркиваю: не сказочный монстр, стремящийся все усыпать трупами! Совсем не монстр. Обыкновенный убийца, приятель. Когда я думаю, сколько людей, по всем законам прогрессирующего насилия, могли быть убиты в этом деле, я начинаю покрываться гусиной кожей. Известны случаи, когда убийца, совершив первое преступление и оставшись непойманным, сходил с ума и начинал уничтожать всех подряд. Это все равно, что вынимать оливки из бутылки: с первой возникают большие трудности, зато остальные сами выкатываются на стол. Никто, кажется, не обращает на это внимания. Этот убийца – человек, друг мой. Я, как вы понимаете, не хвалю убийцу за спортивную сдержанность и хорошие манеры, за то, что он не стал дальше убивать людей. Но, господи, Эллиот, сколько людей с самого начала были в опасности! Бетти Харботтл могла быть убита! Одна известная нам леди могла быть убита! За безопасность одного человека я опасался с самого начала. Но все они невредимы. Что это? Его упущения или что-то другое?

Они молча спустились с холма и вышли из леса. В «Фарнли-Клоуз» горело всего несколько огоньков. Они прошли часть сада, обогнули то место, где было совершено убийство, и оказались у передней двери. Их приветливо встретил Ноулз.

– Леди Фарнли удалилась к себе, сэр, – доложил он. – Но доктор Кинг просил меня передать, что вы, господа, если хотите, можете подняться к нему наверх…

– Бетти Харботтл?… – остановил его Эллиот.

– Да, сэр. Думаю, что так.

Когда они поднимались наверх и шли по тускло освещенному коридору мимо Зеленой комнаты к спальне, где лежала девушка, Эллиот посвистывал сквозь зубы. Прежде чем они вошли в спальню, доктор Кинг задержал их на пороге.

– Послушайте, господа, – резко произнес он. – Пять минут, может быть, десять, не больше! Я хочу вас предупредить. Она сейчас спокойна и разговорчива, словно речь идет о поездке в автобусе. Но не заблуждайтесь. Это реакция после морфия. Вы найдете ее наблюдательной и сообразительной – любопытство всегда было основной чертой Бетти, – но не утомляйте ее слишком многочисленными предположениями и вопросами. Это понятно? Ну хорошо. Идемте.

Когда они вошли, миссис Аппс, домоправительница, тотчас же удалилась. Спальня была большой, довольно невзрачной комнатой, освещенной старомодными подсвечниками, переделанными в электрические лампы с круглыми стеклянными абажурами. На стенах висели большие старинные фотографии Фарнли в рамках, а на туалетном столике располагался целый зверинец фарфоровых животных. На крепкой черной квадратной кровати лежала Бетти и смотрела на них с робким интересом.

Такие лица, как у нее, с коротко остриженными волосами, называют «живыми». Бледность и немного впалые глаза были единственными признаками болезни. Она, казалось, обрадовалась посетителям, и единственным, кто смущал ее, был доктор Кинг. Ее руки медленно разглаживали стеганое одеяло.

Доктор Фелл с сияющей улыбкой поглядел на нее. От его присутствия в комнате стало спокойнее.

– Здравствуйте, – поздоровался он.

– Здравствуйте, сэр, – как можно приветливее ответила Бетти.

– Вы знаете, кто вы, моя дорогая? И почему вы здесь?

– О да! Вы хотите, чтобы я вам рассказала, что со мной случилось?

– А вы можете?

– Не возражаю, – согласилась она.

Девушка уставилась на спинку кровати. Доктор Кинг снял часы и положил их на туалетный столик.

– Ну… я, право, не знаю, что вам и сказать. Я поднялась на чердак, чтобы взять яблоко… – Бетти, казалось, вдруг передумала и пошевелилась на постели. – Нет, я не поднималась! – проговорила она.

– Не поднимались?

– Я поднималась не за яблоком. Когда я поправлюсь, моя сестра заберет меня отсюда (а еще у меня будет отпуск в Гастингсе), поэтому я вам скажу. Я поднималась не за яблоком. Я часто поднималась, чтобы попытаться разглядеть, что там находится в запертом чулане.

В ее тоне вовсе не слышалось вызова: она была для этого слишком обессилена; она просто говорила правду, словно находилась под влиянием не морфия, а скорее скополамина.

Доктор Фелл поморщился:

– Но почему вас заинтересовал запертый чулан?

– О, о нем все знают, сэр! Кто-то туда наведывался!

– Наведывался?

– Да, сидел там со светом. На крыше есть маленькое слуховое оконце. По вечерам, если вы находитесь недалеко от дома, а в чулане горит свет, его можно заметить. В доме все знают об этом, хотя делают вид, что мы ничего не знаем! Об этом знает даже мисс Дейн! Однажды вечером я относила посылочку мисс Дейн от сэра Джона. Обратно мне надо было возвращаться по Ханджинг-Чарт. Вот мисс Дейн и спросила меня, не страшно ли мне одной идти по лесу в такой темноте. Я сказала, что нет, ведь мне светит окно на крыше! Я, конечно, пошутила, потому что окно выходит на юг, а тропинка через Ханджинг-Чарт подходит к «Фарнли-Клоуз» с севера. Мисс Дейн засмеялась, обняла меня за плечи и спросила: «Бетти, вы единственная, кто видел свет в этом окне?» Я ответила, что его видели все – ведь мы и правда видели! Всех очень интересовала эта машина, похожая на граммофон, – эта кукла!

Наступила пауза.

– И кто же бывал в этом чулане?

– Ну, большей частью, говорят, сэр Джон. Агнес видела, как он однажды спускался с чердака, весь потный, а в руке держал что-то вроде кнута. Я сказала: «Ты бы тоже вспотела, если бы хоть немного посидела в этом чулане за закрытой дверью». Но Агнес ответила, что по его виду не скажешь, что он очень напуган.

– Хорошо, моя дорогая, а не скажете ли вы нам, что же вчера произошло? А?

Доктор Кинг резко вмешался:

– Две минуты, друзья мои!

Бетти удивилась.

– Ладно, – ответила она. – Я поднялась туда за яблоком. Но на этот раз, проходя мимо двери чулана, я заметила, что висячий замок не заперт. Он свободно висел на скобе. Дверь была закрыта, но чем-то, зажатым между дверью и косяком.

– Как же вы поступили?

– Я пошла и взяла яблоко. Потом вернулась, посмотрела на дверь и съела яблоко. Потом сходила в яблочную комнату еще за одним яблоком, и тут мне пришла мысль: хорошо бы, в конце концов, узнать, что находится в чулане. Но мне хотелось этого не так сильно, как обычно.

– Почему?

– Потому что там что-то шумело, или мне так показалось. Так дребезжат дедушкины часы, когда их заводишь; но звук был не очень громким.

– Вы помните, который тогда был час, Бетти?

– Нет, сэр. Не совсем. Это было после часу, может быть, четверть второго или чуть позже.

– И что вы тогда сделали?

– Я долго колебалась, хотела отказаться от своей затеи, но все-таки открыла дверь. Ее придерживала перчатка, заткнутая между дверью и косяком!

– Перчатка мужская или женская?

– Мужская. Она была или вымазана в масле, или пахла маслом. Она упала на пол. Я вошла и увидела старую куклу, стоящую боком ко мне. Мне не хотелось рассматривать ее, да и видно было не очень хорошо. Но стоило мне войти, как дверь тихонько захлопнулась, кто-то набросил на дверь цепь, и я услышала, как снаружи закрывается висячий замок! Так я оказалась запертой в чулане.

– Осторожно! – резко сказал врач, взяв со стола часы.

Бетти вертела край стеганого одеяла. Доктор Фелл и инспектор глядели друг на друга; красное лицо доктора было суровым и мрачным.

– Но – вы в порядке, Бетти? – кто там был? Кто был в этом маленьком чулане?

– Никого. Никого, кроме старой куклы. Вообще никого.

– Вы в этом уверены?

– О да.

– И что же вы сделали?

– Я ничего не сделала. Я боялась звать на помощь и просить меня освободить. Я боялась, что меня уволят. Было не совсем темно. Я стояла и ничего не делала – ну, может быть, четверть часа. И никто ничего не делал – я имею в виду куклу. Наконец я решила подойти к двери, но не смогла, потому что ее руки обхватили меня.

Если бы в этот момент пепел сигары упал в пепельницу, доктор Фелл клянется, что это было бы слышно. Эллиот слышал собственное дыхание через ноздри. Он спросил:

– Она шевелилась, Бетти? Кукла шевелилась?

– Да, сэр. Она шевелила руками. Они двигались не быстро, и еще… туловище тоже, оно слегка наклонилось в мою сторону, при этом слышался тихий скрежет. Но я не испугалась. Я, казалось, не чувствовала ничего, потому что простояла там с полчаса. Вот чего я испугалась, так это ее глаз! Глаза у нее были не на том месте. Представляете, глаза старой куклы были на юбке, где-то у колен, и они смотрели прямо на меня! Я видела, как они моргают. Но даже они не так уж меня поразили. Я не закричала. Но больше я ничего не помню: я, должно быть, упала в обморок или что-то вроде этого; потом оказалась за дверью, – продолжила Бетти, совершенно не изменив ни выражения лица, ни тона; она лишь взглянула в сторону двери. – Я бы хотела поспать, – жалобно добавила девушка.

Доктор Кинг бесшумно выругался.

– Все, хватит! – сказал он. – Уходите! Да, с ней все будет в порядке, но… уходите!

– Конечно, – согласился Эллиот, посмотрев на закрытые глаза Бетти. – Думаю, нам действительно лучше уйти.

Они вышли, виновато и тихо, доктор Кинг бесшумно закрыл за ними дверь.

– Надеюсь, – пробормотал он, – этот бессвязный бред вам поможет.

По-прежнему молча, доктор Фелл и инспектор прошли втемную Зеленую комнату. Она была обставлена как кабинет, в тяжелом античном стиле; в прямоугольные окна проникал свет луны. Они подошли к ним.

– Кажется, все проясняется, сэр? Даже без… ловушек на дознании?

– Да. Все становится ясно.

– Тогда нам надо отправиться в город и…

– Нет, – возразил доктор Фелл после долгой паузы. – Не вижу в этом необходимости. Полагаю, сейчас нам следует провести эксперимент. Надо ковать железо, пока горячо. Смотрите!

В темноте внизу светлыми, четкими линиями обозначались контуры сада. Перед их взорами простирался лабиринт кустарниковых изгородей, прорезанных беловатыми тропинками; видно было пространство вокруг пруда и белые точки водяных лилий. Но не это привлекло их внимание. Кто-то нес предмет, узнаваемый даже при этом свете, он проскользнул под окнами библиотеки и завернул за южный угол дома.

Доктор Фелл выдохнул. С трудом пробравшись по комнате к центральной люстре, он включил свет и повернулся к Эллиоту, тряхнув капюшоном.

– Психологически все верно, – сардонически заметил он инспектору, – сегодня та самая ночь. Нам пора, приятель! Действовать нужно быстро, или мы потеряем свое преимущество. Прошу вас, соберите всех. Я хотел бы сделать некоторые объяснения относительно того, как мог быть убит человек, когда он стоял один на песчаной полосе; а потом хорошо бы помолиться, чтобы святой Николай упокоил его душу. А?

Их прервал негромкий кашель Ноулза, бесшумно вошедшего в комнату.

– Прошу прощения, сэр, – обратился он к доктору Феллу. – Здесь мистер Марри, и он хочет увидеться с вами, господа. Он говорит, что давно ждет вас.

– Он нас ждет? – со свирепой любезностью осведомился доктор Фелл, просияв и тряхнув капюшоном. – Он сказал, что ему от нас надо?

Ноулз колебался:

– Нет, сэр. Это… – Он снова запнулся. – Он говорит, что его что-то беспокоит, сэр. Он также хочет видеть мистера Барроуза. И что касается…

– Говорите, приятель! Не тяните!

– Могу ли я спросить, сэр, получила ли мисс Дейн куклу?

Инспектор Эллиот резко развернулся:

– Получила ли мисс Дейн куклу? Какую куклу? О чем это вы?

– Вы знаете, сэр, – ответил Ноулз с виноватым выражением лица, которое, будь оно менее вкрадчиво, могло бы показаться злобным, – сегодня позвонила мисс Дейн и попросила вечером прислать куклу. Меня… меня удивила эта странная просьба, но мисс Дейн объяснила, что к ней вечером приедет джентльмен, эксперт по автоматам, и она хочет, чтобы он взглянул на нее.

– Так, – без всякой интонации протянул доктор Фелл. – Она хочет, чтобы он на нее взглянул…

– Да, сэр. Макнил, наш садовник, починил колесо, и я отослал куклу на телеге. Макнил и Парсонз сказали, что дома у мисс Дейн они никого не застали и оставили куклу в угольном сарае. Потом… сюда пришел мистер Барроуз и с досадой сообщил, что она пропала. Он тоже знает этого джентльмена, эксперта по автоматам.

– Как популярна становится ведьма в старости, – прогрохотал доктор Фелл со свистом, который мог выражать удовольствие, а мог и не выражать. – Как замечательно окончить свои дни среди толпы поклонников! Черт возьми, как это забавно! Превосходная женщина, с благородными намерениями, с желанием всех утешать и всеми командовать! Холодные веки, скрывающие, как драгоценный камень, суровый взгляд, который иногда становится мягким, – да! – Он замолчал. – Мистер Марри тоже интересуется куклой?

– Нет, сэр. Во всяком случае, я не знаю об этом.

– Жаль. Что ж, встретимся с ним в библиотеке. Он там чувствует себя как дома. Один из нас тотчас же спустится к нему. Ну и что вы, – обратился он к Эллиоту, когда Ноулз вышел, – думаете об этом?

Эллиот потер подбородок.

– Не знаю. Но, кажется, это не согласуется с тем, что мы знаем. Во всяком случае, неплохо бы нам как можно скорее вернуться в «Монплезир».

– Полностью с вами согласен!

– Здесь должен быть Бертон с машиной. Если он здесь, я доеду до «Монплезира» за три минуты. Если нет…

Бертона в «Фарнли-Клоуз» не было. Эллиот не знал, помешала ли ему какая-нибудь поломка в пути, или ночью он просто ехал медленнее обычного. Взять машину из гаража Фарнли Эллиот не мог: гараж был заперт. Плюнув на все, Эллиот отправился в «Монплезир» по уже знакомой тропинке. Последнее, что он видел, прежде чем углубиться в темный сад, была фигура доктора Фелла, спускавшегося по главной лестнице, он тяжело опирался на свою палку-костыль. Такого лица у доктора Фелла Эллиот никогда не видел.

Инспектор Эллиот уговаривал себя, что причин для спешки нет, однако, поднявшись на вершину холма, он понял, что идет слишком быстро. Ему не особенно нравились эти места. Он размышлял о том, что все они стали жертвами, пусть не такими уж легковерными, череды изощренных обманов, которых стоило бояться не более, чем закопченной маски двуликого Януса на чердаке. Обман в лучшем случае неприятен, в худшем – убийственен, но это всего лишь обман!

Ускорив шаг, он успевал рыскать по сторонам лучом своего фонаря. В нем шевельнулось нечто, рожденное его плотью и кровью. Он с детства подыскивал термин для определения своего теперешнего состояния и нашел его! Этот термин был «звериное чутье»!

Он не ждал, что в доме Маделин что-то произойдет, и был почти уверен, что его услуги не потребуются.

Эллиот был уже на опушке леса, когда услышал выстрел.

Глава 19

Брайан Пейдж стоял у открытого французского окна и глядел в сад. После удара по стеклу он был готов ко всему, кроме того, что в саду никого не окажется. Он ничего и никого не видел, во всяком случае, так ему показалось.

Кукла исчезла! Спокойный свет, почти обесцветивший траву, выявил чуть видные следы железных колес. Однако присутствие или отсутствие этого куска металла ровно ничего не объясняло: кто-то – или что-то – постучал в окно! Брайан перешагнул через порог.

– Куда мы идем? – тихо спросила Маделин.

– Посмотреть, кто нас звал, вернее, хотел позвать!

– Брайан! Не пойдем туда, пожалуйста!

Маделин подошла ближе, и в ее голосе звучала непривычная настойчивость:

– Я никогда ни о чем тебя не просила, правда? А сейчас прошу! Не ходи туда! Если ты пойдешь, ну, я не знаю, что мне останется делать, только тебе это точно не понравится! Пожалуйста! Пойди закрой окно, ладно? Видишь ли, я знаю…

– Что знаешь?

Она кивнула в сад:

– Я знаю, что было в саду и теперь исчезло! Я видела это сквозь заднюю дверь, когда была в кухне. Я ничего тебе не сказала, чтобы не волновать, хотя была… уверена, что ты видел все сам! – Она провела руками по лацканам его пиджака. – Не ходи туда. Не гонись за ним. Умоляю тебя!

Брайан глядел в ее испуганные глаза и на изгиб нежной шеи. Несмотря на переполнявшие его чувства, он совершенно отрешенно и бесстрастно произнес:

– Из всех неподходящих мест, если говорить честно, это самое неподходящее. Из всех возможных моментов, если говорить честно, это самый неподходящий. Я утверждаю это, потому что, чтобы выразить свои чувства, мне придется прибегнуть к высокому стилю! А хочу я сказать, что люблю тебя!

– Тогда и в кануне Праздника урожая есть что-то хорошее! – улыбнулась Маделин, подняв к нему лицо.

Брайана терзала мысль, не сказал ли он то, что сказал под действием злой силы, окружившей их в этом уединенном домике? Но он отбросил эту мысль, как предательскую. Сейчас его волновал парадокс: каким новым и таинственным может стать лицо любимой только оттого, что оно стало ближе; он смаковал ощущение от поцелуев с Маделин, которые перевернули всю его жизнь. Он до сих пор не мог поверить, что это произошло! Ему хотелось громко кричать от искренней радости.

Через несколько минут, глядя в окно, он действительно закричал.

– О господи, Брайан, почему ты никогда не говорил мне об этом? – спросила Маделин, полусмеясь-полуплача. – Я не должна в этом признаваться, но меня это всегда задевало! Ну почему ты раньше не сказал мне об этом?

– Потому что мне казалось, что ты мной не интересуешься. Мне не хотелось, чтобы надо мной смеялись!

– Ты думал, я буду смеяться?

– Если честно, да!

Она взяла его за плечи и, подняв голову, пристально посмотрела ему в лицо. В ее глазах сияло любопытство.

– Брайан, ты меня любишь, так ведь?

– Я уже несколько минут стараюсь тебе объяснить это. Но я не возражаю начать все сначала! Если…

– Старая дева, вроде меня…

– Маделин, – воскликнул он, – ни в коем случае никогда не называй себя «старой девой»! Это одно из самых отвратительных словосочетаний. Оно подразумевает что-то среднее между «веретеном» и «уксусом». Чтобы правильно описать тебя, необходимо…

Он снова заметил блеск любопытства в ее глазах.

– Брайан, если ты действительно меня любишь, – а ты ведь любишь? – можно я кое-что тебе покажу?

Из сада донесся шум шагов. Ее тон был странным, настолько странным, что это наводило на размышление; однако времени на размышления не было. Услышав шорох шагов, они быстро отпрянули друг от друга. Фигура, появившаяся из лавровых деревьев, приблизилась и приняла более четкие очертания. Это был худой, узкоплечий человек, идущий неуклюжими, широкими шагами; через секунду Пейдж с облегчением увидел, что это всего лишь Натаниэль Барроуз.

Барроуз, казалось, не знал, сохранять ли ему рыбье выражение лица или улыбнуться. Он, похоже, боролся с собой и, наконец, приветливо скривился. Большие очки в роговой оправе придавали ему серьезный вид. Неподдельное обаяние, которое излучало его длинное лицо, когда он этого хотел, сейчас лишь угадывалось. Да и очень аккуратный котелок сидел на нем как-то небрежно.

– Тс-с! Тс-с! – Это было его приветствие, не считая улыбки. – Я пришел, – ласково произнес он, – за куклой!

– За… Маделин, моргая, смотрела на него. – За куклой?

– Ты бы не стояла у окна, – строго посоветовал Барроуз. – Это очень рискованно, когда ждешь гостей. И тебе тоже не стоит стоять у окна, – добавил он, обращаясь к Пейджу. – Куклу, Маделин! Куклу, которую ты сегодня взяла в «Фарнли-Клоуз»!

Пейдж повернулся и недоуменно уставился на нее. Она, краснея, смотрела на Барроуза:

– Нат, о чем ты, черт возьми? Кукла, которую я взяла? Я и не думала ее брать!

– Дорогая моя Маделин, – ответил Барроуз, широко разведя руки в перчатках и снова сложив их. – Я еще не поблагодарил тебя как следует за все то, что ты для меня сделала на дознании. Но к черту все это! – Тут он искоса посмотрел на нее поверх очков. – Сегодня ты позвонила в «Фарнли-Клоуз» и попросила привезти к тебе эту куклу. Макнил и Парсонз ее привезли и оставили в угольном сарае.

– Ты, должно быть, совсем сошел с ума! – удивленно, высоким голосом произнесла Маделин.

Барроуз был, как всегда, спокоен:

– Что ж, значит, так! Превосходный ответ! Я, конечно, не слышал, как ты просила привезти ее. Я пришел сюда, уверенный, что она здесь. Моя машина стоит на шоссе. Я приехал за куклой. Ума не приложу, зачем она тебе понадобилась; ты не возражаешь, если я заберу ее? Я не вижу, как она вписывается в общую картину. Однако, когда мой эксперт ее посмотрит, у меня может возникнуть идея.

Угольный сарай располагался чуть влево от кухни. Пейдж подошел и открыл дверь. Кукла была там. Он смутно разглядел ее очертания.

– Видишь? – спросил Барроуз.

– Брайан, – несколько нервно произнесла Маделин, – ты веришь, что я никогда ничего подобного не делала? Я вовсе не просила присылать ее мне, я и не думала о ней, поверь! Зачем мне это делать?

– Разумеется, я верю, что ты не звонила туда, – ответил Пейдж. – Мне кажется, кто-то совсем сошел с ума!

– Почему бы нам не войти в дом? – предложил Барроуз. – Я бы хотел немного поговорить об этом с вами обоими. Только подождите минуту, я включу в машине габаритные огни.

Маделин с Пейджем зашли в дом и взглянули друг на друга. Музыка уже не грохотала: кто-то заговорил – Пейдж не мог вспомнить о чем, – и Маделин выключила приемник. Она все еще не опомнилась от происшедшего.

– Этого не может быть, – сказала она. – Это все нам померещилось! Или все это произошло с нами во сне? Кроме одного, конечно! – Она улыбнулась ему. – Ты хоть понимаешь, что произошло?

Что произошло через несколько секунд после этого – Пейдж до сих пор не может объяснить. Он помнит, что взял ее за руку и раскрыл рот, чтобы заверить, что ему совершенно нет дела до того, что произошло, если только те минуты возле окна не были сном. Тут оба услышали хлопок из лавровой рощи или фруктового сада, находящегося за ней. Это был глухой звук, но достаточно громкий, чтобы оба подскочили. И все же он, казалось, прозвучал где-то далеко и не имел к ним никакого отношения. Потом поблизости послышался звук рвущейся проволоки, и одни часы остановились.

Одни часы остановились! Уши Пейджа заметили это, а глаза заметили маленькую круглую дырочку в центре чуть видной паутины трещин в оконном стекле. Он понял, что часы остановились оттого, что в них попала пуля.

Другие часы продолжали тикать.

– Отойди от окна, – приказал Пейдж. – Это невероятно, но кто-то стреляет в нас из сада! Куда, черт возьми, ушел Нат?

Он выключил свет. Остались гореть только свечи; он задул их как раз в тот момент, когда обливающийся потом Барроуз, в котелке набекрень, низко наклонившись, словно убегая от врагов, ввалился в окно.

– Там кто-то есть, – странным голосом проговорил Барроуз.

– Да. Мы это заметили.

Пейдж отвел Маделин в глубину комнаты. По положению пули в часах он определил, что пройди она на два дюйма ниже, и она попала бы в голову Маделин, как раз в висок под маленькими кудряшками.

Больше выстрелов не последовало. Пейдж слышал испуганное дыхание Маделин и медленные резкие вздохи Барроуза в другом углу комнаты. Барроуз стоял у крайнего окна, пытаясь взять себя в руки; Пейдж видел только его лакированные ботинки.

– Знаешь, что, по-моему, случилось? – спросил Барроуз.

– Ну?

– Хочешь, я покажу тебе, что случилось?

– Продолжай!

– Погодите! – прошептала Маделин. – Там кто-то идет, послушайте!

Пораженный Барроуз осторожно высунул голову из окна, как черепаха из панциря. Пейдж услышал из сада приветствие и ответил на него. Это был голос Эллиота. Брайан бросился навстречу инспектору прямо по траве, не разбирая дороги. Эллиот с непроницаемым лицом выслушал в полумраке рассказ Пейджа, держась в высшей степени официально.

– Понятно, сэр, – сказал он. – Но я полагаю, сейчас уже можно включить свет. Думаю, вас больше не потревожат.

– Инспектор, вы собираетесь что-то предпринять? – протестующим голосом спросил Барроуз. – Или в Лондоне к этому привыкли? Мы, уверяю вас, привыкли работать иначе! – Он вытер лоб ладонью руки в перчатке. – Вы не хотите обыскать рощу? Или фруктовый сад? Или то место, откуда прозвучал выстрел?

– Я сказал, сэр, – деревянным голосом повторил Эллиот, – думаю, вас больше не потревожат.

– Но кто это сделал? Зачем?

– Успокойтесь, сэр, – ответил Эллиот, – мы остановим этого негодяя. Навсегда! Мы немного изменили планы. Если не возражаете, я предлагаю всем вам проехать со мной в «Фарнли-Клоуз», на всякий случай, вы же понимаете! Боюсь, мне придется скорее приказывать, чем просить!

– О, да никто не возражает, – весело ответил Пейдж, – нам, кажется, на один вечер волнений многовато!

Инспектор улыбнулся вовсе не ободряюще.

– Тут вы не правы, – заявил он. – То, что вы испытали сегодня, еще не волнения! Все волнения впереди, мистер Пейдж! Обещаю вам! У кого-нибудь есть машина?

Этот неуместный вопрос так и остался без ответа, и Барроуз отвез всех в «Фарнли-Клоуз». Все попытки расспросить инспектора не увенчались успехом. На категорическое требование Барроуза захватить с собой куклу Эллиот лишь ответил, что еще не время и что в этом нет необходимости.

В «Фарнли-Клоуз» их встретил встревоженный Ноулз. Центр напряжения переместился теперь в библиотеку. Там, как и две ночи назад, сияющий венец электрических ламп люстры отражался в окнах. В кресле, которое раньше занимал Марри, теперь сидел доктор Фелл, а Марри стоял у него за спиной. Доктор Фелл опирался рукой на трость, а его нижняя губа свисала над подбородками. Как только открылась дверь библиотеки, пришедших захватили эмоции. Доктор Фелл только что кончил говорить, и Марри прикрыл глаза дрожащей рукой.

– А, – с подозрительной приветливостью произнес доктор Фелл. – Добрый вечер, добрый вечер, добрый вечер! Мисс Дейн! Мистер Барроуз! Мистер Пейдж! Хорошо. Боюсь, мы командовали в доме самым предосудительным образом; но это было необходимо. Нам нужно кое о чем посовещаться. К мистеру Уэлкину и мистеру Гору отправлены курьеры. Ноулз, вы не пригласите леди Фарнли присоединиться к нам? Нет, не ходите сами, пошлите горничную; я бы предпочел, чтобы вы остались здесь. А пока мы кое-что обсудим!

Он сказал это таким тоном, что Натаниэль Барроуз, уже приготовившийся сесть, замер в несколько неудобной позе. Он резко поднял руку, не глядя на Марри.

– Нельзя так торопиться, – произнес Барроуз. – Остановитесь! В этой дискуссии есть что-нибудь… важное?

– Есть.

Барроуз снова занервничал. Он не смотрел на Марри, но Пейдж пристально глядел на обоих, и в нем, неизвестно почему, шевельнулась жалость к Марри. Учитель выглядел потрепанным и старым.

– Хм! И что же мы будем обсуждать, доктор?

– Характер некоей особы, – ответил доктор Фелл. – Кого именно – вы догадываетесь.

– Да, – согласился Пейдж, вряд ли сознавая, что говорит вслух. – Того, кто склонил Викторию Дейли к сомнительным удовольствиям колдовства!

Просто поразительно, подумал он, как действует это имя. Стоит только произнести слова «Виктория Дейли», как все бросаются в разные стороны, словно пугаясь каких-то неприятностей. Доктор Фелл, немного удивленный и заинтересованный, развернулся и, прищурившись, взглянул на Пейджа.

– А! – одобрительно прохрипел доктор. – Значит, вы догадались?

– Я пытался разрабатывать эту версию. Этот человек убийца?

– Да, этот человек убийца! – Доктор Фелл стукнул тростью. – Если вы разделяете мою точку зрения, это, я уверен, поможет нам! Послушаем, до чего вы додумались. И будьте откровенны, приятель! Прежде чем кто-нибудь из нас покинет эту комнату, здесь будет сказано кое-что и похуже!

Пейдж старательно и живописно повторил свою версию, с которой уже ознакомил Маделин. Пронзительные маленькие глазки доктора Фелла неотрывно смотрели на него, инспектор Эллиот тоже не пропускал ни слова. Тело, намазанное мазью, темный дом с открытым окном, охваченный безумной паникой бродяга, кто-то третий, притаившийся в доме, – казалось, эти образы ожили в библиотеке, как картинки на киноэкране.

После Пейджа заговорила Маделин:

– Вы считаете, что это возможно? И инспектор тоже согласен с вами?

Доктор Фелл лишь кивнул.

– Тогда я задам вам вопрос, который уже задавала Брайану! Если, как он утверждает, нет никакого культа ведьм, если все это мистификация, что делал или пытался делать этот «третий» в доме Виктории? Какие доказательства его причастности к убийству у вас есть?

– А, доказательства… – протянул доктор Фелл и, помолчав, продолжил: – Попытаюсь объяснить. Среди вас есть человек, уже много лет питающий тайную любовь к подобным вещам. Ни в какое колдовство он не верит! Это я спешу подчеркнуть. Это очень важно. Нельзя быть более циничным по отношению к силам тьмы и властелинам четырех стихий, чем он. Но невероятная тяга к колдовским штучкам становится все более сильной – ему безумно хочется их на ком-нибудь проверить. Этот человек, понимаете ли, прикидывается совершенно другим! Он никогда не признается даже в интересе к подобным вещам, который может быть и у нас с вами. Итак, это тайная страсть, но у него есть желание разделить ее с кем-то, желание, прежде всего, поэкспериментировать над другими людьми; оно стало таким сильным, что должно было как-то прорваться. В каком же положении оказался этот человек? Что он мог сделать? Возродить новый культ ведьм в Кенте, ведь когда-то он существовал здесь, очень давно. Идея, конечно, захватывающая; но этот человек понимал, что она безумна. Этот человек вообще-то очень практичен.

Самая мелкая единица в организации поклонников Сатаны – это так называемый шабаш ведьм. Шабаш включает тринадцать человек: двенадцать членов и одного предводителя в маске. Роль предводителя такого котильона в маске Януса, вероятно, привлекала нашего приятеля, как прекрасный сон, но лишь как прекрасный сон! И не только из-за непреодолимых практических трудностей. Ему очень хотелось, чтобы было интересно и чтобы этот интерес разделяли немногие. Значит, число посвященных должно быть ограниченным. Поскольку страсть его была тайной, значит, круг единомышленников должен быть узким, сугубо семейным. Это, я подчеркиваю, было почти насмешкой над силами зла, если, конечно, такие силы существуют. Тут не было фанатизма или, вернее, одержимости. Ничего не приносилось в жертву этим высоким интеллектом. Это не был серьезный культ, как мы его понимаем. Это была лишь праздная и ненасытная любовь к мистификациям, нечто вроде хобби. Боже сохрани, я не хочу сказать, что сатанисты обязательно приносят большой вред, – нет, если они держатся подальше от ядовитых веществ, вызывающих галлюцинации! Если люди просто дурачатся, не нарушая закона или принятых норм поведения, полиция их не трогает. Но когда женщина в Танбридж-Уэллс умирает оттого, что намазала кожу белладонной (что и произошло восемнадцать месяцев назад, хотя мы ничего не смогли там доказать!), тогда, черт возьми, это уже дело полиции! Как вы думаете, почему Эллиот был прислан сюда еще до событий в «Фарнли-Клоуз»? Как вы думаете, почему его так интересует история Виктории Дейли? А?

– Но, доктор, кто же все это делал?

– Этот человек доверился немногим верным единомышленникам. Их, вероятно, было двое, трое, максимум четверо. Наверное, мы никогда не узнаем их имен. Он тщательно обрабатывал их, давая читать множество книг по колдовству. А когда их головы были забиты и возбуждены всяким вздором, настало время действовать. Настало время сообщить им, что в Кенте действительно процветает культ Сатаны и каждый из них может поучаствовать в настоящем шабаше.

Доктор Фелл громко стукнул тростью об пол. Он был нетерпелив и раздражен.

– Разумеется, все это было вранье! Разумеется, эти глупцы никогда не выходили из дому и не вылетали из комнаты в ночь, когда готовились к шабашу! Разумеется, все дело в мази, главными ингредиентами которой являлись аконит и белладонна. И, как правило, зачинщик всего этого никогда не был рядом с неофитом и никогда не принимал участия вместе с ним в ночных «полетах». Это было бы слишком опасно, ведь отравляющее действие мази достаточно сильно. Удовольствие заключалось в распространении этого учения, в обсуждении таинственных приключений, в наблюдении за разложением умов под действием наркотиков, в смаковании их впечатлений от шабашей – короче говоря, в сочетании крайней душевной жестокости и циничных обманов, которым подвергались так называемые близкие друзья.

Доктор Фелл замолчал. Тишину нарушил задумчивый голос Марри:

– Это мне напоминает письма, написанные отравленным карандашом.

– А так оно и есть, – кивнул доктор Фелл. – Это почти то же самое, только гораздо губительнее.

– Но вы же не смогли доказать, что та женщина – я говорю о той, что умерла в Танбридж-Уэллс, – погибла от яда? Разве этот человек совершил что-то противозаконное? Ведь Виктория Дейли умерла не от отравления.

– Это как посмотреть, сэр, – вкрадчиво заметил инспектор Эллиот. – Похоже, вы полагаете, что яды смертельны только тогда, когда их принимают внутрь. Смею вас уверить, что это не так. Но дело не в этом. Доктор Фелл лишь раскрыл вам тайну.

– Тайну?

– Тайну этого человека! – произнес доктор Фелл. – Ради сохранения этой тайны, две ночи назад у пруда убили человека!

В комнате повисла тишина, на этот раз жутковатая тишина, словно все ужаснулись.

Натаниэль Барроуз оттянул воротничок рубашки.

– Интересно, – произнес он, – очень интересно! Мне кажется, меня привели сюда под ложным предлогом! Я адвокат, а не студент, изучающий языческие культы! Я не понимаю, какое отношение эта галиматья имеет к моим прямым обязанностям? В истории, которую вы поведали, нет никакой связи с делом о наследстве Фарнли!

– Да нет, связь есть! – возразил доктор Фелл. – Это фактически корень всего дела! Надеюсь, через пару секунд вам станет это ясно. Вы, мой друг, – он с видом заправского спорщика взглянул на Пейджа, – недавно спросили меня, что заставило этого человека заняться такими делами. Простая скука? Или это причуда, оставшаяся с детства, с возрастом принявшая иные формы, болезненно усилившаяся? Я склонен думать, что тут есть и то и другое! Эти качества развивались вместе, они смешаны и неразлучны. Кем мог быть человек с такими инстинктами, вынужденный всегда подавлять их? В ком эту «причуду» можно вполне доказательно проследить? Кто, единственный из всех присутствующих, имеет доступ к атрибутам колдовства и орудию убийства? Кто, несомненно, страдает от скуки в несчастном браке, лишенном любви? Кто страдает от бьющей ключом жизненной силы, которая…

Барроуз вскочил, словно в одночасье прозрел. А в это время Ноулз, стоящий у открытой двери библиотеки, шепотом совещался с кем-то, находящимся снаружи. Лицо Ноулза было бледно.

– Простите, сэр, но мне сказали, что ее светлости в комнате нет. Говорят, она некоторое время назад собрала вещи, взяла машину из гаража и…

Доктор Фелл кивнул.

– Вот именно, – удовлетворенно произнес он. – Поэтому нам не надо торопиться в Лондон. Своим бегством она себя выдала. И мы теперь без труда получим ордер на арест леди Фарнли по обвинению в убийстве.

Глава 20

– Ну-ну! – несколько раздраженно произнес доктор Фелл, стукнув тростью об пол. Он добродушно оглядел собравшихся нравоучительным взглядом. – Только не говорите мне, что это вас удивило! Не говорите мне, что это вас шокировало! Вот вы, мисс Дейн! Разве вы не знали ее лучше других? Разве вы не знали, как она вас ненавидела?

Маделин провела ладонью по лбу и взяла Пейджа за руку.

– Я этого не знала, – ответила Маделин. – Я лишь догадывалась. Но ведь я вряд ли могла сказать вам об этом, правда? Боюсь, вы сочли бы меня сварливой!

Пейджу понадобилось немного отрегулировать свои мысли, по-видимому, остальным тоже. А пока он приспосабливался к новому повороту событий, в мозгу его зрела новая идея. И мысль эта была: «Дело не закончено!»

Он не мог сказать, почему он так считал. То ли дело было в чуть заметном блеске в глазах доктора Фелла, то ли в повороте его руки с тростью, то ли в легком ветерке с холма. Но создавалось впечатление, что доктор Фелл по-прежнему «держал аудиторию», словно разоблачения еще не кончились. Где-то здесь была засада. Где-то были пистолеты, готовые выстрелить в любую минуту.

– Продолжайте, – спокойно обратился к доктору Марри. – Я не ставлю под сомнения ваши слова, но продолжайте!

– Да, – безучастно произнес Барроуз и сел.

В тишине библиотеки зычный голос доктора звучал очень солидно.

– Если рассматривать физические доказательства, – продолжил он, – то этот вывод можно было сделать с самого начала. Центр всех волнений, всех тайн всегда был здесь. Центром всех волнений был этот запертый чулан на чердаке. Там кто-то обитал. Кто-то пользовался его содержимым: брал книги и ставил их назад, а также играл с находящимися в нем безделушками. Кто-то, чья бурная деятельность оставалась незаметной, сделал этот чулан чем-то вроде логова. Мысль о том, что это дело рук кого-то постороннего, например какого-то соседа, была настолько фантастической, что казалась недостойной серьезного рассмотрения. Такой вариант был невозможен – как психологически, так и практически. Нельзя устроить себе убежище на чердаке чужого дома, особенно на глазах у любопытных слуг. Нельзя проникнуть в дом, забраться на чердак и выйти обратно незамеченным слугами или кем-нибудь еще. Нельзя так небрежно обращаться с новым висячим замком, за которым следит хозяин дома. Ведь тогда обязательно будет замечено, что… хотя у мисс Дейн… – тут лицо доктора Фелла по-детски просияло, – хотя у мисс Дейн когда-то был ключ от этого чулана, но это был ключ от старого замка, который заменили висячим! Следующий вопрос. Что беспокоило сэра Джона Фарнли? Только подумайте над этим, леди и джентльмены. Почему этот неугомонный пуританин, порабощенный собственными проблемами, так и не нашел утешения в своем доме? Что было у него на уме? Почему он в тот самый вечер, когда был брошен вызов ему, его состоянию, его благополучию, ничего не делал, а только вышагивал по библиотеке и беспокоился о Виктории Дейли? Почему он так живо интересуется сыщиком, задающим в деревне «фольклорные» вопросы? Что значат загадочные намеки, сделанные мисс Дейн: «В моменты эмоционального напряжения он обычно любовался церковными стенами и говорил, что если бы ему когда-нибудь удалось…»? Удалось что? Поставить на место осквернителей церкви? Почему однажды он идет на чердак с кнутом, а возвращается оттуда весь в поту, применил ли он кнут к тому, кого там обнаружил? Побудительные мотивы в этом деле чисто умственные, такие же предательские, как и вещественные улики, о которых я сейчас скажу; но все же у меня нет ничего лучшего.

Доктор Фелл замолчал, пристально и довольно печально посмотрел на стол. Затем он вынул трубку изо рта.

– Возьмем историю хозяйки дома Молли Бишоп – решительной девушки и прекрасной актрисы. Два вечера назад Патрик Гор сказал о ней одну правдивую вещь. Он, похоже, всех вас шокировал, заявив, что она никогда не любила Фарнли, которого вы знали. Он сказал, что она воспользовалась случаем и вышла за «отраженный образ» мальчика, которого знала раньше. Так оно и было. Потом она пришла в ярость, узнав, что это не тот самый мальчик, вернее, не тот самый человек. Каково было происхождение этой неодолимой страсти или причуды в мозгу семилетнего ребенка? Это несложно. Это возраст, в котором внешние впечатления формируют наши основные вкусы. Их нельзя искоренить, даже если мы думаем, что забыли о них. Я до конца своих дней буду любить картины, изображающие толстых старых голландцев, играющих в шахматы и сосущих длинные курительные трубки, потому что помню полотно, которое висело на стене кабинета отца, когда я был ребенком. По тем же причинам вы можете любить уток, истории о призраках или моторные лодки. Итак, кто был тем единственным человеком, который боготворил мальчика Джона Фарнли? Кто был тем единственным человеком, который его защищал? Кого Джон Фарнли привел в цыганский табор (на цыганский табор обращаю ваше особое внимание) и брал с собой в лес? Какие уроки сатанизма он ей преподал прежде, чем она освоила школьную премудрость? А промежуточные годы? Мы не знаем, как развивались ее вкусы. Кроме того, она провела рядом с семейством Фарнли достаточно времени, чтобы иметь значительное влияние на старого и молодого сэра Дадли, которые предоставили Ноулзу место дворецкого в своем доме. Не так ли, Ноулз?

Он оглянулся.

Во время всей речи доктора Фелла Ноулз не шевельнулся. Ему было семьдесят четыре года. Его лицо с прозрачной кожей, на котором, казалось, отражались все эмоции, сейчас было непроницаемым. Он открывал и закрывал рот, безмолвно кивал в ответ, но ничего не говорил. Только взгляд его выражал ужас.

– Возможно, – продолжил доктор Фелл, – когда-то давно она брала книги из этого запертого чулана. Эллиот так и не смог выяснить, когда она основала свой личный культ Сатаны; но это было за несколько лет до ее свадьбы. Число местных мужчин, которые были ее любовниками, удивительно велико. Но они не смогут сказать и ничего не скажут о ее увлечении сатанизмом. А это, в конце концов, единственное, что нас интересует. Ее это тоже очень интересовало, и это обернулось трагедией. Ведь что произошло? После долгого и романтического отсутствия предполагаемый Джон Фарнли возвращается в так называемый дом своих родителей. Молли Бишоп на короткое время воспрянула духом. Вернулся ее идеал! Вернулся ее наставник! Она твердо решила выйти за него замуж, несмотря ни на что. И примерно год назад, а точнее, год и три месяца они поженились. О господи, можно ли найти на свете более неподходящую пару? Я спрашиваю это вполне серьезно. Вы знаете, о ком и о чем она думала, выходя замуж. Вы знаете, за кого она вышла замуж на самом Деле. Вы можете догадаться, с каким молчаливым, холодным презрением он к ней относился и с какой ледяной вежливостью он стал относиться к ней, когда все узнал. Вы можете представить, какие чувства она испытывала к нему, когда ей пришлось надеть маску примерной, заботливой жены, хотя она подозревала, что ему все известно. Но между ними всегда существовало вежливое согласие: оба делают вид, что не знают об осведомленности другого. Ведь как он узнал, что она сатанистка, так и она, безусловно, очень скоро узнала, что он не настоящий Джон Фарнли. Итак, питая друг к другу ненависть, в которой они не признавались, супруги хранили тайны друг друга. Почему же он никогда не проговорился? Конечно, не потому, что она была тем человеком, которого наш пуританин рассчитывал исправить презрением. И не потому, что он, если бы осмелился, мог бы высечь ее кнутом. Она была преступницей – о да, господа, несомненно! Она была поставщицей более опасного наркотика, нежели героин или кокаин, и он это знал. Она была соучастницей убийства Виктории Дейли, и он это знал. Вы знаете, что он часто выходил из себя. Теперь понятно, что было тому причиной. Тогда почему он не выдал ее, как ему этого ни хотелось? Потому что он был не в состоянии этого сделать! Потому что они хранили тайны друг друга. Он не был уверен, что он не сэр Джон Фарнли; но он этого боялся. Он не знал, может ли она доказать, что он не Джон Фарнли, он боялся спровоцировать ее, да – этого он ужасно боялся. Он не знал, подозревает ли она его, но он этого боялся. Он не был тем милым, легким человеком, каким его описывает мисс Дейн. Но он не был и сознательным обманщиком. Его память была слепа, и он ориентировался в ней ощупью. Очень часто он был уверен, что он – настоящий Джон Фарнли. Но в его душе всегда оставалось опасение, что, бросив вызов судьбе, он окажется в ловушке и ему придется отражать удар. Ведь он тоже мог быть преступником!

Натаниэль Барроуз вскочил с кресла.

– Я не могу с этим мириться! – пронзительным голосом воскликнул он. – Я отказываюсь участвовать в этом! Инспектор, я призываю вас остановить этого человека! Он не имеет права с предубеждением относиться к еще не доказанному факту. Как представитель закона, вы не имеете права говорить, что мой клиент…

– Лучше сядьте, сэр, – спокойно произнес Эллиот.

– Но…

– Я сказал – сядьте, сэр.

Маделин обратилась к доктору Феллу.

– Что-то вроде этого вы уже сегодня говорили, – напомнила она ему. – Что-то о том, что он «ощущал себя преступником», хотя и не знал, в чем его преступление. Это «ощущение себя преступником» сделало его еще большим пуританином, вернее, захватило его всего; и все-таки я не понимаю, при чем тут это. Что все это значит?

Доктор Фелл засунул в рот пустую трубку и затянулся.

– Помните, – пробубнил он, – о согнутой петле и белой двери, которую эта петля поддерживает? В этом-то и заключается тайна всего дела. В конце концов, мы к этому подойдем. Итак, каждый из них, пряча свою тайну, как кинжал за пазухой, гримасничает и притворяется перед всеми и даже перед собой. Виктория Дейли упала жертвой тайного культа ведьм всего через три месяца после того, как они поженились. Мы можем себе представить, что Фарнли должен был чувствовать в этот момент. «Если бы я был в состоянии это сделать…» Эти слова стали его рефреном. Пока он был не в состоянии ее выдать, она могла чувствовать себя в безопасности. В течение года она была в безопасности. Но затем они узнали сокрушительную новость, что появился претендент на его титул и состояние. Тогда ей представились новые возможности: смелые, рискованные и обнадеживающие. Итак, вот они. Ее муж не был настоящим наследником. Она сразу поверила, что настоящим наследником окажется истец. Если так случится, ее муж лишится наследства. Если он лишится наследства, у него больше не будет причин молчать относительно ее, и он ее выдаст. Поэтому он должен умереть. Все просто и ясно, леди и джентльмены!

Кеннет Марри пошевелился в своем кресле, отняв руку, которой закрывал глаза.

– Один момент, доктор! Так это было тщательно спланированное преступление?

– Нет! – очень серьезно ответил доктор Фелл. – Нет, нет, нет! Это я и хочу подчеркнуть. Преступление не было блестяще спланировано, его совершили в отчаянии, экспромтом, за один вечер. Оно было придумано так же быстро, как кукла была сброшена вниз. Позвольте мне объяснить. Когда леди Фарнли впервые услышала об истце – подозреваю, это случилось гораздо раньше, чем она в этом призналась! – она решила, что пока ей нечего бояться. Ее муж будет бороться за свои права, она должна заставить его бороться и, по иронии судьбы, сама бороться за него. Она вовсе не желала видеть, как прогонят ненавистного ей человека, она вцепилась в него еще крепче, чем раньше. Было вполне возможно, что он выиграет иск при таких законах и при настороженном отношении судов к претендентам на крупные состояния. При любом повороте событий отсрочка, которая требовалась закону, дала бы ей передышку, чтобы подумать. О чем она не знала и что другая сторона тщательно скрывала до недавнего времени, так это существование отпечатков пальцев. Это было веское доказательство. Оно давало истцу шанс. С этими неумолимыми отпечатками пальцев вопрос решился бы за полчаса. Зная характер своего мужа, она предположила, что он достаточно хладнокровен и честен, чтобы признаться в обмане, как только его разоблачат; как только он узнает, что он не Джон Фарнли. Когда эта граната взорвалась, она поняла, что гибель неминуема. Вы припоминаете, в каком настроении пребывал Фарнли в тот вечер? Если вы мне описали правильно, то в каждом его слове и в каждом движении чувствовался один настойчивый и в тот момент непонятный мотив: «Ну, вот оно, испытание. Если я его переживу – хорошо. Если нет, то есть одно обстоятельство, которое почти примирит меня со всем остальным. Я смогу рассказать о женщине, на которой женился». Да, черт возьми! Я правильно истолковал его настроение?

– Пожалуй, – признался Пейдж.

– Итак, она приняла крайние меры. Действовать надо было сразу же, мгновенно, без страха! Действовать до того, как завершится сравнение отпечатков пальцев! Она приняла эти меры так же быстро, как вчера, когда на чердаке нанесла мне ответный удар – прежде, чем я успел открыть рот! Надо признать, действовала она великолепно, да, она убила своего мужа!

Барроуз, бледный и весь в поту, тщетно стучал по столу, чтобы призвать собравшихся к порядку. Наконец у него появилась искра надежды.

– Кажется, вас не остановить, – проворчал Барроуз. – Если полиция этого не сделает, мне ничего не остается, как только подать протест. Нечего сказать, ваша теория очень стройна. Но замечу, у вас нет доказательств. Пока вы не покажете, как был убит сэр Джон, – он был в полном одиночестве, – до тех пор я не стану… – Он задохнулся своими словами, возмущенно надулся и широко развел руками. – А этого-то, доктор, вы показать и не можете!

– Да нет, могу, – возразил доктор Фелл. – Первая путеводная нить у нас появилась вчера на дознании, – задумчиво продолжил он. – Хорошо, что показания записаны. Теперь нам осталось лишь собрать некоторые детали, которые с самого начала лежали у нас под носом. Смотрите, чудо совершилось у нас на глазах. Мы получили устные доказательства. Мы ими воспользуемся. Мы упорядочим улики и предоставим их следственному совету. И… – он сделал неопределенный жест, – выдернем засов из люка виселицы.

– Вы получили доказательства на дознании? – переспросил Марри, уставившись на него. – От кого?

– От Ноулза, – сказал доктор Фелл.

Из уст дворецкого вырвался сдавленный крик. Он сделал шаг вперед и закрыл лицо рукой, но не произнес ни слова.

Доктор Фелл пристально смотрел на него.

– Ах, я знаю, – проворчал доктор. – Дело дрянь. Но такова жизнь. Ирония судьбы. Да, такова жизнь. Ноулз, приятель, вы любите эту женщину? Она ваш любимый ребенок. Но вы, по своей невинности, желая сказать нам правду, своими показаниями на дознании приговорили ее, словно сами повесили. – Он по-прежнему неотрывно смотрел на дворецкого. – Теперь я могу сказать, – спокойно продолжал доктор Фелл, – некоторые думали, что вы лжете. Но я знал, что вы не лжете. Вы утверждали, что сэр Джон Фарнли покончил с собой. Вы завершили вашу историю, сказав, – это застряло в вашем подсознании, – что видели, как он отбросил нож. Вы заявили, что видели в воздухе нож. Я знал, что вы не лжете, потому что у вас в этом месте возникли те же проблемы, как тогда, когда вы за день до этого разговаривали с Эллиотом и со мной. Вы колебались. Вы ощупью искали ответ в вашей несовершенной памяти. Когда Эллиот надавил на вас, вы призадумались и дрогнули. «Это бы зависело от размера ножа, – сказали вы. – Порой я вижу летучих мышей. А иногда, сэр, не видишь и теннисного мяча, пока…» Выбор слов говорит о многом. Думаю, было так: примерно во время преступления вы видели, как что-то пролетело в воздухе. Ваше подсознание зафиксировало, что вы увидели это перед убийством, а не сразу после него!

Он развел руками.

– Замечательная летучая мышь! – с сарказмом произнес Барроуз. – И еще более замечательный теннисный мяч!

– Что-то очень похожее на теннисный мяч, – серьезно согласился доктор Фелл, – хотя, конечно, намного меньше. Гораздо меньше. К этому мы еще вернемся. Пойдем дальше и обсудим природу ран на шее покойного. Мы уже слышали много потрясающего и душещипательного об этих ранах. Мистер Марри утверждал, что они походили на следы клыков или когтей; он считает, что их нельзя было нанести окровавленным складным ножом, найденным в изгороди. Даже Патрик Гор, если вы мне правильно его процитировали, сделал очень похожее замечание. И что же он сказал? «Я никогда не видел ничего подобного до тех пор, пока Барни Пул, лучший дрессировщик запада Миссисипи, не был убит леопардом». Этот мотив о когтях мы слышали не раз. А еще мы находим много любопытного в потрясающих, наводящих на размышления медицинских показаниях доктора Кинга на дознании. У меня есть записи этих показаний. Черт! Ха! Дайте взглянуть. «У него было три неглубокие раны», – сказал доктор. – Тут доктор Фелл очень сурово посмотрел на собравшихся. – «Три неглубокие раны, начинающиеся на левой стороне горла и заканчивающиеся под правой челюстью, направленные чуть вверх». И, наконец, еще более убийственный вывод: «Ткани сильно разорваны». Ткани разорваны, а? Конечно, это странно, господа, если оружием был тот острый (даже с зарубками) нож, который инспектор Эллиот сейчас вам показывает.

Разрыв горла бывает… Что ж, посмотрим. Вернемся к версии следов когтей и рассмотрим ее. Каковы основные черты ран, нанесенных когтями? Как это вписывается в картину смерти сэра Джона Фарнли? Основные характеристики следов от когтей следующие. Первая: они неглубокие. Вторая: они нанесены острыми концами, которые скорее рвут и царапают, нежели режут. Третья: это не отдельные порезы, они нанесены одновременно. Мы считаем, что каждое из этих качеств соответствует характеру ран на шее Фарнли. Я обращаю ваше внимание на несколько странные показания, данные доктором Кингом на дознании. Он не говорит откровенной не правды; но он явно действует так, чтобы представить смерть Фарнли как самоубийство! Зачем? Заметьте – он тоже, как и Ноулз, любил маленькую Молли Фарнли, дочь своего старого друга, которая называет его «дядей Недом» и черты характера которой, вероятно, ему знакомы. Но, в отличие от Ноулза, он защищает ее; он не хочет, чтобы ее шея сломалась пополам на конце веревки.

Ноулз протянул руки, словно в мольбе. Лоб его покрылся потом; но он по-прежнему молчал.

Доктор Фелл продолжил:

– Мистер Марри некоторое время назад намекнул нам, что тоже видит суть нашего дела, когда говорил о чем-то летящем в воздухе и спросил, почему нож не бросили в пруд, если он действительно был оружием. Так что мы сейчас имеем? Мы имеем нечто, брошенное в Фарнли в сумерках, и этот предмет был меньше теннисного мяча. Это было что-то, обладающее когтями или остриями, которые могут оставить следы, похожие на раны от когтей…

Натаниэль Барроуз хихикнул.

– История с летающими когтями, – усмехнулся он. – Браво, доктор! И вы можете сказать, что это были за летающие когти?

– Я сделаю лучше, невозмутимо произнес доктор Фелл. – Я вам их покажу. Вы их вчера видели.

Из вместительного бокового кармана он извлек что-то завернутое в большой красный носовой платок. Разворачивая осторожно, чтобы тонкие, как иголки, лезвия не задели носового платка, он достал предмет, который Пейдж узнал и от чего пришел в состояние шока. Это был один из тех предметов, которые доктор Фелл извлек из деревянной коробочки, припрятанной в чулане. На ладони доктора Фелла лежал тяжелый свинцовый шар с четырьмя большими крючками, похожими на те, которые используются для ловли глубоководной рыбы.

– Вы интересовались назначением этой своеобразной вещицы? – дружелюбно спросил доктор. – Вы интересовались, как это можно использовать? Центральноевропейскими цыганами – именно цыганами, я повторяю, – это опасное оружие использовалось очень эффективно. Я возьму моего Гросса, не возражаете, инспектор?

Эллиот открыл портфель и достал оттуда большую плоскую книгу в серой обложке.

– Вот, – продолжил доктор Фелл, поигрывая книгой, – это самый полный из когда-либо написанных учебников для судей, полицейских и адвокатов. Я вчера вечером послал за ним в город, чтобы навести справки. Здесь на страницах двести сорок – двести пятьдесят вы найдете полное описание этого свинцового шара. Цыгане использовали его как метательное оружие, а также для осуществления сложных, почти фантастических краж. К шару прикреплена длинная, очень легкая и очень крепкая леска. Когда шар бросают, крючки легко цепляются за все, что попадается, как якорь судна. Свинцовый шар дает необходимый для броска вес, а леска позволяет возвратить его назад с добычей. Послушайте, что пишет об этом Гросс: «В бросках цыгане, особенно дети, необычайно искусны. Дети всех народов развлекаются, бросая камешки, преследуя цель бросить их как можно дальше. Но не таков юный цыганенок; он собирает груду камешков величиной примерно с орех и выбирает цель, такую, например, как небольшой камень, маленькая дощечка или старая тряпка, отходит от нее на расстояние от десяти до двадцати шагов и начинает бросать свои камешки… Он тренируется часами и вскоре добивается такого мастерства, что никогда не промахивается, целясь в предмет не больше своей руки. Когда он достигает этой стадии, ему дают метательный шар с крючком… Юный цыганенок считается готовым к работе, когда он способен, бросив шар, снять кусок тряпки, подвешенный на ветку дерева». Дерева, заметьте! Вот так он с потрясающей ловкостью может похищать белье, одежду и тому подобное – и ни загороженные окна, ни прочие преграды ему не препятствие. Можно представить, насколько эффективно это невероятное метательное оружие! Оно может разорвать человеку горло и вернуться…

Марри застонал. Барроуз продолжал молчать.

– Гм-м… да. Итак, нам известно о жутком и поразительном умении Молли Фарнли бросать камни, которое она приобрела, когда в детстве общалась с цыганами. Мисс Дейн нам об этом говорила. Нам известны ее неожиданные суждения, которые подчас поражают. Так где же была Молли Фарнли во время убийства? Вряд ли вам надо об этом напоминать: она была на балконе своей спальни, выходящем на пруд. Вот так, прямо над прудом; а ее спальня, как нам известно, находится над столовой. Как и Уэлкин в нижней комнате, она стояла менее чем в двадцати футах от пруда, но наверху. Очень высоко? Вовсе нет. Как сказал Ноулз, бесценный в своих поговорках, обеспечивающих ей путь на виселицу, это новое крыло «немного смахивает на кукольный домик», а балкон находится всего в восьми-девяти футах над садом. Итак, в сумерках она следит сверху за своим мужем, стоя достаточно высоко, чтобы цель была как на ладони. В комнате за ней, как она призналась, темно. Горничная находится в соседней комнате. Что привело ее к столь неожиданному решению? Может быть, она что-то шепнула, чтобы ее муж посмотрел вверх? Или он уже смотрел на звезду, задрав вверх свою длинную шею?

Маделин с ужасом в глазах повторила:

– Смотрел на звезду?

– Вашу звезду, мисс Дейн, – мрачно пояснил доктор Фелл. – Расследуя это дело, я много беседовал с самыми разными людьми; и, полагаю, это была ваша звезда.

Память вернулась к Пейджу. Он сам думал о «звезде Маделин», когда бродил по саду за прудом в вечер убийства. Это восточная звезда, которой он дал поэтичное название и которую видно от пруда, если вытянуть шею и посмотреть в сторону дальних труб нового крыла.

– Да, она вас ненавидела. Виной тому было внимание к вам ее мужа. Может быть, она решилась на убийство, именно увидев, как он смотрит на вашу звезду. А ведь ее он не замечал. Держа в одной руке леску, а в другой свинцовый шар, она размахнулась и метнула его! Господа, я обращаю ваше внимание на странное поведение этого бедняги, оказавшегося на крючке! Борьба, хрипы, удушье, подергивание тела, прежде чем оно упало в пруд, – что это вам напоминает? Поняли? Все становится ясно, правда? Крючки не проникли глубоко – она об этом позаботилась. Тело было сильно покалечено, о чем свидетельствуют все. Направление ран, как было установлено, шло слева направо и вверх. Он потерял равновесие и упал в пруд (помните?), слегка повернув голову к новому крылу дома. Когда он упал в воду, она дернула оружие к себе.

С тяжелым, мрачным выражением лица доктор Фелл поднял свинцовый шар.

– Вот эта маленькая красавица! Конечно, когда вытащили тело, не осталось ни кровавых, ни каких-либо других следов. Оно упало в пруд, и кровь смылась. Вы помните, что вода в пруду была настолько взбаламучена (естественно, из-за ее попыток выдернуть шар), что залила песок на расстоянии нескольких футов. Но шар следов не оставил – он, видимо, упал в кустарник. Теперь подумайте! Кто был тем единственным человеком, который слышал какое-то любопытное шуршание? Единственный человек – Уэлкин, находившийся в столовой внизу, достаточно близко, чтобы слышать его! Это шуршание его заинтриговало. Очевидно, оно было произведено не человеком. Вы поймете, что я имею в виду, если попытаетесь в качестве эксперимента пролезть сквозь тисовый кустарник, густой, как широкая ширма, как заметил сержант Бертон, когда позже нашел нож с отпечатками пальцев покойного, «вонзенный» в заросли. Я избавлю вас от подробностей. Но в общих чертах именно так она осуществила одно из самых безнравственных убийств, с которыми мне приходилось сталкиваться. Оно было спровоцировано вспышкой ненависти и увенчалось успехом. Она всегда ловила мужчин и теперь поймала свою жертву. Разумеется, она не уйдет от возмездия. Ее схватит первый же полицейский, встретившийся по дороге. Затем ее повесят. Это будет справедливо. А все из-за счастливого побуждения Ноулза рассказать нам о полете теннисного мяча в сумерках!

Ноулз слегка развел руками, словно пытался остановить автобус. Его лицо стало совершенно прозрачным, и Пейдж испугался, что он потеряет сознание. Но он по-прежнему молчал.

Барроуз, сверкая глазами, казалось, воодушевился.

– Это изобретательно! – воскликнул он. – Это убедительно! Но это ложь, и я разобью вас в суде! Ваши измышления недоказуемы, и вы это знаете. Ведь остальные тоже клялись! Уэлкин! Вы можете повторить, что он сказал? Ведь Уэлкин кого-то видел в саду! Он утверждает, что видел! Что вы скажете на это?

Пейдж с тревогой заметил, что доктор Фелл выглядит довольно бледным. Он очень медленно поднялся, возвысившись над всеми, и указал на дверь.

– Вот он, мистер Уэлкин, – ответил он. – Стоит перед вами. Спросите его. Спросите его, сможет ли он сейчас с уверенностью объяснить, что он увидел в саду.

Все оглянулись. Никто не заметил, как долго Уэлкин стоял в дверях. На его, как всегда, безукоризненно выбритом ангелоподобном лице читалось беспокойство. Уэлкин вытянул нижнюю губу.

– Э… – протянул он, откашлявшись.

– Говорите же! – прогремел доктор Фелл. – Вы слышали, что я сказал. Теперь говорите вы. Вы уверены, что видели что-то глядящее на вас? Вы уверены, что там вообще что-то было?

– Я думал… – замялся Уэлкин.

– Да?

– Я… э… господа! – Он помолчал. – Я бы хотел, чтобы вы мысленно вернулись во вчерашний день. Вы все поднялись на чердак, а потом мне рассказали, что там вы осматривали какие-то любопытные предметы, которые нашел доктор Фелл. К сожалению, я с вами туда не ходил. Я не видел этих вещей до сегодняшнего дня, когда доктор Фелл обратил на них мое внимание. Я… э… говорю о черной маске Януса, которую нашли там, в деревянной коробке. – Он снова откашлялся.

– Это заговор, – заявил Барроуз, быстро вертя головой направо и налево, словно следя за быстрым движением машин на дороге. – Вы не выйдете сухим из воды. Это все умышленный наговор, и вы все в нем…

– Пожалуйста, дайте мне договорить, сэр, – резко возразил Уэлкин. – Я сказал, что видел что-то или кого-то, глядящего на меня через нижнее стекло двери. Теперь я знаю, что это было. Это была маска Януса. Я сразу же узнал ее, когда увидел. Мне приходит в голову – тут я понял, на что намекает доктор Фелл, – что несчастная леди Фарнли, чтобы доказать мне, что в саду действительно кто-то был, просто привязала эту маску на другой конец лески и спустила ее вниз; к сожалению, она спустила ее слишком низко, так что…

Тут, наконец, заговорил Ноулз.

Он подошел к столу и положил на него руки. Старик плакал, и какое-то время слезы мешали ему говорить членораздельно. Когда он все же смог заговорить, его слова шокировали всех, словно заговорил какой-нибудь предмет мебели.

– Это наглая ложь! – сказал Ноулз.

Старый, запутавшийся и жалкий, он принялся стучать рукой по столу.

– Правильно! – поддержал его Барроуз.

– Это все ложь, ложь и ложь! Вы все в этом замешаны! Вы все ополчились против нее, вот что! Никто из вас не даст ей шанса. Что из того, если она немного взбалмошна? Что из того, если она читала книги и, может быть, флиртовала с молодыми людьми? Сильно ли это отличалось от игр, в которые они обычно играли в детстве? Они все дети! Она не хотела никому причинить вреда. Она ничего плохого не хотела… И вы ее не повесите! Клянусь богом, вы ее не повесите! Я позабочусь о том, чтобы никто не причинил вреда моей маленькой леди, вот что я сделаю!

Его голос сорвался на крик, слезы текли по щекам, и он погрозил им пальцем.

– Я покажу вам… Грош цена вашим великим идеям и великим догадкам! Она не убивала этого сумасшедшего, безумного нищего, который пришел сюда и выдавал себя за мистера Джонни. Тоже мне мистер Джонни! Этот нищий – Фарнли? Это ничтожество? Он получил то, что заслужил, и мне очень жаль, что его нельзя убить еще раз. Из свинарника он – вот откуда! Но мне на него наплевать. Говорю вам, вы не причините вреда моей маленькой леди. Она его не убивала, нет, никогда! Я могу это доказать!

В глубокой тишине все услышали стук трости доктора Фелла по полу и его хриплое дыхание. Он подошел к Ноулзу и положил руку на его плечо.

– Я знаю, что она не убивала, – мягко произнес он.

Ноулз бросил на него непонимающий, безумный взгляд.

– Вы хотите сказать, – воскликнул Барроуз, – что сидели здесь и рассказывали нам всякие небылицы только потому…

– А вы думаете, мне нравится это занятие? – прервал его доктор Фелл. – Вы думаете, мне нравится хоть одно слово, которое я сказал, или хоть одно движение, которое мне пришлось сделать? Все, что я рассказал вам об этой женщине, ее собственном культе ведьм и ее отношениях с Фарнли, – чистая правда. Все. Она вдохновила убийцу и помогла ему. Только она не убивала своего мужа! Она не сталкивала куклу и не была в саду в момент убийства. Но… – Его рука сжала плечо Ноулза. – Вы знаете закон. Вы знаете, как он действует и как может раздавить человека. Я запустил этот механизм. И леди Фарнли будет висеть выше, чем Натан Хейман, если вы не скажете правду! Вы знаете, кто совершил убийство?

– Конечно, знаю, – огрызнулся Ноулз. – Еще бы мне не знать!

– И кто же это?

– Это же так просто! – ответил Ноулз. – И этот сумасшедший нищий получил все, что плыло ему в руки! Убийца…

Часть четвертая

Суббота, 8 августа. Падение петли

Было одно обстоятельство, которое Фламбо, со всем его умением маскироваться, не смог преодолеть. Это был его огромный рост. Если бы зоркий глаз Валентайна заметил высокую торговку яблоками, высокого гренадера или умеренно высокую герцогиню, он бы арестовал их на месте. Но ему еще не встречался человек, который мог замаскироваться под Фламбо больше, чем кошка могла бы замаскироваться под жирафа.

Г.К. Честертон. Голубой крест

Глава 21

Письмо Патрика Гора (урожденного Джона Фарнли) доктору Гидеону Феллу.

"Дорогой доктор!

Да, я виноват. Я один убил этого обманщика и создал все доказательства самоубийства, которые Вас так встревожили.

Я пишу это письмо по ряду причин. Первая. Я по-прежнему (как глупо это ни звучит!) питаю к Вам искреннее глубокое уважение. Второе. Вы действовали превосходно! То, как Вы заставляли меня шаг за шагом отступать: сдавать комнату за комнатой и, наконец, удрать из дома и пуститься в бега, вызывает во мне восхищение до такой степени, что мне хотелось бы знать, всегда ли я правильно понимал Ваши умозаключения! Я делаю Вам комплимент: Вы единственный, кто сумел перехитрить меня, а я считал себя лучшим психологом! Третья. Я верю, что выбрал действительно безупречную маскировку, и теперь, когда в ней больше нет необходимости, я бы хотел ею похвастать.

Я буду ждать ответа. Когда это письмо попадет Вам в руки, мы с моей обожаемой Молли уже будем в одной из стран, с которой у Великобритании нет договора о выдаче преступников. Это довольно жаркая страна, но мы с Молли любим жару! Я обязательно напишу Вам, когда мы поселимся в новом доме.

У меня к Вам одна просьба. В нескончаемом потоке разговоров, которые начнутся после нашего бегства в газетах, среди судей и всяких обывателей, безусловно, я буду представлен дьяволом, монстром, оборотнем и тому подобным. Но Вы-то прекрасно знаете, что это не так! Убийства мне не по душе, и если я не чувствую раскаяния за смерть этой свиньи, то только потому, что я не являюсь лицемером! Да, мы с Молли так устроены! Если мы стремимся нашим учением и нашими мечтами сделать мир более волнующим, полагаю, это не преступление. Надеюсь, что обыватели будут брать с нас пример. Поэтому, когда Вы услышите, как кто-то в своих сплетнях упомянет о дьяволе и его невесте-ведьме, скажите этому человеку, что Вы пили чай с обоими и не заметили ни рогов, ни клейма!

Но теперь я должен раскрыть Вам свою тайну. Она имеет отношение к делу, которое Вы так серьезно расследуете. Это очень простой секрет, и его можно выразить четырьмя словами: у меня нет ног.

У меня нет ног!

Обе они были ампутированы в апреле 1912 года, после того как их раздавила эта свинья во время маленькой заварушки на «Титанике», о которой я сейчас Вам расскажу. Великолепные протезы, которые я ношу с тех пор, боюсь, не совсем скрывают мою инвалидность. Я увидел, что Вы обратили внимание на мою походку, которую хотя и нельзя назвать хромающей, но можно назвать неуклюжей. Она выдает меня, когда я пытаюсь двигаться быстрее. Я на самом деле не могу двигаться быстро, и об этом я тоже очень скоро скажу.

Вам когда-нибудь приходило в голову, какую замечательную возможность дают протезы для маскировки? Можно устроить маскарад с помощью париков, бород или грима; можно изменить лицо с помощью глины и фигуру с помощью толщинок.

Но, как это ни поразительно, нас никогда не пытались обмануть самым простым способом. Всегда существовало утверждение: «То-то и то-то человек может сделать, но есть нечто, что скрыть нельзя, – это рост». Смею утверждать, что я могу сделать свой рост таким, каким мне хочется, и я делаю это уже много лет.

Я не высокий человек. То есть, если точнее, я полагаю, что должен бы быть невысоким человеком. Впрочем, у меня нет возможности оценить, каким бы мог быть мой рост. Скажем так, если бы не мой маленький друг с «Титаника», мой рост был бы примерно пять футов и пять дюймов. Без фундамента (заметьте мою деликатность!) мой рост не превышает трех футов. Если Вы в этом сомневаетесь, измерьте собственный рост на фоне стены и заметьте, какую часть в нем занимает таинственный придаток, называемый ногами.

С помощью нескольких пар разных протезов – сначала это было применено в цирке – и длительной, ежедневной, болезненной практики я могу сделать свой рост таким, каким мне нужно. Интересно обнаруживать, как легко можно обмануть глаз. Представьте, например, как Ваш маленький и худенький друг появляется перед Вами человеком ростом в шесть футов; Ваш мозг откажется его узнать, а искусно подобранные другие средства маскировки сделают его совершенно неузнаваемым.

У меня было несколько ростов. Например, шесть футов один дюйм. А в своей знаменитой роли Аримана, предсказателя, я был почти карликом, да с таким успехом, что обманул доброго мистера Гарольда Уэлкина, когда позже появился перед ним в роли Патрика Гора.

Вероятно, лучше было бы начать рассказ прямо с «Титаника». Теперь, когда я уже предъявил иск на свое состояние, могу признаться, что история, которую я рассказал зевакам, собравшимся в библиотеке, была правдой – с одним небольшим искажением и одним серьезным упущением.

Мы, как я уже сказал, поменялись ролями. Наш добродушный парень, как я и говорил, действительно хотел меня убить. Но он пытался осуществить это с помощью удушения, так как был сильнее меня. Это была высокая трагедия с элементами трагикомедии, а об ее декорациях Вы догадываетесь. Этой декорацией была огромная, стальная, выкрашенная белой краской дверь, призванная служить одной из переборок, которые делят пароход на отсеки. Дверь очень массивна и может выдержать напор нескольких тонн воды. Самым ужасающим зрелищем, которое когда-либо представало моим глазам, был перекос и скрежет ее петель, когда судно накренилось; это было похоже на крушение всех привычных устоев или на падение вершин Гаты.

Цель моего друга была несложной. Сдавливая мое горло до тех пор, пока я не начал терять сознание, он намеревался закрыть меня в затопляемом отсеке, а потом бежать. Я боролся, использовал все, что было под рукой, например деревянный молоток, висевший у двери. Не помню, сколько раз я его ударил, но сын исполнительницы танцев со змеями против этого, похоже, не возражал. Мне, к несчастью, удалось откатиться к этой белой двери; сына исполнительницы танцев со змеями отбросило в другую сторону, и, когда судно накренилось еще больше, петли не выдержали, и дверь упала. Вряд ли нужно говорить, что я, уже безногий, оказался за бортом.

Это были моменты героизма, доктор, героизма, о котором не сложено ни песен, ни возвышенных од, о котором вспоминают разве что в узких кругах. Кто меня спас – пассажир или кто-то из экипажа, – я не знаю. Помню только, что меня выловили за шкирку, как щенка, и бросили в шлюпку. Сына исполнительницы танцев со змеями, с окровавленной головой и блуждающими глазами, думаю, оставили умирать. Тем, что я сам не умер, полагаю, я обязан соленой воде, но испытание было не из приятных! Что происходило со мной в течение следующей недели – я не помню.

В своем рассказе в «Фарнли-Клоуз» я упомянул о том, что Борис Елдрич, хозяин цирка, принял меня как Патрика Гора. Я не раскрыл ему свою душу, и Вы знаете почему. Борис без труда нашел мне применение в цирке, потому что я (говоря откровенно) был уродцем, но уродцем, умеющим предсказывать – этому я обучился еще дома. Это было мучительное и унизительное время. Особенно тяжело давалась мне наука хождения на руках. Я не буду останавливаться на подробностях, потому что мне бы не хотелось, чтобы у Вас создалось впечатление, что я прошу жалости или сочувствия. Меня всегда это бесит! Я чувствую себя полноценным человеком и не нуждаюсь ни в чьем сочувствии!

Мне кажется, что я немного рисуюсь. Примем ситуацию с улыбкой и посмеемся над тем, чего уже не исправить! Моя профессия Вам известна: я был и предсказателем, и спиритуалистом, и иллюзионистом. Об этом я довольно прозрачно намекнул, когда появился в «Фарнли-Клоуз». Я превращался в стольких различных людей и жил под столькими вымышленными именами, что не боюсь разоблачения.

Искренне заверяю Вас, что отсутствие ног очень помогало мне в моих делах. И я не хотел бы, чтобы все сложилось иначе. Но протезы всегда мне мешали, и, боюсь, я до сих пор не привык к ним. Я рано научился передвигаться с помощью рук и делаю это с невероятной скоростью и ловкостью. Вряд ли нужно объяснять Вам, как это пригодилось мне в моей профессии мошенника-спиритуалиста и какой это производило эффект. Подумайте над этим, и Вы поймете!

Чтобы передвигаться на руках, не повреждая культи, я всегда носил на теле облегающие кожаные штаны, заканчивающиеся подушечками, и лишь на них надевал протезы и обычные брюки. Передвигаясь на руках, я не оставлял за собой никаких следов. Поскольку в моем деле была важна скорость переодевания, я научился надевать протезы и брюки ровно за тридцать пять секунд.

И в этом заключается секрет загадочного оживления куклы.

Несколько слов об этом, ведь история повторилась. Вы знаете, доктор, как работал шахматный автомат Кемпелена и Мальзеля?[5] Просто с участием такого человека, как я, помещенного в ящик, на котором сидела кукла! И так они пятьдесят лет дурачили Европу и Америку! Если кукле удалось обвести вокруг пальца таких людей, как Наполеон Бонапарт и Финеас Барнум, не надо расстраиваться, что обманули и Вас! Хотя на самом деле Вас не одурачили, я это ясно понял из Ваших намеков на чердаке.

Мне давно было известно, что тайна Золотой Ведьмы заключалась именно в этом! Теперь Вы понимаете, почему мой уважаемый предок, Томас Фарнли, купив куклу за баснословную цену, потерял интерес к ней и отправил на чердак? Он узнал эту тайну и пришел в ярость. Он хотел купить чудо, а на самом деле получил искусную фальшивку! Ведь если у него на службе не было специального оператора, он не мог удивлять и восхищать своих друзей!

Теперь о кукле. Пространства внутри ящика достаточно для такого человека, как я. Вы это заметили. Когда Вы забираетесь в ящик и дверь закрывают, одновременно отодвигается маленькая дощечка в верхней части ящика и открывает доступ к механизму, управляющему движениями куклы. Он состоит из нескольких стержней, соединенных простейшим способом с руками и туловищем куклы. Хорошо замаскированные отверстия, открывающиеся изнутри, позволяют оператору видеть, что происходит снаружи. Так кукла Мальзеля и играла в шахматы, а Золотая Ведьма играла на цитре более ста лет назад.

Но Золотая Ведьма была игрушкой более совершенной, чем автомат Кемпелена. И это усовершенствование заключалось в приспособлении, с помощью которого оператор незаметно проникал в ящик. В начале представления фокусник открывал ящик и позволял всем убедиться в том, что он пуст. Как же туда попадал оператор?

Думаю, Вам не надо это объяснять. Своими недавними замечаниями на чердаке, осторожно адресованными мне (о костюме фокусника), Вы дали понять, что Вам все известно. И я понял, что моя песенка спета!

Традиционный костюм фокусника, как всем известно, состоит из огромного струящегося халата, расписанного иероглифами. Тот, кто его придумал, просто довольно неуклюже применил принцип, используемый индийскими факирами.

Халат всегда использовался для того, чтобы что-то скрыть; в случае факира – это ребенок, залезающий в корзину незамеченным; в случае представления с ведьмой – оператор, который проскальзывает в ящик, пока фокусник в своем огромном халате в полутьме суетится около куклы. Я пользовался этой уловкой – и весьма успешно – во многих представлениях.

Теперь вернусь к другой истории из моей жизни.

Моей самой удачной ролью была сыгранная в Лондоне роль Аримана – надеюсь, Вы простите мне, что называю египтянина именем зороастрийского духа зла. Бедный Уэлкин, которого Вы не должны подозревать в участии ни в одном из моих грязных дел, до сего дня не знает, что я был бородатым карликом, о котором он так заботился. Он благородно защищал меня в этом процессе о клевете; он верил в мои сверхъестественные силы; и когда я появился в роли пропавшего наследника, я подумал, что сделать его своим адвокатом только справедливо.

(Маэстро, этот процесс о клевете до сих пор щекочет мое воображение! Я страстно надеялся, что мне удастся продемонстрировать в суде мои паранормальные способности. Видите ли, мой отец учился в школе с судьей, который председательствовал на процессе; и я был готов войти в транс в ложе для свидетелей и рассказать его светлости кое-какие реальные факты. Мой отец действительно был хорошо известен в лондонском обществе в девяностых годах, причиной этого было скорее его умение вызывать доверие своих жертв, нежели сила информации, которую ему удавалось черпать. Но неспособность пускать пыль в глаза всегда была одной из черт моего характера!)

Моя история по-настоящему начинается с роли Аримана.

Я понятия не имел, что настоящий Патрик Гор, оказывается, жив и, тем более, что теперь он – Джон Фарнли, баронет, пока однажды он не заявился в мой кабинет на улице Полумесяца и не рассказал мне о своих проблемах. Я с гордостью констатирую, что не рассмеялся в лицо этому человеку. Сам Монте-Кристо никогда не мечтал о подобной ситуации. Но, по-моему, повторяю, по-моему, прикладывая бальзам к его измученной душе, я умудрился доставить ему несколько неприятных дней и ночей.

Однако гораздо важнее то, что я встретил Молли.

Мои чувства к ней слишком страстны, чтобы их выражать гладкой прозой. Неужели Вы не поняли, что мы родственные души? Неужели Вы не поняли, что, найдя друг друга, мы с Молли будем вместе до конца наших дней? Это был внезапный роман, всепоглощающий и ослепляющий; в нем было настоящее горение; если использовать определение американской игры под названием «красная собака» – это была «высокая, низкая, азартная и проклятая игра». Я должен смеяться, поймав себя на том, что придаю поэзии бессвязность, а ласковым словам форму ругательств. Она не считала (когда узнала) мое искалеченное тело ни смешным, ни отталкивающим. Я не пел ей куплетов Квазимодо или «Тот, кто получает пощечины». Я Вас убедительно прошу, не верьте романам, вдохновленным скорее адской, нежели небесной чувствительностью. Плутон был таким же истинным любовником, как и властелин Олимпа, и помогал сделать землю более плодородной; тогда как Юпитер, бедняга, не мог появиться иначе как в облике лебедя или золотого дождя. Я благодарен Вам за Ваше любезное внимание к этому вопросу.

Разумеется, все это спланировали мы с Молли. Разве Вас не поразило, что на нашем сборище в «Фарнли-Клоуз» мы немного вцепились друг другу в глотки? Что я слишком быстро пустился в откровенное хамство, а она парировала его изощренными колкостями?

Ирония заключалась в том, что именно я был настоящим наследником и все же мы ничего не могли сделать, кроме того, что сделали. Приехав в «Фарнли-Клоуз», эта свинья разузнала о ее так называемом личном культе ведьм. Он начал хищно шантажировать Молли, чтобы прочнее укрепиться подле нее, угрожая, что если он лишится состояния, то она лишится доброго имени. Если я хотел вернуть состояние, если я хотел открыто, никого не таясь, жить с Молли как с законной женой, у меня не было иного выхода, как только убить его, представив дело как самоубийство!

Теперь Вы знаете правду. Молли не могла решиться на убийство, а я, настроившись должным образом, могу решиться на все, что угодно. Я уж не говорю о том, что именно ему я обязан тем, что стал таким, каков я есть, но, когда я увидел, во что превратился он после своих благочестивых занятий, я понял, как становятся пуританами и почему они стерты с лица земли.

Убийство было запланировано именно на тот вечер, когда оно было совершено. Это был точный расчет. Оно не могло произойти раньше, потому что я не должен был рисковать, появившись в «Фарнли-Клоуз» преждевременно; а этот малый не мог совершить предполагаемое самоубийство до тех пор, пока не узнал обо всех доказательствах против него. Вы понимаете, какая великолепная возможность представилась мне, когда он появился в саду во время сравнения отпечатков пальцев?

Теперь, мой друг, примите мои поздравления. Вы взялись за невозможное преступление и, чтобы заставить Ноулза признаться, вывернулись наизнанку и придумали совершенно логичное и разумное объяснение невозможного. С художественной точки зрения я рад, что Вы это сделали; Ваши слушатели почувствовали бы себя без этого обманутыми и оскорбленными.

И все же факт остается фактом – как Вам прекрасно известно, невозможных преступлений не бывает!

Я просто подошел к этому малому, свалил его с ног и убил у пруда складным ножом, который Вы потом нашли в кустарнике, – вот и все!

Ноулз, мой злой или добрый гений, все видел из окна Зеленой комнаты. Даже тогда, если бы я не испортил все дело одной своей непростительной ошибкой, план бы удался на славу. Ноулз не только поклялся всем, что это было самоубийство; он немало постарался, чтобы создать мне бесплатное алиби, чем меня просто поразил. Ведь он, как Вы заметили, всегда не любил покойного; он на самом деле никогда не верил, что этот человек – Фарнли, и он скорее пошел бы на виселицу, чем признал, что настоящий Джон Фарнли убил мошенника, который украл его наследство.

Я убил этого малого, разумеется сняв свои протезы. Это было продиктовано здравым смыслом, так как я могу быстро и легко двигаться только на моих кожаных подушках, а на протезах я не мог наклониться так, чтобы не быть заме ценным из-за кустарника высотой до пояса. Кустарник представлял для меня превосходную ширму и обеспечивал многочисленные пути отступления на случай опасности. А на тот случай, если кто-то меня увидит, я спрятал под пиджаком зловещую маску Януса, взятую на чердаке.

Я подошел к нему с северной стороны дома, то есть со стороны нового крыла. Мой вид, должно быть, испугал его. Я представлял собой, наверное, устрашающее зрелище. Это настолько парализовало нашего обманщика, что я свалил его с ног прежде, чем он опомнился и убежал или закричал. Нельзя, доктор, пренебрегать силой, которую за все эти годы приобрели мои руки и плечи!

Позже показания Натаниэля Барроуза относительно последних минут жизни обманщика доставили мне несколько неприятных моментов. Барроуз стоял в дверях дома в каких-то тридцати с лишним футах от пруда; но, как он признал сам, его зрение оставляет желать лучшего. Однако он увидел какое-то необычное явление, которое не мог объяснить даже его ум. Он не мог заметить меня за кустарником высотой до пояса, и все же поведение жертвы его встревожило. Перечитайте его показания, и Вы поймете, что я имею в виду. Он показал: «Я не могу точно описать его движения. Словно кто-то держал его за ноги».

И его действительно кто-то держал!

Однако эта опасность была незначительна по сравнению с тем, что почти увидел из столовой Уэлкин через несколько секунд после убийства. Вам, безусловно, стало ясно, что таинственное «нечто», увиденное Уэлкином через нижнее стекло французского окна, был ваш покорный слуга. С моей стороны было безрассудно позволить кому-то заметить меня, пусть и мимолетом, но в тот момент (как Вы увидите после) я был расстроен своей непростительной ошибкой; по счастью, на мне была моя маска.

Но даже то, что Уэлкин увидел меня, было не так опасно, как обсуждение всех деталей этого инцидента, когда на следующий день нас стали допрашивать. Особенно напугал меня мой старый учитель Марри, вечный торговец словами. В описании преступления Уэлкином Марри уловил эхо того, что адвокат ощупью и неуверенно пытался сообщить. И Марри мне сказал: «Возвратясь домой, ты встречаешь что-то безногое…»

Это было настоящее бедствие. Это было то, чего никто не должен был заподозрить, предположение, которому нельзя было дать развиться. Я почувствовал, как лицо у меня морщится; знаю, что побледнел, как кувшин с молоком, и заметил, что Вы смотрите на меня. Я допустил глупость, разразившись руганью в адрес бедного старого Марри. Моя вспышка осталась необъяснимой для всех, кроме Вас.

Я боялся, что мне в любом случае пришел конец. Я уже упоминал о грубой ошибке, которую совершил с самого начала и которая разрушила все мои планы. А дело было так: я воспользовался не тем ножом!

Я собирался убить его обычным складным ножом, специально купленным для этой цели, – позже я вынул его из кармана и показал Вам как собственный нож. Затем я намеревался вложить оружие в его руку и оставить в пруду, создав картину самоубийства.

По ошибке я выхватил свой собственный складной нож – тот, что с именем Маделин, нацарапанным на лезвии; он был у меня с детства, его тысячи людей видели у меня в руках в Америке. Но отступать было уже поздно. Вы помните, что при всем Вашем усердии Вы не смогли связать этот нож с обманщиком. Но на меня через него Вы должны были выйти достаточно быстро.

А хуже всего было то, что в тот же вечер я зашел настолько далеко, что упомянул об этом ноже при всех в библиотеке. Рассказывая о происшествии на «Титанике», я описал, как встретил настоящего Патрика Гора, как мы сразу же стали бороться и как мне – увы! – помешали пойти на него со складным ножом. Более глупого доноса на самого себя трудно было представить. Причиной ошибки была попытка сочинить слишком художественную ложь и рассказать всю правду, кроме того, что нужно было скрыть. Предостерегаю Вас от этого!

Вот так я и стоял у пруда, зажав в руке, одетой в перчатку, эту адскую штуку с его отпечатками пальцев. А люди бежали ко мне. Я вынужден был принять незамедлительное решение.

Оставить нож я не осмелился. Поэтому я завернул его в носовой платок и положил в карман.

Уэлкин увидел меня, когда я прыгал за своими протезами к северной стороне дома. Потом я решил, что мне лучше говорить, что был на южной стороне. Нести с собой нож я не осмелился, поэтому мне пришлось его спрятать до тех пор, пока не подвернется случай незаметно избавиться от него. И я утверждаю, что теоретически выбрал очень надежный тайник. Ваш сержант Бертон признал, что был один шанс на миллион найти нож в кустарнике, предварительно не вырвав с корнем все растения.

Вы скажете, это судьба подбрасывает мне такие противные обстоятельства? Ну, я не знаю. Правда, я был вынужден с самого начала изменить свой план и поддержать версию убийства. Да, Ноулз, с его благородными порывами, сразу же предоставил мне алиби; он намекнул на это до того, как я покинул дом в тот вечер; и на следующий день я был готов к встрече с Вами.

Остальное легко вычисляется.

Как только я убедительно объяснил Молли, что дело нужно представить как убийство, она принялась настаивать на том, чтобы усложнить ситуацию, украв «Дактилограф»; Вы понимаете, что меня нельзя обвинить в краже «Дактилографа» – ведь это доказательство моей правоты! Мы собирались вернуть его в любом случае, но фальшивый он и вовсе был нам не нужен.

Вам не кажется, что Молли все время действовала артистично? Маленькая сцена в саду сразу после обнаружения тела («Будь все проклято, а ведь он настоящий!») была тщательно отрепетирована заранее. Если ее правильно истолковать, она должна была доказывать, что я был прав, когда при всех сказал, что она никогда не любила своего мужа (еще одна отрепетированная сцена) и всегда любила только мой образ. Вдова не должна была быть слишком безутешной, видите ли. Мы считали, что будет лучше, если ее горе не покажется чрезмерным, – не нужно, чтобы все подумали, что она затаила ко мне враждебные чувства. Это был дальновидный план, направленный на то, чтобы соединить нас, когда дело будет закончено, и, тем не менее, мы сами все испортили!

Дело в том, что на следующий день произошло еще одно непредвиденное событие: Бетти Харботтл застала меня на чердаке, когда я чинил куклу. Я снова должен пробормотать «mea culpa»[6]. Строго говоря, я поднялся на чердак за «Дактилографом». Но когда увидел ведьму, мне вдруг пришло в голову, что я, наконец, смогу ее оживить. Я уже в детстве знал, как это делается; но в то время я был достаточно крупным мальчиком, чтобы залезть в ящик. Поэтому мне ничего не оставалось делать, как только притвориться, что я, как уважаемый джентльмен, чиню уважаемые часы на уважаемом чердаке.

Молли, обеспокоенная моим долгим отсутствием, поднялась на чердак. Она как раз успела застать Бетти Харботтл за осмотром чулана, а я в это время сидел в ящике куклы.

Я искренне верю, что Молли и не думала обойтись с малышкой Бетти так же, как мы поступили с другим человеком. Молли застала Бетти в чулане и заперла дверь. Но у нас не было никакого желания причинять вред девушке. Она, конечно, не могла меня видеть, но я очень боялся, что она заметит мои протезы, засунутые в угол за куклой. Полагаю, Вы представляете, что произошло? К счастью, причинять ей вред не было никакой нужды: оказалось достаточно нескольких движений куклы, хотя могу поклясться, что сквозь щели в теле ведьмы она увидела мои глаза! Этот эпизод не грозил нам с Молли серьезной опасностью. Если бы Вы слишком настойчиво стали допытываться у нас, где мы были в это время, мы бы легко обеспечили друг другу твердое и неоспоримое алиби. И все же было большой ошибкой забыть про фартук девушки, разорванный когтями ведьмы во время исполнения маленькой пантомимы. Нельзя было оставлять его там. Признаю, это была глупость; но и Вы хороши! На следующий день после убийства я понял по некоторым фразам, что обречен. Вы нашли нож. Хотя я объяснил его появление тем, что это был нож, который обманщик якобы отобрал у меня много лет назад. И хотя Марри неосознанно помогал мне своими вопросами, пытаясь показать, что нож и есть настоящее орудие убийства, я следил лишь за Вами, зная, что Вам известно об отсутствии у меня ног.

Вы завели разговор о египтянине Аримане. Инспектор Эллиот принялся расспрашивать Уэлкина о каком-то подпрыгивающем предмете в саду. Вы отвлекли его какими-то настойчивыми вопросами о колдовстве и чуть не втянули в это дело Молли. Я вмешался с вопросами, а Вы намекнули на что-то непристойное. Затем Вы подчеркнули связь между всеми этими событиями, начиная с Виктории Дейли, в один ряд вы поставили поведение покойного Патрика Гора в вечер убийства и посещение Бетти Харботтл запертого чулана на чердаке.

Ваши замечания в момент, когда Вы увидели куклу, окончательно убедили меня в скором разоблачении. Вы намекнули, что убийца сделал с куклой что-то такое, что его выдало; и в то же время Бетти Харботтл его вовсе не видела – в том смысле, что убийце не было необходимости заставлять ее молчать. Тогда я бросил Вам вызов, предложив показать, как работает кукла. Вы не обратили на это особого внимания, заметив только, что Вы предполагаете, что исполнитель представления носил традиционный костюм фокусника. И в заключение Вы сказали несколько слов, из которых следовало, что вот-вот будет обнаружено увлечение Молли культом ведьм, если уже не обнаружено. Тогда-то я и столкнул куклу вниз. Поверьте мне, мой друг, у меня и в мыслях не было причинять Вам вред. Я просто хотел так испортить куклу, чтобы ее невозможно было отремонтировать и чтобы можно было только догадываться, как она работает.

На следующий день на дознании выяснились еще два момента. Ноулз явно лгал, и Вы это поняли. Маделин Дейн знала о делах Молли гораздо больше, чем мы могли позволить ей знать.

Боюсь, Молли не любит Маделин. В планы Молли входило заставить Маделин замолчать. Террор, а в случае необходимости и настоящие неприятности. Молли организовала звонок, якобы от Маделин, с просьбой прислать куклу в «Монплезир»; она знала, что Маделин с детства боится этой игрушки, и просила меня оживить ее в назидание Маделин. Я этого не сделал – у меня были более важные дела.

К счастью для Молли и меня, я был в саду в «Монплезире», когда Вы с инспектором обедали там с Маделин и Пейджем. Я подслушал ваш разговор, и мне стало ясно, что все кончено: Вы все знаете – вопрос заключался лишь в том, что Вы можете доказать. Когда Вы с инспектором ушли из дома, я решил, что гораздо выгоднее последовать за вами по лесу и послушать ваши разговоры.

Удовольствовавшись тем, что толкнул безобидную старую ведьму в окно, я пошел за Вами. Из вашего разговора, если я его правильно истолковал, становилось ясно, что я совершенно не напрасно боялся Вашего стиля работы. Теперь я точно знаю, на кого Вы нацелились, хотя тогда у меня были лишь смутные догадки. Я понял, что Ваш объект – Ноулз. Я понял, что мое слабое звено – Ноулз. Я понял, что есть свидетель, который может меня повесить, – Ноулз. Но я знал, что он скорее пойдет под пытки, нежели признается, кто совершил преступление. Но в Вашем распоряжении был человек, которого он не мог позволить тронуть или даже дохнуть на него, – это Молли! У Вас был только один способ заставить его заговорить. Закрепить у нее на шее гарроту и затягивать винт до тех пор, пока старик не сломается. Это Вы и собирались сделать; у меня хватило ума проанализировать все его показания; и тогда я понял, что мы погибли.

Нам осталось только одно – убраться. Будь я бессердечным и совершенно безнравственным человеком, каким Вам меня, вероятно, описали, я бы, несомненно, убил Ноулза так же небрежно, как нарезал бы лук. Но разве я смог бы убить Ноулза? Разве я смог бы убить Маделин Дейн? Разве я смог бы убить Бетти Харботтл? Это реальные люди, которых я знал, а не вымышленные персонажи детективного рассказа, и с ними нельзя обращаться как с чучелами кошек на ярмарке. Я устал и был почти болен; если честно, я чувствовал, что попал в лабиринт, из которого не могу выбраться.

Крадясь за Вами с инспектором, я пришел в «Фарнли-Клоуз» и увиделся с Молли. Я сказал ей, что у нас не осталось иного выхода, как только немедленно убраться отсюда. Заметьте, мы считали, что у нас для этого есть еще время: Вы с инспектором собирались в ту ночь поехать в Лондон, и несколько часов мы могли не бояться разоблачения. Молли согласилась, что нам ничего больше не остается. Мне дали понять, что Вы, глядя из окна Зеленой комнаты, видели, как она с чемоданом в руке покидает «Фарнли-Клоуз». По-моему, было неразумно позволить нам убежать и быстро скрыться. Такой поступок можно понять, доктор, только если Вы уверены, что арестуете свою жертву, когда захотите!

В завершение своего рассказа скажу, что с Молли у меня возникли трудности. Ей было нелегко уйти, не попрощавшись с Маделин. Когда мы уезжали на машине, она была полна фантастических идей (говорю это спокойно, потому что эта леди знает, как я ее люблю) вернуться в «Монплезир» на гусеничном тракторе.

Я не мог ей помешать. Мы заехали туда всего на несколько минут, оставили машину на задней тропинке возле дома старого полковника Мардейла, пешком пробрались к дому и получили прекрасный подарок: из полуоткрытого окна столовой мы ясно услышали о смерти Виктории Дейли и вероятном характере ведьмы-хозяйки, виновной в этом. Речь держал мистер Пейдж. Кукла была еще там; я утащил ее в угольный сарай только потому, что Молли все порывалась толкнуть ее в окно на Маделин. Это, безусловно, ребячество; и все же ссора моей леди с Маделин носит сугубо личный характер – это как у меня с покойным Патриком Гором. Должен сказать, что ничто из случившегося до сих пор не вызывало у нее большей ярости, чем этот разговор в столовой.

Я еще не знал, что она захватила из «Фарнли-Клоуз» пистолет. Мне это стало ясно только тогда, когда она вынула его из сумочки и постучала им по окну. Тогда я понял, доктор, что есть две причины, заставляющие действовать незамедлительно: во-первых, нам в тот момент не нужна была пылкая женская ссора; а во-вторых, перед домом только что остановилась машина Барроуза. Я схватил Молли в охапку и поспешно оттащил от дома. По счастью, шум радиоприемника не давал никому услышать нашу возню. Я убежден, что именно последовавшая за этим крайне душещипательная любовная сцена – сцена, происшедшая у окна, – заставила ее, усыпив мою бдительность, выстрелить в окно столовой, когда мы уже собирались уходить. Моя дама хороший стрелок, она не собиралась никого убивать; она хочет, чтобы я объяснил Вам, что она намеревалась только преподать урок бедной Маделин и сделала это с удовольствием.

Зачем я подчеркиваю эти несущественные и даже нелепые детали? У меня веская причина – причина, с которой я начал. Я не хочу, чтобы Вы считали, что мы исчадия ада, творящие свои злодеяния под мрачное бормотание богов. Я не хочу, чтобы Вы считали, что природа затаила дыхание от совершенного нами зла. Потому что я думаю, доктор, чтобы заставить Ноулза признаться, Вы, должно быть, нарочно описали характер Молли гораздо более порочным, нежели он есть на самом деле.

Она не хитра – она сама противоположность хитрости. Ее так называемый «культ ведьм» не был холодным, интеллектуальным развлечением женщины, заинтересованно наблюдавшей за тем, как извращаются умы; она полная противоположность холодной интеллектуальности, и Вы это прекрасно знаете. Она делала то, что делала, потому что ей это нравилось. И я уверен, что ей это и впредь будет нравиться. То, что она якобы убила Викторию Дейли, – вздор; а что касается женщины возле Танбридж-Уэллс – это так неясно, что ничего нельзя доказать и некому предъявить обвинений. Я согласен, что в ее природе, как и в моей, есть много от темных сил, ну и что? Наш отъезд из Кента и из Англии не был, как я пытался показать, занавесом в нравоучительной пьесе. Это очень напоминало беспорядочный и стремительный отъезд обыкновенной семьи на море, когда отец не может вспомнить, куда он засунул билеты, а мать уверена, что оставила свет в ванной комнате. Подозреваю, что такая же спешка и суматоха сопровождала бегство мистера и миссис Адам из более просторного сада; и это – как сказал бы король, а с ним согласилась бы Алиса – самое обычное явление на свете.

Искренне Ваш

Джон Фарнли (бывший Патрик Гор)".

Примечания

1

Читатели газет, может быть, помнят, что в ожесточенном споре, последовавшим за трагедией в деле Фарнли, любители часто поднимали этот вопрос. В свое время сам потратив время на многочисленные бесплодные теории в попытке разрешить тайну, я чувствую, что лучше все прояснить здесь. Честность и добрые намерения Кеннета Марри можно считать установленным фактом. Доказательство, которым он обладал в деле установления личности настоящего наследника, было подлинным; и необходимо вспомнить, что им позже воспользовались, чтобы восстановить правду. (Прим. автора)

2

«Рядом с моей блондинкой» (фр.)

3

«Все птицы мира прилетают туда вить гнезда» (фр.)

4

Для медицинского анализа этих мазей см. Margaret Alice Murray «The Witch-Cult in Western Europe», Oxford University Press, 1921, Appendix V, 279-280; (. W. Wickwar «Witchcraft and the Black Art», Herbert Jenkins, 1925, 36– 40. CM. также Montague Summers «History of witchcraft and Demonology», Kegan Paul, 1926. (Прим. автора.)

5

Мистер Гор говорит правду. Я впервые столкнулся с этим объяснением в старом издании «Encyclopaedia Britannica» (девятом издании, опубликованном в 1883 году). Писатель Д.А. Кларк говорит: «Первым исполнителем был польский патриот, Воруски, потерявший обе ноги во время кампании; поскольку на людях он носил протезы, его внешность не вызывала подозрений; а тот факт, что с Кемпеленом не путешествовал ни один карлик и ни один ребенок, рассеял подозрение, что внутри куклы может кто-то сидеть. Куклой, совершившей не одно путешествие по столицам и дворам Европы, короткое время владел Наполеон I, она выставлялась Мальзелем после смерти Кемпелена в 1819 году и, наконец, погибла при пожаре Филадельфии в 1854 году». Т. XV. С. 210. (Прим. автора).

6

«Моя вина» (лат.)

Content

Джон Диксон Карр
Согнутая петля

Часть первая Среда, 29 июля. Смерть человека

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая Четверг, 30 июля. Жизнь механической куклы

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть третья Происхождение ведьмы

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть четвертая Суббота, 8 августа. Падение петли

Глава 21

Примечания