Оливер Пилат

Атомные шпионы

Охота за американскими ядерными секретами в годы холодной войны

Посвящается Джеффри и Бетси

Глава 1

Утраченная тайна

В воскресное утро 3 июня 1945 года, примерно за шесть недель до того, как вспышка ярче солнца, озарившая небо над Аламогордо, возвестила наступление атомной эры, низенький толстяк с опущенными плечами и обиженным лицом поднялся по крутой лестнице дома 209 по Норт-Хай-стрит в Альбукерке, штат Нью-Мексико, и постучался в первую квартиру. Дверь ему открыл молодой человек в халате и тапочках.

— Мистер Грингласс? — осведомился незнакомец, а когда тот кивнул, вошел и, запыхавшись, сказал: «Я от Юлиуса», особо подчеркнув последнее слово.

— О, — отреагировал Грингласс.

Закрыв дверь, он подошел к столу, на котором лежала сумочка его жены, открыл ее и достал кусочек картона длиной пять — семь сантиметров, оторванный от коробки из-под малинового желе фирмы «Джелл-О» с инструкцией по приготовлению (а не с маленькой девочкой на картинке). Гость извлек из кармана такой же кусочек. Два клочка в их руках, совершенно очевидно, были отрезаны от одной коробки, так что не было никакой нужды внимательно их сличать. Дэвид Грингласс удовлетворенно улыбнулся; несмотря на почти девяностокилограммовый вес, этот здоровяк с кустистыми черными бровями и черной гривой волос производил впечатление человека благодушного.

— Моя жена Рут, — сказал он.

Гость кивнул румяной, голубоглазой девушке тоже в халате и тапочках, которой на вид едва исполнилось двадцать лет.

— Я Дейв из Питтсбурга, — произнес он неожиданно мягким тоном.

— Какое совпадение, — шаблонно отозвалась Рут Грингласс, а ее блуждающий взгляд выхватывал все следы беспорядка в комнате, одновременно спальне и гостиной. — Вы с Дэвидом тезки.

— Мы сегодня, в общем-то, никого не ждали, — сказал Дэвид Грингласс Дэвиду из Питтсбурга, который на самом деле был Гарри Голдом из Филадельфии. — Это приятная неожиданность. Не хотите перекусить?

Голд ответил, что уже позавтракал. Он стоял, чуть склонив голову и прикрыв веки, как будто к чему-то прислушивался.

— У вас есть для меня какая-нибудь информация? — спросил он.

— Есть кое-какая, но только ее еще нужно записать, — ответил Грингласс.

Рут Грингласс пошла в крохотную кухоньку заварить свежего кофе, но к ее возвращению мужчины уже пожимали друг другу руки, договорившись, что Голд вернется в 3 часа за необходимой ему информацией по Лос-Аламосу.

Пару часов Гарри Голд читал детектив у себя в номере отеля «Хилтон», потом там же пообедал. Он зарегистрировался в гостинице под своим настоящим именем, без багажа, еще накануне, после того как около восьми часов вечера побывал по адресу Норт-Хай-стрит, но только всполошил высокого, сутулого мужчину с белыми волосами, который сказал, что Гринглассы куда-то ушли, но утром наверняка будут дома. Ровно в три часа Голд вернулся к Гринглассам. На Дэвиде была его военная форма со знаками различия техника 5-го класса, которые свидетельствовали о его капральском звании. Рут заварила чай и поставила на стол мелкое печенье. Отчет Дэвида уже был готов, он представлял собой несколько листов линованной белой бумаги размером 20 на 25 сантиметров с разными схематичными чертежами, то есть набросками от руки, по опытам с плоскими взрывными линзами для детонации атомной бомбы, над которыми он работал в самой маленькой из трех сверхсекретных технических лабораторий Лос-Аламоса. Еще к ним прилагалась пара страниц с пояснением букв и значков на чертежах, а также лист со списком лиц в Лос-Аламосе, которых можно было бы завербовать.

— Я хочу объяснить, — сказал Грингласс, — почему включил в этот список имя одного человека. Я поговорил кое с кем насчет него. Может, на первый взгляд, он и не совсем годится, но ходят слухи…

Гарри Голд резко оборвал его.

— Ваш поступок очень опасен, это безответственность! — сказал он, весьма раздосадованный. — Зачем вы это делаете? Никогда, ни при каких обстоятельствах вы не должны даже пытаться просить у кого-то помощи в вашей работе. Вам следует быть осмотрительнее в действиях. Не давайте никому ни малейшего повода заподозрить, что вы передаете какие-то сведения на сторону.

Дэвид Грингласс повел широкими плечами и нахмурился, но заговорил он кротким тоном.

— Юлиусу нужен был список людей, которые сочувствуют коммунизму и могли бы добывать информацию, — сказал он. — Вы же пришли от Юлиуса, разве нет?

Этими словами он как бы намекал: Юлиус ваш начальник, не так ли? Гарри Голд не видел причин объяснять ему, что даже не знаком с Юлиусом Розенбергом.

— Я возьму список, — ответил он.

Эту коробку из-под желе Розенберг разрезал пополам, чтобы сделать из нее опознавательный знак, еще когда в январе встречался с Гринглассами в Нью-Йорке. Одну половину он отдал Рут, пояснив, что другая половина будет у связника. Он намекнул, что связником будет та женщина, с которой они познакомились чуть раньше тем же вечером, но Анатолий Яковлев, советский руководитель Розенберга в Нью-Йорке, изменил договоренность.

Когда Яковлев передал Голду кусочек коробки, Голд воспротивился, насколько хватило смелости. Но Яковлев настаивал на том, что это обязательно. Голд говорил, что, по его мнению, неразумно ставить под угрозу его чрезвычайно важную поездку к доктору Клаусу Фуксу в Санта-Фе из-за этого дополнительного задания. Яковлев сказал, что Голд, как видно, не понимает, что это не менее важное дело; словом, он должен ехать и в Альбукерке, и в Санта-Фе. Голд не соглашался, и тогда Яковлев прошипел: «Это приказ». Как обычно, советский агент все распланировал. Голд поедет кружным путем, сказал он, сначала в Финикс, потом в Эль-Пасо и оттуда уже в Санта-Фе. Из Санта-Фе он может автобусом добраться до Альбукерке за пару часов.

Поскольку Голд сумел взять лишь короткий отпуск по месту работы в Филадельфии, он решил не ехать в Нью-Мексико в объезд через Аризону и Техас. Отправился прямиком в Санта-Фе и прибыл туда около половины третьего после полудня в субботу 2 июня, за полтора часа до назначенной встречи. Гуляя по городу, он зашел в музей и взял карту Санта-Фе, чтобы не спрашивать дорогу у незнакомцев. На карте он пометил мост на Кастилло-стрит. Ровно в четыре часа к мосту со стороны Аламеда-стрит подъехал Клаус Фукс на своем видавшем виды «шевроле». Британский ученый посадил Голда в машину, называя его Реймондом. Они недолго покатались за городом, пока Фукс излагал некоторые подробности предстоящего испытания в Аламогордо. Он сказал, что, по его прогнозу, успешного взрыва следует ожидать не раньше 1946 года, хотя за последнее время они добились впечатляющего прогресса. Перед самым расставанием в Санта-Фе Фукс передал Голду внушительный пакет с машинописными заметками. Оттуда Голд поехал на встречу с Гринглассами в Альбукерке.

Голда еще давно проинструктировали уходить сразу же после получения документов или, говоря иначе, не брать никаких документов, пока он не будет готов уйти. В случае задержания, если документы останутся у информатора на руках, он все еще сможет заявить о своей невиновности, после же передачи оба окажутся под угрозой. Поэтому в тот воскресный июньский день в Альбукерке, хотя Голд и находился в безопасности за закрытой дверью квартиры Гринглассов, он почувствовал себя не в своей тарелке, как только отчет техника оказался в его руках.

— Мне пора, — сказал он и встал из-за стола.

Дэвид Грингласс улыбнулся:

— Подождите секунду, мы выйдем вместе с вами.

Рут Грингласс заметила, что виделась с Юлиусом перед самым отъездом из Нью-Йорка в феврале, потом помянула жену Юлиуса Этель, но Голд на это ничего не ответил, а только вручил Дэвиду запечатанный белый конверт. Грингласс пощупал, настолько он толстый, но не стал открывать, чтобы посмотреть, сколько в нем денег.

— Этого хватит? — спросил Голд, как будто намекая, чтобы он взглянул на деньги.

— Ну, пока хватит, — ответил Грингласс, сунув нераспечатанный конверт в карман.

— Вам очень нужны деньги, — сказал Голд скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Нам пришлось потратиться, — согласился Грингласс. — Знаете, у Рут был выкидыш в апреле, пришлось оплачивать медицинские счета, и работать она не могла, да тут еще и другие расходы.

Рут поджала губы.

— Я готова, — объявила она.

Голд поспешно перевел неуверенный взгляд с мужа на жену и обратно.

— Я посмотрю, нельзя ли раздобыть для вас еще денег, — пообещал он.

— Это бы нам не помешало, — сказал Дэвид, когда они выходили.

Голд заметил, что знает дорогу от здания Объединения служб организации досуга войск, тем самым давая понять, что дальше предпочел бы идти без провожатых. По проулку, который спускался под горку, они дошли до Объединения. Грингласс сказал, что на Рождество ему должны дать настоящий отпуск, не увольнительную на выходные, как в этот раз, а дней двадцать, а то и больше, и он, может быть, приедет в Нью-Йорк.

— Если захотите там связаться со мной, — сказал он, — позвоните моему шурину Юлиусу.

Он дал номер Юлиуса в Никербокер-Виллидж в Нью-Йорке. Голд сказал, что, вполне возможно, увидится с Гринглассами еще до Рождества, так как планирует поездку на Юго-Запад в начале осени. Попрощавшись с Голдом, Гринглассы тактично зашли в здание Объединения, а тот направился дальше. Когда они вышли на улицу, Голд уже скрылся. Они молча вернулись домой, вскрыли конверт и нашли там 500 долларов.

Дэвид Грингласс отдал деньги жене.

— Мы можем на них прожить, — сказал он. — Ты же можешь уложиться в эту сумму? В чем тогда проблема?

— Юлиус говорил, что мы будем передавать сведения в научных целях, — затараторила Рут. — Теперь-то я вижу, как это делается: ты передаешь, а тебе за них платят. Получается, что ты просто… просто их продаешь!

У нее задрожал голос, и она расплакалась. Дэвид медленно покачал головой и обнял ее, стараясь утешить, как мог.

К Рут вернулось хорошее настроение еще до того, как он сел в автобус, чтобы возвратиться в Лос-Аламос, и она в точности распланировала, как поступить с деньгами: 400 долларов утром положить на счет в Кредитно-сберегательном банке Альбукерке, на 37,50 купить военных облигаций, а остальные пустить на хозяйственные расходы.

Где-то в Канзасе, на поезде, который направлялся в Чикаго, Гарри Голд осмотрел свой судьбоносный улов. Хотя, будучи химиком, он имел некоторую научную подготовку, ему было тяжело вникнуть в теоретические рассуждения Фукса об использовании расщепления атома для производства нового вооружения. Выхватив кое-где из текста по паре предложений, он сложил листы в коричневый конверт с латунной застежкой и надписью «Врач». Материал Грингласса был попроще и с иллюстрациями, но паучий почерк капрала разобрать было нелегко. Через несколько минут Голд отложил и эти бумаги и убрал их в другой коричневый конверт с меткой «Прочее».

Глядя сквозь плохо вымытое окно на сливающиеся картины ровных плодородных полей, Голд поздравил себя с тем, как экономно и эффективно он провел свою операцию. Считая двадцать минут с Фуксом и две короткие встречи с Гринглассами, в целом время, которое он потратил на разговоры с информаторами, едва превысило час. Он не потратил никаких денег, кроме 500 долларов для Гринглассов, поскольку доктор Фукс еще раньше отказался от полутора тысяч, которые привез ему Голд на предыдущую встречу, и больше его деньгами не искушали. Что характерно, Голд исключил свои собственные расходы, которые были невелики; как обычно, он взял билет на верхнюю полку, питался чем придется у уличных торговцев, а не обедал в дорогих ресторанах. Его внимание привлекла пара ребятишек напротив, которые никак не могли угомониться. Голд угостил их конфетами и сказал родителям: «У меня самого дома такие же». И потом снова уставился невидящим взглядом на сельские пейзажи Канзаса.

Голд приехал в Нью-Йорк вечером 5 июня, как раз вовремя для назначенной встречи с Яковлевым — худощавым, нервным мужчиной лет тридцати с небольшим, который был зарегистрирован как сотрудник советского консульства, чтобы получить возможность вести шпионскую деятельность. Встреча должна была состояться в Бруклине, там, где Метрополитен-авеню уходила в район Квинса. Голд, как обычно, пошел окольным путем, применяя знакомые уловки, чтобы оторваться от возможной слежки, например, ждал на платформе или в поезде метро, как будто зачитавшись газетой, пока двери уже не начинали закрываться, и лишь тогда протискивался в них в последнюю секунду. Встреча была назначена на 10 вечера, и когда Голд скользнул в ближайший пустой переулок, чтобы в последний раз проверить, нет ли хвоста, местность показалась ему безлюдной и пугающей. Умение чувствовать слежку — огромное подспорье в таких делах, — говорило ему, что все в порядке, но он все же решил подстраховаться.

Почти ровно в десять Голд и Яковлев издали увидели друг друга. Они неторопливо направились навстречу, чтобы при необходимости иметь возможность разойтись в разные стороны. Обменявшись негромким приветствием, они вместе обошли вокруг квартала, остановились поговорить, обменялись газетами и потом быстро разошлись. Та газета, что передал Голду Яковлев со всегдашней дрожью в руке, была совершенно обычной, а в той, что Голд вручил ему, между листов скрывались два коричневых конверта — с надписями «Врач» и «Прочее», — и материалов в них хватило бы для того, чтобы любая современная индустриальная страна, располагая достаточными средствами, трудовыми ресурсами и научными технологиями, могла далеко продвинуться на пути к созданию собственной атомной бомбы.

Придерживаясь графика, составленного ими еще в мае, эти двое снова встретились две недели спустя, ранним вечером, на конечной станции надземного метро на Мейн-стрит во Флашинге. За столиком расположенного неподалеку бара Яковлев и Голд обсудили детали поездки в Нью-Мексико. В конце разговора, который продолжался два с половиной часа, Яковлев рассказал, что оба конверта сразу же отправились в Москву, где произвели настоящую сенсацию. Информация от Грингласса оказалась «особо хорошей и чрезвычайно ценной», сказал Яковлев, что на его языке означало величайшую похвалу. Но и столь высокая оценка была преуменьшением. Когда шесть лет спустя Джон Дерри, начальник производства в составе Комиссии по атомной энергии, увидел наброски Дэвида Грингласса, которые повторяли те, что он передал Гарри Голду в 1945 году, его глаза широко раскрылись от изумления.

— Так на них же атомная бомба, — сказал Дерри, — по существу совсем готовая!

Как объяснил эксперт комиссии, под этим он подразумевал не бомбу, испытанную в Аламогордо, и не первую попытку в Хиросиме, а бомбу имплозивного типа, третью и самую важную из ряда произведенных во время войны, — ту, что сбросили на Нагасаки[1].

История знает немало прецедентов, когда шпионаж использовался с целью раздобыть секреты нового оружия, но теперь это было в каком-то смысле оружие совсем иного типа и в каком-то смысле шпионаж совсем иного рода. Атомная бомба прозвучала сигналом к тому, чтобы на продолжительное время опустить занавес над новой мировой войной; молнии самого Юпитера не могли бы прогреметь громче, чем взрывы атомных грибов, стершие с лица земли японские города. Международный характер, высокая стоимость и секретность проекта по высвобождению скрытой в материи энергии и применению ее в военных целях производили ошеломляющее впечатление. Американцы стали считать бомбу чем-то вроде своего амулета, который должен отодвинуть очередную мировую войну на неопределенно долгий срок. Поскольку применение атомного оружия дало японцам возможность сохранить лицо, не совершая харакири всей страной, и принудило их к капитуляции, в США считали, что бомба способна и в будущем остановить любого потенциального агрессора. Национальный оптимизм преувеличил потенциальную степень неуязвимости. Однако и более осмотрительных граждан можно извинить за то, что они примкнули к остальным, ведь даже генерал-майор Лесли Ричард Гровс, военный руководитель «Манхэттенского проекта», под чьим крылом создавалась бомба, не думал, что другие страны сумеют воспроизвести ее в той или иной степени раньше 1960 года. На менее радужные прогнозы отдельных ученых никто не обращал внимания. Поэтому в 1949 году, когда объявили, что Россия произвела атомный взрыв, эта новость стала для большинства американцев огромным потрясением. Последовавшие затем разоблачения шпионов, окутанные туманом тайны, некоторых травмировали так, что они потеряли дар речи. В обществе распространилось ощущение беспомощности и поражения, которое легко понять, но трудно оправдать, учитывая все факты.

Сам масштаб военных мер предосторожности, принятых сотрудниками служб безопасности числом 250 человек, находившихся под непосредственным руководством генерала Гровса, на первый взгляд, должен был гарантировать соблюдение секретности. Среди них были обычные меры: проверка сотрудников, цензура корреспонденции на предприятиях и распределение информации по отдельным участкам работы. Были и экстраординарные меры: от присвоения иностранным физикам псевдонимов, например Бор назывался Бейкером, а Ферми — Фармером, до частной больницы, куда помещали отдельных сотрудников, не выдержавших такого напряжения. Было построено несколько секретных городков, чье общее население превышало 150 тысяч человек. Рассказывали — когда стало можно рассказывать, — что во время войны пожарные из других районов не могли приехать на пожар в Оук-Ридже, потому что у них не было разрешительных документов, или что Гарри Трумэна, тогда сенатора от Миссури, расследовавшего растрату государственных средств при выполнении военных контрактов, охранник не пустил на плутониевый завод в Хэнфорде и доверительно рассказывал ему, будто там производят жевательную резинку, и что доктору Роберту Оппенгеймеру, научному руководителю работ в Лос-Аламосе, в 1944 году пришлось указать на свидетельстве рождения своей дочери Тони странный географический пункт: Сельская местность, округ Сандовал, штат Нью-Мексико.

Джон Кэмпбелл, пионер и патриарх писателей-фантастов, в литературном смысле разрабатывал тему атомных бомб уже десять лет, как вдруг однажды к нему явилось ФБР и в интересах национальной безопасности потребовало это прекратить. Кэмпбеллу пришлось немало поспорить, прежде чем удалось убедить власти в том, что столь резкий и беспричинный отказ от любимой темы вызовет большие подозрения. Исходя из тех же соображений, в начале войны генерал Гровс позволил, как обычно, переправить небольшое количество соединений урана в Россию, чтобы внезапный запрет не вызвал ненужных вопросов.

США, сознавая свой туз в рукаве, способный побить любую другую военную карту, безмятежно вошли в послевоенный период. Из-за этого разоружение страны, возможно, было излишне поспешным и широким. Вероятно, это даже сказалось на внешней политике. Потсдамская конференция состоялась примерно через неделю после взрыва в Аламогордо. 24 июля 1945 года в Потсдаме президент Трумэн сказал Сталину, что США разработали беспрецедентно мощное оружие, которое при необходимости может быть использовано против Японии. Бывший госсекретарь Бернс рассказал об этом в своей книге «Откровенно говоря» (Speaking Frankly):

«В ответ Сталин только заметил, что рад услышать о бомбе и надеется, что мы ее применим.

Меня удивило равнодушие Сталина. Я решил, что он не осознал всей важности изобретения. Я думал, что на следующий день он запросит у нас дополнительную информацию. Он этого не сделал. Позднее я пришел к выводу, что, поскольку русские держали в секрете свои военные разработки, они сочли неуместным расспрашивать нас о наших».

У чрезвычайной внутренней секретности в СССР была и другая сторона: интенсивная шпионская деятельность за границей; но, очевидно, такая возможность не приходила в голову государственному секретарю США. Когда зимой 1945/46 года прогремело разоблачение шпионской сети в Канаде, оно дало Соединенным Штатам шанс стряхнуть с себя иллюзию о волшебном секретном оружии. Но шанс был потерян, главным образом по той причине, что американские руководители не хотели ставить под угрозу усилия по созданию разумной основы для мирного послевоенного сосуществования с Советским Союзом.

Во время дебатов по атомной энергии в ООН в 1947 году глуховатое, но острое ухо Бернарда Баруха подметило в советских речах кое-какие намеки, которые могли происходить только из засекреченной информации по данному вопросу из самого сердца США. Он сообщил о своих подозрениях в госдепартамент. Зацепки из других источников, включая признания Уиттекера Чемберса и Элизабет Бентли, заставили руководство контрразведки постепенно пересмотреть свою оценку возможного проникновения Советов в военные секреты США. Ученые же тем временем пытались донести до них ту мысль, что общие принципы, на которых основываются все процессы, уже широко известны и что в создании атомной бомбы могут быть тысячи мелких технических секретов, а не одна главная тайна. Еще они говорили, что диспропорция между уровнем американской технологической компетенции в ядерном оружии и уровнем полудюжины других промышленно развитых стран, включая и Россию, не продержится дольше нескольких лет. Но почему-то все эти предостережения не сумели лишить американцев иллюзии об исключительности их бомбы. Таким образом, неизбежно следует вывод, что в этой сфере, как и в некоторых других, Комиссия по атомной энергии и Объединенный комитет конгресса по атомной энергии с позором провалили свою задачу по информированию американского народа.

Когда иллюзия развеялась, горечь оказалась еще сильнее из-за популярного мнения, будто одной атомной бомбой самой по себе можно выиграть крупную войну. Это вздор. Атомная бомба никогда не была решающим оружием; чтобы она стала таковым, ее необходимо сочетать с более традиционными видами вооружений.

После отрезвления кое-кто захотел буквально во всем обвинить успехи советской операции по атомному шпионажу. Так, говорили, что кража бомбы привела к корейской войне, хотя этот конфликт вырос из довольно сложной международной ситуации. Высокие американские налоги связывали с утратой «главного секрета», так как США пришлось увеличить бюджет для обеспечения общего перевооружения, хотя на этом перевооружении покоились американские надежды добиться окончательного, устойчивого договора с Россией ради сохранения мира во всем мире.

Признавая, что шпионаж действительно мог на пару лет ускорить создание советской атомной бомбы, ситуация, сложившаяся в США в начале 1952 года, все же не оправдывала паникерства. Если говорить о первых урано-плутониевых бомбах, то их американский запас по-прежнему исчислялся сотнями, тогда как советский — десятками, по самым лучшим доступным оценкам. В 1951 году были разработаны и испытаны в Неваде небольшие тактические бомбы для выполнения особых боевых задач. Атомное оружие стратегического типа, которое испытывалось на Эниветоке, упростили и усовершенствовали так, чтобы его могли доставлять небольшие реактивные бомбардировщики. На разных заводах от Скенектади до Сан-Диего ускоренно велись работы над ядерными реакторами для подводных лодок и самолетов. Усовершенствованная газодиффузионная установка заработала в Падуке, штат Кентукки, а еще одна установка по обогащению урановой руды с повышенной эффективностью — в Ферналде, штат Огайо. Наконец, более миллиарда долларов было направлено на усилия по созданию водородной бомбы — термоядерного оружия, в тысячу раз более разрушительного, чем атомная бомба, при условии, что такое оружие можно создать, а это представлялось вероятным. Работы велись на реке Саванна в округе Эйкен, что в Южной Каролине.

Все эти новые установки и предприятия ставили один вопрос: если можно судить на основе военного опыта США, удается ли советской разведке проникнуть на них быстро и глубоко?

Точный ответ на этот вопрос становился еще важнее по той причине, что это оружие как раз и могло оказаться решающим в тех ситуациях, которые не позволяла разрешить атомная бомба. Теоретически рассуждая, на кону стояло само будущее планеты. Альберт Эйнштейн, один из чистейших умов, которые когда-либо находили убежище в США, посчитал нелепостью возникшую на первых порах идею, будто взрыв кучки атомных бомб вызовет цепную реакцию, которая в итоге приведет к уничтожению всей планеты. Если бы такое было возможно, сказал он, это произошло бы давным-давно из-за действия космического излучения. Когда же дело дошло до водородной бомбы, тут он был уже не так уверен. Если взорвать их в достаточно большом количестве, могла бы создаться настолько смертоносная радиоактивность, что она, распространяясь с преобладающими ветрами по земле, уничтожила бы большинство живых организмов, заявил он.

Теоретическую возможность создания водородной бомбы прекрасно понимали уже в 1945 году. Как писали братья Олсом в своей информативной и не встретившей возражений колонке в Вашингтоне, президент Трумэн решил в то время не форсировать ее разработку, так как его советники — выдающиеся ученые и патриоты доктор Виннивар Буш и президент Гарвардского университета Джеймс Конант — полагали, что СССР потребуется от десяти до пятнадцати лет для создания обычной атомной бомбы. В этом они просчитались. Поэтому 1 февраля 1950 года президент Трумэн санкционировал программу разработки водородной бомбы, а также дальнейшее изучение «тех факторов, которые влияют на программу мира и безопасности для нашей страны».

Федерация американских ученых — переименованная Федерация ученых-атомщиков — косвенным образом раскритиковала директиву президента, выступив с заявлением о том, что, «если мы создадим водородные бомбы, то их создадут и русские», хотя не было никаких доказательств того, что русские уже не ведут таких разработок.

Предположим, что по соображениям безопасности мы исходили бы из того, что русские бросились в гонку за водородной бомбой раньше Соединенных Штатов. Является ли это основанием для паники? Не обязательно. Промышленный потенциал Соединенных Штатов был в несколько раз выше, чем потенциал России. Ученые Соединенных Штатов, хоть их и раздражали нормы секретности, были свободнее и в среднем талантливее советских ученых. Общий технологический уровень в США, безусловно, был выше. Пусть исчезла одна ложная и ненужная подпорка для государственной самооценки — иллюзия владения беспрецедентным секретным оружием, однако зачем отбрасывать вместе с нею и вполне обоснованную уверенность в способности страны принять необходимые меры на случай любых непредвиденных обстоятельств?

Неоднократные сообщения из не слишком надежных источников позволяли предположить, что Сталин назначил крайний срок для создания нового оружия, включая и водородную бомбу, на июнь 1952 года. Научные руководители Соединенных Штатов не торопились делать публичные комментарии, но эти сообщения, как видно, их не тревожили. Судя по их позиции, они считали, что Соединенные Штаты по-прежнему идут впереди в исследованиях. Если Советский Союз и располагает каким-то преимуществом, полагали они, то разве что в пропаганде и шпионаже.

Атомные процессы и разоблачения 1950–1952 годов уничтожили всякие остатки двух живучих и опасных американских иллюзий. Одна, разумеется, заключалась в послевоенной сказке, будто бы волшебная новинка, извлеченная из скрытого ядра вещества, гарантирует США вечный мир и безопасность. Другой был еще довоенный либеральный миф о том, что коммунисты не представляют особой проблемы. Оба этих представления рухнули под ударом одной-единственной истории о поездке Гарри Голда в Нью-Мексико в 1945 году.

Либеральная иллюзия о коммунистах уходит в первые годы «Нового курса», когда покойный президент Рузвельт снова пустил в ход капиталистическую машину на горючем реформы после ее серьезной поломки во времена Депрессии. В энтузиазме, порожденном социальной программой Рузвельта, некоторые проявили определенную близорукость. Например, лишь немногие либералы поспешили признать, что молодые городские интеллектуалы, которые и представляли собой основную движущую силу «Нового курса», были заражены радикализмом.

Нет никаких сомнений в том, что пропаганда популярных организаций, выступавших вывесками для коммунизма, помогла в конце тридцатых годов создать общественное мнение, будто коммунисты — это нечто выдуманное реакционерами-антикоммунистами. Если коммунисты вообще существуют, утверждала эта пропаганда, то это отдельные безобидные человеколюбцы на стороне добра, то есть на стороне чуть левее центра — на «нашей стороне», — в противоположность эгоистичным эксплуататорам на другой, плохой, стороне. Порой эта иллюзия принимала иную форму: коммунисты существуют, но с ними можно сотрудничать и использовать их. Иногда она не шла дальше мысли, что, если Гитлер не прав, значит, Сталин должен быть прав хотя бы в чем-то. Удивительно, как много порядочных людей затронула эта иллюзия в тех или иных своих формах.

Президент Рузвельт был великий человек, но история принизит его заслуги из-за того, что он думал, будто к Сталину можно относиться как к любому политику из большого города, которым можно манипулировать за счет обаяния. Его поддержка либеральной иллюзии о коммунистах временами доходила до интеллектуальной и эмоциональной безответственности. Она повлияла и на его сторонников. Рассказывают, что в начале войны Дин Ачесон, тогда сотрудник госдепартамента невысокого ранга, зашел к Дональду Хиссу с вопросом, стоит ли хоть сколько-нибудь доверять слухам, которые передал ему Адольф Огастес Берли (который только что разговаривал с человеком по имени Уиттекер Чемберс), о том, что Дональд и его брат Элджер Хисс — красные[2]. Чепуха, сказал Дональд Хисс, и Дин Ачесон поблагодарил его за избавление от беспокойства. В 1940 году, или около того, миссис Рузвельт как-то раз пригласила к себе в гости лидеров Американского студенческого союза и вежливо поинтересовалась, есть ли хоть слово правды в слухах о том, что они коммунисты. Ну конечно, нет, хором заявили девушки и юноши из союза тоном уязвленной добродетели, и первая леди сразу же поблагодарила их за откровенность.

Те, кто рассказывает подобные истории, пожалуй, не понимают, что чувство чести и широкая общественная популярность Ачесона были столь же важными его качествами, сколь и его блестящий ум в управлении внешними делами страны. Они могли не знать, что миссис Рузвельт, женщина, которая порой позволяла себе ошибаться, если в итоге оказывалась правой, получала неофициальные доклады об Американском студенческом союзе, об Американском молодежном конгрессе и других подобных структурах, которые использовала для того, чтобы дезавуировать и дискредитировать их среди сочувствующих, и что она открыто и не без успеха боролась с коммунистами в Американской гильдии газетных работников, членом которой была. Также остается фактом и то, что и она, и Ачесон поступили довольно наивно, положившись на честность потенциальных коммунистов при ответе на вопрос, заданный при таких обстоятельствах. В этом они проявили типичное отношение, владевшее тогда и широкой публикой, и конгрессом, и судами, и департаментом юстиции, и в какой-то степени даже такой силовой структурой, как ФБР.

Либеральная иллюзия о коммунистах несколько сдала свои позиции после заключения пакта между Гитлером и Сталиным, главным образом потому, что профсоюзы, следовавшие партийной линии, пытались саботировать национальную оборону. Затем судьбою войны Соединенные Штаты и Советский Союз оказались в недружелюбном союзе. Общественность душой болела за Россию. Города Среднего Запада, в чьем патриотизме невозможно сомневаться, отмечали День Красной армии. Генерал Макартур телеграфировал Кремлю сердечные поздравления с победами. Местные общественные активисты неистово трудились над тем, чтобы помочь России. Внутренние коммунисты в стране старались распространить ту мысль, что они бо́льшие американцы, чем обычные американцы, потому что саботируют собственные профсоюзы в стремлении оказать военную помощь России.

За несколькими исключениями, американцы не имели никакой возможности оценить, насколько Советский Союз остался глух к их чувствам. Они не подозревали о том неумолимом недоверии к любым иностранцам, которое скрывалось в самом ядре советской доктрины. Не менее полутора тысяч агентов НКВД наводнили США во время войны под видом содействия поставкам Советскому Союзу по программе ленд-лиза. Уже в 1946 году тысяча этих членов русской тайной полиции, которые грудами прибирали к рукам технические чертежи, да и многое другое, проживали в США в качестве приглашенных гостей. США неплохо справлялись со своими главными, известными противниками-шпионами во время войны. Как следует из уже послевоенного доклада Управления по разведке ВМС, Kriegstagebuch, то есть журнал боевых действий нацистов, который вел адмирал Вагнер, показал, что немцам так и не удалось раздобыть атомные секреты США. Директор ФБР Гувер в 1946 году похвалялся, что сумел сорвать «шедевр вражеского шпионажа». В статье в «Ридерс дайджест» он рассказал, что в 1940 году США получили наводку, по которой стали отслеживать документы, где встречалось «много-много мелких точек» — это была новая хитрость нацистов, и что в 1942 году это позволило перехватить приказ (подозрительный листок бумаги, помеченный точкой, которую можно разглядеть только при двухсоткратном увеличении), где лучшим шпионам Гитлера предписывалось докладывать об американских экспериментах с ураном по использованию «энергии атомного ядра». В итоге шпионов схватили, прежде чем они сумели выполнить приказ.

С другой стороны, техник-капрал Грингласс, работавший в мастерской в Лос-Аламосе, умудрился нарушить элементарнейшее правило шпионажа: без обиняков подошел и сказал одному ученому: «Какое у вас интересное устройство, сэр» — и получил откровенный ответ «Да, это источник нейтронов» и вдобавок объяснение, которое сумел вынести за ворота мимо ничего не подозревающей охраны прямо в собственной голове. А Клаус Фукс, по-дружески подвозя коллег по Лос-Аламосу до отеля «Ла Фонда» в Санта-Фе, где бармен был агентом ФБР, смог открыто приехать к мосту на Кастилло-стрит для встречи с Голдом. К ведущим ученым власти приставили агентов контрразведки, в том числе и для их защиты, а не только с другими целями, но доктор Фукс стоял чуть ниже по рангу и к нему такого агента не приставили.

Поскольку главной целью страны была победа в войне, разоблачение местного коммуниста, подслушивающего у замочной скважины или протянувшего руку к засекреченным документам, обычно не влекло за собой ареста, который мог бы привести к его признанию и дальнейшему раскрытию шпионской сети. Как и все остальные, контрразведка хотела сохранить видимость сплоченного единства. Подозреваемых или разоблаченных изменников из лабораторий переводили на менее секретные задания или потихоньку отправляли служить в армию в какую-нибудь безопасную глухомань. Коммунисты почувствовали свою относительную безнаказанность и воспользовались ею на все сто процентов. Когда генерал Стронг, глава армейской разведки, в 1943 году потребовал вывести Натана Грегори Сильвермастера, который фактически возглавлял советскую сеть среди государственных служащих в Вашингтоне, из Управления по экономической войне по причине его принадлежности к коммунистам, весь аппарат выступил с энергичным протестом. Обманув одного из членов кабинета, компартия снова пропихнула Сильвермастера на теплое местечко в Департаменте сельского хозяйства, хотя военно-морская разведка, как и ФБР, к тому времени уже четко отметила его как оперативного агента НКВД.

До войны шпионаж СССР в США в основном носил промышленный характер. Советское политбюро завидовало американским производственным технологиям. Поскольку русские руководители действовали, опираясь на систему организованной подозрительности, они не доверяли той промышленной информации, которую получали благодаря сотрудничеству. Они считали, что подлинную информацию можно только украсть. Главы советской промышленности не были уверены (хотя публично об этом никогда не говорилось) в том, что способны разобраться в современных производственных процессах, так как обладали лишь узким опытом в определенных областях. Они пришли к выводу, что им нужна вся документация, фактически используемая ведущими американскими корпорациями. В итоге многое из того, что негласно раздобыли советские шпионы до войны, не было секретным; более того, в большинстве случаев оно даже не повлекло бы за собой обвинения в шпионаже. Однако этот процесс позволил натренировать новобранцев, и граница между промышленным и военным шпионажем стала все больше стираться.

Сведения о грузовике нового типа, экспериментальных шинах из искусственной резины или усовершенствованном инсектициде для тропического климата можно было считать промышленными или военными в зависимости от их применения в той или иной области. Считалось, что шпионы, протоптавшие дорожку для перекачки американских деловых и научных технологий в Советский Союз, вполне могли заняться и военными секретами. В начале войны эта теория еще не успела перейти в сколько-нибудь широкую практику, поскольку советский подпольный аппарат в Северной Америке довольно сильно проржавел и потерял эффективность по причине нерегулярного использования и недостатка средств. Советы сосредоточили свои усилия и энергию на других областях.

В этот-то шпионский вакуум и стало засасывать разнообразных честолюбивых личностей из коммунистических партий США и Канады, как о том говорят показания важных агентов, которые позднее отвергли сталинизм. Они обращали внимание Советов на удачные возможности для мелкого осторожного шпионажа, особенно в области суперсекретных исследований атома. Сначала московский Центр не знал, как относиться к этому; он не обладал точной мерой для оценки ситуации. Постепенно поддавшись энтузиазму по поводу так называемого послевоенного оружия — нового оружия, которое разрабатывалось в союзных странах и которое в теории могло повлиять на послевоенную расстановку сил, — Центр стал использовать добровольцев на полную катушку.

Как только Центр осознал военное значение опытов по расщеплению ядра, он сосредоточил на них огромные усилия. «Примите меры и организуйте получение документальных материалов по атомной бомбе!» — гласил приказ с редко встречающимся восклицательным знаком, который поступил из Центра руководителям североамериканских агентурных сетей. Предоставленный Коминтерном список дружественно настроенных ученых Советы использовали по полной программе. От местных коммунистических групп, на которые раньше не обращали внимания, внезапно потребовали предоставить новобранцев. Кружки по изучению марксизма в калифорнийском Беркли, в Чикаго, Монреале и других городах в короткое время обучили ученых этике и способам конспирации. В одном из таких случаев всего за несколько недель интенсивной обработки некоторых профессионалов, прибившихся к коммунистическому движению где-то с краю, удалось превратить в полноценных осведомителей.

В «Манхэттенском проекте» напрямую работали 225 тысяч человек и еще 600 тысяч участвовали в нем косвенно. С целью осуществлять наблюдение за 825 тысячами человек (большинство из которых на самом деле не имели никакого доступа к тайнам), США привлекли 750 агентов, считая 500 человек из ФБР и 250 из военной разведки, то есть менее одного агента на тысячу работников. Так как некоторое время было неясно, что именно надо охранять, утечки были неизбежны. Пожалуй, самым незащищенным аспектом атомной программы оказались крупные промышленные концерны, которые брали на себя разные этапы производственного процесса.

Некоторым из таких заводов приходилось иметь дело с профсоюзами, находившимися под контролем коммунистов. Хотя большинство членов профсоюзов демонстрировали лояльность, партийный контроль облегчал ведение непрерывной и успешной шпионской деятельности. Осознавая это, власти США должны были отказать в военных контрактах тем заводам, где верх взяли коммунистические профсоюзы. Однако в первую очередь по причине корыстолюбия крупного бизнеса такое правило не было введено, даже когда начались военные действия в Корее.

Главный ценный вывод, который можно извлечь из фактологической реконструкции атомного шпионажа во время прошедшей войны, заключается в том, что она позволяет осознать сравнительную важность и опасность различных частей коммунистической машины в США и Канаде.

По-видимому, она состояла из трех основных уровней: это открытая партия, куда входили люди, в большинстве своем едва ли больше искушенные в политике, чем сочувствующие; они не имели прямого контакта с русскими, которые действовали за кулисами, и не подозревали о них; далее внутренняя партия, у членов которой были достаточно крепкие желудки, чтобы переварить контакты с русскими; и, наконец, фактически подпольные сотрудники. По-видимому, существовало постоянное течение, которым членов открытой партии сносило в сторону шпионского аппарата, по временам течение настолько сильное, что вовлекало людей с дальней периферии партийной жизни в фактический шпионаж всего за несколько недель.

Гарри Голда, втянутого в промышленный шпионаж еще в давнем 1935 году, хорошо натаскали в способах защиты. Поскольку главным правилом была децентрализация, ему совсем не понравились дополнительные встречи в Альбукерке в июне 1945 года. Опасность для шпиона увеличивалась даже не в арифметической, а в геометрической прогрессии, в зависимости от числа тех, кто соприкасался с тайной; удвоение количества контактов, как наставляли его, может запросто учетверить опасность разоблачения. В соответствии с этим принципом Голд изначально получил инструкцию сбросить все контакты и сосредоточиться на Клаусе Фуксе. Однако в последнюю минуту в долгую поездку, расписанную буквально по секундам, втиснули вторую важную встречу.

Встревоженность Голда из-за того, что Грингласс пытался завербовать новобранцев, тоже вполне объяснима. В военное время осведомителю шпионской сети, который не хочет встать к стенке, лучше держаться подальше от поиска новых агентов, вербовки добровольцев и агитации.

Когда Грингласс по указанию Юлиуса Розенберга попытался сесть на два стула, это не было ни умным, ни профессиональным поступком. Есть некоторые основания полагать, что Гарри Голд даже не состоял в одной сети с Юлиусом Розенбергом. С точки зрения шпионажа введение его в дело в непредвиденных обстоятельствах, из-за того, что обычный курьер, которого использовал Розенберг, по болезни или каким-то иным причинам не смог совершить поездку, было чрезвычайно опрометчивым шагом. Шесть лет спустя, на первом атомном процессе в истории США, это позволило Голду выступить в качестве свидетеля гособвинения против Юлиуса Розенберга, о котором Голд иначе мог бы никогда не услышать.

Ошибочное отношение к Розенбергу (который стал первым американцем, осужденным на смертную казнь за атомный шпионаж) представляется особенно вопиющим. Уже в 1942 году он собрал вокруг себя группу инженеров-коммунистов с целью получения и передачи ценной промышленной и в редких случаях военной информации советскому агенту — коренастому человеку среднего возраста, который именовался Голосом в своей публичной роли управляющего туристическим агентством и просто Джоном в качестве шпионского псевдонима. Ведя свою тайную деятельность, Розенберг служил гражданским инспектором в войсках связи США, посещая поочередно различные заводы Восточного побережья, которые занимались производством военной техники. Кроме того, он был радикалом, исполнявшим всевозможные поручения в контролируемой коммунистами Федерации архитекторов, инженеров, химиков и техников (ФАИХТ). Еще до конца войны Розенберга уволили из войск связи как явного коммуниста. Своими попытками восстановиться на прежнем месте он лишь привлек к себе внимание и способствовал собственному разоблачению. Несмотря на все это, он продолжал действовать, во-первых, в ФАИХТ как уполномоченный по вопросам занятости и рассмотрению жалоб и, во-вторых, как недоделанный Бенедикт Арнольд[3], курируя еще более неумелых сообщников.

То, что в таких обстоятельствах советское начальство продолжало использовать Розенберга для шпионажа и даже не дало ему другого имени для прикрытия нелегальной деятельности, говорит о безответственности или некомпетентности. Говоря по правде, большинство атомных шпионов вызывают недоумение с точки зрения долговременных профессиональных стандартов разведки. Они действовали в рамках наспех организованных агентурных сетей, применяя чрезвычайно оригинальные методы. Это были мальчики на побегушках, которых посылали на задания, предназначенные для суперменов. Возможно, безрассудство сыграло роль в их невероятном успехе, хотя в конечном счете оно же, бесспорно, и привело к их разоблачению. То, как с ними обращались, неизбежно приводит нас к выводу, что Советский Союз, совершенно очевидно, хотел использовать этих неподготовленных приспешников в качестве шпионов в условиях крайней необходимости, ведь он считал рядовых членов открытой партии расходным материалом. После 1945 года коммунистическая партия лишилась сочувствующих. У нее осталось около 40 тысяч членов, которых можно было более или менее отследить. Степень их участия в шпионаже отчасти зависела от того, насколько скоро и тщательно их личность устанавливали контрразведывательные органы, а отчасти от того, насколько еще не раскрытые агенты были готовы принести себя в жертву как авангард советского конспиративного аппарата.

Глава 2

Несколько жизней Гарри Голда

Гарри Голд являет собой почти классический пример того, как в любой свободной стране Советскому Союзу удавалось вербовать простаков в свою пятую колонну. Занимаясь шпионажем, Голд все же не достиг профессионального уровня. Это был одаренный любитель, который работал, так сказать, по совместительству и с довольно стихийно организованной сетью. Своим успехом в шпионаже он в большой степени обязан доскональному соблюдению инструкций. Хотя порой Гарри Голд оказывался чрезвычайно полезен своему советскому начальству, его не считали незаменимым сотрудником. Аппарат, который он обслуживал, никогда не испытывал недостатка в других рекрутах, готовых и желающих идти на огромный риск ради незначительной награды. Назначение его курьером для передачи атомных секретов показало, что Советы высоко ценили его способности. Тем не менее этой самой шпионской из всех работ вполне могли заниматься и другие курьеры практически с такими же шансами на успех. Благодарность Советов за его службу оказалась отнюдь не вечной; вскоре после ареста и признания Голда от него отмахнулись, навесив ярлык «антилевого авантюриста», каковым он и остался в глазах коммунистических кругов.

Преувеличенная оценка Голда как «самого гнусного предателя со времен Иуды» и «величайшего шпиона в истории» мало способствовала решению проблемы внутренней безопасности, которую он обнажил. После того как в 1950 году Голду предъявили обвинение в военном шпионаже, наказанием за который является смертная казнь, он был настолько откровенен относительно своего преступления, что удивил даже следователей. Обратившись к федеральному судье Макгранери с просьбой назначить ему адвоката, Голд попросил кого-нибудь широко известного, который позволил бы ему сотрудничать с ФБР. Назначение принял Джон Д.М. Хэмилтон; в 1951 году, незадолго до того, как Голда приговорили к 30 годам заключения (позднее срок был сокращен с учетом его пребывания в тюрьме во время следствия), Хэмилтон сказал суду, что этот атомный шпион показался ему «самым бескорыстным человеком», с которым ему доводилось иметь дело в жизни. Даже если сделать поправку на то, что он выступал в пользу клиента и мог преувеличить, все же здесь чувствуются остатки той прежней американской невинности — излюбленной темы Генри Джеймса. Хотя Хэмилтон возглавлял республиканскую машину во время одной из президентских кампаний в США, он, вероятно, был слишком обычным, слишком не привычным к скрытности американцем, чтобы понять такого непроницаемого, уклончивого человека, как Гарри Голд.

Психологически Голд был оригиналом или чудаком не от мира сего. Его отклонение от нормального поведения на какое-то время повысило его ценность в качестве подпольного сотрудника, но в конечном счете сделало ненадежным агентом.

Всегда неистово себялюбивый — странно, по-своему, — этот отрешенный, тихий как мышь субъект обладал невероятным умением и почти непреодолимым влечением жить в обмане. Он научился разделять свой разум на отдельные части. В каком-то смысле так поступает любой муж, который умудряется содержать любовницу, не вызывая подозрения у жены, или любой мошенник, который выдает себя за честного коммивояжера, возвращаясь домой на выходные. Что выделяло Голда, по его собственным словам, — это постепенно разработанная им, зловещая методика, которая не позволяла мыслям из одной части проникать в другую. Если бы он этого не делал, как говорит сам Голд, его жизнь стала бы невыносимой. Когда перегородки рушились, Голд придумывал новое существование, подобно крабу, который отращивает новую клешню после схватки. Перед тем как Голд попал в тюрьму, он позволил себе вести по меньшей мере три основные жизни. В одной из них, в некоей мечте о том, каким он мог бы стать и что мог бы совершить, если бы все сложилось по-другому, Голд, на самом деле холостяк, придумал все подробности ухаживания, брака и детей; он описывал семейные радости и ссоры, расставание и надвигающийся развод. Он дошел до того, что перенес некоторые обстоятельства жизни своей матери в воображаемый собственный брак. Он перетасовал семейные связи, мысленно уничтожив своего настоящего, во плоти и крови, брата и придумав вместо него юного кузена, который восхищался им в детстве. В глубине души Голд стыдился этого семейного предательства — о котором ничего не знали дома, ведь с виду он оставался примерным, хотя и замкнутым, сыном и братом, — и к бремени этого стыда добавилось бремя предательства своей религии, своей общины и своей страны.

Если в конце концов Гарри Голд выступил в четвертой, наконец-то конструктивной роли — в роли раскаявшегося американца, то в большой степени это было для него способом избавиться от прежних заблуждений и снять с души тяжкое ощущение вины. В признании он нашел некоторый душевный покой.

Будучи первенцем в семье эмигрантов из России, Гарри Голд вырос в условиях бедности и тревоги. Конечно, не это сделало его шпионом; многие дети иммигрантов добились успеха. Если в большинстве своем они вели мрачное и безотрадное существование, то, пожалуй, это был общий жребий. Разве не Торо сказал, что большинство людей проводят жизнь в молчаливом отчаянии. Пожалуй, то, что так мало юношей из второго поколения иммигрантов оказывалось в тюрьме, учитывая их неустойчивое социальное происхождение, менее удивительно, чем то, что столь многим удавалось вознестись на высоты бизнеса и профессиональной компетентности. Единственное, что можно с какой-либо уверенностью заключить о начале жизни Гарри Голда, — это то, что она способствовала возникновению определенных черт, которые укладывались в его последующее чудовищное развитие.

Самуил[4] и Циля Голодницкие, его родители, родом происходили из Киева. Они начали свое бегство из России в обетованные земли на Западе в 1907 году. На какое-то время они задержались в Берне, где 12 декабря 1910 года родился их сын Генрих. Когда Голодницкие добрались до острова Эллис в июле 1914 года, им едва не отказали во въезде из-за разного написания их имен в официальных документах. По совету нью-йоркского клерка иммиграционной службы они сократили фамилию до простого «Голд». В 1922 году Генрих превратился в Гарри, когда его родители натурализовались.

С 1914 по 1916 год, когда Гарри проходил через тот период детства, когда, по словам психологов, закладываются базовые подходы к людям и ситуациям, семья Голд постоянно переезжала, с трудом осваивая незнакомый язык и чужие обычаи. Они ненадолго останавливались в Литтл-Роке, штат Арканзас, и в Дулуте, штат Миннесота; шесть мучительных месяцев они прожили в чикагских трущобах. Наконец поселились в пришедшем в упадок районе на южной стороне старого квакерского города в Филадельфии. Там 10 февраля 1917 года в семье родился второй сын, Джозеф. Больше детей у них не было.

В Америке Самуил и Циля Голд сыграли скромную, но довольно созидательную роль. Память о пережитом еще была свежа у них, и они испытывали благодарность за маленькие свободы и мелкие удобства. Однако они привыкли ждать от будущего беды; и было бы странно, если бы их постоянный страх не проник в сознание Гарри. Джозеф родился в уже более обнадеживающей атмосфере. Он вырос более крепким и оптимистичным, чем Гарри. Будучи на шесть с лишним лет младше, он не мог решить проблем Гарри за него. А сравнительная легкость в общении лишь подчеркивала нервозность старшего брата.

Оба сына Голдов испытывали глубокую привязанность к родителям и друг к другу. Выражали они это по-разному. Гарри был готов сделать для Джозефа все на свете, если считал это необходимым, но он один судил, насколько это необходимо, и день ото дня все чаще либо резко критиковал брата, либо оставался безразличен. Джозефу было трудно совладать с капризами старшего брата — когда они уже выросли, он нередко говаривал: «Гарри — это Гарри, вы же знаете», виновато пожимая плечами, — но по большей части он восхищался Гарри.

Ни отец, ни мать не могли сладить с Гарри. Самуил так и не научился правильно говорить по-английски, что несколько понизило его авторитет в глазах мальчиков, ведь они овладели языком автоматически. Мистер Голд довольно много беспокоился из-за своей работы, поскольку профессия мастера-мебельщика сдавала позиции перед наступлением фабричного производства. Иногда ему приходилось браться за неквалифицированную работу ради пропитания семьи. Лишь когда он, в конце концов, нашел работу, которая казалась ему надежной, — изготовление шкафчиков для патефонов в Кэмдене, штат Нью-Джерси, для продажи по всему Делавэру, он почувствовал, что снова обрел родину в новой стране, но и тогда он в основном возлагал воспитание детей на плечи жены. Циля Голд, невысокая, добродушная женщина, была энергичной и бережливой домохозяйкой, патриотичной гражданкой, матерью, которая заботилась о делах общины, занималась благотворительностью и во время войны даже отказалась взять дополнительные продуктовые карточки от соседа. Она учила соседских детей ивриту, а собственных детей — делиться игрушками и молоком со сверстниками, которым повезло меньше.

Гарри научился избегать других детей, которые часто проявляли жестокость после мягкого обращения, однако он вечно тащил в дом бродячих кошек и собак, чтобы их накормить. Постоянный питомец мог бы пойти на пользу Гарри, но в тесной квартирке без горячей воды не было возможности его держать. Циля постоянно дрожала над Гарри и, вероятно, понимала его не хуже других, но и вся ее любовь и забота не могли добраться до самого сердца его проблем.

То ли сыграло роль плохое питание, то ли нет, неясно, но, какова бы ни была причина, Гарри вырос не таким высоким, как предполагал рост его родителей. Он был толстым, низеньким, физически слабым, буквально не обладал чувством юмора и не умел угодить другим детям, хотя обычно ему удавалось произвести некоторое впечатление на взрослых.

Никто не назвал бы Гарри Голда красивым мальчиком с его смуглой, почти темной кожей, скошенным лбом и нервным взглядом. Природа одарила его длинными ресницами и голливудскими бровями — теми романтичными высокими дугами, которые рисовали себе актрисы на слое театрального грима, но они не были рассчитаны на то, чтобы нравиться разноязычным хулиганам из ближайшей округи. Все дети в каком-то смысле дикари; Гарри мог бы произвести впечатление на товарищей по играм, если бы умел искусно играть, но он считался размазней даже в стеклянных шариках. Деревенский паренек мог бы найти себе утешение в прогулках по лесу, но в том районе Южной Филадельфии, где жил Гарри Голд — возле Пятой улицы и Шанка, — было опасно удаляться далеко от дома. Гарри привык оглядываться при ходьбе и бояться улицы. Не имея совета и поддержки со стороны старшего брата или более сильного или хитрого друга, он сидел дома, когда только мог, инстинктивно ища у матери защиты и компании.

Его мать делала все, что могла; она подбадривала его и кормила сластями. Поскольку Гарри рано открыл для себя чтение, она решила, что ему на роду написано стать ученым. Она поддерживала его интерес к книгам, думая, что если он получит хорошие оценки в школе, если окажется смышленым в науках, если научится хорошо говорить и писать, то в конце концов посмеется над задирами. Она постоянно говорила это ему. В смысле приобретения друзей или общения с хулиганами на школьных переменах мамин совет отдавал привкусом пустых надежд; и тем не менее Гарри его принял. Что же касается некоторых предложений матери насчет религии, то Гарри никогда не бунтовал; он просто не видел в ней смысла и выражал это хотя и мягко, но вполне отчетливо.

Хотя Гарри Голд начал учиться поздно и постоянно отставал из-за разных болезней, он все-таки довольно неплохо учился в школе имени Джорджа Шарсвуда на пересечении 2-й улицы и Вулф-стрит. Однажды учитель разрешил ему проверить экзаменационные работы. Гарри лихорадочно трудился час за часом, улучшая результаты одноклассников, насколько мог подделать их почерк. Он исходил из той теории, что «все должны сдать»; они имеют на это право, заявил он. Перейдя в старшую школу для мальчиков в Южной Филадельфии и набрав хороший учебный темп, он закончил четырехлетний курс за три с половиной года с таким средним баллом, который позволил ему ко дню выпуска попасть в четверть лучших учеников своего класса. За исключением членства в научном клубе, Гарри не принимал участия во внешкольных занятиях. Он не смотрел спортивных игр, не ходил на танцы. Он никогда не хулиганил в классе. Что касается отношений с одноклассниками, то, за исключением одного или двух, которым требовалась его помощь в учебе, он ни с кем не сошелся, хотя и приобрел уважение учителей. Его преподаватели по английскому языку и наукам, к которым он выказывал особый интерес, порой задумывались, нет ли чего-то вроде высокомерия за его гладкими речами. Директор школы Маттиас Ричардс определил странного мальчика одной фразой: «Он был очень тихий и довольно замкнутый, но учился на отлично».

Гарри Голд получил аттестат по окончании школы в июне 1928 года. Лишь двенадцать лет спустя он получил диплом колледжа по выбранному предмету — химии, да и тогда лишь благодаря финансовой помощи советского шпионского аппарата.

Приближаясь к своей цели, как бы медленно это ни происходило, Гарри постоянно, все сильнее и сильнее, ограничивал свое свободное время. Семь из двенадцати лет он поддерживал изнурительный график работы и учебы, учебы и работы. В последние пять лет Голд, будто бизнесмен, которым движет какая-то внутренняя потребность перерабатывать, хотя его предприятие этого не требует, добавил в него тайный график шпионажа в пользу иностранной державы. Еще задолго до того Гарри Голд выжал почти все соки из собственной жизни. Доктор Карл Юнг показал, что некоторые мужчины и женщины становятся шпионами из-за «бессмысленной пустоты своей жизни». Шпионаж на самом деле дал Гарри Голду ощущение собственной полезности, в котором он так отчаянно нуждался. Волнение, приносимое ему трудом ради некоей цели, окрашивало его самые рутинные действия. В какой-то степени его беспокоило понимание того, что большинство знакомых считают его занудой. Когда же он стал вести двойную жизнь, быть занудой стало обязанностью, поскольку лучший шпион — это, разумеется, тот, кто привлекает к себе меньше всего внимания.

На то, что Гарри Голд тем или иным образом влиял на собственное развитие, указывает тот факт, что он избегал программ, которые ему не нравились. Вскоре после окончания школы он устроился кем-то вроде подмастерья в компанию «Гифткрафтерс», уважаемую столярную фирму в Филадельфии. Это была отцовская идея, и Самуил Голд воспользовался связями, чтобы все организовать. Если мебельное дело, рассуждал Самуил, смогло привести его и его семью на другой конец света, то нечто в этом же роде может гарантировать и его сыну надежное будущее. Когда эта идея потерпела крах, отец практически потерял контроль над Гарри Голдом. В работе Гарри оказался довольно умелым, хотя и не очень сильным физически. Но работа ему не нравилась, и он не поладил ни с коллегами, ни с начальством.

С августа по декабрь Гарри Голд проторчал в столярной мастерской, не жалуясь вслух, но его все более глубокая меланхолия говорила о том, что дела его идут не очень хорошо. В конце концов, примерно в Рождество, неизбежное положение, в котором он либо должен был уволиться сам, либо быть уволенным, дало ему возможность отступить с почетом.

Тогда за дело взялась миссис Голд. Благодаря своим связям в местной общине она помогла Гарри получить скромное место, которое требовало некоторых знаний химии, в дистилляционном филиале филадельфийской компании «Пенсильвания шугар компани». Работа в одиночестве, достоинство труда и лабораторные обязанности воодушевили Гарри Голда. Его старательность и вежливость, а позднее и талант обратили на себя внимание доктора Густава Рича, химика, возглавлявшего отдел разработок в компании. Когда у доктора Рича тактично попросили совета, тот согласился с миссис Голд, что Гарри — перспективный юноша, которому не помешало бы дополнительное образование.

Гарри всегда испытывал благодарность, когда его привечали и тем более рекомендовали, да и по собственным склонностям он был готов прислушаться к совету доктора Рича. С этого времени он начал откладывать со своей скромной зарплаты, сколько мог; за два года он накопил поразительную сумму — 2500 долларов. Осенью 1930 года, когда ему должно было вот-вот исполниться двадцать, Гарри Голд взял отпуск на работе и поступил на дневное химическое отделение в Таунской научной школе Пенсильванского университета. Не только возраст отделял его от однокашников, которые были несколько младше его. Поскольку он жил не в университетском общежитии, дорога съедала его свободное время. Он не ходил на танцы, не выпивал, плохо одевался; говоря студенческим языком, он был зубрила. Многие зубрилы оживляются в тепле дружеской веселой беседы, но только не Гарри Голд. В его все возрастающей замкнутости чувствовалась самозащита, а еще необходимость зарабатывать деньги, берясь за случайную работу.

Новая волна экономической депрессии, которая началась с обвала на биржах в 1929 году, нахлынула зимой 1931/32 года, и отец Гарри, подобно многим другим, остался без работы. Поскольку Джозефу тогда было всего лишь тринадцать лет и он учился в школе, семья потеряла доход. Гарри Голд не стал уклоняться от своего долга. Пока он работал, мать отказывалась брать с него деньги за еду и постель, чтобы он мог накопить на учебу; теперь же пришла его очередь. Гарри, как нечто само собой разумеющееся, передал родным более тысячи долларов на еду, одежду и квартирную плату. «Той зимой мы съели все деньги Гарри», — позднее вспоминал Самуил Голд.

Когда все его деньги кончились, 12 марта 1932 года Гарри бросил учебу и вернулся на прежнюю работу у доктора Рича. Девять месяцев спустя его уволили. Остаться без работы в то время не считалось чем-то постыдным. Депрессия дошла до того, что в некоторых восточных городах пособие получала одна семья на каждые четыре-пять, и если ты приближался к этой черте, это пугало. У Гарри Голда страх принял странную форму и проявился в виде гордости. Он никогда не позволит родным сидеть на пособии, заявил он. Лучше уж он будет воровать или голодать, сказал он.

Ища работу, Гарри Голд очень болезненно воспринимал отказы, может быть, потому, что не умел легко сходиться с незнакомыми людьми ради собственной выгоды. Просидев без денег два мучительных месяца, Гарри сумел устроиться на фирму «Холлистер компани» — мыловаренный концерн в Джерси-Сити. Он проработал там лишь с февраля по сентябрь 1933 года, но именно в этот период он сделал свои первые, неуверенные шаги в сторону шпионажа.

Человек, который помог Голду найти работу, по словам директора ФБР Гувера, был некто из Джерси-Сити, «которого мы назовем Трой Найлз». На одном из судебных процессов Голд под присягой назвал его Томом Блэком. Возможно, он фигурировал и под третьим именем. По словам Гувера, Найлз был эксцентричным типом, он любил обматывать вокруг шеи черную змею, которую держал дома, и подбрасывать стеклянные шарики дрессированной вороне, которая ловила их на лету. Голд дал показания, что Блэк — химик и его верный друг, возможно, единственный давний друг в жизни. Есть некоторые данные в пользу того, что они знали друг друга в Филадельфии, еще до того, как Блэк переехал в Нью-Йорк. Так или иначе, Голд был чрезвычайно благодарен Тому Блэку — Трою Найлзу. Голд испытывал естественное расположение к профсоюзу, в котором состоял Блэк, — Федерации архитекторов, инженеров, химиков и техников. Когда Блэк рассуждал о коммунизме, идеи которого тогда витали в воздухе, Голд слушал. Когда Блэк ходил на заседания коммунистов, Голд без особой охоты присоединялся к нему.

Это был пик «третьего периода» коммунизма, названного так Лениным, чтобы описать эпоху военных катаклизмов и революций, которые должны утопить империализм в море крови и возвестить золотой век для всех истинно верующих. Молодые товарищи в своих синих рабочих рубашках и ботинках на плоской подошве не видели никаких положительных сторон в загнивающем мире буржуазии. Они жили в прекрасной марксистской ярости и выбегали на улицы, заявляя о своей решимости бороться за рабочее отечество собственными кулаками, если будет такая необходимость. Они требовали создать автономную негритянскую республику на Юге и положить конец расовым предрассудкам. Они раздавали листовки студентам курса подготовки офицеров запаса в университетах Среднего Запада, побуждая «крестьян» выступить против угнетателей с оружием в руках.

Стремясь обратить Голда в свою веру, Блэк нашел в нем два уязвимых места: антисемитизм и Россия. Голд считал, что его детские страдания из-за уличных хулиганов объяснялись религиозными предубеждениями. Возможно, он и был прав. С другой стороны, возможно, что антисемитизм сыграл в этом лишь небольшую роль или вовсе никакой роли. Мальчик с большими способностями к учебе из семьи ирландских католиков или такой же из семьи немцев-лютеран, не обладавший ни физической силой, ни остроумием, ни обаянием, теоретически мог стать жертвой такого же обращения к себе. В любом случае расчетливое преувеличение антисемитизма коммунистами под предлогом его ликвидации (что всегда подразумевало обещание мести) все же сумело привлечь Голда. Многие еврейские семьи, бежавшие от царских преследований после безуспешной попытки социалистической революции в России 1905 года, даже если они сами были к ней непричастны, испытывали некое неопределенное сочувствие к большевистской революции, когда услышали о ней позднее в тех странах, где нашли приют. Они могли совершенно не интересоваться политикой на новой родине. Но при всем при том они часто принимали на веру новый режим в России, потому что он свел счеты с их старым врагом — царем. Часто это чувствительное отношение к антисемитизму наряду со спящей симпатией к России особым образом воздействовало на детей второго поколения. Во время долгих вечерних разговоров Блэк на все сто процентов использовал свои плюсы, подчеркивая то, как Советский Союз старается создать более высокий уровень жизни для всех жителей страны, где миллионы людей, по его словам, по-прежнему умирают от голода.

Помимо редких посещений встреч коммунистов в Джерси-Сити вместе с Блэком, Голд побывал в Нью-Йорке, чтобы разузнать насчет курсов химии в коммунистической школе возле Юнион-сквер. Оказалось, что курсы не отвечают его потребностям, и он не стал на них поступать. Партийная жизнь отталкивала его, так что он не вступил в партию и не получил членского билета. Большинство членов партии представлялись ему «чокнутой богемой», как он сказал Тому Блэку. Имея в лучшем случае лишь туманные представления по общественным и политическим вопросам, Голд не высказывал возражений против неказистых, черно-белых идей партийной доктрины. Он проглотил их целиком. Даже после признания в шпионаже он все так же бессознательно, как попугай, твердил тезисы сталинистской пропаганды. Те, кто, комментируя его случай, приходил в ужас от того, что Голд совершил все то, что совершил, даже не имея никаких связей с коммунистами, лишь показали свою собственную наивность. Если Гарри Голд и не примкнул к фазе коммунизма в виде открытой партии, то лишь потому, что избегал любых социальных контактов, за исключением неизбежных или имеющих формальный характер. Разгульные молодые люди и привлекательные девушки, в обществе которых ему было не по себе, встречались не только в коммунистической партии, хотя там их было несколько больше из-за того, что они рвали семейные связи. Официально партия не поощряла промискуитет, считая, что он снижает эффективность. Однако в основе коммунистической морали лежит то, что хорошо для рабочего класса. Если какой-то член партии, мужчина или женщина, несколько шире определяли для себя, что хорошо для рабочего класса, то секс с новичком вполне мог укладываться в эту мораль. Помимо того, в среде коммунистов много говорили о половых отношениях, так как они полагали, что бунт в одной сфере может привести к бунту в других. Также среди них было много успешных браков, которые выросли из аппарата бессознательного ухаживания, который поощряла партия. Реакция Гарри Голда на коммунистические взгляды на секс многое говорит и о нем самом, и о членах партии.

Сокращение рабочей недели по Закону о восстановлении национальной экономики осенью 1933 года заставило «Пенсильванию шугар компани» нанять несколько работников, так что Голд смог вернуться в спокойную лабораторию филадельфийского сахароочистительного завода и жить дома с родными. Он поддерживал регулярные сношения с Томом Блэком на основе общего интереса к коммунистическим доктринам, и именно в этот период, по-видимому, Голд прошел ту проверку, которую обычно проводила партия с целью удостовериться в готовности рекрута к возможным унижениям или незаконным действиям.

Надежные антикоммунистические источники рассказывают нам о том, что в начале тридцатых годов Гарри Голд стал кем-то вроде героя партии в Нью-Джерси: как-то раз в автобусе он попытался убедить одного солдата устроить гнездо недовольства и коммунистической пропаганды в вооруженных силах. Когда автобус остановился в очередном городе, солдат позвал полицию. Голд выходные просидел в кутузке и храбро предстал перед судьей, который заявил, что простая пропаганда революции не является преступлением; чтобы считаться таковым, требуются открытые действия. Мнение судьи, как и последующее освобождение заключенного, получило широкую огласку в партийной печати. После суда 1951 года родные Голда не выказали желания давать интервью, чтобы каким-нибудь образом не помешать ФБР, которое все еще раскручивало шпионскую сеть, а сам Голд находился в тюрьме, и спросить у него было невозможно, так что у нас нет никаких подтверждений того, что именно он был тем самым Гарри Голдом из того старого происшествия. Однако существование двух человек с одинаковыми именами, которые одинаково мотивировали свои действия в одном и том же географическом районе, представляется маловероятным. Более того, когда сталинистские наставники помогли Голду поселиться в кампусе в Огайо в 1938 году, он первым делом направился к исследовательскому центру ВВС в Дейтоне и попытался запудрить голову нескольким молодым солдатам.

В апреле 1935 года Голд согласился высматривать, не попадутся ли ему какие-то обычные химические технологии, которые можно было бы «передать русскому народу». Это был тактичный подход к промышленному шпионажу. Том Блэк уже им занимался, и отчасти именно для того, чтобы «он отвязался от меня насчет вступления в компартию», как сказал Голд позднее, он и согласился поступать так же. Учитывая эмоциональную неустойчивость Голда, его, возможно, несколько привлекала эта мысль, поскольку она предполагала деятельность контролируемую и возвышенную, как и сама работа в лаборатории.

Русские испытывают огромное восхищение перед американской эффективностью, заявил Блэк. Они хотят ввести у себя промышленные технологии из США, но американские бизнесмены отказываются предоставить им данные из-за предубеждения, заявил советский вербовщик. А те, кто передает данные, часто «умышленно искажают» цифры, сказал Блэк. По его словам, Голд обязан принести свет технологического прогресса на родину своих родителей. Голд, без сомнений, поддался на эти идеалистические речи, быть может вспомнив, что Блэк и партия однажды уже нашли для него работу в трудную минуту и могут сделать это и в будущем, если возникнет необходимость.

Голд «несколько месяцев барахтался, как полный дилетант», не подозревая, что это входило в сталинисткие методы — дать шпионам-новобранцам возможность как следует проглотить крючок с наживкой. В ноябре 1935 года они с Блэком поехали в Нью-Йорк на встречу.

У Пенсильванского вокзала к ним приблизился какой-то молодой человек с квадратным подбородком и прошел мимо, дернув правым плечом — подав знак, чтобы они шли за ним.

Когда они поравнялись с незнакомцем, Блэк сказал: «Это Пол Смит» — и исчез. Пол Смит был русским и работал в «Амторге» — Amtorg Trading Corporation, где работники НКВД выдавали себя за промышленников. Шагая вместе с Голдом по тротуару, Смит сразу же заговорил о новой технологии производства абсолютного этанола:

— Ваш главный химик в Филадельфии работает над ней. Вам что-нибудь известно об этом?

Голд признался, что ничего не знает.

— Что ж, это будет ваше первое задание, — сказал Смит. — И вы больше никогда не увидите Тома Блэка. Понятно?

Голд кивнул, слишком подавленный откровенно властной личностью Смита, чтобы сказать хоть слово.

Русский по имени Смит как следует натаскал Голда в делах промышленного шпионажа: что искать, как это заполучить, как подготовить для передачи, как передать. Он провел Голда через обычную подготовку шпиона-новичка, начиная с биографических сведений о самом Голде, потом биографических сведений о родственниках, коллегах и друзьях с анализом их слабостей и склонностей. Голд должен разорвать всякие связи с открытой партией, распорядился Смит. Он должен не ходить на митинги коммунистов и не водить дружбу с коммунистами. Он должен прекратить читать «Дейли уоркер» и другую партийную печать. Если он будет выражать какие-то политические взгляды, они должны быть реакционными… Большинство этих рекомендаций оказались по нраву Голду. Правда, он несколько их подправил: продолжал контактировать с Блэком, зарегистрировался как демократ и порой выражал либеральные взгляды в подходящей компании, стараясь никогда не представляться более левым, чем его знакомые. Он обнаружил, что такой метод работает лучше, чем откровенно реакционная позиция.

Голд так и не смог заполучить документов по технологии производства этилового спирта, которые нужны были Смиту, но он раздобыл другие ценные материалы в своей компании и ее главном филиале — «Франко-америкэн кемикал компани». Он передал Смиту данные по ланолину, клейтоновскому непрерывному процессу мыловарения, методике извлечения углекислого газа и еще по нескольким технологиям, связанным с коммерческими растворителями в формулах лаков и олиф.

В каком-то смысле встреча со Смитом замкнула круг в жизни Голда. Она защитила его от разочарования. Одной из очевидных причин невероятной текучки в рядах коммунистов внешней или, иначе говоря, открытой партии была идеологическая неудовлетворенность. В случае Голда это уже никак не могло произойти, потому что он по необходимости оставался в неведении относительно темных мест партийной доктрины. В 1935 году коммунисты вступали в фазу псевдореспектабельности и разрядки напряженности, когда все они надели воскресные костюмы и решили растить детей и открыть счета в банке. Видимый политический разворот Голда в какой-то степени совпал с разворотом тысяч людей, более или менее находившихся под влиянием открытой партии.

Разговор со Смитом как будто углубил и рационализировал замкнутость Голда, которая и без того уже была странной и вызывала тревогу. Голд ходил на вечерние курсы в Дрексельском институте еще с 1933 года. Такое впечатление, что он постоянно ходил на какие-то курсы по всевозможным предметам от психологии до стеклодувного дела. К 1935 году он уже твердо стоял на дороге к тому, чтобы получить диплом химика-технолога на вечернем отделении. Такой тяжелый график учебы после долгих рабочих дней на сахароочистительном заводе не оставлял ему никакой возможности расслабиться и повеселиться. Добавив ко всему этому тайную карьеру промышленного шпиона, Голд захлопнул дверь перед нормальными развлечениями молодого мужчины от спорта до секса, хотя и не обязательно в этом порядке.

Еще до того, как Голд стал шпионом, у него редко бывали деньги или возможности для свиданий. Теперь же он получил дополнительный предлог для того, чтобы избегать девушек, ведь романтический обмен личными сведениями, без которого не обходится обычный процесс ухаживания, влек бы за собой огромный риск проговориться.

Секрет Голда повлиял и на его отношения с коллегами. Он вступил в Федерацию архитекторов, инженеров, химиков и техников, но ушел оттуда в соответствии со строгой интерпретацией указаний Смита. Когда другой профсоюз объявил забастовку в «Пенсильвании шугар компани», Голд отсиделся дома и не стал громить пикетчиков. После окончания забастовки он пришел на свое место как ни в чем не бывало. При виде его доктор Рич прямо-таки взорвался:

— Что вы такое творите, по-вашему?

Голд сказал, что явился на работу.

— Теперь будете работать в ночную смену, — ехидно заметил начальник исследовательского отдела.

Слезы выступили на выпуклых карих глазах Гарри Голда, и он принялся объяснять, что ходит на вечерние курсы по органической химии при Колумбийском университете в Нью-Йорке. Доктор Рич внезапно расхохотался и разрешил молодому человеку продолжать работать.

Голд получал необычайное удовлетворение от того, что обманывал всех на сахароочистительном заводе. Если бы доктор Рич что-то заподозрил, «я бы в одну минуту оказался на Шэкамэксон-стрит»[5], сказал он своему другу Блэку. В химии «доктор Рич вырастил меня из щенка», говаривал Голд. Тем не менее он не видел ничего плохого в том, что обманывал своего покровителя в интересах более высокого служения. Вот до какой степени уже разложилось его понятие о ценностях.

Ограничения на то, о чем следовало разнюхивать Голду в промышленных делах, постепенно сходили на нет. Однажды он наткнулся на некоторые данные по трассирующим пулям. Он предложил их Полу Смиту, но тот лишь резко оборвал его, но не потому, что Голд полез не в свое дело, а потому, что Советский Союз уже не нуждался в сведениях по этому вопросу.

В 1937 году некий человек, известный Голду по имени Стив, сменил Пола Смита в качестве его контакта, а в начале 1938 года Стива сменил некто по имени Фред. Фред пришел к выводу, что на сахароочистительном заводе вскоре не останется ничего ценного и что Голду лучше переключиться на военно-морскую верфь. Голда потрясла мысль, что ему придется покинуть его безопасное убежище под крылышком доктора Рича. Он нигде не сможет получить приличный оклад без диплома по химии, сказал Голд. Если он уйдет с сахароочистительного завода, то только для того, чтобы закончить высшее образование, объявил он. Голд твердо стоял на своем, даже когда Фред отбросил вежливость. В середине лета 1938 года Фред сменил пластинку. Пожалуй, вернуться в колледж — это неплохая мысль, согласился он. Лучше всего ему поступить в Мичиганский институт технологий, сказал он; все тамошние расходы Голда будут оплачены. Но Голд уже потихоньку наводил справки насчет поступления в университет Франциска Ксаверия — иезуитский вуз в Цинциннати. Он тянул с новым вариантом, пока не стало слишком поздно, чтобы поступить куда-либо, кроме Ксаверия. Он отложил какие-то деньги, немного, но, считая примерно по 10 долларов в неделю от Фреда, ему удалось протянуть следующие два года. Голд в каком-то смысле оплатил свое обучение тем, что проник в исследовательский центр ВВС в Дейтоне. Без преувеличения можно сказать, что Голд, извратив великую американскую традицию, проложил себе дорогу в колледж тем, что предал свою страну.

Летом 1940 года, когда ему уже было почти тридцать, Гарри Голд вернулся в Филадельфию со своим драгоценным дипломом по химии — дипломом с отличием первого класса. Он перешел на место получше и стал работать под руководством доктора Рича в исследовательской лаборатории «Пенсильвании шугар компани». Почти одновременно аппарат повысил его из информаторов в курьеры.

Психологическое расщепление Голда быстро прогрессировало. Он взял за обычай работать в лаборатории ненормально долго — по пятьдесят, шестьдесят, семьдесят часов в неделю. Он поступал так отчасти потому, что, когда он занимался какой-то задачей, еда и сон не имели для него значения, пока задача не была решена. Он также хотел подготовить себе возможность для периодических необъяснимых отсутствий. Он делал черную работу для коллег по лаборатории, чтобы они при необходимости могли его прикрыть. Аналитическая химия захватывала Голда; иногда он говорил, что единственное, где он счастлив, — это в лаборатории. Ему особенно нравилось работать по ночам. Но в сутках всего лишь 24 часа. Шестьдесят часов в неделю плюс время на последипломные курсы, которые он с упорством посещал, заполнили его жизнь до края. Чтобы не сломаться под напряжением и из-за недостатка отдыха после того, как он прибавил ко всему прочему еще и шпионские занятия, Гарри Голд стал относиться к себе так, как если бы он был не одним человеком. В каждой части своей жизни он старался «держаться только одной колеи». Когда ему приходилось переходить на что-то другое, он, по пришедшей ему в голову аналогии, как бы «переключал стрелку». С помощью этого невидимого переключателя Голд не допускал, чтобы напряжение темных часов риска вторгалось в уютную лабораторию и чтобы нормальное осознание того, как он поступает со своей страной, проникло в его полуавтоматические действия в качестве шпиона.

Для миссис Цили Голд ее сын вскоре после возвращения из Цинциннати стал причиной огорчений. Годами она пыталась отвлечь его от того, что считала угрюмым нравом. Все с меньшим и меньшим успехом она пыталась заинтересовать его посещением синагоги, собраний местного общества или танцев. Он отвечал, что на это у него нет времени. Немного погодя она уже не могла уговорить его даже сводить ее в оперу, на мюзикл, балет или в кино. Гарри по-прежнему жил дома с родителями, но почти всегда был погружен в мысли, напряжен и замкнут. Он становился чужим в собственном доме. Миссис Голд поняла, что с разумом Гарри творится что-то ужасное, совершенно недоступное ее любящему сердцу.

Вечером 26 декабря 1946 года в нью-йоркской лаборатории, где в одиночестве работал Гарри Голд, зазвонил телефон. «Это Джон», — произнес металлический голос Анатолия Антоновича Яковлева[6], тридцатипятилетнего выпускника Московского инженерно-экономического института, который значился служащим советского консульства в Нью-Йорке.

Вопрос Яковлева «Все ли у вас в порядке?» означал «Нет ли рядом подозрительных посторонних лиц?» или, если еще точнее, «Не было ли за вами слежки?». Ответ Голда «У меня все хорошо» уверил его, что на горизонте все чисто. «Встретимся сегодня в восемь», — сказал Яковлев и повесил трубку, не спросив, удобно ли это Голду, и не назвав места.

Голд знал, что он имеет в виду театр «Эрл» недалеко от стадиона «Янки» в Бронксе. Ровно в восемь Голд подошел к нужному углу вестибюля на втором этаже. Яковлева нигде не было видно. Вместо него к Голду быстро подошел внушительной внешности человек ростом 188–190 сантиметров, со светлыми волосами и очень резкими чертами лица и сказал:

— Вы не знаете, как попасть на Пол-стрит?

Не дрогнув ни одним мускулом на лице, Голд ответил:

— Да, я и сам собирался туда чуть позже, — и достал из кармана обрывок бумаги.

Второй обрывок уже был в руке незнакомца, чтобы их можно было сравнить. На половине Голда значилось «Как попасть на П», а на другой — «ол-стрит».

Рослый советский агент направился к ближайшему питьевому фонтанчику в зоне отдыха — «кошачьей походкой почти что на пальцах ног», выпил воды и вытер рот огромной рукой. Голду, который шел за ним, мужчина сказал:

— Джон готовится к отъезду. Он будет на юго-восточном углу 42-й улицы и 3-й авеню сегодня в десять часов.

Потом он ушел.

И новая встреча, и давний способ опознания с надписанной бумажкой напоминают самую успешную поездку Гарри Голда в качестве курьера — его атомное путешествие в Санта-Фе и Альбукерке в июне 1945 года. Та важнейшая поездка в Нью-Мексико была запланирована еще в мае 1945-го, за столиком в кафе «Волкс» на юго-восточном углу 42-й улицы и 3-й авеню. Потом, в июле 1945 года, на второй, уже более расслабленной, встрече с Яковлевым после возвращения Голда с Юго-Запада был разработан экстренный план на будущее.

Вскоре, возможно, придет время, сказал Яковлев, когда ему придется уехать и его сменит новый связной. По его указанию Голд вырвал первый листок из блокнота, произведенного стопроцентно респектабельной фирмой — поставщиком филадельфийской лаборатории — «Артур Х. Томас компани», и написал на нем фразу про Пол-стрит, разорвал пополам и одну часть оставил себе, а другую отдал Яковлеву. Подразумевалось, что человек, который принесет половинку Яковлева и произнесет условленный пароль, и будет его преемником — новым советским начальником Голда, шестым по счету, начиная с Пола Смита. После Смита, Стива и Фреда был еще Сэм (Семен Семенов, чиновник из «Амторга»), а после Сэма — Джон (Яковлев). Хотя прошло уже полтора года, предсказанный отъезд Яковлева пока еще только приближался.

Как всегда пунктуальный, Голд встретился с Яковлевым в десять, чтобы, как он подозревал, официально попрощаться. Яковлев родился в Борисоглебске Воронежской области[7], в СССР, это был человек ростом около 175 сантиметров, длинноносый, с бледным лицом и впалыми щеками. У него всегда был такой вид, будто он голодает. Он имел привычку отбрасывать со лба темно-коричневую прядь волос, причем рука его порой начинала дрожать без видимой причины. Его непригодность для шпионажа в США объяснялась очень плохим английским и полной неспособностью заметить слежку. Вместо того чтобы пойти в знакомый бар «Волкс», Яковлев предложил прогуляться, вследствие чего они оказались в другом баре на 2-й авеню возле 42-й улицы.

После того как официант вытер их столик и принял заказ на два пива, Яковлев извинился за то, что не смог прийти в назначенное время на встречу в театр «Эрл» за десять месяцев до того. Сейчас ему нужно сидеть тихо, сказал он. Если придется выбирать, подчеркнул он, всегда лучше передать кому-то другому возможность получить информацию, чем сделать нечто такое, что поставит весь аппарат под угрозу. Он вспомнил то время в конце 1945 года, о чем уже было известно Голду, когда в Нью-Йорк прибыл очень важный человек, имевший при себе информацию об атомной бомбе. Узнав, что этого человека везде сопровождает тип из контрразведки, Яковлев решил избегать контакта с ним. Теперь пришло время ему уехать в другую страну, сказал он, а Голда передать своему преемнику.

— Тому человеку в театре? — спросил Голд.

Яковлев кивнул и ничего не ответил. Голду тоже нечего было сказать. Официант принес пиво.

— Вы не пришли в театр в прошлом месяце, — сказал Яковлев. — Что с вами было?

— Что со мной было? — переспросил Голд.

Они с Яковлевым договорились о том, что, когда ему нужно будет сообщить Голду о предстоящей встрече, Голд получит по почте бесплатные билеты на какое-нибудь спортивное или театральное мероприятие в Нью-Йорке без всякого объяснительного письма. В начале декабря домой Голду принесли конверт с двумя билетами на какие-то бои в Медисон-сквер-гарден. К сожалению, уведомление пришло слишком поздно. Голд должен был приехать туда в тот день и час, который был указан в билетах, но ко времени их получения Голдом бои уже состоялись. Со слабым ощущением триумфа под маской кротости Голд объяснил, что конверт послали по адресу 6328 по Киндред-стрит, а не 6823 по Киндред-стрит, Филадельфия-24.

С возрастающей заносчивостью Голд пояснил, что именно эта задержка с доставкой письма, в которой не виноват ни он, ни почта, и не позволила ему приехать в Нью-Йорк вовремя на ноябрьскую встречу.

Яковлев сжал губы.

— Вы что-нибудь слышали от доктора Фукса с нашей последней встречи? — осведомился он.

Голд сказал, что от доктора Фукса в последнее время ничего не слышно.

— Вам следует начать планировать поездку за границу, — произнес Яковлев деловым тоном.

Голд должен был сначала поехать в Лондон, объяснил советский агент, потом в марте 1947-го на самолете лететь в Париж и там встретиться с физиком, предположительно Фуксом. Яковлев передал ему лист восковой бумаги с напечатанными инструкциями, как установить связь, и Голд внимательно изучил их в тусклом освещении бара.

Огромная важность этого контакта, сказал Яковлев, требует, чтобы Голд заранее позаботился взять отпуск на работе. Ему возместят все потери в зарплате и дадут денег на расходы. Будут ли у него проблемы с отпуском, спросил Яковлев. Голд ответил, что не должно быть; в настоящее время есть некоторое давление со стороны фирмы Эйба Бротмана, но вскоре с работой в лаборатории станет поспокойнее.

— Бротмана? — с ужасом переспросил Яковлев.

Голд попробовал хорохориться:

— Вы звонили мне туда по телефону.

— Да, но я не отдавал себе отчета… — Яковлев с досадой покачал головой, и прядь волос упала ему на лоб. Он смахнул ее дрожащей рукой. — Вы работаете на Эйба Бротмана?

Русский сунул руку в карман, бросил на стол банкноту, поднялся и чуть ли не выбежал из бара. Голд затрусил вслед за ним. Он не мог догнать Яковлева, но держался довольно близко, словно Алиса за белым кроликом, и услышал, как Яковлев вполголоса бормочет что-то про вред, страшный вред, который никогда уже не исправить.

Яковлев резко остановился и свирепо воззрился на Голда.

— Мы с вами больше не увидимся, — сказал он, отчеканив каждое слово.

Он скользнул через улицу между проезжающими машинами. На этот раз Голд не пытался его догнать. Яковлев на следующий же вечер уплыл из США. Голд больше не видел ни его, ни другого русского — того, высокого, с острым как бритва лицом, который ходил словно кот, на подушечках пальцев.

Среди всех шпионских контактов Гарри Голда Эйб Бротман был единственным, кто не желал соблюдать дисциплину. Он редко приходил на встречи вовремя. Часто не являлся вовсе. Он забывал про обещания, игнорировал предосторожности, говорил опрометчиво и пытался использовать тайные советские связи, чтобы добывать деловые контракты для себя и вакансии для своих друзей. Из-за ненадежности от его услуг отказалась одна ветвь советского шпионажа, но позднее он установил косвенные отношения с другой ветвью, не такой придирчивой. Несмотря на свою непригодность для роли шпиона, Эйб Бротман передавал русским ценную информацию с тех самых пор, как в начале тридцатых состоял в коммунистическом союзе молодежи Колумбийского университета.

Яковлев умыл руки и перестал вести какие-либо дела с Бротманом в 1944 году. Он велел Голду избегать этого человека, так как от него не будет никакого толка. Позднее он выразился еще категоричнее; Голд должен забыть Бротмана, сказал он, потому что Бротман находится под угрозой разоблачения. Несмотря на предостережения, Голд продолжал видеться с Бротманом, как и с Томом Блэком вопреки приказу Пола Смита. Соблюдение распоряжений было большим плюсом Голда, однако в этих двух случаях он не послушался. «Я просто забыл, что меня предупреждали насчет Бротмана, — сказал он как-то раз. — У меня столько всего было в голове, что я просто забыл».

Но этим дело не ограничивалось. Как шпион Бротман отличался безрассудством, непрактичностью и своеволием, но как человек он обладал для Голда большой привлекательностью по причине научных способностей, великодушия и душевного расположения. Ему удалось проникнуть за привычные стены обмана, возведенного Голдом, и вынудить его придумать совершенно новое воображаемое существование. Расставание с Бротманом означало бы в каком-то смысле расставание с мечтой Голда о самом себе.

Голд и Бротман впервые увидели друг друга в Нью-Йорке 21 сентября 1941 года на встрече, которую организовал Сэм (Семен Семенов). Обычный человек среднего телосложения в неприметной одежде, Голд приехал из Филадельфии на поезде ранним вечером, в дороге читая один из своих любимых детективов. Ровно в десять прибыв на оговоренное место на поперечной улице недалеко от Пенсильванского вокзала, Голд прождал пятнадцать минут, время от времени быстро приподнимая нависшие веки, чтобы посмотреть на номера машин, подъезжающих к тротуару.

Голд избегал смотреть прямо на машины или на кого-либо поблизости. Ничего не означающее выражение его землисто-бледного лица говорило о том, что ему надо поспать больше, чем о чем-либо другом. Это мог быть бухгалтер, или букмекер, или просто праздный прохожий — так мало было в его наружности черт, способных навести хоть на какие-то мысли. Недалеко припарковался седан. Сверив его номер с карточкой, которую Голд достал из бумажника, он подошел к машине, повернул дверную ручку и сел на сиденье рядом с водителем:

— Как дела, Эйб? Вы же Эйб, я правильно понял? Вам привет от Хелен.

Водитель нервно дернулся, когда Голд сел в машину, но успокоился после условленной фразы.

— Да, я Эйб, — ответил он, снимая руку с руля для рукопожатия.

На нем не было шляпы, и верхняя часть его треугольного лица казалась слишком массивной из-за полысевшего лба и плоской стрижки «помпадур». Проигнорировав его жест, Голд назвался Фрэнком Кесслером. Сказал, что работает химиком в другом городе. Бротман выразил восторг от возможности иметь дело с ученым, так как Хелен (Элизабет Террилл Бентли, выпускница Вассар-колледжа, ставшая советским курьером) совершенно ничего не понимала в технических вопросах.

— Эта девчонка думает, что фланец — это кухонная плита, — сказал Бротман. — Она не в состоянии расшифровать свои собственные записи. Я говорил Джону [не Яковлеву, а Якову Голосу], я сказал: «Джон, вы должны связать меня с кем-нибудь, кто понимает, о чем я говорю».

Голд заметил в ответ на это, что не знаком ни с Джоном, ни с Хелен. Выполняя полученные от Семенова инструкции, он спросил Бротмана о здоровье его жены Наоми и их маленькой дочки.

Бротман оживленно ответил, что обе они в порядке. А Кесслер женат? Голд, у которого были проблемы с одним из предыдущих информаторов, считавшим, что все холостяки — безответственные люди, вдруг почувствовал вдохновение и заявил, что женат. А дети у него есть? Да, двое, солгал Кесслер-Голд, двойняшки Эсси и Дэвид. Сколько им лет? Шесть, сказал Голд; они родились в 1935 году, когда он по делам ездил в Цинциннати. Он на время остановил лавину вопросов, рассказав анекдот про Цинциннати, который помнил еще со студенческих лет.

Бротман наклонился, чтобы включить радио, и поймал передачу с последнего раунда чемпионского боя между тяжеловесами Луисом и Новой на стадионе Поло Граундс, боя, который окончился страшным ударом правой руки Джо Луиса, после которого Лу Нова остался беспомощно валяться на ринге. После боя Бротман заговорил о бейсболе. Со всеми своими предыдущими связными Голд держался отчужденно, но тут он как будто утратил способность сохранять расстояние между собой и Бротманом. Голд не интересовался спортом, не играл даже в ручной мяч, как оказалось любимый Бротманом, однако он когда-то изучал бейсбольную статистику и смог вытащить из памяти детали игр, счет и причуды знаменитых игроков за далекие годы. Это был его главный и почти единственный важный маневр для поддержания разговора, которого хватало на вечер, но было недостаточно для продолжительного общения с таким человеком, как Бротман, чье любопытство было ненасытно.

Когда они зашли в кафетерий, чтобы продолжить разговор там, Голд осмотрел содержимое бумажника, дабы понять, что он может себе позволить. Бротман сразу же вытянул из него, что он тратит около 7 долларов собственных денег на железнодорожный билет и на еду, когда приезжает на встречи, поскольку в то время он не получал от аппарата никакого возмещения расходов.

Сильно сокрушаясь, Бротман припомнил, что не смог приехать на две предыдущие встречи с Голдом. Получалось, Голд понапрасну потратил собственные деньги. В конце концов Бротман заставил изумленного Голда принять от него десятидолларовую банкноту.

С таким человеком, как Бротман, упомянутые двойняшки не могли оставаться застывшей картинкой. Очевидно, они росли и учились в школе то хорошо, то плохо. Пришлось еще придумывать и приукрашивать их мать. На последующих встречах Гарри Голд сочинял по мелочи про своих воображаемых детей, чтобы удовлетворить навязчивое любопытство Бротмана: Эсси сломала ногу, а у Дэвида был полиомиелит, но оба они поправились, как и большинство настоящих детей.

Желая сохранить свой образ в глазах Бротмана, Гарри Голд стал невольно вспоминать о романах, которые, как ему казалось, действительно могли бы сложиться в его жизни, если бы он не был так занят. Он начал с Глории, очень красивой девушки «с разными глазами: один голубой, а другой карий», с которой он познакомился в троллейбусе в Филадельфии и потом еще несколько раз виделся впоследствии.

Он бы женился на Глории, сказал Голд, если бы не соперник в лице богатого молодого человека по имени Фрэнк, чей дядя занимался производством арахисовых батончиков. Пока он ухаживал за девушкой с одним голубым и другим карим глазом, он познакомился с ее подругой, юной, застенчивой, длинноногой манекенщицей по имени Арабелла, которая работала в фирме «Гимбелс» в Филадельфии, как он рассказал Бротману.

Постепенно Арабелла округлилась и превратилась в миловидную молодую женщину. Ее мать была простой домохозяйкой, а отец — азартным игроком, но он все равно за ней ухаживал, сказал Голд. Другим ее поклонником был некий грубый тип по прозвищу Ниггер Нейт, который «подыскивал девиц для борделей». Голд рассказал, как изгнал этого преступного субъекта при помощи комбинации из блефа и грубой силы и тем самым завоевал руку и сердце прекрасной Арабеллы. После некоторых задержек по финансовым и другим причинам, сказал Голд, со всей банальностью воображения, характерной для старомодных многосерийных радиопостановок, их с Арабеллой связали священные узы брака. Соседи поучаствовали в их свадьбе тем, что прислали вкусные блюда после церемонии. Такой же случай с участием не жены Гарри, ведь он так никогда и не женился, а его матери, был частой темой для разговоров в семейном кругу Голда. Будучи взрослым мужчиной за тридцать, Голд предался некоей подростковой фантазии о том, как заменяет отца в качестве объекта привязанности своей матери.

Воображаемый медовый месяц Гарри в Атлантик-Сити был полон комических злоключений, как и нормального сексуального удовлетворения, которое совершенно отсутствовало в его жизни. После медового месяца, рассказал он Бротману, они с Арабеллой сняли квартирку на две комнатки в Филадельфии. Так он впервые упомянул о Филадельфии в разговоре с Бротманом. До того он был просто химиком из другого города. Теперь он раскрыл свое географическое положение. С точки зрения шпионажа перемена была громадной.

Голд этого практически не заметил. Ведя вплоть до того момента скромную жизнь в родительском доме, он нарисовал в памяти богато обставленную квартиру, принадлежавшую Моррелу Квентину Монтгомери, с которым он был знаком уже двадцать лет, коллеге по лаборатории, чтобы изобразить, как роскошно жили они с Арабеллой.

Все эти интимные беседы, хотя в основном и о воображаемых вещах, которые он вел на регулярных шпионских встречах с Бротманом, противоречили базовому принципу скрытности в работе шпиона. Никто не понимал этого лучше, чем Гарри Голд. Другие связные знали его только как абстрактную личность под псевдонимом вроде Мартина или Реймонда, что могло оказаться и именем, и фамилией или вообще ничем. Голд с самого начала неверно начал общение с Бротманом, когда упомянул тех шустрых двойняшек, и с тех пор никак не мог остановиться.

На одной встрече Бротман попросил Голда кое-что сделать для него ради решения одной трудной задачи, связанной с аналитической химией, сделать в его филадельфийской лаборатории, которую Голд к тому времени уже описал, хотя и не назвал. Голд согласился. Вскоре ему пришлось сообщить Бротману адрес в Филадельфии, на который тот мог бы присылать телеграммы и письма насчет работы. Бротман все еще думал, что Голда зовут Фрэнк Кесслер. Голд решил эту проблему, заявив, что его всегда можно найти через старого друга Гарри Голда, и тем самым впервые ввел это имя. Отчаянно пытаясь исправить эту ошибку, Голд придумал себе несуществующий и непонятный новый адрес. Они с Арабеллой только что купили новый дом в Эбингтоне, на северо-восточной состоятельной окраине Филадельфии, сказал он Бротману.

Благодарный за бесплатную помощь химика и искренне впечатленный компетентностью Голда, Бротман в 1945 году предложил ему хорошо оплачиваемую работу на полную ставку. Голд отказался, сославшись на то, что Арабелле настолько нравится жить в Эбингтоне, что «она ни за что не согласится переехать в Нью-Йорк». Двойняшки, Эсси и Дэвид, в восторге от новой школы, а соседи очень отзывчивы и демократичны.

Ссылка на Эбингтон была «отчасти ложью, но основывалась на правде», как объяснил позже Гарри Голд. «Мы с матерью купили дом, и я не хотел переезжать в Нью-Йорк». Он снова и снова приписывал воображаемой жене взгляды своей матери. «Мы с матерью…» А как же Самуил Голд, отец Гарри, которому тогда было за шестьдесят, но он оставался крепок и надежен, как всегда, и работал на хорошем положении в филадельфийской мебельной фирме «Зейер мэньюфэкчеринг компани» и больше, чем кто-либо другой, внес в покупку нового пятитысячедолларового дома ленточной застройки на Элдред-стрит в удобном, но не сказать что фешенебельном районе Филадельфии Оксфор-Серкл? А как же Джозеф, младший брат Гарри, тоже холостяк, ветеран, служивший на складе снабжения военно-морской авиации в Филадельфии, который немало способствовал покупке нового дома и чье имя этот дом фактически носил? Почему Самуилу и Джозефу не нашлось места в выдумках Гарри?

Джозеф, более рослый, более приспособленный из двоих братьев, служил в армии во время войны, тогда как Гарри Голда признали непригодным и присвоили категорию 4F[8] из-за очень высокого давления. Периодически внося добавления в свою воображаемую биографию, Голд вспомнил и про Джозефа.

Его младший брат, рассказал он Бротману, погиб в Голландии, прыгая с парашютом. Джозеф действительно там служил, но вернулся домой с тремя медалями за участие в боевых действиях и не отпускавшей его малярией, так что история не была полностью выдумана. Просто она была неправдой. Еще больше поддавшись зависти к брату, Гарри Голд сказал Бротману, что его младший кузен Джо, который в детстве считал его героем и, пожалуй, единственный, кто так считал, был усыновлен его родителями вместо погибшего Джозефа. В действительности они никого не усыновляли.

В конце 1945 года «Нэшнл шугар рифайнери компани» купила фирму, на которой работал Гарри Голд. Доктора Рича заменили, и в обширной реорганизации не нашлось места для Голда. Приехав в Нью-Йорк в феврале 1946 года, Голд сказал Бротману, что боится потерять работу в Филадельфии (а не то, что он потерял ее уже несколько месяцев тому назад). Бротман тут же радушно предложил ему оклад 100 долларов в неделю, почти вдвое против того, что тот получал в Филадельфии, и место главного химика в своей инженерной фирме, которая проявляла некоторые признаки роста. Голд согласился. Сделав это, он впервые упомянул, что его настоящее имя не Кесслер, а Голд. На тот момент это казалось ему безопасным, ведь к тому времени он создал для Голда совершенно новую ненастоящую личность с двойняшками, приемным братом и вымышленной жизнью в пригороде. Он наслаждался своей домашней сказкой и находил, что поездки стали проходить легче, чем раньше, потому что он всегда мог рассказать какую-нибудь с упоением придуманную байку о жене или детях, не боясь разоблачения. Дети как способ заполнить иногда возникавшие паузы в разговорах подходили даже лучше бейсбола.

Циля Голд была безутешна, когда Гарри рассказал ей о предстоящем переезде в Нью-Йорк. Слез ее не смогли осушить и обещания, что он каждую неделю будет приезжать в Филадельфию. Она не знала, в чем дело, но угадывала, что с ним что-то не то. Тревожась о его здоровье, она хотела добраться до тех невысказанных проблем, которые, должно быть, крутились у него в голове. Почему он не рассказывает ей, что беспокоит его, спрашивала она. Голд сказал, что у него все хорошо, что она просто хочет устроить скандал из-за его намерения согласиться на единственную доступную ему работу. Отец и брат Гарри старались хранить нейтралитет. Они предпочли бы, чтобы он остался дома, сказали они, но он уже взрослый мужчина, и если из-за работы должен переехать в Нью-Йорк, то, пожалуй, ему следует ехать. Естественно, они постарались не говорить этого в присутствии миссис Голд.

Гарри Голд так расстроился из-за сетований матери, что отложил начало работы в Нью-Йорке до июня 1946 года, то есть еще на четыре полных месяца после того, как принял предложение Бротмана. Когда он все же вышел на работу, он объяснил Бротману, что Арабелла и двойняшки временно останутся в Эбингтоне. Они и так уже огорчены из-за того, что будут видеть его только по выходным, заявил он; если что-то помешает ему возвращаться в конце недели, их сердце будет разбито.

Шпионская деятельность Голда в этот период несколько утихла вследствие потрясения и реорганизации аппарата после разоблачений Гузенко в Канаде. Шпионы на время затаились и старались не высовываться. Перемены могли бы дать Гарри возможность вести более нормальную жизнь, но почему-то этого не случилось. Он редко начинал разговор даже с друзьями и избегал смотреть в глаза тем, кто к нему подходил. Иногда он прерывал разговор прямо посередине фразы. У него не было ни мелких слабостей, ни настоящих увлечений. Предложения социального характера отскакивали от его раковины как мяч; он говорил, что слишком занят.

Голд действительно был занят. Когда он не возвращался в Филадельфию на выходные, его рабочая неделя в лаборатории Бротмана доходила до ста часов, а то и больше. Он часто работал всю ночь, а днем ложился вздремнуть, как Эдисон, на койке в лаборатории. Он снял где-то меблированную комнату, но редко там бывал. Иногда он ночевал у Бротманов. Если Голд возвращался домой в Филадельфию, он расслаблялся тем, что слушал бейсбольные матчи по радио и читал детективы. У него в комнате была целая стопка этих детективов, и он читал их до поздней ночи, когда не мог заснуть от усталости.

Если человек так много работает, утверждала миссис Голд, он делает это нарочно. Гарри объяснял, что Бротман заставляет его закончить то один, то другой опыт, потому что, мол, успех или неудача всего предприятия зависят от него, что, безусловно, так и было на самом деле. Однако, когда миссис Голд пригрозила, что поедет в Нью-Йорк и скажет пару ласковых Бротману, Гарри очень расстроился и пригрозил: если она сделает это, он вообще уйдет из дома. Миссис Голд не стала проверять, выполнит ли он свою угрозу.

В Нью-Йорке Голд стал порой жаловаться Бротману и другим знакомым по деловому и дружескому окружению Бротмана, кто постепенно познакомился с его воображаемой семьей, что Арабелла ведет себя неподобающе для жены. Она слишком переживает из-за его вынужденного отсутствия, сказал он. И при этом категорически отказывается жить в Нью-Йорке. Со временем Голд стал рассказывать, что Арабелла завела роман с пожилым, но богатым агентом по недвижимости, с которым познакомилась в Эбингтоне. На самом деле она любила Гарри Голда, но хотела наказать его за то, что он работает далеко от дома, рассказывал химик.

В конце концов они с Арабеллой разошлись. Она отказалась разрешить ему видеться с двойняшками Эсси и Дэвидом. Если он будет настаивать и пытаться увидеться с детьми, она пригрозила начать бракоразводный процесс. Не желая отказываться от надежды на примирение, Голд, по его рассказам, ездил в Филадельфию ради печальной радости постоять в парке вдалеке, глядя, как играют его дети. На самом деле он проводил выходные в халате и тапочках в семейном доме на Элдред-стрит, слушая радио и читая детективы. Нью-йоркским знакомым часто казалось, что он на грани истощения, настолько, что даже Бротман убеждал его легче ко всему относиться. Гарри Голд жаловался Бротману, что «ужасно запутался» в паутине лжи. Он томился по чему-то такому, что позволило бы ему «сбросить всю эту омерзительную конструкцию», снова «стать самим собой», говорил он. Его слова не имели особого смысла, и, казалось, он разговаривает сам с собой, а не с кем-то другим.

Наступил день, когда в дом Голдов в Филадельфии пришли два вежливых человека из ФБР, чтобы задать несколько вопросов. После их ухода Гарри Голд сказал, что это все ерунда, но он был явно встревожен, и остальные в семье обеспокоились еще больше. Через несколько недель миссис Циля Голд бегала вверх-вниз по лестнице, проветривая зимнюю одежду, и вдруг упала на землю в заднем дворе с сердечным приступом, который оказался смертельным. Все подавляемое чувство вины Голда перед семьей навалилось на него при этом известии. Он понял, что его мать сразу же догадалась, что ФБР интересовала его незаконная деятельность, какова бы она ни была, и что эта деятельность и была ключом к его странному поведению на протяжении всех этих лет, и это понимание оказалось слишком тяжкой ношей для нее.

— Я убил свою мать, — сказал Голд одному из мелких служащих у Бротмана. — Вы слышите? Я убил свою мать!

Служащий к тому времени уже не раз слышал странные и, вероятно, выдуманные байки о семейных делах, которые плел Голд, и успел закалиться.

— В самом деле? — вежливо сказал он.

Глава 3

Дымовая завеса

Гарри Голд попал в руки ФБР в 1947 году, но, к сожалению, бюро не сумело его удержать. Беспечность контрразведки и собственная изворотливость помогли Голду спастись. Эта неудача имела чудовищные последствия. США упустили шанс сразу по всей стране перерезать артерии, по которым Голд перегонял военные сведения. Из-за этого не только та сеть, которой служил Голд, смогла просуществовать еще три года, но и сам Голд беспрепятственно возобновил контакты с нею после небольшого перерыва, в течение которого он, что называется у шпионов, залег на дно. Многие американские ученые в 1947 году полагали, что монополия на ураново-плутониевую бомбу — это ложь и иллюзия. Если бы Голд сделал признание в то время, оно могло бы убедить политические круги США в правоте такого мнения. Тогда последовал бы логический вывод о том, что русские уже строят планы пойти дальше обычной атомной бомбы в сфере термоядерного оружия. Иными словами, в обществе могла бы начаться цепная реакция отказа от иллюзий, которая привела бы к тому, что президент Трумэн принял бы свое решение 1950 года о начале интенсивных работ по созданию водородной бомбы на несколько лет раньше.

Обычно ФБР работает очень эффективно и в должной степени уважает гражданские права тех, кого оно допрашивает, за что любой гражданин, когда-либо слышавший о беспощадных методах некоторых иностранных секретных служб, преданно испытывает к нему благодарность. Однако, имея дело с Голдом в 1947 году, оно, похоже, оказалось слишком уж любезным. ФБР положилось на слово признанного шпиона Эйба Бротмана, обещавшего не разговаривать с Голдом, пока с ним не побеседует ФБР. Реакцию Бротмана можно было бы предвидеть, исходя из того, что он называл фэбээровцев не иначе как «братишки Ровер»[9]. После того как Голд заявил, что у него дома в Филадельфии лежит стопка чертежей, которые он не успел передать Якову Голосу — руководителю советских шпионов, двое агентов ФБР нанесли ему визит и приняли на веру его слова о том, что, как видно, он ошибся и здесь у него нет никаких бумаг. Если бы агенты спустились в подвал, они нашли бы там чулан, сверху донизу набитый изобличающими документами.

Яков Голос, приятный мужчина средних лет, со слабым сердцем, чья настоящая фамилия была Рейзен, а фальшивое имя для прикрытия — Джон, использовал агентство путешествий «Уолд туристс, инкорпорейтед» в качестве вывески для ведения подпольной деятельности. Еще до войны ФБР обратило внимание, что он обменивается подозрительными пакетами с Гайком Бадаловичем Овакимяном, одним из великих советских шпионов. В январе 1940 года, как пишет «Вашингтон пост», генеральный прокурор Мерфи предъявил обвинения в военном шпионаже восьмерым людям и трем предприятиям, включая Якова Голоса и его туристическое агентство. Голос впоследствии признал себя виновным в нарушении закона о регистрации иностранных агентов и отделался условным наказанием. В течение нескольких последующих лет, вплоть до его смерти в 1943 году, ФБР периодически следило за ним.

Непосредственно к Бротману ФБР привело отступничество бывшей коммунистки Элизабет Бентли. Это была довольно эмоциональная девушка идеалистических взглядов, выпускница Вассар-колледжа и бывшая школьная учительница, которую, когда ей было уже под тридцать, коммунизм привлек как противоядие против крайностей фашизма; на них она насмотрелась в Италии, где провела год во время экономической депрессии. С Голосом ее познакомил в Нью-Йорке итальянский коммунист, и мисс Бентли сначала служила почтовым ящиком, куда могли слать свои преступные сообщения шпионы-сталинисты из Мексики и Канады. Она стала секретарем и помощницей Голоса, а в конечном счете и его любовницей. Она испытывала огромную привязанность к этому слабому здоровьем, задумчивому человеку, которого звала Тимми и Яша. Когда он умер у нее на руках в День благодарения 1943 года, шпионская деятельность практически потеряла для нее всякую привлекательность. И то, что она могла переносить рядом с Голосом, внезапно показалось ей невыносимым. Контакт с заурядными советскими агентами, которые оказывались то бесхребетными, то недалекими, то жестокими, углубил ее разочарование. В 1945 году она явилась в ФБР со своей историей, которую там восприняли сдержанно до дальнейшего расследования. Между тем аппарат стала заботить ее эмоциональная неустойчивость. Как-то раз, прогуливаясь по набережной в Нью-Йорке, ее советский начальник Эл, который на самом деле был Анатолием Громовым, первым секретарем советского посольства, проверил Элизабет на верность традиционным способом для шпионов: предложив ей деньги. Решив, что пора раскрыть карты, как она написала в книге под названием «Из кабалы» (Out of Bondage), опубликованной в 1951 году, она сказала: «Не глупите, Эл. Конечно, я не предатель. Вообще-то, если подумать, деньги мне не помешают». После чего Громов вручил ей 2 тысячи долларов, взял расписку в получении и оставил ее с виду совершенно довольной. Позднее мисс Бентли передала деньги ФБР.

Проверив ее историю в достаточной степени, чтобы счесть ее правдой, ФБР попыталось использовать мисс Бентли как ширму, чтобы вывести на чистую воду советских агентов. Они не добились особых результатов, может быть, из-за того, что у тех снова зародились прежние подозрения на ее счет. К концу 1945 года аппарат уже предостерегал своих сотрудников о том, что им следует держаться подальше от Хелен — такова была ее партийная кличка. Одним из предупрежденных был Бротман, который поддерживал прямой контакт сначала с Голосом и мисс Бентли вместе, а затем с одной только мисс Бентли, прежде чем ее сменил Гарри Голд в качестве курьера. Мисс Бентли испытывала презрение к Бротману, которому Голос дал красноречивую кличку Пингвин, но она очень хорошо знала, чем он занимается в плане шпионажа.

Когда в 1947 году агенты ФБР в конце концов ухватились за Пингвина, глаза им, можно сказать, отвела другая женщина — Мириам Московиц, высокая, стройная, белокурая девушка со страстью к белым блузкам, набивным юбкам и солнечным очкам, которые она носила даже зимой. Мисс Московиц, выпускница колледжа, начала работать у Бротмана на первых порах в качестве секретаря. В 1947 году ей был тридцать один год. Когда он основал свою маленькую фирму по инженерному консалтингу, она стала его бухгалтером и всем офисным персоналом. В конце концов она стала его полноправным партнером и вела не только инженерный бизнес, но и занималась учрежденным впоследствии концерном по производству косметики. Как и Бротман, мисс Московиц была закаленной коммунисткой. Она также была неглупой женщиной, которая боролась за выживание в бизнесе. Чтобы не дать Бротману и Голду вцепиться друг другу в горло под давлением надвигающегося разоблачения и тяжестью их скопившегося взаимного недопонимания, от нее потребовалось огромное самообладание и такт, но ей это удалось. Любопытно, что ее победа над мисс Бентли в 1947 году не получила никакого освещения в книге самой мисс Бентли.

Обычно в шпионских делах мало что известно точно и о многом приходится лишь строить догадки. В данном же случае мы можем от начала до конца проследить, как постепенно вилась веревочка обмана, которая позволила Гарри Голду, самому успешному курьеру атомной эры, выйти сухим из воды, после того как у него из-под ног, казалось бы, выбили почву.

Первое, что сделал Гарри Голд, когда приехал в лабораторию Бротмана в Элмхерсте, в районе Квинс, около четырех часов дня 29 мая 1947 года, — это уничтожил полученные от Яковлева инструкции на восковой бумаге об апрельской встрече в Париже с неким физиком, предположительно Клаусом Фуксом. Встреча уже произошла или не произошла в отсутствие Голда, но сама бумага могла вызвать подозрение. Это была единственная подозрительная вещь, которую заметил Голд, торопливо оглядывая лабораторию. По старинному обычаю, от которого у представителей этого рода занятий, должно быть, испорченный желудок, Голд съел улику. Он еще дожевывал ее, когда появились двое агентов ФБР, один очень рослый, а другой довольно тщедушный. Мириам Московиц зашла за ними и, запыхавшись, заглянула из-за спины рослого. Ей подумалось, что Голд выглядит «совершенно невозмутимым». Позднее она так и сказала ему и обняла, хотя обычно от этого «гриба» ее пробирала дрожь, потому что он относился к ней, скорее, как к предмету мебели, нежели как к женщине. Агенты сердито смотрели на мисс Московиц, пока она не удалилась, что-то буркнув про то, что Эйб пошел домой, потому что у него ужасно разболелась голова, но вечером, если получится, он хочет обсудить с Гарри какой-то контракт.

Голд проглотил свои шпионские инструкции и кивнул. — Доброго вечера, Мириам, — сказал он.

Агенты, возможно, поздравили себя с тем, что успели добраться до Голда, прежде чем кто-то сумел рассказать ему о том, что назревает. Если так, то они были чересчур оптимистичны. Сначала, заявившись в контору Бротмана на Лонг-Айленде, они столкнулись с мисс Московиц около одиннадцати часов утра. Она не отказалась сотрудничать с ними и позвонила домой Бротману. Как только он прибыл в офис, чтобы поговорить с гостями, мисс Московиц тайком ушла. Убедившись, что за ней нет слежки, она отправилась в Нью-Йорк к советскому руководству. Полученная ею рекомендация не метафорически, а вполне буквально гласила: «Пошлите ФБР к черту». Оказалось, что это не вполне осуществимо, раз к тому времени, когда она снова вернулась в контору, Бротман уже выложил перед фэбээровцами две складные, но противоречившие друг другу истории.

Его первая история, когда фэбээровцы предъявили ему портрет Голоса, заключалась в том, что он не знает никого похожего на этого человека, да и само имя Голос ему совершенно незнакомо. (Это второе утверждение было правдой, ведь он знал Голоса только по имени Джон.) Когда агенты показали ему фото мисс Бентли, Бротман запел по-новому, но все равно не в лад. Да, он знает ее. Это Хелен, секретарша человека, которого ему показали первым. Из своего правдивого рассказа Бротман устроил целый спектакль.

— Когда вы показали мне портрет того человека, — объяснил он, — и сказали, что расследуете шпионские преступления против США, я подумал, что это может быть как-то связано с русской сетью, и потому не хотел влезать в это дело. Я три или четыре года потратил на то, чтобы построить свое дело, и решил, что оно не выдержит огласки, если я его опознаю. Потом вы показали мне фотографию Хелен, и я понял, что вы все знаете. Если вы защитите меня от огласки, я охотно вам обо всем расскажу.

Агенты молча переглянулись.

— В общем, этот человек с русской фамилией, — продолжил Бротман, — он явился ко мне в контору в 1938 или 1939 году и сказал, что у него есть кое-какие связи с русским правительством и что он может устроить мне контракты от русского правительства. Наверно, узнал обо мне из рекламы какого-нибудь из моих изобретений в области химических технологий, которые я помещал в отраслевых журналах. Ко мне многие обращаются с вопросами по этим объявлениям. Сначала я дал ему чертежи резервуаров или каких-то аппаратов для химических процессов. Мы подружились. Мы с ним и Хелен обедали в ресторанах. Как-то раз он подарил мне пластинку со скрипичным концертом Брамса стоимостью около 4 долларов. У меня тогда был очень хороший фонограф, и этот подарок показался мне очень щедрым. В другой раз он подарил мне книгу Перри «Справочник по химическим технологиям» стоимостью 6 долларов. В ресторанах мы, как правило, расплачивались сами за себя. Иногда Хелен заходила ко мне в контору за схемами и чертежами. Потом вместо Хелен пришел другой человек — Гарри Голд. Я к нему привязался. У меня было такое чувство, что он хороший специалист по химии. Он самостоятельно провел для меня кое-какие химические опыты, и в конце концов я предложил ему работать у меня. Сейчас его нет в лаборатории.

Агенты предоставили Бротману полную свободу говорить, что ему вздумается. Когда он закончил, они самым подробным образом расспросили его об этой истории, не заметив никаких вопиющих несоответствий.

Большинство чертежей, которые он передавал Хелен и Гарри Голду, ему возвращали, сказал Бротман, но не все. Оригиналы где-то тут, сказал он; все это совершенно безобидно. Что же до изобретения, которое привлекло Голоса с самого начала, то это было оборудование для тщательного перемешивания жидкостей с жидкостями и газов с жидкостями в точке высокой турбулентности, что позволяет немедленно добиться равномерного распределения добавленной жидкости по циркулирующей. Оно применяется для окисления масел при производстве линолеумных покрытий, сульфирования масел при производстве мыла для жесткой воды, введения химически активных газов или газов, которые будут очищаться в жидкостях. Оно охватывает весь спектр промышленных технологий и может использоваться даже для введения воздуха в гидрогенизированные масла.

Когда Бротман в конце концов замолчал, как будто у граммофона кончился завод, агент, тот, что поменьше, вкрадчиво спросил:

— Вы коммунист?

Бротман сказал, что когда-то, в начале тридцатых, состоял в комсомоле, когда учился в Колумбийском университете, но это было больше для общения, чем для чего-либо еще. У человека, который работает по восемнадцать часов в день, чтобы наладить собственный бизнес, нет времени на политику, отметил он. А как он связывался с Голосом, если хотел? Бротман ответил, что никак, то есть как-то раз он действительно позвонил ему по телефону, который значился в телефонной книге под именем мистер Честер.

У него были какие-то контракты с русским правительством?

— Мы действительно получали запросы из «Амторга», — сказал Бротман, — и мне кажется, что они вполне могли быть по рекомендации этого человека. Мы называли примерную стоимость работ, но так и не получили никаких заказов.

В конце концов он подписал официальное заявление: «В 1938 или 1939 году человек, чьего имени я не помню, но чью фотографию мне сегодня показали мистер Шеннон [рослый агент] и мистер О’Брайан [маленький], которые пришли ко мне в контору… Целью передачи чертежей было заключение контрактов… Я не видел этого человека с 1941 или 1942 года…»

Самым очевидным проколом в этом заявлении было то, что Бротман странным образом не смог вспомнить имя человека, с которым часто обедал и вел дела в течение нескольких лет. Затем агенты решили повидать Голда. Голд, возможно, припозднился с обедом, но скоро вернется в лабораторию, сказал Бротман и заметил, что он сам пропустил обед. Агенты сказали, что перекусят попозже. Перед уходом они взяли с Бротмана обещание ничего не говорить Голду об их беседе и вообще хоть каким-то образом настораживать его, если Бротман встретится с Голдом раньше их.

Почти через час Голд зашел в контору по дороге в библиотеку нью-йоркского Инженерного общества, где хотел просмотреть химическую литературу по очередному этапу одного эксперимента. Он всегда заходил в контору по дороге в лабораторию, чтобы узнать, нет ли у Бротмана для него каких-то указаний. На этот раз Бротман схватил Голда за руку.

— Наверно, это та сволочь Хелен, — сказал он, едва выговаривая слова от волнения.

Голд моргнул.

— Успокойся, Эйб. Что случилось?

— Слушай, Гарри, слушай. Здесь только что были из ФБР. Они все знают. Они знают про нас. Они знают, что ты был курьером. У них даже есть фотографии, на которых мы с тобой вместе. Сегодня они придут к тебе. Мы крепко увязли.

Мириам Московиц предложила им обсудить разговор с агентами, чтобы узнать, что по этому поводу думает Гарри.

— Все кончено, Гарри, — лихорадочно сказал Бротман. — Ты должен прикрыть меня. Ты должен рассказать то же самое. Ты знал Джона? Ты должен сказать, что знал. Ты должен прикрыть меня.

Голд сел и стал слушать. Как выглядел человек на фотографии?

— Ну, у него запавшее лицо, кривая ухмылка, залысины и кудрявые волосы — те, что еще остались, — сказал Бротман. — Это был Джон, ну, знаешь… Ой, ты его не знаешь? По-настоящему его зовут как-то вроде Голлуш. Ты мне поможешь, Гарри? Ты поможешь мне выпутаться?

Мисс Московиц предложила послать ФБР к чертям.

— Бесполезно, — сказал Бротман. — Слушай, Гарри, как насчет книги? Мы с тобой пишем книгу по химии.

Вид у Голда был измученный.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он и ушел под тихие возгласы, выражавшие уверенность и ободрение, что было не вполне одно и то же.

По дороге в лабораторию на метро Голду пришли в голову кое-какие мысли. Агенты ФБР явились в лабораторию сразу же после прихода Голда, как будто следили за ним. Голд еще дожевывал изобличающий листок бумаги, когда агенты показали ему свои документы. Потом пришла Мириам, она домчалась на такси с запоздавшим советом. Когда ее выставили, рослый агент достал фотографию, на которой был изображен Яков Рейзен, он же Голос, он же Джон.

— Вы когда-нибудь видели этого человека? — спросил он.

— Конечно, видел, — сказал Гарри Голд. — Это то ли Голуш, то ли Голиш. Ну и пройдоха же он оказался!

— Вы его недолюбливаете, да? — ласково проурчал агент поменьше. — Мы наводим кое-какие справки, и, может быть, вы смогли бы нам рассказать, что вам о нем известно.

У Голда был вид человека, которому нечего скрывать.

— Этот человек наобещал мне с три короба! — воскликнул он. — Обещал устроить так, что мне уже не придется работать ни на сахарном, ни на спиртовом заводе, где сфера исследований, понятное дело, очень узкая; что я будут работать в такой области, где смогу развить и применить свои таланты. Он особенно распространялся насчет моих талантов. Я отнесся к его словам как к обычной лести, которой они и были. Он не первый сулил мне золотые горы. Вообще, если бы всех тех, кто когда-нибудь являлся ко мне и обещал сделать меня страшно богатым, или страшно успешным, или страшно знаменитым, если бы их всех уложить цепочкой друг за другом, они дотянулись бы аж до Колорадо.

— Когда он все это вам обещал?

— Когда мы впервые встретились, — ответил Голд. — Он мне заявил…

Один из агентов перебил его, сказав, что лаборатория не подходит для спокойной беседы, и поэтому они спустились и сели в их машину. Там Голд просидел два с половиной часа, пришпиленный к заднему сиденью настойчивыми расспросами агентов, которые слушали его, развернувшись на передних сиденьях, чтобы не упустить ни одного даже мимолетного выражения на его лице. Сомнительно, что Голд без предупреждения смог бы подтвердить сказку Бротмана и при этом не навлечь неприятностей на самого себя. Даже после предупреждения ему приходилось делать крутые развороты, которые требовали дальновидного обдумывания под видом испуганной растерянности.

У Голда было одно преимущество: раньше он никогда не сталкивался с ФБР в рамках какого-либо расследования шпионажа. Против него не было никаких данных, кроме добровольных показаний Бротмана о том, что Голд сменил мисс Бентли в качестве посредника в общении с Голосом. Однако Голос был не обычный человек. У ФБР было свое досье на него, и мисс Бентли рассказала, как он организовал агентурные сети в США; как он действовал в качестве связного с канадскими и мексиканскими сетями; как он заседал вместе с двумя другими членами в Центральной контрольной комиссии, которая дисциплинировала американских товарищей, отклонившихся от верного идеологического курса; как он посещал важнейшие встречи коммунистов в США, невидимо сидя за черным занавесом; как он непринужденно отдавал приказы Эрлу Браудеру, когда Браудер номинально возглавлял Коммунистическую партию США.

Хотя Голд старался подтвердить заявление Бротмана о том, что он согласился предоставить документы этой зловещей личности, он делал это так, чтобы придать невинный вид их воображаемым отношениям. У Голда было то дополнительное преимущество, что он мог делать вид, будто полностью готов сотрудничать.

Они втроем вернулись в лабораторию в семь часов, чтобы записать показания Голда. Мисс Московиц позвонила в восемь.

— Алло, — сказал Гарри Голд. — Да. Я сейчас занят. Перезвоните позже.

Его показания начинались так:

«В октябре 1940 года Картер Худлесс, тогда мой близкий приятель, познакомил меня с человеком по имени Джон Голуш или Голиш. Знакомство состоялось на заседании Американского химического общества в институте Франклина в Филадельфии…»

Картера Худлесса он упомянул по озарению. Голд действительно знал Худлесса — состоятельного молодого человека, занимавшего высокое положение в Филадельфии — он преподавал ему на вечерних курсах в Дрексельском институте зимой 1935–1937 годов и потом работал с ним в «Пенсильвании шугар компани». Более того, Худлесс никак не мог поставить под сомнение мифическое знакомство с Голосом на заседании ультрареспектального Американского химического общества, поскольку умер еще в 1942 году.

«После знакомства [продолжал Голд свои показания] мы с Голишем или Голушем пошли в ресторан на Брод-стрит, где оставались до 2:30 ночи. В тот раз Голиш или Голуш сделал мне следующее предложение: я должен позвонить Эйбу Бротману, химику-технологу из Нью-Йорка, и назначить с ним встречу; я должен обсудить с ним два химических процесса и получить от него чертежи, которые должен оценить на предмет химической осуществимости процесса. Оба процесса касались фенолформальдегидных смол и карбамидоформальдегидных смол».

Он перестал писать.

— Вам это все надо?

— Конечно, — подтвердил агент, тот, что поменьше. — Вы коммунист?

— Нет, — помотал головой Гарри Голд. — А почему вы спросили?

— Просто любопытно, — сказал агент. — Можете вписать этот ответ позже. Продолжайте.

Голд писал:

«Примерно через неделю после этой встречи с Голушем или Голишем я позвонил Бротману в Нью-Йорк и назначил встречу примерно через две недели. Я впервые встретился с Бротманом в ноябре 1940 года и получил чертежи. Эта встреча состоялась вечером в Нью-Йорке в ресторане делового района».

На самом деле Голд познакомился с Бротманом лишь в 1941 году, да и тогда на переднем сиденье припаркованного седана после того, как произнес пароль, но кто знал об этом, кроме него и Бротмана?

«В течение последующих шести месяцев я приезжал в Нью-Йорк примерно раз в три недели, мы встречались с Бротманом и вместе обедали, и Бротман передавал мне новые чертежи. Я держал эти чертежи дома в Филадельфии и никогда не передавал их Голишу или Голушу. Голиш или Голуш звонил мне четыре или пять раз насчет нашей с ним встречи. Он продолжал говорить мне, что мы встретимся, но так и не назначил ни одной встречи на определенный день. В последний раз я говорил с Голишем или Голушем по телефону в мае или июне 1941 года…»

Было уже почти девять вечера, когда агенты ушли, записав адрес Гарри Голда в Филадельфии и адрес комнаты, которую он снимал, у семьи Перейра в Квинсе, но редко использовал. Через несколько минут позвонила Мириам. Голд осмотрительно сказал, что наконец-то закончил работу. Она в ответ сообщила, что у Эйба прошла голова и что они скоро заедут за Голдом.

— Как у тебя обошлось с братишками Ровер? — беззаботно осведомился Бротман по приезде.

Голд, не поднимая глаз, пробурчал, что, похоже, неплохо справился.

— О, он был чудесен! — воскликнула мисс Московиц, пытаясь перекинуть мост через пропасть невысказанной враждебности, возникшую между двумя мужчинами. — Ты бы видел его сегодня, когда пришли агенты.

Они втроем пошли в ресторан под названием «Санни» в Чайнатауне, в Риго-парке, где по взаимному согласию сосредоточились на еде, а потом уже приступили к серьезному разговору. Вернувшись в лабораторию около одиннадцати, они продолжили сравнивать то, что запомнили. Выслушав рассказ Голда во второй раз, Бротман сказал, что он очень удачно все придумал. Мисс Московиц подтвердила, что это великолепная выдумка.

— Я даже не подозревала, Гарри, что ты на это способен, — произнесла она почти что кокетливо.

Гарри Голд кашлянул.

— Они могут вернуться, — сказал он. — Если они спросят, почему я назвался Фрэнком Кесслером, Эйб, можешь сказать, что я тайно работал на тебя и очень боялся, что узнает доктор Рич, потому что тогда он поставил бы всех чертей на рога, ведь он не разрешал нам даже переговариваться в лаборатории, не говоря уж о том, чтобы принимать гостей. Он всегда боялся, что кто-нибудь украдет какое-нибудь его драгоценное ноу-хау. Он был безумно подозрительный человек, хотя при этом и довольно приятный. Доктор Рич дружил с доктором Киркпатриком, редактором журнала по химическо-металлургическим технологиям, для которого ты писал статьи. Я боялся, что эти следы в какой-то момент пересекутся, и если он узнает, что я делаю работу на стороне, он устроит скандал. Это отчасти правда, Эйб.

— Ну конечно, Гарри, — прогремел Бротман.

— И еще одно, — продолжал Голд. — Не говори ничего из того, что я тебе рассказывал про женитьбу и двойняшек. Они могут заявиться в Филадельфию. Мне пришлось дать им свой настоящий адрес. Я никогда не был женат.

В раскрытый рот Бротмана можно было бы засунуть монету в полдоллара, а на лице мисс Московиц застыло невероятно нелепое изумленное выражение.

— А те истории про твоего брата, который погиб на войне, — наконец проговорил Бротман, — и про родителей, которые усыновили кузена Джо? Они тоже ложь? Все ложь?

Ну, черт бы меня… — Мисс Московиц положила руку на плечо Бротмана. — Я этого не понимаю, — выдохнул он.

— У него были причины, — заметила она. — Наверняка у него были причины. Он нам расскажет какие.

— Мне пришлось это делать, — сказал Голд. — Я начал и уже не мог остановиться. Иногда я столько врал, что у меня чуть ли не шел пар из ушей.

— Послушай, Гарри, — перебил его Бротман. — Возможно, ФБР больше интересуется тобой, чем мной. Ты не думаешь, что должен рассказать о тех шпионских делах, о которых мне не говорил? Я не хочу впутаться в неприятности из-за какого-нибудь случая, о котором ничего не знаю. Лучше, если я услышу об этом от тебя прямо сейчас.

Голд решительно покачал головой:

— Ты и так уже глубоко впутался. А то, чего ты не знаешь, нельзя на тебя повесить.

Все это время Бротман считал себя китом, а Голда — мелкой рыбешкой в море шпионажа. Теперь же у него в голове совершался такой процесс переоценки, что его буквально можно было ощутить. Он все смотрел на Голда странным взглядом. Когда мисс Московиц вышла в час ночи в «Белую башню» на бульваре Квинс за гамбургерами и кофе, Бротман выпалил:

— Слушай, Гарри, ты же не в обиде, да? Из-за того, что я дал твое имя ФБР? Мне пришлось, Гарри. Они бы рано или поздно наткнулись на тебя, и тогда задумались бы, почему я ничего о тебе не сказал.

Голд сидел на своей лабораторной табуретке, наклонившись вперед, глаза у него были сонные.

— У них же были фотографии, так?

— Фотографии? — повторил Бротман. — Ах да, фотографии. У них был снимок нас с тобой в ресторане. Я тебе говорил. Но даже без фотографии они раздобыли бы твое описание. Все знают, что мы работаем вместе.

— Они мне такой фотографии не показывали, — сказал Голд. — Что там было?

Бротман не мог вспомнить, в какой позе их засняли. Он ведь только мельком видел снимок, ответил он. Они склонялись головами друг к другу, припомнил он, поразмыслив, но не смог точно вспомнить ресторан, где их сфотографировали.

Голд этого не произнес, но очевидная мысль пролегла между ними, словно обнаженный меч. Если не было фотографии, ФБР могло и не узнать о нем, и своим заявлением Бротман без необходимости отдал его жизнь в руки ФБР. Голд смолк. Он все так же сидел там, словно Будда, когда мисс Московиц вернулась с гамбургерами и кофе.

— Спасибо, Мириам, — поблагодарил Гарри, беря свою порцию. Он повернулся к Бротману: — Даже если не было фотографии, нам придется поддерживать друг друга в этом деле.

Бротман с облегчением улыбнулся.

— Я рад, что мы все еще друзья, — сказал он.

Мириам Московиц решила, что Бротману и Голду не помешает совет специалиста, чтобы подготовиться к новым визитам из ФБР. Они обсудили это между собой и согласились на том, что, пожалуй, так и стоит сделать. Поэтому в последний день выходных на День поминовения 1947 года Наоми и Эйб Бротман выехали вместе с Голдом из своего дома в Саннисайде, прибыли в Нью-Йорк и припарковались на одной из боковых улочек у западной стороны Центрального парка перед зданием, где, по словам Эйба, жил Гибби Нидлмен, юрист по контрактам из «Амторга».

— Гибби в курсе, — произнес Бротман. — Помнишь, прошлым летом, когда мы были в конторе «Амторга», пытались договориться насчет контракта? Короче, перед самым нашим уходом Гибби отвел меня в сторонку и сказал, что полностью в курсе наших дел. В то время мне тоже казалось, что я в курсе.

— Может, уточнишь у Гибби? — предложил Голд.

— Может, и уточню, — парировал Бротман. — Теперь слушай, Наоми, вы с Гарри наблюдайте вон за теми окнами напротив, пока я буду в доме, вдруг заметите какие-нибудь признаки слежки. Я был осторожен, так что вряд ли за нами следили.

Бротман пробыл в доме полчаса. За исключением мужчины и женщины, которые как будто то ли ссорились, то ли занимались любовью, за занавесками в окнах на другой стороне улицы не было никаких движений.

Эйб вышел с недовольным видом и скользнул на водительское сиденье рядом с женой, а Нидлмен сел сзади рядом с Голдом. Несколько минут они бесцельно ездили по округе.

— Я только хотел повторить то, что сказал Эйбу, — обратился Нидлмен к Голду. — Если к вам снова заявится ФБР, гоните их из лаборатории. Вы не обязаны с ними разговаривать. Скажите, что заняты, да что угодно, но ни о чем не рассказывайте.

Никто не стал спорить.

— Можете высадить меня здесь, это мне подойдет, — показал юрист на перекресток.

Бротман остановил машину, как он просил, и Нидлмен, махнув рукой, зашагал по тротуару. Потом Бротман направился к своему летнему дому стоимостью 6 тысяч долларов возле Пикскилла.

По пути они поговорили. Голд сказал, что, пока он был дома на выходных, вскоре после его приезда к нему пришли двое фэбээровцев.

— Те же самые? — спросил Бротман.

Голд покачал головой:

— Эти были из филадельфийского управления. Они даже не устроили обыска. Просто спросили про чертежи, а я провел их по дому и сказал, что у меня их нет.

Бротман отпустил руль и сжал руки в кулаки.

— Зачем ты вообще сказал про чертежи? — резко спросил он, совершенно забыв о том, что Голд заговорил о них только затем, чтобы его показания совпали с показаниями Бротмана. — Ты же такой сообразительный, а? Я тебя вообще не понимаю.

Голд пропустил его реплику мимо ушей. Наоми заговорила о детях, которых она оставила со своей матерью в Саннисайде. Ей уже под семьдесят, сказала Наоми, и шустрые малыши шести и трех лет полностью выматывают ее за день или два. Вдруг Наоми переключилась на воображаемых детей Голда.

— Ты знаешь, я скучаю по Эсси и Дэвиду, — призналась она. — Я так привязалась к этим детям. Мне постоянно хочется о них спросить. Гарри, почему ты решил от них отделаться?

Голд сморщился.

— Что ты думаешь насчет совета Нидлмена? — спросил он Бротмана.

Бротман сказал, что, безусловно, для них обоих будет лучше всего делать вид, что они готовы всеми силами сотрудничать с ФБР. Голд кивнул; по крайней мере, в этом они были единодушны. Они согласились и насчет другого.

Проблема заключалась в том, что отношения между ними были отравлены в самом своем источнике, и теперь они оба это понимали. Напряжение усилилось за выходные, когда у них было время обдумать свои обиды, но Бротман настаивал, чтобы они оставались вместе. Он реагировал с досадой каждый раз, когда Голд хотел навестить родителей в Филадельфии, но Голд проявлял твердость и обычно не уступал.

Плотину прорвало неожиданно — из-за Тома Блэка, как-то раз на выходных, когда Бротман и мисс Московиц везли Голда на Пенсильванский вокзал, чтобы он успел на поезд до Филадельфии. Том Блэк был химиком, который познакомил Голда со шпионажем. Бротман узнал о нем в 1943 году, когда им с Голдом понадобилась стенографистка, чтобы оформить отчет насчет аэрозольной бомбы. Это была не бомба для убийства людей, а распылитель инсектицида, но тем не менее защита солдат от насекомых в тропических условиях имела немаловажное военное значение.

Через Блэка они заручились услугами Джин (Дженни) Завируки, 17-летней девушки, которая окончила курсы стенографии в школе Вест-Сайд в Ньюарке. Голд платил Дженни по 10 или 15 долларов при каждой встрече за то, что она проводила два-три часа в неделю с ним и Бротманом в комнате нью-йоркской гостиницы, обычно по вечерам среды, стенографируя, а потом перепечатывала записи дома. В отеле Бротман диктовал, а Голд давал мелкие пояснения, например, записывал для девушки технические термины, когда они всплывали в разговоре.

Бротману нравилось подшучивать над тем, как заботливо Гарри Голд относится к Дженни, например, останавливается в Ньюарке, когда приезжает на поезде из Филадельфии, чтобы проводить ее до Нью-Йорка, а потом так же провожает до Ньюарка. Голд довольно холодно отвечал, что обещал Блэку позаботиться о девушке, потому что она юна и невинна, и намерен выполнить обещание. Имея дело с Дженни, Голд пользовался настоящим именем, а Бротману, для которого он по-прежнему оставался Фрэнком Кесслером, объяснил, что ему безопаснее дать ей имя своего филадельфийского друга, хотя она и понятия не имела о том, что речь идет о шпионаже.

Бротман и Голд сильно поругались из-за Блэка в 1946 году. Бротман узнал, что Блэк использует его лабораторию в Элмхерсте, и выказал чрезвычайное раздражение. Голд сказал, что он давно говорил о том, что намерен приводить Блэка в лабораторию для консультаций и что Бротман с энтузиазмом поддержал эту идею, но Бротман заявил, что ничего об этом не знает. Когда Голд позднее запросил для Блэка оплату за несколько дней работы, Бротман грубо отказался. Видимо, Эйб переосмысливал прошлые события, потому что во время этой поездки на выходных в 1947 году он принялся ворчать из-за того, что Голд охотно выдал свое настоящее имя Дженни, притом что держал его в секрете от Бротмана.

— Кто такая эта Дженни? — спросила Мириам Московиц. — Мне интересно. Надеюсь, какая-то из подружек Гарри. Я давно надеюсь когда-нибудь познакомиться с кем-нибудь из них.

Бротман фыркнул.

— Вот что я скажу тебе, Гарри. По-моему, ты совершил ужасную ошибку, притащив этого Блэка в лабораторию.

На повышенных тонах Голд возразил, что Блэк — хороший химик и старый друг, который даже не получал возмещения расходов, когда приходил работать по приглашению Эйба.

— Я его никогда не приглашал, — сказал Бротман. — Не мог я такого делать. По-моему, ты пытаешься проделать со мной тот же трюк, что и с доктором Ричем. И это не все. Я теперь догадался, что Блэк — ключевая фигура среди американцев в шпионской сети. Какого черта ты приводишь к нам такого типа? У меня в голове не укладывается. Разве ты не понимаешь, что это привлечет к нам внимание? Может, это и навело на нас братишек Ровер.

Гарри Голд заговорил что-то о Хелен, но смолк, убежденный, что от разговоров толку не будет. Он вдруг задрожал от ярости, борясь с желанием придушить Бротмана, чтобы заставить его замолчать. К счастью, в те дни он был вялым и толстым и к тому же тесно зажат между мисс Московиц и Бротманом на переднем сиденье машины, так что повернуться ему было бы нелегко. Мисс Московиц удерживала его за руку, пока Бротман не подъехал к обочине и не остановился.

Голд попытался перевести все в шутку.

— Еще одно слово, Эйб, — проговорил он с едва заметной дрожью в голосе, — еще одно слово, и я бы врезал тебе прямо в нос.

— Может, и стоило бы, — заявила мисс Московиц, бросив многозначительный взгляд на профиль Бротмана. — Знаешь, Гарри, ты меня каждый раз все больше удивляешь. Мне уже кажется, что я в любой момент могу увидеть, как ты целуешься с девушкой.

Ее смех прозвучал оловянно, а двое мужчин сидели, напрягшись, готовые к действию.

— Слушайте, мальчики, — сказала она, — вы оба ведете себя глупо. Не время ссориться. Размолвка между вами — это именно то, что нужно федералам. Как вы этого не понимаете?

— Хорошо, Мириам, — пожал плечами Голд и при этом поднял правую руку над ее головой и опустил ей на плечи.

Бротман снова завел машину. Пока мисс Московиц о чем-то щебетала, они доехали до вокзала без новых ссор.

Только в конце июля 1947 года, через восемь или девять недель после разговора с агентами ФБР, Бротману и Голду пришли повестки в нью-йоркский суд с предложением предстать перед большим жюри по делу о подрывной деятельности. Это снова выбило Бротмана из колеи. Сначала он хотел объяснить свои действия, ссылаясь на книгу, которую писал. Потом загадочно сказал мисс Московиц в конторе, что обдумывает совершенно новую версию. Она, не теряя времени, в тот же день привезла его в Нью-Йорк на встречу с Гибби Нидлменом. В тот вечер они с Голдом ужинали в «Топсиз рест» в районе Квинса Форест-Хиллз. Когда Бротман извинился и ушел в туалет, мисс Московиц воспользовалась его отсутствием, чтобы заверить Голда в том, что все в порядке, так как они с Нидлменом уговорили Бротмана придерживаться первоначальных показаний.

Главным образом для того, чтобы иметь возможность сказать, что у них есть респектабельный адвокат с респектабельным адресом, Бротман и Голд наняли Томаса Кирнана из фирмы «Клиарли, Готтлиб, Френдли и Кокс» с Уолл-стрит, 62. Он и выслушал тщательно очищенную от всех сомнительных мест версию, которую они планировали рассказать перед большим жюри. Кирнан порою принимал скептический вид, но не перебивал и не обвинял во лжи. Прощаясь, он напомнил им, что лучшая защита — это говорить правду.

Тем же вечером они в последний раз отрепетировали свои выдумки и приободрили друг друга перед завтрашним днем. Бротман сказал, что со своей стороны не моргнет глазом, не поморщится, не вздрогнет, не взмолится, не будет выглядеть ни жалким, ни испуганным; при необходимости он будет вести себя вызывающе. Он слышал, что большое жюри по горло сыто историями про шпионаж и хочет кого-нибудь засудить. Вместе с тем, по его мнению, в их конкретном случае у ФБР нет ничего стоящего и оно просто рассчитывает на удачу.

Голд сказал, что не будет рисковать. Он хотел произвести впечатление довольно робкого, испуганного человека, который едва не стал шпионом и пришел в ужас от произошедшего.

Миссис Бротман и дети были за городом, так что в ту ночь Голд остался у Бротмана в Саннисайде. Перед сном они вдвоем доверительно поговорили, упомянув о том, что их по-настоящему беспокоило. Голда интересовало, можно ли проследить, ездил ли человек во время войны, скажем, на Юго-Запад, по забронированным гостиницам и железнодорожным билетам. Чепуха, сказал Бротман, в те годы и гражданские, и военные тысячами ездили туда-сюда, так что проверить это невозможно.

В свою очередь, Бротман оспорил мысль, что Хелен отдавала себе полный отчет в ценности той технической информации, которую передавала Голосу. Это вряд ли, сказал Голд; по собственному описанию Бротмана, у нее были куриные мозги.

Голд уже почти заснул, когда Бротман растолкал его и попросил пообещать, что Голд не держит на него зла за то, что тот назвал его имя фэбээровцам. «Не держу», — пробормотал Голд. Бротман попробовал ответить ему взаимностью, сказав, что понимает, почему Голду приходилось лгать про семью. Он больше не сердится из-за этого, сказал Бротман. Через несколько минут он уже храпел, но Голд довольно долго лежал без сна, глядя в темноту.

Их выступление перед большим жюри прошло без каких-либо потрясений. К тому времени они успели отшлифовать свои истории до блеска; сам Анания[10] гордился бы ими. Бротман сгладил свою неспособность припомнить имя Голоса при первом разговоре с ФБР, утверждая, что он точно не знал, как его зовут, — Джон Гарлис, Гарлик, Гарлок или вообще Голлок. Голд, разумеется, упорно называл его Голиш или Голуш. Даже на пике своей карьеры Яков Рейзен не напускал такого тумана.

Рассказ Бротмана о его делах с Голосом был истинным шедевром увертливости. По его словам, Голос утверждал, что якобы его уволили из русской закупочной комиссии, но он все-таки сохранил связи с «большими шишками» в советских коммерческих кругах, включая «Амторг». Бротман поверил в историю Голоса, как сказал он, отчасти потому, что русский настаивал на том, чтобы получать по десять процентов прибыли со всех контрактов с Советами, которые благодаря ему заключит компания Эйба Бротмана.

— Голос умел красиво говорить, — сказал Бротман. — Он много в чем хорошо разбирался и мог разговаривать буквально обо всем на свете.

Говорил ли он о коммунизме?

— Совсем не говорил, — ответил Бротман.

Он был русский? — Он был еврей.

Подозревал ли он, что Голос — шпион?

Он не подозревал Голоса ни в чем, сказал Бротман, пока к нему не пришло ФБР с той фотографией.

Голд, нервно облизывая губы, сказал, что, когда встретил Голоса, зарабатывал всего 50 долларов в неделю и отчаянно хотел увеличить свои доходы. По разговорам Голос не был похож на технического специалиста, но проявил достаточные признаки инженерной подготовки, чтобы вызвать к себе доверие, сказал Голд. По его словам, он решил, что Голос — мошенник, когда тот не предложил ему возместить расходы за первую поездку в Нью-Йорк, которые составили 5 долларов за железнодорожный билет и пару долларов на еду. Услышав об этом, Бротман настоял на том, чтобы оплатить ему расходы, рассказал Голд.

Для большого жюри Голд весьма убедительно, в лицах изобразил воображаемые телефонные разговоры с Голосом, хотя он никогда не разговаривал и не встречался с этим человеком.

— Голос говорил: «Здравствуйте, мистер Голд». Или, по-моему, позже он стал звать меня Гарри. «Это мистер Голос». Я тогда думал, что его зовут Голиш или Голуш. Потом, как мне кажется, он назывался просто Джоном. Голос у него был очень запоминающийся, и у него был сильный акцент. Он говорил: «Я сейчас в Филадельфии, и мне уже пора на поезд. К сожалению, я не могу с вами встретиться. Я свяжусь с вами через две-три недели».

В конце показаний Голда член жюри спросил его:

— Разве вы не понимали, что делаете что-то не очень честное, когда вели такие разговоры в Нью-Йорке и перевозили взад-вперед пакеты?

Голд остался в рамках своей роли химика с научным складом ума, но все же не совсем лишенного понятия о том, с какой стороны хлеб мажут маслом.

— Понимаете ли, в чем дело, — сказал он, — Картер Худлесс… он был сыном одного из двух человек, которые управляли сахарозаводом, он всегда говорил мне: «Ты здесь ничего не добьешься». Он говорил: «Дядя Вилли» — это генеральный управляющий — «все держит в кулаке, здесь никто ничего не добьется, пока он сидит на своем месте», а еще он говорил: «Если дело перейдет в другие руки, мы все можем оказаться на улице, так что лучше поищи каких-нибудь возможностей вокруг, Гарри, пока ты еще в состоянии. Держи ухо востро и не упускай шанса». Вот почему Бротман привлек меня.

Большое жюри, выслушав все эти россказни, заседало весь 1947 год, проверяя наводки Бентли и зацепки после разоблачения канадской сети в 1946 году. Широко разошлись слухи. Они были двух видов: во-первых, что свидетели не оправдали ожиданий; и, во-вторых, что политические факторы не дают возможности предъявить обвинения. Весной 1948 года большое жюри сосредоточилось на других вопросах и стало рассматривать большие объемы доказательств, которые привели к тому, что были предъявлены обвинения дюжине членов политбюро коммунистической партии. Против Бротмана или Голда это жюри не предприняло ничего. В отсутствие каких-либо доказательств, которые могли бы дискредитировать их собственные заявления, в то время было бы трудно предпринять что-либо против них.

Глава 4

Клаус Эмиль Юлиус Фукс

На пике своей полезности Советскому Союзу Клаус Фукс близко подошел к тому, чтобы «сломаться». Ему угрожает разоблачение, сказал он Гарри Голду, когда они встретились в окрестностях Санта-Фе 19 сентября 1945 года. В портфеле у доктора Фукса лежал подробный доклад о взрыве в Аламогордо, который состоялся 16 июня и послужил генеральной репетицией Хиросимы и Нагасаки. Немецкий физик, к тому времени натурализованный британец, имел все основания ликовать: мировая война заканчивалась, во-первых, полным разгромом для нацистов, которым он открыто противостоял много лет, и, во-вторых, неожиданной силой международного коммунистического движения, которому он тайно служил много лет. По существу, его состояние нельзя было назвать иначе как экзальтацией, когда у большой церкви на окраине он посадил к себе в машину Голда и привез его на высоту, с которой открывался вид на город, чтобы поговорить. Было около шести часов, и под ними один за другим в сумерках зажигались огни Санта-Фе, а доктор Фукс говорил о том, что теперь, когда они овладели мощью атома, они могут превратить всего лишь несколько фунтов материи в такое количество энергии, которого хватило бы, чтобы обогреть и осветить все дома в целой стране или стереть эту страну с лица земли. Голд слушал, опустив глаза, а физик подробно рассказывал ему о невероятном взрыве в Аламогордо, который было видно и слышно за триста с лишним километров. Жители Нью-Мексико, которые раньше думали, что на проект лишь напрасно тратят деньги, теперь считали ученых героями, сказал доктор Фукс с оттенком цинизма в голосе, как будто в душе оценивал свою собственную роль.

Когда его экзальтация пошла на убыль, Фукс стал проявлять нервозность. Кое-какие события убедили его, сказал он, что отныне он уже не будет таким же полезным и востребованным информатором для Советского Союза, каким был раньше. Во-первых, в Лос-Аламосе уже нет прежнего свободного и легкого сотрудничества между британскими и американскими коллегами, сказал он; многие отделы, прежде доступные для него, теперь стали закрыты. Одним из признаков новой подозрительности, по его словам, было то, что ему отказали в просьбе посетить плутониевый завод в Хэнфорде, штат Вашингтон. Так как работа все равно уже сделана, если говорить о бомбе, да и война, которая придавала импульс его трудам, закончилась, руководители британского контингента ученых в Лос-Аламосе считали вероятным, что вскоре их отправят обратно в Англию.

Если это так, вежливо заметил Голд, может быть, надо договориться о новом контакте на то время, когда доктор Фукс вернется в Англию. Это был один из пунктов, насчет которых он получил указание Яковлева, и Голд только поджидал удобного момента, чтобы заговорить. Фукс тоже был так хорошо подготовлен, что на самом деле его слова предназначались для Яковлева, а Голд служил лишь почти незаметным передатчиком. Вместе они договорились о схеме, очень похожей на то, что предлагал Яковлев.

Схема должна была быть гибкой, поскольку на тот момент еще невозможно было назвать ни точной, ни даже приблизительной даты возвращения Фукса. Значит, Фукс после приезда в Англию каждое первое воскресенье месяца будет приходить к 8 вечера ко входу на станцию метро «Теддингтон». В одной руке он должен держать две книги, а в другой — перевязанную бечевкой стопку из пяти книг, предпочтительно тонких книжек со стихами, зацепив ее двумя пальцами. Он должен найти незнакомца с юмористической книгой Беннетта Серфа «Попробуй меня остановить». Когда незнакомец пройдет мимо него, Фукс должен его остановить.

После того как британский физик и его американский курьер-химик договорились об этом, Фукс сказал, что хочет поделиться кое-какими мыслями: его беспокоит то, что британская армия добралась до Киля раньше русских. Если бы русские первыми вошли в Киль, его беды закончились бы, но, похоже, судьба судила иначе, заявил он. Еще в студенческие годы в Кильском университете, сказал Фукс, он был активным коммунистом, устраивал гадости нацистам, шпионил за ними и даже дрался с ними на улицах. Гестапо составило на него толстое досье. Если теперь это досье попадет в руки британской разведки, вполне возможно, сказал доктор Фукс, что он окажется под колпаком и ему придется прекратить шпионскую деятельность. Его беспокоит и еще один вопрос, более личного характера, сказал он, это касается его отца, лютеранского проповедника из Германии, который никогда не скрывал своих взглядов. Преподобный Эмиль Фукс планирует побывать в Англии. Он может даже приехать и в Америку. Он из тех, кто всегда, при любых обстоятельствах, говорит то, что думает, и, скорее всего, он начнет расспрашивать знакомых, остался ли его сын Клаус до сих пор коммунистом или выболтает еще что-нибудь лишнее, причем из самых лучших намерений.

Голд пообещал передать эту информацию. Все ликование Клауса Фукса сошло на нет, и он в сгустившейся темноте вернулся в Санта-Фе и высадил Гарри Голда у автобусной остановки, а перед этим в последний момент передал ему конверт с данными. Встреча Голда с Яковлевым в Нью-Йорке была назначена на вечер 22 сентября. Они выбрали слишком тесные временные рамки, и Голд явился туда через час после назначенного времени. Доложить о Фуксе и даже передать конверт, врученный ему физиком, он смог не раньше другой их встречи, состоявшейся 29 сентября на Мейн-стрит во Флашинге, Квинс.

К удивлению Голда, Яковлев не выказал ни малейшего интереса к опасениям Фукса. Впоследствии не было установлено никаких данных о том, что русские пытались выкрасть изобличающее досье на Фукса из-под носа у британцев или сократили с ученым-информатором свои контакты. Можно предположить, что им было известно о том, что нацисты еще в начале войны передали британской разведке досье на Фукса и тысячи других людей. Британцы пришли к выводу, что это была хитрость с целью навесить на всех беженцев из Германии ярлык коммунистов и таким образом сделать их непригодными для союзников, и поэтому проигнорировали досье.

Тревога Фукса из-за кильских досье, по всей видимости, была не чем иным, как инстинктивным желанием отойти от шпионажа. Кроме того, его отец не приезжал ни в Англию, ни в США. Возможно, сомнения Клауса Фукса были как-то связаны с ощущением едва ли не божественной ответственности, которое шевелилось в душе всех ученых, участвовавших в создании атомной бомбы, — гордости и того, что доктор Роберт Оппенгеймер назвал «сознанием греха». Фукс явно ошибся насчет сроков своего пребывания в США; он уехал не раньше, чем прошло девять месяцев. Когда же он вернулся в Англию летом 1946 года, аппарат устроил ему привычную проверку с деньгами — посмотреть, не являются ли его колебания и перерыв в сообщениях свидетельством идеологического отхода. На встрече в лондонском метро ему предложили 500 долларов наличными за услуги. Хотя Фукс до того отказался от полутора тысяч, которые Голд привез ему от Яковлева в Кембридж, штат Массачусетс, в январе 1945 года, когда его не тревожили никакие сомнения в избранной дороге, он прекрасно понимал, что стоит на кону в этот раз. Обговорив это с другом доктора Алана Нанна Мэя — британского ученого, работавшего в Канаде, который взял 700 долларов и две бутылки виски в качестве «символической платы» за то, что передал Советскому Союзу образцы урана из Аргоннской национальной лаборатории в Чикаго, доктор Фукс решил оставить деньги себе как «символическую плату в знак преданности делу».

В отличие от Элизабет Бентли, которая приняла 2 тысячи долларов от Анатолия Громова, чтобы обмануть насчет своей преданности, Клаус Фукс тогда верил в то, что говорил. Он продолжал передавать сведения советским курьерам. Поскольку большую часть материала он получал через друзей, не испытывавших симпатий к коммунизму, Фукса начали одолевать противоречивые чувства или, по крайней мере, признание того, что они вскоре должны возникнуть.

«Я применял марксистскую философию для того, чтобы скрывать свои мысли в двух отдельных сферах, — напыщенно сказал Фукс после ареста в 1950 году. — С одной стороны, я был человеком, которым хотел быть. Я мог вести себя свободно и непринужденно с другими людьми, не боясь раскрыть себя, потому что знал, что, как только я дойду до опасной точки, вступит моя другая сторона. В то время мне казалось, что я сумел освободиться, ведь другой моей стороне удалось сделаться совершенно независимой от окружающих общественных сил. Когда я сейчас оглядываюсь на то время, мне не приходит в голову лучшего названия для этого, кроме контролируемой шизофрении».

Ухватившись за эту «контролируемую шизофрению», некоторые из авторов с самой богатой фантазией по обе стороны Атлантики стали развивать ту мысль, что Фукс был неким тайным безумцем вроде доктора Джекила и Хайда. Вокруг ученого сложился целый литературный культ. Его описывали как нечто невиданное, какого-то уникального уродца вроде человека с тремя головами, ужасное извержение сил природы хуже наводнения, молнии или любого известного нам катаклизма. Во всем этом чувствовалась некоторая мысленная путаница между немыслимой разрушительностью атомного взрыва и ролью Фукса в качестве шпиона. В свете имеющихся данных можно сказать, что Фукс всего лишь разделил в своем уме две сферы деятельности, между которыми у него возникли некоторые внутренние противоречия. Легкомысленное отношение к этой неопределенной форме безответственности, возможно, давало ему облегчение в трудные минуты, но это не причина, чтобы общество его приняло. Британский ученый был в состоянии руководить своими действиями и отдавал себе отчет в их характере и значении. Находясь в Лос-Аламосе в дружеской и равноправной среде сплоченной команды ученых, он тем не менее мог размышлять о том, какие последствия будет иметь для него то, какая именно армия первой ворвется в Киль — русская или британская. Передавая документы советскому курьеру в Санта-Фе, всего в сорока километрах от Лос-Аламоса, он мог разглагольствовать об их научном значении. Клаус Фукс был невротичным, эксцентричным и несколько инфантильным в своих общих реакциях на общество и политику. Еще в начале жизни он был развращен в результате тщательной сталинистской промывки мозгов. Несмотря на все это, психически Фукс оставался совершенно здоров по всем моральным и юридическим стандартам. Во многих отношениях он был вовсе не таким странным человеком, как его американский связной по атомному шпионажу Гарри Голд.

Когда Клаус Эмиль Юлиус Фукс, получив строгое христианское воспитание, отрекся от религии, это, по-видимому, сыграло свою роль и сделало его более восприимчивым к обману и шпионским уловкам. Его отец был лютеранским проповедником, широко известным в Германии еще в начале века. Преподобный Эмиль Фукс имел высокопарные понятия о своих обязательствах перед богом и обществом и не пренебрегал созидательным развитием своих четверых детей. В его доме Долг, Религия, Братство, Интернационализм и Мир каждый день садились за обеденный стол вместе с остальной семьей.

Его дети — два мальчика и две девочки — воспитывались в условиях интеллектуальной теплицы; они многому учились, но, вероятно, это было не очень весело. Однако, когда в 1950 году Клаус Фукс решил представить свою подпольную деятельность и раннюю юность в наилучшем свете, он начал с неожиданного замечания о том, что провел счастливое детство. Казалось, ему было очень важно донести эту мысль, как будто в ней проявлялся какой-то его внутренний спор с самим собой. Нет никаких сомнений в том, что они с братом и сестрами росли в тени эгоистичного и властного отца.

На четверых детей было взвалено бремя — принимать дома и поддерживать за его пределами идеалистические и в отдельных случаях чрезвычайно непопулярные взгляды. Преподобный доктор Фукс был среди первых пасторов, которые вступили в социал-демократическую партию Германии. Задолго до Первой мировой войны он осудил Гогенцоллернов, как позднее осудил и Гитлера. Когда в 1911 году в провинциальном городке Рюссельсхайм возле Франкфурта родился его младший сын Клаус, лютеранский проповедник ездил по стране с группой людей, называвших себя религиозными социалистами. Он никогда не одобрял Первой мировой с ее подлодками, топившими беспомощные торговые корабли, и безжалостными «Большими Бертами»[11], громившими прекрасный Париж[12], и никто не мог переубедить его в этом, даже когда тяготы военного краха сделали пораженчество преступным в глазах соседей.

Когда солдаты отправлялись на войну, детям Фуксов запрещалось приветствовать их вместе со всеми остальными. Все четверо чувствовали себя изолированными от других детей, но Клаус ощущал это сильнее всех. Это был бледный, слабый мальчик с выпуклым лбом, неловкий в компании, интеллектуально заносчивый и физически неуклюжий. Когда другие мальчишки приставали к нему, вместо кулаков он пытался отмахнуться от них отцовскими догмами, но это не работало. Клаус никак не мог поверить, что его отец ошибается, ведь во всех мелких городках, в которых они жили, пастор пользовался большим уважением за свои моральные и интеллектуальные взгляды даже среди тех, кто с ним не соглашался. После войны в Германии сложилась настолько плачевная экономическая ситуация, что неустанный шум политических споров добрался и до начальных школ. Сыновья бывших солдат, для которых пацифизм Клауса был неприемлем, целыми сворами нападали на него. Как-то раз, по его собственным воспоминаниям о детстве, он проявил себя «очень храбро». По всей видимости, в школе праздновали годовщину создания Веймарской республики. Кое-кто из учеников выразил протест против празднования, надев имперские значки, а Клаус устроил контрпротест, надев республиканский значок, и этот значок с него сорвали. Хотя этот поступок не особенно впечатлил одноклассников Клауса, дома его оценили очень высоко.

В 1925 году политические течения в церкви привели преподобного доктора Фукса к отказу от лютеранства и переходу в квакерство. У Клауса, которому тогда было четырнадцать лет, начали возникать сомнения насчет того, что он позволяет собой распоряжаться. Он завидовал некоторым радикально настроенным мальчикам, которые давали отпор крепким маленьким националистам. Тем не менее он несколько лет спустя вступил в студенческое отделение социал-демократической партии в Лейпцигском университете, но сразу же вышел из нее, когда партия поддержала политику военно-морского перевооружения Германии, что вступило в конфликт с семейным пацифизмом Фуксов.

Когда его отца назначили профессором религиозных наук в педагогическом колледже в Киле, Клаус перевелся в Кильский университет. Там он снова вступил в социал-демократическую партию, но очень скоро вышел и предложил себя в качестве оратора громкого и растущего коммунистического союза молодежи (хотя и не стал сразу же вступать в него). Со смертью матери в 1931 году ушло ее тихое сдерживающее влияние. Трапезы в доме Фуксов стали проходить бурно, так как Клаус стал отвергать главенство отца в политике и в чем бы то ни было еще.

Вместе с другими социал-демократами бунтарями юный Фукс вступил в коммунистическую группу и завел опасную игру «братания» со студентами-нацистами, насчет которых были надежды привлечь их к левому движению по причине их «искренности». Именно в этот период обучения двуличию Клаус Фукс, по его же собственным словам, которыми он пытался приукрасить свою жизнь в 1950 году, начал разрабатывать свой метод, позволявший ему скрывать неприятные факты от самого себя. Он сказал, что разоблачил нескольких неонацистов, которые обсуждали с ним некоторые действия, но так их и не осуществили. Сначала Клаус терзался из-за собственной неразборчивости в средствах, но в конце концов решил, что политическая этика никак не связана с этикой личных отношений и их следует рассматривать раздельно. От этой позиции ему оставалось всего лишь несколько шагов до коммунистического убеждения, что в классовой борьбе дозволены все средства и что единственное допустимое применение буржуазной морали — это когда ее можно поставить на службу своим целям.

В то время когда лишь общий фронт с социал-демократами мог остановить Гитлера, коммунистическая партия Германии решила сосредоточить огонь своего гнева на социал-демократах. Она исходила из того фантастического допущения, что если Гитлер придет к власти, то его немедленно опрокинет или изгонит революция во главе с коммунистами. Фукс вступил в эту игру и с целью ослабить социал-демократическую партию, а потом вышел из нее под тем предлогом, что она ослабела, и вступил в коммунистическую партию.

На последнем курсе университета Фукс выказал значительные способности в экспериментальных и аналитических научных методах. Отказавшись от моральных ориентиров отца, он усвоил в высшей степени материалистическую философию. Затем во имя коммунистической партии он усвоил все низкопробнейшие принципы сталинской пропаганды исходя из веры и добрых дел. Он ничего не проверял, даже то утверждение коммунистов, что наука является одним из орудий классовой борьбы, что настоящий коммунист и в этой сфере должен быть солдатом среди солдат, что объективной истины не существует даже в лаборатории.

Что касается практической жизни, то Клаус нашел себе любовницу в партийных кругах, пока еще жил в родительском доме. Он одевался в таком стиле, который считал пролетарским, и в свободное время вел агитацию на улицах. Он возглавил партийную ячейку в университете, и оттуда его повысили до конспиративной работы. Как оказалось, это льстило его самолюбию (ведь он мог уверить себя, что умнее и важнее, чем думают окружающие), но изматывало нервы. Он выполнял секретные поручения для партии еще до того, как нацисты пришли к власти в 1933 году. Когда Рейхстаг заволокло клубами дыма и началась организованная охота на несогласных, молодой Фукс ехал на поезде на подпольный съезд студенческих лидеров в Берлине. Он ушел из дома и стал сожительствовать с любовницей. По словам Курта Зингера, писателя, который родился в Вене, а сейчас живет в США, — его последняя книга о шпионаже, опубликованная в 1951 году, называется «Тридцать величайших шпионок мира», — любовницу Клауса в партии звали Хильда Брандт, а Brandt по-немецки означает «огонь», хотя во время своей последующей подпольной деятельности в Европе и Америке она использовала также псевдонимы Хайсс и Кальт, что по-немецки значит «жаркий, горячий» и «холодный».

Поскольку на руководителей коммунистической ячейки Кильского университета были выданы ордеры на арест, Клаус Фукс в течение нескольких месяцев скрывался у себя в комнате вместе с любовницей, которая порой выскальзывала наружу купить еды на деньги, выпрошенные у родственников, подозрительных и неохотно помогавших. Клаус часами раскладывал пасьянсы, до бесконечности читал и мрачно думал о будущем. Напряжение в ожидании приказов сказалось на них обоих, и они часто ссорились. Вся семья Фукса между тем испытала на себе бремя гонений. Одна из сестер Клауса, художница, бросилась под поезд и погибла накануне того, как ее должны были арестовать. У другого родственника случился нервный срыв. Презирая скрытность и изворотливость, преподобный доктор Фукс с высоко поднятой головой отправился в концентрационный лагерь, где пробыл девять месяцев.

Доктор Фукс еще раньше посылал письмо Клаусу, уговаривая его уехать из страны, потому что мальчик, как он полагал, ни нервно, ни физически не готов к подпольной работе. «Что же до меня, — заявил доблестный борец за проигранное дело, — то мое место здесь, в Германии, чтобы бороться с Гитлером!» Клаус возмущенно отверг призыв отца, но тут партия, оправившись от первоначального паралича после прихода к власти Гитлера, велела ему уехать и приготовиться к будущей роли научного вождя будущей Германии, которой суждено было в конце концов стать советской. Хильде не понравился приказ. Клаус должен был доказать ей, что поступает правильно, но его обязательства перед отцом были важнее. Если Клаусу Фуксу нужно уехать из Германии, то он обязан оправдать свой отъезд в виде будущей службы партии.

Более того, поскольку отношения с отцом играли ключевую психологическую роль в его жизни, Клаус Фукс должен был доказать, что его служба материалистическому заменителю религии даст Германии более полезные конкретные результаты, нежели квакерство его отца.

Найдя на некоторое время убежище во Франции, этот молодой коммунист, преданный двум разным идеям, попал в Англию при помощи Общества защиты науки и образования — некоммунистической организации, куда в какой-то степени удалось проникнуть коммунистам. Фукс посещал Бристольский университет, где с прямой и косвенной финансовой поддержкой партии смог получить докторскую степень по математике и физике, а затем Эдинбургский университет, где стал доктором наук и получил научную стипендию Карнеги. В те первые годы в Англии — с 1933 по 1939 г. — Фукс общался почти исключительно с коммунистами, но, по всей видимости, еще не занимался шпионажем. Есть сведения, что он в течение одного года платил взносы в коммунистическую партию Великобритании. Когда между Германией и Великобританией началась война, он настолько не скрывал своих политических убеждений, что предстал перед трибуналом, занимавшимся делами иностранцев, и представил свое членство в коммунистической партии в доказательство того, что он антифашист. Учитывая, какие либеральные иллюзии о коммунистах царили тогда на Британских островах, как, впрочем, и в Америке, его заявление приблизительно истолковали как верность Великобритании.

Через некоторое время британцы в качестве меры предосторожности интернировали Фукса и других немецких беженцев на острове Мэн. Можно ли назвать это действие суровым и чрезмерно подозрительным со стороны британцев? Клаус Фукс так считает. В своих показаниях 1950 года он, помимо прочих пустых предлогов для измены приютившей его стране и давшей место под научным солнцем, Фукс выразил большое сожаление о том, что не имел возможности быть свидетелем храбрости, проявленной британцами перед лицом вторжения.

Когда немецкие танки прорвались сквозь Нидерланды и Францию и казалось, что нацисты вот-вот попытаются совершить бросок через Ла-Манш, Фукса вместе с другими иностранцами перевезли в канадский лагерь. Фукс пришел к выводу, что эта неспособность оценить его доказывает склонность британцев к фашизму. Его особенно раздражал запрет на газеты в лагере. В своем признании 1950 года он намекал на то, что, если бы ему разрешили читать о ежедневной доблести англичан перед лицом лишений, все могло бы сложиться по-другому. (Как видно, этот человек так и не понял, что целью запрета на газеты в лагере было помешать фашистам и антифашистам драться из-за каждодневных поворотов военной фортуны.)

Британцы должны были бдительно выявлять нацистских шпионов, которые выдавали себя за беженцев. Заявление Фукса о принадлежности к коммунистической партии не давало абсолютных гарантий. Гитлер и Сталин подписали пакт в 1939 году, чем разрешили своим странам, по крайней мере временно, работать практически параллельно. Кто мог сказать в то время, станут ли Германия и Россия открытыми союзниками или предадут друг друга? В тогдашних обстоятельствах ждать от британцев, чтобы они дали Фуксу полную свободу слова на утесах Дувра, означало требовать слишком многого.

После вторжения Германии в Россию в июне 1941 года Клаусу Фуксу разрешили вернуться в Великобританию, где его ждала штатская должность в университете Глазго. Авторитетные источники намекали, что коммунистическая партия использует вполне невинных германских беженцев-ученых в США для того, чтобы они порекомендовали Фукса как человека, подходящего для научной работы. Профессор Рудольф Э. Пайерлс, выдающийся физик, бежавший в Англию из Германии, узнал о Фуксе и попросил его помочь в некоторых военных исследованиях, которые проводились в Бирмингемском университете. Заранее Фукс не знал, что будет работать над расщеплением ядра, но он бы все равно согласился, и все его последующие действия, по его словам, были бы такими же, независимо от того, чем ему пришлось бы заниматься во время войны. Как Фукс оказался в самом сердце исследований нового революционного вооружения, рассказывается в «Докладе об атомной бомбе» — британском аналоге американского «Отчета Смита», опубликованного в 1945 году:

«В первую очередь необходимо было установить те данные, от которых зависела осуществимость атомной бомбы и которые определяли ее величину. Эти работы уже велись в Ливерпуле в начале 1940 года под руководством профессора Джеймса Чедвика и затем ускоренно продвигались вперед… Многие теоретические аспекты проблемы были изучены профессором Пайерлсом при содействии доктора Фукса и прочих лиц. Они использовали экспериментальные данные, предоставленные Ливерпулем и Кембриджем, чтобы рассчитать критическую величину бомбы, рассмотрели механику реакции и вычислили количество энергии, которое с вероятностью будет высвобождено при атомном взрыве…»

Клаус Фукс, которому в 1941 году было тридцать и который еще не успел жениться, поселился в семье профессора Пайерлса в просторном деревянном доме в Бирмингеме. Он особенно хорошо поладил с профессорскими детьми. Среди незамужних женщин в кампусе он произвел некоторый ажиотаж, хотя так и не завел серьезных отношений ни с одной из них. Видимо, больше всего он привлекал женщин материнского типа. В отличие от Гарри Голда, Фукс не избегал обычных социальных контактов и не засиживался чересчур долго в лаборатории. Он часто погружался в собственные мысли, но не отличался замкнутостью. Остальные ученые считали его компетентным физиком-теоретиком, который не был против слегка посплетничать в клубе на факультете. Большинство считало его добросовестным, здравомыслящим и скучноватым.

В 1942 году Клаус Фукс стал британским подданным. В том же году он обратился к одному знакомому британскому коммунисту с вопросом о советской шпионской сети, и ему вскорости организовали связь с курьером в Лондоне. Он поступил так, потому что поверил в одно из самых невероятных утверждений тогдашней советской пропаганды: в то, что «западные союзники нарочно давали Германии и России воевать друг с другом до смерти».

Быть может, британцы проявили непростительную беспечность? Очевидный факт состоял в том, что их империя вела важнейшую войну в настоящем, а не возможную войну в будущем. Союзные страны пережили огромный взрыв сочувствия в ответ на жертвы русского народа и героизм русских солдат в Ленинграде и Сталинграде. В то время старались использовать практически всех, кто от всего сердца желал трудиться ради свержения нацизма, и не задавали им слишком много вопросов.

Партийное прошлое Фукса было известно британским службам безопасности, агентам Скотленд-Ярда и военной контрразведке. При всех изменениях своей научной работы он заново проходил проверку. Как ему удалось сохранить свое место? Неужели дело действительно обстояло так просто, как его описал на судебном процессе защитник Фукса Дерек Кертис-Беннетт? «Любой, кто хоть что-то читал о марксистской теории, должен знать, что человек, который является коммунистом, будет реагировать одинаково, будь он в Германии или Тимбукту. Когда он получает информацию, он, как ни прискорбно, автоматически ставит на первое место свою верность коммунистической идее». После первого шпионского контакта в Лондоне Фукс, конечно, перестал открыто проявлять коммунистические взгляды. Ни случайное слово, ни поверхностная улика не связывали его с партией и уж тем более с диверсионной работой. Он избегал членов британской партии и скрывал свои редкие контакты с советскими курьерами. Он вносил все более ценный вклад в дело победы в войне, и каждый шаг на пути атомных исследований прибавлял ему ценности.

Американцам не следует особенно гордиться собой, думая о том, что британская контрразведка тогда не смогла разоблачить Фукса. Когда он прибыл в США вместе с другими британскими специалистами второго уровня после самого высшего, его приняли автоматически по рекомендации британцев. Позднее ФБР провело собственную проверку, по словам Курта Зингера, и внимательно изучило Фукса. Но, чтобы опрокинуть его с тогдашнего положения, потребовались бы убийственные доказательства. В те дни бросить открытый вызов Фуксу или, если взять американский пример, Элджеру Хиссу означало бы бросить открытый вызов всем тем, кто раньше поручался за них, невинно или нет. Это было бы сокрушительным ударом по единству между союзниками.

Союзники отставали в научной гонке за создание атомной бомбы; почти все думали, что в ней победят нацисты. В предисловии Уинстона Черчилля к британскому «Докладу об атомной бомбе», опубликованному в 1945 году в ознаменование удивительного достижения стран-союзников, ощущается оттенок благоговейного страха. «Божьей милостью, — пишет премьер-министр, — британская и американская наука обогнала немецкую. Она очень старалась, но сильно отставала». По расчетам, в начале войны нацисты на два года опережали британцев в исследованиях ядерного деления, а британцы опережали американцев. В ходе войны стало очевидно, что немцы, при условии, что они сохранят — даже не ускорят, а лишь сохранят — свое первоначальное преимущество, и должны быть главной и бесспорной целью шпионажа. По существу говоря, первую эффективную программу шпионажа и диверсии в этой области выполнили англичане и американцы.

Британцы, осознавая, что отстают в этой гонке, не хотели отказываться от таких блестящих физиков-теоретиков, как Клаус Фукс, только из-за красного оттенка их политического прошлого, тем более что со временем он мог поблекнуть. Косвенно Фукс выиграл от мирового уважения к немецкой науке. Многие из лучших ученых союзных стран были частично обязаны Германии своей научной подготовкой, а если речь идет о беженцах, то и всей подготовкой целиком. Они и помыслить не могли, что какая-то страна превзойдет Германию в войне физических лабораторий. Если бы они находились где-то на одном с нею уровне в производстве нового вооружения, это бы удовлетворило их всех.

Возьмем, например, Эйнштейна. Приятный, взлохмаченный немецкий математик выразил отношение между массой и энергией в своей легендарной формуле 1905 года, которой много лет не хватало доказательств из-за огромной диспропорции между двумя ее главными множителями. Согласно его теории, вещество массой в одну унцию при полном переходе в тепловую энергию смогло бы превратить в пар миллион тонн воды.

Был еще Отто Ган. Этот немецкий химик, работавший в институте кайзера Вильгельма в Берлине, открыл в декабре 1938 года, что при облучении урана радием получаются два элемента — криптон и барий — с атомной массой примерно вдвое меньшей, чем у урана. И, наконец, была Лиза Мейтнер, полуеврейка, физик, которая бежала из Германии из-за религиозных законов Гиммлера и работала в Англии с Oтто Робертом Фришем, еще одним беженцем из Германии, над гипотезой о том, что при обстреле ядра урана нейтронами произойдет расщепление ядра и тем самым будет высвобождено в миллион раз больше энергии, чем при обычном горении.

Сам Эйнштейн в своем сборнике эссе 1950 года под заголовком «Из моих поздних лет» (Out of My Later Years) показал это в перспективе с такой простотой, которая возможна только при полном понимании вопроса.

«Я не считаю себя творцом высвобожденной атомной энергии [писал он]. Я сыграл в этом скорее второстепенную роль. Фактически я не сумел предвидеть, что она будет высвобождена еще при моей жизни. Я верил только в то, что это теоретически возможно. Это стало осуществимо благодаря случайному открытию цепной реакции, а этого я не мог предсказать. Ее открыл Отто Ган в Берлине, и он сам неверно интерпретировал свое открытие. Верную интерпретацию дала Лиза Мейтнер, которая сбежала из Германии, чтобы передать данные в руки Нильса Бора».

В своей скромности доктор Эйнштейн упустил вторую половину истории того колоссального сосредоточения материальных и интеллектуальных ресурсов, которые породили бомбу. В начале 1939 года доктор Бор, датский физик, пересек Атлантический океан, чтобы познакомить с гипотезой Мейтнер-Фриша Альберта Эйнштейна, который нашел убежище в Институте перспективных исследований в Принстоне, штат Нью-Джерси. Последовавшая затем дискуссия заставила американских ученых (включая Энрико Ферми из Италии, Лео Силарда из Венгрии и десятки других с иностранными именами и всевозможным происхождением) с пылом приступить к опытам. Затем Эйнштейн написал президенту Рузвельту письмо, где отметил следующие пункты: «Некоторые работы, проделанные в последнее время Э. Ферми и Л. Силардом… подводят меня к прогнозу, что в ближайшем будущем химический элемент уран удастся превратить в новый и важный источник энергии… Возможно, будет открыта цепная ядерная реакция… которая породит огромное количество энергии и множество новых элементов, подобных радию… Это новое явление также приведет к созданию бомб…»

Поскольку Эйнштейн считал себя слишком незначительной фигурой, чтобы добиться личной встречи с президентом, письмо в Белый дом доставил его друг, экономист Александр Сакс. В реакции Рузвельта проявилось господствовавшее в то время мнение о том, что и лучшим ученым янки не добиться даже заурядной тевтонской эффективности. «Вы хотите удостовериться, что наци нас не взорвут?» — с усмешкой сказал президент, и Сакс кивнул. Лишь после 1940 года, после нового письма Эйнштейна, в котором он обращал внимание на донесения об интенсификации исследований атома в Германии, США одобрили первое перечисление средств (6 тысяч долларов) на проект, который в конечном счете будет стоить миллиарды.

Эйнштейн, как и отец Клауса Фукса, всю жизнь был пацифистом, но он чувствовал, что в личном и научном смысле многим обязан стране, которая дала ему возможность жить и трудиться свободным от нацистских гонений. В Англии беженцы тоже активно выступали за атомные исследования. Профессор Пайерлс был одним из пяти британских ученых, которых в 1941 году выбрали, чтобы возглавить проект, с целью конспирации названный проектом «Трубный сплав». Они с Фуксом проводили консультации с группой американских атомных ученых, которая прибыла из-за Атлантики в ноябре того же года, а в 1942 году Пайерлс отправился в США с британской делегацией, чтобы установить контакты с учеными, работавшими над «Манхэттенским проектом». Фукс прибыл в Америку в декабре 1943 года вместе с другими выдающимися британскими учеными, чтобы вести совместную работу в лаборатории, которая двенадцать месяцев спустя и привела к взрыву в Аламогордо. Тот факт, что Фукс был одним из значительного контингента бежавших от нацистов ученых, которые представляли огромную ценность и в основном были надежными людьми, и рассеял всякие подозрения, что он все еще в какой-то степени лично предан коммунизму.

Пожалуй, Фуксу сильно повезло, что он бежал на Запад, а не на Восток. Немалое число антифашистски настроенных ученых — евреев и неевреев — уехало из Германии в Россию в начале тридцатых годов. Коммунисты из их числа в основном погибли во время чудовищных сталинских чисток конца тридцатых, когда за два года было арестовано около восьми миллионов человек. Уцелевших немецких ученых Сталин передал заботливому попечению гестапо в качестве дружеского жеста после заключения пакта между Советами и нацистами. Приказ о депортации не включал нескольких значительных немецких ученых, например Фрица Ланге, физического химика, который прославился тем, что ловил молнию в горах Швейцарии, чтобы добиться высокого напряжения. Он перебрался в Россию из Германии еще в двадцатых годах, стал советским гражданином и поэтому смог (или был вынужден) остаться на своем посту.

И Фукс, и Голд находили оправдания для предательства в том факте, что Россия оставалась в стороне от совместной работы союзников над атомом. В своих признаниях, которые во многом отличались, они оба выразили одно и то же мнение, что Советский Союз следовало пригласить к участию в общей команде. Конечно, в период пакта с Германией 1939–1941 годов Россия, очевидно, не могла участвовать в ней, а после германского вторжения она была занята тем, что старалась выжить. Никто не предоставил никаких данных о том, что Россия присоединилась бы к атомной коалиции, если бы ее пригласили, а если бы присоединилась, то вела бы честную игру. Попытки сотрудничества в других областях во время войны оказались игрой в одни ворота и окончились большим разочарованием. Получая всевозможную секретную информацию военного характера и военные поставки от союзников, русские по-прежнему отказывали американцам в разрешении изучить свои танки, которые применялись на западном фронте в конце войны. Глубоко въевшееся, почти параноидальное недоверие к остальному миру сделало Россию в лучшем случае неудобным партнером, а в худшем — смертельно опасным. Гарри Голд верил, что участие Советов ускорило бы разработку атомной бомбы, но оно, напротив, могло бы замедлить ее из-за введения разных стандартов, а также из-за недоверия, которое поселилось бы в том, что в основном было атмосферой гармонии. Что отличало сталинистов от всех остальных, как отличало и ученых-нацистов, так это неизбежное ожидание тех или иных политических интерпретаций объективной научной истины. Если бы Фукса и Голда отправили годик поработать в советской лаборатории, они быстро расстались бы со своими иллюзиями.

Несмотря на свое отставание, Россия до войны обладала значительными научными ресурсами. В начале тридцатых всемирным центром атомных исследований, пожалуй, была лаборатория лорда Резерфорда в Кембридже, Англия. Среди его лабораторных ассистентов был советский гражданин Петр Капица, который в ней полностью распоряжался. Как-то раз Капица поехал на родину в отпуск; больше он в Англию не вернулся. Его назначили руководить атомными исследованиями в СССР вместе с двумя другими учеными, урожденными русскими. Именно Капица позднее разработал аппарат для генерирования импульсных полей, который позволил добиться создания сильнейшего магнитного поля, которое только видел свет. Он же весьма ярко выявил раковую опухоль, которая поразила самое сердце советских научных исследований. В 1951 году, как рассказал Виктор Кон в «Миннеаполис трибюн» в апреле того же года, его сняли с поста из-за речи, которую он произнес на 220 годовщине Академии наук СССР, заявив: «На самом деле не существует такой вещи, как социалистическая наука или британская наука. Есть только одна наука, которая трудится на благо человека. Поэтому наука должна быть международной»[13].

В отличие от британцев, американцев и канадцев, русские никогда не публиковали официальных отчетов о своем прогрессе в области атомных исследований. Как следует из статьи доктора Джеральда Остера от февраля 1946 года в выпуске «Американского обозрения Советского Союза», в СССР три крупных института вели ядерные исследования еще в 1932 году. Они начали строить циклотроны в начале тридцатых, непосредственно после того, как профессор Эрнест Орландо Лоуренс из Калифорнии спроектировал свой первый аппарат для опытов с атомными ядрами, и Советы, по словам доктора Остера, были первопроходцами «в расщеплении ядра космическими лучами». Космические лучи завораживали русских. В 1944 году они создали Государственную комиссию под руководством армянского физика Артема Алиханяна с целью создания постоянно действующих лабораторий на высокогорных пиках, которые бы не занимались ничем иным, кроме изучения космических лучей. В 1948 году Алиханян и его брат Абрам[14] получили Сталинскую премию первой степени размером в двести тысяч рублей за открытие, что космическое излучение содержит частицы — варитроны, — масса которых больше, чем у электронов.

Открытие Алиханянов по-новому изобразило картину фундаментальных строительных блоков материи. Единственная проблема в ней состояла в том, что, по словам несоветских ученых, варитроны существовали исключительно в воображении. Тем не менее советские пропагандисты в течение нескольких лет раздули открытие, доказывая превосходство советской науки над буржуазной. Затем, в одном из тех неожиданных поворотов, из-за которых так трудно анализировать Советский Союз, Академия наук СССР отвергла открытие братьев Алиханянов зимой 1951/52 года и заявила о том, в чем давно уже убедился весь остальной мир, что варитронов не существует.

Когда немецкие армии в начале Второй мировой войны глубоко вторглись в Россию, советские лаборатории, занятые экспериментальными работами с ураном и тяжелой водой в Днепропетровске, Ленинграде и Харькове, эвакуировали в Сибирь, но работа никогда не прекращалась полностью. Как следует из статьи доктора Остера, один из членов советской комиссии, созданной в 1937 году для исследования разделения изотопов, в 1942 году продолжал в своей эвакуированной в Сибирь лаборатории попытки получить уран-235 посредством тепловой диффузии гексафторида урана, хотя и не добился успеха. Получение секретных данных по атомным разработкам союзников посредством шпионажа, безусловно, должно было сэкономить России немало времени и средств, позволив ей избежать тупиковых направлений. Однако факт остается фактом: ни одна страна не в состоянии создать атомную бомбу ни за год, ни за десять лет, несмотря на все украденные секреты, если только она не обладает важными научными технологиями, инженерными возможностями и промышленной мощью.

До войны у русских не было необходимости в атомных шпионах. Благодаря свободному обмену научной информацией по всему миру они оставались в курсе основных исследований. Главный ядерный физик Франции, доктор Фредерик Жолио, который был западноевропейским аванпостом коммунизма в научных кругах, довольно странно отреагировал весной 1939 года на предложение докторов Бора, Силарда, Ферми и прочих о том, чтобы все ученые-антифашисты прекратили публикацию документов по атомным вопросам. Под тем предлогом, что его письмо, представленное еще до того, как все американские ученые согласились с этой идеей, было опубликовано в американском журнале «Физикал ревью», Жолио выступил против такой секретности, и ему удалось заблокировать договоренность еще на один год. Это никак не повлияло на немецкую науку, ведь в то время они шли впереди всех в атомных исследованиях и знали это, но при этом позволило русским лишний год иметь доступ к данным о прогрессе западных ученых в этой области.

Жолио-Кюри, как он стал зваться после женитьбы на Ирен, дочери Мари Кюри, продолжал работать у себя в парижской лаборатории, проводя опыты с ураном, в течение 1939 года и весной 1940-го. В этом он добился значительных успехов. Когда Франция пала, он решил остаться в стране, чтобы тайно помогать подпольщикам. Он дал указание своим сотрудникам Альбану и Коварски тайно переправить 165 литров тяжелой воды — которая применялась для замедления нейтронов, что позволяло управлять ими в ядерных реакторах, — из Франции в Англию. Эти 165 литров, приобретенные у норвежской компании «Норск гидро» перед самым вторжением туда нацистов, составляли практически весь мировой запас тяжелой воды на тот момент. Так британская наука получила шанс сделать огромный шаг к тому, чтобы обогнать нацистов в исследованиях атома.

Почему Жолио-Кюри так поступил? Почему он не послал драгоценную тяжелую воду (за открытие которой профессор Колумбийского университета Гарольд Клейтон Юри получил Нобелевскую премию) в русские лаборатории или, если это было невозможно, не уничтожил ее? Вероятно, он не получал советских инструкций в те горячечные дни, когда нацисты готовились напасть на своих друзей — русских, и он сделал то, что казалось наилучшим в столь чрезвычайной ситуации. Когда немцы захватили лабораторию Жолио-Кюри, отсутствие тяжелой воды, само собой, привело их в ярость, и они решили продолжить его эксперименты со своими физиками, чтобы сэкономить время и не везти циклотрон и другое оборудование в Германию.

Каким удивительным образом в то время пересекались чувства преданности разным государствам, можно проиллюстрировать на примере двух французских ученых, которые везли в Англию тяжелую воду по просьбе Жолио-Кюри. Какое-то время они продолжали проводить с нею опыты в Кавендишской лаборатории[15] в Кембридже. Доктор Альбан стал одним из директоров британского проекта «Трубный сплав» и затем первым руководителем группы по исследованиям атома в Монреале, в которую вошли американские, английские и канадские ученые. Доктор Коварски после войны вернулся из Англии во Францию и служил заместителем руководителя французского Комиссариата по атомной энергии, пока в конце концов, в 1950 году, французы не отправили Жолио-Кюри в отставку за его коммунистические взгляды. Затем Коварски стал заместителем доктора Жана Перрена[16], назначенного преемником Жолио-Кюри. В 1951 году Коварски отказали в американской визе, когда он хотел посетить конференцию по ядерной физике в Чикаго, и отказ вызвал гнев различных европейских и американских ученых, не принадлежавших к коммунистам, которые уверенно заявляли о том, что и он коммунистам не симпатизирует.

Послевоенные усилия Конгресса по установлению главного атомного шпиона СССР в США в 1949 году привели к показаниям генерала Модельского, польского военного атташе в Вашингтоне, порвавшего со своим правительством, который заявил, что такова была тайная роль Игнация Злотовского, который въехал в страну в качестве делегата ООН. Злотовский успел ускользнуть обратно в Польшу, прежде чем его допросили. Из его досье следовало, что он еще до войны получил подготовку в области ядерной физики в парижской лаборатории Жолио-Кюри. Пожалуй, стоить отметить мимоходом, что и Бруно Понтекорво, возможно самый важный атомный шпион среди всех, тоже вышел из лаборатории Жолио-Кюри.

Нильсу Бору, который немало сделал для того, чтобы заставить США вступить в атомную гонку, пришлось прекратить исследовательские работы в своей датской лаборатории, когда в апреле 1940 года там появились нацистские штурмовики. Он держал личный запас тяжелой воды в холодильнике в большой пивной бутылке, скрывая ее от немцев. Позднее он бежал из Дании на лодке, прижимая драгоценную бутылку к груди, но по прибытии в Швецию узнал, что в бутылке на самом деле пиво. В спешке Бор оставил ненастоящую бутылку в холодильнике. В муках он воззвал к датскому подполью, и в конце концов добился освобождения пивной бутылки с тяжелой водой.

В мае 1940 года, когда нацисты прошли по Норвегии, первым делом они приказали предприятию «Норск гидро» (единственному в мире на тот момент, которое производило большие объемы тяжелой воды) увеличить производство тяжелой воды до трех тысяч фунтов в год. В 1942 году они довели объем до десяти тысяч фунтов в год. Британская разведка пришла к выводу, что надо любой ценой вывести из строя завод по производству тяжелой воды в Веморке. Британские диверсанты, работая вместе с бойцами из норвежского подполья, совершили две отчаянные и кровопролитные попытки и все же сумели взорвать завод, а также три тысячи фунтов хранившейся там тяжелой воды.

Поскольку к тому времени Германия могла получать значительные объемы тяжелой воды из других источников, эти рейды не остановили немцев, но при этом косвенно приободрили вождей нацистов, убедив их в том, что немецкие исследователи, по всей видимости, опережают союзных, раз уж союзники идут на такие крайности, чтобы им помешать. Немцы в рекордные сроки восстановили норвежский завод, чем убедили союзников в том, что их противник придает высокий приоритет работам с ураном. Следующим шагом союзников стал налет американских бомбардировщиков во главе с норвежцем Бернтом Балхеном. Град бомб произвел такие разрушения в Веморке, что нацисты решили разобрать остававшиеся в Норвегии установки по производству тяжелой воды и переправить их в Германию вместе с примерно тремя тысячами фунтов тяжелой воды. Контейнеры погрузили на паром «Гидро», ходивший по озеру Тиннсьо, однако норвежские подпольщики успели взорвать паром, прокравшись на него и заложив в трюмах мощные взрывные заряды.

Между тем и американцы, и британцы создали у себя особые группы военной и гражданской разведки, чтобы отслеживать, что происходит в немецких исследовательских центрах по изучению атома. Бомбардировками немецких ученых принуждали постоянно находиться в бегах, перевозить свое потрепанное оборудование с места на место, но при этом они всегда находились в пределах досягаемости. Шпионы союзников в этом отношении потрудились настолько хорошо, что к концу войны союзники располагали точными адресами всех атомных установок в Германии.

Начиная с 1943 года, доклады разведчиков сообщали, что прогресс немцев в области ядерных исследований идет не так быстро, как ожидалось, и более того, не так быстро, как совместные англо-американские усилия, в которых теперь участвовали и канадцы.

Эти доклады, как оказалось, были точными и достоверными, но им никто не поверил. Настолько прочно укоренился миф о научном превосходстве немцев, что эти сведения истолковали как доказательство того, что нацисты каким-то образом сумели обмануть слежку и где-то под непроницаемым покровом секретности ведут работы по совершенно новым направлениям.

Эти опасения в англо-американских научных кругах достигли новых высот в конце 1943 года. Союзные ученые утверждали, что немцы, быть может, еще и не создали бомбы, но у них наверняка есть реакторы, использующие цепную реакцию, и эти реакторы наверняка производят огромное количество искусственных радиоактивных веществ. Что помешает им уничтожить целые города с помощью невидимой радиации или отравить в них запасы пищи и воды? Как рассказывает доктор Сэмюэл Абрахам Гаудсмит — физик, голландец по происхождению, ставший профессором Северо-Западного университета в США, — некоторые американские ученые прогнозировали, что Гитлер со своей страстью к драматическим эффектам выберет день Рождества, чтобы сбросить радиоактивные вещества на Чикаго, где тогда сосредотачивались союзные усилия в области ядерных исследований. Несколько занятых в этом проекте человек обеспокоились настолько, что отправили свои семьи за город, а кроме того, были подготовлены научные инструменты для измерения уровня радиоактивности на тот случай, если немцы атакуют Чикаго.

В конце войны США отправили в Европу сверхсекретную разведывательную группу под руководством доктора Гаудсмита, которая называлась «Миссия Алсос». Она должна была сопровождать наступающие армии и заниматься исключительно поиском атомных секретов, спрятанных в Германии. Разведчики союзников отобрали и допросили поочередно нацистских специалистов, начиная с Отто Гана и Вернера Гейзенберга, и пришли к почти невероятному открытию: нацисты не сумели открыть самого принципа создания бомбы. Они даже не подозревали о плутонии.

Большинство захваченных нацистских ученых было интернировано в Англии, когда поступили первые сообщения об атомной бомбе, сброшенной на Хиросиму. Это их рассмешило: да нет же, они тоже пытались, но это невозможно, по крайней мере на данном этапе. Когда стали известны подробности, нацистские ученые решили, что на город каким-то образом сбросили атомный реактор, хотя атомы в таком реакторе, если бы его можно было сбросить, не взорвались бы, а разделились. Обескураженным немцам понадобилось еще несколько дней, чтобы понять, что союзники использовали атомный реактор только для производства плутония и бомбу изготовили уже из него. Охваченные чувством собственного краха и раскаяния, двое немецких ученых пытались покончить с собой. Остальные погрузились в глубокую депрессию и боялись вернуться в Германию и оказаться в руках фанатиков-националистов. Наконец, некоторые из молодых немецких ученых придумали себе оправдание для внутреннего потребления: на самом деле они не ставили себе целью сделать такую плохую вещь, как бомба, а всего лишь трудились над атомной установкой «в мирных целях, а не в целях уничтожения». Эта пропаганда, несмотря на ее явную лживость, сработала так хорошо, что русские подхватили ее годы спустя. Русские тоже заполучили в свои руки немало ядерных физиков из Германии. В июне 1945 года они также направили свои официальные и весьма лестные приглашения нескольким немецким специалистам, работавшим над делением урана-235.

Позднее, по слухам, еще полдесятка немецких ядерщиков попроще проскользнули за железный занавес и поселились сначала в Крыму, а потом на Урале. Русская пропаганда вскоре сумела обратить себе на пользу горечь и досаду многих немецких ученых проигравшей стороны.

Союзники, быть может, не такие скорые на отказ от прежнего союза, нежели русские, тем не менее благодаря «Миссии Алсос» раздобыли исчерпывающий ответ на вопрос, почему германская атомная наука потерпела такой сокрушительный провал. Ее упадок начался в начале тридцатых годов, когда вожди нацистов навесили на физику ярлык абстрактной или неарийской науки, что бы это для них ни значило. По мнению Гаудсмита, который написал о своем шпионском опыте в увлекательной книге под заголовком «Алсос», перед войной в Германии ученые, как правило, находились под подозрением, так как в подавляющем большинстве оказались противниками нацистов, хотя и относились к разным категориям от реакционеров до либералов, от масонов до евреев и от пацифистов до коммунистов. Период «чистки», который длился с 1933 по 1937 год, привел к тому, что как минимум двое из пяти профессоров потеряли работу. Преподавательский состав в университетах невозможно было восполнить по причине недостатка кадров. А когда началась еще и война, ученых стали без разбору призывать в армию, и это внесло свой вклад в ситуацию, которая позволила второразрядному химику выйти в руководители невоенных исследований лишь по причине его политического фанатизма, причем в своем секретном докладе, который обнаружила «Миссия Алсос», он жаловался на «хаос в науке».

Немецкая армия поставила во главе военных исследований человека по фамилии Шуман, потомка знаменитого композитора и бывшего директора военной музыки[17]. Другие некомпетентные и политические халтурщики на ответственных положениях ослабили саму структуру труда тех, кем они руководили. Научные заседания немецких специалистов-атомщиков выродились в бессмысленные препирательства из-за Эйнштейна — научного гиганта, которого нельзя было просто так сбросить со счетов, но все-таки надо было сбросить со счетов, потому что он был еврей.

Одна из причин того, что нацистам к 1945 году не удалось преодолеть того этапа атомных разработок, которого союзные ученые достигли еще в 1941-м, заключалась в том, что военные не могли поладить с учеными, и тем более ученые — с военными. Сначала исследования в области атома недостаточно финансировали, а когда стало поступать больше средств, никто не знал, на что тратить эти деньги. Вместо того чтобы оттачивать остроту ума, проверяя гипотезы друг друга, немецкие ученые разбились на соперничающие, замкнутые группировки. К примеру, Вернер Гейзенберг, самый выдающийся немецкий физик-ядерщик, так и не додумался до идеи использовать плутоний, ведь ее высказал в секретном докладе его коллега Хоутерманс, который не входил в клику Гейзенберга.

В такой атмосфере взаимного презрения и политического интриганства процветали на удивление нелепые идеи. Один прожект предлагал использовать бетатроны — изобретенные в Америке высоковольтные аппараты — для того, чтобы сжигать экипажи союзных бомбардировщиков прямо в полете при помощи рентгеновского излучения; на этот план обратил внимание фельдмаршал люфтваффе Мильх, из-за чего важнейшее оборудование не использовалось при исследованиях урана. Другой прожект, которым отдельные компетентные немецкие физики занимались как бы в шутку, подразумевал применение инфракрасных лучей, которые бы направлялись в небо крест-накрест и в точке пересечения подрывали бомбовый груз на самолетах союзников.

Огромные деньги постоянно шли на развлечения для тех, кого можно назвать психопатическим крылом нацистской науки. В этой области примечательны позорно известные эксперименты доктора Рашера в Дахау, который хотел установить условия выживания после длительного пребывания при чрезвычайно низких температурах, и его опыты получили поддержку военно-воздушных сил.

По сравнению с подобными вещами атомные усилия союзников во время войны можно назвать блестящими и относительно свободными от главных ошибок. Они не обращали особого внимания на религию, расу или национальность ученого. Они сосредоточились на том, чтобы собрать самых эффективных специалистов, и очень близко подошли к тому, чтобы собрать практически всех. В целом между разными группами ученых и между учеными и военными существовала превосходная кооперация. Личный фаворитизм и конкуренция за престиж среди специалистов, по всей видимости, находились на минимальном уровне.

Конечно, ученые, бежавшие от нацизма, полностью оправдали включение их в объединенный проект, созданный из «Манхэттенского» и «Трубного сплава». Без них (разумеется, включая Эйнштейна) едва ли атомная бомба вообще появилась бы на свет. А вот политический отсев участников оказался недостаточно тщательным. И если такой человек, как Клаус Фукс, бежавший от политического безумия и научного хаоса Германии, сумел протиснуться на такое место, откуда смог выдать русским всю схему разработок, это была лишь другая сторона медали, которая, как казалось в то время, имела значительные преимущества.

Глава 5

Прореха в сети

Поскольку шпионы никогда не работают в одиночку, раскрытие одного агента сразу же создает чрезвычайную ситуацию для обеих сторон. Это касается и мирного времени, и войны, и предполагаемых союзников, и заклятых врагов. Какое-то время все идет размеренно, почти по-деловому: шпионаж и контршпионаж, удар и контрудар, парирование и рипост. И вдруг возникает отчаянная неразбериха, и, может быть, проливается кровь. Те, за кем шпионят, получают шанс «обыграть» враждебный аппарат, устранить его или поставить под свой контроль. Те, кто шпионит, если они достаточно умны или везучи, чтобы быстро установить, кто именно из их оперативников раскрыт, получают шанс заменить потерянное звено в цепочке связных и продолжать как ни в чем не бывало. Обычно вопрос решают скорость и хитрость, а не грубая сила.

Во время Второй мировой войны в Швейцарии на русских против Германии работала шпионская сеть Радо-Фута, в которую, по некоторым сведениям, входили Джордж и Джоанна Вилмер, обходительная чета советских агентов, муж и жена, прежде работавшие в Америке. На самом же деле они продались нацистам.

Сразу почувствовав опасность, один из руководителей агентурной сети посоветовал отказаться от услуг Вилмеров по причине их ненадежности, но Москва высмеяла и отвергла идею, что такие шпионы-ветераны могут перебежать к врагу. Критическая ситуация, которая таким образом не была устранена, разрешилась в замедленном темпе. Сначала Вилмеры попытались отвлечь действующего руководителя советской сети в надежде захватить шифровальную книгу и аппарат. Эта попытка сорвалась. Затем Вилмеры занялись установлением личности других членов группы Радо-Фута. И это им удалось. Затем нацистская тайная полиция приступила к решительным действиям. С помощью того, что можно назвать сексуальной уловкой (один из агентов абвера стал любовником важной русской шпионки), похищения, хитрости и тайного разоблачения перед швейцарской полицией, нацистам удалось вывести из игры главные элементы сети и заставить замолчать три ее «музыкальных шкатулки», как назывались в шифрограммах радиопередатчики.

Можно привести и другие примеры, но самое громкое потрясение XX века, случившееся из-за одного агента, это, конечно же, то, причиной которого стал Игорь Гузенко, двадцатишестилетний шифровальщик советского посольства в Оттаве. Однажды он решил, что умеренный климат демократии нравится ему больше суровых морозов тоталитаризма на родине, и вечером 5 сентября 1945 года вышел из посольства, прихватив документы, которые не просто разоблачили пять русских агентурных сетей, оперировавших в Канаде в то время, но сделали гораздо больше. Эти документы дали десятки зацепок, которые предстояло отследить по всему Западному полушарию и особенно в разных уголках Соединенных Штатов.

К сожалению, это не сразу удалось осознать в полной мере, но документы Гузенко на целых пять лет затормозили подпольную работу Советов в Америке и Европе по сбору всех необходимых кусочков информации об атомной бомбе.

Гузенко довольно верно понимал, что стоит на кону. Он полагал, что русские не остановятся перед убийством его самого и его жены ради того, чтобы не дать документам попасть к авторитетным органам. 6 сентября он попытался, но безуспешно, продать свою историю какой-нибудь канадской газете; как в кошмаре, он ходил от редактора к редактору, но так и не добрался ни до кого, кто воспринял бы его всерьез. В тот же вечер он заметил, что у его дома прячутся советские агенты. Он попросил офицера канадских ВВС, который жил в соседней квартире, взять на ночь его маленького сына, чтобы уцелел хотя бы один из членов его семьи. Офицер отреагировал смело, оставил всех Гузенко на попечение другого соседа, а сам на велосипеде поехал за помощью. Когда он вернулся с полицией, они обнаружили канадского руководителя, сотрудника страшного НКВД и еще трех русских громил, которые рыскали по квартире Гузенко — они вошли туда, просто взломав дверь.

Гузенко с его документами на следующий же день отвезли в надежное место. С этого начался этап обострения для разведок обеих сторон. Человеком, который попал под огонь самым первым, стал полковник Заботин, советский военный атташе, который привез Гузенко в Канаду в 1943 году и в штате которого тот служил.

Заботин объяснял свой беззастенчивый шпионаж против Канады и Соединенных Штатов во время войны такими словами: «Сегодня они наши союзники, завтра они будут нашими врагами». Он, возможно, впервые предоставил Москве возможность взглянуть с высоты птичьего полета на «Манхэттенский проект», перечислив его военных руководителей, начиная с генерала Гровса, а также ведущих ученых, и описав американские заводы и установки в Чикаго, Оук-Ридже, Хэнфорде и Лос-Аламосе. Через своего помощника — подполковника Мотинова он переслал в Москву образцы обогащенного урана-235 и урана-233, полученные от доктора Алана Нанна Мэя. За шпионскую деятельность в области ядерных исследований Заботина, к его восторгу, наградили орденом Красного Знамени и орденом Красной Звезды. «Теперь мне нечего бояться ехать в Москву», — сказал он своим коллегам. Когда Гузенко взорвал его шпионский аппарат, Заботин поспешно бежал из Канады, не уведомив местные власти. В декабре 1945 года он отправился в путь на советском судне «Александр Суворов», которое отплыло поздно ночью из Нью-Йорка с нарушением портовых правил. Как пишет «Нью лидер», информативный еженедельник американских социалистов, предоставляющий ценные сведения, через четыре дня после прибытия в Москву Заботин был объявлен мертвым. Его смерть объяснили сердечным приступом[18].

В передовице газета «Правда» заявила, что канадское правительство пытается навредить Советскому Союзу, разжигая оголтелую антисоветскую кампанию. Видимо, какие-то добровольцы иногда передавали какие-то сведения, говорили русские, однако «нелепо утверждать, что передача подобных несущественных секретов могла поставить под угрозу безопасность Канады».

В заключение «Правда», кивая в сторону Соединенных Штатов, на которые, разумеется, и была ориентирована заботинская сеть, сказала, что все добытые данные можно легко найти в «опубликованном труде американца Смита» — в смитовском «Отчете об атомной энергии». В этом заявлении содержалось примерно столько же правды, сколько и в заявлении Москвы несколько лет спустя о том, что никогда не слышали о Клаусе Фуксе.

16 февраля 1946 года Королевская конная полиция Канады устроила облаву примерно на двадцать двух человек, связанных с советской шпионской сетью по документам Гузенко. Перед самым началом облавы Георгий Николаевич Зарубин, советский посол в Канаде, вернулся в Москву. Этот Зарубин был довольно своеобразный дипломат — человек с железным лицом, много лет прослуживший в НКВД. В тридцатых годах в его обязанности входило наблюдать за русскими коммунистами, которые решили порвать с режимом и остаться в чужой стране, а иногда ликвидировать их. В конце тридцатых Зарубин поехал в Германию под именем Рудольф с фальшивым американским паспортом и, как говорят, привез с собой в Россию первые результаты прощупывания Гитлера, которые в итоге привели к заключению пакта между Гитлером и Сталиным в 1939 году.

После исчезновения Зарубина, что едва ли поддерживало утверждения его правительства о полной невиновности, пошли слухи, что в советской разведке началась большая чистка. Безусловно, это так и было. Самые важные изменения заключались в том, чтобы устранить непосредственную угрозу и прикрыть обнаженные нервные окончания советского шпионажа, особенно в Соединенных Штатах.

Среди первых скрывшихся был подполковник Мотинов, который, как помощник Заботина, был полевым руководителем русской военной разведки в Канаде. Он переехал в Нью-Йорк в качестве советского служащего в ООН и тихо прожил там больше года, не вызывая никаких протестов. Поскольку в его задачу в Канаде входило поддерживать связь с советскими шпионами в США, можно предположить, что он использовал свое новое положение для того, чтобы прикрыть агентов, находившихся под угрозой разоблачения. Двумя главными вербовщиками заботинской сети были Фред Роуз, коммунист и член парламента, который поддерживал связь с Дж. Питерсом, он же Александр Стивенс, тайный шеф Уиттекера Чемберса в США, и Сэм Карр, национальный секретарь Рабочей прогрессивной (коммунистической) партии Канады, который поддерживал переписку с Яковом Наумовичем Голосом. И Карр, и Роуз были профессионалами подрывной работы, получившими особую московскую подготовку. Роуз остался расплачиваться за содеянное после разоблачений Гузенко, а Карр бежал. Он поехал в Нью-Йорк, где никем не тревожимый жил под собственным именем вместе с женой в доме 115 по Западной 74-й улице, пока его не задержали в январе 1949 года и не вернули в Канаду, чтобы отдать под суд. Можно только гадать, чем он занимался эти три года, латая разорванную паутину, охватившую все Западное полушарие.

В июне 1946 года в свет вышел «Доклад Королевской комиссии по расследованию фактов и обстоятельств, связанных с передачей информации государственными чиновниками и другими лицами, обладающими доступом к секретным и конфиденциальным сведениям, агентам иностранной державы». Проведенный канадцами 733-страничный анализ гузенковских разоблачений остается одним из величайших исторических документов о шпионаже. Он оставил нерешенной одну головоломку, не разгаданную до конца до сих пор и годами интриговавшую и завораживавшую всех, кто интересуется этим вопросом, кто считает шпионаж чем-то вроде игры в «казаки-разбойники» без социологических и политических оттенков.

Эта тайна касалась четырех супершпионов, работавших с Грантом — такова была кличка Заботина, под именами, которые тоже начинались с буквы Г: Голя, Галя, Гини и Грин. Кто были эти четыре Г? Гузенко не знал. Заботин расплатился за провал в руках сталинистов. Роуз, с которым они вели подпольные дела, отправился в тюрьму на шесть лет, но не назвал их. Это были единственные четыре псевдонима в документах Гузенко, которые так и остались «неопознанными» в канадском докладе. В одном документе они названы «монреальскими активистами», и эту фразу можно было понять в том смысле, что они входили в монреальскую группу американских, канадских и британских ученых, которые проводили исследования по атомной бомбе. Галя называлась «домохозяйкой», которая занимала «соседнюю квартиру» рядом с Дэви. Дэви означал майора Соколова, торгового атташе советского посольства в Оттаве. Могла ли эта «соседняя квартира» означать «соседнюю страну» — США?

Грин занимал «ключевую позицию» «помощника заведующего отделом контрактов» в каком-то департаменте правительства, который скрывался под кодовым названием «локомотив». Он передавал информацию только об определенных вещах, как подчеркивалось в одном из гузенковских документов. Может быть, там имелся в виду какой-то чиновник, занимавший стратегически важное положение в Госдепартаменте США?

Гини и Голя составляли особую «вспомогательную группу». Гини, названный «евреем» в документах Гузенко, имел «фотолабораторию», а Голя — «молодой художник» — работал «у него дома». Для тех, кто знаком с двусмысленным жаргоном советского шпионажа, эти описания могли в широком смысле означать, что Голя — молодой физик-ядерщик, работавший в лаборатории в тесном контакте с Гини.

После этих первых и неофициальных догадок какого-либо прогресса удалось достигнуть не раньше 1950 года. Потом, вслед за признаниями Фукса, французские репортеры, которые якобы имели налаженные источники в британской контрразведке, заявили, что в Голе опознали Клауса Фукса.

Инспектор Леопольд, канадский следователь, занимавшийся документами Гузенко, пересек Атлантику, чтобы работать над делом Фукса вместе с коммандером Бертом из Скотленд-Ярда и инспектором Уайтхедом из Специальной службы разведки. Как писали парижские газеты, они втроем обнаружили в доме Фукса некоторые интересные бумаги. Не только Фукс был опознан как один из четырех Г, но и личность другого Г — британца — была установлена довольно уверенно. Совместный доклад англо-канадских разведок тайно отправили директору ФБР Гуверу, в нем говорилось о двух британских Г и предполагалось, что американские коллеги могут поставить точку в этом деле, выведя на чистую воду двух американских Г, насчет личности которых можно было высказать несколько уверенных догадок даже из такого далёка, как Англия. От ФБР не последовало немедленной реакции.

Французские журналисты, специализирующиеся на шпионских делах, сообщили о двух любопытных результатах, к которым невольно привело сотрудничество Леопольда-Уайтхеда-Берта. Один из них заключался в том, что нашлось объяснение некоторых недавних случаев атомных диверсий в США, указанных в секретном докладе для Гувера, а другой — в том выводе, что Алан Нанн Мэй может оказаться куда более важным шпионом, чем представлялось в момент ареста.

Позже канадские, американские и британские источники позволили получить официальную и неофициальную оценку Алана Нанна Мэя. Вполне естественно, что каждая страна не слишком стремится привлекать внимание к тому, насколько удалось проникнуть в его секреты. Если сравнить известные сведения, то зловещая тень Мэя, вне всяких сомнений, удлинится. Есть разумные основания предполагать, что он как-то связан с четырьмя таинственными Г и вполне мог быть советским начальником или шпионским руководителем самого Фукса.

Мэй родился в Англии в 1912 году, то есть он достиг зрелого возраста в начале тридцатых годов, в тот период смуты и депрессии, который сказался на формировании Голда и Фукса. В юности он стал коммунистом, потом тайным коммунистом и, вероятно, советским агентом, поскольку из канадского доклада следует, что он был «известен» в Москве еще до того, как уехал из Англии. Физик с докторской степенью Тринити-колледжа, Кембридж, в мае 1942 года стал участником первых исследований в рамках секретного проекта «Трубный сплав». Затем под руководством сэра Уоллеса Акерса несколько групп специалистов из разных университетов и промышленных лабораторий стали вести работы по разным направлениям. Команда Мэя работала в Кавендишской лаборатории в Кембридже.

Вот какие первые биографические сведения сообщает о Мэе канадский доклад:

«В июле 1944 года доктор Кокрофт, занимающий пост джексоновского профессора естествознания в Кембридже, Англия, и имеющий международную репутацию в ученых кругах, был назначен директором проекта по атомной энергии в Монреале и Чок-Ривере и работал в сотрудничестве с канадскими учеными в монреальской лаборатории Национального исследовательского совета. Доктор Алан Нанн Мэй, временный служащий из Великобритании, входил в исследовательскую группу, прибывшую в Канаду, и возглавлял группу в монреальской лаборатории под руководством доктора Кокрофта».

Из этого можно сделать вывод, что Мэй прибыл в Канаду не раньше лета 1944 года. На самом же деле он приехал туда в январе 1943 года с контингентом британских ученых под началом доктора Альбана, бывшего коллеги Жолио-Кюри. Доктор Альбан ушел в отставку через полтора года, и его сменил доктор Кокрофт. «Вскоре после его прибытия», как гласит канадский доклад, заботинская группа военной разведки получила специальное указание от шпионского Центра в Москве и обратилась к Мэю. Это значит, что Мэй шпионил в Западном полушарии еще за одиннадцать месяцев до того, как там появился Фукс, а не отправился за Фуксом через Атлантику, как полагали многие. Таким образом, Мэй получил достаточно времени, чтобы спокойно создать шпионскую сеть, занимавшуюся вопросами атома.

Самые ранние сведения о Мэе в документах, выкраденных из советского посольства в Оттаве, датируются 1945 годом. Из них следует, что Мэй, скрывавшийся под прозвищем Алек, поставлял непрерывный поток атомных данных лейтенанту Ангелову, одному из помощников Заботина, известному под кодовым именем Бакстер.

Задолго до 1945 года Мэй приобрел авторитетное положение в американском этапе исследований по расщеплению ядра. Он имел основания претендовать на это положение, будучи старшим в отделении ядерной физики британской группы в Монреале, а также как член двух весьма важных союзных комитетов. Вместе с дюжиной других британских ученых он впервые приехал в Металлургическую лабораторию Чикагского университета в январе 1944 года. Именно в тот своей приезд он повстречал и произвел впечатление на генерала-майора Лесли Ричарда Гровса, который как раз тогда встал во главе всего «Манхэттенского проекта». Гровс потом вспоминал Мэя как надежного ученого (надежного, потому что его проверила британская разведка) и зрелого человека примерно сорока лет, хотя Мэю на тот момент было почти на десять лет меньше.

В течение двух недель в апреле 1944 года Мэй проводил второстепенный эксперимент в Аргоннской лаборатории в Чикаго, где находился первый атомный реактор, использовавший графит, а также более поздний, где в качестве замедлителя применялась тяжелая вода. В конце августа Мэй три дня совещался с чиновниками чикагской лаборатории по поводу установки монреальского реактора.

В свой четвертый визит в США с 25 сентября по 30 октября 1944 года Мэй вместе с американскими учеными вел широкие исследования «в чрезвычайно секретной и важной новой области» — как видно, настолько секретной, что и сейчас невозможно узнать о ней подробностей. В первые приезды Мэй останавливался в чикагской гостинице. На этот раз он поселился в аргоннском общежитии, а выходные проводил с ученым-американцем в квартире другого ученого, который на время уехал из города.

В письме, которое генерал Гровс направил сенатору Хикенлуперу (республиканец от Айовы), в 1946 году и позднее оно было зачитано в сенате, он сообщил, что еще в 1945 году, до того, как Мэй был разоблачен, у него появились подозрения насчет Мэя. «Мэй провел больше времени и получил больше знаний в Аргонне, чем любой другой британский ученый, — писал генерал. — Хотя у меня не было причин его подозревать, меня беспокоило, что он был настолько в курсе последующих разработок. По этой самой причине весной 1945 года я отозвал разрешение на его предполагавшийся четвертый [прим.: на самом деле пятый] визит продолжительностью один месяц. Мэй больше не возвращался в чикагскую лабораторию и не бывал ни в одной другой организации «Манхэттенского проекта».

Генерал Гровс демонстрирует прекрасный образец того, как желаемое принимается за действительное, да еще и задним числом. «Весьма сомнительно, что Мэй обладает какими-либо сведениями, помимо самых общих, о конструкции атомной бомбы. Он не мог бы получить этих сведений по легальным каналам…»

Это правда, что бомбу собирали в Лос-Аламосе, однако товарищество среди ученых, заметное даже в условиях самой строгой секретности, вполне могло сыграть свою роль и в аргоннском общежитии, и в выходные, которые ученые проводили вместе. Но, так или иначе, какой смысл шпиону заботиться о легальных каналах?

9 августа 1945 года, через два дня после того, как президент Трумэн объявил об атомном грибе, вставшем над Хиросимой, Заботин телеграфировал директору московского Центра и среди прочего рассказал, с какой быстротой американцы производят плутоний, или уран-235, на Клинтонском инженерном заводе (Оук-Ридж) в Теннесси-Вэлли и на более крупном заводе в Хэнфорде, который стоял на Коламбия-ривер в штате Вашингтон. Часть телеграммы гласила:

«ФАКТЫ, ПЕРЕДАННЫЕ АЛЕКОМ: 1) ИСПЫТАНИЯ АТОМНОЙ БОМБЫ ПРОВОДИЛИСЬ В НЬЮ-МЕКСИКО (49, 94— 239 СТЕПЕНИ). БОМБА, СБРОШЕННАЯ НА ЯПОНИЮ, БЫЛА ИЗГОТОВЛЕНА ИЗ УРАНА-235. ИЗВЕСТНО, ЧТО ВЫПУСК УРАНА-235 ПРОИЗВОДИТСЯ В КОЛИЧЕСТВЕ 400 ГРАММОВ ЕЖЕДНЕВНО НА МАГНИТНО-ОБОГАТИТЕЛЬНОМ ЗАВОДЕ В КЛИНТОНЕ. ВЫПУСК 49 ВЕДЕТСЯ В ДВА РАЗА БОЛЬШЕ (НЕСКОЛЬКО ГРАФИТОВЫХ ЕДИНИЦ ЗАПЛАНИРОВАНЫ НА 250 МЕГАВАТТ), ТО ЕСТЬ 250 ГРАММОВ В ДЕНЬ… 2) АЛЕК НАМ ПЕРЕДАЛ ПЛАТИНОВУЮ ФОЛЬГУ С 162 МИКРОГРАММАМИ УРАНА-233 В ВИДЕ ОКИСИ В ТОНКОЙ ПЛЕНКЕ…»

Это был не первый сувенир, раздобытый Мэем. Еще в апреле того года, судя по рукописным записям Ангелова в блокноте, который прихватил с собой Гузенко, Мэй передал образец плутония и получил в награду 200 долларов и две бутылки виски. За второй образец он получил уже 500. Оба образца тут же улетели в Москву. Откуда они взялись? Канадцы в докладе не желают строить догадки. Возможно, образцы происходили из Монреаля. Генерал Гровс признал, что они с легкостью могли поступить и из Чикаго.

Как следует из отчета Смита, Металлургическая лаборатория в Чикаго внесла больший вклад в создание бомбы, чем любая другая организация в США. Ее роль состояла в том, чтобы подготовить планы крупномасштабного производства плутония и использования плутония в бомбах. Для этого требовалось: a) найти такую систему с использованием обычного урана, в которой происходила бы цепная реакция; б) показать, что в ходе такой цепной реакции плутоний можно химически отделить от другого материала; в) понять, как контролировать цепную реакцию, используя уран-235 или плутоний. Доклад Мэя от 1945 года о производстве был настолько точен, что, когда журнал «Лайф» в 1951 году решил составить таблицу производства материалов, способных к ядерному делению, он воспользовался цифрами Мэя. Исходя из этого, можно прийти к выводу, что Мэй, по-видимому, нашел способы раскопать в Чикаго и другие основные секреты.

Координирование сети из соседней страны — это аксиома советского шпионажа, как показал Александр Фут в своем авторитетном «Справочнике для шпионов» (Handbook for Spies)[19], где описал свой фактический опыт. Этот принцип гарантирует «максимальную степень эффективности при минимальной угрозе разоблачения», замечает он. Имея в виду, что Заботин, будучи резидентом советской военной разведки в Канаде, сосредоточился на Соединенных Штатах, нет ничего удивительного в том, что он обчистил атомную кухню со всеми чуланами и в самой Канаде. Возможно, он считал, что, когда в военное время шпионишь за союзниками, правила не обязательно соблюдать так уж строго.

Еще в 1944 году участок у поселка Чок-Ривер близ Петававы, провинция Онтарио, был выбран для строительства пилотного завода или небольшого атомного реактора, который должен был работать на канадских запасах урана и тяжелой воде из США в качестве замедлителя. Этот важный и в некоторых отношениях уникальный завод рос быстрыми темпами. Поскольку им руководили из Монреаля, Мэю было нетрудно туда пробраться. Секретные доклады о петававских делах произвели на Заботина достаточно сильное впечатление, чтобы летом 1945 года он навестил друга, жившего недалеко от Чок-Ривера, и затем прокатился по реке на моторной лодке с единственной целью — телеграфировать директору шпионского центра в Москве описание внешнего вида завода.

Когда атомные исследования достигли своей наивысшей точки, советский шпионский аппарат озаботился налаживанием новых связей на заводе в Чок-Ривере, Монреале и всех прочих местах, после того как Мэю приказали вернуться в Англию. Телеграмма от Заботина директору московского Центра, датированная 9 августа 1945 года, прозрачно подтверждает ту мысль, которая содержалась во всей их корреспонденции, что Мэй обладает редкой для шпиона степенью самостоятельности. Она гласила:

«АЛЕК СООБЩИЛ НАМ, ЧТО ВСТРЕТИЛСЯ С НОРМАНОМ В… [ОН БЫЛ У НЕГО ДОМА]. В… РАБОТАЕТ В ЛАБОРАТОРИИ МОНРЕАЛЬСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО СОВЕТА… ОН СПРОСИЛ МНЕНИЯ АЛЕКА: СТОИТ ЛИ ЕМУ [В…] ПЕРЕДАТЬ ИНФОРМАЦИЮ ОБ АТОМНОЙ БОМБЕ. АЛЕК ОТВЕТИЛ ОТРИЦАТЕЛЬНО. АЛЕК УТВЕРЖДАЛ, ЧТО В… ЗАНИМАЕТ ДОВОЛЬНО НИЗКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ И ЗНАЕТ ОЧЕНЬ МАЛО…»

После того как советские шпионы, подмазанные наличными, пускают корни (в том смысле, в котором пускают корни розовые кусты), их направляют то в одно, то в другое место, при необходимости им могут приказать сменить работу. К Мэю, однако, всегда относились с пиететом. Однажды в 1945 году московский директор телеграфировал резиденту Заботину в Оттаву:

«ОБСУДИТЕ С НИМ [АЛЕКОМ]: СЧИТАЕТ ЛИ ОН НЕОБХОДИМЫМ ДЛЯ НАШЕГО ДЕЛА ОСТАВАТЬСЯ НА МЕСТЕ; СМОЖЕТ ЛИ ОН ПРОДОЛЖАТЬ РАБОТУ ИЛИ ЕМУ БУДЕТ ПОЛЕЗНЕЕ И НУЖНЕЕ УЕХАТЬ В ЛОНДОН?»

После того как была сброшена настоящая бомба, канадский и британский контингенты совместного проекта начали таять. Заботин ответил:

«ОН НЕ МОЖЕТ ОСТАТЬСЯ В КАНАДЕ. В НАЧАЛЕ СЕНТЯБРЯ ОН ДОЛЖЕН ЛЕТЕТЬ В ЛОНДОН. ДО ОТЪЕЗДА ОН ПОЕДЕТ НА УРАНОВЫЙ ЗАВОД В ПЕТАВАВСКОМ ОКРУГЕ, ГДЕ ПРОБУДЕТ ОКОЛО ДВУХ НЕДЕЛЬ. ОН СКАЗАЛ, ЧТО В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ ДОЛЖЕН НА МЕСЯЦ ПРИЕХАТЬ В КАНАДУ».

Видимо, Мэй находился в Петававе, когда Гузенко вышел из советского посольства, прихватив с собой документы. Как и Заботин, как и Карр, вербовщик шпионов, как и Николай Живейнов, корреспондент ТАСС, игравший важную роль в сети под кодовым именем Мартин, Мэй, не теряя времени, уехал из Канады.

Задолго до своего отъезда Мэй через Заботина договорился о встрече с новым связником в Лондоне. Он должен идти в определенную сторону перед Британским музеем в условленный час 17 октября, неся под левой подмышкой газету «Таймс». Его новый связник должен подойти к нему с газетой «Пикчер пост» в левой руке и сказать: «Как быстрее всего пройти на Стрэнд?» Мэй должен ответить: «Пойдемте со мной, мне как раз в ту сторону», а чуть погодя сказать: «Вам привет от Майкла».

Возможно, еще был шанс, а может быть, и нет, успеть предупредить британскую контрразведку, чтобы она поставила наблюдение у Британского музея 17 октября, поскольку для того, чтобы расшифровать, проанализировать и проверить документы Гузенко, требовалось немало времени и кропотливого труда. Канадский доклад говорит: «Имеющиеся у нас данные не позволяют заключить, состоялся ли контакт».

У доктора Мэя было пять месяцев на подготовку. (В заботинских телеграммах оговаривалось, что он будет читать лекции по физике в Королевском колледже и что в экстренном случае с ним можно связаться там по телефону; и этот звонок был одним из первых шагов в ходе восстановления дамбы, рухнувшей из-за Гузенко.)

15 февраля 1946 года, в тот же день, когда в Канаде началась общая облава на подозреваемых по документам Гузенко, подполковник Берт, глава контрразведки из Скотленд-Ярда, прибыл повидать доктора Мэя в Шелл-Макс-Хаусе в Лондоне, где тот работал. Подполковник Берт поинтересовался, не было ли каких-то утечек ядерной информации во время пребывания Мэя в Канаде. «Впервые слышу об этом», — с некоторой грубостью сказал Мэй. Он отрицал, что в Канаде к нему обращались советские агенты, и отказался отвечать на дальнейшие вопросы.

Последовало пять дней пристального наблюдения. Мэй ничем себя не выдал. За это время из Канады поступили дополнительные сведения, и подполковник Берт явился к Мэю снова. Шеф контрразведки сказал, что знает, что Мэй должен был встретиться с кем-то у Британского музея, но не смог прийти на встречу. Это правда, согласился Мэй. «Я решил умыть руки и выйти из игры», — сказал он.

Прежде чем Мэя успели арестовать, он сказал, что хочет сделать признание. Он быстро набросал свои показания и подписал их. Так же как и те выдумки, которыми в 1947 году Гарри Голд старался обмануть нью-йоркское жюри, расследовавшее подрывную деятельность, показания Мэя должны были приукрасить те факты, которых он не мог отрицать, и помочь ему избежать новых разоблачений. Можно предположить, что к тому времени советская разведка уже догадалась, какие документы пропали из Оттавы, и решила, что спасти Мэя уже нельзя. В любом случае вот как звучало его признание:

«Около года назад, когда я находился в Канаде, со мной связался человек, чье имя я отказываюсь раскрывать. Он зашел ко мне на частную квартиру на Свейл-авеню в Монреале. По-видимому, он знал, что я работаю в монреальской лаборатории, и хотел получить от меня сведения об атомных исследованиях.

Тогда, как и раньше, я тщательно обдумал правильность действий, нацеленных на то, чтобы развитие атомной энергии не ограничивалось только Соединенными Штатами. Я принял мучительное решение о необходимости передать общие данные об атомной энергии и удостовериться, что их приняли всерьез. По этой причине я решил рассмотреть предложения, сделанные мне обратившимся ко мне человеком.

После этой предварительной встречи я впоследствии встречался с ним несколько раз, пока находился в Канаде. Он просил меня предоставить конкретную информацию, что для меня звучало просто чепухой — я имею в виду, что его запросы были невразумительны. Однако он все же попросил меня предоставить пробы урана и общие сведения об атомной энергии. На одной встрече я передал ему микроскопическое количество урана-233 и урана-235 (по одному образцу каждого). Образец урана-235 был слегка обогащен и представлял собой примерно миллиграмм окиси, помещенной в небольшую стеклянную пробирку. Уран-233 составлял около одной десятой миллиграмма в виде очень тонкого слоя на платиновой фольге, завернутой в бумагу. Я также передал ему письменный отчет об атомных исследованиях, насколько они были мне известны. Информация в основном относилась к той, которая впоследствии была опубликована или будет опубликована вскоре. Этот человек также спрашивал у меня об американских снарядах класса «воздух — воздух» с электронным управлением. Я очень мало знал по этой теме и потому не мог дать ему особых сведений.

Кроме того, он просил свести его с людьми, которые работали в лаборатории, включая человека по имени В. Но я не рекомендовал ему обращаться к нему. Этот человек передал мне некоторую сумму в долларах (я забыл какую) в бутылке с виски, и я взял их против своей воли.

До моего отъезда из Канады мы договорились, что по возвращении в Лондон я встречусь с каким-то неизвестным мне человеком. Мне в подробностях изложили, как установить связь, но я их позабыл. Я не пришел на встречу, так как решил, что эти конспиративные дела более не являются целесообразными ввиду официального опубликования информации и создания возможностей для удовлетворительного международного контроля за атомной энергией».

В этих неоправдывающихся оправданиях Алан Нанн Мэй предстает «человеком чести, который всего лишь поступал так, как считал правильным», как позднее утверждал его адвокат на суде. На самом же деле его признание было паутиной уверток и искажений, начиная с того факта, что Мэй получил 700 долларов и две бутылки виски, а не неопределенное количество банкнот в бутылке.

Новые противовоздушные снаряды, которые разрабатывались американскими ВМС для применения их против японских летчиков-камикадзе в Тихом океане, были окружены такой секретностью в то время, когда доктор Мэй копал информацию для своего советского начальства, что информацией о них не делились даже с британцами. Мэю пришлось кое в чем сознаться применительно к данному вопросу, поскольку об этом говорилось в гузенковских документах, хотя признание не оставило и камня на камне от его лицемерных разглагольствований, что будто бы он шпионил единственно ради защиты человечества от атомных бомб. Если обратить внимание на хронологию, то когда Мэй позволил себе совать нос в разработку противовоздушных снарядов, это произошло уже после публикации отчета Смита об атомной энергии, который, по утверждению Мэя, и заставил его отказаться от дальнейшего шпионажа.

Возвращаясь к атомной области, у Советов была одна постоянная цель — посеять подозрительность между тремя странами, создававшими бомбу. Доктор Мэй сыграл в этом свою роль, тонко обращаясь к антиамериканским предрассудкам в Англии. Для людей, владеющих информацией, его признание о подготовленной встрече с незнакомцем на другом континенте, его полная забывчивость о том, кто и как ее организовывал, все его действия по сути означали, что он был дисциплинированным агентом, действующим по приказу. О том же говорили и его показания, которые защищали Россию, советских чиновников в Канаде, коммунистические партии в трех странах и затем уже его самого — практически в этом самом порядке.

Очевидно, что его показания были актом контршпионажа с целью защитить разоблаченный советский аппарат в Западном полушарии. Может быть, их даже придумали в штаб-квартире разведки Красной армии в Москве на улице Знаменка, 19.

Суд над Аланом Нанном Мэем проходил в атмосфере небрежности и неопределенности, которые затем характеризовали процесс Клауса Фукса. На предъявлении обвинения 20 марта 1946 года Джеральд Гардинер, адвокат доктора Мэя, утверждал, что коммандер Берт сказал физику, будто у него много фактов о его шпионской деятельности и что он увяз по уши. Коммандер, или подполковник Берт, ответил, что 20 марта он никак не мог в чем бы то ни было обвинить Мэя. Гардинер настаивал: шеф контрразведки все же сказал, что понимает, что Мэй шпионил не ради денег.

— О нет, — сказал Берт. — Это было против моих инструкций, которые состояли в том, чтобы поднять вопрос денежного вознаграждения.

Мэй решил по полной использовать возможности защиты, предоставляемые англосаксонским правом — правом, отсутствовавшим в той стране, на которую он шпионил, — и потребовал суда присяжных. Он получил его 1 мая 1946 года. После начала процесса Мэй признал себя виновным, таким образом максимально выгодно использовав свое мнимое признание и избежав предъявления изобличающих доказательств.

Когда его защитник Гардинер заметил, будто Мэй сказал ему, что человек, которому он передавал информацию, был русским, главный прокурор — сэр Хартли Шоукросс возмущенно ответил:

— Никто здесь не намекает на то, что русские — действительные или потенциальные враги. Суд уже постановил, что преступление состоит в передаче информации ненадлежащим лицам.

В торжественной тишине судья Оливер сказал Мэю:

— Была выгода целью ваших действий или нет, факт состоит в том, что вы получили деньги. Это очень дурное дело. Я приговариваю вас к десяти годам тюремного заключения.

Мэй получил на четыре года больше, чем какой-либо иной работник советского подполья в Америке, разоблаченный документами Гузенко. Ассоциация научных работников Великобритании выразила яростный протест и разослала его копии по аналогичным организациям Западного полушария, утверждая, что наказание несоразмерно проступку. Однако, если даже Алан Нанн Мэй и не полностью заслужил десять лет в Уэйкфилдской тюрьме в Йоркшире своими шпионскими действиями в США и Канаде до разоблачения, он определенно заслужил их тем спектаклем, который устроил после того, как его вывели на чистую воду.

Доктор Мэй отнюдь не был единственным ученым, которого документы Гузенко раскрыли как атомного шпиона.

Некоторые из самых первых сведений, которые получил Сталин о колоссальной англо-американской авантюре с нестабильностью урана, поступили от Раймона Буайе, всемирно известного химика из университета Макгилла. Буайе родился в Монреале. Он получил степень бакалавра наук в 1930 году и доктора — в 1935 году в том же университете, в разные времена работал в аспирантуре в Гарварде и европейских университетах.

Буайе был сочувствующим или членом компартии еще с юности и еще до Второй мировой войны настолько заинтересовался советским экспериментом, что стал брать уроки русского языка. Не будучи стесненным в средствах, осенью 1939 года он предложил властям Канады бесплатно и без дипломатического статуса съездить в Москву, чтобы изучить «истинное отношение России к войне». Канадское правительство не приняло его предложения.

Как ценный сотрудник на высоком положении в Национальном исследовательском совете Канады, Буайе имел доступ к общим сведениям об атомных разработках в США, а также о работах, которые велись в Монреале и на заводе в Чок-Ривере в провинции Онтарио. Получив весьма уместное кодовое имя Профессор, Буайе регулярно передавал шпионские отчеты Заботину через Фреда Роуза. Он также оказывал разные косвенные услуги коммунистическому движению. По просьбе Буайе его жена — Анита Коэн Буайе, которая затем стала третьей женой Фредерика Вандербильта Филда, — предлагала проводить в их роскошном монреальском доме неформальные встречи, которые впоследствии привели к учреждению Канадской ассоциации научных работников (КАНР).

Доктор Буайе стал первым председателем этой важной ширмы, за которой оценивали, подготавливали и доводили до кондиции шпионские проекты. Алан Нанн Мэй, Норман В. и некоторые другие, упомянутые в документах Гузенко, занимали официальные посты в КАНР.

Некоторые другие организации, в которых коммунисты занимали сильные скрытые позиции, подняли крик по поводу обвинений, предъявленных по делу Гузенко, упирая на то, что обвиняемые заботились исключительно о том, чтобы энергия атома принадлежала всему миру. Однако Буайе, как и другие агенты, шпионил в пользу русских задолго до всякой уверенности в создании атомной бомбы. Более того, шпионские дела Буайе отнюдь не ограничивались ядерным делением, как о том свидетельствует собственноручная запись Заботина, сделанная им в записной книжке вскоре после приезда в Оттаву в 1943 году:

«Профессор

Француз. Известный химик, возраст около сорока. Работает в университете Макгилла в Монреале. Лучший из специалистов по взрывчатым веществам на Американском континенте. Передает полную информацию по взрывчатым веществам и химическим заводам. Очень богат. Боится работать. (Передал формулу гексогена, вплоть до настоящего момента оценка от руководства не поступила).

Выдал ОВ».

Буайе дважды судили по обвинению в заговоре с целью нарушения Акта о государственной тайне. В первом случае мнения присяжных разделились. Второй состав присяжных осудил его, и он получил два года тюрьмы.

Каким образом канадские ученые-идеалисты, натасканные в морали и методике конспиративной работы в политических «учебных кружках», управляемых коммунистами, быстро превращались в шпионов, пожалуй, лучше всего проиллюстрировать на примере той части раскрытой агентурной сети, которую возглавлял Дэвид Гордон Лунан.

Лунан был шотландским журналистом, который жил в Канаде с 1938 года и вступил в Рабочую прогрессивную партию. Лунан служил в армии и дослужился до звания капитана и затем стал редактором военного журнала «Канейдиэн аффэрс». Как-то раз на поезде он разговорился с Фредом Роузом, который был в восторге от того, насколько сходятся их взгляды. Роуз туманно сказал, что хочет кое с кем познакомить Лунана. Через несколько дней, зайдя в свой кабинет в Оттаве, Лунан обнаружил на столе записку без подписи, которая приглашала его на встречу с неизвестным человеком на углу Ридо-стрит. Лунан пришел туда в указанный час и двадцать минут разговаривал с человеком, который представился как Ян.

После недолгой беседы, которая оставила несколько загадок, но и дала некоторые намеки, Ян сообщил Лунану, что соберет группу из четырех человек, которым присвоит кодовые имена, начинающиеся с буквы Б. Указания по конспирации и первые задания для заговорщиков поступят им в свое время. Прощаясь, Ян передал Лунану организационную схему с четырьмя Б, которую ему следовало запомнить, а потом сжечь. Лунан выполнил инструкцию и уничтожил схему, которая стала известна лишь потому, что Гузенко вышел из советского посольства с ее копией. Лунан отсидел три месяца за неуважение к суду, так как отказался свидетельствовать на процессе по делу Фреда Роуза.

Позднее его признали виновным в заговоре, но обвинение было снято после апелляции. Эта организационная схема, определявшая место Лунана в сети, выглядела примерно так:

Как раз внимательное изучение этой схемы и позволило впервые заподозрить, какую роль играл Алан Нанн Мэй. Предположительно, такие же схемы существовали и для других букв алфавита — А, В, Г, Д, Е… Мэю дали кличку Алек; он ли был тем стратегически важным физиком-ядерщиком, через которого стали известны трое других физиков-ядерщиков с кличками на букву А? А что насчет четырех Г — Голя, Галя, Гини и Грин? Мог ли Мэй так же относиться к четырем Г, как Ян — к четырем Б? В отсутствие ясных ответов приходится полагаться на догадки.

Не составило никакого труда вычислить личность четырех Б, работавших с Яном (подполковником Роговым, помощником Заботина). Бэк — это Лунан. Бэкон — Израэль Гальперин, профессор математики в Королевском университете в Кингстоне, провинция Онтарио, бывший капитан артиллерии, который стал заниматься научными исследованиями. Бадо и Бэгли — это Данфорд Смит и Эдвард Мейзролл, выпускники университетов Макгилла и Нью-Брансвика соответственно, которые в тот момент работали в канадском Национальном исследовательском совете.

Из трех назначенных ему монреальских ученых Лунан сначала знал только Бадо (Смита), но Рогов заверил его, что двое других, Бэкон (Гальперин) и Бэгли (Мейзролл), сочувствуют коммунистам и психологически готовы к этому шагу. Рогов сообщил ему биографические сведения об ученых, а также некоторые догадки о том, как с ними обращаться. Не без труда Лунану все же удалось в какой-то степени наладить сотрудничество со всеми тремя за удивительно короткий срок — несколько недель.

В своем первом отчете для Рогова Лунан передал: «…Бадо сообщил мне, что самые секретные работы в настоящий момент ведутся в области ядерной физики (бомбардировка радиоактивных веществ для производства энергии). Они секретнее, чем радары, и ведутся в Монреальском университете и университете Макмастера в Гамильтоне. Бадо считает, что государственная закупка установки по производству радия связана именно с этим исследованием». Гальперину, как пишет Лунан, не хватает конспираторской жилки, и он считает «большую часть так называемой секретной работы шуткой», тогда как Мейзролл живет в сельской местности с женой, которая не верит в политическое сотрудничество.

Месяц спустя Лунан уже просил своих трех ученых держать ухо востро, не появятся ли какие-нибудь бесхозные образцы урана-235. Данфорд Смит сказал, что не имеет доступа к таким образцам, но предложил перевестись на атомные исследования, если это нужно. Гальперин уперся. «Стало очень трудно с ним работать, особенно после моей просьбы насчет урана-235, — сообщил Лунан Рогову. — Он сказал, что, насколько ему известно, добыть его невозможно. Думаю, что сейчас он лучше осознает суть моей просьбы и категорически ею недоволен». Что касается Петававы, то Гальперин просто сказал, что ничего об этом не знает.

Москва упорно требовала более полных сведений по расщеплению ядра. Одна из телеграмм, полученных в то время Заботиным от директора Центра, гласила:

«ПРИМИТЕ МЕРЫ И ОРГАНИЗУЙТЕ ПОЛУЧЕНИЕ ДОКУМЕНТАЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ ПО АТОМНОЙ БОМБЕ! ТЕХНИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ, ЧЕРТЕЖИ, РАСЧЕТЫ».

К сожалению для Лунана, его трое ученых были недостаточно тесно связаны с работами над ураном, и едва ли можно было рассчитывать, что они успеют поближе подобраться к ним, пока не будет уже слишком поздно. Данфорда Смита не перевели на атомные исследования, но вознаградили за инициативу тем, что напрямую связали с Роговым, который лучше разбирался в научных вопросах, чем журналист Лунан. Смит иногда приезжал в США, особенно в Массачусетский институт технологий, на совещания с американскими учеными. Он смог передать Рогову данные по важным американским и канадским разработкам радаров и взрывчатых веществ. Мейзролл внес вклад в виде последних усовершенствований в военной радиотехнике. Гальперин сделал несколько устных докладов в области артиллерии, которые имели спорную ценность. Все трое были недовольны, когда им предлагали денежное вознаграждение.

«Бадо (Смит) очень встревожился, когда я завел разговор об оплате, — как-то раз доложил Лунан Рогову. — Думаю, он счел, что таким образом его действия вышли бы в другую, более нелегальную плоскость».

На своих процессах Смит, Мейзролл и Гальперин отрицали, что брали деньги, хотя записи Рогова показали, что они принимали мелкие суммы от 30 до 100 долларов. Ученые настаивали на том, что ими, как и Клаусом Фуксом и Аланном Нанном Мэем, двигали не денежные соображения. Смит и Мейзролл были осуждены за кражу военных тайн и приговорены к пяти и четырем годам тюрьмы соответственно. Гальперина судили и оправдали. Этим практически и исчерпывается значение этой тройки новичков (в деле атомного шпионажа), за исключением американских связей Гальперина и его неосторожной привычки записывать имена интересовавших его людей.

Хотя Гальперин родился в 1911 году в провинции Квебек, он получил некоторую научную и культурную подготовку в США. Агенты ФБР, наводнившие Канаду после разоблачений Гузенко, чтобы как можно быстрее проверить американские следы, не пренебрегли этим этапом в жизни Гальперина. Насколько тщательно они работали, мне стало ясно в Вашингтоне в 1948 году, когда доктор Эдвард Улер Кондон, тогдашний директор Национального бюро стандартов, упомянул в частном разговоре, что одного известного ему ученого только что отстранили от работы по причине сомнительной благонадежности только из-за того, что он внес некоторую сумму в фонд оплаты адвоката для Гальперина. Кажется, этот ученый знал Гальперина в Принстоне еще в начале тридцатых. На одном научном заседании в Гарварде в 1946 году американские ученые (включая и этого) стали говорить о том, в какую беду попал Гальперин и что у него осталась жена и дети и нет денег на адвоката. Затем среди тех, кто был знаком с Гальпериным в США, пустили шляпу, и упомянутый американский ученый, сын бывшего главного металлурга одной из крупных компаний медной промышленности, пожертвовал от себя 100 долларов.

По словам доктора Кондона, за исключением этого взноса в 1946 году, американский ученый не имел никаких связей с Гальпериным после Принстона. В то время в Вашингтоне много говорили о шпионах, и то, как поступили с ученым, казалось излишне суровым, учитывая, что за указанными фактами больше ничего не стояло. Зато эта история четко показала, что ФБР очень внимательно рассмотрело все американские контакты Гальперина.

В 1950 году, через месяц после вынесения приговора Фуксу, британские власти раскрыли, что имя Фукса впервые появилось в 1945 году в записной книжке Гальперина вместе с такими именами, как Эрик Адамс, бывший нью-йоркский инженер, которого в Канаде приговорили к трем месяцам тюрьмы за отказ свидетельствовать против Роуза, и майор авиации М.С. Найтингейл из королевских ВВС и монреальской телефонной компании «Белл», который также получил три месяца тюрьмы за защиту Роуза.

«Я бы хотел прояснить один факт, — заявил виконт Джовитт, лорд-канцлер, в палате лордов 5 апреля 1950 года, — вытекающий из речи, которую я произнес на прошлой неделе по поводу предложения достопочтенного лорда Вэнситтарта. Тогда я сказал, что некоторые заявления прессы о деле Фукса не соответствуют истине. Однако факт состоит в том, что в записной книжке человека, которого проверяла Канадская королевская комиссия, действительно встречается… имя Клауса Фукса. Канадские власти сделали эту записную книжку доступной для нас вместе с другими вещественными уликами. Последующие события, разумеется, придали этому имени смысл, которого оно не несло вначале…»

Записная книжка также стала доступна для ФБР, которое, само собой, выказало к ней больший интерес, чем Скотленд-Ярд, так как Фукс в 1946 году еще находился в Лос-Аламосе, готовясь закончить свое трехлетнее пребывание в Соединенных Штатах.

Канадский доклад, все еще недостаточно оцененный в США, пролил некоторый свет на долго существовавшую советскую сеть из профессиональных шпионов, с которой сотрудничали такие одаренные дилетанты, как Фукс и Мэй. Он раскрыл, что полковник Мильштейн, он же Мильский, заместитель начальника 1-го управления ГРУ в Москве, проводя ревизию в Западном полушарии в конце войны, больше интересовался тем, чтобы раздобыть для своих агентов новые «башмаки» (фальшивые документы, особенно паспорта, которые позволяли им переезжать из страны в страну), нежели чем-либо иным. Первым пунктом в повестке официальной беседы с Сэмом Карром, представлявшим канадскую коммунистическую партию, был вопрос: «Кто готовит паспорта, то есть что это за люди? Это не те старые сапожники, которые провалили дело еще пару лет назад?»

После того как на встрече Мильштейна заверили, что новые партийные «сапожники» вполне надежны, он сообщил, что его особо интересует защита одного очень важного агента, который тогда выдавал себя за студента университета в Лос-Анджелесе. 29 августа 1945 года, всего за неделю до побега Гузенко, Заботин телеграфировал генерал-полковнику Кузнецову, московскому начальнику Мильштейна, что сложная задача по приобретению паспорта «для нашего человека из Америки» наконец-то выполнена.

Сложная задача оставила множество улик. Когда Карра арестовали в 1949 году, через три года, в течение которых он скрывался в Нью-Йорке, и вернули в Канаду для суда, то его судили и приговорили к шести годам тюрьмы не за кражу секретов, а за подделку документов.

«Наш человек в Америке» добрался до нью-йоркского порта 2 сентября 1938 года. Он скромно нес при себе паспорт, выданный изначально на имя Игнация Витчака, натурализованного канадского работника с фермы, который поехал в Испанию в 1937 году, чтобы биться с лоялистами против Франко. Однако это был не Игнаций Витчак. Настоящий Витчак уже вернулся в Канаду без своего паспорта; паспорт потерялся, сказал он, когда он переплывал реку под Эликурси в Испании. На самом деле его паспорт, как и паспорта многих других членов батальона Маккензи — Папино из интербригады, были взяты под тем или иным предлогом и не возвращены именно для того, чтобы их можно было использовать для советских шпионов. Настоящий Витчак был холостяком; фальшивый же прибыл в Нью-Йорк с женой по имени Буня. Срок действия паспорта Витчака истек в 1942 году, но его можно было продлить до 1947 года. В задачу Сэма Карра входило раздобыть нужное досье из паспортного отдела, а потом подменить его сфабрикованной анкетой 1937 года с описанием и фотографией фальшивого Витчака и его прекрасной Буни вместо настоящего, но одинокого Витчака, чтобы при обращении за новым паспортом данные совпали с архивными. В какой-то момент у Карра возникли беспокойства, что реальному Витчаку может вздуматься опять поехать в путешествие, но Москва через Заботина заверила его, причем солгала, что ветеран испанской войны утонул в той самой реке, в которой якобы потерялся его паспорт.

Подпись на бумагах фальшивого Витчака пришлось подделывать в последнюю минуту, потому что Москва решила не откладывать дело до тех пор, пока успеет связаться с Калифорнией. Это было трудное, напряженное задание для Карра, которое усложнялось отказом его начальников выплатить 5 тысяч долларов на обещанные подкупы. Но в конце концов работу удалось проделать всего за 4 тысячи. Американские власти за все время очень мало раскрыли о фальшивом Витчаке. Говорят, что он действовал в Вашингтоне и Детройте, а также в Лос-Анджелесе.

На самом деле он находился в Вашингтоне, когда сбежал Гузенко. Он поспешно пересек континент, чтобы воссоединиться с женой Буней и их родившимся уже в Америке сыном. Потом ФБР напало на его след, и Витчаки внезапно исчезли, все трое, и больше в США не находили их следов.

Александра Фута, британца, шпионившего в Европе на СССР во время войны, в начале 1946 года в Москве обрабатывали на предмет того, чтобы дать ему новую сеть, направленную против США. Подобно всем резидентам, он должен был жить за пределами США, чтобы действовать с большей безнаказанностью. Для него выбрали Мексику, но в последнюю минуту это стало невозможно, как написал Фут в «Справочнике для шпионов», потому что разоблачения Гузенко свели к нулю всякий шанс получить фальшивый канадский паспорт.

Трудно выделить кого-то одного и сказать, что именно он руководил советским атомным шпионажем во время войны. Как показал канадский доклад, русские использовали по меньшей мере пять разных агентурных сетей по всему миру, которые относились к военной разведке (возможно, двух разных ветвей), тайной полиции, то есть системе НКВД-МВД, военно-морской разведке (она не представляла особой важности), плюс коммерческие и политические структуры. Предположительно фальшивый Витчак занимался вопросами ядерного деления для военной разведки. Главным агентом НКВД-МВД, по-видимому, был ветеран-большевик, приехавший в США в 1938 году из Канады с фальшивым канадским свидетельством о рождении. Этот человек с множеством разных имен в основном известен как Артур Александрович Адамс. Больше болезненный, чем престарелый, он винил в своих недомоганиях те жестокие побои, которые ему нанесли при подавлении восстания 1905 года в России. Он страдал от ревматизма; иногда он по полчаса не мог двинуться от боли; по утрам у него порой уходил целый час, чтобы подняться с постели. Однако этот полуинвалид, паук в человеческом облике, мог быть на удивление энергичным, когда того требовала необходимость, да и в США он не был, как можно подумать, совсем чужаком. Артур Адамс впервые прибыл в Нью-Йорк в 1921 году как инженер-консультант какого-то большевистского комитета. Он оставался в США около года. В 1927 году он на короткое время вернулся под видом советского специалиста по автомобилям за консультацией по организации первого автомобилестроительного завода в России. В 1932 году он снова материализовался в США как покупатель истребителей «Кертисс-Райт» для советского авиационного треста. Каждый раз он приезжал совершенно открыто, но, по словам американских родственников его жены, он каждый раз имел тайные полномочия и обязанности, которые выходили далеко за пределы официальных.

Его приезд из Канады в 1938 году был замаскирован настолько идеально, что контрразведка США понятия не имела о том, что Адамс находится в стране, вплоть до осени 1943-го. Потом он возник в чикагской Металлургической лаборатории, главном центре атомных исследований того времени, чтобы наладить тесную связь с американским ученым, за которым тайно следили, как за возможным шпионом.

Как только Адамса обнаружили, его след стал вилять: на север до Аляски, где, по слухам, были перехвачены приготовленные для передачи секреты; на восток в лабиринт нью-йоркских коммерческих ширм; на юг в Оук-Ридж; на запад в Калифорнию в попытке дестабилизировать высочайшее руководство «Манхэттенского проекта». Последующая неразбериха шпионажа и контршпионажа привела к странно неубедительным результатам. Возможно, так бывает только в шпионских романах вроде «Эшенден: тайный агент», что эпизоды шпионской борьбы оканчиваются решительной победой или поражением. События же, о которых идет речь, насколько известно в Америке, чаще приводили к мелким преимуществам для одной из сторон или патовым ситуациям.

Глава 6

Чикаго и Беркли

Коммунисты-ученые и даже некоммунисты, приученные к морали и атмосфере заговора в тайных кружках по изучению марксизма и прочими тому подобными уловками, довольно скоро вступили в контакт с советской разведкой в Канаде. Во время войны, когда Россия была «благородным союзником» и когда множество совсем неглупых людей даже не представляло себе далеко идущих целей СССР, не было никаких причин для того, чтобы Советы не проявили такого же внимания и к отдельным американским ученым. Ряд послевоенных слушаний Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности раскрыл, что они действительно находились под советским влиянием.

Кларенс Хиски и Джозеф Вайнберг были американскими физиками, которые участвовали в незаконной деятельности — один в Чикаго, а другой в Беркли, штат Калифорния. Они вместе стали коммунистами еще в университете Висконсина, и именно благодаря прежним висконсинским связям Вайнберга в конце концов заметили на Западном побережье.

Хиски было примерно столько же лет, сколько Фуксу, Мэю и Голду. Его отец и мать родились в Америке; отец, машинист, был родом из Грин-Бэя, штат Висконсин, а мать — из Нью-Денмарка, штат Висконсин. Семейную фамилию Шчеховски ради удобства сократили до Хиски. Кларенс Фрэнсис Шчеховски родился в Милуоки 5 июля 1912 года, то есть он достиг зрелости в разгар экономической депрессии. В детстве он восемь лет проучился в приходской школе Святого Креста в Ла-Кроссе, штат Висконсин.

Подобно Клаусу Фуксу, получившему строгое лютеранское воспитание, Кларенс Хиски, католик, возможно, особенно неистово ухватился за коммунизм, потому что тот заменил для него утраченную веру юности.

Надеясь стать учителем, Хиски поступил в педагогический колледж Ла-Кросса и учился там с 1929 по 1933 год, но не получил диплома. Потом он занялся политической агитацией в науке. Он шесть лет посещал университет Висконсина, получил степень бакалавра в 1935-м, магистра — в 1936-м и доктора — в 1939 году.

В университетские дни Хиски познакомился с будущей женой Маршей Сэнд, студенткой-коммунисткой, которая через довольно много лет ушла и из партии, и от Кларенса. После окончания университета пара в основном общалась с другими коммунистами, а в течение двух лет во время учебы жила с одним субъектом, чей брат возглавлял коммунистический союз молодежи. Хиски следовал за каждым поворотом партийного курса — от буйного «третьего периода», который закончился в 1935 году, до этапа реформ, который закончился в 1939 году пактом с Гитлером. Хиски некоторое время преподавал, пока доучивался в аспирантуре, и заслужил репутацию человека, который примешивает к своим лекциям сталинистскую пропаганду. В лекциях и разговорах он хвалил Россию как образцовую страну, у которой нет никаких недостатков и где ничто не может пойти не так. Американская форма правления «никуда не годится», неоднократно заявлял он; всякая политическая мера, которая не шла на пользу России, что он считал необходимым, доказывала, по его словам, что Америка прозябает под властью диктатуры.

Так как революции в конце концов понадобятся люди, умеющие стрелять и бросать гранаты, Хиски побуждал студентов с левыми взглядами поступать на курс обучения офицеров запаса. В результате посещения лагерей военной подготовки и сдачи экзаменов он сам стал офицером запаса в 1937 или 1938 году, и это позднее сыграло свою роль в его крахе.

С 1939 по 1941 год Хиски жил в районе Теннесси-Вэлли. Около полутора лет он возглавлял проект по исследованию рения в Теннессийском университете в Ноксвилле, который финансировался средствами из Управления общественных работ США. В течение следующих шести месяцев он работал младшим химиком на заводе по производству азотнокислого алюминия возле Шеффилда, Алабама.

Осенью 1939 года ячейка коммунистической партии в Ноксвилле пришла в упадок в результате массового выхода ее членов из-за пакта между Гитлером и Сталиным. Хиски сотрудничал с Фрэнсисом Мартином, организатором секции коммунистической партии, стараясь возродить ее дух. Одним из его достижений стала ширма, названная Мирный совет Ноксвилла. Это шумное предприятие, которое привлекло к себе не больше десяти или пятнадцати человек, суровее осуждало ось Даунинг-стрит/Уолл-стрит, как он ее называл, чем нацистско-фашистскую ось. Вплоть до момента, когда Гитлер вторгся в Россию в июне 1941 года, Мирный совет Ноксвилла не хотел принимать участия в этом сомнительном империалистическом конфликте. Когда же напали на Россию, все изменилось. Некоторые студенты Хиски, вовлеченные в его деятельность, вспоминают, что в заявлениях от имени Мирного совета Ноксвилла он использовал все характерные тогдашние словечки сталинистов — от «фашистских тварей» до «дзайбацу». Хиски уговорил одного студента послать деньги в нью-йоркское издательство «Интернэшнл паблишерс» в уплату за дюжину экземпляров книги Хьюлетта Джонсона (по прозвищу «красный декан Кентербери») о России, под тем предлогом, что у него самого в тот момент не было денег. Когда книги прибыли, преподаватель химии возместил студенту расходы, дал ему бесплатный экземпляр, а остальные распространил между друзьями.

Кларенс Фрэнсис Хиски добивался того, чтобы студенты подписались на журнал «Ин фэкт»; часто, если кто-то из любимых учеников ссылался на недостаток средств, Хиски сам платил за бесплатную пробную подписку, а потом тактично осведомлялся, не продлил ли ее тот. Он щедро раздавал собственные экземпляры коммунистического журнала «Нью мэссис» и ученикам, и коллегам. Часто они с Маршей Сэнд Хиски приглашали студентов к себе домой на обед и политическую дискуссию. Некоторые студенты восхищались доктором Хиски, не всегда разделяя его взглядов; они называли его вызывающим. Другие посмеивались над ним, называя «раскаленным докрасна», бескомпромиссным радикалом. Так же разделились и его коллеги на факультете. Несколько преподавателей университета Теннесси пытались сохранить отношения с Хиски, не вмешивая в них политику, так как он был компетентным химиком, который любил долгие прогулки и шахматы. За исключением одного или двух сочувствующих, остальные считали, что от него можно ждать неприятностей.

По-прежнему не скрывая коммунистических взглядов, Кларенс Хиски приехал в Нью-Йорк осенью 1941 года, чтобы поступить на работу преподавателем химии в Колумбийском университете. Через год по просьбе доктора Гарольда Юри, лауреата Нобелевской премии, он поступил в Лабораторию сплавов Колумбийского университета, где проводили совершенно секретные работы от исследований тяжелой воды до разработки газо-диффузионного метода разделения урана-235. Газо-диффузионный процесс был лишь одним из полдесятка процессов получения урана-235, которые испытывались там. Оказавшись в конце концов наилучшим вариантом, его стали испытывать на базе огромной установки K-25 в Оук-Ридже, штат Теннесси.

Кларенс Хиски имел какое-то отношение к газо-диффузионному процессу, хотя отнюдь не являлся специалистом международного класса, как Клаус Фукс. Если отвлечься от безответственной болтовни о том, что якобы существует один-единственный наиважнейший «секрет» атомной бомбы, очевидно, что такая сравнительно отсталая страна, как Россия, могла сэкономить значительные лабораторные усилия, деньги и время, если бы узнала, какой именно из полдесятка процессов сочли самым верным такие более передовые страны, как США.

Американцы, которые никак не могут простить британцам того, что они доверились Фуксу вопреки его коммунистическому прошлому, возможно, к своему неудовольствию, узнают, что в отчете армейской разведки США от 1942 года Хиски называется активным коммунистом. К тому времени он был главой отдела, работавшего в Лаборатории сплавов, то есть руководителем команды технических специалистов числом до сорока мужчин и женщин. В его команду входили выпускники разных университетов с более-менее левыми взглядами, молодые люди из университета Висконсина, которых он уловками пристроил на работу в Колумбийском. Хиски был глубоко включен в расширение и стимулирование государственной программы исследований. Если бы его вырвали оттуда, это плохо сказалось бы не только на членах его команды, но и на коллегах и начальниках, которые ручались за него.

В мае 1943 года большая часть персонала Лаборатории сплавов переехала в Чикаго. Группа Хиски уехала не раньше лета. В Чикаго жалованье Хиски составляло около 9 тысяч долларов в год, почти вдвое против самой высокой суммы, которую когда-либо платили Клаусу Фуксу. Он был сравнительно важной фигурой в научной иерархии «Манхэттенского проекта».

Марша Сэнд Хиски не поехала с мужем в Чикаго. После того как доктор Хиски получил там жилье, его посетила Мириам Шервуд, молодой техник, работавшая с ним в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Она хочет найти работу в «Металлургическом проекте», сказала она. Ее усилия не сразу увенчались успехом, но она все равно осталась в Чикаго. Через некоторое время Хиски признался коллегам, что собирается развестись с Маршей и жениться на Мириам.

Политически Хиски казался наглее, чем когда-либо. Он хвастал, что дружит с важным руководителем компартии из Южного Чикаго. Он говорил техникам, работавшим на него, что они поступили бы «умно», если бы вступили в Федерацию архитекторов, инженеров, химиков и техников, которая вела организационную работу в Аргоннской национальной лаборатории. ФАИХТ представляла собой отделение коммунистической партии, которое играло большую роль и на Восточном, и на Западном побережье, подбирая среди американцев помощников для советской сети по атомному шпионажу. Хиски и другой ученый-атомщик организовали в Чикаго Школу Авраама Линкольна, под вывеской которой проводилась партийная линия. Хиски убедил более дюжины ученых и техников из проекта, включая друзей и подчиненных, пройти курсы по таким предметам, как русский язык.

К тому времени все, что делал Кларенс Фрэнсис Хиски, находилось под пристальным, но секретным вниманием контрразведки. Как сообщил высокопоставленный армейский офицер, связанный с чикагским проектом, которому несколько лет спустя разрешили дать анонимные показания перед комиссией конгресса, Хиски перешел из подозреваемых в категорию тех, кто уже не просто вызывал подозрения.

«Мы были убеждены, что он подрывной агент, — сказал военный. — Да, подрывной агент. Тогда встал вопрос, что делать с Хиски. У нас возникали проблемы с учеными, когда нам приходилось кого-нибудь переводить. Кто-то, кажется, полковник Лэнсдейл [полковник Джон Л. Лэнсдейл-младший], нашел в досье Хиски, что он получил звание младшего лейтенанта в корпусе подготовки офицеров запаса в колледже. Каким-то чудом он не отказался от звания, и мы обратились к генерал-адъютанту и попросили его призвать Хиски на действительную службу. Поднялся большой шум, что мы сделали это нарочно и тому подобное, и мы перевели Хиски, кажется, на проект Кэнол, по-моему, где-то в Канаде, в службу снабжения, где он пересчитывал дырявые подштанники…»

В этом переводе есть один любопытный момент: еще раньше, в 1943 году, когда Хиски был подозреваемым, в его досье сделали пометку о том, что его нельзя призывать на военную службу. Это решение пришлось отменить; его отменили, и 13 апреля 1944 года доктору Хиски велели собраться и надеть военную форму. Он и его друзья выразили протест. Вот как растрачиваются научные кадры, заявляли они. Сам Хиски жаловался на то, что ему не верят и считают неблагонадежным, что довольно близко соответствовало истине.

Как следует из одного рапорта, который официально не подтверждается, двое сотрудников армейской контрразведки в конце 1943 года проследили за Хиски до парка в Чикаго. Университет Чикаго располагается на полпути между парками Джексона и Вашингтона на южной стороне города, но Хиски направился в парк Линкольна, что на северной стороне. Там Хиски передал пакет некоему худощавому субъекту, очень похожему на иностранца. Один из агентов пошел по новому следу, который привел его в меблированные комнаты. Позднее, когда пожилой субъект ненадолго вышел из комнаты, агенты осмотрели ее. Они обнаружили чрезвычайно секретные данные по атомному проекту, одни из них имели отношение к установке K-25 в Теннесси, другие — к «Металлургическому проекту» в Чикаго, третьи описывали англо-канадские исследования.

Вашингтонское начальство разведки попросили помочь установить личность шпиона. Тайно сделанная фотография иностранца немощного вида позволила опознать в нем Артура Александровича Адамса, сталинского функционера-путешественника, выполняющего грязную работу для НКВД.

Тогда стали прослушивать телефон Адамса, читать его почту, следовать за ним по пятам. Выяснилось, что он снимал номер в гостинице «Питер Купер» в Нью-Йорке. Ее негласно обыскали, и там тоже обнаружились данные по атомным исследованиям. Мало-помалу педантичная слежка раскрыла, что опытный советский агент использует тайник в Бруклине, чтобы получать данные об исследованиях по ядерному делению со всех концов страны. Среди связных Адамса было сто человек, которые носили военную форму США, множество коммунистов — профсоюзных чиновников, которые оказывали влияние на заводы, где велись секретные работы, и немало сочувствующих с деньгами и высоким общественным положением.

Изучив деятельность Адамса, начиная с приезда в Канаду в 1938 году, контрразведка заметила у него еще несколько довольно необычных знакомых. Одним из них был Сэмюэл Новик, нью-йоркский производитель радиотехники, который 19 декабря 1937 года уведомил иммиграционные органы США, что Артур Адамс, будучи опытным радиоинженером, работал на него в Канаде в течение десяти лет. Этого никак не могло быть: Адамс большую часть времени провел в поездках в Советский Союз и время от времени жил в России. Когда Новика попросили уточнить, он сказал, что впервые познакомился с Адамсом лишь в 1938 году.

Это тоже оказалось ложью; дополнительное расследование показало, что Адамс, действуя от имени «Амторга», делал обширные закупки у Новика в середине тридцатых. Новик едва ли был безупречной вывеской для Адамса, несмотря на тот факт, что его «Электроник корпорейшн оф Америка» выполнила примерно на 6 миллионов долларов секретных государственных контрактов во время войны, и в течение какого-то времени он был единственным производителем некоторых засекреченных деталей, которые использовались в радарах. Новик держал у себя на работе нескольких известных американских коммунистов и не раз был замешан в пропаганде коммунистической партии.

В хамелеонских хитростях Адамса поучаствовал и Эрик Берни, бывший менеджер по рекламе журнала «Нью мэссис», который стал производить русские патефонные пластинки в Нью-Йорке и некоторое время держал Адамса у себя в штате как инженера по совместительству за 75 долларов в неделю; а также Сэмюэл Дж. Уэгмен, конструктор голливудских машин, у которого в штате также числился Адамс с окладом 75 долларов в неделю, потому что Адамс как раз на эти цели еженедельно передавал ему по 1875 долларов наличными, которые чеками приходили по почте в нью-йоркский отель «Питер Купер».

Среди бизнес-ширм в Нью-Йорке, которыми пользовался Адамс, были также ювелирный магазин, владелицей которого значилась Виктория Стоун, приехавшая из Канады, и предприятие по импорту стали, которым управлял Джулиус Хеймен, финансировавший фешенебельный магазин Виктории Стоун на Мэдисон-авеню и часто ездивший в Стокгольм якобы по делам собственного бизнеса, а на самом деле, как можно предположить, по довольно важным коммунистическим делам. Виктория Стоун и Джулиус Хеймен были близко знакомы с Эрлом Браудером; больше того, есть мнение, что Хеймен организовал повышение Браудера до места руководителя американской компартии. Он оставался главным советником Браудера, пока тот не попал в немилость у Москвы.

25 октября 1944 года агенты контрразведки наблюдали за домом одного нью-йоркского адвоката. Сначала они увидели, как Виктория Стоун и Джулиус Хеймен вместе выходят из дома. Потом вышел Артур Адамс и заковылял по улице с портфелем, который, казалось, едва удерживал в руках. Когда он остановился передохнуть, у тротуара затормозила машина, зарегистрированная на имя Павла Михайлова, советского вице-консула, подобрала Адамса с его портфелем и направилась в консульство. Когда Адамс вышел из консульства некоторое время спустя, он уже двигался довольно лихо без своего пудового портфеля.

Время от времени Адамса поражали загадочные приступы ревматизма, так что он падал прямо на людях или был не в состоянии подняться, скрючившись на стуле в своем гостиничном номере. Тогда к нему приходил некий доктор Луис Миллер и лечил его. Это позволяло предположить существование связи внутри группы, так как доктор Миллер представлялся также врачом и другом Сэмюэла Новика, Виктории Стоун и Джулиуса Хеймена, а все они были близко знакомы друг с другом.

Так же как связь с Кларенсом Фрэнсисом Хиски в Чикаго в конце концов разоблачила всю эту тесно сплоченную нью-йоркскую группу, так и разоблаченная связь с Артуром Адамсом полностью вывела Хиски на чистую воду. Даже если призыв Хиски на краткосрочную военную службу можно было посчитать причудой перегруженных военных умов, химика нужно было заменить. Подобные чрезвычайные ситуации в шпионаже неизбежно вызывают суматоху, и она уже начала заметно проявляться. Первым ее признаком было поспешное прибытие Адамса из Нью-Йорка в Чикаго через день после того, как Хиски получил свою повестку.

Адамс и Хиски долго совещались. На следующий день, 15 апреля, Хиски поехал в Кливленд повидать Джона Хитчкока Чапина, химика-технолога, работавшего на «Металлургическом проекте», которого временно отстранили от секретных работ в Кливленде. Чапин как ученый стоял примерно на том же уровне, что и Хиски, и руководил группой научных сотрудников, число которых варьировалось и порой доходило до тридцати. Его работа в Кливленде была настолько секретной, что никому в «Манхэттенском проекте» не полагалось о ней знать, но Хиски направился прямо к Чапину в гостиницу. Они долго прогуливались по улицам и что-то оживленно обсуждали. Наблюдавшие за ними агенты ФБР решили уделить некоторое внимание и доктору Чапину.

Хиски и Чапин познакомились в Колумбийском университете, но не стали настоящими друзьями, пока не отправились вместе с лабораторией в Чикаго. Чапин родился в Ратленде, в штате Вермонт, на год раньше Хиски. До шестого класса он учился дома. Он несколько лет проучился в институте Лумиса в Виндзоре, штат Коннектикут, получил степень бакалавра в Корнеллском университете и степень доктора в Иллинойсском. Он работал на заводе «Дюпон» в Западной Виргинии, прежде чем попал в «Манхэттенский проект».

Доктор Чапин дал показания, что никогда не был коммунистом, хотя читал коммунистические издания, например «Советскую Россию сегодня», и очень интересовался Россией. Они с Хиски часто разговаривали о том, чтобы когда-нибудь поехать в СССР преподавать и заниматься исследованиями. Осенью 1943 года Чапин уже знал, что Хиски собирает информацию для постороннего источника, но это знание не помешало ему во всех подробностях обсуждать свою работу с Хиски. В то время ученые обычно не желали мириться с военными понятиями о безопасности; они не хотели ограничивать дискуссии с коллегами на том основании, что конечный результат их совместной работы может иметь военное значение. Чапин был членом того более прямолинейного крыла американских ученых, которое призывало к тому, чтобы поделиться атомными секретами с остальным миром.

За несколько недель до призыва в армию Хиски предложил Чапину как-нибудь встретиться с его другом Артуром Адамсом, и Чапин сказал, что как-нибудь с радостью это сделает. Хотя открыто ничего такого не говорилось, Чапин к тому времени уже знал, что Адамс — советский агент и что любая встреча с ним будет означать не просто непринужденную беседу. Разговор в Кливленде обострил ситуацию. Когда же Чапин встретится с Адамсом? Чапин решил, что не хочет встречаться ни с кем в Кливленде. Он сказал, что предпочел бы встретиться с Адамсом по возвращении в Чикаго. Он понятия не имеет, сколько займет его секретное задание в Кливленде. Так как Хиски должен был вот-вот отправиться на военную службу, они сошлись на том, что Чапин перед отъездом в Чикаго напишет письмо Хиски и передаст его через Маршу Сэнд Хиски в Нью-Йорке. Миссис Хиски перешлет письмо мужу. Письмо будет невинным, но послужит сигналом возвращения Чапина. Хиски тайно сообщит об этом Адамсу, и Адамс объявится.

Действуя по указаниям советского агента, Хиски попросил у Чапина какую-нибудь принадлежащую ему мелочь, которую он обязательно узнает, если увидит. Чапин порылся в карманах брюк и достал необычный ключ от шкафчика в подвале его чикагского дома. Хиски взял ключ; он передаст его Адамсу, сказал он. Тот, кто обратится к Чапину с этим ключом, совершенно очевидно и будет Адамсом.

Чапин вернулся в Чикаго лишь осенью 1944 года. По уговору он написал ничего не значащее письмо, и Марша Сэнд Хиски переслала его доктору Кларенсу Фрэнсису Хиски, который к тому времени уже пересчитывал подштанники в Уайт-Хорсе на территории Юкон, примерно в восьмистах километрах на восток от Аляски. 24 сентября Чапину по телефону позвонил какой-то человек и сказал, что он тот самый, о ком говорил Хиски в Кливленде.

Этот неустановленный звонивший сказал, что может зайти к нему в гости тем же вечером. Вечером Адамс позвонил ему в квартиру, но не стал подниматься по лестнице. Чапин спустился вниз, чтобы его встретить. «Я не один, — сказал он. — Ко мне заехал отец». Адамс предложил вдвоем пройтись до угла. Когда они вышли на Саут-Дрексел-авеню, он показал Чапину необычный ключ от шкафчика в подвале и попросил Чапина зайти к нему в номер в отеле «Стивенс» на следующий день. Чапин согласился. На следующий вечер он действительно отправился в отель и проговорил с Адамсом полтора часа.

Чапин уже прокручивал в голове возможность передачи Адамсу конфиденциальной информации, но не пришел ни к какому решению. Адамс осторожно прощупывал его; он обсудил промышленное развитие России и то, как ей необходимо получить новейшие технологии в ядерном делении, да и в других областях. Большинство ученых понимают полезность обмена экономическими данными, сказал он, но их ограничивает узость военных умов. Те просвещенные американцы, которые помогают России раздобыть промышленные данные, на которые она и так имеет право, будучи союзником, естественно, будут достойно вознаграждены за помощь. Чапина как будто испугал этот намек на деньги. Адамс быстро спросил: разве Чапин, химик, интересующийся всемирным прогрессом, не захочет побывать в России после войны в качестве почетного гостя и, может быть, преподавать там или вести исследования? Чапин любезно согласился, что ему бы этого хотелось. Разговор продолжался, блуждая от одной темы к другой, время от времени Адамс упоминал работу самого Чапина, что свидетельствовало о его гораздо более глубоком проникновении в вопрос, чем было бы доступно для иностранца по каким-то легальным каналам. Чувствовалось, что он как будто выведывает что-то у Чапина, хотя так и не доходит ни до чего конкретного. Они не вполне соглашались друг с другом. Что-то в манере Адамса, все эти конспиративные порядки, заставляли Чапина «трусить», как он позднее сказал ФБР. Он записал, как связаться с Адамсом в Нью-Йорке, и пообещал «все обдумать», но про себя решил дальше не идти. Он продолжал работать в секретной группе ученых на «Металлургическом проекте» в Чикаго до мая 1945-го, когда его освободили от должности в результате естественного сокращения работ, но он никогда, утверждает Чапин сейчас, не оказывал незаконного содействия Адамсу.

Насколько известно, по крайней мере к одному технику, связанному с «Металлургическим проектом», обращались как к возможной замене Хиски. Это был Эдвард Т. Мэннинг, студент Теннессийского университета, который поехал за Хиски в Нью-Йорк, а затем в Чикаго.

Три или четыре раза до того, как Хиски надел военную форму 28 апреля 1944 года, Мэннинг заходил в однокомнатную квартирку своего начальника на Дорчестер-стрит, недалеко от университета, и каждый раз заставал там Адамса. Русского представили ему всего лишь по имени как инженера. Позднее Хиски сказал, что Адамс его очень близкий друг, поэтому он первый, к кому Мэннинг должен обратиться за советом, если случится что-то касающееся Хиски или его жены Марши. Хиски объяснил, как связаться с Адамсом и Маршей в Нью-Йорке.

Тем летом многие ученые «Металлургического проекта» в Чикаго, включая и Мэннинга, получили разрешение побывать на конференции Американского химического общества в Нью-Йорке. К тому времени до Мэннинга уже дошли слухи о том, что за высылкой Хиски на Аляску стоят вопросы безопасности. В день конференции он пообедал с Адамсом и спросил у инженера, не писал ли ему Хиски каких-то объяснений по поводу своей поспешной мобилизации на службу. Нет, Адамс ничего такого не слышал; а что слышал Мэннинг, спросил он. Мэннинг сказал, что тоже ничего не слышал. Когда он зашел повидать Маршу, она сообщила ему кое-что еще. Она сказала, что военные, которые пользуются влиянием в правительстве, имеют зуб на Кларенса, потому что он «либерал». Она подозревает, что военные убрали Кларенса с работы из-за его политических взглядов.

Прежде чем вернуться в Чикаго, у Мэннинга состоялся еще один, более продолжительный разговор с Адамсом в тихом баре в центральном районе Нью-Йорка, во время которого Адамс подчеркнул, что у хороших американских специалистов будет возможность поработать над восстановлением России после войны, и намекнул, что ему не забудут былой помощи в передаче необходимых сведений.

Контрразведка по-прежнему не спускала с Адамса глаз. Казалось, растущая дружба между Мэннингом и советским агентом представляет опасность. В конце концов, когда Мэннинг вернулся на «Металлургический проект», его вызвал начальник отдела доктор Е.К. Крейц и сказал, что его отстраняют от работы. «Вам дают шанс уйти по собственной воле», — добавил доктор Крейц. Мэннинг настаивал, что не сделал ничего дурного, требовал, чтобы его уволили официально. Чиновник из отдела кадров лаборатории сказал, что у него нет полномочий выдать ему документ об увольнении — почему бы Мэннингу не облегчить ситуацию для всех и не уйти добровольно? Мэннинг повторил, что не собирается увольняться. После чего ему передали письмо, в котором говорилось, что они получили указание от военных отстранить его от работы.

В следующем январе Мэннинга призвали в армию. В июле 1945 года, прослужив несколько месяцев, молодой химик оказался в Нью-Йорке. Он решил проверить свое подозрение, что именно Адамс был причиной его опалы. Когда они с Адамсом встретились, Мэннинг откровенно и резко заявил, что знает, кого винить во всех своих неприятностях. За ним ведут слежку, сказал он, и за Адамсом ведут слежку, и они оба знают почему.

Скорчившись на стуле как бы от боли, Адамс сказал, что в последнее время он плохо себя чувствует. Его подкосило напряжение из-за тяжбы по поводу одной из компаний, на которые он работал в качестве инженера-консультанта. Он планирует вскоре отправиться на родину в Канаду. Глупо так злиться, как Мэннинг, сказал он, раз все это делается ради блага всего мира. Молодой американец пристально смотрел на него, а пожилой большевик-революционер пространно разглагольствовал о какой-то работе, которую он проделал над крупной емкостью для гидростатических испытаний, а потом стал рассказывать смешные случаи из прошлого, когда он много путешествовал по Европе, закупая сырье для Советского Союза. Снова и снова он говорил о СССР, пока Мэннинг не понял, что он приближается к тому, чтобы откровенно высказать то самое, ради чего все затевалось.

Это был месяц, когда произошел взрыв в Аламогордо в штате Нью-Мексико. Внезапно Адамс сказал, что, возможно, Мэннингу еще не слишком поздно предоставить информацию о таких вещах, как уран и атомная бомба, с которыми он был некоторым образом связан через свою работу на «Металлургическом проекте». Разве Мэннинг не согласен, настаивал Адамс, что информация об этих научных исследованиях должна быть доступна для всего человечества? Мэннинг ответил, что нет, он так не считает, — так он позднее сказал ФБР. Возможно, в конце концов сведениями следует поделиться со всем миром, но что до него самого, то он намерен соблюдать все меры безопасности и секретности и не желает долее это обсуждать. На том и закончилась последняя их встреча.

Ни Джон Хитчкок Чапин, ни Эдвард Мэннинг не дали своих показаний ФБР раньше, чем кончилась война, но вот позиция Кларенса Фрэнсиса Хиски была раскрыта раньше.

Надев военную форму, Хиски через три дня уехал из Чикаго. Из-за суматохи, окружавшей его отъезд, Джеймс Стерлинг Марри, военный сотрудник армейского Корпуса контрразведки (КК), приписанный к «Металлургическому проекту», решил принять дополнительные меры предосторожности. Без ведома Хиски Марри приставил к нему молодого парня из КК по имени Чарльз Кларк с указанием присматривать за подозреваемым химиком всю дорогу вплоть до пункта назначения — дальней полярной базы у места под названием Минерал-Уэллс. Когда отряд Хиски добрался до Эдмонтона в канадской провинции Альберта и направился дальше на север, Кларк немного занервничал и решил пойти на крайние меры. Пока химика задерживали где-то в другом месте, он просмотрел его вещи. Он сказал, что нашел записную книжку, в которой было полно данных по ядерным исследованиям. Хиски об этой находке не сообщили. Правила безопасности на «Манхэттенском проекте» требовали немедленно докладывать о потере любых засекреченных документов, но Хиски так и не доложил о пропаже записной книжки. По словам Мэннинга, только после войны он узнал, насколько точны были его подозрения: как говорили, на Аляске для Хиски была организована встреча с каким-то агентом, работавшим на союзную, но, как всегда, недружественную державу. Если бы не потеря записной книжки, встреча вполне могла бы состояться.

Что касается Хиски, то когда он прекратил пересчитывать солдатское белье на Аляске, его перевели в военную лабораторию на Гавайях, которая занималась производством мыла для военнослужащих на Тихом океане.

Сославшись на серьезную болезнь матери, Хиски получил разрешение ненадолго вернуться в Висконсин в начале 1946 года. Его демобилизовали в мае того же года. После войны он развелся с Маршей Сэнд, женился на Мириам Ребекке Шервуд и преподавал аналитическую химию в Бруклинском политехническом институте в Нью-Йорке.

На слушании в конгрессе после войны Хиски под предлогом нежелания свидетельствовать против себя отказался отвечать на вопросы о том, является ли он коммунистом и передавал ли он секретную информацию неуполномоченным лицам. На том же основании он отказался говорить о своих отношениях с Артуром Адамсом и Джоном Чапином. В интервью 1949 года с репортером «Бруклин игл» Эдом Рейдом, обладателем Пулитцеровской премии, Хиски заявил, что он не коммунист и никогда не занимался шпионажем. Он уклонился от ответа на эти вопросы под присягой, сказал он, чтобы не попасть в «ловушку с дачей ложных показаний, как было с Хиссом и Чемберсом». Не вполне уместно Хиски прибавил, что был «всего лишь мелким винтиком в деле очернения Дэвида Лилиенталя и передачи Комиссии по атомной энергии в руки военных».

В 1950 году в округе Колумбия Хиски осудили за неуважение к конгрессу из-за его постоянного отказа свидетельствовать перед комитетами по расследованию. После этого Бруклинский политехнический институт временно отстранил его от преподавания. 13 апреля 1951 года федеральный судья Мэттьюз в Вашингтоне снял обвинение с Хиски, постановив, что он имел право отказываться отвечать на вопросы, чтобы не свидетельствовать против самого себя. В следующем месяце Бруклинский политех восстановил его в должности и выплатил полный оклад за вынужденный отпуск.

Усилия сталинских агентов по проникновению в атомные исследования в Калифорнийском университете оформились летом 1941 года. Во главе этих попыток, более или менее представляя себе их последствия, стоял Кеннет Мэй, двадцатишестилетний математик, который предыдущей осенью потерял работу преподавателя в университете из-за своей коммунистической деятельности. Возможность использовать Мэя в качестве вывески отчасти объяснялась его долгим пребыванием в Беркли, где располагалась сверхсекретная Радиационная лаборатория, и отчасти тем, что его отец, профессор Сэмюэл Честер Мэй, был там деканом. Профессор Мэй публично отрекся от своего сына и лишил его наследства 26 сентября 1940 года за то, что тот принял на себя обязанности организатора избирательной кампании компартии в округе Аламеда. 10 октября члены правления университета уволили Кеннета Мэя. Хотя ссора отца и сына развела весь Беркли по разным сторонам, Кеннету Мэю удалось в основном сохранить свое положение в научных кругах, что было жизненно важно для его целей.

Из-за кулис Мэем манипулировали Руди Лэмберт, советский карьерист средних лет с изборожденным морщинами лицом, который вел подпольную работу в Калифорнии, и Марсель Шерер, член-основатель Коммунистической партии США, который приехал из Нью-Йорка, чтобы лично вести организационную кампанию Федерации архитекторов, инженеров, химиков и техников. Еще дальше за кулисами, за Лэмбертом и Шерером, прятался Стив Нельсон, здоровяк, бывший комиссар бригады Авраама Линкольна в Испании, под чьей видимой деятельностью партийного организатора в районе Сан-Францисского залива скрывался атомный шпионаж по заданию НКВД.

Кеннет Мэй был блестящим юношей, он окончил Калифорнийский университет в 1936 году, будучи членом общества Фи-Бета-Каппа и Почетного общества Золотого медведя. Он получил стипендию в Институте международных дел, проучился в Европе два с половиной года, провел пять месяцев в России и возвратился откровенным и пылким коммунистом. За некоторое время до того, как отец публично отрекся от него, он уже сам порвал с родителями.

«Двадцать лет, — сказал профессор Мэй, потомок пионеров Западного побережья, — я боролся с коммунизмом. Мои ученики, которые знают мою позицию, разъехались по всей стране. Когда я убедился, что мой сын стал непримиримым коммунистом, я выбрал единственный достойный курс, который соответствует и моим личным взглядам, и тому положению, которое я занимаю в качестве исполнительного директора Совета по обороне».

Кеннет Мэй подлил масла в огонь тем, что уговорил Рут Макгавни, дочь другого профессора университета, стать коммунисткой и его женой. Партия решила воспользоваться всеми открывшимися возможностями, устроив для молодого Мэя и его жены гигантское новоселье в августе 1941 года. Как железные опилки, притянутые к магниту, непоколебимые поборники партии со всех концов США тихо сошлись к одной точке — кампусу, где были сосредоточены Радиационная лаборатория, «Шелл ойл компани» и другие частные научные учреждения. Одним из гостей был Кларенс Фрэнсис Хиски. Находясь, так сказать, в пересменке между университетами, поскольку он уже ушел из Теннессийского, а в Колумбийском университете в Нью-Йорке его ждали не раньше осени, Хиски нашел время для увеселительной поездки на Западное побережье.

Устроенное для Мэев новоселье стало не только проявлением силы, стоявшей за двумя эффектными новобранцами, но и мобилизацией для дальнейших усилий более скрытного вида. Приехавшие ученые вроде Хиски сделали все, что было в их силах, чтобы выполнить обе задачи. Они останавливали бывших студентов и прежних коллег, чтобы вести с ними нудные беседы в интересах партии. Самого Хиски видели за оживленными разговорами со Стивом Нельсоном, как и с Мэем. Нельсон (который родился под фамилией Месарош в 1903 году в Чагличе, Югославия) легко смешался с эрудированными и очень молодыми гостями; хотя он не был ни юношей, ни ученым, ни эрудитом, в конце тридцатых его натаскали в Ленинском институте в Москве по всем общественным искусствам подрывной деятельности.

Сейчас легко понять, почему из трех главных университетских центров ядерных исследований — нью-йоркского, чикагского и калифорнийского — именно калифорнийский был столь заманчивой целью для шпионажа летом 1941 года. Предыдущей весной — 16 марта 1941 года, если точнее, — группа молодых физиков и химиков, в большинстве своем моложе тридцати лет, работавшая под руководством доктора Гленна Теодора Сиборга и доктора Эдварда Мэттисона Макмиллана, обстреливала уран-238 нейтронами на средних скоростях и обнаружила, что эти нейтроны преобразовали уран-238 в новый элемент, неизвестный в природе, который назвали плутонием. (Сиборг и Макмиллан в 1951 году получили Нобелевскую премию за эту работу.)

Открытие Сиборга — Макмиллана изменило весь ход исследований по делению ядра. Из одной тонны природного урана добывали лишь около шести килограммов урана-235, но при помощи цепной реакции из нее можно было добыть 900 килограммов плутония, который для взрыва годился ничуть не хуже. Уран — редкий элемент. Немыслимое возрастание атомной энергии, которую можно было извлечь из материи, впервые дало некоторую уверенность в том, что взрыв атомной бомбы можно будет произвести еще до окончания войны.

Атомный проект в целом сильно ускорился после доклада, сделанного 11 июля 1941 года доктором Эрнестом Лоуренсом по поводу совершенного в Беркли открытия перед Национальной академией наук, которая рассматривала связанные с ураном вопросы. Заразительный энтузиазм охватил ученых Беркли; казалось, в каждой пробирке и реторте их ждут новые чудеса. Той же осенью профессор Лоуренс переделал свой драгоценный циклотрон в аппарат под названием калютрон и электромагнитным методом произвел в тысячи раз больше урана-235, чем когда-либо производилось раньше. Было запланировано внедрить новый электромагнитный метод в производство на огромном заводе в Теннесси-Вэлли. В течение следующего года на одни только электромагнитные работы в Беркли потребовался персонал, превышающий 1200 человек. Начались расчеты по окончательным исследованиям и зоне сборки бомбы в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико, где доктор Роберт Оппенгеймер, один из самых блестящих новаторов Беркли, должен был стать научным руководителем.

Между тем НКВД-МВД старалось поставить себе на службу каждую мелочь, каждое идеалистическое представление о сталинизме, каждый порыв романтического непонимания России, каждое практическое соображение личного карьеризма в университете, чтобы еще глубже и прочнее окопаться в Беркли. Так как советские шпионы, по-видимому, с самого начала были в курсе дела, встает вопрос о том, кто им сообщил. На самом деле это мог быть любой из множества людей. Мэй, например, знал в Беркли почти всех и вся. Он прожил в городе пятнадцать лет. Мальчишкой он познакомился со всеми важными коллегами отца прямо за обеденным столом. Он знал таких соседей, как Хаакон Шевалье, профессор французского языка и литературы, который какое-то время проучился в ленинградском институте. В свои студенческие дни, преподавая на полставки в Беркли, Мэй познакомился с большинством молодых ученых и технических специалистов Радиационной лаборатории. За исключением двух лет обучения в Европе и России, Мэй не уезжал из Беркли с тех пор, как вырос из коротких штанишек. Кстати, он не был в родстве с британцем Аланом Нанном Мэем, хотя у него были английские родственники со стороны матери, которая происходила из Великобритании. Кроме фамилии, двух Мэев-коммунистов объединял главным образом общий интерес к атомной энергии.

Вскоре после того, как Кеннета Мэя выгнали с факультета, он стал посещать партийную школу подпольной работы в Беркли-Хиллз, в доме Вильгельмины Лоури. Уильям Шнейдерман, лидер компартии штата, работал преподавателем в этой школе.

Сразу же применив новообретенные знания, Мэй организовал кружок по изучению марксизма среди ученых Беркли, работавших на территории кампуса в компании «Шелл ойл» и других. Этот кружок напоминал кружки по изучению марксизма, в которых канадских ученых готовили для шпионажа. Когда почти десять лет спустя его спросили об этом кружке, Мэй, находясь под присягой, смог припомнить только то, что он там преподавал. Когда ему называли каждое имя предполагаемого ученика — Хаакона Шевалье, Джорджа Чарльза Элтентона и его жены Долли, разных университетских преподавателей, — Кеннет Мэй отрицательно качал головой. Он знаком со всеми этими людьми, сказал он, но никто из них не изучал у него марксизм. Он не смог припомнить ни единого имени, ни единого описания внешности своих кружковцев. Это было давным-давно, сказал Мэй. Его ученики, многие из которых были старше его и лучше разбирались в других вопросах, опасались, если не сказать боялись, и могли использовать фальшивые имена, заявил Мэй, оставив нерешенной загадку, каким образом эти ученики могли скрыть свою личность от человека, который и набирал их в класс.

Джордж Чарльз Элтентон, физик компании «Шелл девелопмент корпорейшн», и его жена Долли в те дни подготавливались компартией для того, чтобы сыграть свою роль в коммунистическом атомном заговоре, от наглости которого просто захватывает дух. В 1930 году они побывали в Советском Союзе. Из-за этого их старались разыскать такие молодые фанаты, как Мэй, чтобы убедиться в правоте розовых пропагандистских картинок; по-видимому, чета наслаждалась своим статусом местных оракулов сталинизма. В июле 1940 года Луиза Бранстен, одна из спонсоров партии на Западном побережье, попросила Элтентона направить поздравления советскому съезду физиков во главе с Петром Капицей. Взамен Луиза Бранстен уговорила Григория Хейфеца, советского вице-консула, найти для Долли Элтентон работу в Американо-российском институте. Слушания Комитета Маккаррана в 1951 году раскрыли, что миссис Элтентон в начале сороковых также была связана с конференциями Института тихоокеанских отношений.

Кеннет Мэй был самой обходительностью с такими людьми, как Хаакон Шевалье, Элтентоны и Бранстены. Он ублажал простаков с громкими именами, таких как Анита Уитни[20], которую использовали в качестве спикера на мероприятиях по сбору денег. Он прекрасно поладил с Вильгельминой Лоури, в каком-то смысле законодательницей интеллектуальной моды на Западном побережье; он помогал ей управлять двумя книжными магазинами в Беркли и в Окленде и разделял ее интерес к Оклендской рабочей школе — образовательной ширме.

Как Хиски в Чикаго, так и Мэй в Беркли пытался привлечь левых университетских интеллектуалов в преподаватели или студенты в школе, которая проводила партийную линию. Как Хиски, он всеми силами продвигал в лабораториях Федерацию архитекторов, инженеров, химиков и техников; в этом он тесно сотрудничал с Марселем Шерером и его женой Линой Дэвис, когда-то членом политбюро американской компартии. Впоследствии жена Мэя Рут, которая доказала свои пролетарские склонности, став машинисткой, продолжила его труд в роли секретаря сан-францисского отделения ФАИХТ. И муж, и жена при всяком удобном случае повторяли избитые партийные фразы и продвигали партийную печать.

Организовать секретную ячейку в Радиационной лаборатории оказалось нелегким делом. Новообращенных принимали в особую ячейку партии, детали которой были известны только Мэю, Лэмберту, Шереру и Нельсону. Даже окружной организатор о ней не подозревал. Члены ячейки принимали тщательные меры предосторожности, чтобы оторваться от хвоста, когда отправлялись на встречи, обычно проходившие в просторных и дорого обставленных домах Беркли. Посторонних ораторов вели к месту окольными путями, чтобы избежать слежки. На встречах запрещалось произносить имена. Самым частым приглашенным оратором оказывался Стив Нельсон.

К осени 1941 года или из-за возбуждения, охватившего Москву после первых данных о важности Радиационной лаборатории, или из-за последующих докладов о расширении подпольного аппарата было принято решение наладить между Мэем и Нельсоном более тесную связь. Мэй тогда был ответственным за обучение и членом местного секретариата партии в округе Аламеда, где находится Беркли, под видимым руководством Пола Крауча, окружного организатора.

Крауч, который родился в Северной Каролине, еще раньше отвечал за партийную обработку в американской армии и занимал другие важные посты. Его беспокоило то, как ведутся дела в Беркли; он выступал на митингах и произносил общие слова о том, что партия нуждается в демократии.

Он часто заговаривал о том, чтобы снять с себя обязанности окружного организатора, но районное бюро отказывало ему. В конце декабря 1941 года на обычном заседании районного бюро Крауч выступил с докладом. Кеннет Мэй встал и яростно раскритиковал Крауча за некомпетентность. Крауч так плохо справляется со своими обязанностями, сказал он, что его надо выгнать из организаторов. Никто не стал защищать Крауча. Дюжина членов окружного комитета серьезно приняла к сведению эти нападки со стороны самоуверенного новичка, которые, несомненно, спустили сверху. Вопрос передали на рассмотрение Уильяму Шнейдерману, который заметил, что Стив Нельсон будет рад взять обязанности на себя. Этого было достаточно. Краучу с семьей велели переехать в Лос-Анджелес для нового задания. Он отказался и был понижен до рядовых. Это грубое отношение, косвенной целью которого было проникновение сталинистов в атомную сферу, в конце концов привело к тому, что Крауч вышел из партии через несколько лет колебаний, в течение которых партия пробовала то кнут, то пряник, чтобы снова накинуть на него свою узду.

После смещения Крауча Стив Нельсон, когда-то близкий друг Тольятти и Тито и бывший коллега Артура Эверта по подпольной работе в Китае — Артур Эверт был агентом Коминтерна, который готовил неудавшуюся бразильскую революцию 1935 года, — переехал из района Сан-Францисского залива, чтобы стать партийным организатором в округе Аламеда. Его офис находился в Окленде. Туда он привез молодого Мэя в качестве ассистента на место секретаря.

Мэй нервничал и худел. Летом 1941 года окружной комитет компартии дал ему помощницу, молодую замужнюю женщину по имени Джеки, которая только что оправилась от нервного срыва, вызванного размолвками с ее мужем Стивом — человеком великанской стати, который большую часть года находился в отъезде, организуя рыбаков на Аляске. Даже при ее помощи Мэй был перегружен работой, большую часть которой он взвалил на себя добровольно. Одной из проблем Мэя были постоянные ссоры с женой Рут, с которой он в конце концов решил разойтись. Нельсон тут же воспользовался этими семейными неприятностями. Они с женой купили дом в Беркли, чтобы быть ближе к объекту своего внимания — Радиационной лаборатории. Они пригласили Кеннета Мэя пожить у них на неопределенный срок в качестве гостя. Мэй принял приглашение; он был безмерно благодарен за этот в высшей степени практичный шаг со стороны Нельсона. Он сказал друзьям, что Нельсоны — единственная оставшаяся у него семья.

Нельсон осторожно маневрировал, чтобы нанести удар, который, как он надеялся, одним махом отдаст ему в руки всю англо-американскую атомную программу.

Советский агент обладал одним громадным скрытым преимуществом. Еще в 1937 году в Испании он познакомился с Кэтрин Пьюнинг Харрисон, американкой, которая приехала туда в поисках сведений о своем муже, воевавшем добровольцем в армии лоялистов. Стив Нельсон, подполковник интернациональной бригады, имея огромные ресурсы НКВД в своем распоряжении, сообщил женщине, что ее муж погиб, и помог ей вернуться в Соединенные Штаты. Он утверждал, что был знаком с ним (хотя, так ли это, сказать нельзя) и находился рядом с ним, когда тот погиб. После возвращения в США миссис Харрисон прошла основной учебный курс по микологии (науке о грибах) в Калифорнийском университете, и там же в 1940 году она познакомилась и вышла замуж за Роберта Оппенгеймера, который в возрасте тридцати пяти лет становится одной из ключевых фигур в атомных исследованиях.

Дополнительный рычаг Стиву Нельсону давало то, что он знал о коммунистическом прошлом — о котором тогда не подозревали на «Манхэттенском проекте» — доктора Фрэнка Оппенгеймера, младшего брата Роберта Оппенгеймера, и жены Фрэнка Жакенетты. Доктор Фрэнк Оппенгеймер в 1941 году приехал из Стэнфордского университета работать ассистентом в Радиационной лаборатории в Беркли. Они с женой оставались членами отделения компартии в Пало-Альто, но жили в Беркли и там довольно часто встречались с Робертом Оппенгеймером.

Как Стив Нельсон подготовил сцену для финального выступления, неизвестно. Логично предположить, что он использовал все общественные и политические преимущества, которые были в его распоряжении, каждую крупинку знаний о кампусе, которую только смог вытянуть из своего гостя и помощника Кеннета Мэя.

Нельсону удалось несколько раз встретиться и пообщаться с Фрэнком Оппенгеймером и его женой в Беркли. Они с Кеннетом Мэем стали частыми гостями в доме Роберта Оппенгеймера у каньона, где нередко собирались гости с разными интересами, и разговор затрагивал всевозможные темы от политики до философии индуизма.

Выгадав самый благоприятный момент, Нельсон решил подойти с другой стороны. В конце 1942 года советский вице-консул в Сан-Франциско Петр Иванов попросил Элтентона, как гласит отчет комитета конгресса, «предоставить информацию относительно чрезвычайно секретных работ над атомной бомбой, которые велись в Радиационной лаборатории Калифорнийского университета. Иванов… предложил Элтентону некоторую сумму денег в награду за сотрудничество». Элтентон обратился к профессору Хаакону Шевалье, а Шевалье обратился к Роберту Оппенгеймеру. «Элтентон сказал Шевалье, что у него есть способ связаться с чиновником из советского правительства, который сообщил ему, что, поскольку Россия и США являются союзниками, Советская Россия имеет право получить все технические данные, которые могли бы ей помочь». На последующем открытом слушании в Калифорнии Шевалье сказал, что всего лишь повторил доктору Оппенгеймеру разговор, который состоялся у него с Элтентоном, по просьбе самого же Элтентона.

Доктор Оппенгеймер сказал Шевалье, что считает попытки раздобыть секретную информацию изменой. Он не хочет иметь ничего общего с этими темными делами, и указал своему другу на дверь. Оправившись от чувства изумления и шока, ученый обратился к генералу Гровсу и в осторожных словах упомянул, по какому поводу к нему обращались.

В марте 1943 года генерал Гровс назначил доктора Оппенгеймера научным директором работ в Лос-Аламосе. Вместе они выбрали место и наняли первых сотрудников — тридцать ученых, вокруг которых за два года возникло самое крупное и самое сложное научное учреждение в истории мира. В какой-то момент этого периода у доктора Роберта Оппенгеймера состоялся откровенный разговор с генералом Гровсом насчет бывшего знакомства его жены и Стива Нельсона и партийном прошлом его собственного брата. Как рассказывают, старший Оппенгеймер лично заверил генерала в верности Фрэнка. Фрэнк и его жена вышли из коммунистической партии, рассказал он. Фрэнк поехал работать в Лос-Аламос под руководством брата и в конце войны заслужил особую похвалу от генерала Гровса за патриотичную и полезную службу.

Кеннет Мэй периодически пытался попасть в армию в начале войны. После краха его стараний привлечь на свою сторону доктора Роберта Оппенгеймера он обратился на призывной пункт еще раз, и теперь его приняли. Он храбро служил на Алеутских островах, а потом в Италии, где отрастил рыжую бороду и дослужился до звания младшего лейтенанта.

Со своим прошлым в НКВД Стив Нельсон должен был понимать, что эта попытка совратить доктора Роберта Оппенгеймера с истинного пути не может ему не аукнуться и не подорвать его атомную сеть. Вместо того чтобы бежать, не дожидаясь утра, и спасти своих молодых американских знакомых, советский агент решил задержаться в Беркли. Он все же принял некоторые меры предосторожности. На следующей встрече секретной партийной ячейки Мерримена, состоящей из ученых Радиационной лаборатории, Нельсон сказал им, что они должны уничтожить свои членские билеты, стараться не раскрыть себя и среди прочего дать зарок не пить, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего на пьяную голову. Через несколько встреч Нельсон заявил, что ячейка распущена, хотя намекнул, что еще могут быть кое-какие полезные контакты между особо надежными членами.

Стив Нельсон на Западном побережье и жена бруклинского сотрудника компании «Трансформер корпорейшн оф Америка», принадлежавшей вездесущему Сэмюэлу Новику, вели регулярную переписку. Нельсон также связывался по почте или через курьера с неким Элом, которым на самом деле был Руди Бейкер, он же Ральф Боумен, который родился в Венгрии и раньше выполнял в партии роль организатора в Нью-Йорке и курьера между американской и канадской компартиями. Лишь в 1950 году стало известно, что перехваченное контрразведкой в 1942 году письмо Стива Нельсона Элу, где говорилось, что доктор Роберт Оппенгеймер и его жена были проверены и оказалось, что они не сочувствуют коммунизму, стало одним из факторов, повлиявших на решение генерала полностью довериться физику.

Однажды вечером в конце марта 1943 года в доме Стива Нельсона в Беркли зазвонил телефон. Некто по имени Джо сказал, что ему срочно нужно увидеться со Стивом. Миссис Нельсон сказала, что ее муж вернется домой через несколько часов. Около полуночи к ним в дом вошел невысокий, худой, смуглый человек в очках. Нельсон вернулся только в половине второго ночи. Джо сказал, что у него есть кое-какая информация, которая может пригодиться Нельсону. Он прочел Нельсону сложную формулу, которую попросил его переписать, так как она была записана рукой другого ученого и к утру должна была вернуться на его рабочий стол. Нельсон так и сделал. Через несколько дней он позвонил Петру Иванову, советскому вице-консулу в Сан-Франциско. «Встретимся в обычном месте», — сказал Иванов. Обычное место оказалось открытым парком на территории больницы Святого Франциска в Сан-Франциско. От Сан-Франциско до Беркли всего шестнадцать километров. На этой встрече Нельсон передал Иванову пакет. Еще через несколько дней Василий Зубилин, третий секретарь русского посольства в Вашингтоне, явился в сан-францисское консульство. Он позвонил Нельсону, потом зашел к нему домой. Во время их разговора, весьма душевного, Зубилин передал Нельсону десять купюр неустановленного достоинства.

Ответственным по безопасности «Манхэттенского проекта» в Калифорнии весной 1943 года был Джеймс Стерлинг Марри, тот же человек, который год спустя приказал вести слежку за Кларенсом Хиски от Чикаго вплоть до полярного круга. Марри подозревал, что Джо — это Джозеф Вудро Вайнберг. Помимо приблизительного описания внешности у него было еще несколько общих зацепок.

Жена Джо выросла в Висконсине (жена Вайнберга Мюриэль училась в университете Висконсина). Джо был сравнительно молод, недавно окончил колледж (Вайнбергу было двадцать шесть, и он только что закончил работу над докторской диссертацией в Калифорнийском университете). Наконец, Джо работал в особой области физики, которая совпала со специализацией Вайнберга. Вайнберг был умным ребенком, почти вундеркиндом. Он родился в Нью-Йорке 17 января 1917 года, окончил школу Де Витта Клинтона в возрасте пятнадцати лет и Городской колледж за четыре года. Он вступил в комсомол еще до того, как переехал на Западное побережье, и, видимо, некоторое время, находясь в Окленде, занимал в комсомоле какую-то официальную должность.

Наблюдение за Джозефом Вайнбергом показало, что он общается с довольно узким и сплоченным кругом молодых ученых Радиационной лаборатории. Одним из них был Ирвинг Дэвид Фокс, физик с аналогичным прошлым в Американском студенческом союзе и комсомоле. Фокс родился в Бруклине в 1920 году. В лос-анджелесском Джуниор-колледже, куда он ходил с 1936 по 1938 год, Фокса отчитал декан за то, что он захламил весь кампус коммунистическими листовками. Позднее он стал организатором Профсоюза работников консервной промышленности на Западном побережье и на Аляске. Жены Вайнберга и Фокса были такими же активистками, как и мужья; сотрудники службы безопасности, подчиненные Марри, вскоре узнали, что они рассылают экземпляры новейшей книги Эрла Браудера и другую сталинистскую литературу отдельным ученым Радиационной лаборатории. Кроме того, было установлено, что Бернадетт Дойл, секретарь Стива Нельсона, иногда заходила домой к Вайнбергу.

Джованни Росси Ломаниц, физик из Брайана, штат Техас, родившийся в 1921 году, был откровенным коммунистом и входил в круг Вайнберга. Он активно занимался организационной работой для ФАИХТ и заботился о том, чтобы каждый новичок в Федерации оказался еще и в коммунистической партии. Роберт Р. Дэвис, ученый Радиационной лаборатории из Айдахо, и его жена Шарлотт, канадка по происхождению, узнали, к своему огорчению, насколько пристально за ними наблюдает армейский Корпус контрразведки, хотя сначала они и не подозревали о том, с чем столкнулись. Ломаниц завербовал Дэвисов в партийную ячейку Мерримена как раз перед тем, как Стив Нельсон ее распустил. Дэвису предложили работу в недавно организованном атомном центре в Лос-Аламосе, и он сразу же согласился. Вести о его коммунистическом прошлом добрались до Лос-Аламоса раньше, чем он сам, и ему отказали по причине сомнительного характера и связей. После войны мистер и миссис Дэвис рассказали ФБР все о своей короткой карьере в коммунизме, которая, по их словам, интересовала их в основном из любопытства.

Армейский Корпус контрразведки пристально следил за кликой Ломаница — Фокса — Вайнберга, но, помимо того, он, естественно, присматривал и за советским консульством в Сан-Франциско после контактов Нельсона с Зубилиным и Ивановым. В конце июня 1943 года службы безопасности ждало потрясение: Григорий Хейфец, советский вице-консул, которому приказали вернуться в Россию, и Григорий Каспаров, который должен был его сменить, договорились пообедать вместе с Мартином Кейменом, одним из ведущих американских химиков в исследованиях по делению ядра.

Доктор Кеймен родился в Канаде, приехал в США ребенком и вырос в Чикаго. Он работал в Радиационной лаборатории в Беркли с 1936 года и потому стал очевидным кандидатом в руководители группы еще при подготовке «Манхэттенского проекта».

Будучи одним из тех, кто открыл углерод-14 и усовершенствовал метод получения железа-55 в циклотроне, а также как специалист по исследованиям биологических индикаторов, доктор Кеймен занимал в науке прочное положение. Что касается политики, то доктора Кеймена относили к более-менее сочувствующим по причине того, что он присутствовал на митинге в защиту Уильяма Зебулона Фостера, недолго состоял в Американской лиге против войны и фашизма и работал в отделении Совместного антифашистского комитета помощи беженцам, который собирался в доме доктора Фрэнка Оппенгеймера в Беркли. Он выказал некоторое внимание к военной помощи Советскому Союзу (его родители были родом из России) и к Американо-советскому научному обществу во главе с доктором Эдвардом Кондоном, директором Национального бюро стандартов. Как и многие другие американские ученые, он передал кипы старых научных журналов, чтобы восполнить уничтоженные советские библиотеки в Харькове и Киеве.

Видимо, до этого доктор Кеймен встречался с Хейфецом только однажды. Их знакомство произошло на коктейльной вечеринке в сан-францисском доме Луизы Бранстен, и Хейфец упомянул о просьбе советского хирурга генерала Бурденко, которому требовалось некоторое количество радиоактивного фосфора для лечения одного из сотрудников советского консульства в Сиэтле, страдавшего тяжелой лейкемией. Это не было каким-то секретом; документы по этой теме опубликовал доктор Джон Лоуренс, начальник клиники при Радиационной лаборатории и брат Эрнеста Лоуренса. По совпадению, это оказалось специальностью Кеймена; он сам приготовил радиоактивные материалы. Хейфец сказал, что не смог дозвониться до Джона Лоуренса, и Кеймен предложил поговорить с коллегой. Обед, назначенный на 2 июля, якобы имел целью поблагодарить Кеймена за его любезность в деле с фосфором и познакомить Кеймена с Каспаровым «на случай, если вам когда-нибудь придется заниматься чем-то таким, для чего вам потребуется помощь русского консульства».

Обед состоялся в кабинке ресторана «Бернстайнс фиш гротто» в Сан-Франциско. Он продолжался два часа сорок минут, что для официального русского обеда с крепкими напитками не было чем-то из ряда вон выходящим. Двое агентов ФБР со звукоусилительной аппаратурой сидели в соседней кабинке. К сожалению, в ресторане было очень шумно, и прием был плохой. Доносились только обрывки фраз: имя доктора Нильса Бора, датского физика-ядерщика, которого британцы наняли консультантом и отправили в Лос-Аламос под псевдонимом из соображений секретности; пара слов о том, как опасна радиоактивность при работе с атомным реактором; что-то о Санта-Фе. Один ученый из «Манхэттенского проекта» несколько часов просидел над записью и в конце концов пришел к выводу, что американский химик проявил неосторожность в высказываниях. Через десять дней после обеда, 12 июля 1943 года, доктора Кеймена отстранили от работы за разглашение секретных сведений, не выслушав его и не дав возможности оправдаться. Он принял свое отстранение не стоически, но и без истерики, и пошел работать на судовую верфь. Некоторые ученые, игравшие не последнюю роль в ядерных исследованиях, были уверены в лояльности Кеймена, хотя в то время и не стали поднимать из-за этого шум. После войны химик получил возможность наговорить часть из того, что записало ФБР, и таким образом привел довольно убедительные доводы в свою пользу. Нет никаких сомнений в том, что в течение всего обеда русские ходили по тонкому льду. Они довольно явно прощупывали американца на предмет готовности поделиться секретами в атомной области. Когда на Кеймена поднажали, тот возразил, что делиться должны обе стороны. Он припомнил то, что, когда американцы высадились в Нормандии, им пришлось нелегко из-за противотанковых орудий, которые нацисты украли у русских, но русские так и не поделились ими с союзниками. Кеймен сумел прояснить отдельные фрагменты этого спора в записи ФБР.

Хотя в конце концов доктор Кеймен, казалось бы, устранил все сомнения в своей верности, он трижды после войны не смог получить паспорт для выезда за границу. Он не слишком расстраивался из-за этого[21]; он понял, что оказался замешан в шпионских делах, отчасти из-за собственной беспечности, и теперь расплачивается за это.

12 августа 1943 года оперативник Корпуса контрразведки Марри получил наводку о том, что вечером у Вайнбергов должна состояться важная встреча. Марри засел в доме рядом с тем, где находилась квартира Вайнбергов на Блэк-стрит, и наблюдал, как около 9 часов к ним приехали Стив Нельсон и Бернадетт Дойл. Двое других агентов — Гарольд Зиндл и Джордж Рэтмен — взобрались на крышу соседнего дома и наблюдали оттуда за квартирой Вайнбергов на втором этаже. Стояла влажная ночь, воздух казался липким. В 9:20 они увидели, что Вайнберг подходит к окну глотнуть свежего воздуха. Окно заело; подошел Нельсон и помог его открыть. Агенты хорошо разглядели людей у окна и еще нескольких человек, сидевших вокруг стола в комнате, включая Ирвинга Фокса и Джованни Ломаница. Встреча закончилась в 10:15. Когда Стив Нельсон и Бернадетт Дойл вместе вышли из дома, один из сотрудников КК нарочно толкнул Нельсона на тротуаре и сказал «Извините, сэр» в нескольких сантиметрах от его носа — чтобы наверняка установить его личность. Когда Нельсон и мисс Дойл продолжили путь по улице, оперативники КК заметили тени агентов ФБР, которые шли по их следу.

Этой встречей фактически прекратилась деятельность тайных остатков меррименской ячейки компартии. Через несколько недель Ломаница призвали в армию, несмотря на его протесты, да и других так или иначе разбросало по стране.

Когда доктора Вайнберга вызвали на слушание комиссии конгресса по расследованию антиамериканской деятельности, он отрицал, что знал Стива Нельсона или передавал информацию научного характера каким-либо посторонним лицам, не имеющим на то права. До этого Стив Нельсон отказался пояснить, знаком ли он с Вайнбергом, сославшись на нежелание свидетельствовать против самого себя. Комиссия призвала предъявить Вайнбергу обвинение в даче ложных показаний под присягой. Представ перед федеральным большим жюри, Вайнберг несколько раз отказался отвечать на вопросы, ссылаясь на поправку, позволяющую не свидетельствовать против себя. Ему предъявили четыре обвинения в неуважении к суду, но все они были сняты в мае 1951 года федеральным судьей Холцоффом на том основании, что ученый имел право на защиту по конституции. Однако через месяц Вайнберга уволили с факультета Миннесотского университета за то, что он отказался сотрудничать с большим жюри, расследовавшим подрывную деятельность. Он был доцентом физики в университете и среди прочего надзирал за работой одного студента, который получал стипендию от Комиссии по атомной энергии.

Если кто-то думал, что тот итог, которым окончились перипетии Радиационной лаборатории, позволяет контрразведке почивать на лаврах, то эта уверенность была подорвана сведениями, которые стали известны после войны, о роли Дэвида Хокинса и в Радиационной лаборатории, и в Лос-Аламосе. Хокинс родился в Эль-Пасо, штат Техас, 23 февраля 1913 года и был завербован в коммунистическую партию в Беркли в 1938 году, когда ее организатором в кампусе был Кеннет Мэй. Хокинс перебрался в Стэнфордский университет и вступил в тайную ячейку во главе с доктором Фрэнком Оппенгеймером. В 1941 году Хокинс вернулся к преподаванию философии в Беркли. Через два года он принял предложение поехать в Лос-Аламос в качестве административного помощника, в обязанности которого входило составлять персональные инструкции, заполнять формы об отсрочке призыва в армию и действовать в качестве посредника между атомной установкой, военными инженерами и городом. Как историк проекта, подчинявшийся непосредственно доктору Роберту Оппенгеймеру, хотя нанимал его и не он, Хокинс имел доступ к большей части секретных данных.

8 июля 1946 года Дэвид Хокинс произнес любопытную речь в Епископальной церкви в Альбукерке, штат Нью-Мексико, в защиту Алана Нанна Мэя, британского физика, только что выступившего с признанием, больше похожим на пропаганду, которым пытался приукрасить свое разоблачение как советского шпиона. Доктор Хокинс, который близко подружился с некоторыми из британских ученых в Лос-Аламосе, заявил с кафедры, что на самом деле доктор Мэй — всего лишь романтик, который действовал из альтруистических мотивов.

В 1951 году доктор Хокинс не скрывал, что был коммунистом перед войной. Он сказал, что вместе со своей женой Фрэнсис Покмен Хокинс вышел из партии, когда стал работать на военном проекте, и больше они уже не возвращались к разорванным связям. Однако у этого признания была одна проблема: расследование показало, что другие члены семей Хокинс и Покмен продолжали тайно вести активную партийную работу. Другая проблема заключалась в том, что Хокинс, будучи профессором философии в Колорадском университете, почему-то отличался сталинистской риторикой. В 1948 году Дэвид Хокинс спонсировал конференцию Национального совета по искусствам, наукам и профессиям, который был явной вывеской для компартии и уже был признан вредительским. В 1949 году он спонсировал конференцию конгресса по гражданским правам в Нью-Йорке — еще более очевидную вывеску. В 1950 году он спонсировал коммунистическую Культурно-научную конференцию за мир во всем мире, которая продвигала псевдопацифистскую программу. Более того, в кампусе Колорадского университета доктор Хокинс был активным факультетским спонсором студенческого кружка по изучению марксизма. Он выступил с докладом по биологии перед этим кружком, как и Арт Бэрри, руководитель регионального отделения коммунистической партии в Колорадо, который выступал там по другой теме в другое время. Доктор Хокинс вступил в Колорадский комитет по первой поправке и Американскую ассоциацию научных работников, причем обе эти организации вместе с молодыми прогрессистами спонсировали конференцию, на которой сам Хокинс осудил законодательные меры, ограничивавшие деятельность коммунистической партии.

Этот философ партийного курса, который занимал ключевой пост в самом секретном атомном предприятии Америки, не отказался припомнить кое-что о Джозефе Вайнберге, Стиве Нельсоне и других участниках поединка между шпионажем и контршпионажем в Беркли. Однако доктор Хокинс не вспомнил ничего дурного ни об одном из этих прежних коллег. Он не вспомнил ничего такого, что плохо отразилось бы на политической партии, которой он служил. По сути дела он продемонстрировал такую же слабую и неясную память о прошлых событиях и людях, как и Кеннет Мэй.

Глава 7

Побег и признание

Когда шпиону грозит разоблачение, он может выбрать один из нескольких взаимоисключающих вариантов. Он может броситься в бега и попытаться спастись либо же стоять на своем с решительным, хотя и притворным видом невинности. Еще он может признаться, хотя этим он вычеркивает себя из шпионов. Иногда советские шпионы выбирали другую, запутывающую тактику: по указанию своего начальства они признавались с целью направить общественное негодование в другую сторону и свести на нет усилия контрразведки. Обычно поддельное признание можно было распознать по тому, насколько оно защищало остальную сеть и служило советским политическим интересам.

Поскольку бегство — это форма признания, надо отметить, что стандартный способ эвакуации для подозреваемых советских агентов в Соединенных Штатах — это отправиться из Мексики в Швейцарию, затем в Чехословакию и оттуда в Россию. Для советских агентов на Британских островах стандартным маршрутом был путь из Италии в Швецию и оттуда через Финляндию в Россию. Мортон Собелл, специалист по радарам, который участвовал в первом суде по атомному шпионажу в Соединенных Штатах, успел добраться до Мексики, прежде чем его схватила чрезвычайно эффективная, но жестко действующая мексиканская секретная служба. Дэвид Грингласс планировал перебраться в Мексику, но постоянно задерживался из-за разных семейных бед, пока не стало слишком поздно куда-либо ехать. Бруно Понтекорво, специалист по космическому излучению, оказавшись под угрозой из-за предстоящих разоблачений его коллеги и друга Клауса Фукса, отправился в Италию из британского атомного центра в Харвелле якобы в отпуск, оттуда полетел в Копенгаген, затем в Стокгольм, потом самолетом в Хельсинки, а оттуда на советском судне в Ленинград.

Понтекорво дополнительно остановился в Дании; маршруты эвакуации всегда можно было поменять. Хотя за многие годы они вполне устоялись, их можно переиначить за один день. Очевидно, что лучше всего они работают, когда за подозреваемым не слишком активно гонятся. Когда петля контрразведки начинает сжиматься на шее советского шпиона, он может пойти на что угодно ради того, чтобы сбежать.

Артур Александрович Адамс, калека-ревматик, находившийся в центре самой обширной паутины советского атомного шпионажа в США во время войны, почувствовал слежку задолго до того, как Эдвард Мэннинг поставил его перед этим фактом на встрече в Нью-Йорке в июле 1945 года. Несмотря на сказанное Мэннингу, Адамс не собирался выбираться из Соединенных Штатов через Канаду, через которую туда попал. Он понял, что и северная, и южная границы, вероятно, будут наглухо закрыты для него.

Проделав кое-какие фокусы, включая тайную переправку одежды из его гостиничного номера в дом одного друга, Адамс уже в феврале 1945 года совершил неудачную попытку побега. Из нью-йоркского дома Виктории Стоун, владелицы ювелирного магазина, он поспешно отправился по стране, причем поездку организовал и предоставил на нее средства Эрик Берни, нью-йоркский производитель пластинок с русской музыкой. Адамс добрался до порта в Портленде, штат Орегон, где стоял пришвартованный русский корабль. Агенты ФБР явились прямо на причал и помешали ему отправиться в оздоровительное морское путешествие. Адамсу ничего не оставалось, кроме как вернуться в Нью-Йорк, что он и сделал. В течение еще одного года советский агент оставался в Нью-Йорке почти что затворником в гостинице, мало с кем встречался и не предпринимал никаких действий явно подрывного характера. Возможно, он даже передал свою агентурную сеть в другие руки в надежде, что спецслужбам надоест за ним следить.

ФБР представило досье Адама вместе с досье его сообщников Руди Бейкера и Стива Нельсона президенту Рузвельту, а позднее, после смерти Рузвельта, президенту Трумэну с просьбой отдать распоряжение об аресте. В обоих случаях президент якобы оставлял это решение на усмотрение госдепартамента, который не желал ничего предпринимать, ссылаясь на то, что усиление шпионской лихорадки в стране не будет способствовать усилиям Соединенных Штатов по налаживанию приемлемых послевоенных отношений с русскими.

В начале 1945 года, когда разоблачения Гузенко сделали положение Адамса опаснее, чем когда-либо, Адамс исчез. Руди Бейкер тоже смог сбежать из-под наблюдения. Они вдвоем могли уплыть на польском лайнере «Баторий»; во всяком случае, в США их уже никто впоследствии не видел. Стив Нельсон, формально гражданин США, пользуясь терпимостью или мягкостью сограждан, переключился на другие дела помимо атомного шпионажа и остался в стране. Он находился под расследованием и в начале 1952 года предстал перед судом в западной Пенсильвании по обвинению в антиправительственной агитации. Его сочли виновным и приговорили к тюремному сроку.

Для России побег значительного агента всегда был достаточно важен, чтобы оправдать изменение маршрута или время отплытия советского корабля. Адамс и Бейкер в этом смысле были достаточно значительны, хотя и не дотягивали до того, что публика называет шефом. Предположительно, всеми сетями атомного шпионажа в США руководили резиденты в Канаде. Адамс, Бейкер и Нельсон были агентами промежуточного звена, то есть связными или посредниками, работая по указанию резидента. Иногда они выступали в качестве курьеров или вербовщиков, а эти задачи ниже достоинства резидента — руководителя агентурной сети.

Когда используются стандартные маршруты бегства, это может происходить как на эскалаторе, когда разоблаченный шпион автоматически перемещается из страны в страну, или, что более вероятно, в каждой стране ему придется обращаться в советское посольство. Гринглассу было предложено отправиться в Мехико и написать письмо тамошнему послу СССР, прославляя советские действия в ООН в области атомной энергии и подписав его именем И. Джексон. Три дня спустя он должен был прийти на площадь Пласа-де-Колон и встать перед статуей Христофора Колумба. Грингласс должен был держать в правой руке путеводитель, заложив его средним пальцем. К нему должен был подойти человек и разделить его восхищение статуей.

Грингласс должен был сказать: «Какая прекрасная статуя! Я приехал из Оклахомы, и там у нас нет таких статуй». Человек должен был ответить: «В Париже еще больше прекрасных статуй». Это будет началом их краткого, но взаимно приятного знакомства, во время которого человек передаст ему деньги и паспорт, чтобы Грингласс смог добраться до Швейцарии, а оттуда до Чехословакии и повторить тот же спектакль.

Гринглассу так и не довелось посмотреть на эти статуи. Мортон Собелл, более, а может, и менее удачливый, сумел добраться до Мехико, но там его ждали только задержки, неразбериха и насилие. Попытка бегства Собелла хорошо известна, почти достаточно для того, чтобы его история стала образцом шпионского провала, хотя некоторых деталей все же не хватает, потому что на суде Собелл отказался давать показания в собственную защиту и вследствие этого был осужден и приговорен к тридцати годам тюрьмы.

Собелл работал электроинженером в Нью-Йорке в компании «Ривз инструмент компани», где проводил чрезвычайно секретные эксперименты по применению ракет и управляемых снарядов в рамках проекта «Циклон», который включал в себя практически все необходимое для военных действий с применением атомных и водородных бомб. 16 июня 1950 года Собелл взял отпуск, ссылаясь на сильную усталость и необходимость отдохнуть. 20 июня он вышел из дома во Флашинге вместе с женой Хелен Гуревиц Собелл, пятнадцатимесячным сыном Марком и двенадцатилетней Сидни, дочерью миссис Собелл от предыдущего брака. Соседи, которые видели, как они уезжают на семейной машине, и слышали, что те вроде бы собирались на несколько дней в Вашингтон, были несколько удивлены, когда 21 июня сестра миссис Собелл Эдит Левитов пригнала их машину, закатила в гараж, заперла его и ушла.

Неделю спустя Уильям Данзигер, житель Нью-Йорка, который учился с Собеллом в Городском колледже (курс 1938 года), получил письмо из Мехико, в котором говорилось: «Дорогой Билл, я прекрасно доехал, всю дорогу держал малыша на коленях, и подыскал квартиру». Постскриптум гласил: «Пожалуйста, перешли приложенные письма, и я все объясню, когда вернусь».

Приложенные письма были для отца Собелла Луиса, фармацевта из Бронкса; родственника из Лонг-Айленда по имени Макс Пастернак и Эдит Левитов, которая жила в Арлингтоне, штат Виргиния. Все эти письма были подписаны именем Морти Соуэлла и пришли из Мехико. Через неделю Данзигер получил еще одно письмо: «Дорогой Билл, я прекрасно провожу время. Я переехал в другое место». На этот раз приложенные письма были от Морти Левитова по новому адресу в Мехико. За семь недель лета Собелл использовал семь разных псевдонимов, такие как М. Сэнд, Моррис Сэнд, Марвин Солт, Н. Сэнд и Мортон Солт, и семь разных адресов. На одной неделе он был в Веракрусе, на другой — в Тампико. Мексиканцы, с которыми он пытался подружиться, дали показания на его процессе, что он находился в крайне нервном состоянии. Он пытался выбраться из Мексики без документов, объяснил он, чтобы его опять не призвали в американскую армию на корейскую войну. «С меня хватило одной страшной войны», — сказал он Мануэлю Хинеру де лос Риосу, декоратору интерьеров из Мехико. На самом деле Мортон Собелл никогда не служил в вооруженных силах США, так как был признан негодным еще во время Второй мировой войны на основании его собственных утверждений о неврозе.

Каждый советский агент, представляющий какую-либо важность, знает определенные контрольные данные — ряд вопросов и ответов, известных только ему, шпионскому центру в Москве и резиденту — руководителю сети. Его фотография лежит в его московском досье. Если он застрянет в другой стране, не в той, где он работал, то может обратиться к советскому военному атташе, передать сообщение с собственным шифром и подождать, пока его личность не удостоверят в означенном месте и оговоренное время с помощью фотографии и контрольных вопросов.

Собелл, видимо, заподозрил, что погоня идет за ним по пятам, иначе он не стал бы так часто менять адреса и использовать друга в качестве почтового ящика. 20 июля, примерно через месяц после его отъезда, агенты ФБР явились к нему в дом. 3 августа ордер на его арест был выдан комиссаром США Макдональдом в Нью-Йорке. Охота закончилась 16 августа. Сын Собелла лежал в кроватке, а его родители засиделись за кофе после ужина в своей квартире в Мехико.

«Моя старшая дочь открыла дверь, и в комнату ворвались трое мужчин с оружием, целясь в меня, — заявил Собелл, давая письменные показания под присягой, которые использовались в суде. — Эти люди не спросили моего имени и не сказали, что им нужно. Я потребовал показать мне ордер на арест или какой-то другой законный документ. Я не получил никакого ответа, кроме непонятного обвинения в том, что я „Джонни Джонс“ и ограбил банк в Акапулько на сумму 15 тысяч долларов. Конечно, я категорически отрицал обвинение и пытался показать им свои документы, визы и прочее, чтобы доказать, что я не грабил банка. Один из них показал металлический значок в руке и сказал, что они из полиции. На них была гражданская одежда. Потом пришел четвертый. На нем тоже была гражданская одежда. Прошло примерно десять минут между тем, как они вошли, и тем, как вытащили меня за дверь, и это случилось после того, как я потребовал разрешить мне позвонить в американское посольство, но мне этого не позволили.

Он подняли меня и потащили с пятого этажа на первый. На улице я продолжал кричать и звать полицию. Они подозвали такси, открыли дверь и пытались затолкнуть меня внутрь. Потом подошли еще двое и стали бить меня по голове дубинками, пока я не потерял сознание.

Я очнулся в такси, где лежал, вытянувшись, в ногах троих мужчин. Когда машина остановилась перед каким-то зданием, они приказали мне встать, велели идти в здание и не устраивать сцен, иначе они заткнут мне рот. Мы подошли к лифту, поднялись наверх и зашли в какой-то кабинет. Я могу сказать, что эти люди говорили по-английски. Они усадили меня, и ко мне подошел высокий смуглый человек. Он посмотрел на меня. Я спросил его, что происходит. Он ударил меня по лицу и сказал, что здесь они задают вопросы. В этот момент я осознал, что у меня окровавлена голова и рубашка забрызгана кровью.

Однако они не задавали мне вопросов, а сфотографировали с разных ракурсов. Мы оставались в этом месте примерно с 8:30 вечера до 4 утра. В полночь они предложили мне поесть, но у меня не было аппетита. Все это время меня никто не допрашивал. Некоторые люди, которые назвались офицерами, которые будут меня охранять, разговаривали со мной, но сказали, что не знают, почему меня туда привезли. В 4 часа утра меня привели к большому четырехдверному „паккарду“ и посадили на заднее сиденье между двумя вооруженными людьми. В тот момент к двери подошел тот же самый высокий, худой мужчина и заговорил с охранявшими меня по-английски и сказал им: „Если будет дурить, пристрелите его“.

Шофер, который, по-видимому, руководил поездкой и отзывался на имя Хулио, сказал мне, что меня везут к начальнику полиции Мехико для дальнейших действий. Мы сделали несколько остановок по различным причинам и ехали примерно до шести вечера. Тогда Хулио попытался позвонить и сказал мне, что пытается дозвониться до начальника полиции. То же самое повторилось примерно в 10 вечера и в полночь 17 августа, и он сказал мне, что хочет убедиться, что начальник полиции будет на месте.

Примерно в 1:30 ночи мы приехали в Нуэво-Ларедо. Мы остановились перед каким-то зданием, Хулио зашел туда и вернулся примерно через десять минут и сказал, что он поговорил с начальником и что начальник велел ему перевезти меня через границу и отпустить…»

Мексиканцы в автоколонне, которая раздулась до двенадцати машин, доехали до центра моста между странами, откуда дорога лежала в Ларедо, штат Техас, там они сказали Мортону Собеллу, ехавшему в передней машине, что он может отправляться куда ему вздумается. Так случилось, что на мосту его ждали четыре агента ФБР — Джон Льюис и Рекс Шредер из Нью-Йорка, Л.Г. Тейлор из Ларедо и Джек Пиден из Сан-Франциско. Собелла поместили в техасскую тюрьму, а когда он отказался от экстрадиции, отправили в Нью-Йорк для суда.

Собелл рассказал историю своей поездки по Мексике лишь после того, как жюри признало его виновным в заговоре с целью передачи России документов, затрагивающих национальную оборону. Тогда он представил свой аффидевит в обоснование ходатайства о назначении нового суда, так как он — американский гражданин — подвергся «грубому нападению» и был «похищен» в чужой стране. Прокурор, опротестовывая ходатайство, указал, что Собелл пытался сбежать из США и тем самым отказался от американского гражданства и что сам его аффидевит содержит ложное утверждение об имевшихся у него визах, так как виз у него не было, и что он получил денежное возмещение половины стоимости авиабилетов после того, как добрался до Мехико, и что указывал ложные адреса в Филадельфии, когда регистрировался в мексиканских гостиницах. Далее американский прокурор сказал, что апелляция к американскому гражданству выглядит довольно дурно сразу же после осуждения за измену. Выслушав доводы, судья отклонил ходатайство о новом процессе.

Когда на Клауса Фукса пали подозрения после семи успешных лет шпионажа, он не сделал попытки скрыться. Почему? В отличие от Дэвида Грингласса, его не задерживали болезни или семейные проблемы; он был холост, отличался хорошим здоровьем и не имел родственников в Англии. Разве он не понимал, что натворил и какое наказание его за это ждет? Неужели он хотел быть наказанным, как плохие дети, которые, по утверждению психологов, подсознательно хотят, чтобы их отшлепали? У Гарри Голда было три месяца между арестом Фукса в феврале 1950 года и маем того же года, когда ФБР постучалось к нему в дверь, но и он тоже не пытался сбежать. Почему? В 1947 году Голд выговорил себе дорогу на свободу. В этот же раз он недолго без воодушевления врал, а потом признался. Неужели через пятнадцать лет двуличия и даже трехличия Голдом овладело желание очиститься за счет чистосердечного признания? Не может ли быть так, что своими признаниями Голд или Фукс на самом деле оказали последнюю скрытую услугу Советскому Союзу?

Лучше всего рассматривать Фукса через призму его действий в Америке, так как их легко удостоверить благодаря показаниям Голда. С того момента, как британский физик-теоретик впервые познакомился с американским биохимиком на людной улице нью-йоркского Ист-Сайда в один ветреный субботний день января 1944 года, они оба вели себя, если говорить о шпионаже, чрезвычайно ответственно. Тогда у Фукса в левой руке не по сезону был теннисный мяч, а Голд держал пару лайковых перчаток и книгу в зеленом переплете. Обменявшись паролем и отзывом, они взяли такси и поехали в ресторан на 3-й авеню, чтобы поговорить о том, что может предложить Фукс и что нужно русским.

Первым, что Голд запросил сразу же, была организационная схема британской атомной миссии, «Манхэттенского проекта» и сотрудничающих с ним американских фирм, таких как «Келлекс корпорейшн» и «Карбид энд карбон кемикал корпорейшн». Фукс отбарабанил имена и должности так быстро, как только Голд успел их записать. Он уже встречался с генералом Гровсом и обсуждал научные проблемы с такими высокопоставленными американцами, как декан Калифорнийского института технологий Ричард К. Толмен, президент Гарварда Конант и профессор Юри из Колумбийского университета. Хотя Фукс приехал в Нью-Йорк лишь 7 декабря 1943 года, он быстро впитал практически все, что смог узнать, об исследованиях по делению ядра в Нью-Йорке и Теннесси. Степень его проникновения раскрыл в 1951 году сенатор Макмэхон (демократ от Коннектикута) из Совместного комитета конгресса, добившись такого заявления от доктора Карла Коэна, одного из руководителей проекта во время войны:

«Работу над проблемой контроля [газодиффузионного метода производства урана-235] выполняло теоретическое отделение Лаборатории сплавов [Колумбийского университета] под моим руководством, — написал доктор Коэн, — и отделение „Келлекс корпорейшн“ под руководством Мэнсона Бенедикта. Компания, которой предстояло работать [в Теннесси] — „Карбид энд карбон кемикал корпорейшн“ — также была заинтересована. Фукс прибыл в Нью-Йорк… Состоялся ряд встреч в „Келлекс корпорейшн“ и в Лаборатории сплавов, где две американские группы и одна британская [Пайерлс и Фукс] смогли сравнить результаты. После нескольких совещаний в декабре было принято решение о разделении работ, и Фукс должен был произвести расчет воздействий флюктуаций на объем выпуска для установки, которая проектировалась на тот момент [для строительства в Теннесси].

На всех этапах проблема контроля зависела от мельчайших подробностей конструкции установки, и в ходе выполнения назначенной задачи Фукс получил от „Келлекс корпорейшн“ исчерпывающие сведения о технологической части проекта установки K-25 [той, что строилась в Оук-Ридже]».

Другое заявление 1951 года, сделанное доктором Бенедиктом и обнародованное сенатором Макмэхоном, подчеркивало тот факт, что доклады Фукса отличались оригинальностью и полезностью. Более того, хотя сначала главой британского контингента в Нью-Йорке был профессор Пайерлс, вскоре он уехал и делегировал свои полномочия Клаусу Фуксу.

Семен Маркович Семенов из «Амторга», который освободил Голда от других контактов, чтобы сосредоточиться на Фуксе, был в восторге, что открыл такой богатый кладезь информации. По его настоянию был разработан чрезвычайно тщательный порядок встреч между Голдом и Фуксом: обычных, альтернативных (в том же месте, но в разное время суток и дни недели) и экстренных (на случай, если кто-то из них пропустит обычную и альтернативную встречу). Были приняты особые меры предосторожности, чтобы заметить и нейтрализовать всякую возможную слежку. Они договорились, что Фукс будет заранее сообщать о намерении передать сведения, чтобы Реймонд (Голд) мог моментально доставить их Сэму (Семенову). Как-то раз в марте 1944 года Фукс и Голд подошли друг к другу на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке. Они сделали несколько шагов вместе и повернули на боковую улицу. Там Фукс передал документы и ушел. Голд направился по 5-й авеню и десять минут спустя таким же образом встретился с Семеновым и вручил документы ему. Однажды, когда Фукс не привез документов, они с Голдом прохаживались полтора часа по извилистым дорожкам Центрального парка; на другой встрече они прошагали шесть с половиной километров по Гранд-Конкурсу в Бронксе.

Одна из важных передач материалов из Лаборатории сплавов и Оук-Риджа состоялась в конце июня 1944 года у «Боро-Холла», Бруклин, после того как Джон (Анатолий Антонович Яковлев, советский вице-консул) сменил Сэма в роли начальника Голда. Клаус Фукс сидел на солнышке на скамейке лицом к статуе Генри Уорда Бичера в Боро-парке. Гарри Голд нашел свободное местечко рядом с ним. У обоих в руках были газеты. Через некоторое время они без слов обменялись газетами, как могли бы сделать друзья. Фукс встал и направился прочь. Голд поднялся, перешел парк и снова обменялся газетами — на этот раз с Яковлевым. Документы лежали в конверте между страниц газеты. Еще дважды в июле они проделали то же самое, один раз на 96-й улице в Манхэттене и один раз в Вудсайде, Квинс. Потом наступил тревожный перерыв.

Гарри Голд знал Яковлева только под именем Джон и не имел понятия, как с ним связаться. Клаус Фукс знал Голда только под именем Реймонд и не имел понятия, как связаться с ним. Это «разрывает цепь в двух местах», — объяснил Яковлев Голду. Такова была обычная предосторожность, чтобы кто-то извне не смог добраться вверх по цепочке звено за звеном. Тем летом цепь порвалась сама собой. Фукс не явился на оговоренную встречу с Голдом. Он не явился и на альтернативную встречу в августе. Он не явился и на экстренную встречу.

Яковлев знал адрес Фукса, хотя раньше и не раскрывал его Голду. В отчаянии он послал Голда туда: дом 128 по Западной 77-й улице. Фукс пропал. Уборщик, с которым поговорил Голд, ничего не знал, кроме того, что жилец уехал. Яковлев и Голд знали, что у Фукса есть сестра — миссис Роберт Б. Хейнеман, которая живет в Кембридже, штат Массачусетс, потому что Фукс сказал Голду, что он думает пригласить ее с двумя детьми погостить у него в Нью-Йорке, если аппарат не возражает.

Получив от Яковлева строгие инструкции, Голд договорился об отгуле в своей филадельфийской лаборатории и поехал в Кембридж. Миссис Хейнеман ничего не знала о роли своего брата в шпионаже. Клаус работает где-то на Юго-Западе, неопределенно сказала она; вероятно, он ненадолго приедет к ней в отпуск на новогодние праздники. Если Клаус объявится, она согласилась попросить его позвонить по номеру, который оставил Голд, но не его собственный номер в Филадельфии, а номер человека в Нью-Йорке, кому Яковлев доверял. Голд остался поболтать с детьми Хейнеманов, которых угостил конфетами и тем завоевал их сердца. Он рассказал им и их матери забавные и нежные истории о своих воображаемых близнецах Дэвиде и Эсси. Он так много говорил о своем сыне Дэвиде, что миссис Хейнеман, когда шесть лет спустя ее допрашивало ФБР, припомнила разговор и сказала, что, кажется, ее таинственного гостя звали Дэвидсон.

Из-за перерыва в связи, который показался Яковлеву подозрительным, он применил к Фуксу обычную проверку на возможный идеологический отход. В начале января, когда Голд снова поехал в Кембридж, он привез с собой для Фукса полторы тысячи долларов наличными. Ученый, настолько погруженный в физику, что Голд считал его «гением», отверг деньги. Он работает не за плату, сказал Фукс. Голд тогда зарабатывал химиком по 50 долларов в неделю и еле-еле получал возмещение расходов за выполнение обязанностей курьера. Что-то в позиции Фукса поразило его воображение; с тех пор, даже после признания, он всегда называл физика «благородным».

Клаус Фукс распечатывал всю свою информацию по Лос-Аламосу. Прежде чем передать ее Голду после разговора, физик довольно детально изложил принцип, который использовался при соединении в бомбе двух некритических масс урана, которые образовывали достаточно большую массу, чтобы произошел взрыв. Они с Голдом также договорились встретиться в Санта-Фе на мосту у Кастилло-стрит в четыре часа первой субботы июня. Эта встреча, безусловно, состоялась, как и вторая в сентябре.

Хотя Клаусу Фуксу отказали в разрешении посетить Хэнфорд, нет никаких данных о том, что кто-то в Лос-Аламосе сомневался в его верности. Многих важнейших физиков и там, и на других атомных установках, совершенно лояльных ученых, таких как Энрико Ферми, Эдвард Теллер, Георгий Гамов и Ханс Бете, везде, куда бы они ни шли, сопровождали приставленные к ним лично сотрудники безопасности, но Клаус Фукс таким вниманием не пользовался. Если на нем, как казалось позднее, и была какая-то шапка-невидимка, то отчасти из-за того, что, по словам доктора Бете, руководителя отделения теоретической физики в Лос-Аламосе, он вносил «огромный вклад», а отчасти из-за его манеры поведения. «Он был одним из самых ценных людей в моем отделении, — сказал доктор Бете после разоблачения Фукса как шпиона. — Он знал все, что мы делали. Он всем нравился. Он не был ни назойливым в общении, ни отшельником. Будучи холостяком, он раз или два в неделю заходил в гости к коллегам. Когда другие разговаривали о международном обмене научной информацией, Фукс не проявлял горячности, ни призывая к нему, ни осуждая его. Он был как все остальные. Он не привлекал внимания».

Словом, Клаус Фукс был превосходным шпионом. Напрашивается вывод, что он непрерывно оценивал воздействие своего поведения и возможные последствия своих поступков. Этот вывод подтверждается тем фактом, что, когда Фукс вернулся в Англию в июне 1946 года, он согласился взять свое первое значительное вознаграждение от аппарата. Давая расписку за деньги, он должен был понимать, что ее смогут использовать для шантажа, если когда-нибудь ему вздумается заартачиться.

Осенью 1947 года Фукс снова приехал в Америку. Его не включили в список британских ученых, которые первоначально должны были совершить эту поездку, но его имя добавили в последнюю минуту, якобы по рекомендации каких-то американских ученых. В Нью-Йорке Фукс участвовал в обсуждении работы над оружием во время войны, как-то раз на семьдесят минут зашел в Аргоннскую национальную лабораторию и установил неформальный контакт с некоторыми важными и ничего не подозревавшими ядерными физиками. Логично предположить, что по причине своего высокого положения в теоретической физике и чувства товарищества, преобладающего среди ученых, благодаря труду которых состоялось это потрясшее мир открытие, Фукс имел возможность держать русских в курсе всех новейших теоретических разработок, которые требовались им. Конечно, он знал о дискуссиях вокруг водородной бомбы по своему пребыванию в Лос-Аламосе. Знал ли Фукс хоть что-то о том, что президент Трумэн в 1945 году решил отложить все активные усилия по созданию водородной бомбы, неизвестно; многие важнейшие американские ученые не знали об этом много лет.

Вернувшись в Харвелл, Фукс прожил почти два года в «Лейсиз Корт» — интернате для ученых у Эбингтона. Как вспоминает домовладелица, он каждый день проезжал по пятнадцать километров до завода и обратно в старой машине, которая постоянно ломалась. Такое впечатление, что у него не было ни политических взглядов, ни особо близких друзей. Хотя он был рассеянным человеком, настолько рассеянным, что иногда по воскресеньям его несколько раз приходилось звать к обеду, прежде чем он отвечал, при желании он мог рассуждать о чем угодно, от «Алисы в Стране чудес» до теории относительности. Он редко выходил из пансиона в местные пабы, чайные или рестораны. Когда же он уходил, никто этого не замечал.

Не раньше конца лета 1949 года Клаус Фукс оказался под подозрением из-за поступивших из ФБР сведений о том, что во время и после войны наблюдалась явная, довольно серьезная и непрерывная утечка информации из делегации британских ученых в Америке. Что дало основания для этой наводки, так и осталось нераскрыто, не считая, разве что, слов Фукса, который позднее сказал, что «допустил ошибку в Нью-Йорке», когда приезжал в Америку в 1947 году. Сначала не было уверенности в том, какой именно участник британского контингента замешан в утечке, но британская контрразведка включила Фукса в число подозреваемых из-за его сталинистского прошлого, теперь уже почти забытого.

Чтобы успокоить Фукса, британская контрразведка под руководством сэра Перси Силлитоу организовала для него повышение. Подозреваемого шпиона сделали из младшего научного сотрудника с окладом в 4480 долларов в год одним из двадцати пяти старших сотрудников с окладом 5040 долларов в год. Ему также дали дом в Харвелле, где он и поселился.

Повышение оклада на 10 долларов в неделю и собственный дом не привели к особым изменениям в образе жизни Фукса. Когда слежка и расследование в течение нескольких недель не дали никаких зацепок, Уильям Д. Скардон, который отвечал за безопасность в Харвелле, лично пришел к Фуксу. Во время дружеского визита он обмолвился о том, что Фукса подозревают в передаче конфиденциальной информации.

— Это вряд ли, — сказал Фукс.

— У меня точные сведения по этому вопросу, — сказал Скардон.

— Это вряд ли, — повторил Фукс.

— Двусмысленный ответ, — заметил начальник безопасности.

Высокий, широкоплечий, начинающий лысеть ученый решил ответить блефом на блеф.

— Не понимаю, — сказал он с усилившимся акцентом, который выдал его напряжение. — Может быть, вы скажете, какие против меня улики? Я ничего подобного не делал.

Поскольку в тот момент у Скардона не было никаких улик, он их и не предъявил, но подозрения у него в душе усилились. В другом разговоре начальник безопасности поднял тему торжественной присяги на верность Великобритании, которую давал доктор Фукс, когда стал ее гражданином в 1942 году.

— Она что-нибудь значит для вас? — спросил Скардон. Фукс сказал, что это серьезный вопрос, но «если бы сложились обстоятельства вроде тех, что сложились в Германии в 1933 году», он чувствовал бы себя вправе поступать сообразно велениям совести. Это позволило Скардону безошибочно предположить, что, если Фукс служил советскому подполью в Германии, он может до сих пор служить советскому подполью и в Англии. Визиты начальника безопасности участились. Следующий прорыв произошел, когда Фукс заявил, что его отец, тот самый семидесятишестилетний крестоносец, доктор Эмиль Фукс, который жил во Франкфурте, решил согласиться на работу в качестве профессора теологии в Лейпциге — в советской зоне.

— Из-за отца я больше не могу с вами разговаривать, — сказал Фукс, отвергая тем самым невысказанное допущение, сложившееся между ними, что в конце концов он прямо выложит все, что у него на уме.

— Вы хотите защитить отца, дело в этом? — спросил Скардон.

Клаус Фукс кивнул.

— Я не мог заставить себя не просить его ехать, — сказал он, — но я чувствовал, что должен рассказать вам об этом.

Казалось, тема его отца затронула в нем мысли о тех силах, личных и политических, которые сформировали начало его жизни. Фукс пустился в подробности своего детства и юности, включая бунт против отцовского пацифизма, который привел его к насилию против нацистов во время учебы в Кильском университете.

Скардон, умевший молчать, когда надо, внимательно слушал. Как только Фукс закончил, начальник безопасности попрощался и ушел.

24 января 1950 года Фукс пригласил Скардона пообедать у него дома. После прихода начальник безопасности сказал:

— Что ж, вы хотели меня видеть, вот я пришел.

Фукс ответил:

— Да, теперь, похоже, дело за мной.

Выдавая внутреннее напряжение, Фукс снова заговорил о психологической подоплеке своей жизни.

— Вы показали мне мотивы своих действий, — сказал Скардон, — но ни слова не сказали о самих действиях. Почему бы вам не снять бремя с души и не очистить совесть и не рассказать мне все без утайки?

Доктор Фукс пристально вгляделся в него сквозь толстые очки.

— Вы никогда не убедите меня заговорить, — сказал он. — Давайте обедать.

После обеда Фукс решил все-таки ответить на вопросы. Он настаивал на том, что дело не в угрызениях совести; его совесть чиста, сказал он. Его беспокоило то, как его рассказ повлияет на близких друзей в Харвелле.

В ответ на вопрос, когда он начал шпионить, Фукс сказал, что это случилось в середине 1942 года. Его первым связным был один иностранный коммунист в Лондоне, которого он нашел сам. Сначала в своем признании он ограничился собственной работой; позднее стал передавать все ценное, что только смог найти. Те, с кем он встречался, иногда были русскими, но чаще лицами неизвестной национальности.

— Я понял, что держу свою жизнь в собственных руках, — сказал он Скардону, — но так было еще со времени подполья в Германии.

(Наказанием за военную измену в США была смертная казнь, но Фукс не был американцем. В Англии наказание за то, что сделал Фукс, не превышало четырнадцати лет.)

— Раз я под подозрением, — сказал он Скардону, как будто подозрение еще не перешло в уверенность, — возможно, по размышлении, я сочту невозможным продолжать работу в Харвелле. Если я приду к такому выводу, я напишу заявление об уходе.

Неужели Клаус Фукс в самом деле верил, что изменник сможет продолжать работу в главном атомном центре Британской империи? Он сказал Скардону, что в последние два года поток информации от него постепенно сократился, так как у него возникли сомнения в правильности собственных действий. В последнее время он решил, что может поселиться только в Англии, что не хочет никуда уезжать. Было ли это официальным уведомлением о том, что он отказался от предложения бежать в Россию? Он все еще верит в коммунизм, сказал Фукс, но не в том виде, в каком он сложился в Советском Союзе.

На том и закончилась их беседа 24 января. Два дня спустя Скардон снова зашел к нему по просьбе Фукса.

— Я хочу как можно быстрее разрешить ситуацию, — сказал ученый.

Скардон предложил им вместе поехать на следующий день из Харвелла, который расположен недалеко от Оксфорда, в Лондон и дать официальные письменные показания. Так они и поступили. Фукс по-прежнему оставался, как говорят британцы, свободным человеком; его еще не арестовали. В своих официальных показаниях он утверждал, что его первый шпионский контакт в Америке состоялся с неким русским в Бостоне в феврале 1945 года, и это утверждение под маской искренности полностью маскировало его отношения с Гарри Голдом. Он говорил о встречах в Лондоне с советским агентом до и после поездок в Америку. Эти встречи происходили, по его словам, примерно раз в два месяца.

30 января Фукс вместе с обходительным, тактичным Скардоном пошел в военное министерство и указал, какую именно техническую информацию передавал советским связным; затем его заявление рассмотрел ученый-атомщик Майкл Перрин.

Известие об аресте доктора Фукса разошлось по миру 3 февраля 1950 года. Говорили, что он признался. 10 февраля на предварительном слушании в суде на Боу-стрит в Лондоне адвокат Фукса Томпсон Хэлсолл задал только один вопрос Уильяму Скардону, главному свидетелю обвинения:

— Справедливо ли было бы сказать, что, начиная с вашего обеда 24 января, он сотрудничал с вами и оказывал всяческое содействие?

Скардон ответил утвердительно; так это представлялось в то время.

Сбивчивый разговор Фукса со Скардоном проходил как-то некстати и невпопад. Похоже, тут мы видим перед собой профессора, чья типичная рассеянность распространилась и на политические вопросы. Фукс поддержал это впечатление своим утверждением о том, что разделял обычную и тайную жизнь при помощи «контролируемой шизофрении».

Если британская контрразведка MИ-5 в какой-то момент уверила себя, что добралась до самого дна в деле Фукса, то кое-что должно было поколебать ее уверенность. Во-первых, это влияние дела на ход сложных переговоров в Вашингтоне между британцами, канадцами и американцами о более широком, чем во время войны, обмене атомной информацией. Председатель американской Комиссии по атомной энергии Дэвид Лилиенталь, секретарь обороны Луис Джонсон и заместитель госсекретаря Джеймс Уэбб, по сообщениям, не пришли к полному согласию, однако у них еще был шанс договориться о новом обмене информацией, пока не стало известно о Фуксе. Когда американская общественность поняла, что обманулась в своей уверенности, что обладание главным атомным секретом дает ей иммунитет от войны на многие годы, она отреагировала с такой яростью, что представителям Великобритании и Канады — сэру Оливеру Фрэнксу и Хьюму Ронгу — пришлось признать, что пока ничего нельзя сделать. Даже в 1952 году Уинстон Черчилль все еще пытался вести переговоры по этому вопросу и вернуть их к тому этапу, на котором они находились до того, как стало известно о шпионских махинациях Фукса. Но и тогда американцы, британцы и канадцы не понимали, что контршпионаж всех трех стран отличался такой же сменой успехов и провалов в борьбе с этим видом массового идеологического шпионажа и что средство против него состоит не в усилении подозрений между тремя странами, а в более широком сотрудничестве.

Если бы признание Фукса специально было сделано с целью разорвать англо-американское атомное сотрудничество, оно не могло бы иметь большего успеха. Первым делом вставал вопрос: а не является ли словесный поединок со Скардоном спектаклем? Ввиду того, что в Харвелле и Лос-Аламосе был поставлен настолько же, если не более, обманчивый спектакль, напрашивается неизбежный ответ: это возможно. Вообще говоря, Фукс мог искренне обратиться к Скардону и все же сделать свое заявление по расчету и по директиве начальства.

Полное признание Фукса доставили через Атлантику и зачитали на секретном заседании Совместного комитета конгресса по атомной энергии — комитета сенатора Макмэхона. Оно не было обнародовано на том основании, что Фукс, возможно, «наговорил лишнего», то есть перечислил такие технические подробности, которые не успел передать своему советскому связному до того, как попал под подозрение. Пошли слухи, что в его показаниях содержатся опасные мысли, которые могут стать миной замедленного действия, вроде той сеющей рознь пропаганды, которую огласил Алан Нанн Мэй в своем фальшивом признании.

Судя по опубликованным отрывкам признания, Клаус Фукс не чувствовал угрызений совести из-за того, что причинил своей стране. Единственное, что заботило его, — это отношение друзей, включая ученых вообще, и его слова могли объясняться и чувствами, и расчетом.

Описывая агентов, с которыми ему довелось работать, Клаус Фукс не вдавался в подробности. Словесный портрет, который он дал Гарри Голду, — человек лет около сорока, ростом около 175 сантиметров, весом 80 килограммов, коренастый, с залысинами надо лбом и круглым лицом, — был достаточно информативен, но мог подойти тысяче мужчин. Когда миссис Хейнеман рассказала свою путаную историю о курьере по имени что-то вроде Дэвидсон, ФБР наугад выбрало нью-йоркского инженера по фамилии Дэвидсон и переслало его фотографию для опознания Клаусу Фуксу. Фукс посмотрел на нее и сказал: «Да, по-моему, это он». Миссис Хейнеман посмотрела на копию снимка и сразу же сказала, что это не он. Сотрудники ФБР проделали невероятную работу, чтобы сузить количество подозреваемых. Они сосредоточились на Нью-Йорке, потому что большинство встреч Фукса проходило в Нью-Йорке, но к тому времени Гарри Голд уже вернулся в Филадельфию. Начав со списка в 1200 человек, ФБР сократило его до нескольких сотен, затем до нескольких десятков, потом до дюжины и, наконец, до трех. Одним из них был Голд, и особенно на него указывала его прошлая работа в Нью-Йорке и признанные (хотя и перевранные) связи с Голосом. Двое фэбээровцев показали Фуксу фотографию Голда. Фукс покачал головой; нет, это не он, сказал Фукс. И только когда Голд сознался, Фукс посмотрел на снимок филадельфийского химика и в конце концов признал, что именно он был курьером, известным ему под именем Реймонд.

Почему признался Голд? По его собственным словам, он решил рассказать часть правды, как только прочитал в газетах об аресте Фукса 3 февраля 1950 года. До этого он рассматривал вариант побега. После трехлетнего перерыва аппарат связался с ним в Филадельфии в декабре 1949 года и попросил в феврале приехать на встречу в Нью-Йорке, на которой он должен был получить 2 тысячи долларов на то, чтобы уехать из страны стандартным путем через Мексику, Швейцарию и Чехословакию в Россию.

Встреча в Нью-Йорке по странному совпадению пришлась на день, когда газеты распространили новость об аресте Фукса. Гарри Голд явился в означенное место, но не раскрыл себя посреднику, который должен был передать деньги. Как рассказывает источник из ФБР, хотя официально бюро его не подтверждает, человек, привезший деньги, напоминает Юлиуса Розенберга. Что касается Голда, то он тогда же решил рассказать обо всем, что имело отношение к Фуксу, но скрыть другие свои действия и промолчать о менявшемся советском начальстве и других информаторах. А потом ему пришло в голову, что, может быть, ему не обязательно признаваться.

«Я хотел как можно больше времени провести с семьей и держать их в неведении о том, что я сделал, — свидетельствовал он на процессе 1951 года. — Я хотел сделать все как можно правильнее. Я решил, что буду тянуть время всеми силами. Я выбрал этот курс и придерживался его».

Если в конце концов он и отказался от этого курса, то отчасти из-за эмоционального порыва, слишком сильного, чтобы ему противостоять, а отчасти из-за логики самих событий.

Еще в 1947 году Гарри Голд, столкнувшись с ФБР, прибег ко лжи и устроил великолепный спектакль перед лицом присяжных. В чем разница между 1947 и 1950 годом? Во-первых, Голд рассорился с Эйбом Бротманом, другом и соучастником по шпионажу, которого он спас своей вдохновенной ложью. Дружба между ними не смогла пережить смерти матери Голда осенью 1947 года. Гарри Голд винил себя в ее смерти, но факт оставался фактом, что, если бы не Бротман, он был бы дома, а не в Нью-Йорке. Бротман, в свою очередь, был сыт Голдом по горло. То, что у фирмы Бротмана начались финансовые трудности, лишь приблизило разрыв. Она перестала платить зарплаты, и когда Голд пожаловался, больше от имени других работников, чем от своего, Бротман попросил его как главного химика компании и партнера потерпеть. «Когда нет денег, я партнер, — сказал Голд. — А когда деньги есть, я работник». Мириам Московиц, деловая партнерша Бротмана, велела Голду помалкивать. «Иди в лабораторию, на свое место, слизняк!» — закричала она, и Гарри действительно пошел в лабораторию. Его нервировал ее вспыльчивый нрав.

Дела в компании неуклонно шли под откос, и, когда Бротман с мисс Московиц отправились по делам в Швейцарию в июне 1948 года, Голд возглавил возмущенный митинг сотрудников. Сотрудники телеграфировали Бротману требование вернуться домой и обратить хоть какое-то внимание на контракты, которые уже имеются у фирмы, вместо того чтобы разъезжать по Европам по каким-то своим непонятным делам. Бротман и мисс Московиц вернулись взбешенными. Бротман обвинил Голда в том, что Гарри в его отсутствие пытается украсть у него бизнес. Мисс Московиц гневалась не меньше. В конце концов Гарри Голд официально предъявил требование выплатить ему 400 долларов за предыдущее время работы и в итоге ушел. «Не изображай мне тут Бьюденза»[22], — такое последнее оскорбление бросил ему Бротман. Позднее Голд вернулся в лабораторию за одеждой, и Бротман обвинил его в краже рефрактометра стоимостью 600 долларов и кое-какого менее дорогостоящего оборудования.

Вернувшись в Филадельфию, к удобным привычным порядкам жизни с отцом Самуилом и младшим братом Джозефом в их кирпично-каменном доме у Оксфорд-Серкл, Гарри Голд нашел работу с окладом 4340 долларов в год в Филадельфийской общей больнице, где проводил кардиологические исследования.

ФБР пришло к нему 15 мая 1950 года. Голд согласился пойти с агентами в отделение ФБР в Уайденер-Билдинг в Филадельфии и возвращаться туда каждый вечер после работы, пока он будет им нужен, при условии, что они не будут приходить к нему в больницу и домой. Обстановка была иной, но и здесь опять ощущались некоторые элементы, характерные для столкновения Скардона и Фукса в Харвелле. ФБР попросило Гарри Голда рассказать о его действиях за много лет — где он был, что делал, — и Гарри Голд подчинился, заявив, что его жизнь — открытая книга.

Перекрестная проверка ответов Голда, однако, показала некоторые несоответствия. Например, он отрицал, что бывал западнее Миссисипи, однако потом признался, что это он отметил мост на Кастилло-стрит на карте Санта-Фе, найденной у него в гостиной. Журналисты, обожающие романтически преувеличивать заслуги ФБР, утверждали позднее, что это «сломало» Голда. Согласно собственному заявлению шпиона, данному под присягой на одном из судов, где он позднее давал показания, он не сломался еще семь дней. Как он утверждал, по-настоящему его сломало, главным образом, чувство вины по отношению к родным.

«Я понял, что не смогу отрицать этого, — сказал Голд. — Я знал, что если буду отрицать, то мой отец и брат, все друзья детства поддержат меня, все в кардиологическом отделении, доктор Макмиллан, доктор Беннет и доктор Стайгер, которые доверяли мне и верили в меня, все поддержат меня, но я знал, что как только ФБР начнет разматывать тот ужасный клубок, в который превратилась моя жизнь, как только они потянут за одну нить, весь этот страшный клубок размотается, и я неизбежно буду разоблачен. Я сделал выбор, потому что не желал такого ужасного разочарования тем, кто меня поддержит. Я сказал: «Да, я тот человек, которому Клаус Фукс передавал сведения об атомной энергии». И я сел на стул, и агент ФБР дал мне закурить, и я попросил одну минуту — и мне ее дали, — и за это время тысяча мыслей пронеслась у меня в голове, и мне не понадобилась даже минута, чтобы принять решение».

На этом дело не кончилось. Гарри Голд решил признаться, но признания бывают разные.

«Я не собирался быть доносчиком, — позднее сказал Голд. — Я только хотел признать то, что было с Фуксом. Я собирался умолчать обо всем, о том, кто такой Сэм, обо всем. Передо мной стояла гора. Но когда я увидел моего брата, часть этой горы рухнула. Я сказал ему, что наделал. Он побелел. К нему бросились двое сотрудников ФБР. Они думали, что он упадет в обморок. Но он не упал. Он сказал: «Придурок, как ты мог это сделать?» Потом он сказал: «Ты не мог этого сделать. Ты пытаешься кого-то прикрыть». Я сказал ему, что это не так, что я действительно передавал информацию, которую получал от Клауса Фукса, и отдавал ее советскому агенту. На следующий вечер привели моего отца. Я признался ему. Он сказал: «Это были русские?» Я сказал да. Когда я увидел отца, рухнула и остальная гора, и потом они пришли ко мне в тюрьму Холмсбурга и сказали, что заложат дом. Я этого не хотел».

Именно в этот момент Голд обратился к федеральному судье Макгрэнери с просьбой назначить ему уважаемого адвоката, который позволил бы ему сотрудничать с ФБР и рассказать все без утайки. Он дал имена, даты и места. 3 июня 1950 года агент ФБР Фред Г. Биркби пришел в дом Гарри Голда вместе со специальным агентом Форрестом Берджессом, и в углу подвала они нашли чулан с большим деревянным ящиком площадью в треть квадратного метра и глубиной 75 сантиметров, где лежала куча бумаг, чертежей и шпионских инструкций, данных о многочисленных встречах, словом, полное вещественное подтверждение истории, которую рассказывал Голд. Это было не признание Фукса, а нечто реальное.

Кстати, в Англии нашлось любопытное послесловие к признанию Фукса. Документы, по слухам, были обнаружены во время запоздалого обыска в его доме в Харвелле.

Как сообщали парижские газеты, опираясь на слухи, эти документы шли намного дальше скудных подробностей признания самого Фукса. 8 марта 1950 года советское правительство выступило с заявлением, в котором отрицало, что когда-либо получало информацию от Клауса Фукса или когда-либо вообще слышало о человеке по имени Клаус Фукс. Это опровержение, видимо, в наказание за опрометчивое хранение изобличающих документов вопреки всем правилами шпионажа, по слухам, сломало дух ученого в тюрьме. По сведениям, которые не получили ни малейшего официального подтверждения и едва ли будут подтверждены, даже если они и правдивы, Клаус Фукс попросил своего старого друга Уильяма Скардона навестить его в Брикстонской тюрьме возле Лондона и выслушать признание, которое уже было настоящим.

В середине августа 1950 года у Бруно Понтекорво, более блестящего ядерного физика, чем Клаус Фукс, а также обладавшего бо́льшим доступом к англо-американским исследованиям — фактически он был одним из держателей американского патента, который был якобы нарушен при создании самой атомной бомбы, — состоялся разговор с двумя мужчинами на озере Комо в Италии. Его видели за оживленным спором с этими гостями, итальянцем и чехом. После их ухода, такого же внезапного, как и приход, Понтекорво казался угрюмым. В присутствии посторонних он сказал жене: «Я не могу вернуться в Англию. Если я вернусь, меня посадят в тюрьму».

За разговором на озере Комо последовала публикация слухов в парижских газетах о том, что сэр Перси Силлитоу из британской контрразведки наконец-то сломал Фукса и во втором признании получил решение давней загадки, касавшейся той шпионской схемы, которую вынес Игорь Гузенко из советского посольства в Оттаве еще в 1945 году. Особенно загадочной была такая заметка:

«Гини — еврей / дополнительная группа.

Владелец аптеки. Предоставил место для фотографии. Имеет фотолабораторию. У него работают:

a) Голя, молодой художник…»

На кодовом языке шпионажа, если верить газетам, Голя — это Фукс, а Гини — сообщник Фукса в Харвелле. ФБР никогда не комментировало спекуляций о «четырех Г» из канадского доклада о шпионаже. Возможно, это была фантастическая чушь; с другой стороны, вся история с Понтекорво звучала фантастично.

Бруно Понтекорво уехал из Харвелла 25 июля 1950 года в отпуск, который истекал 31 августа. Отпуск уже наполовину закончился, и на решение ему оставалась только неделя или две. Есть распространенное мнение, что у приговоренных к смертной казни преступников вся жизнь проходит перед глазами, — мнение, у которого, похоже, нет доказательств, ведь казненных уже не спросишь, — и Бруно Понтекорво было вполне простительно окинуть взглядом прошедшие события, которые привели его к колебаниям на берегу озера Комо.

В общем смысле его сформировали те же антифашистские влияния, что и Клауса Фукса. Он происходил из состоятельной семьи видных интеллектуалов. Его отец Массимо владел текстильными фабриками в Пизе и окрестностях, пока итальянская экономическая депрессия не лишила его собственности. Бруно, четвертый из восьмерых детей, почувствовав укол относительной бедности, постарался получить научное образование при немалой помощи старшего брата Гвидо, который стал известным биологом. Бруно учился в Римском университете два года до диплома и еще три года после. Физику ему преподавал Энрико Ферми, лауреат Нобелевской премии, который позднее внес такой активный вклад в «Манхэттенский проект».

В апреле 1935 года в журнале Лондонского научного общества вышла статья под заголовком «Искусственная радиоактивность в результате обстрела нейтронами», которая впоследствии прославилась, так как предвосхитила многое в атомных разработках. Среди ее шестерых авторов, выходцев из Римского университета, были преподаватель физики у Понтекорво Энрико Ферми, сам Понтекорво, Эмилио Сегре, позднее работавший в Радиационной лаборатории Калифорнийского университета, и Франко Расетти, позднее работавший в университете Джона Хопкинса.

В то самое время, когда Понтекорво делал первые шаги по лестнице научных достижений, Муссолини начал преследование евреев, ради того чтобы угодить другому диктатору — Адольфу Гитлеру. Будучи евреем, Понтекорво понял, что его будущее на родине предрешено. Через друзей в 1936 году он добился для себя государственной стипендии на учебу у парижского физика профессора Фредерика Жолио-Кюри. Стипендию продлили на следующий год и на третий тоже при финансовой помощи из французских источников. В этот период Понтекорво общался с пестрой международной компанией из леваков и антифашистов, которые состязались между собой в том, кто грубее оскорбит Гитлера и Муссолини.

Когда начались военные действия, коммунисты из этой компании равнодушно отнеслись к военным усилиям Франции или фактически подрывали французскую оборону. Те молодые ученые, которые в своем уме прочно заменили фигуру отца Сталиным, а свою первую религию — сталинизмом, с готовностью нашли правдоподобное объяснение обманчивой тактики партии. Им было велено продолжать научное образование в других местах и любым способом, который могли устроить они сами или партия, и готовиться к тому дню, когда они у себя на родине подчинятся советскому научному руководству.

В Париже Понтекорво встретил шведскую девушку по имени Мариана Нордблом, женился на ней, и от нее у него родился сын, которого назвали Жиль. Когда в июне 1940 года нацистские войска подступили к Парижу, Понтекорво на велосипедах уехали в Бордо, причем они по очереди везли двухлетнего сына в багажных корзинках. В начале следующего года семья переехала в США. Первым местом работы итальянского ученого в Америке стала «Уэллз сервей инкорпорейшн» в Талсе, штат Оклахома, где он занимался радиографическим каротажем нефтяных скважин. Вскоре Понтекорво сумел усовершенствовать методику работы, что было характерно для него с его технической компетентностью.

Понтекорво решил стать американским гражданином. Он оформил первые документы и, чтобы не потерять своего положения, продолжал платить налоги в американскую налоговую службу и после переезда в Канаду.

Осенью 1942 года Понтекорво получил предложение, которое сразу же принял, присоединиться к контингенту британских ядерных физиков, направляющихся в США, чтобы принять участие в масштабной исследовательской программе военного значения. Как стало известно из канадских источников, на эту роль в совместном труде его изначально рекомендовали американские ученые. Он недолго проработал в Нью-Йорке и затем переехал в Монреаль как участник англо-американо-британской команды атомных исследователей, которая формировалась тогда под руководством доктора Альбана.

Алан Нанн Мэй прибыл в Канаду в начале 1943 года и подружился с Понтекорво, хотя и не выставлял их дружбу напоказ. Они оба были членами британской группы ученых, которая приезжала на «Металлургический проект» в Чикаго для секретных переговоров с американскими физиками в январе 1944 года.

Впоследствии Понтекорво сосредоточился на опытах в ходе подготовки к строительству канадского атомного реактора на тяжелой воде у поселка Чок-Ривер возле Петававы, провинция Онтарио.

Именно этот завод у Чок-Ривера вызывал сильный интерес у полковника Заботина и других шпионов, оперировавших во время войны из советского посольства в Оттаве. Семья Понтекорво переехала в Чок-Ривер в 1944 году, чтобы быть ближе к его работе, и там он сделал важный вклад в ядерные исследования.

С 1943 по 1949 год Понтекорво регулярно ездил на научные конференции в Канаде и США. Помимо своей секретной работы в Чок-Ривере, которую ему запрещено было обсуждать, он специализировался на космическом излучении — грандиозной области исследований русских ученых во время войны. Поскольку космические лучи — частицы, которые бомбардируют Землю откуда-то из космоса, обладая энергией в тысячи раз больше, чем человек мог искусственно произвести, — не были засекречены, Понтекорво мог говорить о них часами, да и говорил, если его спрашивали. В одной только этой области он уже мог оказать большую помощь России. Что важнее, в его последние исследования в Чок-Ривере входили сверхсекретные работы с тритием — веществом, тесно связанным с водородной бомбой.

Несмотря на свое европейское прошлое и некоторые признаки того, что в Оклахоме он агитировал за коммунистическую партию, Понтекорво во время войны не вызывал никаких существенных подозрений. Он был не похож на шпиона — как и Зельцингер, который предоставлял русским ежедневный отчет со всеми последними данными о нацистских армиях на Востоке во время Второй мировой, или как Джуди Коплон, девушка из Бруклина, которая передавала Советам сведения о разоблачении русских шпионов в США после войны, чтобы их можно было заменить на других с наименьшим ущербом для шпионского аппарата. Да и если уж на то пошло, какой успешный шпион в мире хочет быть похожим на шпиона?

В поведении Понтекорво не отличался скрытностью. В этот период они с женой (которая с виду как будто не интересовалась политикой) произвели на свет еще двоих сыновей: Тито (названного в честь вождя югославских партизан) в 1944 году и Антонио в 1945 году. В отличие от Мэя и Фукса, тихих холостяков, Понтекорво был хорошим семьянином и любящим отцом. В отличие от Мэя и Фукса, замкнутых и робких, Понтекорво обожал бывать в обществе, от души посмеяться и заняться физическими упражнениями на свежем воздухе. Знакомые того периода не могут припомнить ни единого намека на коммунизм ни в том, что он читал, ни в том, что говорил, ни в том, как себя вел.

Возможно, у Бруно Понтекорво еще была надежда получить американское гражданство. В начале 1946 года он посетил завод «Дженерал электрик» в Скенектади в поисках работы, но без успеха. Он вернулся в Канаду на прежнее место в Чок-Ривере, который перешел в ведение управления атомной энергии британского министерства снабжения. В 1948 году Понтекорво посетил Радиационную лабораторию Калифорнийского университета, которая все еще играла важнейшую роль в атомных исследованиях, как о том можно судить по многозначительному абзацу в английском пресс-релизе того года о строительстве циклотрона в Харвелле:

«Аппарат позволит расщеплять ядра большинства атомов, а также получать новые виды ядер, которые не могут производить даже реакторы. Кроме того, он позволит проводить такие эксперименты в области ядерной физики, которые в настоящий момент осуществимы лишь в единственном месте мира: в Радиационной лаборатории Калифорнийского университета».

Видимой целью Понтекорво, когда он приезжал в Радиационную лабораторию, был поиск работы. Было ли это и его подлинной целью, он никому не сообщил.

Позднее, в 1948 году, итальянский ученый-беженец заочно получил британское гражданство в награду за важный труд во время войны. В начале следующего года он приехал в Англию и принял должность главного научного сотрудника в отделении ядерной физики в Харвелле с окладом 5500 долларов в год. Эта должность по рангу и оплате была чуть выше той, которой удалось добиться Фуксу. Они с Фуксом не могли не познакомиться, но не стали особо близкими друзьями.

В июне 1950 года Понтекорво согласился на должность профессора-преподавателя экспериментальной физики в Ливерпульском университете, где должен был приступить к работе с января 1951-го. Заместитель директора Харвеллской установки Скиннер собирался в Ливерпуль, чтобы расширить научную программу, и подыскивал блестящих ассистентов. Профессиональная квалификация Понтекорво, особенно в области космического излучения, не вызывала никаких сомнений. Понтекорво заявил, и тогда никто не усомнился в его искренности, что соглашается на эту работу потому, что она предлагает более широкие возможности для исследования, а не из-за повышения статуса и оклада.

Если в то время Понтекорво еще мечтал когда-нибудь стать состоятельным человеком, его мечты, вероятно, были связаны с Америкой, где еще в 1935 году была подана заявка на патент от имени шести ученых Римского университета, включая Ферми и самого Понтекорво, которые написали ту знаменитую статью об обстреле нейтронами. В 1940 году этой шестерке ученых был выдан патент США за номером 2206634. После войны они подали иск на 10 миллионов долларов к правительству США за нарушение патента во время и после войны — если бы они добились успеха в суде, Понтекорво получил бы не меньше полутора миллионов долларов. Иск еще дожидался суда, когда итальянец исчез за железным занавесом.

Многие аспекты исчезновения Понтекорво вызывают недоумение. Если относительно его вообще были какие-то подозрения, почему ему разрешили уехать за границу? Видимо, ответ заключается в том, что британцы тогда не ограничивали международных передвижений своих граждан, за исключением случаев ареста. Министр снабжения Стросс во время дебатов в Палате общин в октябре 1950 года намекнул, что ужесточение правил безопасности в Харвелле сыграло свою роль в решении Понтекорво перебраться в Ливерпуль. «У него был британский паспорт, — добавил Стросс, говоря о поездке Понтекорво на континент, — и его невозможно было задержать в стране».

Вели ли британцы наблюдение за Понтекорво в Европе? Едва ли, судя по тому, что они с опозданием узнали о произошедшем. Конечно, не было никаких признаков беспокойства или спешки в том, как Понтекорво на собственной машине отправились из Англии во Францию и дальше на юг, чтобы побывать в Италии — как выяснилось, у одной из сестер Понтекорво, которая вышла замуж за высокопоставленного коммунистического чиновника в Италии. Эмилио Серени, член политбюро итальянской компартии, был кузеном Бруно Понтекорво, как стало известно потом. По слухам, по крайней мере один из братьев Понтекорво был итальянским коммунистом не самого последнего разбора. Друзья семьи упорно утверждали, что ни родители, ни брат Бруно Гвидо, профессор евгеники в Шотландском университете в Эдинбурге, ни другой его брат, неназванный, который работал над радарами в США, не связаны с партией.

Приняв решение на озере Комо, Бруно Понтекорво стал собирать багаж. До этого он путешествовал налегке, но, когда он отправился на север, у него было двенадцать чемоданов. Может быть, в них были научные материалы, собранные в расчете на возможную эмиграцию?

Намереваясь прикрыть свое бегство, Понтекорво 31 августа, в последний день своего отпуска, написал письмо в Харвелл о том, что у него проблемы с машиной, и это было недалеко от правды, но он все же надеется успеть на важную научную конференцию в Англии в середине сентября, а это уже, по всей видимости, было неправдой. Одновременно к нему из Харвелла отправилось письмо, в котором ему на обратном пути предлагалось посетить европейскую конференцию по космическому излучению в Швейцарии. Если это указание предназначалось для того, чтобы показать доверие к нему, усыпить его бдительность, как повышение Клауса Фукса после того, как он попал под подозрение, то оно не достигло цели. В тот же самый день Понтекорво отправились в дорогу до России. Поскольку харвеллское руководство не знало планов ученого, у него не возникло никаких вопросов к его передвижениям до 21 сентября. К тому времени Понтекорво уже пробыли в России не меньше двух недель.

Бросив свою старую колымагу, Понтекорво с женой и тремя сыновьями 31 августа сел на регулярный пассажирский рейс из Рима до Копенгагена. Там они вышли из самолета, «опасаясь слежки», и поехали на поезде до Стокгольма. Ночь 1 сентября они провели в советском посольстве в Швеции. На следующее утро они не навестили и даже не позвонили чете Нордблом — родителям миссис Понтекорво, которые проживали там же, в Стокгольме. В 11 утра они на посольской машине прибыли в аэропорт Бромма в Стокгольме со всеми своими чемоданами. Во время полета в Хельсинки их младший сын Антонио сказал одному из пассажиров: «Мы летим в Россию». Потом мальчик увидел землю внизу и спросил: «Это Россия?»

Во время перелета до Хельсинки Бруно Понтекорво беседовал с министром внутренних дел Финляндии Йоханнесом Виролайненом, а после прибытия отдал Виролайнену свой британский паспорт и сказал, что тот больше ему не нужен. Супруга Виролайнена обратила внимание на миссис Понтекорво, потому что та «явно нервничала, и у нее был бледный и измученный вид». Госпожа Виролайнен вспомнила, что Понтекорво прибыли в Хельсинки вместе с другими пассажирами в автобусе авиакомпании. Энрико Альтавилла, стокгольмский корреспондент римской газеты «Иль темпо», который также летел этим рейсом, заявил, что Понтекорво ехали не на автобусе, а ждали в аэропорту машину из советской дипмиссии, которая и отвезла их вместе с драгоценными чемоданами в порт. Советское судно «Белоостров», отправление которого было назначено на 10:40 того утра, ждало их наготове. Когда в 5 часов вечера ученый и его семья поднялись на борт, тут же подняли трап, отдали швартовы, и судно отправилось в Ленинград. «Белоостров» прибыл в Россию 5 сентября.

Как только дело Понтекорво вскрылось в Риме 20 октября, посыпались дичайшие измышления. Одни эксперты утверждали, будто русские похитили ученого. Другие заявляли, что он сошел с ума. Немногие умы аналитического склада пришли к выводу, что Советы заманили физика каким-то обманом, внушив ему ложную иллюзию того, что он сможет служить посредником между учеными Запада и учеными Востока. Судя по всему, ни одно из этих предположений и догадок ничем не подкреплялось. А голые факты говорят о том, что Понтекорво отправился по стандартному маршруту эвакуации для советских агентов в Великобритании, после того как распространились слухи о том, что еще один важный атомный шпион в Харвелле находится под угрозой.

Предположительно на основе докладов шведской разведки американский обозреватель Виктор Ризель заявил 16 апреля 1951 года, что задание Понтекорво в России заключалось в том, чтобы разработать к июню 1952 года систему противовоздушной обороны, основанную на космических лучах, которая лишила бы Америку возможности доставлять в нужную точку атомные и водородные бомбы. Ризель утверждал, что Понтекорво должен ускорить производство атомных бомб и разработать ракеты, способные к точному наведению на цель даже на отдаленном континенте.

24 сентября Кеннет де Курси, редактор лондонского журнала «Интеллидженс дайджест», заявил, что русские рассчитывают взорвать водородную бомбу под руководством Понтекорво к июню 1952 года. Предыдущий срок — октябрь 1952-го, по словам де Курси, был передвинут на июнь лично Сталиным. Де Курси, который, похоже, не особо разбирался в атомной энергии, заявил, что получил сведения от антисоветски настроенных лиц за железным занавесом, имеющих доступ к засекреченным материалам. Он утверждал, что Понтекорво работал в главном советском центре по исследованию водородных бомб, расположенном на дальнем юге азиатской части России.

Исабек Юсуф Алптекин, бывший генеральный секретарь провинции Синьцзян в Китае, заявил в Каире 11 ноября 1951 года, что Понтекорво работает в огромном атомном центре в Синьцзяне возле нового города, имеющего форму осьминога, в Куалчже, недалеко от столицы Урумчи. Исабек получил эти сведения от беженцев в Синьцзяне, а также из советских передач по «Радио Туркестан». Два или три дня спустя «Чайна юньон пресс» из Тайхоку сообщила, что Вэн Вэньхао, знаменитый геолог и бывший премьер-министр, присоединился к Понтекорво в Синьцзяне в работах над водородной бомбой.

Американские ученые отметали слухи о Синьцзяне по двум причинам: во-первых, источники казались недостаточно надежными, и, во-вторых, для атомных установок нужна инфраструктура с источниками снабжения и оборудования и высокоразвитые коммуникации, которых не было в Синьцзяне. Гипотеза Ризеля казалась более правдоподобной, хотя лидеры атомной гонки в США не получали никаких подтверждений того, что СССР назначил срок на 1952-й или на какой-либо иной год.

В конце ноября 1951 года две римские газеты — «Иль темпо» и «Моменто сера», — ссылаясь на неустановленные русские источники в Стокгольме, заявили, что Бруно Понтекорво в России попал в тюрьму по подозрению в шпионаже и передаче атомных секретов в пользу Америки. Эти сенсационные статьи утверждали, будто Сталин пришел к выводу, что Понтекорво передавал данные о русских атомных взрывах президенту Трумэну. Британцев это не впечатлило. «Интересно, — сказал чиновник министерства снабжения в Лондоне, — как эти новости, если они и правдивы, просочились за железный занавес». Надежные посты перехвата в Финляндии и других местах на Западе не слышали никаких новостей об аресте Понтекорво. Более того, впервые президент Трумэн объявил об осуществленном в СССР атомном взрыве 23 сентября 1949 года, за целый год до того, как Понтекорво покинул Англию. Второе и третье заявления Белого дома по этому вопросу датировались 3 октября и 29 октября 1950 года, то есть у Понтекорво было на шпионаж не больше месяца после своего прибытия, и не нужно даже задумываться, чтобы понять, как это глупо. В конце декабря 1951 года появились кое-какие мелкие знаки, которые можно было интерпретировать в том смысле, что Понтекорво в СССР ждал не арест, а повышение научного статуса. Как писала «Нью-Йорк таймс», ведущие научные журналы СССР отвергли братьев Алиханян, получивших три года назад Сталинскую премию за открытие варитронов. Так как Понтекорво был одним из тех иностранных физиков, которые сомневались в существовании варитронов, это могло означать его личную победу.

Ничто не поражает воображение больше, чем шпионские романы, а порой и шпионские факты. Исходя из слухов о Понтекорво, можно было придумать что угодно. В такой стране, как Россия, где подозрительность ко всем, кто когда-либо выезжал за границу, поддерживалась на государственном уровне и обострилась почти что до мании и где пытливому уму, с трудом мирящемуся с ограничениями, не давали никакой свободы, не было чем-то немыслимым, если бы Бруно Понтекорво, несмотря на все его заслуги, арестовали под тем или иным предлогом. Вполне можно представить себе, что госпоже Понтекорво надоела ее жизнь в России и она захотела вернуться в Англию, но обнаружила, как и тысячи до нее, что гораздо легче попасть в Россию, чем из нее уехать.

Все эти предположения на самом деле почти ничего не прибавили к фактам. Зачем Советам было настраивать против себя Понтекорво, его жену и детей? Что могло сильнее привлечь любого ученого, чем возможность возглавить столь обширную программу исследований, как утверждалось в некоторых сообщениях? Кое-кто из американских специалистов по шпионажу задавался вопросом, не распространялись ли эти истории с целью вынудить Советы раскрыть местонахождение и деятельность Бруно Понтекорво. Если так, они ничего не добились[23].

Глава 8

Рут и Дэвид Грингласс

Дэвид Грингласс, который обычно спал допоздна, потому что работал по ночам, 14 февраля 1950 года проснулся в 11 утра из-за криков; оказалось, что фланелевый халат его жены Рут загорелся от газового нагревателя, который давал тепло в их квартирке, снимаемой за 20 долларов в месяц. Дэвид вскочил с кровати и потушил пламя голыми руками. У него сильно обгорели пальцы, их пришлось лечить в больнице, но он не обращал внимания на боль, безумно беспокоясь о жене, которая в то время была на седьмом месяце беременности. «Скорая помощь» помчала Рут в больницу «Гувернер». Она была в критическом состоянии, и ей требовалось переливание крови, но у нее оказалась редкая группа. Красный Крест передал экстренное обращение к донорам с первой отрицательной группой крови. В выпуске «Нью-Йорк пост» за тот же день вышло объявление жирным шрифтом на первой полосе: «Доноров просят обратиться в Красный Крест, Марри-Хилл 9-1000. Кровь можно сдать в доме 70 по Западной 50-й улице и доме 57 по Уиллоуби-стрит в Бруклине». В большом городе это всегда дает результат; любой призыв о помощи, получивший достаточную огласку, вызывает ответную реакцию. Добровольцы сдали необходимую плазму, которая и дала миссис Грингласс силы выжить.

Дэвид Грингласс в возбуждении сказал репортерам, что уже много лет пытается выбраться из Нижнего Ист-Сайда, чтобы убраться подальше от таких опасностей. Но всякий раз, как он находил квартиру с центральным отоплением в другом районе города, которая была ему по средствам, какие-то непредвиденные расходы, по его словам, истощали его и без того небольшие финансовые резервы, а всякий раз, как у него появлялись деньги, куда-то исчезали квартиры. Однажды он обратился в муниципальный жилой фонд, но его отправили восвояси, потому что у него все-таки было какое-никакое жилье.

Как только имя Рут Грингласс вычеркнули из списка пациентов в критическом состоянии, она стала рваться домой. Она говорила, что постоянно волнуется за трехлетнего сына Стивена, который остался дома. В горячке она кричала медсестре, что Дэвид не станет ее дожидаться. Врачи уговаривали ее, что о мальчике заботится ее сестра Дороти Эй-бел, да и Дэвид тоже, но только личный приход мужа ее успокоил.

Ни муж, ни жена не раскрыли истинной причины беспокойства и не намекнули на тот способ бегства, который постоянно крутился у них в голове. Все происходило слишком быстро для них. За четыре дня они узнали о привлечении к суду Клауса Фукса в Лондоне, к ним приходили сотрудники ФБР, и они получили советские инструкции о побеге через Мексику и Швейцарию в Россию.

В газетах 10 ноября написали только о четырех раскрытых актах измены Фукса в Нью-Йорке, Бостоне, Беркшире и Бирмингеме (последние два места в Англии), хотя, разумеется, все строили догадки вокруг Лос-Аламоса, где ученый проработал два года во время войны.

Грингласс, хотя и не был связан с Фуксом, по газетным историям понял, что Фукс относился к той же агентурной сети, в которой он участвовал сам, еще будучи техником-капралом в одной из тех мастерских в Лос-Аламосе, где в конце концов была собрана атомная бомба.

Агент ФБР позвонил в 11 утра. Он хотел поговорить с Дэвидом Гринглассом. Рут взяла трубку, но Дэвид сквозь сон почувствовал озабоченность в ее голосе, проснулся и настоял на том, чтобы пригласить к себе этого человека. Они уже заканчивали завтракать, когда агент прибыл. Он был очень вежлив, извинился за причиненное беспокойство и сказал несколько добрых слов о малыше Стивене. В конце концов он перешел к Лос-Аламосу.

Дэвид твердой рукой поставил перед гостем чашку кофе. Сотрудник пришел расспросить насчет Фукса, предположил он. Фэбээровец похвалил кофе миссис Грингласс. Сержант Грингласс наверняка в то время знал доктора Фукса, сказал он. Грингласс ответил, что он слышал его имя как одного из британских ученых, но не больше того. Он понятия не имеет, кто сообщники Фукса. Он не помнит, чтобы кто-то брал образцы урана на память или с какой-то другой целью. После нескольких вежливых вопросов о том, кого из ученых помнит Грингласс, и уклончивых намеков на правила безопасности агент попрощался; его визит продлился меньше часа.

— Я чуть не проговорился, — отрывисто сказал Дэвид Грингласс, когда они с женой обсуждали произошедшее.

— Жалко, что не проговорился, — парировала она.

Дэвиду Гринглассу плохо спалось на той неделе. Потом, однажды утром, его бесцеремонно и без извинений разбудил Юлиус Розенберг, который настоял на том, чтобы Дэвид оделся и пошел пройтись с ним в близлежащий Хэмилтон-Фиш-парк. Рут сильно рассердилась — не намекает ли Юлиус, что ей нельзя доверять? — и настояла на том, чтобы Дэвид позавтракал, прежде чем отпустить его из дома. Розенберг тут же узнал о визите из ФБР, и он проконсультировался со своим местным советским начальством. Как руководитель Грингласса по шпионажу, а также муж старшей сестры Дэвида Этель, которая вертела Дэвидом с самого детства, Розенберг считал, что имеет право говорить с позиции семейного и партийного авторитета.

— Помнишь того человека, который приезжал к тебе в Альбукерке? — сказал он, как только они дошли до небольшого парка. — Так вот, Фукс был одним из его связных. Теперь Фукс заговорил. Он приведет к тому человеку, которого ты знаешь. Его скоро арестуют, и он приведет к тебе. То, что к тебе приходили из ФБР, еще ничего не значит, но это дело с Фуксом означает, что тебе надо уезжать из страны. Другого выхода нет. Ты все обдумай, и мы составим план.

Грингласс проворчал что-то о том, что скоро им нужно выплачивать взносы за мебель и другие вещи.

— Я не хочу уезжать, пока не приведу дела в порядок, — аргументировал он. — Мне понадобятся деньги, чтобы выплатить долги.

Розенберг отмел это возражение.

— Не беспокойся, что будет после твоего отъезда, — отмахнулся он. — Главное — уехать.

— А я беспокоюсь, — с нажимом сказал Грингласс.

В конце концов Розенберг сдался; он раздобудет у русских деньги на выплату долгов, заверил он.

— Я не смогу уехать, — уперся Грингласс. — Мне не хватит смелости пойти в консульство и попросить паспорт.

— Да там выпускают людей и поважнее тебя. Они выпустили Джоэла Барра в 1947-м, а он был членом нашей группы.

Джоэл Барр был однокашником Розенберга по Городскому колледжу. В течение многих лет квартира в Гринвич-Виллидж, которую он снимал с другом Альфредом Сорентом, служила чем-то вроде общественного центра для неопределенной компании коммунистов, где они играли на гитаре, пели народные песни, танцевали, выпивали, порой ухаживали.

— У Барра был предлог для поездки, — заметил Грингласс. — Он ехал учиться музыке в Бельгию.

— А сейчас он в Швеции, — сказал Розенберг. — Ты слишком много споришь, Дейв. Тебе просто придется уехать.

— А почему бы тому парню — тому, что приезжал ко мне в Альбукерке, — почему бы ему не уехать? — осенило Грингласса.

— Ну, там другое дело, — ответил Розенберг, возможно имея в виду, что Гарри Голду уже предлагали уехать, но он отказался.

На этой ноте Розенберг и Грингласс распрощались.

Как и ожидал ее муж, Рут Грингласс расстроилась, услышав новости. Ей никогда не нравилась чрезмерная, доминирующая роль, которую играл Юлиус Розенберг в их делах. Она вот-вот должна была родить второго ребенка. Ехать, бежать неизвестно куда, вероятно в Россию, будучи беременной, — эта мысль ей совсем не понравилась.

После того как во время войны Рут Грингласс попробовала южного солнца в Альбукерке, она точно поняла, где хочет жить: где угодно на Юго-Западе, где Дэвид смог бы найти приличную работу. Она не хотела ехать в Россию. Тем не менее Дэвид был главным, а Дэвид, как казалось, неохотно смирился с той мыслью, что, если уж Юлиус Розенберг сказал, что им надо уехать, значит, им придется уехать. Рут пыталась справиться со своим душевным смятением, и отчасти этим было вызвано ее невнимательное движение рядом с обогревателем на следующее утро, которое едва не стоило ей жизни.

Рут Грингласс пролежала в больнице «Гувернер» до середины апреля. Она похудела на 7 килограммов, ожоги заживали медленно. Дэвид Грингласс неизменно заверял ее, что в таких обстоятельствах, как бы медленно она ни поправлялась, он никуда без нее не уедет. Тем временем из Англии просачивались неофициальные сведения о том, что Клаус Фукс не раскрывает своих контактов. Это несколько сняло напряжение; по взаимному согласию они перестали говорить о бегстве.

Вскоре после того, как Рут вернулась в квартиру на Ривингтон-стрит, Юлиус Розенберг снова пришел к Гринглассам, более напряженный и деловой, чем обычно. Они должны покинуть страну как можно быстрее, предупредил он. Они поедут в Мексику, а из Мексики в Чехословакию через Швейцарию или Швецию, а из Чехословакии в Россию. Рут Грингласс, которая тогда была на девятом месяце беременности, в больнице приняла твердое решение. Они никуда не поедут, пока не родится ребенок. Она так и сказала Розенбергу. Он пожал плечами и пообещал разузнать обо всем, что нужно для их отъезда. Возможно, им придется собраться за один день, скупо сказал он.

16 мая в больнице «Бет-Израэль» Рут Грингласс родила дочку, которую они назвали Барбарой. Через шесть дней она вернулась с малышкой домой. Еще через два дня Юлиус Розенберг вбежал в их квартиру, сжимая в руке экземпляр «Геральд трибюн».

— Это тот самый человек, который приезжал к тебе в Альбукерке, — показал он крупную фотографию Гарри Голда на первой полосе.

Рут и Дэвид усомнились в этом.

— Можешь мне поверить, — заверил Розенберг. — Это он. Теперь возьмутся за тебя. Следующий арест будет между 12 и 16 июля, так что вам надо уехать до того времени.

— Мы не можем никуда ехать, — возразила Рут. — У нас ребенку восемь дней от роду.

— Не умрет ваш ребенок, — презрительно бросил Юлиус Розенберг. — Дети каждый день рождаются и на кораблях, и в поездах. Мой врач говорит, что, если вы возьмете с собой достаточно консервированного молока и будете кипятить воду, все с ней будет в порядке.

Он вручил Дэвиду тысячу долларов мелкими купюрами.

— Купите все необходимое, — сказал он, — только чтобы не бросалось в глаза. У вас есть месяц на то, чтобы их потратить, а потом я привезу еще. Оставьте все свои пожитки. Возьмите только одежду и детские вещи и уезжайте.

Потом Розенберг повернулся к Рут Грингласс.

— Ты можешь получить справку у врача, что тебя привили от оспы?

— Я не стану просить у врача поддельную справку, — твердо ответила она.

— Ладно, ничего страшного. Я сам этим займусь. — Розенберг проявил понимание. — Мой врач мне ее даст. Дэвид, нам с тобой хорошо бы прогуляться. Нужно обговорить план побега.

Они пошли по Дилэнси-стрит, потом по Ист-Ривер-Драйв.

— Сначала поезжай до границы, — сказал Розенберг. — Забудь про консульство. Подожди, пока не доедешь до мексиканской границы, и там попроси карточку туриста. Чтобы ее получить, нужна справка от врача, что ты привит от оспы, или тебе придется сделать прививку прямо там. Я был у врача, и он мне все об этом рассказал. Потом тебе понадобятся фотографии на паспорт для всей семьи, пять комплектов, чтобы аппарат подготовил тебе поездку до России. Ты передашь фотографии мне. А теперь слушай внимательно…

Когда Грингласс доедет до Мехико и найдет жилье где-нибудь подальше от центра города, он должен написать письмо секретарю русского посла. Через три дня он должен подойти к 5 часам вечера на Пласа-де-Колон, заложив пальцем путеводитель, встать перед статуей Христофора Колумба и встретиться там со связным, который даст ему паспорт и деньги на следующий этап дороги.

— Мне тоже придется уехать за границу, — сказал Розенберг, когда Грингласс запомнил инструкции. — Я был знаком с Яковом Голосом, тем самым Голосом, про которого пишут в газетах, и с Элизабет Бентли.

Казалось, он подавлен мыслью об изгнании. Взяв себя в руки, он подчеркнул, что на фотографиях для паспорта должны быть отдельно Дэвид, отдельно Рут, Дэвид с детьми, Рут с детьми и Дэвид с Рут, иными словами, нужно сделать по пять копий каждого из пяти вариантов. Он нанял адвоката, прибавил Розенберг, на случай если ФБР атакует до того, как он успеет уехать, и посоветовал Гринглассу поступить так же.

Дэвид Грингласс отдал тысячу долларов жене, как отдавал все свои деньги. Она выплатила все взносы за мебель, пишущую машинку и заем в Национальном городском банке. Она вернула деньги соседу и заплатила по кое-каким мелким домашним счетам. Оставшиеся 500 долларов положили на счет в банк. Миссис Грингласс хотела использовать деньги на первый взнос за коттедж в Кэтскиллзе на лето, чтобы они могли провести последний отпуск вместе, пока не случилось что-нибудь ужасное. Дэвид Грингласс прикусил губу, чтобы не заплакать.

— Боюсь, нам придется ехать в Мексику, — сказал он.

В следующее воскресенье стоял чудесный день. В первый раз малышка Барбара покинула квартиру и узнала о том, что есть улица. Вся семья в своих лучших нарядах пошла фотографироваться на паспорт на угол Клинтон- и Дилэнси-стрит, возле театра «Аполло». Дэвид сделал шесть комплектов фотографий, так как решил сохранить один на память. В День поминовения 27 мая Юлиус Розенберг зашел за фотографиями. У Гринглассов были гости, поэтому он отказался заходить. Он взял фотографии в коридоре и шепнул, что скоро сможет принести еще денег.

Рано утром 4 июня Юлиус Розенберг пришел домой к Гринглассам еще до того, как Дэвид проснулся, и положил на каминную полку в спальне конверт из коричневой бумаги с банкнотами по 10 и 20 долларов на общую сумму 4 тысячи. Он велел Дэвиду одеться, чтобы пройтись и в последний раз повторить инструкции о побеге. Сонный и недовольный, Дэвид сделал, как ему велели, и вышел из дома, не дожидаясь кофе.

Идя по Коламбия-стрит к Дилэнси, Дэвид Грингласс увидел приближавшихся к ним Хермана и Дайэн Айнсон. Юлиус хотел пройти мимо них, но Дэвид сбросил его руку и сказал:

— Я не могу, они мои друзья. Они будут думать, почему я прошел мимо и ничего не сказал.

Дайэн и Херман дружески приветствовали его.

— Я должна тебе 40 долларов, — сказала Дайэн и настояла на том, чтобы тут же, на месте, выписать чек.

Так сумма, которую нес Грингласс, возросла до 4040 долларов.

Юлиус Розенберг перешел на другую сторону, чтобы не встречаться с ними, и, когда Дэвид его догнал, он хмурился и нервничал. Он все оглядывался через плечо, как будто старался разглядеть, нет ли за ним слежки. По дороге домой, когда он попрощался с Розенбергом, у Грингласса тоже появилось ощущение, что за ним следят.

К тому времени, как Дэвид Грингласс добрался до своего этажа через пять лестничных маршей, его охватило чувство паники. Он побежал в туалет и хотел спустить полученную от Розенберга пачку денег в унитаз.

— Это грязные деньги, — сказал он. — Грязные!

Рут заплакала и схватила его руку.

— Это не деньги, а мы, — возразила она. — Ты не можешь уничтожить такую сумму. Это святотатство.

Дэвид успокоился и согласился пока что положить деньги в каминную трубу. Потом Рут уговорила его отнести их в дом Луиса Эйбела, мужа ее сестры, и попросить его сохранить их, пока они не придут за ними, или в случае крайней нужды использовать, сколько ему понадобится. Луис спрятал деньги в пуфике, стоявшем у него в гостиной, и заклеил отверстие после того, как засунул туда пачку.

Юлиус пришел к ним еще один, последний раз. Он был бледен, его била дрожь. Первым делом он спросил, следят ли за ними. К тому времени Дэвид Грингласс был уверен, что находится под наблюдением.

— Я знал, я знал! — воскликнул Розенберг.

Он сам ездил на север Нью-Йорка и собирался повидать кое-кого в Кливленде, но решил, что это слишком рискованно.

— Нам всем придется уехать раньше, чем мы рассчитывали, — сказал Розенберг дрожащим голосом. — Кольцо сжимается.

Рут уставилась на него.

— Ты едешь? — спросила она.

— Еду, но не одновременно с вами, — ответил Розенберг. — Мы встретимся в Мексике.

— А что думает Этель?

— Ей это не нравится, — сказал Розенберг более спокойным тоном, — но она понимает, что так нужно. Я собирался принести вам еще две тысячи, но за мной следили, и я не хотел рисковать.

Рут переглянулась с мужем.

— Мы никуда не поедем, — тихо сказала она.

Дэвид так же тихо поддержал ее:

— Мы остаемся.

Сначала Юлиус Розенберг отказывался поверить своим ушам. Потом он взбесился. Какое-то время Дэвид терпел оскорбления, потом набросился на зятя, и тот нырнул в коридор.

— Ты возбужден! — крикнул Розенберг с лестницы. — Ты не в себе, Дэвид. Сейчас я уйду, у меня дела. Прими холодный душ и все обдумай. Поговорим позже.

Позже они не поговорили. Они не встретились до тех пор, пока не предстали друг перед другом в суде. У Рут началась лихорадка из-за инфекции в обожженных тканях; ее снова пришлось везти в больницу на «скорой помощи». Дэвид взял отпуск на работе, чтобы присматривать за детьми. Когда 15 июня в его квартиру вошли четверо агентов ФБР, коренастый молодой техник улыбнулся им и попросил сесть:

— Я поговорю с вами сразу же, как только разведу детскую смесь.

Первой приманкой, чтобы заманить Дэвида Грингласса в шпионаж, была возможность спать с женой во время войны. Сказано довольно грубо, но это лишь элементарный факт, так как Дэвид и Рут были близки и физически, и психологически. Они были любовниками и друзьями; они знали друг друга с детства, лет с десяти — одиннадцати, когда играли в одном и том же дворе, и редко ссорились. Давид даже не делал Рут предложения; между ними считалось само собой разумеющимся, что они поженятся, как только смогут. Ему было двадцать, ей восемнадцать, когда 29 ноября 1942 года они проскользнули в мэрию, чтобы заключить брак. Мать Дэвида пошла с ними, чтобы получить разрешение, потому что он был несовершеннолетним.

Еще до брака Дэвид пытался поступить в армию. Он четыре или пять раз проходил экзамен во флот, но безуспешно — из-за своего дальтонизма. Через четыре месяца после заключения брака его призвали. В армии он получил базовое образование в Абердинском артиллерийско-техническом училище, и потом его год переводили с одного на другой армейский пост в США. В июле 1944 года Грингласс оказался в Оук-Ридже. После курса по знакомству с «Манхэттенским проектом», включая лекции по безопасности, его в августе послали в Лос-Аламос, штат Нью-Мексико, и приписали механиком к мастерской доктора Джорджа Кистяковски, специалиста по термодинамике из Гарвардского университета. В следующие полтора года Грингласс работал над атомной бомбой.

Рут Грингласс пыталась поддерживать близкие отношения с мужем, насколько это было возможно. В конце осени 1943 года она последовала за ним на Западное побережье, чтобы отпраздновать их первую годовщину на воздушной базе Помона в Калифорнии. Вместо того чтобы сразу же вернуться в Нью-Йорк, она по внезапному наитию зашла в комиссию штата по безработице и нашла себе работу делопроизводителя на близлежащей фирме «Джошуа Хэнди хемп уоркс». Рут Грингласс сняла квартиру рядом с воздушной базой, а Дэвид получил разрешение прожить с ней там несколько месяцев, пока его не перевели в Миссисипи. Миссисипи звучало несколько угрожающе для работающей жены, поэтому миссис Грингласс ненадолго вернулась в Нью-Йорк.

В первый период работы Дэвида в Лос-Аламосе женам не разрешалось навещать мужей. Им не рассказывали ни о характере, ни о месте работы. Почту следовало адресовать на почтовый ящик 1663, Санта-Фе, Нью-Мексико. Входящие и исходящие письма просматривались цензором. Чуть погодя правила несколько смягчились, так что жены смогли жить в соседних городах вроде Санта-Фе и Альбукерке, если им удавалось устроить это, что было не всегда легко из-за недостатка работы для женщин с достаточной зарплатой.

Осенью 1944 года Рут Грингласс начала копить деньги на отпуск, чтобы отметить их вторую годовщину. Дэвид конфиденциально обратился с просьбой об увольнительной, чтобы встретиться с ней в Альбукерке. Но потом случилась одна из тех семейных бед, которые периодически бьют по небогатым семьям из Нижнего Ист-Сайда, и положила конец надеждам на семейное гнездышко. Рут не смирилась с поражением, но она чувствовала себя совсем несчастной, когда приняла приглашение поужинать с Юлиусом и Этель Розенбергами как-то вечером в середине ноября.

После ужина Этель Розенберг окольным путем добралась до причины приглашения и обратила внимание Рут на тот факт, что они с мужем уже какое-то время не занимаются коммунистическими делами.

— Возможно, ты заметила, — сказала Этель, — что мы больше не покупаем «Дейли уоркер» в киосках, как обычно, и не ходим на встречи. Дело в том, что Юлиусу удалось сделать то, чего он хотел уже давным-давно.

Юлиус откашлялся.

— Два года, — сказал он, — я пытался связаться с людьми, которые дали бы мне возможность оказывать более действенную помощь, чем просто быть членом партии.

Рут Грингласс задумалась, куда они клонят, и Юлиус Розенберг раскрыл карты.

— Мои друзья говорили, — сказал он, — что Дэвид работает над атомной бомбой.

— Я этого не знала, — ответила Рут. — Я знаю только, что это нечто очень секретное.

Этель вместе с мужем улыбнулась неведению Рут.

— Это атомная бомба, — повторил Юлиус, — на сегодня самое разрушительное оружие в мире. Оно обладает опасным радиоактивным действием. США и Великобритания вместе работают над нею и отказываются делиться информацией с Россией, а ведь они наши союзники и должны быть в курсе. Если бы все страны имели эту информацию, тогда ни одна страна не смогла бы использовать бомбу, чтобы угрожать другой. Я знаю, Дэвид поможет мне получить нужные сведения, если ты ему об этом расскажешь.

Рут Грингласс сомневалась. Те, кто занимается бомбой, возразила она, лучше знают, с кем делиться информацией.

— По-моему, это плохая идея, — сказала она.

С выражением лица, в котором сочеталась уверенность и выдержка, Этель Розенберг вступила в спор:

— Я его старшая сестра и думаю, что это хорошо для Дэвида. Он захочет помочь. Как минимум ты могла бы позволить ему принять решение самому. Ты все равно едешь к нему, а Юлиус отложил 150 долларов на вашу поездку. Просто передай Дэвиду, что сказал Юлиус, и пусть он решает сам. Насчет денег не волнуйся. Мы оба хотим, чтобы они у вас были. Не важно, что решит Дэвид, главное, он будет счастлив повидать тебя, а ты — его.

Перед тем как сесть на поезд, Рут Грингласс получила от Юлиуса Розенберга последние инструкции о том, что спрашивать у Дэвида: физическое описание проекта, приблизительное количество сотрудников, имена каких-нибудь ученых, как замаскировано место, меры безопасности, расстояния и способы добраться до Лос-Аламоса от Санта-Фе и Альбукерке.

— Дэвиду нужно соблюдать большую осторожность, — предупредил Юлиус. — Скажи ему, чтобы он не вел политических разговоров, не брал документов, схем или чертежей, явно не искал информацию. Будет достаточно, если он расскажет тебе, что запомнит.

Рут Грингласс приехала в Альбукерке за день до годовщины их свадьбы. Она зарегистрировалась в гостинице «Франсискан». Тем же вечером Дэвид автобусом приехал из Лос-Аламоса на три дня увольнительной плюс два выходных. Погода стояла идеальная.

Они были так счастливы вместе, что Рут ничего не сказала ему про то, что велел передать Юлиус, пока не наступил четвертый день и они не вышли за город по шоссе 66, дойдя почти до Рио-Гранде.

Пока жена не сказала ему, Грингласс даже не понимал, что работает над атомной бомбой. Однако это откровение звучало убедительно, потому что вписывалось в некоторые факты и намеки, которые у него уже были. Предложение Розенберга напугало его.

— Мне это не нравится, — сказал он. — Я не буду этого делать.

— Я не хотела даже говорить тебе об этом, — призналась Рут, — но Этель все твердила, что русские — наши союзники и при этом не получают информации, на которую имеют право, и ты захочешь им помочь.

— Все путем, Рут, — заверил ее Дэвид. — Все путем. Не волнуйся из-за этого.

Возвращаясь пешком в город, они старались не говорить на эту тему и вернуть, если возможно, волшебство годовщины своей свадьбы, но Рут расплакалась прямо посреди песни, после того как Дэвид ласково сказал ей, что она «воет как дохлая кошка». Он тут же стал извиняться за привычную шутку, против которой она раньше никогда не возражала, но Рут сказала, что плачет совершенно не из-за этого.

— Я думала об опасном воздействии радиации, про которое говорил Юлиус, — всхлипывала она. — Я не хочу, чтобы ты заболел.

Когда Дэвид догадался, чем она обеспокоена, он заверил ее, что работает в полной безопасности.

Тем же вечером Дэвид спросил жену, не давали ли ей что-нибудь Розенберги. Рут сказала ему о 150 долларах.

— Зачем ты взяла столько денег? — строго спросил он. Рут пыталась держать себя в руках.

— Мы же с Юлиусом родственники, — сказала она. — Он сказал: «Поезжай в Альбукерке, а я дам тебе денег на расходы». Поэтому я и согласилась.

Дэвид покачал головой.

— Но у тебя же были свои деньги.

Рут рассказала про семейные неприятности, которые лишили ее всех сбережений.

— Но эти деньги от Юлиуса, эти полторы сотни, — это в долг или в подарок, я хочу понять, — настаивал Дэвид.

Рут разрыдалась.

— Я не знаю. Я не знаю! Он не сказал. Я взяла их, потому что у меня не было другого способа приехать и повидаться с тобой.

Рут так расстроилась, что Дэвид в конце концов обнял ее, утешая. На следующее утро он объявил, что передумал. Он поразмыслил над тем, что сказали Юлиус и Этель насчет того, что Россия — союзник, и все-таки решил им помочь.

— Ты будешь записывать?

Рут ответила, что Юлиус велел ей все запомнить.

— Ладно, — сказал Дэвид, — теперь внимательно слушай. Если ты чего-нибудь не поймешь, я повторю. В Лос-Аламосе раньше была школа верховой езды. Отсюда до него 180 километров и примерно 65 от Санта-Фе по очень извилистой дороге. На самолете это будет 40 километров от Санта-Фе, но самолетам не разрешается подлетать к Лос-Аламосу. Из-за холма трудно увидеть проект, пока не поднимешься на самую верхушку. Там колючая проволока, и у входа круглые сутки охрана, проверяют всех, кто входит и выходит. Знаки отличия трех цветов…

Дэвид Грингласс переходил от вопроса к вопросу и закончил именами ученых. Он назвал докторов Оппенгеймера, Юри, Кистяковски. Еще там был Нильс Бор — Н-и-ль-с Б-о-р — датский ученый. Его называют Николас Бейкер, чтобы сохранять секретность. Другие знаменитые ученые тоже используют псевдонимы. Но у всех псевдонимы начинаются с тех же букв, что и настоящие имена.

Прежде чем расстаться с женой, Дэвид Грингласс сказал, что ближе к Рождеству ему должны дать отпуск на 15 дней плюс время на проезд — еще 6 или 7 дней. Он велел Рут передать новости Юлиусу. На самом же деле Грингласс добрался до Нью-Йорка не раньше Нового года. Два-три дня спустя Розенберг зашел к Гринглассам на Стэнтон-стрит, ему не терпелось разузнать про атомную бомбу. Грингласс сказал, что работает техником с разными формами для взрывных линз. Он согласился сделать наброски этих форм и описать, как они используются в экспериментах. Назвал еще несколько имен ученых, включая доктора Ханса Бете, начальника отдела теоретической физики. Розенберг попросил список «возможных добровольцев для советского шпионажа». Грингласс сказал, что ему надо это обдумать, но он приложит такой список к остальным сведениям. Тем же вечером он закончил свой отчет и утром принес его Розенбергу. После этого Розенберг пригласил их с Рут пообедать у них с женой через несколько дней. Розенберги жили в относительно современной квартире, которую снимали за 47 долларов в месяц на 11 этаже дома в Никербокер-Виллидж, в районе частной застройки того вида, который начал сменять отдельные пришедшие в упадок районы Нижнего Ист-Сайда. Обед у них считался светским мероприятием, потому что Этель была прозорливой хозяйкой и обладала хорошим чувством времени, хотя обычно разговор вращался вокруг более или менее прикрытых политических тем.

Когда Гринглассы прибыли, их несколько суматошно представили женщине по имени Энн Сидорович. Энн и ее муж Майк знали Юлиуса Розенберга еще со школы и активно работали с ним и Этель в Федерации архитекторов, инженеров, химиков и техников. Сидоровичи год прожили в квартире прямо под Розенбергами. Потом они на год переехали в Чаппакву, и Розенберги однажды прогостили у них там около месяца. Недавно Сидоровичи переехали в Кливленд.

Вся эта личная история довольно неуклюже была изложена в ходе разговора. Миссис Сидорович мало говорила и не осталась на обед.

— Я просто хотела познакомить тебя с Энн, чтобы ты знала о ней, — прошептала Этель Рут после ухода загадочной гостьи. — Вы снова встретитесь с ней в Нью-Мексико.

Вышел Юлиус Розенберг в приподнятом настроении.

— Ты бы хотела поехать в Альбукерке? Не в отпуск, а чтобы там жить? — спросил он.

— Я была бы счастлива жить рядом с Дэвидом, — сказала Рут.

Юлиус просиял.

— И ты туда поедешь, — объявил он.

Рут Грингласс сказала, что недавно потеряла работу в Нью-Йорке. На что она будет жить, пока Дэвид не подыщет для нее место в Альбукерке?

— Об этом не волнуйся, — сказал Юлиус. — Я позабочусь насчет расходов. Деньги — не проблема. Главное, поезжай в Альбукерке, куда Дэвид сможет приезжать к тебе на выходные. Все деньги, которые я тебе даю, это подарок. Я получаю их от своих… э-э… друзей, так что возвращать их не надо.

За обедом Дэвид Грингласс повторил все сказанное раньше, хотя никто не обратил внимания на тот факт, что он прежде никогда не встречался с миссис Сидорович, хотя знаком с Майком Сидоровичем и считает его неплохим парнем. Юлиус заметил, что его жена, скорее всего, и будет связываться с ними, чтобы получать информацию. А знает ли Майк, чем занимается Энн, спросила Рут. Этель быстро ответила:

— Нет, нет, он понятия не имеет. Он бы не одобрил. Если Дейв встретит Майка еще раз, пусть будет осторожен и ни слова не говорит об Энн.

На самом деле она будет встречаться с Рут, объяснил Розенберг. Рут поедет в Денвер из Альбукерке и встретится с миссис Сидорович или с кем-то еще. Обе женщины пойдут вместе в кино и в темноте обменяются сумочками, так что миссис Сидорович, или кто бы это ни был, возьмет сумочку Рут с данными по атомным исследованиям. Розенберг спросил Рут, как ей нравится такой план.

— Не слишком ли это сложно? — с сомнением сказала она.

Розенберг согласился, что сложно, но все получится.

В том случае, если миссис Сидорович не придет, сказал Розенберг после обеда, им нужен альтернативный план, чтобы Рут смогла опознать ее замену. Он повел Рут на кухню, за ними пошла Этель. Расслабленный и сытый, сидя на мягком стуле, военный техник Грингласс в отпуске не тронулся с места. Через несколько минут Юлиус с ликующим видом вышел из кухни. В руках он держал неровно разрезанную боковину от коробки с желе «Джелло» (со вкусом малины). Рут подняла другую половину и показала, что они подходят друг к другу.

— О, это очень умно, — отметил Грингласс, одобрительно кивая.

Розенберг принял комплимент.

— Все гениальное просто, — сказал он. Помолчав, предложил организовать встречи в самом Альбукерке.

В качестве места встречи Грингласс предложил магазин «Сейфуэй» в Альбукерке, но не внутри магазина, где может быть слишком людно, а рядом, на тротуаре. Розенберг сказал, что это хорошая мысль. Два шпиона-дилетанта обменялись улыбками, высоко оценив находчивость друг друга.

Рут жалобно подала голос. Она боится, что в Альбукерке ей будет одиноко, сказала она.

— Ты с кем-нибудь подружишься, — заверила ее Этель. Юлиус заметил, что, скорее всего, она пойдет работать, чтобы получать зарплату, и там обзаведется новыми знакомыми. Не то чтобы она была обязана работать, поспешно прибавил он. Она может поехать туда и просто жить там. А если по какой-то причине она не сможет работать, то его друзья, повторил он, найдут для них деньги.

Рут сказала, что у Этель немного усталый вид, и та весело ответила, что если и так, то по одной причине: она перепечатывала записи, сделанные ужасным почерком Дейва. По ее словам, она перепечатывала все шпионские доклады Юлиуса.

— Юлиус тоже устал, — сказала она. — Он очень много бегает по делам. Ему приходится проводить время с людьми. Иногда развлечение друзей обходится ему в 50 или 70 долларов за вечер.

На одном из набросков Грингласс изобразил форму для линзы в виде четырехлистника с полым центром. Туда заливали взрывчатое вещество, и оно принимало такую же форму. Когда оболочку отделяли, оставалась взрывчатая линза. Розенберг, как видно, внимательно изучил набросок, потому что подробно рассуждал о нем и об общих принципах детонации атомной бомбы. Он изложил свою собственную концепцию бомбы и в конце концов организовал Гринглассу встречу с советским специалистом в этой области.

На встрече, которая состоялась несколько дней спустя, Гринглассу пришлось пережить некоторое унижение. Он взял машину тестя и около 11:30 вечера поехал по 1-й авеню в квартал, расположенный севернее 42-й улицы, где единственным светом во тьме был угловой бар. Он остановил машину и стал ждать. Через несколько минут из-за угла вышел Юлиус, заглянул в машину и сказал: «Я скоро». Он вернулся с коренастым человеком, которого представил каким-то обычным именем. Человек сел рядом с Гринглассом, и тот поехал дальше, оставив Розенберга на тротуаре.

— Просто поезжайте вокруг квартала, — сказал русский, — а мы пока поговорим.

Он сразу же засыпал Грингласса вопросами о типе взрывчатки, которая использовалась в линзах, о формуле курватуры линз и способах детонации. Дэвид Грингласс был механиком, который вполне компетентно делал то, что требовалось от него в мастерской, но он не был физиком-теоретиком. Не имея прямой информации по этим вопросам, он не мог дать четких ответов. На поездку ушло меньше двадцати минут. Грингласс высадил пассажира на том же месте, с которого они отъезжали. Розенберг все еще ждал их на тротуаре. Русский вышел из машины. Он что-то тихо сказал Розенбергу.

— Мы пойдем перекусим вместе, — сказал Розенберг шурину. — Спокойной ночи.

И пара направилась куда-то по улице, не сказав больше ни слова.

Посидев там с минуту, Дэвид Грингласс поехал домой и рассказал жене о своем приключении. Рут занервничала.

— Может быть, мы лезем в то, что нам не по силам, в чем мы ничего не смыслим? — сказала она.

Грингласс покачал головой.

— Я уже так далеко зашел, — сказал он, — и пойду дальше. Он уехал из Нью-Йорка в Лос-Аламос 20 января, и в конце следующего месяца его жена приехала в Альбукерке, чтобы обустроить для них дом.

Перед отъездом из Нью-Йорка Рут в последний раз поговорила с Юлиусом Розенбергом. Она должна ждать того, кто придет на встречу с ней, у магазина «Сейфуэй» в Альбукерке в 1:30 дня в последнюю субботу апреля, сказал он. Если никто не появится, она должна прийти туда снова в следующую субботу. Розенберг велел ей все время держать оторванный кусочек коробки в бумажнике на случай какой-нибудь непредвиденной ситуации.

Найти подходящее жилье в Альбукерке во время войны было непросто. Рут Грингласс остановилась в гостинице «Эль федель» на пять дней и в другой еще на несколько дней. Им с Дэвидом удалось недолго пожить в квартире, которую сдавал рядовой по фамилии Делмен, который отправился на Восток в отпуск с женой. Потом они некоторое время прожили в квартире, которую сдавал другой военный по имени Уильям Спиндел. Наконец они нашли себе квартиру в доме 209 по Норт-Хай-стрит. Рут постоянно волновалась из-за предстоящей шпионской встречи, и, чтобы составить себе представление о том, как это будет, в одну субботу она пару часов простояла у магазина «Сейфуэй». Она вернулась домой, и у нее случился выкидыш.

Она была очень больна. Из дома друга, где выздоравливала, она отправила письмо Этель Розенберг и рассказала о том, что произошло. В холодном ответе, который пришел в первую неделю мая, Этель выразила сочувствие по поводу ее болезни и пообещала, что кто-то из семьи приедет к ней в конце месяца, вероятно, в третью или четвертую субботу. Иными словами, игра продолжалась, хотя кое-что изменилось. В третью субботу Рут Грингласс, словно караульный, ходила взад-вперед у магазина буквально весь день. Несколько человек с любопытством смотрели на нее, но никто не подошел с обрывком упаковки из-под малинового желе.

Эта неприятность оставила Рут в состоянии пугающего отчаяния. Она больше никогда не будет делать ничего подобного, плакала она, никогда. На следующую субботу она согласилась попробовать еще раз, если только Дэвид поедет с ней, чтобы придать ей храбрости. Он согласился; они вдвоем довольно долго переминались с ноги на ногу у магазина, а потом решили уйти.

Проводя выходные в Альбукерке, Дэвид Грингласс старался вести себя так же, как и его жена, и обычно она не чувствовала себя заговорщиком. Ей хотелось, чтобы ее муж отдыхал, смеялся и чувствовал, что его любят. Ни один пункт этой программы не вызывал возражений у Дэвида. Однако в Лос-Аламосе он стал сознательно работать над тем, чтобы раздобыть необходимую информацию. Поскольку унизительный расспрос, который устроил ему русский, разбудил в нем любопытство, Дэвид стал замечать такие вещи, которые раньше проходили мимо него. Как-то раз он воспользовался возможностью поговорить с одним математиком в отделении теоретической физики и сумел с помощью простого интереса составить довольно четкое представление о том, как действуют линзы. Однажды к Гринглассу подошел человек с чертежом и кусочком материала и сказал:

— Будьте добры, обработайте это, чтобы были квадратные углы и я смог разметить линзу.

Грингласс кивнул.

— А в чем принцип? — спросил он, и человек объяснил ему принцип, добровольно и без намерения нарушить правила секретности.

К тому времени, как Гарри Голд появился в квартире на Норт-Хай-стрит ранним утром третьего воскресенья в июне, голова Дэвида Грингласса уже была набита фактами об атомной бомбе. Так как ему требовалось несколько часов, чтобы написать отчет, изворотливый Голд решил на время уйти и вернуться позже. Самым главным в тех данных, которые он забрал в тот день, была, пожалуй, серия набросков плоских форм для линз с детонатором и стальной трубкой посередине, которая должна была взрываться. По сравнению с предыдущими набросками Грингласса они были уже значительно лучше.

В сентябре, когда война закончилась атомной развязкой, Гринглассы воспользовались еще одним отпуском, чтобы приехать в Нью-Йорк. Так как у них больше не было квартиры на Стэнтон-стрит, они нашли комнату неподалеку, на Шерифф-стрит, в доме, где жила мать Дэвида. Юлиус Розенберг зашел рано утром после их приезда. Он передал Дэвиду 200 долларов, а тот без лишних слов отдал их Рут.

— Помнишь прошлый январь, — сказал Дэвид с бо́льшим возбуждением, чем обычно, — помнишь, как ты описал атомную бомбу, у которой с одного конца трубки расщепляемое вещество, а с другого — подвижная часть, тоже из расщепляемого вещества, и когда они соединяются под давлением, происходит ядерная реакция?

Юлиус Розенберг вспомнил.

— И что? — сказал он.

— И то! Я вернулся в Лос-Аламос, навел справки и понял, что ты описал ту самую бомбу, которую мы сбросили на Хиросиму. Откуда ты только смог так быстро про нее узнать?

Розенберг пригладил усы.

— У меня есть друзья, Дейви, у меня есть друзья, — сказал он. — Ты же знаешь про моих друзей. Ты мне что-нибудь привез?

Теперь настала очередь Дэвида скрыть свою гордость.

— Думаю, Юлиус, у меня есть довольно приличное описание атомной бомбы. Не той, что сбросили на Хиросиму, ты о ней все знаешь, а нового типа, с имплозивным действием. Я имею в виду ту, что сбросили на Нагасаки.

Розенберг присвистнул.

— Приходи ко мне сегодня, мы все запишем, — сказал он. — А когда закончим, я хочу отвести тебя к Сэмми на партейку в пул. Ты там, на Юго-Западе, небось совсем заржавел.

В ту минуту эти двое, пожалуй, были бо́льшими друзьями, чем когда-либо прежде или потом за много лет, но Рут была очень недовольна. Когда Юлиус ушел, она долго спорила с мужем. Про это напечатали в газетах, сказала она, и теперь они знают, как все это важно. Слишком важно для их понимания, чтобы они могли справиться в одиночку. Она умоляла Дэвида вернуть деньги Юлиусу и сказать ему, что больше он не будет ничего передавать.

Дэвид Грингласс заупрямился.

— Мы опаздываем на завтрак, — сказал он, и они спустились домой к его матери, которая жила в том же доме.

В тот же день они пришли домой к Розенбергам в Никербокер-Виллидж. Дэвид принес рукописный отчет, и Этель перепечатала его страница за страницей на своей переносной машинке, которая стояла на столике для бриджа. Рут и Юлиус в процессе помогали исправлять грамматические ошибки Дэвида. Грингласс сделал еще несколько набросков.

— Это очень хорошо, Дэйви, — сказал Юлиус Розенберг, и его слова были одним из самых колоссальных преуменьшений в истории человечества.

Идеологическая обработка Дэвида Грингласса началась в возрасте тринадцати лет, когда он еще играл в стеклянные шарики. Накал его политических убеждений постепенно передался Рут Ли Принц, румяной, голубоглазой девчушке одиннадцати лет, которая считала его самым умным мальчиком в округе и одним из самых умных в старой начальной школе номер 4. Преждевременное развитие этих молодых людей питалось слабостью авторитета, которая существовала в семьях многих иммигрантов, где родителям трудно давался язык и обычаи новой родины. Однако другие родственники Грингласса и Розенберга избежали коверкающего воздействия коммунизма.

Барнет Грингласс, машинист из России, и его жена Тесси, родом из Австрии, воспитывали детей в маленькой квартирке без горячей воды в доме 64 по Шерифф-стрит, рядом с географическим центром нью-йоркского Нижнего Ист-Сайда. Дети родились в таком порядке: Сэмюэл, 1907 год; Этель, 1915 год; Бернард, 1917 год; Дэвид, 1922 год. Сэмюэл стал успешным продавцом ювелирных украшений, хотя так и не окончил даже старших классов. Он уехал из Ист-Сайда и несколько отдалился от проблем родственников. Этель и Дэвид оказались впутаны в пагубные личные, политические и деловые связи.

Этель была активной сталинисткой еще до того, как ей исполнилось двадцать лет. Она была фанатичкой, которая, по словам Дэвида, примерно два раза в неделю выступала с речами о райской жизни рабочих в России и недостатках капитализма.

Пропустив Берни, Этель взялась за политическое развитие своего тринадцатилетнего брата Дэвида. Хотя сначала ему было неинтересно, он всегда оставался вежлив. У него был любознательный ум. Заметив, что отец красит черной краской швейные машинки «Зингер», которые ремонтировались в мастерской Грингласса, Дэвид попробовал закрасить несколько электрических лампочек. Он хотел сделать «черный свет», сказал он, что было не так уж глупо, как это прозвучало для некоторых взрослых. Еще до того, как Дэвид поступил в старшие классы, он уже придумывал химические опыты. Однажды он неожиданно добился успеха. Произошел взрыв и испортил меховое пальто одной родственницы, которая приехала в гости. Это было не очень дорогое пальто, но Дэвиду постоянно на него пеняли.

Дэвид Грингласс был дюжим, трудолюбивым юношей, который никогда не жаловался. К тому времени, когда он поступил в старшую школу Хаарен, он уже помогал электрику в выходные. Он умел брать на себя ответственность; однажды, когда ему было всего пятнадцать лет, он починил проводку для целого дома. Все свои заработки он отдавал матери, считая это само собой разумеющимся, и потом не жалел о них. Когда подходил День матери и ему не хватало денег на подарок, он по вечерам продавал в киоске газировку, чтобы подзаработать. Они с матерью всегда были очень близки.

Начиная с 1937 года, когда Дэвиду было пятнадцать, Юлиус Розенберг стал регулярно приходить домой к Гринглассам. Юлиус изучал науки в Городском колледже и среди прочего разделял коммунистические склонности Этель.

У молодого Дэвида Грингласса были зеленоватые глаза, волнистые волосы, легкая улыбка и приятный нрав. Он нравился большинству людей, и Юлиус Розенберг не стал исключением. Чтобы показать свою симпатию к Дэвиду, Юлиус, навещая Этель, приносил ему фрукты. Еще он оставлял после себя научные журналы и политические брошюры. Дэвид проглатывал научные статьи жадно и рассеянно, как яблоки. Политические брошюры он бросал в большую печь, которая отапливала квартиру. Этель как-то застала его за этим занятием и устроила жуткий скандал. Дэвид сказал, что имеет право сжигать свои вещи, Этель это отрицала, и они обратились к матери, которая принимала важные решения в доме. Миссис Тесси Грингласс не умела ни писать, ни читать по-английски, но питала глубокое почтение к писаному слову. Уничтожать печатные брошюры казалось ей безнравственным, пока они хоть кому-то нужны. Из-за этого пропагандистские материалы скапливались в доме с видимого одобрения родителей, которого на самом деле не имели. В возрасте шестнадцати лет, когда Дэвид приобрел репутацию неплохого игрока в гандбол, он вступил в коммунистический союз молодежи.

Партийная агитация явно повлияла на Дэвида; во-первых, в ключевой момент его развития она направила его энергию по новым каналам. Поступив в Бруклинский политехнический институт, Дэвид столько прогуливал, что провалил экзамены по всем предметам. Потом он пытался учиться на вечерних курсах в институте Прэтта, но он занимался организацией профсоюзов в тех мастерских, где работал, что часто приводило к смене мест работы. В конце концов он стал работать по ночам, и это положило конец вечерним курсам. В возрасте 18 лет он получил сравнительно перспективную работу в «Интернэшнл телефон энд телеграф компани», но потерял ее из-за того, что пытался организовать на предприятии отделение Объединенного профсоюза работников электро- и радиотехнической промышленности и машиностроения (ОПРЭРПМ) — крупнейшего профсоюза в Америке, когда-либо захваченного коммунистами.

По причинам, быть может, связанным с мягкостью характера, Дэвид Грингласс не выказал особых способностей агитатора. Ко времени женитьбы он сбросил с себя все партийные обязанности, кроме самых рутинных, и тихо работал механиком в фирме «Пирлесс лабораториз» на пересечении 23-й улицы и Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, которая заключила договор с ОПРЭРПМ. Вплоть до дня свадьбы зарплата Дэвида целиком уходила его матери, которая возвращала ему по 8 долларов в неделю на расходы. После заключения брака он стал передавать часть зарплаты семье Рут, потому что ее еженедельный чек как старшей из четверых детей был для них незаменим. Поступив в армию, Дэвид стал отдавать деньги и собственной матери, и матери Рут.

Рут Принц Грингласс, умная девушка, которая выглядела более крепкой и уверенной в себе, чем была на самом деле, происходила из одной с Дэвидом среды. Ее мать эмигрировала из России, а отец — из Венгрии. Это была безропотная, далекая от политики, трудолюбивая пара. Маленькой девочкой Рут заболела тяжелым синуситом, из-за которого страдала сильнейшими головными болями и кровотечениями из носа. Родители старались каждое лето отправлять ее в детский лагерь из тех, что устраивали благотворительные организации и другие филантропические учреждения для бедняков Нижнего Ист-Сайда. Эти каникулы на свежем воздухе только подчеркивали контраст между кажущимся крепким здоровьем Рут и периодически мучившим ее недомоганием. Рут окончила школу в возрасте 16 лет с отличием, то есть с оценками выше среднего. Она внесла вступительный взнос в Бруклинский колледж, но потом поняла, что ей придется поступить на работу. Ее отец, который за свою жизнь поработал и на шахте, и в автомастерской, и в прочих местах, в то время работал на нью-йоркской бойне за 20 долларов в неделю, потому что лучше работы ему найти не удалось. Семейный доход нужно было как-то увеличивать.

Сначала Рут устроилась в небольшую страховую компанию в Ист-Сайте и за 8 долларов в неделю печатала, вела делопроизводство и подметала пол. Потом она работала секретаршей с окладом от 20 до 30 долларов в неделю. Через некоторое время Рут захватил тот же партийный вихрь, что и Дэвида, и закружил в бесконечном круге, где устройство на работу переходило в агитацию, а агитация — в устройство на новую работу. Она трудилась на пользу разных коммунистических профсоюзов, включая Профсоюз работников розничной и оптовой торговли (ПРРОТ), бурлящий, принимавший к себе всех от грузчиков портовых складов до продавцов универмагов, и Объединенный профсоюз служащих и работников умственного труда (ОПСРУТ). В 1943 и 1944 годах Рут была функционером местного отделения ОПРЭРПМ, члены которого выполняли оборонные контракты. Все три союза — ОПРЭРПМ, ПРРОТ и ОПСРУТ — позднее были изгнаны из конгресса производственных профсоюзов.

Несмотря на коммунистическую обработку, Дэвиду и Рут, по-видимому, удалось сохранить остатки политической наивности. По своей природе они были людьми открытой партии, а не заговорщиками. Они не видели истинных целей партии за партийными лозунгами. Они не рассматривали Россию в критическом ключе. Они не осознавали полного отсутствия демократии в своем движении, но ведь и многие сочувствующие тоже всего этого не понимали. Когда их касалась деятельность внутренней партии — через косвенный контакт с русскими, которые действовали за кулисами в компартии США и любой другой страны, — Дэвид и Рут отшатывались от нее. Если они так долго оставались в узде, возможно, это объяснялось тем, что им было тяжело вырваться не только из партии, но и из-под влияния старшей сестры Дэвида Этель и ее мужа Юлиуса, после того как они столько лет принимали от них приказы и услуги.

Скрытые цели Дэвида в Лос-Аламосе фактически привели к его продвижению по службе. Он выказывал больший интерес к своей работе, чем примерно полдюжины лояльных механиков из его небольшой мастерской, и педантично соблюдал правила безопасности. Когда как-то раз от него потребовалось сделать форму для линз, он скопировал чертеж для своей мастерской, но постарался не нарваться на выговор у охраны, имея при себе подобные компрометирующие материалы. Из Лос-Аламоса он вынес с собой только радиоприемник, который сделал сам, и фонограф, который к нему прилагался; это было разрешено, и когда он показал охранникам комплект с фонографом, они только отмахнулись от него. Никакие правила безопасности не могли помешать человеку унести в голове детали его работы. Пока Дэвид Грингласс именно так и поступал, его мнимая добросовестность и надежность привела к тому, что сначала его повысили до помощника мастера, а потом и до мастера. 28 февраля 1946 года в Эль-Пасо, штат Техас, он с почетом ушел в отставку в качестве сержанта-техника. В числе прочих разнообразных сувениров с военной службы он сохранил медаль за примерное поведение.

Когда Дэвид Грингласс впервые стал передавать информацию русским, у него еще оставались сомнения. Эти сомнения усилились. Во время сентябрьского отпуска в 1945 году в Нью-Йорке он сказал, что, если захочет, может остаться работать в Лос-Аламосе после войны как гражданское лицо. Этель уже закончила печатать заметки Дэвида, а Юлиус только что сжег их оригиналы в сковороде и смыл пепел в унитаз. Все отдыхали, но эти слова всех взбудоражили. Юлиус стал упрашивать Дэвида согласиться на работу, потому что так он имел бы постоянный доступ к источникам информации. Дэвид до той поры сомневался, но в этот момент решил про себя отказаться от работы в Лос-Аламосе. Он больше не хотел заниматься шпионажем. Позднее, когда у него появилась возможность поехать на Эниветок[24], он отклонил ее по тем же причинам. Он боялся, что не сможет противостоять настойчивым домогательствам Розенберга.

В послевоенные годы разногласия между Гринглассами и Розенбергами привели к странному противостоянию. Благодаря благонамеренному попустительству миссис Тесси Грингласс они впутались в коммерческое предприятие. Эта неугомонная старушка собрала 4000 долларов от разных родственников на основание фирмы «Джи энд Ар инжиниринг компани». Руководить бизнесом должен был Бернард Грингласс, старший брат Дэвида, вместе с Юлиусом Розенбергом, который получил долю Этель. Еще находясь в Лос-Аламосе, Дэвид без своего ведома стал партнером фирмы, так как родные внесли деньги от его имени.

Отчего-то их фирма не сумела развернуться по-крупному. С целью спасти семейные инвестиции, когда Дэвид мобилизовался, было решено использовать станки, купленные на распродаже излишков военного имущества, в качестве основы для открытия мастерской в Ист-Сайде. Так как Дэвид вернулся из Лос-Аламоса с почетом, будучи начальником мастерской, которая, грубо говоря, сделала атомную бомбу, семья решила, что он и должен управлять делом. Его старший брат Берни приобретет там профессию, и еще несколько бывших военных пройдут там обучение без отрыва от производства, что, помимо прочего, даст дешевую рабочую силу. Юлиус будет мозговым центром, а также заниматься продажами и придумывать идеи. На бумаге организация выглядела безупречно, особенно когда Розенберг намекнул, что сможет получать бесконечные заказы через своих русских друзей. Так все и устроили: прежнюю фирму распустили, и после некоторой перестановки партнеров, не относившихся к семейному кругу, вместо нее возникла компания «Питт машин протактс компани».

Дэвид начал работать в мастерской в мае 1946 года, но она не получала дохода до октября или ноября того же года. Финансовое соглашение между четырьмя партнерами — братьями Грингласс, Юлиусом Розенбергом и Дэвидом Шейном, производителем мацы из Ист-Сайда, которого Розенберг уговорил вложить в дело около 15 тысяч долларов, — было таково, что все должны были делить прибыль поровну, но если бизнес не даст дохода, достаточного для всех четверых, никто не получит ничего. Эти условия были легче для производителя мацы и Розенберга, которые имели посторонние интересы и доходы, чем для братьев Грингласс, Дэвида и Берни, у которых все деньги были вложены в предприятие.

Юлиус Розенберг и Этель были снисходительно добры к Дэвиду и Рут. Они позволили Гринглассам раз или два пожить у них в квартире в Никербокер-Виллидж, когда сами уезжали в отпуск. Периодически они приглашали Гринглассов на ужин, где Юлиус расписывал, какие выгодные у него контакты с русскими. Он показывал элегантные наручные часы с секундной стрелкой, по его словам врученные ему в награду вместе с советской почетной грамотой, которая обеспечит ему некоторые привилегии в том случае, если он когда-нибудь уедет в СССР. У Этель были такие же часы. Еще они хвалились консольным столиком с фотографической аппаратурой, которую дали им русские для облегчения работы. Розенберг намекал, что Гринглассы тоже могут получить такие же награды, если преодолеют свои запоздалые колебания и вернутся в шпионаж.

В какой-то момент 1946 года Рут Грингласс вдруг охватило такое отвращение к тому, что они с Дэвидом делали во время войны, что она стала уговаривать мужа пойти и рассказать все ФБР. Дэвиду трудно было донести на собственную сестру и партнера по бизнесу. Он тянул с решением. Время шло, газеты не выдавали никаких особых сенсаций насчет кражи атомных секретов, и Рут ослабила нажим. Может быть, лучше обо всем забыть, рассуждала она. Она обладала поистине несгибаемой решимостью не допустить, чтобы они опять скатились в ту же яму, и иногда она действительно говорила с Дэвидом о том, чтобы уехать с улицы в Ист-Сайде, которая стала для нее олицетворением грязи и шума, тесноты и грубости, искушений и разочарований. Еще десятилетней девочкой Рут вызвали опознать труп подружки, которую сбило грузовиком, да так, что ее можно было узнать только по туфелькам. Пережитый шок выкристаллизовал в душе Рут твердое решение уехать из района, как только она станет взрослой. То, что она увидела на Юго-Западе во время войны, упрочило ее решимость. Дэвид сказал, что тоже хочет уехать из города, но не может просто так сорваться с места с ребенком (Стивен родился в 1946 году), без уверенности в том, что найдет работу. Как только он сможет забрать свою долю из мастерской, он уедет, с работой или без работы, пообещал он Рут.

В течение 1947 года мастерская действительно приносила кое-какой доход, но тут же, как нарочно, возникали семейные обстоятельства и съедали всю прибыль. Отец Дэвида, которому было уже за семьдесят, в том году сломал ногу, и его пришлось поддерживать, пока он не смог выйти на работу.

Когда мастерская набрала обороты, Юлиус Розенберг стал уговаривать Дэвида подучиться. Он предложил ему пройти годовой курс в Чикагском университете, который славился исключительными достижениями в ядерной физике, и к тому же там работали многие ученые из Лос-Аламоса, с которыми мог бы подружиться такой человек, как Дэвид Грингласс. Закон о льготах для демобилизованных позволил бы оплатить основные расходы, сказал Розенберг, а его русские друзья обеспечат ему пособие до 100 долларов в месяц для более комфортной жизни, ведь Грингласс будет учиться, чтобы стать более полезным.

Грингласс сказал, что все обдумает, но они с Рут твердо решили больше не брать денег от русских. Время от времени Юлиус возвращался к своей идее. Он предлагал Массачусетский институт технологий как хорошее место для изучения атомной физики и даже Нью-Йоркский университет, когда там появился курс по ядерным технологиям. Розенберг говорил, что уже «посылал людей учиться в разные места» на тех же условиях, которые обещал Дэвиду. Через несколько месяцев Дэвид Грингласс, не прибегая к посторонней помощи, стал ходить в вечернюю школу в Нью-Йорке, где занимался предметами, никак не связанными с атомной энергией. Розенберг взбесился. Вместо того чтобы подстроить график работы под Дэвида, он кричал, что Дэвид срывает производство, потому что дважды или трижды в неделю уходит из мастерской после обеда на учебу. Он поднял такой шум, что Дэвид бросил вечернюю школу.

В то время Юлиус Розенберг сделал одно небрежное замечание, которое привело Рут Грингласс в ярость. Он сказал, что его не особо волнует, добьется ли успеха их мастерская, ведь он всегда может получить 10 или 15 тысяч долларов от своих друзей на организацию бизнес-ширмы для прочих своих занятий.

«Может, для тебя это ничего и не значит, — негодовала Рут, — но Дэвид и Берни зарабатывают себе на жизнь. Они все деньги вложили в дело. Да и вообще, это они выполняют основную работу на производстве, а ты только расхаживаешь и раздаешь приказы!»

Весь 1948 год семейная вражда накалялась, потому что за весь год предприятие Гринглассов — Розенбергов не заработало ни цента. Дэвид и Берни просто не могли этого понять; вот же, они управляют бизнесом, который с виду процветает, и все равно они со своими семьями еле сводят концы с концами, всем должны и не видят ни перспектив, ни помощи. Берни приходилось особенно туго, потому что его дочка Шэрон была еще совсем мала, а у жены Глэдис обнаружили страшную болезнь Ходжкина[25]. Как-то раз братья решили спросить совета у старшей сестры Этель. Она гневно обрушилась на них; это они во всем виноваты, утверждала она, потому что поздно являются на работу и болтаются без дела. Дэвид и Берни не знали, как ей отвечать, и потому тихо ушли. Потом они вместе с женами пришли к выводу, что работали достаточно много и упорно, если в мастерской было что делать. Либо условия, на которых они ведут бизнес, неправильные — а это дело Юлиуса, либо объем слишком мал для дешевого производства — а это опять-таки было дело Юлиуса. Дэвид и Берни утверждали, что знают свою работу, а Юлиус — новичок в роли управляющего бизнесом и продавца. Продолжая управлять мастерской как своим личным, а не партнерским предприятием, Юлиус Розенберг винил в отсутствии прибыли всех, кроме себя. Он ни словом не обмолвился о тех прибыльных русских контрактах, которые должен был получать. Он заявил, что когда все-таки добился контракта, братья Грингласс все запороли и потеряли клиентов. Он упрекал Дэвида в технической неграмотности; в какой-то момент он сделал начальником мастерской простого рабочего.

Грингласс почувствовал себя слишком униженным, чтобы протестовать на людях. Он дождался, когда они с Розенбергом остались наедине, и тогда высказался.

— Каково мне, по-твоему, работать на своего собственного работника, а, Юлиус? — спросил он.

Розенберг был непреклонен.

— Если ты будешь и дальше производить один мусор и терять деньги — а ведь ты не умеешь управлять людьми, — мы никогда не заработаем на жизнь, — упрямо сказал он.

Через несколько дней он все же вернул Дэвида на прежнюю должность начальника.

Разрыв между Юлиусом Розенбергом и Дэвидом Гринглассом произошел по сравнительно мелкому поводу. Юлиус обвинил Дэвида в том, что тот «уходит посреди рабочего дня, чтобы делать за Рут домашние дела». Мастерская находилась всего в нескольких кварталах от их квартиры, и Дэвид действительно приходил домой обедать и порой выполнял какие-то домашние дела для Рут, когда в мастерской было мало работы. Он был крупнее Розенберга — под девяносто килограммов и ростом под метр восемьдесят — и в тот момент пришел в настоящую ярость.

— Я тебе за это сейчас башку проломлю, — зарычал он, и если бы Юлиус не выбежал из мастерской, Дэвид исполнил бы свою угрозу.

Получив весной 1949 года в банке заем в 300 долларов на покрытие самых первоочередных расходов, Дэвид Грингласс обучил преемника управлять мастерской и ушел из нее. Через три месяца Берни тоже ушел из мастерской. У братьев оставались доли в капитале, с которых они должны были получать доход от компании, но в январе 1950 года они передали их Юлиусу Розенбергу без компенсации, даже без долговой расписки, чтобы он смог заключить сделку с Шейном, который тоже хотел выйти из бизнеса.

Юлиус Розенберг стал единоличным владельцем бизнеса, который, по его расчетам, должен был стоить 20 тысяч долларов, но вскоре в его дверь постучалось ФБР и спросило, правда ли, что он инструктировал своего шурина относительно того, как добывать атомную информацию для русских.

Глава 9

Заговорщики

Кружки по изучению марксизма, которые действовали во время войны в Монреале, Ноксвилле, Чикаго, Квебеке и Беркли и которые посещали ученые, участвовавшие в секретных исследованиях, имели аналоги в Вашингтоне среди сотрудников государственных учреждений. Их целью неизбежно было одно и то же: превратить идеалистов в коммунистов, а достаточно податливых коммунистов — в шпионов. Вашингтонские кружки коммунистов на государственной службе сначала были организованы горизонтально, независимо от того, в каких департаментах они работали. Затем их разбили на мелкие вертикальные группы в рамках отдельных государственных управлений или бюро для повышения эффективности и скрытности. Общую картину того, каким способом членов постепенно обрабатывали, натаскивая их в морали и кодексе заговора, нарисовал Макс Элитчер, несколько неуравновешенный молодой человек, инженер-электротехник, который из-за психологических проблем едва не попал в ряды вредителей. Как коммуниста и близкого друга двух коммунистов, скатившихся до шпионажа, Элитчера — по словам его собственного адвоката на суде — порой обхаживали, словно желанную женщину. Очень странно в этом было то, что когда аппарат активнее всего домогался Элитчера, заманивая его в шпионы, он чурался изо всех сил, а когда наконец он сам проявил желание, то оказалось, что шпион, которому он буквально предложил свои услуги, в беде и потому никак не мог ответить.

Элитчер родился в Нью-Йорке 1 сентября 1918 года. Он получил степень бакалавра в Городском колледже в июне 1938 года. После окончания сдал экзамен на государственную службу на место младшего инженера и писал последипломную работу, пока той же осенью не состоялось его назначение. Он почти десять лет проработал в Главном управлении вооружения ВМС США.

Сначала в Вашингтоне Элитчеру было не по себе, он чувствовал себя потерянным. Он поселился на Коламбия-Роуд, в доме 1466, недалеко, если ехать на троллейбусе, от его места работы в здании управления ВМС на 17-й улице и Конститюшн-авеню, но у него не было друзей. Ему стало спокойнее, когда он переехал в большой многоквартирный дом номер 1316 на Дилафилд-Плейс, где жило еще несколько молодых сотрудников государственных учреждений. Потом, в декабре 1938 года, на сцену вышел Мортон Собелл. Они с Элитчером знали друг друга еще со времен старших классов школы в Нью-Йорке, хотя и не были близкими друзьями; в Вашингтоне среди незнакомых людей они вскоре стали почти неразлучны.

Собелл, который окончил Городской колледж в то же время и с той же степенью, что и Элитчер, нуждался в работе и жилье. Элитчер помог ему поступить в Главное управление вооружения ВМС и поселиться в пансионе рядом с домом на Дилафилд-Плейс. Весной 1939 года Элитчер и Собелл вместе сняли квартиру на верхнем этаже дома 4925 по 7-й улице; это любопытным образом изменило их дружбу. В Городском колледже Элитчер заигрывал с комсомолом, но сопротивлялся, когда его пытались завербовать как официального члена партии. Под давлением Собелла, соседа по квартире в Вашингтоне, Элитчер вступил в партию. Они вдвоем ходили на занятия по изучению марксизма. В их ячейке было около 15 членов, и они поочередно собирались на квартирах друг у друга. Собелл был у них председателем и в этой роли собирал вступительные взносы и давал воодушевляющие советы. На этих занятиях обсуждались мировые события в интерпретации газет «Дейли уоркер» и «Комьюнист» (больше не издается), а также тонкие вопросы теории Маркса, Ленина и Сталина. Одни члены ячейки занимались работой в открытой партии, например, в Американском конгрессе молодежи и Американской мирной мобилизации. Других потихоньку обрабатывали для более темных дел.

Максу Элитчеру нравилось работать в открытой партии. Он был высок, темноволос и худощав, постоянно носил очки в тяжелой роговой оправе. По причине застенчивости, если на политическом заседании ему удавалось выполнить какую-нибудь скромную, заранее обговоренную роль, это приносило ему бесконечное чувство облегчения и удовлетворения. Он нашел особое применение своим талантам в профсоюзе федеральных служащих, который тайно контролировали коммунисты. Тихая деятельность в организации предоставила ему готовый способ сблизиться с другими работниками, благодаря чему он мог на время освободиться от того смущения, которое всегда охватывало его в общении с посторонними и друзьями.

Одним жарким и влажным днем в середине лета 1940 года Собелл, Элитчер и брат Элитчера, который приехал в Вашингтон, пошли охладиться в бассейн гостиницы «Уордмен-парк». Это был один из тех вашингтонских бассейнов под открытым небом, которые сродни «Кафе де ля Пэ» в Париже[26]; туда может прийти практически кто угодно, а может быть, и приходит. Поэтому Макс Элитчер и Мортон Собелл не удивились, встретив там еще одного студента Городского колледжа выпуска 38-го года — Юлиуса Розенберга. Юлиус рассказал, что его жена Этель работает в вашингтонском бюро переписи населения. Он приехал разузнать, не удастся ли и ему подыскать себе работу в одной из многочисленных государственных служб, где требуются младшие инженеры. Он ищет уже больше месяца, сказал он, но пока что самой лучшей была вакансия в войсках связи США, из-за которой ему пришлось бы ехать обратно в Нью-Йорк. Он подумывал о том, чтобы согласиться, сказал он, потому что Этель хочет уехать из Вашингтона через несколько месяцев и поселиться с ним в Нью-Йорке. Розенберг был одним из тех студентов Городского колледжа, которые пытались заманить Элитчера в комсомол. Он подмигнул Собеллу и сказал, что слышал неплохие отзывы об Элитчере. Прощаясь, он выразил надежду, что теперь они будут чаще видеться друг с другом.

Хотя Собелл, возможно, уже занимался шпионажем, Розенберг не стал обрабатывать Элитчера как перспективного агента до 1944 года. Между тем Собелл поступил в Мичиганский университет, чтобы получить степень магистра, — есть предположение, что с финансовой помощью аппарата, — а потом устроился на важнейший завод «Дженерал электрик» в Скенектади, где у коммунистической партии было огромное преимущество в виде членов профсоюза, находившихся под ее контролем. Каждый раз, приезжая в Вашингтон, Собелл обязательно заходил к своему бывшему соседу и коммунистическому протеже. Партийные ячейки среди государственных служащих в Вашингтоне в 1942 году были организованы в соответствии с местом их работы, так что Элитчер оказался в новой группе из восьми человек в отделении коммунистической партии на флоте. Тем временем благодаря продолжившейся работе в профсоюзе он женился почти на такой же ревностной единомышленнице.

6 июня 1944 года, когда Элитчер с женой жили в квартирке на Делавэр-авеню на юго-западе города, им около обеденного времени позвонил Юлиус Розенберг и сказал, что по делам своего управления ненадолго приехал в Вашингтон в Национальное бюро стандартов и подумал, не повидать ли старого друга. Элитчер сказал, что будет рад видеть Розенберга, и, когда тот появился, предложил ему кофе с десертом. Через четверть часа, поговорив на общие темы — о работе, семье и детях, Розенберг упомянул, что хорошо было бы выпить в дружеской компании за высадку в Нормандии. Посчитав это намеком, миссис Элитчер принесла бутылку вина, и они втроем торжественно выпили за вторжение союзников в Западную Европу и то облегчение, которое оно принесет крайне тяжелому положению солдат Советского Союза.

Розенберг повернулся к Элитчеру.

— Мне бы хотелось поговорить с тобой наедине, — сказал он.

Элитчер, чувствуя неловкость, передал его просьбу жене:

— Хелен, ты не могла бы оставить нас на пару минут? Нам надо поговорить с глазу на глаз.

После этого миссис Элитчер вышла из комнаты и плотно закрыла за собой дверь.

Розенберг какое-то время ходил вокруг да около. Русские прекрасно воюют. Фашиствующие группы в Америке отказывают им в предоставлении военной информации. Поскольку это осложняет положение СССР, многие люди, которые знают реальную ситуацию, помогают Советскому Союзу, предоставляя засекреченные сведения о военной технике. Он сказал все это и прочее в том же духе. С доверительным видом он заявил, что лично дозрел до того, что стал сам искать тех, кто дал бы ему возможность оказать русским ту помощь, в которой они нуждаются и которой заслуживают. И как бы походя он выложил козырь. Среди тех, кто уже помогает, старый друг и сосед Элитчера Мортон Собелл, сказал Розенберг. Не теряя времени, он спросил, чем занимается Элитчер на работе и сможет ли он передавать какую-то информацию. Элитчер ответил, что работает над приборами управления огнем для автоматического наведения по целям. Однако все, кто выходит из здания управления с какими-то свертками, должны показать их содержимое караульным у дверей.

С некоторым презрением Розенберг сказал, что правила безопасности всегда можно обойти. Со своей стороны их соглашения, заявил он, он гарантирует соблюдение полной секретности и быстроту. Документы, которые он получает, сразу же переправляются в Нью-Йорк, где их фотографируют в тот же день и возвращают, прежде чем их успевают хватиться. Материалы передаются в виде пленок в контейнерах, которые дают дополнительную защиту, ибо при любой попытке посторонних людей вскрыть их улики будут уничтожены. Благодаря всем этим предосторожностям тому, кто сотрудничает с ним, не надо бояться за свою безопасность.

Элитчер не стал давать никаких обещаний, выслушав это предложение, которое не подразумевало ни денег, ни других материальных поощрений. Оно покоилось исключительно на идеологических основаниях. Элитчер согласился найти Розенберга, когда они с женой летом приедут в Нью-Йорк, и записал адрес и телефон Розенберга. К тому времени он все обдумает, сказал Элитчер. Он попросил жену Хелен вернуться в комнату, и они втроем поболтали о том о сем, а потом попрощались. У Элитчера была машина, и он хотел подвезти Розенберга, но шпион-разведчик предпочел взять такси. Весь визит Розенберга длился меньше полутора часов.

Когда Элитчеры тем летом приехали в Нью-Йорк, их ждал там первоклассный прием, которым обычно встречали членов не самых важных подпольных ячеек компартии. Несколько бывших однокашников по Городскому колледжу материализовались на шикарном обеде в ресторане, который устроили будто бы в честь приезда инженера и госслужащего Макса Элитчера. Потом они весело направились в одно заведение в Гринвич-Виллидж, где за пластинками, танцами и игрой на гитаре провели несколько часов в более-менее не касающемся политики общении.

Той осенью Элитчеры провели неделю отпуска в национальном парке Камбэброу в Западной Виргинии вместе с Мортоном Собеллом и Хелен Гуревиц. Элитчер допустил ошибку, упомянув, что Розенберг рассказал ему про шпионские дела Собелла.

— Он не должен был тебе говорить, — сердито сказал Собелл.

Элитчер попытался его успокоить:

— Юлиус знал, что мы близкие друзья и что я буду держать рот на замке, что бы он мне про тебя ни рассказал. Да и к тому же ты должен был знать, что он ко мне поедет, — проницательно прибавил он. — Наверно, поэтому он посчитал, что в этом нет ничего плохого.

— И все равно, — проворчал Собелл, — он не должен был тебе говорить.

Хотя Собелл продолжал ворчать из-за дилетантской болтливости Розенберга, его отношение к Элитчеру казалось более теплым, чем когда-либо. Когда они с мисс Гуревиц решили пожениться в марте 1945 года, Собелл настаивал на том, чтобы Элитчеры непременно приехали к ним на свадьбу в Виргинию, или свадьбы не будет.

Прошлое настигло Юлиуса Розенберга 28 мая 1945 года. Его уволили из войск связи за коммунистическую деятельность, упомянув среди прочего, что в феврале 1944 года он перевелся из отдела 16-B промышленного отделения партии в восточное отделение первого избирательного округа по распоряжению за номером 1217. Факты были достоверные и неопровержимые, но Розенберг все отрицал. Когда Элитчеры летом приехали в Нью-Йорк и воспользовались квартирой Розенбергов, поскольку Этель жила за городом, Юлиус прочитал часть своего опровержения Элитчеру, заметив по ходу, что все могло обернуться куда хуже, если бы его обвинили в шпионаже.

Из-за трудностей Розенберг стал более прямолинеен в некоторых вопросах, а Элитчер — более осторожен. Однажды в сентябре Розенберг позвонил ему около 10 утра со станции Юнион-Стейшн и спросил, можно ли зайти к Элитчерам. Через несколько минут после прихода он прямо заявил о своей цели.

— Война закончилась, — сказал он, — но Советский Союз по-прежнему нуждается в новых военных сведениях. Над чем ты сейчас работаешь и какой вклад готов сделать?

Элитчер, который тогда работал над сонаром или противолодочными устройствами управления огнем, двусмысленно ответил:

— Я посмотрю, и, если у меня найдется что-нибудь для передачи тебе, я сообщу.

Тут вмешалась миссис Элитчер и напомнила мужу, что им пора идти в штаб-квартиру профсоюза федеральных служащих конгресса производственных профсоюзов, чтобы сфотографироваться вместе с членами комитета, в котором она работает. Розенберг возразил, что они еще не договорили. Элитчер сказал, что обещал отвезти жену; если Розенберг хочет, пусть едет вместе с ними.

— Я не допущу, чтобы меня видели вместе с вами в таком месте, — заявил Розенберг.

Ни Элитчер, ни его жена не пожелали уступить, и тогда Розенберг решил ехать вместе с ними. Здание профсоюза располагалось на 18-й улице недалеко от Коннектикут-авеню. Миссис Элитчер поднялась, а ее муж и Розенберг на какое-то время остались внизу. Элитчер объявил, что ему нужно подняться к жене и сфотографироваться. Розенберг неожиданно сказал, что тоже поднимется, раз у него есть свободное время. После того как они сфотографировались, причем Элитчер постарался никому не представлять гостя, они втроем спустились вниз.

Розенберг решил сесть на троллейбус, который шел как раз мимо здания профсоюза к станции метро, но, казалось, он не торопится. По его словам, он планировал зайти в контору члена палаты представителей Дикстайна (демократ от штата Нью-Йорк) и узнать, не поддержит ли тот его кампанию по восстановлению на прежнем месте работы в войсках связи, но, после предыдущего отказа у конгрессмена, он не уверен, стоит ли вообще туда ехать. Элитчеры ничего ему не посоветовали и не предложили подвезти на машине до Капитолийского холма или метро. Через некоторое время Розенберг попрощался и сел в троллейбус.

В 1946 году ряд мелких неприятностей в конторе, профсоюзе и дома в совокупности еще больше нарушили внутреннее равновесие и без того всегда нервного Макса Элитчера. По причине растущего раздражения из-за брака, работы и окружающего мира вообще он стал более восприимчив к нелегальным планам Розенберга. Во время рабочего приезда на завод «Дженерал электрик» в Скенектади, остановившись на ночь у Собелла, Элитчер сказал, что стал инженером проекта по системе управления огнем. Как насчет отчетов о военной технике, спросил Собелл. Элитчер сказал, что кое-что у него есть. «Можешь достать их для меня?» — настаивал Собелл. Элитчер колебался. Отчеты не представляют важности, то есть они разрозненные; они касаются специфических задач, сказал он. По этому вопросу должно быть наставление по вооружению, заметил Собелл. Элитчер сказал, что его еще не составили, но оно будет готово примерно к концу года. Собелл сказал, что хотел бы его увидеть, если возможно. Позднее в том же году Элитчер приехал к Собеллу в Скенектади, и тот напомнил ему об интересе шпионской сети к данным о системе управления огнем.

Находясь в Нью-Йорке незадолго до Рождества, Элитчер позвонил Юлиусу Розенбергу и сказал, что хотел бы с ним встретиться.

— Заезжай, — сказал Розенберг.

Элитчер едва успел войти в дверь квартиры в Никербокер-Виллидж, как тут же с необычной для него свободой заговорил о новой работе, которую делал для ВМС. Розенберг его нетерпеливо прервал.

— У нас были кое-какие проблемы, — сказал он. — Утечка в этих шпионских делах. Я должен принять меры предосторожности. Будет лучше, если мы с тобой пока не будем общаться. Не приезжай ко мне, пока я тебе не скажу или кто-то другой тебе не сообщит. Тебе придется выйти из партии и прекратить работу в профсоюзе.

Элитчер пришел в ужас.

— Я не могу, — запротестовал он. — Это же моя жизнь там, в Вашингтоне. Я не могу ее прекратить. Хелен мне не позволит.

— Тебе придется, — настаивал Розенберг, но в тот день они так и не смогли договориться.

Семейные проблемы Элитчера постепенно близились к кульминации. Как-то раз в 1947 году он упомянул о своих бедах в разговоре с Собеллом, когда обедал с ним в «Шугар боул» в Нью-Йорке. Собелл перевелся из «Дженерал электрик» в компанию «Ривз инструмент корпорейшн» по адресу 215, Восточная 91-я улица, Нью-Йорк, туда же, где сидел Юлиус Розенберг во время войны, когда был инспектором в войсках связи.

— Твоя жена знает об этих шпионских делах? — спросил Собелл, выслушав семейные горести друга.

— Может, и знает, — признался Элитчер. — Но я не уверен.

— Это плохо, — нахмурился Собелл. — Это плохо.

Элитчер пожал плечами:

— Одно к одному. Знает, значит, знает, я тут уже ничего не поделаю.

Несмотря на это сомнение в надежности Элитчера, Собелл почти сразу же попросил его назвать имена и сообщить другие сведения о «прогрессивных» студентах-инженерах, к которым «можно было бы безопасно обратиться насчет получения засекреченных сведений». Можно организовать помощь с образованием для тех, кто хочет получить степень, чтобы сделать их полезнее, предложил он. Элитчер ответил, что вот так сразу не может припомнить никого подходящего.

Так как у Элитчеров родился ребенок — дочь в 1946 году, — они решили всеми силами попытаться спасти свой брак. Начиная с июня 1946 года, они оба дважды в неделю ходили к психиатру — целый год. В итоге они приобрели новое чувство самоуважения и уверенности в себе. Для того чтобы снять часть еще остававшихся проблем, Элитчер решил уйти с государственной службы. Во время деловой поездки в Нью-Йорк в июне 1947 года он сказал Собеллу о своем намерении уволиться.

— Не принимай поспешных решений, — взволнованно сказал Собелл. — Я хочу подробно обсудить с тобой это, да и Розенберг тоже захочет с тобой поговорить.

Встречу назначили на 6:30 вечера на 42-й улице и 3-й авеню, в том же месте, где встречались Яковлев и Гарри Голд. Розенберг, Собелл и Элитчер приехали туда по одиночке. Они ходили по 3-й авеню, потом туда-обратно по боковым улицам и разговаривали.

— Я хочу, чтобы ты остался в управлении, — сказал Розенберг Элитчеру. — Мне нужен там кто-то для шпионажа. Тебе придется передумать. У меня на тебя готовые планы, ты должен встретиться кое с кем в Вашингтоне, установить контакт.

Элитчер сказал, что уже твердо решил.

— Мы с женой хотим уехать из Вашингтона. Там везде идут расследования. Политическая атмосфера ужасная. Мы хотим уехать оттуда и уедем.

— Розенберг прав, — вставил Собелл. — Юли прав, ты должен его послушаться.

— Не могу, — сказал Элитчер, — все решено.

Собелл ушел через какое-то время, а Элитчер с Розенбергом пошли поужинать в ресторан на 3-й авеню. Розенберг запросил названия некоторых невоенных фирм, где ведутся важные военные работы. В качестве одной из них Элитчер предложил «Телефонные лаборатории Белла» в Виппани, штат Нью-Джерси.

— Ладно, устраивайся туда, — сказал Розенберг.

— Может быть, и устроюсь, — сказал Элитчер. — Не знаю. Посмотрим.

Розенберг придумал кое-что еще: если Элитчер хочет походить на курсы, которые повысят его статус как технического специалиста и сделают в итоге более полезным, это можно организовать через его друзей, пообещал он. Воспользовавшись душевной атмосферой, Элитчер спросил, как Розенберг попал в такие дела.

— Я уже давно решил, что хочу это делать, — сказал Розенберг, — и я старался подобраться поближе, от одного к другому, пока не добрался до одного русского, который выслушал мое предложение насчет передачи информации Советскому Союзу.

Хотя Элитчер не согласился ни остаться в Вашингтоне, ни устроиться на работу в «Лаборатории Белла» в Виппани, ни снова пойти учиться в колледж на русские деньги, Элитчера продолжали обрабатывать, готовя в шпионы. Собелл подыскал ему такое же место, как у него, в «Ривз инструмент корпорейшн», и пригласил Элитчеров пожить у него во Флашинге, пока они не найдут себе жилье в Нью-Йорке.

В конце июля 1947 года Элитчеры на своей машине отправились из Вашингтона на север. Они ненадолго съехали с главной дороги и заехали в магазинчик у Балтимора, чтобы купить несколько тарелок. Вернувшись на главную дорогу, Элитчер почувствовал, что у него в голове четко оформляется подозрение, что за ними упорно следуют две машины. С помощью той или иной хитрости он проверил свое подозрение. Приехав к дому Собелла по адресу 164-17, 73-я авеню, Флашинг, Элитчер ничего не сказал о слежке, пока его дочь не уложили в постель.

Услышав об этом, Собелл в гневе тряхнул гривой густых черных волос.

— В такой ситуации ты ни в коем случае не должен был приезжать ко мне домой! — закричал он.

— А что мне было делать? — взмолился Элитчер. — Я же планировал остановиться у тебя. То, что за мной следили, ничего не меняет. Те, кто ехал за мной, кто бы они ни были, наверняка об этом знали. В любом случае больше мне некуда было ехать.

Собелл велел Элитчеру собрать вещи и ехать в горы Катскилл или в любые другие — хоть куда-нибудь, главное, подальше от него.

В конце концов Собелл согласился оставить гостя у себя. Однако он был глубоко встревожен, и полчаса спустя его беспокойство прорвалось в довольно странной форме. У него дома лежит кое-какая ценная информация, заявил он, которую давно нужно было передать Юлиусу Розенбергу.

— Она слишком ценная, чтобы ее уничтожать, — сказал он, — а в доме ее держать слишком опасно. Сегодня я отвезу ее Юли, а ты поедешь со мной.

Если бы Собелл достал пистолет и прицелился ему в голову, Элитчер удивился бы не больше. Это же глупость, опасное сумасбродство, учитывая ситуацию, сказал он. Собелл выглядел обезумевшим. Заявил, что он устал и не может вести машину и туда, и обратно. Элитчер должен поехать с ним и помочь ему вести машину. В конце концов Элитчер сдался. Когда они сели в машину, он заметил, что Собелл положил в бардачок 3,5-миллиметровую пленку. Они поехали в Манхэттен по Ист-Ривер-Драйв к зданию газеты «Нью-Йорк джорнал америкэн». Никаких признаков слежки они не заметили.

Взяв контейнер из бардачка, Собелл вышел из машины.

— Поезжай за угол и остановись на Кэтрин-Слип, — велел он и ушел.

Элитчер поехал вверх по Кэтрин-Слип, потом вниз, так что когда он остановил машину, она оказалась в направлении к Ист-Ривер-Драйв. Примерно через 20 минут Собелл вернулся и сел за руль, чтобы ехать обратно в Квинс. Элитчер спросил его, как отреагировал Розенберг на известие о том, что за ним следили.

— Он велел передать тебе: «Все нормально, не волнуйся из-за этого», — самодовольно заявил Собелл. — Я определенно рад, что снял этот камень с души.

Во время неспешной поездки домой улыбающийся, расслабленный Собелл признался, что Юлиус Розенберг постоянно разговаривал по телефону с Элизабет Бентли и что однажды она могла его видеть. Тем не менее она недостаточно хорошо помнила его, чтобы навести на него ФБР.

— Это, пожалуй, тоже уляжется, — сказал Собелл.

Трудно удержаться и не строить догадок насчет странной поездки Собелла. Может быть, он хотел вовлечь Элитчера, который все еще колебался, в конкретную измену, чтобы он не стал говорить лишнего, если к нему придут агенты ФБР, которые, как казалось, прятались где-то по углам? Может быть, Розенберг одобрил этот превосходный план? Это все чистые догадки. Но некоторые факты ясны. Элитчеры вскоре переехали в дом 164-18 по 72-й авеню в районе Флашинг, дом, чей задний двор примыкал к заднему двору дома Собелла. В октябре 1947 года Макс Элитчер приступил к работе в «Ривз инструмент корпорейшн», где работал и Собелл; он проработал там до марта 1951 года, когда его уволили, так как стало известно, что ФБР снова интересуется его карьерой. Собелл и Элитчер оставались близкими друзьями, с виду дружными соседями, пока Собелл не сбежал в Мексику летом 1950 года.

Элитчер утверждал, что они с женой вышли из коммунистической партии в 1948 году и с тех пор держались подальше от партийных дел. Его история прекрасно показала, насколько по-дилетантски вели свои шпионские дела Собелл и Розенберг. Если допустить, что Элитчер ничего не утаил, его определенно можно назвать самым бесполезным кандидатом в шпионы за всю историю человечества.

Юлиус Розенберг был из тех, кто от природы тяготеет к источникам власти. Просто оставаться коммунистом ему было недостаточно; он должен был стать мелким политиканом на побегушках у политикана более крупного, бюрократом, который дает советы и манипулирует другими. Узнав, что открытая партия в США служит всего лишь прикрытием для международного заговора, он почувствовал неодолимое желание отыскать этих русских, которые всем руководят. Здравый смысл, а также конспиративный характер аппарата сталинистов требовал, чтобы он оставил некоторые из своих внешних функций по мере приобретения внутренних, но Юлиус Розенберг не имел ни высокого статуса, ни привилегий. Среди однокашников по Городскому колледжу он оставался мелким радикалом. Среди технических сотрудников он хвастал тем, что является председателем комитета госслужащих прокоммунистической Федерации архитекторов, инженеров, химиков и техников. Среди коммунистов-карьеристов он размахивал своими регалиями как искатель кандидатов, вербовщик и курьер шпионской сети. Никто не мог бы как следует заниматься всем этим сразу. Как шпион Юлиус Розенберг был полным неумехой, однако он передал огромный объем военной информации в руки Советов, в том числе (с помощью Дэвида Грингласса) пусковое ядро третьей атомной бомбы, той, что упала на Нагасаки.

Отрицание религии, по-видимому, сыграло свою роль в том, как неистово Юлиус Розенберг принял коммунизм — так же, как это было с католиком Кларенсом Фрэнсисом Хаски и лютеранином Клаусом Эмилем Юлиусом Фуксом.

Отец Юлиуса Гарри Розенберг доминировал и в семье, и пользовался значительным влиянием в местной общине. Он трудился в профсоюзе предприятия по пошиву женской одежды и приносил домой, своей жене и четверым детям, сравнительно неплохие деньги по стандартам Ист-Сайда. Он платил по долгам и учил детей быть аккуратными и хорошо себя вести. Он был хорошим соседом, лидером общины, человеком глубоких религиозных знаний. Как иммигрант среди иммигрантов он, пожалуй, был бо́льшим патриотом, чем потомки некоторых из тех, кто приехал раньше. За обеденным столом у них дома еще говорили на идише, потому что старшим было трудно говорить по-английски, но после обеда Гарри часто собирал семью, чтобы рассказать им об американской истории и правительстве. Когда он заболел, Бернард и Дэвид Гринглассы посчитали честью для себя отдать ему свою кровь. Миссис Тесси Грингласс, которая умела оценивать людей и события, всегда с уважением говорила о Гарри Розенберге. «Он был самый умный человек в мире», — как-то раз сказала она.

Хрупкий паренек, книгочей со слабым зрением, склонный к сенной лихорадке, Юлиус по плану отца должен был стать раввином. Он посещал еврейскую школу «Талмуд Тора» в престижном районе одновременно с начальной школой номер 96, а в старших классах после уроков в обычной школе в Сьюард-Парке ходил в еврейскую школу на Восточном Бродвее. Хотя его религиозное обучение шло в ногу со светским, они вдвоем не оставляли мальчику много времени для спорта и общения. В какой-то момент Юлиус воспротивился. Он отказался стать раввином и поступил на технологический факультет Городского колледжа в июне 1934 года, через месяц после шестнадцатилетия, и тем самым чуть не разбил сердце отца.

Гарри Розенберг гордился широтой взглядов. Будучи слишком любящим отцом, чтобы стоять на пути у сына, он честно пытался его понять. Потом Юлиус обратился в коммунизм, и в порыве свойственного неофитам энтузиазма стал высмеивать все, что было дорого отцу. Казалось, у Юлиуса есть ответы на все вопросы. Его мировоззрение окончательно оформилось. Ему не терпелось обратить в свою веру и остальных; к тем, кто не спешил соглашаться или упирался, он относился снисходительно, как будто уверенный в том, что в конце концов они капитулируют; к тем же, кто сопротивлялся ему с фактами в руках, как отец, он относился как к врагам. Перед лицом такого фанатизма и неуважения с Гарри Розенберга слетела напускная терпимость; в спорах его попеременно охватывали чувства унижения, отчаяния и ярости. Он больше уж не хвастался Юлиусом перед соседями и коллегами. Старым друзьям он лишь горько отвечал: «Бочонок опрокинулся» — это выражение на идише означает, что характер его сына переменился.

Юлиус был приезжающим студентом. То есть он жил дома и каждый день на метро ездил в кампус Городского колледжа и обратно. То есть каждый вечер возобновлялась его борьба с отцом. Даже для Юлиуса это было слишком; он часто делал уроки у живших поблизости Гринглассов, где Этель, невысокая, пухлая, темноволосая девушка на три года старше его, непременно поддерживала его взгляды. У Этель были литературные и артистические претензии. Ей нравилось говорить о себе как о поэтессе. В ранней юности она участвовала в самодеятельном драмтеатре общины на Генри-стрит. Она чуть-чуть занималась современным танцем. Несколько лет брала частные уроки игры на фортепиано и год училась пению на студии Карнеги-холла. Любой новый знакомый очень быстро узнавал, что Этель — самая младшая участница хора Schola Cantorum под управлением Хью-Росса в Карнеги-холле. Если кто-то восхищался ее портативной пишущей машинкой, она сразу же замечала, что сама ее купила — со скидкой, чуть ли не даром — у одного актера, с которым вместе играла в драматической труппе Кларк-Хауса уже в возрасте восемнадцати лет.

Вопреки всему своему позерству, Этель была недалекой девушкой без талантов, без яркой внешности, без характера, которые позволили бы ей добиться чего-то на поприще пения, танца или театра. Она пошла работать в 1931 году после окончания школы, когда ей было шестнадцать, и проработала около пяти лет, когда познакомилась с Юлиусом. По меркам Ист-Сайда она была неплохая девушка; вплоть до замужества отдавала семье всю свою зарплату, кроме денег на обед и транспорт. Когда Этель первое время работала клерком в «Нью-йоркской национальной транспортно-упаковочной компании», она попробовала свои силы в профессиональном пении, но без успеха. Около 1934 года, в то время она работала стенографисткой в «Белл текстайл компани», она вступила в коммунистическую партию и стала активным членом отделения прокоммунистического Профсоюза работников розничной и оптовой торговли. Она познакомилась с Юлиусом на одном партийном мероприятии, и свел их именно совместный интерес к коммунизму плюс твердое решение Этель заполучить мужчину, а не взаимное пристрастие к музыке. Когда Юлиус по вечерам приходил к ней в гости, Этель часто перепечатывала его инженерные отчеты, а Юлиус тем временем испытывал свою идеологическую обработку на Дэвиде. Он был на несколько лет младше и не так быстро соображал, хотя отнюдь не был глупым. Из всех подарков, которые сделал ему Юлиус, первый, пожалуй, и решил дело: это был химический набор, который Дэвид получил в то время, когда с ума сходил по химии. Между подарками и пропагандой Этель и Юлиус затащили Дэвида в партию. У мальчика не было ни единого шанса сбежать.

В Городском колледже Юлиус Розенберг, к огорчению отца, высмеивал «Общество Гиллеля»[27], однако принимал участие в политических интригах и агитации Американского студенческого союза и комсомола. Из-за этих занятий он стал отставать в учебе, или он был не так умен, как думал, ибо закончил колледж в феврале 1939 года всего лишь 79-м в группе из 85 учеников со степенью бакалавра по электротехнике. Через четыре месяца после выпуска Юлиус Розенберг, в своем роде профессионал, женился на Этель Грингласс, несостоявшейся певице. В качестве свадебного подарка Дэвид Грингласс вступил в комсомол. В первый год брака они жили в небольшой квартирке в Уильямсбурге с одним из бывших однокашников Юлиуса Маркусом Погарски, который позже сменил фамилию на Пейдж, и его женой. В этот период Юлиус перепробовал ряд незначительных вакансий, включая место проектировщика инструментов в фирме «И.У. Блисс и Ко» в Бруклине. Они с Майком Сидоровичем несколько месяцев проработали с изобретателем по имени Пол Уильямс, одержимым идеей, которую он хотел воплотить в техническом устройстве.

Юлиус Розенберг уже делал первые шаги к тому, чтобы стать функционером-коммунистом. Из старого нью-йоркского обломка Американской федерации труда коммунистическая партия вытесала Федерацию архитекторов, инженеров, химиков и техников (в составе конгресса производственных профсоюзов) как свой авангард в области науки. Многие участники левой клики студентов технических специальностей из Городского колледжа Нью-Йорка и их жены и подруги — Розенберги, Сидоровичи, Пейджи, Джоэл Барр и его любовница Вивьен Глассмен и многие другие — объединили усилия, чтобы превратить ФАИХТ в дееспособное предприятие.

Этель Розенберг благодаря своему опыту работы особенно остро осознавала возможности, которые предлагает политическое профсоюзное движение в смысле поиска работы и власти. Она бесплатно служила машинисткой и делопроизводителем в женском отделении ФАИХТ, после того как Юлиус 3 сентября 1940 года занял вакансию младшего инженера в бруклинском отделе снабжения войск связи. Розенберг застолбил себе уголок в союзе в качестве начальника отделения госслужащих. Он рассматривал обращения по дисциплинарным делам, жалобы и подыскивал работу для членов федерации. Он двигался к национальному влиянию по давнему пути бюрократов: выполняя грязную повседневную работу. Возможно, он не стал бы так цепляться за нее, если бы не Этель, всегда более агрессивная из них двоих.

Удивительно, сколько партийная деятельность сумела выжать из Розенбергов, учитывая, что они оба были не особенно крепки. Этель с тринадцати лет страдала от искривления позвоночника, из-за которого она периодически была вынуждена лежать в постели с больной спиной. Кроме того, у нее часто понижалось давление, и из-за этого кружилась голова. У Юлиуса же во время стресса воспалялось горло. И тем не менее они оба внесли свою лепту в громкие призывы к миру, когда Сталин заключил пакт с Гитлером, а потом стали громко призывать к открытию второго фронта. Они то и дело ходили на митинги и подписывали вечные петиции за коммунистов и кандидатов. Они собирали средства на разнообразные коммунистические ширмы, например Объединенный антифашистский комитет помощи беженцам. Они призывали последовать их примеру и оформить страховой полис на 5000 долларов в управляемой коммунистами организации взаимопомощи Международное братство рабочих. Они покупали свои экземпляры «Дейли уоркер» (на семью они брали по две газеты) в обычном газетном киоске на Мэдисон и Ратгерс-стрит, а также другие издания партийной печати, и прочитывали их от корки до корки.

Все пустоты в жизни Этель и Юлиуса Розенберг автоматически заполняла ФАИХТ. Когда Розенберги впервые побывали в ночном клубе, это была вечеринка ФАИХТ в кафе «Сосайети даунтаун». Когда они сняли квартиру в Никербокер-Виллидж, на одном из тех участков в Ист-Сайде, которые сменили вертикальной застройкой невысокие скученные кварталы, они раздобыли себе мебель через ФАИХТ. Гарри и Сильвия Стайнгарт, активные члены федерации, уезжали работать в Калифорнию и потому отдали свою мебель Розенбергам в качестве знака дружбы и способа сэкономить на ее хранении. Потом Розенберги подыскали себе старое разбитое пианино, чтобы Этель могла заниматься музыкой. Члены федерации часто селились вместе; Майкл и Энн Сидорович сняли квартиру над Розенбергами в Никербокер-Виллидж в 1942 году, другие тоже жили неподалеку.

Первый ребенок Розенбергов, названный Майклом, родился в Никербокер-Виллидж 10 марта 1943 года, через месяц после того, как Юлиуса повысили до помощника инспектора в войсках связи. Это было его второе повышение. Он начинал с младших инженеров с зарплатой 2000 долларов в год и через полтора года перешел в ранг помощника инженера с зарплатой 2600 долларов. Его новая должность подразумевала оклад в 3200 долларов, который в последующие годы возрос до 3600 в год. Юлиус и Этель Розенберг вели насыщенную жизнь, с виду приносившую им удовлетворение. Этель не сидела без дела, ведь, помимо своих идеологических обязанностей, она сама выполняла домашнюю работу, включая стирку. И все-таки Майкл рос болезненным и нервным ребенком. Он то и дело простужался, у него воспалялось горло и поднималась температура. Когда он стал постарше, у него проявилась эмоциональная неуравновешенность. Этель пошла на курсы детской психологии и музыки для детей, чтобы ему помочь; когда курсы не помогли, ей пришлось обратиться за советом к психиатру.

Одним из факторов напряжения в семье Розенберг, возможно, было то, что родители Майкла подсознательно понимали, что все идет слишком хорошо и так не может продолжаться долго. Из-за того что в середине войны Россия решила использовать коминтерновские списки коммунистов и сочувствующих среди ученых и технических специалистов, торопливо стараясь не отстать в гонке за решение атомных загадок, Юлиуса резко погрузили в ту самую работу, к которой он давно стремился и для которой, как он любил говорить, он даже был «предназначен». Он начал шпионить еще в 1944 году, не отказываясь от почти открытой коммунистической деятельности в ФАИХТ. С точки зрения шпионажа это была абсурдная комбинация, даже если Розенберги и перестали покупать «Дейли уоркер» и ходить на партийные заседания.

Осенью 1944 года, когда над головою Юлиуса сгустились грозовые тучи расследования, Этель впервые слегла из-за своей продолжительной болезни и не поднималась с постели до следующей весны. Юлиуса отстранили от работы в феврале 1945 года и уволили в следующем месяце. Он сразу же устроился в «Эмерсон рейдио компани» — в один из концернов, работу которого инспектировал. Его оклад составлял 70 долларов в неделю со сверхурочными, которые порой доходили до 100 долларов. Юлиус Розенберг остался недоволен; он прямо отрицал, что имел какие-либо коммунистические связи, как вели себя сталинисты в те дни независимо от доказательств, и с почти компульсивным упорством одну за другой вел кампании за восстановление его на прежней государственной службе. Потом в декабре его уволили и из «Эмерсон». Следующим шагом стало злополучное ист-сайдское партнерство с семьей Грингласс, которое, по-видимому, с самого начала имело призрачные шансы на успех.

Громадным потрясением для Юлиуса Розенберга стала смерть отца. Пять лет с виду почтенной службы на государство и неуклонный карьерный рост в профсоюзе убаюкали Гарри Розенберга, и он почти забыл, если не простил, злоупотребления сына радикализмом. Потом с Юлиусом случилось что-то непонятное и неприятное, и по Ист-Сайду разошлось ощущение позора. Шептали, что военный министр лично распорядился уволить Юлиуса, и в этих шепотках чувствовалось нечто большее, чем просто намек на возможную измену родине во время войны, — так это казалось Гарри Розенбергу и остальным. Старшему Розенбергу все еще хотелось верить в невиновность сына. Он выслушал историю Юлиуса, но фанфаронство молодого инженера произвело обратный эффект — как будто он признал обвинение. Вместе с женой Софи, которой, как и Гарри Розенбергу, тогда было за шестьдесят и она страдала гипертонией и слабеющим зрением, он лишь в отчаянии качал головой. Он сказал Юлиусу, что предпочел бы больше не встречаться с ним без крайней необходимости. В 1946 году Гарри Розенберг лег в больницу из-за болезни почек. Несколько недель он находился в критическом состоянии и выскользнул из цепких лап смерти только благодаря переливанию крови от преданных родственников. Потом ему стало лучше, и он захотел повидать сына Юлиуса. Как-то раз вечером Юлиус пришел к нему в больницу и побрил прикованного к постели отца. Ночью, после ухода Юлиуса, Гарри Розенберг умер из-за тромба. Насколько знали в семье, отец и сын после стольких яростных споров все же условились о некоем перемирии и мирно поговорили друг с другом в тот последний вечер.

Внутренняя неуверенность Юлиуса Розенберга могла объяснить его бессмысленную похвальбу перед братьями Грингласс — Дэвидом и Берни, когда они старались заработать на своей ист-сайдской мастерской после войны.

По стандартам шпионажа Юлиус проявлял беспечность. Во время отпуска Дэвида Грингласса в 1945 году Розенберг обмолвился в разговоре с шурином о том, что «выкрал неконтактный взрыватель» из «Эмерсон рейдио», когда якобы инспектировал предприятие для армии США. Он вынес данные в портфеле, в котором приносил обед на работу, хвастал он, и никакой охранник не поймал его за руку.

Дэвиду Гринглассу нравились статьи в журнале «Популярная наука», особенно про возможность межзвездных путешествий. Когда после войны они разговорились на эту тему в мастерской на Ист-Хоустон-стрит, Юлиус Розенберг сообщил ему, что США работает над секретным проектом космической платформы — крупного корабля, который будет висеть в точке невесомости между Луной и Землей и вращаться вокруг Земли, как спутник.

В присутствии другого рабочего в мастерской Юлиус Розенберг признался Дэвиду Гринглассу, что американские ученые решили проблему атомной энергии для самолетов. Когда позже Дэвид спросил его об этом, Юлиус сказал, что математическое решение уже есть, и от одного из информаторов ему удалось раздобыть цифры. Когда ему надо передать информацию своим друзьям, сказал Розенберг, он идет в определенный кинотеатр и оставляет микрофильм в условленном месте в нише. Если он хочет встретиться лично, он оставляет в нише кодовое сообщение, после которого происходит встреча в безлюдном месте на Лонг-Айленде.

Периодически призывая Дэвида вернуться на учебу с финансовой помощью друзей, Юлиус Розенберг говорил, что у него несколько студентов учатся в вузах на севере штата Нью-Йорк. Что-то из того, что он сказал в другой раз, убедило Дэвида, что одним из этих заведений был Корнеллский университет.

Юлиус сказал Дэвиду, что получил очень ценную информацию о «Дженерал электрик» в Скенектади. Чуть менее конкретно он говорил о материале, который получал из Кливленда. Дэвид соединил это с описанием токарно-револьверного станка фирмы «Уорнер и Суэйзи», который, по словам Юлиуса Розенберга, он инспектировал во время приезда к одному из своих информаторов в Огайо.

Вся эта похвальба производила впечатление на братьев Грингласс, но когда дела в мастерской пошли вкривь и вкось, им не давала покоя одна неотвязная мысль. Юлиус Розенберг, скорее всего, не обладал компетентностью для руководства мастерской, в первую очередь потому, что недостаточно хорошо понимал, что именно пытается продать и что на самом деле могут производить его станки. А учитывая, что посторонние дела забирали все его силы, перспективы становились буквально безнадежными. Из-за того, что мастерская не приносила прибыли, братья Грингласс оказались на пороге настоящей нищеты, притом что Юлиус и Этель Розенберг умудрялись часто обедать в дорогих ресторанах и время от времени проводить сравнительно дорогой отпуск в Платткилле и на других курортах. Нельзя сказать, что Розенберги жили на широкую ногу, если говорить о покупке одежды или мебели, но все же они жили лучше Гринглассов благодаря своим загадочным доходам со стороны.

Когда Дэвид оказывался без единого цента, как случалось нередко, обычно он мог взять в долг у Юлиуса Розенберга. Юлиус устраивал целый спектакль: он делил надвое то, что находил у себя в бумажнике — хоть 2 доллара, хоть 10 или 20. Долг копился и к 1948 году превысил 300 долларов, но Рут и Дэвид Грингласс не испытывали из-за этого никакой благодарности. К тому времени они уже пришли к выводу, что их используют и что, выжимая деньги из Розенбергов, они просто возвращают себе часть своих собственных денег.

Отношение Этель и Юлиуса Розенберг к проблемам в мастерской было довольно сильно оторвано от действительности. Этель, нос у которой стал выглядеть так, будто он постоянно сморщен, что говорило о ханжестве или фанатизме или и том и другом сразу, решила, что в этом виновата Рут, и Юлиус ее поддержал. Дэвид — нормальный парень, говорили они, вот только Рут постоянно пилит его, чтобы он приносил домой деньги. Они нахваливали Дэвида, но критиковали Рут за неприветливость и непонимание, заходя так далеко, как только могли себе позволить — то есть не очень далеко. Собираясь по пятницам у миссис Тесси Грингласс на полуобязательные семейные посиделки, они накидывались на Рут, пока уже сама старушка не бросалась на ее защиту.

В психологической войне за Дэвида Рут Грингласс не могла позволить себе проиграть. У нее были союзники в виде глубоко привязанного к ней мужа и элементарной мастерской. В результате ее нотаций споры между Дэвидом и Юлиусом в мастерской становились все жарче. Юлиус выражался все более резко, пока Дэвид почти автоматически не грозился двинуть ему в нос, после чего они оба остывали.

Однажды, когда они сидели в кондитерской на углу авеню Ди и Хоустон-стрит, спор между ними прямо на глазах у посторонних достиг столь неожиданного накала, что Дэвид действительно встал и вмазал Юлиусу, и тот в панике побежал на улицу. Если бы не вмешательство Берни, Дэвид бросился бы вдогонку за зятем. Потом Дэвиду стало стыдно. Он извинился, но почему-то стычка пробудила спавшее в Розенберге ощущение травли. Отбросив прежние мысли о том, что Дэвид — человек безобидный и дружелюбный, всего лишь доведенный до отчаяния женой, Юлиус Розенберг мрачно сообщил родственникам, что теперь-то он понял, что Дэвид Грингласс всегда имел на него зуб. Дэвид со своей стороны уверял, что никакой глубокой вражды между ними нет. Они с Юлиусом иногда ссорятся, признавал он, ссорятся из-за несходства характеров и из-за денег, из-за управления мастерской и контрактов, но, несмотря на размолвки, остаются хорошими друзьями, сказал он. О том, что Дэвид действительно говорил то, что думал, пожалуй, лучше всего свидетельствует то, что, когда он вышел из партнерства в 1949 году, он передал свою долю Юлиусу, не потребовав за нее ни денег, ни долгового обязательства, чтобы у того был шанс попробовать наладить дело самостоятельно.

После этого Юлиус и Этель Розенберг почти не общались с Дэвидом и Рут Грингласс, пока не произошло ЧП с арестом доктора Клауса Фукса в 1950 году. Тогда прежняя война за душу и преданность Дэвида Грингласса возобновилась с новой силой. Этель и Юлиус должны были удержать Дэвида в узде, и на этот раз не ради денег, а ради самой их жизни. А Рут должна была сохранить преданность Дэвида по разным причинам, например ради будущего их детей.

Около 8 утра 16 июня 1950 года, на следующий день после того, как гости из ФБР помешали Дэвиду Гринглассу приготовить молочную смесь для ребенка, трое вежливых агентов постучались в квартиру Юлиуса Розенберга в Никербокер-Виллидж.

— Мы из ФБР, — сказал один из них. — Мы бы хотели с вами поговорить.

Одного из них звали Харрингтон, другого — Нортон. Юлиус не расслышал имени третьего. Приглашая их зайти, он неистово пытался что-то придумать. Он извинился перед ними и ушел в ванную, утянув за собой жену.

— Мне разговаривать с ними? — в отчаянии спросил он. Она пожала плечами.

— Дэвид разговаривал. Если ты откажешься, это может показаться странным.

Юлиус вышел и сказал:

— Господа, я поговорю с вами через минуту.

Он одел Роберта, который был на четыре года младше Майкла, и попытался успокоить Майкла. Этель готовила завтрак, Юлиус брился. Один из агентов оглядел квартиру и сказал:

— Мы не можем здесь разговаривать. Давайте пройдем к нам в управление. Там можно будет попросить принести нам кофе.

Все четверо отправились на Фоули-сквер и поднялись на лифте в управление ФБР в высоком здании, где располагались госучреждения. После долгих расспросов о Дэвиде один из агентов как бы невзначай заметил:

— А вы знаете, ваш шурин сказал, будто вы велели ему передавать сведения русским?

У Юлиуса Розенберга сердце чуть не выпрыгнуло из груди. — Вы приведете его сюда, чтобы он сказал это мне в лицо? — потребовал он.

— И что вы тогда сделаете?

— Я прямо назову его лжецом, потому что это ложь. Послушайте, господа, вы просили меня прийти и рассказать вам о Дэвиде Гринглассе, а теперь пытаетесь меня во что-то впутать. Я хочу поговорить с адвокатом.

— Но мы вас ни в чем не обвиняем, — сказал агент по имени Нортон. — Мы хотим вам помочь.

Агент по имени Харрингтон предложил мистеру Розенбергу сигарету или жевательную резинку. Третий агент сказал, что можно было бы попросить принести им чего-нибудь перекусить, но Юлиус Розенберг все уже твердо решил.

— Я прошу вас связаться с адвокатом моего профсоюза — Федерации архитекторов и инженеров, — сказал он. — Его зовут Виктор Рабиновиц.

Через пару часов пререканий ФБР все же связалось с адвокатом ФАИХТ.

Трубку снял партнер Рабиновица, и Розенберг сказал, что он сидит в управлении ФБР.

— Вы арестованы? — спросил адвокат.

Розенберг сказал, что не знает.

— Спросите у ФБР, арестованы ли вы, — проинструктировал адвокат.

Розенберг повернулся к агенту Нортону:

— Я арестован?

Нортон покачал головой.

— Он говорит, что нет, — сказал Розенберг в трубку.

— Тогда успокойтесь и приходите к нам в контору, — велел адвокат.

Розенберг слегка поклонился в сторону троих агентов.

— До свидания, господа, — попрощался он и вышел из кабинета.

На Фоули-сквер он купил экземпляр «Пост» с фотографией Дэвида Грингласса на первой полосе. Тогда он впервые заподозрил, что Дэвид на самом деле арестован.

Действительно ли Дэвид навел ФБР на Юлиуса, или их вопрос был простым блефом? Тот факт, что Юлиуса, в отличие от Дэвида, не арестовали, позволил склониться к предположению о блефе, но Этель и Юлиус должны были узнать точно, причем сделать это быстро.

17 июня Рут Грингласс на носилках привезли домой из больницы. Несмотря на инфекцию в обожженных тканях, которые все еще окончательно не зажили, она настояла на том, чтобы вернуться домой. Как поступали члены семьи уже тридцать шесть лет, Этель Розенберг взяла двух своих сыновей и пошла в старую квартиру своей матери Тесси Грингласс на Шерифф-стрит. Она сказала, что пришла навестить жену Берни Глэдис, которая должна была в тот день вернуться из больницы. Однако Глэдис там не было. Через некоторое время пришла Рут и бросилась к свекрови. Она настороженно посмотрела на Этель. Несколько официальным тоном Этель спросила, как она себя чувствует.

— Мне трудно двигаться из-за ожогов, но я поправлюсь, — сказала Рут.

— Как Дэйви? — поинтересовалась Этель.

— В порядке, — ответила Рут и резко повернулась к миссис Тесси Грингласс. — Ма, — быстро сказала она, — мне надо забрать дочку. Она на улице в коляске рядом с маминым магазином. До свидания.

Этель осталась, чтобы вытянуть из миссис Тесси Грингласс какую-нибудь информацию, но ничего не добилась.

В субботу Рут и миссис Тесси Грингласс навестили Дэвида в федеральной тюрьме. Возвратившись на Шерифф-стрит, они нашли там Этель, которая их дожидалась. Этель засыпала их вопросами: как здоровье Дэвида, как он держится в заключении, когда ей можно будет его повидать? Миссис Тесси Грингласс насупилась.

— Послушай, — сказала она, — Рут очень устала и проголодалась. Может, мы сядем поедим, а потом уж поговорим?

Этель пришлось согласиться. Она попыталась развеять атмосферу и рассказала про курсы игры на гитаре, на которые ходила, но никто ее не слушал. После еды Рут объявила, что собирается идти за малышкой, потому что ее пора купать. На этот раз Этель не позволила отмахнуться от себя. Они с Рут вместе пошли в обойный магазин на Ривингтон-стрит, которым владела семья Принц.

Дойдя до коляски с ребенком, Рут сказала:

— Знаешь, такой славный денек, наверно, я побуду здесь с ней еще минут десять. А потом поднимусь искупать.

Женщины обошли квартал. В конце концов Этель почувствовала, что больше не может молчать.

— Ты знаешь, как я отношусь к Дейви, — внезапно заговорила она. — Ты знаешь, как я всегда относилась к тебе, хотя, надо сказать, вы оба не всегда отвечали взаимностью, особенно в прошлом году. Но я не об этом. Я обязательно буду поддерживать тебя и помогать всем, чем смогу, но Дейви мой брат, и у меня есть право знать, что он намерен делать. Он собирается признать вину?

Рут вспыхнула.

— Зачем ты задаешь такие глупые вопросы? — спросила она. — Дэвид невиновен, и я невиновна! Мы наняли адвоката и будем бороться, как сможем.

— Послушай, — сказала Этель Розенберг, — я правда не знала, что и думать. Я должна была услышать это от тебя.

С гримасой отвращения Рут буркнула что-то о том, что ей надо к врачу. Она побежала в магазин, где ее мать подтвердила, что ей действительно хорошо было бы срочно сходить к врачу. Миссис Принц снова взялась присмотреть за ребенком в коляске, и Рут отправилась к врачу, а следом за ней шла Этель Розенберг.

— Здесь я с тобой попрощаюсь, — сказала Рут, когда они достигли Ист-Хоустон-стрит.

Этель подошла, обняла невестку и поцеловала. Рут Грингласс не пошевелилась.

— До свидания, — холодно произнесла она, и женщины разошлись.

Позднее в тот же день вся семья Розенберг — Юлиус, Этель и мальчики — пришла в фотомастерскую Бена Шнайдера в доме 99 по Парк-Роу. Они заказали 36 паспортных фотографий в разных видах — прямо-таки невиданное количество, которое обошлось им в 9 долларов. Заплатили они наличными. Шнайдер хорошо запомнил Розенбергов, потому что мальчики вели себя, как маленькие разбойники, и ему пришлось попросить их родителей уйти из мастерской и вернуться за фотографиями позже, чтобы мальчики не сломали дорогостоящее оборудование.

Очевидно, что Розенберги в конце концов начали готовиться к побегу в Россию через Мексику, Швейцарию и Чехословакию. Но в понедельник Юлиус Розенберг выглянул из мастерской на Ист-Хоустон-стрит и увидел, что туда заглядывает агент ФБР Нортон. Агент помахал рукой и вошел, не пытаясь скрываться. После этого Розенбергов не оставляло неприятное ощущение слежки. Вечером 17 июля, через месяц с лишним после ареста Дэвида, двое агентов пришли к ним домой в Никербокер-Виллидж и увели Юлиуса.

Этель Розенберг тут же сделала возмущенное заявление журналистам, намекая на то, что истинный виновник — ее брат Дэвид. Ее муж «был очень подавлен», когда Дэвида арестовали, сказала Этель.

— Он очень переживал за Дейва и его семью, — стала уверять она. — Он сказал мне: «Это немыслимо, это просто куча лжи. Это никак не может быть правдой». Мы и сейчас, как и тогда, уверены, что мой брат не виновен ни в чем, что ему предъявляют.

Один из репортеров беззлобно спросил, не коммунисты ли ее брат и муж. Нет, ни тот, ни другой, возмущенно сказала она. Никто из них не знаком ни с коммунистами, ни с сочувствующими, прибавила она. Однако оба они арестованы. Мог ли один или другой из них заниматься шпионажем?

— Я прожила с мужем одиннадцать лет, — сказала Этель Розенберг, — и просто не могу себе этого представить. Это невозможно!

Этель Розенберг трижды вызывали в суд, где она вела себя несговорчиво и вызывающе и, ссылаясь на конституцию, отказалась отвечать на вопросы перед федеральным жюри, расследующим дело о шпионаже. 12 августа 1950 года ее также арестовали по обвинению в заговоре с целью совершения государственной измены и посадили в тюрьму, как и ее мужа, поскольку она не смогла внести залог в 100 тысяч долларов.

Миссис Тесси Грингласс временно согласилась взять к себе их сыновей — семилетнего Майкла и трехлетнего Роберта. Старушка была не слишком рада этому. Сначала она говорила, что не сможет. У нее давление поднимается до 200 с лишним, сказала она, а квартира, которую она снимала за 20 долларов в месяц на первом этаже дома 62 по Шерифф-стрит позади заколоченной мастерской, где ее покойный муж ремонтировал швейные машинки «Зингер», без горячей воды и не подходит для мальчиков из Никербокер-Виллидж. Взяв мальчиков к себе, она и через несколько дней все еще продолжала ворчать: «Я не могу заботиться о вас, не могу». Если она и продолжала заботиться о них, несмотря на ворчание, то просто потому, что больше в семье это делать было некому.

Это были очень беспокойные дети. Они спали с миссис Тесси Грингласс на одной кровати в крохотной комнатушке, окна которой приходилось плотно закрывать, потому что они выходили на облюбованные крысами пустыри, характерные для тогдашнего упадка Ист-Сайда. Они засыпали с трудом, потому что старшие дети из округи почти до полуночи бегали и кричали, пинали банки и били стекла о кирпичные стены позади дома. Даже уснув, маленький Роберт беспокойно скрипел зубами во сне.

Из-за того что в квартире не было туалета, мальчикам приходилось ходить в общий наверху в коридоре, и шум, который они производили, раздражал остальных жильцов. Когда Майкла устроили в детский сад, в середине дня наступала относительная тишина, так как Роберт проводил большую часть времени на тротуаре перед домом, вяло играл со своей красной пожарной машиной и «смотрел, когда мама придет домой», как он говорил по десять раз на день. Потом возвращался Майкл и своим буйством доводил младшего брата до крайнего возбуждения и слез. Эта парочка была слишком шумной для пожилой женщины.

Бернард Грингласс, который, уйдя из «Питт машин продактс компани», нашел себе работу браковщика на шелковой фабрике, как-то раз позвонил матери и сказал, что его жена Глэдис, давно уже болевшая лимфомой Ходжкина, похоже, скоро умрет и кто-то должен присмотреть за его дочерью Шерон, которой было два года без одного месяца.

Услышав новость, миссис Тесси Грингласс заголосила. Она не в состоянии ему помочь, рыдала она, она не в состоянии делать даже то, что ей сейчас приходится. Берни попросил ее не волноваться так сильно.

— Не волноваться! — воскликнула она. — Как же мне не волноваться? У меня ни на что нет сил. Я убита! Мне место в доме престарелых.

В черных волосах шестидесятивосьмилетней миссис Тесси Грингласс, которые она зачесывала назад, была видна лишь легкая проседь. Она выглядела достаточно крепкой, но, как жаловалась соседям, «жизнь ее по-всякому поломала». Не считая высокого давления, старушку беспокоили проблемы с деньгами. Сэмюэл, самый старший сын, единственный, кому удалось уехать из Ист-Сайда, присылал по 5 долларов в неделю со своей зарплаты продавца ювелирных изделий. Дэвид давал по 5 долларов в неделю, пока не оказался в тюрьме. Бернард помогал бы ей, но у него были свои беды. Этель попала в тюрьму. На верхнем этаже пятиэтажного здания, в квартире за 12 долларов в месяц, жила мисс Реджина Фейт, сестра миссис Тесси Грингласс. Издавна состоя в Международном профсоюзе работников по пошиву женской одежды (Американская федерация труда), мисс Фейт работала допоздна и ценила домашний ужин по вечерам. За это она платила сестре по 10 долларов в неделю. «Я питаюсь крошками со стола сестры», — говорила миссис Тесси Грингласс, но не с возмущением, а как бы проясняя детали сложной ситуации.

Возможно, миссис Тесси Грингласс испытывала некоторую гордость из-за того, что в ней еще нуждаются, когда приходит беда, и не забывала упомянуть при гостях, что другая бабушка — миссис Софи Розенберг — пребывает в менее крепком здравии, нежели она. Кроме того, ясно давала понять, что, взяв на себя заботу о детях Этель и Юлиуса, она не встает на их сторону в конфликте между ними и Дэвидом с Рут. «Я не такая, как она [бабушка Розенберг], — говорила миссис Грингласс. — Я не думаю, будто то, что мое, идеальное, а то, что не мое, никуда не годное. Я не такая разборчивая. Если это мое и оно плохое, я так и скажу. Я виделась с Этель в тюрьме и кое-что ей сказала. У меня было слишком много неприятностей. А Дэвид держится хорошо».

Дэвид Грингласс рассказал о себе все. Он принял это решение в 2 часа ночи 16 июня, в день после ареста. Проговорив пять часов у себя дома с агентами ФБР, теми самыми, которые застали его, когда он готовил детскую смесь, Дэвид пошел с ними в управление ФБР, где продолжился допрос. В тот раз он кое о чем умолчал.

На следующее утро, во время перерыва в допросе, Дэвид решил спросить юридического совета, прежде чем завершить свой рассказ. Он не волновался о себе. Сказал, что примет любое наказание, назначенное судом, но хотел бы, если возможно, договориться о сделке, чтобы помочь жене Рут. Он по телефону дал свои указания Луису Эйбелу, ветерану ВМФ, который был женат на Дороти, младшей сестре Рут, и жил в доме 87 по Коламбия-стрит, недалеко от Гринглассов. Луис достал деньги из пуфа, стоявшего у него в гостиной, и принес их в юридическую контору О. Джона Рогга, либерального адвоката, чей разрыв с коммунистической партией из-за событий в Югославии широко освещался в печати. В конверте было 4 тысячи долларов, которые Дэвиду передал Юлиус Розенберг на побег в Россию. За исключением 100 долларов, которые Рут оставила себе в последнюю минуту, вся сумма в оригинальной упаковке пошла на гонорар Роггу. Таким образом Советский Союз косвенно дал деньги на то, чтобы распланировать юридическую процедуру, по которой Дэвид Грингласс стал сокрушительным свидетелем гособвинения на первом американском процессе по атомному шпионажу, окончившемся смертным приговором. Когда Рут Грингласс вызвали в суд, она отвечала, ничего не утаивая. Впоследствии ее признали сообщницей, но не арестовали. Хотя ожоги еще беспокоили ее, она смогла находиться дома, заботиться о двоих детях и даже время от времени помогать миссис Тесси Грингласс.

Миссис Тесси Грингласс оставалась непредсказуемой, как всегда. Однажды в конце августа она заявила, что забота о детях Этель стала слишком дорого ей обходиться. Придется ей позабыть про то, что она всю жизнь прожила, ни от кого не завися, и на следующее же утро обратиться за пособием.

Вместо того чтобы осуществить этот план, миссис Тесси Грингласс после завтрака появилась в мастерской «Питт машин продактс компани», которая пожрала тысячи долларов ее сбережений. Тамошние работники и полчаса спустя никак не могли прийти в себя после ее визита. «Очень деловая бабуля, устроила мне адский разнос за безделье, — рассказал один из них. — Уфф! Можно подумать, она тут хозяйка. Я ничего не делал. Этель велела не брать никакой новой работы, пока мастерскую не продадут». В конторе сидел юрист, который как раз разговаривал с одним перспективным покупателем, когда там материализовалась миссис Грингласс. Она твердо дала ему понять: если семья Грингласс не получит свою долю вложенных в компанию денег, последует иск, из-за которого они неизвестно сколько не смогут заключить никакой сделки, пригрозила она.

Разрыв между семьями, который продолжал расширяться, привел к разрешению отчаянной ситуации, сложившейся в доме у миссис Тесси Грингласс. Майкла и Роберта отдали в детский приют в Бронксе, и у миссис Тесси Грингласс появилось время поразмыслить о том, что пошло не так с ее жизнью с тех пор, как она двадцатидвухлетней девушкой в 1904 году приехала из Польши в Ист-Сайд. Видимо, поменялось окружение. «Когда я здесь поселилась, — вспоминала она, — во всех домах жили евреи. Если у кого-то случалось горе, горевал весь дом; если радость, то весь дом праздновал. Не так уж много домов и разных людей». Потом стали приезжать новые люди от ирландцев до пуэрториканцев и еще множества перемещенных лиц из Европы. Никто из них не стал плохо относиться к ней из-за беды с ее детьми, признала миссис Грингласс.

«Все были дружелюбны со мной, — сказала она, несколько удивляясь, — я даже не ожидала. Я бы не стала врать. Некоторые люди, с которыми мы практически не разговаривали, считали нас очень приятной семьей».

Луис Соломон, приветливый и румяный пожилой агент по недвижимости, который собирал арендную плату для домовладелицы — его жены, предположил, что люди, возможно, в старину жили лучше, когда на двенадцать центов можно было купить целый фунт говядины, а на десять центов — тринадцать булочек. Покрасить три комнаты стоило 14 долларов, сказал он, а теперь покраска одной комнаты обойдется в 15, а «трубы такие старые, что то и дело приходится вызывать водопроводчика». Миссис Грингласс тактично заметила, что мистер Соломон не брал с нее деньги за электричество, которое она (с внуками) использовала наверху в туалете. Она гордо показала ванну, которую мистер Соломон установил для нее под чем-то вроде столешницы рядом с раковиной на кухне. У нее дома хорошая плита, указала она, хотя из-за сквозняков, приникавших в плохо прилегающие двери из неотапливаемых коридоров, было трудно согревать квартиру в холодные дни. Соломон сказал, что понизил квартирную плату, насколько мог, и все равно жильцы не платят. В ответ на замечание, что в Нижнем Ист-Сайде как минимум полусотне тысяч домов больше полвека, Соломон расхохотался:

— Этот будет постарше меня, а мне уже 79 лет.

— Когда миссис Рузвельт была в Белом доме, — заметила миссис Тесси Грингласс на удивление ясно, — она говорила, что если вы хотите, чтобы люди были хорошими, давайте им хорошие вещи. И это так и есть, так и есть…

Как будто в душе миссис Тесси Грингласс еще шевелились сомнения относительно ее собственной вины в том, что произошло у нее в семье, она вспомнила, как принимала участие в деятельности материнских клубов местных общин, помогая детям.

— Вплоть до последнего времени я не могла сказать, что мои дети выросли плохими, и не понимаю, что случилось, — сказала она. — В прежние времена родители были намного сильнее, но вот дети родителей из чужих стран… Мы не умеем ни читать, ни писать. Мы не ходим туда, куда ходят они. Вокруг столько разного народу. Вот что я вам скажу. До какого-то возраста ребенок у тебя в руках, а потом ты уже не можешь вмешаться, — выражение ее лица изменилось, и она со злостью произнесла: — Я обвиняю русское посольство в том, что оно отравило моих детей.

Отмахнувшись от Этель, потому что та «всегда до последнего стояла на своем», миссис Тесси Грингласс долго оплакивала своего «малыша», младшего ребенка — Дэвида. Она почти не получала новостей о нем во время войны и думала, что в Лос-Аламосе он «толкает тачки».

— Он получил много медалей и грамот от высоких людей, — заметила она. — Не будь он дальтоником, в такой бы беде не оказался. Он бы служил на флоте… Мой муж чинил машинки «Зингер», — продолжала она. — Он умер в 1948 году. Мальчики не пошли по его стопам, и очень жаль, всем нам тогда было бы гораздо лучше. Я никогда слишком глубоко не совала нос в жизнь детей. Я думала, что от того, чего я не знаю, мне вреда не будет. Дэвид сделал больше, чем его отец, так я думаю, но что получилось в итоге? Мне на жизнь хватит стакана воды, хлеба да чашки кофе, если бы только сердце не болело. Я знаю одно: когда у моих детей все в порядке, когда они зарабатывают на пропитание своим детям, я счастлива. Мне этого довольно с лихвой.

Глава 10

Суд и наказание

Вскоре после того как Гарри Голд свободно заговорил о своей карьере в шпионаже, агенты ФБР забрали Альфреда Дина Слэка, инженера-химика и управляющего заводом, который работал в Теннесси, Джорджии, Род-Айленде и Нью-Йорке. Арестованный 15 июня 1950 года, когда он на своей машине остановился на парковке у «Сандьюр пэйнт компани» в Сиракьюсе, штат Нью-Йорк, где работал с осени 1948 года, Слэк утверждал, что является «яростным противником коммунистической идеологии». Выразив уверенность, что «это недоразумение в конце концов разъяснится», он заявил, что не знает никого по имени Гарри Голд.

Как любой разоблаченный шпион, Слэк никак не вписывался в роль. Это был человек, вид которого говорил, что он проводит много времени под открытым небом, в очках без оправы, коренастый, среднего телосложения и роста, немногословный, с изборожденным морщинами, обветренным лицом. На ферме у Клея в штате Нью-Йорк он собственными руками строил одноэтажный дом в стиле кейп-код для второй жены и двоих общих сыновей. Он подписывался на научные журналы, играл на органе у себя в гостиной и в качестве хобби занимался резьбой по дереву на свежем воздухе. Никто из соседей не мог припомнить о нем ничего связанного с политикой или хотя бы сомнительного.

И тем не менее Слэк происходил из той же волны коммунизма, откуда вышли и другие советские шпионы. Он родился в Сиракьюсе 6 августа 1905 года, окончил школу в восемнадцать лет. Устроился на работу в лаборатории «Истмен Кодак» в Рочестере и жил по тому же потогонному графику круглосуточной работы и учебы, как и Гарри Голд, чтобы закончить колледж. К тому же он нес на себе дополнительное бремя несчастливого раннего брака.

Одним из коллег Слэка по фотолаборатории в этот период тихого отчаяния был Ричард Бриггс, коммунист не первой молодости. Неделю за неделей Бриггс критиковал экономические недостатки капитализма и расхваливал безупречность диктатуры пролетариата. В то время даже многие американские либералы не имели понятия о полицейском терроре в Советском Союзе, о тамошней классовой негибкости, об извращении профсоюзов, низком уровне жизни, постоянно навязываемой пропаганде и идеологической узде, в которой держали науку и литературу. Слэк не видел причин не соглашаться со своим наставником-марксистом, особенно после того, как в 1929 году в США началась экономическая депрессия. Начиная с 1936 года, когда его положение в «Истмен Кодак» значительно улучшилось, Слэк стал передавать химические формулы Бриггсу, чтобы тот переправил их русским. За каждый отчет он получал от 100 до 200 долларов. Бриггс умер в 1939 году, но Слэк продолжал передавать информацию через Гарри Голда. Видимо, он был первым постоянным контактом Голда после того, как тот начал работать курьером в 1940 году.

Во время войны «Истмен Кодак» взяла на себя управление складом артиллерийско-технической службы в Кингстоне, штат Теннесси, и в 1943 году Слэка утвердили на должности начальника отдела. Там его периодически навещал Голд.

Работая на складе артиллерийско-технической службы в Теннесси, Слэк передавал формулы гексогена, смеси тринитротолуола и циклонита, куда более мощной, чем тринитротолуол, которую военный флот использовал в торпедах, а армия — в ручных гранатометах. Гексоген доказал свою опустошительную мощь против танков и дотов в Западной Европе, и он же, возможно, повернул ход войны в Карибском море против подводных лодок фашистской Оси. Русские, наверно, были вне себя от радости, когда раздобыли его формулу, хотя аналогичную формулу они получили от доктора Раймона Буайе из Канады.

Слэк действовал на периферии атомной сети и, насколько известно, не передавал никаких данных по делению ядер. Пока он притворялся невиновным, к нему относились с заметной суровостью. Слэка обвинили в шпионаже в военное время, который карался смертью, и отпустили под залог в 100 тысяч долларов. 20 июня он отправился на машине в Теннесси в наручниках, прикованных к цепи, которая охватывала его талию. Трое вооруженных помощников шерифа ехали вместе с ним. Сочувствующие жители Клея во главе с преподобным Оуэном Э. Ратледжем, пастором методистской церкви, и Чарльзом Х. Рикардом, местным бакалейщиком, между тем собрали средства на то, чтобы у миссис Слэк была возможность закончить строительство дома, и его можно было бы при необходимости продать или сдать. Соседи также помогли ей оплатить насущные расходы. Они считали, что Слэки попали в беду, а не были семьей человека, который своими махинациями поставил под угрозу саму их жизнь. [Они вспоминали дело Джона М. Корсона, молодого нью-йоркского физика, который познакомился с Клаусом Фуксом при совместной работе над «Манхэттенским проектом» во время войны. Когда в 1950 году Фукса арестовали, Корсон тут же телеграфировал ему: «Разумеется, я не верю обвинениям. Если я могу тебе помочь, обращайся». Фукс ответил: «Спасибо. Ты ничем не можешь помочь. Улики изменят твое мнение». Хотя со стороны Корсона не было никакого политического участия, у него забрали американский паспорт в качестве меры предосторожности.]

Слэк так же разочаровал тех, кто ему верил, не взирая ни на какие доказательства. Приехав в Теннесси, он решил сознаться. Выполняя рекомендацию департамента юстиции проявлять снисхождение к тем, кто сознался, помощник государственного прокурора США Мик не стал просить смертной казни для Слэка, когда тот предстал перед федеральным судьей Тейлором для вынесения приговора 18 сентября 1950 года. «Ввиду того, что Слэк отказался передавать информацию русским агентам, осознав, что она предназначена для России, государственное обвинение согласно на тюремное заключение сроком десять лет», — заявил Мик. Судья приговорил Слэка к пятнадцати годам.

В своей мягкости к Слэку департамент юстиции исходил из того, что он трижды отказывался предоставить формулу гексогена, прежде чем уступил. Рассказывали, что Голд преодолел сопротивление Слэка тем, что изобразил Россию как страну, которая несет на себе всю тяжесть гитлеровской ярости, в то время как ее союзники задерживают открытие второго фронта. Советская пропаганда избегала даже намеков на миллионы тонн бензина и пищевых консервов, которые шли в Россию, как и американские военные секреты, которых было гораздо больше, чем секретов, которые когда-либо передавала Россия Америке, и никак не учитывала огромные военные усилия британцев и американцев на других театрах военных действий или того, что они связывали немецкие войска перед уже запланированным вторжением в Западную Европу. С какой стати Слэк получил снисхождение? Департамент юстиции сообщил, что Гарри Голд, курьер, работавший со Слэком, угрожал разоблачить его, если он продолжит упираться. Эта угроза всегда подразумевалась в общении аппарата со своими агентами. Будучи опытным шпионом, Слэк уже давно должен был чувствовать ее невидимое бремя. Несмотря на все недолгие протесты Слэка в Теннесси, вряд ли могут быть какие-то разумные сомнения в том, что он когда-либо не знал, куда в конечном счете отправляются украденные им секреты.

Пересказ фрагментов из признания Слэка, опубликованный Департаментом юстиции, подтвердил историю Голда и подготовил сцену для дальнейших обвинений. В данном случае исход процесса нес личное послание всем, кого разоблачил Голд: если вы расскажете все, что знаете, и тем самым поможете дальше раскрутить сеть, вам будет оказано такое снисхождение, какое только возможно на суде; в ином же случае вы получите установленное законом максимальное наказание. За кулисами происходящего оформлялась суровая, но гибкая политика США по отношению к аппарату, который добился слишком большого успеха, чтобы страна могла оставаться в покое и безопасности. В рамках этого же курса ФБР держала в тайне все зацепки, полученные от признаний, которые раскрывали возможные следы, до тех пор пока эти следы не были тщательно расследованы.

Эйб Бротман и Мириам Московиц пошли вразрез с этим новым курсом, когда ФБР задержало их 29 июля 1950 года. Сначала их обвинили в заговоре с целью чинения препятствий правосудию, но потом обвинение включило в себя шпионаж. Проявленное к ним отношение было соразмерно их тайному преступлению, которого не касался закон о сроках давности. Обвинение против них содержало две статьи. Первая касалась тех россказней, которые они с Голдом придумали в 1947 году, чтобы ввести в заблуждение федеральное жюри, расследовавшее подрывную деятельность. Вторая — фактического изложения этой истории перед большим жюри. Мисс Московиц упоминалась только в первом пункте, но вот Бротман взял оба приза. В начале августа им установили залог в 25 тысяч долларов на каждого, после того как они заявили о своей невиновности. Мисс Московиц отчаянно умоляла снизить ей залог до одной тысячи.

— Шпионская деятельность иных лиц, нежели два моих подзащитных, повлияла на это дело и вывела его за всякие разумные рамки, — заявил ее адвокат.

Обвинитель ответил, что они оба фактически участвовали в шпионаже, тогда как обвиняются они в даче ложных показаний под присягой для скрытия шпионажа.

— Государственное обвинение утверждает, что тайные встречи обвиняемых не носили характера пикника воскресной школы, — сухо заметил прокурор США Ирвинг Хауард Сэйпол.

Жена Бротмана Наоми начала отдельный процесс за снижение залога, но отказалась от него, когда один из помощников Сэйпола спросил ее, не была ли она замешана в коммунизме. Хотя залог остался высоким, Бротман и мисс Московиц сумели за несколько недель найти деньги. Их снова посадили под арест, когда в ноябре начался суд. Их адвокаты заметили, что Элджер Хисс во время процесса не находился в заключении и что одиннадцать вождей американского политбюро тоже не сидели в тюрьме во время процесса по госизмене, пока не проявили строптивость в суде.

— Сейчас у нас другое время, — коротко сказал Сэйпол, и его поддержал федеральный судья Ирвинг Кауфман.

Обвинение строилось на показаниях Элизабет Бентли и Гарри Голда. Мисс Бентли, которая работала школьной учительницей до того, как сталинисткой вступила в свое потерянное десятилетие (1935–1945), надела пурпурный шерстяной костюм в духе непоколебимой новоанглийской респектабельности. Она без колебаний признала, что была любовницей и помощницей по шпионажу Якова Голоса, но стала увиливать от прямого ответа на вопрос о возрасте и лишь потом уже сказала, что ей сорок два. Время от времени она выкрадывала документы для Голоса — в соответствии с «коммунистической этикой», сказала она.

— Я никогда не думала о проблеме воровства, я просто выполняла приказы партии.

Также она не приставала к Голосу с вопросами.

— В компартии вопросов не задают, — заметила она.

Более или менее подготовив сцену, мисс Бентли рассказала, как Голос передал ей Эйба Бротмана (Пингвина) в качестве информатора в 1940 году. За обедом в китайском ресторане Нью-Йорка на 33-й улице между 6-й и 7-й авеню они обсудили, как это все будет происходить.

— В присутствии мистера Бротмана мистер Голос сказал, что я буду представлять коммунистическую партию, от которой он будет получать распоряжения, — заявила она.

В ее обязанности входило собирать партийные взносы, разъяснять новую политику партии и скорописью записывать технические пояснения. Большинство чертежей и данных, которые предоставлял Бротман, носили промышленный характер, но время от времени они затрагивали и военную область. Она вспомнила один разговор о химическом «чайнике» для арсенала в Эджвотере. Ее воспоминания не были подкреплены документальными доказательствами, поскольку она всегда сжигала оригиналы записей, как только перепечатывала отчет для Голоса.

Мисс Бентли указала присяжным, что они с Бротманом не поладили. Стараясь оставаться беспристрастной, она заявила, что считала его наглым и любопытным до назойливости. Он никогда не платил взносы вовремя. Часто, когда они договаривались о встречах, он заставлял ее долгими часами ждать в ресторане или вовсе не приходил. Со своей стороны, Бротман жаловался на то, что мисс Бентли не разбирается в технических вопросах, а также не ценит прошлых услуг со стороны аппарата. Тем не менее, когда Бротману устроили нового связного, он запаниковал. Его вполне удовлетворяет Бентли, утверждал он. Он особенно возражал против встречи с новым связным, если только его не представит ему лично она или Голос. Судя по тому, какой шум поднял Бротман, он, возможно, подозревал какую-то угрозу или опасность для себя. Ободренный, он согласился на предложенные изменения.

Гарри Голд как следующий свидетель смог продолжить ее историю, рассказав о том, как одним сентябрьским вечером 1941 года в Нью-Йорке сел рядом с Бротманом на переднее сиденье машины и сказал: «Здравствуйте, Эйб. Вам привет от Хелен». Хелен Шерман — таково было партийное имя мисс Бентли.

Разница между показаниями Гарри Голда и мисс Бентли заключалась в том, что он предоставил документальные доказательства.

Из глубин его просторного подвального чулана в Филадельфии была извлечена папка под заголовком «Дела Э. Б.», а из папки — карточка с отпечатанными инструкциями о встрече на основе указаний его советского начальника Семена (Сэма) Семенова. Там значилось:

«Понедельник 10 вечера.

№ 27 между 6 и 7 ав.

2N9088

Эйб

Хелен»

Чтобы накрепко связать обвиняемого со встречей, обвинение должно было установить связь между Бротманом и номером машины — 2N9088. К сожалению, архив Управления по автотранспорту за тот год был уничтожен. Гарри Голд вспомнил, что Бротман пытался объяснить свою нервозность в тот вечер тем, что получил штраф за незаконную парковку в Нью-Йорке всего за несколько недель до того. Сэйпол распорядился проверить полицейские архивы по всему городу, и проверка показала, что машина Бротмана с номером 2N9088 действительно была оштрафована за неправильную парковку на Кортленд-стрит 15 числа предыдущего месяца — августа.

Мисс Бентли давала показания так, будто в любой момент готова была сорваться и дать выход чувствам из-под своего довольно шаткого спокойствия, но Гарри Голд казался самой невозмутимостью, когда описывал свой обычный порядок действий в качестве курьера.

— Мой советский начальник представлял меня американцу, который должен был передавать мне сведения, — сказал он так отстраненно, что возникал вопрос, а считает ли он сам себя американцем или нет. — Это происходило двумя способами, — продолжал он. — Либо мне давали точные указания о том, как связаться с американцем, который будет передавать информацию, либо нас знакомили лично. После этого, как правило, я единственный связывался с американцами, которые поставляли мне данные для передачи Советскому Союзу. Я встречался с человеком, давал очень точные инструкции о том, какую желательно собирать информацию. Если с ним контактировал предыдущий курьер, сначала я старался подробно выяснить, что было раньше… Я обсуждал с этим человеком, к чему у него есть доступ. Мы договаривались насчет конкретных дат для передачи сведений. Я приезжал в назначенные дни…

На второй встрече, на которую Бротман приехал с полуторачасовым опозданием, после того как три телефонных звонка поставили крест на всех строгих мерах секретности, Голд перечислил, что требуется его начальству: во-первых, любые процессы, связанные с производством авиационного бензина, любые технологии, используемые в производстве предметов из натуральной резины, и, во-вторых, технологии производства синтетической резины, нефтяных смазочных материалов, технологии производства коллоидного графита, технологии производства стратегических органических химикатов и технологии производства синтетического бутилового спирта (используемого в качестве растворителя в бездымном порохе).

— Плюс, — сказал он, — абсолютно любая информация, которую мог найти Эйб, относительно техники военного назначения.

Действуя по инструкции, Гарри Голд через какое-то время попытался принять жесткие меры в отношении Бротмана.

— Я сказал Эйбу, что ему придется исправить свое поведение по двум пунктам, — заявил он на суде. — Во-первых, он передавал разрозненные фрагменты информации. Во-вторых, я сказал, что ему придется перестать опаздывать на встречи.

Чрезвычайно раздраженный, Бротман ответил, что «видимо, Советский Союз не ценит важность материалов», которые он передавал в прошлом. Он сказал, что передал всю схему производства высокооктанового бензина. И еще сказал, что передал Джону (Голосу) чертежи авиационного двигателя турбинного типа, а позднее передал Хелен чертежи одной из первых моделей автомобиля «Джип».

Голд свидетельствовал:

— Эйб сказал мне, что если требуются данные военного назначения и если речь идет о полных чертежах и полных описаниях технологий, то в эту самую минуту у него на столе в Хендриксе лежат чертежи плюс все материалы с описаниями работы военного завода по производству взрывчатки в Теннесси.

Бротман, однако, не явился на следующую встречу, на которой должен был передать чертежи с теннессийского завода. На него совершенно нельзя было положиться, хотя рано или поздно, в той или иной форме он все же умудрялся выполнить обещанное. Голд привык без протестов брать отрывочный и неудовлетворительный материал. Из-за этого чертежи и другие документы из компаний, где работал сотрудником или консультантом Бротман, скапливались в подвале у Голда и в конце концов были использованы на суде.

С помощью и без помощи данных из своего просторного чулана Голд сумел описать встречу за встречей с фотографической четкостью. Он говорил: «Я назначил встречу на пересечении 51-й улицы и Лексингтон-авеню, в ресторане «Бикфордс», за которым идет кафетерий, который называется то ли «Лейн» то ли «Парк-Лейн», потом театр «Транслюкс». На юго-западном углу там стоит банк с часами на фасаде…» Или так: «Это было в дверях ресторана «Хорн энд Хардарт», который находится на 23-й улице, на углу либо 6-й, либо, скорее, 7-й авеню. У этого «Хорн энд Хардарт» очень большое окно или окна и очень маленькая дверь…»

По словам Голда, отношение Советов к Бротману менялось в зависимости от его полезности в качестве шпиона, которая была крайне неравнозначной. Когда Бротман ушел из крупной инженерной компании, чьими богатыми ресурсами он регулярно пользовался, чтобы открыть собственный бизнес, Голд подготовил для него великолепную обманку, которая как ничто другое показала, какая на самом деле доверчивость стояла за поверхностным цинизмом Бротмана.

Голд шепнул Бротману, что в Штаты вскоре должен приехать один очень важный советский чиновник, официальное лицо из Москвы. У этого чиновника есть официальные причины для поездки, но его фактическая тайная цель — познакомиться с Эйбрахамом Бротманом и обговорить с ним ту необычайную службу, которую Бротман сослужил для Советского Союза и еще может сослужить в будущем. Заглотив приманку, Бротман сказал, что будет очень рад познакомиться с советским чиновником.

Голд забронировал два номера в гостинице «Линкольн» для этой эпохальной встречи, которая состоялась в декабре 1942 года. Он посадил в одном из номеров Семена Семенова, своего советского начальника, а сам вместе с Бротманом пришел в другой около 8 вечера.

По договоренности Семенов постучался в дверь примерно через двадцать минут после того, как Голд и Бротман вошли в номер. Голд представил своего начальника как «Джорджа». Обман чуть не сорвался, когда «Джордж» обратился к Голду по имени Гарри, а не Фрэнк Кесслер, ведь именно это имя тогда использовал Голд в общении с Бротманом. К счастью, Бротман был слишком ослеплен воображаемой честью, которую ему оказали, чтобы заметить эту промашку.

Семенов, математик по образованию, озадачил Бротмана каким-то малопонятным разговором, явно отрепетированным заранее. Потом Бротман постарался обеспечить себе место под советским солнцем, показав ему прибор особой конструкции, который использовался в процессе никелевой катализации. Это было сложное и ценное устройство, которое Семенов как следует похвалил. Этот словесный менуэт продолжался несколько часов. После ухода Семенова Бротман вышел из вестибюля гостиницы в ночную тьму на седьмом небе от счастья.

— Эйб сказал мне, — без выражения свидетельствовал Голд на процессе, — что я подарил ему одно из самых чудесных переживаний в жизни… подарил ему такое волнение, которого он никогда не забудет. Он сказал, что был настолько счастлив, что тогда же, прямо в 2 часа ночи, вернулся на фирму «Кимерджи» и проработал до утра… Он сказал, что не мог спать… Он взял такси и уехал…

На встрече Семенова с Бротманом были затронуты два конкретных вопроса. Один заключался в том, что Семенов потребовал от Бротмана отказаться от собственного бизнеса и устроиться в одну из указанных групп американских концернов. Другой состоял в том, что он предложил помощницу-стенографистку, когда им с Голдом может потребоваться ее помощь при подготовке шпионского отчета.

Выйдя из транса, Бротман без долгих рассуждений отверг первую идею, но согласился на вторую. Как ни странно, именно эта стенографическая помощь и имела для него катастрофические результаты, потому что обвинение смогло найти Дженни Завируку, молодую стенографистку, которую они нанимали, и вызвать ее в суд, где она подтвердила еженедельные встречи с Голдом и Бротманом в течение нескольких месяцев и даже сообщила темы некоторых шпионских докладов.

Разоблачение Бротмана как шпиона имело только тот юридический смысл, что оно предоставило мотив для его ложных показаний перед большим жюри 1947 года о знакомстве с Яковом Голосом. Когда Голд дошел до заговора между ним самим, мисс Московиц и Бротманом, он казался уже не таким спокойным, но почти таким же педантичным. Ни мисс Московиц, ни Бротман не осмелились выступить в качестве свидетелей, поэтому защита испробовала привычную тактику отчаяния — дискредитировать главного свидетеля обвинения. Адвокат защиты Уильям Клайнмен, бывший помощник окружного прокурора из Бруклина, который имел манеру выступать в суде с шумом и грохотом, сосредоточился на той лжи, которую Голд рассказал о себе Бротману и мисс Московиц. Каждую деталь в воображаемой жизни Голда с женой и детьми, которой он компенсировал их отсутствие, перевернули и обмусолили со всех сторон. Клайнмен сорвал завесу с того факта, что Голд желал смерти собственному брату, и со всех остальных фрейдистских выкрутасов, которые происходили в этом непростом уме. Во вступительных и заключительных речах и при перекрестном допросе он гремел о том, что Голд — морально безответственный человек. Начав с той теории, что у Голда «единственная цель — спасти собственную гнилую шкуру, ведь на кону стоит его жизнь», Клайнмен дошел до мысли, что Голдом двигала «безумная ненависть», с которой он пытался «уничтожить» Бротмана и мисс Московиц.

— У Голда расстроенный ум, изворотливый ум, такой, какого ни вы, ни я понять не в состоянии, — ревел Клайнман. — …Этот жулик, этот шизофреник, этот одноколейный стрелочный ум, этот соглядатай, вынюхивавший для своего советского начальства, который сочинил себе полностью выдуманное прошлое…

Присяжные решили, что Голд, может быть, и лгал Бротману и мисс Московиц, когда был курьером, но в суде он говорил правду. Через три часа обсуждения они сочли обоих обвиняемых виновными. Судья Кауфман похвалил их за то, что они вынесли такой разумный и справедливый вердикт и полностью оправдали систему суда присяжных.

— Одного я не понимаю и просто не в состоянии постичь, — продолжил он, — это почему люди стремятся навредить стране, которая предоставила им все возможности — возможность получить образование, возможность заработать себе на жизнь, да и возможность справедливого суда, какой состоялся над ними здесь.

28 ноября 1950 года судья Кауфман приговорил Бротмана к семи годам в тюрьме и штрафу в 15 тысяч долларов. Мисс Московиц получила два года и штраф в 10 тысяч. Это были максимальные наказания по закону за те преступления, за которые они предстали перед судом.

С самого начала процесс Этель и Юлиуса Розенберг напоминал высокую драму. Две тесно связанных семьи вели смертельную схватку, а обе жены пытались найти несовместимые объяснения политически лицемерным жизням. Казалось, опасно зашаталось благополучие самого государства. Впервые кража ядерных секретов США прошла проверку в открытом суде, и та форма, которую приняла опасность вредительства, угрожавшего американским лабораториям, оказалась в центре всеобщего внимания. И тем не менее этот процесс, как и предыдущие, что выросли из признаний Гарри Голда, укладывался в рамки сурового, но гибкого нового курса США по отношению к советскому шпионажу. Подобно Альфреду Дину Слэку, Рут и Дэвид Грингласс встретили внимание и снисхождение, после того как решили во всем чистосердечно признаться. Подобно Эйбу Бротману, Этель и Юлиус Розенберг почувствовали бремя максимальной строгости суда, после того как проигнорировали предъявленные им доказательства и солгали — солгали так неловко и неубедительно, что невольно возникал вопрос: действительно ли они стремились выйти на свободу или попросту защищали свою идеологию?

Резкий пропагандистский тон обеих сторон на суде давал понятие о том, насколько велики ставки. Директор ФБР Гувер, подводя итог фактам, сказал, что Розенберг предложил свои услуги советским агентам шпионажа, «чтобы делать то, к чему, как он думал, его предназначила судьба». Защиту Юлиуса Розенберга взял на себя Эмануэль Хирш Блох, который до того представлял в суде таких коммунистов, как Марсель Шерер, Мэрион Бэкрэк и Стив Нельсон. Его отец — Александр Блох — согласился представлять Этель. Адвокаты заявили, что в обвинениях «нет ни капли правды».

Эмануэль Блох для печати громогласно расхохотался над рассказом обвинения о том, как на встречах в Альбукерке изменники сравнивали половинки коробки из-под желе.

— Это фантастика, это что-то из того, что показывают детям в кино про «Одинокого рейнджера», — сказал Блох.

И все-таки Эда Массинг, бывшая жена Герхарта Айслера, в автобиографии «Этот обман» (This Deception), опубликованной после суда над Розенбергами, заявила, что две неровные половинки коробки или пакета были настолько типичным приемом для узнавания тайных советских агентов, что она сама воспротивилась против него, считая «примитивным», когда его использовали для ее первой шпионской поездки в США.

После некоторой перетасовки обвинений Розенберги и Мортон Собелл предстали главными обвиняемыми по делу о заговоре с целью передачи военных тайн России во время войны. Гринглассы были названы участниками заговора, но не обвинены. Дэвид уже признал себя виновным по другому обвинению и ожидал приговора, а Рут даже не арестовали и не судили благодаря договоренности с прокурорской стороной, которой добился адвокат Дэвида О. Джон Рогг с учетом помощи, которую Гринглассы оказали обвинению и благополучию своей страны. Мортон Собелл попал в обвиняемые по той причине, что помогал Розенбергу отсортировывать для шпионажа технических специалистов с левыми взглядами, хотя сам Собелл и не был связан ни с Лос-Аламосом, ни с атомной бомбой. Анатолию Яковлеву, бывшему советскому начальнику Гарри Голда и Юлиуса Розенберга, предъявили обвинение заочно, поскольку он находился вне досягаемости судебного преследования. С юридической точки зрения это было прекрасно упакованное дело, которое не забыло никого и позволило выстроить доказательства из разных источников.

Первое столкновение произошло по поводу залога. Чтобы отбить у обвиняемых всякую новую мысль о побеге — ведь Собелла насильно вернули из Мексики, а Розенберги обдумывали попытку сбежать в Россию через Мексику, — им назначили залог в 100 тысяч долларов на каждого, который лишал их всяких надежд выйти на свободу. Защита пыталась снизить залог до 10 тысяч, а обвинение противопоставило ей требование вообще отменить возможность залога. Обвинители бросались сенсационными фразами об атомной бомбе, а адвокаты защиты кричали, что их клиентов «подставляют». Эмануэль Блох добавил:

— Мы будем ожесточенно сражаться до конца. Сейчас они имеют дело не с Голдом или Гринглассом.

Когда все закончили разглагольствовать, федеральный судья Дэвис оставил залог прежним.

Дэвид Грингласс и Юлиус Розенберг оставались в федеральной следственной тюрьме Нью-Йорка, но между ними не было контактов, особенно после того, как Дэвид, разгневанный из-за того, что, как ему рассказали, на его жену Рут оказывают давление, пригрозил дать своему шурину в нос при первой же возможности. Три дня Дэвида держали в одиночном заключении без шнурков в ботинках и брючного ремня, потому что надзиратель прочел в газетах и поверил, будто Дэвид угрожал покончить с собой, хотя сообщение, возможно, было уткой. В конце концов Дэвид убедил надзирателя, что у него в мыслях и в помине не было самоубийства, ведь он борется за будущее собственной жены и детей. Он был тихим заключенным и большую часть времени читал популярную фантастику. Между тем Юлиус Розенберг отвернулся от будущего и находил странное утешение, какое мог найти, в настоящем. Встречаясь с Юджином Деннисом, национальным секретарем компартии, во время прогулки в тюрьме, он высмеял Денниса за то, что тот выбрал сравнительно безопасную деятельность в открытой партии, вместо того чтобы пойти на настоящий риск в подполье.

Этель Розенберг, находясь в федеральной тюрьме для женщин, постоянно распевала песни. Час за часом она выводила «Доброй ночи, Айрин», «Тело Джона Брауна» (она же «Солидарность навсегда») — коммунистические песни, патриотические песни, популярные песни, какие угодно, к удивлению других заключенных и надзирателей, которые считали ее голос более чем приятным. Ей нравилось петь, по ее словам, и это поддерживало ее дух.

Процесс начался 6 марта 1951 года и продлился чуть более трех недель. Он сосредоточился на двух темах: связи коммунизма со шпионажем и связи брата с сестрой. Эмануэль Блох сформулировал схему защиты еще во время выбора присяжных. Когда один из кандидатов в присяжные заметил, что имеет предубеждение против коммунизма, Блох выразительно встал.

— Прошу занести в протокол, — говорил он. — Я хочу, чтобы все присяжные понимали: нет никаких доказательств того, будто данное дело связано с членством в коммунистической партии. Я не хочу, чтобы создавалось впечатление, что здесь судят коммунизм.

Федеральный судья Кауфман, который председательствовал на процессе Бротмана, тихо заметил:

— Вплоть до сего момента на этом суде еще не предъявлялось никаких доказательств, — и исключил кандидата, который недолюбливал коммунистов.

Прокурор США Сэйпол, тоже участник суда над Бротманом, ответил на вызов в своей вступительной речи.

— Улики покажут, что Розенберги и Собелл хранили верность и преданность не нашей стране, а коммунизму, коммунизму в нашей стране и коммунизму во всем мире, — сказал он. — Своим гнусным предательством обвиняемые вместе с сообщниками объединились в умышленном, тщательно спланированном заговоре с целью передать в руки Советского Союза информацию и оружие, которые Советский Союз может использовать для нашего уничтожения.

Сэйпол сказал, что все трое обвиняемых вели «непрерывную кампанию по вербовке перспективных членов [коммунистической партии] для своей советской шпионской сети». Блох потребовал отмены судебного процесса на том основании, что муссирование коммунистической темы «носит провокационный характер». Отказав ему в удовлетворении ходатайства, суд заявил, что будет принимать решение о том, что поступки обвиняемых мотивировались коммунизмом, на основании улик, если и когда такие улики будут представлены. Впоследствии Блох не стал продавливать свое прежнее заявление о том, что между открытой и конспиративной сторонами коммунистической монеты нет никакой связи, и сконцентрировался на том, что упорно старался очернить Рут и Дэвида Грингласса. В конце концов судья Кауфман признал коммунистическое прошлое обвиняемых, как признал бы, по его словам, свидетельство членства в Ордене лосей, или масонах, или республиканской партии, «если бы членство в какой-то из этих организаций было одним из элементов преступления». Внешняя связь между коммунизмом и шпионажем в этом деле совершенно ясна, сказал он. В ответ на протесты Блоха судья сказал, что доводы защиты фактически состоят в том, что «по причине того, что человек может оказаться членом коммунистической партии, он имеет право на определенную неприкосновенность, которого не имел бы, будь он членом какой-то иной партии, которая якобы не несет на себе такого же позорного клейма».

Первый свидетель со стороны обвинения Макс Элитчер, говоря откровенно по совету своего адвоката О. Джона Рогга, описал общественный и профсоюзный карьеризм обвиняемых в рамках коммунистического движения, а также их старания втянуть его в шпионаж. Адвокаты защиты часами упорно изводили Элитчера. Эмануэль Блох вытянул из свидетеля признание, что, будучи государственным служащим, он дал ложную клятву, что не является коммунистом, и поэтому ему грозило обвинение в лжесвидетельстве под присягой. Адвокат Собелла Эдвард Кунц вынудил Элитчера признать, что он не сразу рассказал ФБР о приезде к Собеллу в 1946 году.

— Я хотел это скрыть, — пояснил Элитчер.

— Вы солгали ФБР? — добивался защитник.

— Я умолчал об этом, — сказал Элитчер, как это обычно бывает, когда признание происходит по частям.

Анонимные угрозы расправы, которые Элитчер получал по почте, подтвердили общее впечатление, что первый же из 118 заявленных свидетелей обвинения доказал несостоятельность защиты. Впоследствии Элизабет Бентли и Гарри Голд описали свои косвенные шпионские связи с Юлиусом Розенбергом, что имело почти столь же катастрофический эффект.

Мисс Бентли, школьная учительница средних лет, тщательно подбирая слова, заявила, что среди прочих работала на Якова Голоса и на Анатолия (Эла) Громова, первого секретаря русского посольства.

— В основном моя работа состояла в сборе сведений от коммунистов, работающих на государственной службе США, и передаче их коммунистическому руководству для пересылки в Москву, — заявила она. — Компартия, являясь частью Коммунистического интернационала, служила только интересам Москвы, будь то пропагандой, шпионажем или диверсиями.

В разное время, по ее словам, она имела дело более чем с тридцатью информаторами, включая некоего человека по имени Юлиус, который жил в Никербокер-Виллидж в Нью-Йорке.

Несколько раз осенью 1942 года и осенью 1943 года, сказала она, поздно ночью в ее квартире в Гринвич-Виллидж звонил телефон и кто-то в трубке говорил: «Это Юлиус». Юлиус оставлял сообщение для Голоса. Как следствие этого сообщения они с Голосом через день или несколько дней обычно ехали в Никербокер-Виллидж. Голос оставлял ее в припаркованной машине, а сам ходил взад-вперед по тротуару, поджидая человека, которого он называл инженером. Затем появлялся Юлиус, они с Голосом шли в кондитерскую, и через некоторое время Голос, по словам мисс Бентли, возвращался один с конвертом с технической информацией.

Эмануэль Блох изо всех сил постарался уничтожить эффект показаний мисс Бентли. Однако ни он, ни обвинение, по-видимому, не удосужились проверить, насколько хорошо она помнила вид или голос Юлиуса. Она совсем не знает Гарри Голда, согласилась мисс Бентли. Ее так и не обвинили в шпионаже, несмотря на то что в печати ее изобразили как бывшую королеву шпионажа, признала она. Она не так исчерпывающе рассказывала о своих отношениях с Голосом, как на процессе Бротмана, но и не утверждала, будто их связь с ним носила чисто деловой характер. Одним из плюсов ее шпионской деятельности было то, что, будучи соучастницей Голоса, она порой могла отдавать приказы Эрлу Браудеру, который во время войны недолго был номинальным лидером компартии США.

Между процессами Бротмана и Розенбергов Гарри Голда приговорили к 29 годам и 223 дням в тюрьме (30 лет минус время, проведенное в заключении после ареста), причем срок могли значительно сократить за хорошее поведение. Хотя Голд никогда не видел и не разговаривал ни с одним из обвиняемых по делу Розенбергов, он оказался важным свидетелем. Впервые публично рассказав о своих встречах с Клаусом Фуксом в Нью-Йорке, Кембридже и Нью-Мексико и используя в качестве ориентира собственную неспокойную шпионскую жизнь, Голд создал атмосферу, благоприятную для обвинения. Затем он сосредоточился на короткой двусмысленной встрече с Гринглассами в Альбукерке 3 июня 1945 года, когда обрезок коробки из-под желе, отданный ему Яковлевым, совпал с обрезком, который дал жене Грингласса Рут Юлиус Розенберг. Помимо пароля «Я от Юлиуса» Гарри Голд накрепко связал Юлиуса Розенберга с их встречей рядом точных воспоминаний.

Весь рассказ Гарри Голда хорошо укладывался в историю Розенберга — Грингласса в том виде, в котором ее изложил прокурор. Голд рассказал о поручении Яковлева сделать дополнительную остановку в Альбукерке на обратном пути после встречи с Фуксом в Санта-Фе, потому что женщина, которая получила задание поехать в Альбукерке, не смогла этого сделать. Он рассказал, что возражал против двойного груза, но Яковлев только окоротил его свирепым взглядом и прошипел: «Это приказ!» Так как обычно Голд, по его свидетельству, установив контакт с информатором, продолжал его вести, то после встречи с Гринглассами он дважды предлагал возобновить связь, но Яковлев только холодно его отчитал. Скрытой причиной для этой отповеди, конечно, было то, что Розенберг возобновил прерванную связь с Гринглассом.

Допрашивать Гарри Голда на свидетельской трибуне было все равно что допрашивать энциклопедию: это приводило к целому потоку холодных, точных фактов. Прочитав протоколы судебного процесса над Бротманом и придя к очевидному выводу, Эмануэль Блох только махнул рукой, когда Голд закончил давать показания.

— Защита не будет допрашивать этого свидетеля, — сказал он.

Пока все внимание в зале суда было направлено на Голда, суматоха, начавшаяся за его стенами, намекала на тайный, медленно тлеющий огонь контршпионажа, который подпитывался признаниями в суде. Уильям Перл, блестящий молодой специалист по аэродинамике (как говорят, второй в своей области в США, уступавший только доктору Теодору фон Карману), был арестован по четырем пунктам обвинения за дачу ложных показаний под присягой. Перла называли многообещающим свидетелем обвинения на процессе Розенберга, пока не оказалось, что у него очень плохая память. Давая показания перед большим жюри, он не смог вспомнить, что знал Юлиуса Розенберга и Мортона Собелла, своих однокашников по Городскому колледжу, мистера и миссис Элитчер из Флашинга, а также мистера и миссис Майк Сидорович из Кливленда.

После того как Перл заявил, что невиновен, его адвокат Реймонд Л. Уайз яростно опротестовал предложение прокурора установить для него залог размером в 20 тысяч долларов.

— Мистер Перл желает оказать помощь государственному обвинению, — заявил Уайз. — Я располагаю его обещанием помочь государственному обвинению. Почему-то государственное обвинение вбило себе в голову, что он лжет, хотя это не так.

Федеральный судья Годдард любезно предположил, что профессора известны своей забывчивостью, и Уайз согласился, что они часто бывают рассеянными. Казалось, судья готов вот-вот снизить залог до 10 тысяч долларов, когда помощник государственного прокурора Фоули заявил, что мисс Вивьен Глассмен, старая подруга Этель и Юлиуса Розенберг, предложила Перлу «значительную сумму» в Кливленде на побег из США. Перл обратился за получением паспорта в феврале, прибавил Фоули. Он просто хотел продлить старый паспорт, успокоительно заверил его Уайз, чтобы летом поехать в отпуск в Европу. Несколько подозреваемых в шпионаже совершили побег, так что их уже невозможно схватить и вернуть, и двое из них связаны с Перлом, непреклонно заявил Фоули. Заметив, что как-то рановато продлевать паспорт для летнего отпуска в феврале, судья Годдард сказал, что все-таки решил оставить залог в 20 тысяч.

Уильям Перл, который в 1945 году законным образом сменил бывшую фамилию Муттерперл, родился в Нью-Йорке 1 октября 1918 года в семье русского и полячки, получивших американское гражданство. Он ходил в старшую школу в Бронксе, а потом поступил в Городской колледж, где получил степень бакалавра наук по электротехнике в 1938 году и степень магистра в 1940-м. Благодаря высокой оценке на экзаменах на госслужбу Перла в апреле 1939 года назначали советником Национального комитета по аэронавтике — исследовательской группы американских ВВС. Время от времени комитет разрешал ему посещать курсы для повышения научно-технической квалификации. В 1944 году Перл отправился в Лабораторию авиационных двигателей Льюиса в Кливленде, где возглавил группу из 15 исследователей, изучавших возможности реактивных двигателей и сверхзвуковых полетов. Национальный комитет по аэронавтике вернул его в Колумбийский университет для дальнейшего образования; получив там докторскую степень осенью 1950 года, он, однако, ушел с государственной службы и стал преподавать.

Красивый и высокий, с темными волнистыми волосами, Перл никак не напоминал своей внешностью кого-то столь одинокого и изворотливого, как шпион. Его жена Генриетта, высокая женщина с пепельными волосами, сразу же после его ареста сказала, что уверена в невиновности мужа. «Ни он, ни я не связаны с людьми, которые проходят по делу о шпионаже, — заявила она. — Я даже ни с кем из них не знакома».

Если рассмотреть действующих лиц на процессе Розенберга, мы все же сможем предположить некоторые совпадения. Одним из предварительных свидетелей обвинения, которого так и не вызвали в суд, была миссис Энн Сидорович, женщина, которая, по словам Гринглассов, должна была сначала быть их связной в Альбукерке, но не смогла приехать. Когда Перла посадили под арест, обвинение заявило, что Сидоровичи служили курьерами между Кливлендом и Нью-Йорком, пока их не сменил Голд. Когда прокурора США Сэйпола прямо спросили, считает ли обвинение, что Перл, который так неожиданно заартачился и не признал знакомство с Сидоровичами, передавал секреты, Сэйпол ответил:

— Я могу сказать только то, что он был обвинен в связи с расследованием советской сети атомного шпионажа.

Тот факт, что миссис Сидорович, как и миссис Макс Элитчер, числилась в списке свидетелей обвинения, но не давала показаний, ничего не доказывает. Гособвинение фактически вызвало всего лишь 22 человека из первоначального списка в 118 свидетелей, исходя из того, что это простое дело против Розенбергов уже разрослось до такой степени, что увеличение количества свидетелей его не улучшило бы. (За этой стратегией сдерживания также стояло желание скрыть степень информированности обвинения по тем или иным вопросам, пока ему не придет время обрушиться на новых обвиняемых.)

Из 22 свидетелей, которые все же предстали перед судом для дачи показаний, восемь описали разные этапы побега Мортона Собелла, снедаемого осознанием вины, в Мексику, двое рассказали о мерах безопасности в Лос-Аламосе во время войны, а еще двое были родственниками Рут Грингласс, которых вызвали подтвердить некоторые подробности ее показаний.

Вместо доктора Роберта Оппенгеймера, доктора Гарольда Юри и генерал-лейтенанта Лесли Гровса, руководивших «Манхэттенским проектом» во время войны, которые были в числе предполагаемых свидетелей со стороны обвинения, в конце концов перед судом предстало несколько экспертов попроще. Одним из них был доктор Уолтер Коски, физик-ядерщик, близко связанный с опытами по созданию взрывчатых линз в Лос-Аламосе. Он сказал, что наброски Грингласса, которые он сделал недавно, чтобы воспроизвести те, что он передал Гарри Голду и Юлиусу Розенбергу во время войны, раскрывают детали детонатора атомной бомбы, настолько секретные, что остаются секретными даже в момент суда шесть лет спустя. Джон Дерри, инженер-электротехник, работавший с генералом Гровсом, сказал, что сведения Грингласса содержат «значительно усовершенствованную бомбу» того типа, которая была применена в Нагасаки.

Как только обвинение возвело четкий каркас доказательств шпионской деятельности Собелла и Розенбергов в пользу Советского Союза, процесс все больше стал фокусироваться на сложных взаимоотношениях семей Грингласс и Розенберг. Совершенно ясно, что единственный шанс Розенбергов состоял в слабой надежде дискредитировать главного свидетеля обвинения — Дэвида Грингласса. Решительные усилия защиты в этом направлении стали важны, как никогда, после того как сам Грингласс описал подробности экспериментов в Лос-Аламосе, которые он передал в 1945 году Советской России и которые оставались настолько секретными в 1951 году в Америке, что во время его показаний судья приказал зрителям очистить зал, а стенографистке — не делать записей.

Эмануэль Блох беспрестанно нападал на Дэвида за его трудный выбор, кому хранить преданность — жене или сестре. Дэвид встречал вопросы в лоб, какими бы интимными они ни были. Он сказал, что точно не помнит, когда впервые влюбился в Рут, так как их отношения начались еще в детстве.

Вопрос: Вовсяком случае, когда вы стали встречаться с вашей женой как жених и невеста, вы любили ее?

Ответ: Любил.

Вопрос: Вы любили ее, когда женились на ней?

Ответ: Любил.

Вопрос: И вы любите ее сейчас?

Ответ: Люблю.

Вопрос: Вы очень ее любите, не правда ли?

Ответ: Правда.

Вопрос: Вы любите ее больше, чем себя?

Судья: О, я думаю…

Ответ (громко): Да.

Перейдя к первому приезду Рут Грингласс в Альбукерке, когда Дэвид согласился заниматься шпионажем в обмен на возможность быть со своей женой, потому что в то время он, по крайней мере отчасти, был убежден в том, что Россия как союзник имеет права на военные разработки, Блох не старался подчеркнуть сверхделикатное отношение гособвинения к коммунистическим связям и взглядам Рут и Дэвида. Это лишь рикошетом ударило бы по его клиенту. Вместо этого Блох сделал ставку на эмоциональное сочувствие присяжных.

— С того момента, когда вы сказали жене, что эта работа вас не интересует и вы не будете ее делать, до следующего утра, когда согласились, вы с кем-нибудь советовались? — напирал Блох.

— Я советовался с памятью и голосами в моей голове, — сказал Дэвид. — В то время мне казалось, что это правильный поступок, такие у меня тогда были взгляды. У меня почти сразу возникли сомнения, как только я начал это делать, хотя я и не сказал Юлиусу. Я испытывал к нему что-то вроде поклонения перед героем, и мне не хотелось, чтобы мой герой пал. Вот почему я не прекратил это, когда у меня появились сомнения.

— Когда вы в конце концов сказали жене «я буду это делать» и потом передавали ей определенную информацию, вам приходило в голову, что вам может грозить смертная казнь за шпионаж?

— Да, — сказал Дэвид Грингласс.

— Когда вы сказали жене «да, я буду это делать» — это верно? — нажимал Блох.

— Это верно, — сказал Дэвид Грингласс.

— Вы осознаете, что сейчас улыбаетесь? — спросил Блох. Дэвид Грингласс моргнул и сказал:

— Не совсем.

На какое-то мгновение показалось, что он улыбается.

Наконец, дойдя до своего признания, Дэвид сообщил, что рассказал все, «как было, меня волновало только, как выбраться». Блох кивнул.

— Так вас интересовало, как выбраться? — сказал он.

Грингласс возмутился.

— Я сказал, что меня волновало, как выбраться из этой истории, не перевирайте мои слова!

Вопрос: Вы на какой-то момент задумывались о своей жене, когда сидели и рассказывали свою историю ФБР?

Ответ: Конечно, я о ней думал.

Вопрос: Вы думали о своей жене в связи с тем, что она может стать обвиняемой на уголовном процессе?

Ответ: Да.

Вопрос: И было ли это одним из факторов, который мотивировал вас нанять адвоката?

Ответ: В то время я даже об этом не думал. Я нанял адвоката, чтобы он представлял меня в суде, вот и все.

Блох неоднократно пытался вывести Грингласса на какое-нибудь выражение ненависти по отношению к Этель или Юлиусу Розенбергу, но Дэвид настаивал на том, что его всегдашнее чувство дружбы к Юлиусу никуда не делось и что он испытывает к сестре все ту же привязанность «сегодня, вчера и всегда, насколько я вообще ее помню и знаю».

Ни Юлиус, ни Этель даже не делали вид, что отвечают взаимностью на эти чувства. Юлиус сказал, что «делал все, чтобы помочь Дейви», но лишь обнаружил, что его шурин «всегда имел на меня зуб». На вопрос, входит ли в это «все» помощь Дэвиду по вступлению в компартию, Юлиус сказал:

— Я отказываюсь отвечать, ссылаясь на право не свидетельствовать против самого себя.

Этель сказала:

— Когда-то я любила брата, но было бы неестественно, если бы я не изменилась.

Юлиус и Этель Розенберг признавали почти все, что утверждали свидетели обвинения, пока это не начинало угрожать им лично. Тогда они отрицали или отказывались отвечать, ссылаясь на конституцию. Если взять один из десятков примеров, то на вопрос о соучениках по Городскому колледжу Юлиус назвал Бенджамина Йелси, Маркуса Погарски или Пейджа, Джоэла Барра, Макса Элитчера.

— Был ли там юноша по фамилии Перл или Муттерперл? — спросил прокурор Сэйпол, склонив голову набок и слегка усмехаясь.

— Я прочел в газетах о человеке по фамилии Муттерперл, — начал Розенберг и быстро добавил: — Я отказываюсь отвечать на любые вопросы на том основании, что это может свидетельствовать против меня.

— Это все, что я хотел узнать, — сказал Сэйпол. — Если бы вы сказали, что не знали его, я не стал бы на вас давить.

Юлиус Розенберг вспомнил Альфреда Саранта. Он познакомился с Сарантом как с соседом по комнате Джоэла Барра в Гринвич-Виллидж, заявил он.

— В последний раз я видел его в начале 1950-го, — продолжал он. — Я пришел к нему домой, чтобы занять денег — 300 долларов. Занял, наличными. До сих пор ему должен, и даже больше. Сарант сейчас в Итаке.

— Разве вы не знали, что он в Мексике? — вкрадчиво произнес Сэйпол.

Адвокаты защиты сразу же громко запротестовали. Эмануэль Блох и Эдвард Кунц потребовали отменить процесс на основании «крайней провокационности» вопроса, а также его полной возмутительности во многих аспектах. Судья Кауфман хранил спокойствие.

— Не знаю, зачем поднимать такой шум из-за вопроса, находится ли свидетель в Мексике, — сказал он.

Розенберг лгал неубедительно. Когда он закончил отрицать весь шпионский разговор, который, по словам Дэвида Грингласса, имел место во время его первого отпуска из Лос-Аламоса, Розенберга спросили, о чем же они говорили на самом деле.

— Ну, я много работал, и мы [он и Этель] рассказали им, как наши дела, и спросили, как у него дела, — неуверенно проговорил он. — Он [Дэвид] сказал нам, что у него все хорошо; сказал, что работает механиком, и просто повторил, что он механик.

Судья: Разве вы не знали, что он работал механиком в 1944 году?

— Знал, — сказал Розенберг, — но он сказал, что в то время работал механиком. Он просто повторил, что работает на секретном проекте, и я не стал расспрашивать его ни о чем таком.

Собелл так и не дал показаний и не вызывал свидетелей со своей стороны. Адвокаты Розенбергов вызвали всего лишь двух незначительных свидетелей, помимо самих своих подзащитных. Один работник универмага дал показания, что консольный столик в доме у Розенберга (который, как сказал Дэвид Грингласс, подарили Юлиусу его «друзья» — русские) похож на те столики, которые продавались у них в универмаге в разные периоды времени. В опровержение гособвинитель вызвал миссис Ивлин Кокс, домработницу Розенбергов. Она заявила, что миссис Розенберг с гордостью рассказала ей, что этот красивый столик — подарок от «друга» ее мужа. Этель Розенберг изображала себя женщиной, которая доблестно сама справлялась с делами и всего лишь иногда приглашала прислугу через две-три недели после рождения ребенка или во время болезни, но миссис Кокс прямо сказала, что работала у Этель с сентября 1944 года и весь 1945 год, за исключением отпуска в 1945-м.

Юлиус и его адвокаты подняли на смех ту идею, что Розенберги вообще когда-либо задумывались о том, чтобы покинуть страну. Пока Юлиус давал свидетельские показания, агент ФБР привел в зал суда фотографа из фотомастерской всего в квартале от их дома, который вспомнил, как к нему приходил делать фотографии на паспорт некий человек с двумя детьми, по описанию похожий на Розенберга. Он хотел посмотреть на Розенберга, чтобы убедиться, и, когда посмотрел, кивнул. Затем он сел на свидетельское место и дал сокрушительные показания. Он описал, как буйно вели себя сыновья Розенберга, потом вспомнил, что Розенберг хвастал, что его жена только что унаследовала крупную сумму денег от родственника во Франции и они всей семьей собираются в Европу за наследством.

В своей заключительной речи Эмануэль Блох заявил, что Дэвид и Рут Грингласс «состряпали фальшивую историю и продали дезинформацию государственному обвинению». Дэвид, сказал он, — это человек, который «опозорил форму солдата США — хитрый, пронырливый человек, не человек, а животное». Грингласс «ухмылялся», давая показания, заявил Блох.

— Любой человек, охотно свидетельствующий против собственной сестры, мерзок и отвратителен. Может быть, есть люди, которым нравится линчевать, но вряд ли вам когда-либо доведется столкнуться с человеком, который приходит в суд, чтобы похоронить собственную сестру, и улыбается при этом. Грингласс вел себя высокомерно. Он имел основания быть высокомерным, ведь ему удалось обвести вокруг пальца ФБР и прокурора США Сэйпола. Он оказался умнее всей честной компании. Рут Грингласс получила заложницу, заложницу для обмена. Она вышла на свободу, а Этель посадили. Такова была сделка. Гринглассы что угодно сделали бы ради денег, они пытаются убить людей ради денег.

Грингласс заявил, что любит жену больше собственной жизни. Это объясняет, почему Дэвид Грингласс готов похоронить свою сестру и зятя, чтобы спасти жену, — продолжал он. — Грингласс рассчитал, что, если он укажет пальцем на кого-то другого, это смягчит его наказание. Ему нужно было найти мишень. — Блох повернулся и указал на внимательно слушавшего Юлиуса Розенберга. — Вот эта мишень!

Гособвинитель США Сэйпол, в свою очередь, возразил, что «семейную верность нарушили старшая сестра и зять, которые втянули американского солдата в грязное дело предательства родины».

— Разница между Гринглассами и Розенбергами в том, что Гринглассы сказали правду, попытались исправиться, а Розенберги усугубили свои грехи ложью, — прибавил он. — Мы знаем, что эти заговорщики выкрали у нашей страны важнейшие научные тайны, когда-либо известные человечеству, и передали их Советскому Союзу. Мы знаем о других приспешниках Розенберга по этому заговору, который состряпал он вместе с Собеллом, Советским Союзом, его представителями и другими изменниками-американцами, чтобы передать гарантии нашей безопасности в руки государства, готового стереть нас с лица земли. Мы не знаем всех подробностей, потому что единственные на свете люди, которые могут сообщить нам эти подробности, — это обвиняемые…

После недолгого обсуждения вечером 28 марта 1951 года присяжные признали Розенбергов виновными. Еще через несколько часов обсуждений, на следующее утро, они пришли к выводу, что Собелл тоже виновен. Когда присяжные сообщили свой вердикт, судья Кауфман выразил им свою личную благодарность. Он похвалил обвинение за умелое и справедливое представление доказательств и сказал:

— Это печальный день для Америки.

Столь же сдержанно прокурор Сэйпол сказал, что осуждение должно стать поводом не для ликования, а для размышления.

— Великая нация не может быть свободной от изменников, — сказал он, — но это дело показывает нам, что в конечном итоге все же возможно добраться до некоторых из них и привлечь к наказанию.

Юлиус Розенберг слегка покачивался в кресле во время оглашения вердикта. Он так и продолжал качаться. Его жена слегка покачивала головой, подвинула стул, задев ногу стоявшего за ней судебного пристава, повернулась и улыбнулась, извиняясь. Казалось, Собеллу интереснее смотреть, как репортеры бросаются к телефонам, чем что-либо иное.

До вынесения приговора 5 апреля 1951 года судью Кауфмана забросали письмами, 99 процентов которых призывали к смертной казни. Сообщалось, что судья трижды посещал синагогу за предшествующую приговору неделю, спрашивая божественного наставления. Он также приезжал в Вашингтон, чтобы посоветоваться с генеральным прокурором США Макгратом. В ночь перед оглашением приговора он час выслушивал рыдания миссис Тесси Грингласс, шестидесятидевятилетней матери Этель и Дэвида, молившей о милосердии.

Адвокат защиты Эмануэль Блох в последней речи в зале суда сослался на статью из 56 номера «Йельского юридического журнала», заявив, что идея научной монополии на принцип атомной бомбы — иллюзия. Судья Кауфман спросил, не утверждает ли на этом основании адвокат, что передача информации России — правильное дело, раз уж Россия все равно в конце концов придет к тем же знаниям. Блох сказал, что не утверждал такого, но все же верит, что убеждение американцев, будто безопасность страны покоится на атомной бомбе, — это огромное преувеличение.

Обращаясь ко всему залу суда, судья сказал, что не просил государственное обвинение давать ему рекомендаций, потому что понимает, сколь велика ответственность в этом деле.

Этель и Юлиусу Розенберг судья сказал:

— Я считаю, что ваше преступление хуже, чем убийство. Убийца лишает жизни только свою жертву. Ваш же поступок — передача в русские руки атомной бомбы за годы до того, как Россия, по прогнозам наших лучших ученых, смогла бы сама разработать бомбу, уже, по моему мнению, привел к коммунистической агрессии в Корее и последовавшим жертвам… Своей изменой вы, безусловно, изменили ход истории в ущерб нашей стране.

Хотя именно Юлиус Розенберг был «главным зачинщиком заговора», сказал судья Кауфман, он убежден, что Этель была его «полноправной сообщницей».

— У меня нет ни малейших сомнений в вашей виновности, — сказал он Розенбергам. — Не в моей власти простить вас. Только Господь в своей милости может простить вам содеянное. Суд выносит приговор Юлиусу и Этель Розенберг за то преступление, в котором они признаны виновными. Вы приговариваетесь к смертной казни, и она состоится в течение недели, начиная с понедельника 21 мая.

Обращаясь к Собеллу, судья сказал, что не сомневается в его вине, но понимает, что он виноват «в меньшей степени, так как доказательства не указывают на какие-либо ваши деяния, связанные с проектом атомной бомбы». Он приговорил Собелла к тридцати годам тюрьмы, заметив, что не рекомендует досрочное освобождение, то есть эти полные тридцать лет могли означать фактически пожизненное заключение.

Гарольд Филлипс, один из адвокатов Собелла, сказал, что считает приговор «слишком суровым, даже если все показания против него правдивы до последнего слова». Эмануэль Блох пообещал немедленно подать апелляцию от имени Розенбергов в окружной апелляционный суд.

Никто из обвиняемых не выказал никаких чувств при оглашении приговора. Вернувшись к себе в камеру в подвале федерального здания, Этель Розенберг стала громко петь. Спев «В один прекрасный день» — арию из «Мадам Баттерфляй», она перешла на не особо известную песню под названием «Америка — чудесная страна». Из расположенной неподалеку камеры Юлиус Розенберг возвысил голос, присоединяясь к жене, и пара несколько часов пела вместе, в основном народные песни и популярные мелодии.

Дэвид Грингласс появился на вынесении приговора 6 апреля, получив дополнительный день, который избавил его от необходимости видеть осуждение сестры. Его адвокат О. Джон Рогг подчеркнул, насколько полезно для страны признание Дэвида, и утверждал, что если государство хочет, чтобы «люди, оказавшиеся в его положении, выходили и сотрудничали, оно должно их поддержать». Рогг заявил, что пять лет были бы справедливым приговором с учетом обстоятельств. Прокурор Сэйпол считал, что пятнадцать лет — более разумный срок, и судья Кауфман согласился с рекомендацией прокурора.

Никогда еще в истории страны, во время войны или мира, гражданский суд не приговаривал урожденных американцев к смерти за шпионаж. Муж и жена вместе редко, если вообще такое бывало, приговаривались федеральным судом к смерти за какое-либо преступление. Единственной женщиной, казненной по приговору федерального суда, насколько неофициальные историки смогли припомнить в тот момент, когда Этель и Юлиус Розенберги услышали свой приговор, была Мэри Сарретт, пособница в убийстве Линкольна.

Решая вопрос с участниками атомного заговора, федеральные власти были в замешательстве из-за отсутствия в Нью-Йорке собственного оборудования, необходимого для смертной казни. Тогда Департамент юстиции решил позаимствовать его в тюрьме Синг-Синг. Несмотря на то что суд назначил конкретную дату казни, которая должна была состояться в Оссининге весной 1951 года, не было никакой особой спешки, так как на апелляции обычно уходят месяцы, порой даже год, а то и больше. Указывалось, что никакой апелляционный суд, даже Верховный суд США, не может изменить приговор, однако он может отменить осуждение. Если осуждение подтвердят, у судьи, который будет выносить приговор, останется окончательный срок в 60 дней после истечения последних возможностей апелляции, чтобы пересмотреть свой вердикт в свете каких-либо изменений. Иными словами, у заключенных осталась приоткрытая дверь, чтобы спасти себе жизнь сделанным в последнюю минуту признанием.

Отложенная развязка в деле привела к тому, что в кругах, которые нельзя было назвать ни коммунистическими, ни истерически антикоммунистическими, начались споры о суровости приговоров. Говорили, что Салли из Оси и Токийская роза[28] получили всего по десять лет за измену в военное время, а четыре человека, продавшие нацистам американские авиационные секреты еще до начала войны, получили от пяти до пятнадцати лет. Эти случаи, однако, были несравнимы с делом Розенбергов, если признать правоту судьи Кауфмана, который присовокупил характер украденного оружия к непосредственному факту измены.

«Атомная бомба была неизвестна, когда составлялось законодательство о шпионаже, — указал правовед, призывая к внесению поправки в законы, которые бы позволили и в мирное время приговаривать к смерти за шпионаж, как в военное. — Я подчеркиваю это, ибо мы должны понять, что имеем дело с оружием уничтожения, которое может стереть с лица земли миллионы американцев. Конкурентное преимущество, которое дало США это супероружие, выдвинуло на первый план шпионов новой школы — доморощенной разновидности, которая ставит верность иностранной державе выше верности Соединенным Штатам. Следовательно, надлежащее наказание в подобных случаях должно максимально служить тому, чтобы оградить наше общество от затесавшихся среди нас предателей».

В главных атомных процессах, проходивших в Англии, Алан Нанн Мэй получил 10 лет тюрьмы в 1946 году, а Клаус Фукс — максимальное предусмотренное законом наказание 14 лет в 1950 году, когда общественное мнение ожесточилось. И Мэй, и Фукс в некотором роде все же сознались.

В США Алан Дин Слэк (не связанный с атомом) и Дэвид Грингласс (связанный с атомом) получили по пятнадцать лет, а Гарри Голд (за связанные и не связанные с атомом эпизоды) — почти тридцать. Все трое сознались. Эйб Бротман и Мириам Московиц, которые прикрывали атомного шпиона, а также участвовали в ином шпионаже, получили максимальное наказание по статье, по которой обвинялись; они не сознались. Можно было бы поспорить, что Розенберги заслужили более сурового отношения, чем остальные, так как находились ближе к русским и сыграли бо́льшую роль в создании и работе шпионской сети. Но даже если так, мы имеем дело с наложением одного на другое. Трудно провести границу между разными видами шпионажа или, если уж на то пошло, между разными видами коммунистов. Рут Грингласс осталась на свободе, чтобы бороться за свое будущее и будущее своих детей, а ее невестка Этель Розенберг готовилась к смерти на электрическом стуле в Синг-Синге. Рут казалась более приятной, менее фанатичной женщиной, чем Этель, однако же, если говорить об участии в заговоре или даже об относительном ущербе, причиненном ими стране, их мало что отличало друг от друга. Одна своим признанием помогла распутать сеть, частью которой была, а другая пыталась скрыть вмешательство СССР во внутренние дела США; вот в чем их принципиальное отличие.

По-видимому, значительная часть общества, не ограничивавшаяся шовинистическими комментаторами в газетах, проявила сочувствие к этой кровавой жертве на алтарь государственной безопасности. Многие трезвые наблюдатели вместе с тем осознавали, что вынесение максимального наказания такой запутавшейся паре, как Розенберги, будет менее полезным и в общественном, и в политическом смысле, чем признание, сделанное в последнюю минуту, которое показало бы, как машина демократического правосудия вполне успешно справляется с весьма изворотливым тоталитарным заговором.

Между тем события приближались к решительному концу. 11 апреля 1951 года Этель Розенберг перевели в отделение смертников в Синг-Синге. Толпа из тридцати человек наблюдала за тем, как она покидает дом заключения для женщин номер 10 по Гринвич-стрит. В розовой блузке, серой клетчатой юбке, сером пальто с каракулевым воротником и черной шляпке, она сидела на заднем сиденье машины рядом с миссис Сарой Голдстайн, помощником судебного пристава. По словам судебного пристава Кэрролла, который отвечал за перевозку, во время поездки она «весело» болтала «о весне и тому подобном». По прибытии в Синг-Синг ей дали номер 110510. Она отдала 15 долларов, которые у нее были при себе, и подписала документ, позволявший ей получать просмотренную почту. На вопрос, что привело ее к совершению преступления, она ответила: «Я не признаю вины». Женская часть отделения для смертников, просторная, но не слишком радужная, состояла из трех камер, коридора и двора для прогулок в окружении трехметровой стены. Там не было заключенных после того, как в предыдущем месяце казнили миссис Марту Бек: она вместе со своим любовником находила по объявлениям о брачных знакомствах состоятельных жертв, которых они и убивали. Четырех надзирательниц, которые наблюдали за миссис Бек и обслуживали ее за 40 долларов в день, снова наняли для выполнения тех же функций для миссис Розенберг.

Через неделю после ее перевода Эмануэль Блох пришел в суд с пламенным заявлением, которое показывало причину, почему от правительства бессмысленно требовать отправки Этель Розенберг обратно в Нью-Йорк. В удостоверенном аффидевите его клиентки утверждалось, что в отделение смертников ее перевели для того, чтобы «сломать» и заставить признать вину.

«Давно уже известно [писала Этель Розенберг с легкостью литератора, которой так гордилась], что психическое и физическое воздействие утонченной жестокости, изобретенной человеком, может сравниться с варварским изуверством дыбы, тисков и колесования. Для меня сущий ад быть разлученной с теплотой, любовью, нежностью и силой моего мужа, а для него — думать о том, что я томлюсь в этом ужасном месте. Мучительно находиться в камере, от которой рукой подать до комнаты, где приводят в исполнение смертный приговор. Я заперта в серых стенах этой тюрьмы, словно в гробнице. Я одна во всем здании, не считая надзирательницы, которая меня охраняет. Я не вижу ни единого человека с утра до ночи, у меня нет иного занятия, кроме как сидеть замурованной в гнетущем безмолвии моей тесной камеры. У меня нет иного развлечения, кроме прогулки по клочку голой земли в окружении стен настолько высоких, что я вижу над ними лишь лоскуток неба. Иногда я вижу пролетающий самолет; иногда пару птиц; порой слышу звук поезда вдали. В остальном же тут всегда стоит мертвая тишина…»

Хотя Этель Розенберг действительно была единственной заключенной в женском крыле тюрьмы для смертников, говорили, что у нее для развлечения было радио. По ее просьбе дежурная надзирательница, сидевшая за столом прямо перед ее маленькой, но хорошо освещенной камерой, приносила ей журналы. Если ей хотелось принять душ, ее отводили в последнюю камеру с душем. В ясные дни ей всегда разрешали поиграть в ручной мяч, и она нередко часами играла с надзирательницей в большом дворе для прогулок.

Ничего не добившись своими попытками вернуть клиентку в Нью-Йорк, в мае Эмануэль Блох прибегнул к другому способу. Он потребовал психического освидетельствования Этель Розенберг из-за «незаконного и из ряда вон выходящего психологического давления», которое оказывается на нее, и вызвал свидетеля — одного видного психиатра, который и подтвердил, что Этель может сойти с ума, если и дальше держать ее в доме смертников.

Обвинение заявило, что было вынуждено незамедлительно отправить Этель Розенберг в Синг-Синг, потому что в федеральной тюрьме для женщин в Нью-Йорке не было условий для того, чтобы отделить преступника, приговоренного к смертной казни, от остальных, как того требует закон. Такие условия существовали в федеральной тюрьме, где содержится Юлиус Розенберг. Однако в середине мая, возможно, отчасти из-за поднятого шума Юлиуса также перевели в тюрьму для смертников. Одетый в опрятный и новый двубортный костюм серого цвета, красный галстук с узором из пальмовых листьев, с белым носовым платком в нагрудном кармане, он отправился в Синг-Синг в обществе судебного пристава Кэрролла и двух помощников. Там его зарегистрировали под номером 110649. На рутинный вопрос: «Чем вы объясняете свое преступное деяние?» — он ответил: «Мы с женой невиновны». Начальник тюрьмы Уилфред Денно рассказал, что Розенбергам будет разрешено видеться друг с другом в течение одного часа в неделю и разговаривать через стол в присутствии надзирателя и надзирательницы. Юлиус был не один у себя в крыле, так как там еще семеро обреченных преступников ожидали своей участи.

В июне федеральный судья Годдард положил конец юридическим попыткам перевести Этель Розенберг из камеры смертников. Он заявил, что не представлено никаких доказательств каких-либо попыток «сломать» заключенную, и постановил, что ее перевод не является «ни необычным, ни жестоким или бесчеловечным в рамках действия восьмой поправки к конституции». В том же месяце к Этель в Синг-Синг пришли родные, чтобы поговорить о двух ее сыновьях, которых почти год продержали в детском приюте в Бронксе, после того как миссис Тесси Грингласс, их бабушка по материнской линии, оказалась не в состоянии их воспитывать. Теперь они не могли уже оставаться и в приюте. Мать Юлиуса миссис Софи Розенберг и замужняя сестра миссис Лина Коэн, с которой жила старушка, предложили взять на себя заботу о мальчиках, а другая сестра Юлиуса, миссис Этель Голдберг, обещала помогать, чем только сможет. Позднее летом мальчиков привели в тюрьму повидать Этель, после того как она в шести письмах заранее во всех деталях распланировала поездку в Оссининг. Сначала мальчики робели, но их угостили конфетами из тюремной столовой, и перед уходом они вместе с родителями спели несколько народных песен.

Тем же летом окружной суд добавил время для подачи апелляционных заявлений с внесенными изменениями. После этого компартия решила запустить кампанию с явной целью сделать мучеников из Юлиуса и Этель Розенберг. Кампания строилась вокруг серии статей в «Нэшнл гардиан», еженедельной газете, основанной в 1948 году в качестве органа Американской рабочей партии и постепенно превратившейся в пропагандистский листок, еще более откровенно сталинистский, чем даже сам «Дейли уоркер».

Эта кампания несколько сместила акценты. Перед судом и во время него защита утверждала, что правительство пытается исподволь протащить в дело ложную тему коммунизма. Теперь же аргументом стало то, что Розенбергов «распинают» за то, что они коммунисты. Как написала Этель Розенберг в одном из своих литературных излияний, которые публиковались в «Нэшнл гардиан» в виде писем: «Именно потому, что мы были непреклонны, бескомпромиссны, безупречны в осуществлении наших убеждений на деле, сегодня мы сидим за серыми стенами Синг-Синга и ждем неизвестно каких еще мук, горестей и пустоты».

Уильям А. Рубен, журналист, написавший серию статей о Розенбергах, держался в рамках известных фактов, однако сама газета превратила их в сказочные выдумки рядом редакторских предисловий, вставок и колонок. «Особая политическая цель состояла в том, чтобы сделать из Розенбергов пример по причине их левых политических убеждений», — говорилось в обширном вступлении к первой статье из серии, вышедшей 22 августа. «Говоря политически, «атомный заговор» был «решенным делом» еще до того, как в нем оказались Розенберги. Все обвиненные участники сознались».

«Нэшнл гардиан» утверждала, что имя Юлиуса Розенберга всплыло только после обыска в квартире Дэвида Грингласса, проведенного ФБР, во время которого обнаружили несколько листков с рукописными заметками. Когда Дэвида спросили о них, он сказал, что это старые записи по математике его зятя Юлиуса еще со времен его учебы в колледже. Так газета намекнула на то, что записи по математике двенадцатилетней давности стали уликой против Розенберга.

Журналист Рубен попробовал еще несколько окольных путей. Цитируя сообщение из Лондона о том, что Клауса Эмиля Юлиуса Фукса там называли именем Юлиус, он задался вопросом, а не может ли быть так, что Юлиус, упомянутый мисс Элизабет Бентли и Гарри Голдом, на самом деле означает Фукса, а не Розенберга. «Нэшнл гардиан» раздула из этой досужей выдумки «новое доказательство» в оправдание Розенбергов. Но это не было новое доказательство, и оно никого не оправдывало. По словам мисс Бентли, шпионские встречи с инженером по имени Юлиус, который жил в Никербокер-Виллидж в Нью-Йорке, происходили еще в 1942 году, когда Фукс трудился над газодиффузионным процессом в английском Бирмингеме. Точно так же имя Юлиус, которое слышал Голд во время приезда к Гринглассам в Альбукерке, было связано с родственником Грин-глассов, который жил в Нью-Йорке. Фукс не был родственником Гринглассов и не жил в Нью-Йорке в то время.

Гарри Голда, кавалера ордена Красной Звезды, который, помимо прочего, дает награжденному право бесплатно ездить в московском метро, газета «Нэшнл гардиан» осудила как «авантюриста-антисоветчика», потому что он сознался, и высказала удивительно лукавое предположение, что СССР, если бы захотел, мог бы разработать атомную бомбу еще во время войны.

«Летом 1945 года в номере советского научного журнала советский физик Векслер опубликовал статью с описанием двух важнейших устройств, лежащих в основе принципов атомного взрыва. Это было в то же время или еще до того, как в Нью-Мексико были проведены атомные испытания и США сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Почему Советы сами не разработали атомную бомбу, чтобы применить ее во Второй мировой войне, — это может быть предметом гуманитарных и научных, а не военных размышлений. Но, как бы то ни было, по меньшей мере два из «секретов», которые легли в основу обвинений против Розенбергов, были известны советским ученым еще в 1945 году».

Статья Векслера 1945 года, хорошо известная американским физикам, описывает принцип синхротрона — усовершенствованного циклотрона. Это была теоретическая статья, в которой не говорилось о том, что такой аппарат уже в то время был создан, да и с тех пор не было никаких данных о том, что он был создан вообще когда-нибудь. Ни синхротрон, ни циклотрон отнюдь не были связаны с «принципами атомного взрыва».

Аргументы «Нэшнл гардиан» — с точки зрения любого, кто хоть что-то знал о физике или об уликах по делу, — казались настолько смехотворными, что вызывали подозрение: партия не слишком сильно старается добиться невозможного — оправдания Розенбергов — и будет вполне довольна, если ее символическая кампания заставит шпионов и дальше молчать до самого электрического стула.

Пожалуй, самая коварная цель коммунистической кампании в деле Розенберга состояла в том, что она пыталась добиться для партии каких-то расовых или религиозных преимуществ. Самая заметная врезка в открывающей статье серии содержала цитату о том, что поджог Рейхстага в Германии подготовил сцену для «террора, преследования и попытки политического и экономического уничтожения евреев». Фотография Розенбергов на первой полосе сопровождалась ссылкой на знаменитый случай антисемитизма в военных кругах Франции: «Дело Дрейфуса в Америке времен холодной войны?» Всякий знакомый с биографией Юлиуса Розенберга знал, что он разбил отцовское сердце, отказавшись пройти полный курс обучения на раввина, и что он полностью отверг свою религию, когда принял коммунизм. И тем не менее на суде он порой говорил слова, которые были или культурными рудиментами, или сознательными попытками представить себя в ложном свете. Увязнув как-то раз в попытке объяснить, почему он предпочитает советскую форму правления, Розенберг сказал: «Мне казалось, что советское правительство добилось большого прогресса… и в то же время я чувствовал, что они внесли главный вклад в уничтожение гитлеровского зверя, который убил шесть миллионов моих единоверцев, и я не могу быть к этому равнодушен».

Когда его спросили о подаренных русскими часах, Розенберг пустился в долгую историю о разных часах, начиная с часов фирмы «Уолтем», которые подарил ему отец на бармицву. Когда его спросили о шпионской встрече в Рождество, Розенберг упомянул Ханукку. Внимательное чтение его показаний неизменно создает впечатление, что он без всякого зазрения совести пытается пристроиться к иудаизму, который отверг еще в юности во время учебы в колледже.

Когда кампания «Нэшнл гардиан» подошла к кульминации в виде создания Национального комитета за справедливость в деле Розенбергов, она еще сильнее стала упирать на национальную и религиозную темы. В обращении к участникам комитета от 10 ноября 1951 года, которое попало в руки автору этой книги, говорилось: «То, что приписываемые Этель и Юлиусу Розенберг политические взгляды были главным элементом дела, это юридически значимый факт. Сразу же после суда ведущие еврейские издания и другие газеты нашей страны выразили опасения, что Розенберги также стали жертвами религиозного фанатизма».

Вовсе не факт, что ведущие еврейские издания и другие газеты видели причиной осуждения Розенбергов их религию. За исключением нескольких ультрареакционных фигур, как, например, конгрессмен Ранкин (демократ от Миссури), никто не злоупотреблял делом Розенбергов ради разжигания розни, пока компартия не решила проверить, не сможет ли она таким образом добиться каких-то пропагандистских преимуществ для себя.

Большинство американцев, по-видимому, понимало, что, если человек, воспитанный протестантом, католиком или иудеем, вступает в коммунистическую партию, он тем самым порывает со своим религиозным воспитанием. Сам факт, что один из двух осужденных шпионов носил, так сказать, «еврейскую фамилию», ничего не означал — уж не больше, чем тот факт, что двух италоамериканцев арестовали в Бруклине за распространение фальшивых десятидолларовых банкнот, означал бы для американцев бруклинского или итальянского происхождения. Закон в США рассматривает преступников индивидуально, не глядя на цвет кожи, религию или национальность.

Никто бы не смог показать пальцем на антисемитизм в деле Розенбергов, направленный лично против них. Главный свидетель обвинения, так же как и трое обвиняемых, был евреем. Евреем был судья. Обвинитель был сыном евреев-иммигрантов, которые обосновались в том же депрессивном районе Ист-Сайда, где появились на свет Розенберги и Гринглассы. Несмотря на все эти факты, Национальный комитет за справедливость в деле Розенбергов, состоявший из Джозефа Брейнина, доктора Кэтрин Додд, Б.З. Голдберга, преподобного Спенсера Кеннарда, Джона Т. Макмануса, Уильяма А. Рубена и доктора Джина Уэлтфиша, обострил религиозный вопрос в брошюре, изданной зимой 1951/52 года. Их усилия не добились особого успеха, даже после того, как Прогрессивная партия провела серию митингов на Среднем Западе в январе и феврале 1952 года, чтобы подстегнуть эти настроения.

В начале января 1952 года судьи окружного апелляционного суда Джером Фрэнк, Томас Суон и Хэрри Чейз рассмотрели апелляцию Розенбергов и Собелла. Назвав их дело «самым драматичным и знаменитым в анналах американской юриспруденции», Эмануэль Блох утверждал, что Розенберги осуждены в результате «сделки» между Гринглассами и обвинением. Двое помощников прокурора США ответили, что вина Розенбергов «слишком очевидна для того, чтобы ее можно было оспаривать». Гарольд Филлипс, выступая от имени Собелла, сказал, что его клиент был лишен справедливого суда — среди прочих причин — потому, что в качестве доказательства были допущены заявления о его членстве в коммунистической партии.

Апелляционный суд не спешил с решением. Пока общественность ожидала его постановления, одна жутковатая история из бродвейской колонки Ленарда Лайонса подчеркнула ужасную дилемму Розенбергов между признанием и возможной казнью. Юлиусу, когда он находился в Синг-Синге, по-видимому, потребовалось серьезное лечение зубов. Поскольку тень возможной казни приближалась день ото дня, тюремный стоматолог решил поставить ему временный мост, так как в ином случае штат понес бы ненужные расходы. Розенберг гневно обратился к начальнику тюрьмы, требуя поставить ему постоянный мост на том основании, что его освобождение — всего лишь дело времени. Начальник поддержал тюремного стоматолога и отказал Розенбергу в постоянном мосте.

25 февраля 1952 года апелляционный суд обострил страшную альтернативу, стоявшую перед Розенбергами, единодушно подтвердив обвинительное решение суда низшей инстанции.

Юлиус и Этель Розенберг были казнены 19 июня 1953 года в исправительном учреждении Синг-Синг в Оссининге, Нью-Йорк.

Примечания

1

После того как в 1966 г. показания Грингласса были рассекречены, многие ученые, ознакомившись с ними, сочли их неграмотными и не содержащими важной информации, так как Грингласс не имел образования и был не в состоянии разобраться в сложных вопросах ядерной физики (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Дин Ачесон — политик, госсекретарь США при президенте Трумэне, ставший объектом критики за то, что вел недостаточно активную борьбу с коммунистами, как внутренними, так и внешними. Адольф Огастес Берли — юрист и экономист, советник Рузвельта, помощник госсекретаря, придерживался антикоммунистических взглядов. Элджер Хисс — госслужащий, обвиненный в 1948 г. в принадлежности к компартии и шпионаже в пользу СССР. Уиттекер Чемберс — писатель и журналист, бывший член компартии США, после выхода из партии активный борец с коммунистами.

3

Арнольд Бенедикт — генерал-майор, героический участник Войны за независимость США, который позднее за деньги предал соотечественников и перешел на сторону Великобритании.

4

По другим данным — Самсон.

5

На Шэкамэксон-стрит располагалась компания, в которой работал Голд.

6

Настоящая фамилия Яцков, родился в 1913 г., окончил Московский полиграфический институт.

7

На самом деле в Аккермане Бессарабской губернии, ныне Белгород-Днестровский Одесской области Украины.

8

К категории 4F относятся призывники, признанные не годными к военной службе по причине несоответствия физическим, психическим или моральным стандартам.

9

«Братья Ровер» — серия детских книг о приключениях трех мальчиков.

10

Имеется в виду первосвященник Анания, судивший апостола Павла в синедрионе.

11

«Большая Берта», или «Толстушка Берта», — немецкая 420-мм мортира, предназначенная для разрушения особо прочных фортификационных сооружений.

12

Распространенное утверждение, что в 1918 г. «Большая Берта» обстреливала Париж, не соответствует истине. Для обстрела Парижа было построено специальное сверхдальнобойное орудие «Колоссаль» («парижская пушка»).

13

Капица был уволен из МГУ в феврале 1950 г., так как в декабре предыдущего года, несмотря на приглашение, не явился на торжественные заседания в МГУ и Академии наук, посвященные 70-летию Сталина. Откуда Виктор Кон взял эту «речь» Капицы, неизвестно.

14

Позже сменил фамилию на Алиханов.

15

Физический факультет Кембриджского университета.

16

Коварски стал заместителем Франсиса Перрена, сына Жана Перрена.

17

Имеется в виду Эрих Шуман, руководитель исследовательского отдела Управления вооружений сухопутных сил III Рейха, известный немецкий физик, специалист по акустике и взрывчатым веществам. Шуман руководил Институтом психологии звука и медицинской акустики, увлекался музыкой. Гаудсмит писал о нем: «Коллеги несколько презрительно называли его профессором военной музыки».

18

После того, как специально созданная комиссия признала полковника Заботина виновным в инциденте с Гузенко, он был арестован и находился в лагере, а после смерти Сталина был освобожден и умер в 1957 г. Награжден орденом Красного Знамени (1944) и орденом Отечественной войны 1-й степени (1945).

19

Коллега Фута по «Красной капелле» Шандор Радо писал: «На мой взгляд, мемуары его весьма легковесны, порой просто несерьезны, понапутано там довольно изрядно. Кстати, это признают многие. Вот, напр., какую оценку мемуарам Фута дает автор труда „Красно-белая капелла“ фон Шрамм, человек, которого никак нельзя заподозрить в коммунистических взглядах: «Это только репортаж, но не историческая информация. Он (то есть Фут. — Ш. Р.) хотел продать свою книгу, поэтому придал ей сенсационный характер. Главное, впрочем, не в поверхностной, рассчитанной на невзыскательного читателя, книге Фута. Погоня за сенсацией явилась лишь естественным итогом эволюции его идейных позиций».

20

Уитни Анита — американская активистка, суфражистка, борец за права женщин, стоявшая у истоков компартии США.

21

Мартин Кеймен пытался покончить с собой при помощи ножа, после того как в прессе его открыто назвали шпионом. В течение 10 лет он пытался оправдаться и доказать свою невиновность, пока наконец не выиграл суд о клевете и не смог снова получить паспорт.

22

Бьюденз Луис Фрэнсис — писатель, политический активист и советский агент. После 1945 г. стал активным антикоммунистом, работал на ФБР, давал показания против бывших единомышленников на судах и слушаниях комитетов конгресса.

23

В СССР Бруно Понтекорво работал в Объединенном институте ядерных исследований в Дубне, был избран академиком АН СССР, удостоен Сталинской и Ленинской государственных премий. Умер в 1993 г.

24

Атолл в Тихом океане, где проводились ядерные испытания.

25

Лимфома Ходжкина — онкологическое заболевание.

26

Кафе, которое привлекало к себе множество знаменитостей от художников и композиторов до королевских особ.

27

Молодежная еврейская организация.

28

Милдред Гилларс по прозвищу Салли из Оси и Ива Тогури по прозвищу Токийская роза — американские гражданки, которые в годы Второй мировой вели пропагандистские радиопрограммы из Германии и Японии соответственно для деморализации американских войск.

Content

Оливер Пилат
Атомные шпионы
Охота за американскими ядерными секретами в годы холодной войны

Глава 1 Утраченная тайна

Глава 2 Несколько жизней Гарри Голда

Глава 3 Дымовая завеса

Глава 4 Клаус Эмиль Юлиус Фукс

Глава 5 Прореха в сети

Глава 6 Чикаго и Беркли

Глава 7 Побег и признание

Глава 8 Рут и Дэвид Грингласс

Глава 9 Заговорщики

Глава 10 Суд и наказание

Примечания