Надежда Черкасова

Инстинкт мести

На старости лет обнаруживаешь, что месть – все-таки самый надежный вид правосудия.

Анри Бек

Глава 1

Зацепин подъехал к добротной, украшенной лепным декором сталинке с высоким бельэтажем, – нестареющей классике, давно превратившейся в бренд, но упорно не желающей сдаваться и уверенно держащей форс. Нырнув под арку, внедорожник оказался в уютном московском дворике, на редкость тихом и спокойном для центра огромного мегаполиса.

Нехотя спихнув с мягкого сиденья грузноватое тело, счастливейший из смертных залюбовался своей новой игрушкой: стильный элегантный «Мерседес-Бенц» цвета «белый бриллиант» сверкал на солнце отлакированными боками, радуя глаз, вызывая чувство гордости и превосходства, а также авансом присваивая владельцу неотразимый имидж хозяина жизни.

Разглядывая себя в глянцевой дверце автомобиля, словно в зеркале, Зацепин поправил все еще густую шевелюру – предмет гордости, несмотря на упорные слухи о чрезвычайной мужественности и сверхсексуальности лысеющих мужчин, – и одернул полы дорогого пиджака. Настроение чудесное, самооценка на должной высоте, а его автомобиль лучше и красивее, чем у других мужиков. Поэтому у Зацепина больше шансов на победу.

В завоевании женщин, что ли? А с чем еще можно сравнить любовь мужчины к железному коню? Разве что только с любовью к женщине. Да и в стрессовых ситуациях его ничем не заменить. Не идти же к психологу, а тем паче к психоаналитику, в самом-то деле! Надо просто сесть за руль и уехать от любых проблем куда глаза глядят.

Что это с ним? Он рассуждает как пацан. А ведь ему уже далеко за сорок. Ну и что? Молоденькие женщины как вешались ему на шею, так и вешаются. Но Зацепин прекрасно понимает, что из женитьбы на одной из них ничего путного в конечном счете не получится. Потому что его жажда любви так и останется неутоленной – речь идет о настоящем чувстве, которое не купишь ни за какие деньги, – страсти суждено будет заглохнуть от осознания того, что юные и душой и телом всегда тянутся к сверстникам.

Это, в сущности, вполне естественно и соответствует законам природы. К тому же он уже дважды вступал в бурную реку семейных отношений, но полюбить своих жен так и не удосужился. Потому что всю жизнь страдал об одной-единственной, которая была занята.

Вот потому-то у вьющихся вокруг него молоденьких дамочек шансов никаких. Они нужны ему разве что для спортивного интереса, в угоду разрекламированной моде на молодость, которая на поверку оказывается бездуховной и весьма падкой на денежные знаки. А также чтобы поддержать форму, не дать упругому мускулистому телу превратиться в скопище жира, постоянных депрессий, стрессов, фобий и страхов, которые всегда держатся вместе, делая недвусмысленные намеки на возраст и все такое прочее, с чем Зацепин соглашаться не торопится.

Нет, так запросто он не сдастся. Тем более теперь, когда его ждет счастливая семейная жизнь с любовью всей его жизни. Да, он прекрасно понимает, что быть молодым можно только в двадцать восемь, ощущать себя молодым – в тридцать пять или даже в сорок, а уже после сорока пяти – если, конечно, хорошо поднапрячься – остается только казаться молодым.

Сначала секрет долгожительства искали лишь во внешней среде, но потом наконец поняли, что главные причины старения кроются внутри, в самом человеке. И чем больше любви в его душе, тем он добросердечнее, тем больше готов к любым изменениям, а потому и жить ему дольше остальных. Теперь Зацепин открыт для окружающего мира, для счастья, о котором так долго мечтал.

Отныне он отказывается играть второстепенные роли, такие как двоюродного брата мужа любимой женщины или, на худой конец, лучшего друга – стабильного, всегда готового прийти на помощь и разрывающегося между долгом и собственными желаниями любить и быть любимым. Целых двадцать восемь лет он ждал своего часа. И вот его час наконец настал. Теперь можно предъявить счет судьбе и потребовать то, что принадлежит ему по праву.

А если Зацепин ошибся? Не слишком ли долго он ждал? Может, потому так страстно и желал получить Маргариту, что та была недоступна? А если все эти годы – лишь время, съеденное завистью?

Нет, не может быть! Потому что теперь он и в самом деле по-настоящему счастлив. Сейчас даже самому себе не надо врать, как же хорошо ему на свете жить. Оттого что она свободна. И Зацепин пойдет на все, чтобы сделать любимую счастливой. Он уже преступил черту, за которую прежде и заглядывать-то боялся, дошел до своей персональной точки невозврата, поэтому должен идти только вперед, потому что даже оглянуться для него – равносильно смерти.

Зацепин вытащил из багажника огромный букет белых роз, пакеты с продуктами, поиграл с пультом, замыкая машину и слушая приятные сердцу звуки, направился к подъезду. Привыкший ездить на лифте, с трудом поднялся на пятый этаж.

У Антона, как ни у кого, была возможность купить любую новомодную роскошную квартиру в центре столицы, но о том, чтобы предать дом, в котором прошли его детство и юность, дом, где поселилось семейное счастье с единственной любовью всей его жизни, и речи не могло быть. Даже в недавно построенный особняк в Барвихе он наведывался редко, впрочем, как и его семья, которая так и толклась в этой старой квартире, словно не решаясь покидать обитель радости, оплот веры, надежды и любви. Вот только никакие символы Антону не помогли.

Зацепин постоял возле высокой массивной двери, чтобы немного отдышаться и дать себе время принять соответствующее случаю трагическое выражение лица, затем ткнул пальцем в кнопку звонка. Дверь немедленно отворилась, и на пороге застыла в немом ожидании женщина, за которую он готов был бороться до конца своей жизни. Но борьба закончилась, и теперь только он один имеет на нее право.

Вот она – та, которую он всегда любил, любит и будет любить вечно: стройная, нежная, импульсивная и страстная, с бездонной синевой мерцающих глаз и русыми до плеч волосами с заметной уже проседью. Перед такими робеют мужики, опасаясь все понимающего и чуть ироничного взгляда, а потому и выбирают молоденьких и глупых, чтобы не упасть хотя бы в собственных глазах и сильно не ушибиться.

Теперь она немного сдала и побледнела лицом, но стала более трогательной и совсем беззащитной. Ее хочется взять на руки, прижать к груди и уже никогда от себя не отпускать. Нежность захлестнула Зацепина волной, и он даже дышать перестал, не в силах оторвать от Маргариты восторженного взора.

– Это тебе. – Он протянул букет. – Поздравляю с днем рождения!

– Ах да!.. День рождения… – Она растерянно смотрела на цветы. – Я совсем забыла. Ты проходи. – Маргарита сделала шаг назад, пропуская Зацепина, и только после того, как тот переступил порог, приняла цветы.

И снова условности, которые еще никого и никогда не спасали. Но вера в них неискоренима, как неистребимо убеждение в существовании чуда, которое может все-таки однажды случиться. Значит, она тоже не перестала ждать чего-то хорошего от жизни. И именно он сотворит для нее все возможное и невозможное, одарит счастьем, которого ей в жизни недодали. Нет, она не разочаруется. Потому что, как никто другой, достойна всего самого лучшего.

– Спасибо! Не стоило беспокоиться.

– Вот тут еще продукты. Не сидеть же вам в день рождения голодными.

Маргарита направилась в кухню. Зацепин запер дверь на ключ и с пакетами поплелся следом. Его сердце билось так громко, словно пыталось выдать тайну тайн, о которой она прекрасно знала, но раскрывать также не торопилась.

– Хорошо, что ты приехал. Я уже хотела звонить и просить тебя переговорить с Асей. Она сама не своя. Никак не может прийти в себя. Да и понятно: два месяца всего прошло с похорон. Она из дома почти не выходила за это время. Только один раз съездила в офис, оформила отпуск. А через месяц попыталась выйти на работу, но не смогла. Попросила без содержания – не дали. Вот и уволилась. Я боюсь за нее. Меня она не слушает. Может, тебе удастся как-то повлиять?.. А с другой стороны, Асю тоже можно понять. Даже не знаю, что делать. Пока Антон был жив, мне все было ясно. А как его не стало, я как будто себя потеряла и никак не могу отыскать.

– Хорошо. Я поговорю. Она у себя? Ты пока накрывай на стол, а я схожу за ней.

– Ты только поаккуратнее. Асенька сейчас как оголенный провод.

Зацепин прошел по просторному длинному коридору с высокими, под потолок, застекленными книжными шкафами, мимо зала с настежь распахнутыми дверьми, открытого кабинета, также забитого книгами, остановился возле комнаты Аси и в нерешительности потоптался. В этой огромной квартире чужой мог и заблудиться, но не Зацепин, который приходил сюда с малолетства. Сколько же лет прошло, а почти все как прежде. Почти. Потому что нет Антона, решительного и активного, но в то же время осторожного и осмотрительного. Словно в нем жили два человека. Теперь их нет обоих.

Он постучал, но не получил ответа, приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Ася лежала на кровати, вперившись в высоченный потолок и словно разглядывая замысловатый рисунок позолоченной лепнины. Веером расположившиеся на подушке русые до плеч волосы показались Зацепину похожими на крылья парящей птицы. Осунувшееся мрачное лицо, покрасневшие глаза – все как обычно за последние два месяца.

– Привет, Оса! К тебе можно?

– Привет, Следопыт! Заходи.

Так прозвал их Антон: Асю – за языкастость, Зацепина – после принятия должности редактора независимой частной газеты «Следопыт», издания общественно-политической направленности с острыми и смелыми материалами на самые злободневные темы. Ася с удовольствием присоединилась к отцу и уже по-другому крестного не называла, так как тот представлялся ей героем, прямо как в романах Фенимора Купера, которыми она зачитывалась в детстве.

Зацепин вошел и прикрыл дверь. Он сел недалеко от кровати в старинное широкое уютное кресло и задумчиво разглядывал крестницу. Ася повернулась на бок и уставилась на Зацепина. Лицо обиженное, как у ребенка, глаза ввалились, и такая тоска во взгляде, что появляется желание погладить ее по головке и успокоить.

Но он не станет этого делать. Попытался однажды и чуть не утонул в потоке слез. Как же она, должно быть, устала от одиночества, что даже Зацепин представляет для нее какой-то интерес. Раньше от компьютера было не оторвать, а теперь, видимо, поняла, что ей без живого человеческого общения не выжить. Наконец-то осознала, что невозможно найти ответы и решения своих проблем в Интернете.

Прогресс в виде Интернета прет, как асфальтовый каток, подминая под себя молодые умы и души, впихивая в них негативную и агрессивную информацию, а также вынуждая терять навыки человеческого общения. И если у поколения Зацепина сохранилась хоть какая-то внутренняя защита, то молодые лишены этого иммунитета и принимают всю вываливающуюся на них информацию за чистую монету.

Как же она сейчас похожа на мать: от подвижности и жизнерадостности у обеих и следа не осталось, их безукоризненная логика неспособна осознать происшедшее. Погасли без Антона, словно свечки.

Смотрит на него синими, как у матери, глазищами и надеется, что он сможет ответить на мучающие ее вопросы, разрешить неразрешимые проблемы. Что же она хочет от него услышать – слова утешений? Но попытка как-то поговорить с ней об отце ему не удалась, так как Ася тут же начала плакать, поэтому беседы по душам не получилось. Что ждет его на этот раз?

– Как поживаешь?

– Никак. От меня одна оболочка осталась. Лежу вот, сил набираюсь.

– Зачем тебе столько сил? Два месяца уже лежишь.

– Очень нужны. Для мести.

– И кому ты собралась мстить?

– Тому, кто разрушил мое счастливое семейное осиное гнездо. Жила раньше в нем, никого не трогала. А кто-то пришел и разворошил.

– Кто? – Зацепин заерзал в кресле, которое вдруг показалось ему не таким уж и удобным. – Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

– Конечно. Убийцу моего отца. А кто он – мне еще предстоит выяснить.

– И что ты сделаешь, когда узнаешь?

– Убью его. А потом… – Ася замолчала, пытаясь сдержать слезы.

– Потом – что?

– Убью его еще раз.

– Но ты и сама можешь погибнуть.

– Какая разница! Осы жалят даже мертвыми.

– Не хочешь меня взять в помощники?

– А ты пойдешь? Конечно, хочу! Мне нужны помощники. Даже очень.

– Пойду, куда ж я денусь! Особенно теперь, когда Трунова, подозреваемого в убийстве Антона, освободили по постановлению следователя, так как подозрения в его причастности к убийству не подтвердились. Предварительное следствие также приостановлено. В связи с тем, что лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого, не установлено.

Ася села на кровати, спустив ноги на пол. Она ошеломленно взирала на Зацепина и отказывалась верить услышанному.

– Но разве такое может быть?! Разве они не должны искать убийцу до тех пор, пока не найдут?

– На свете может быть даже такое, что тебе никогда и в голову не придет. А то, что они сделали, законно. И ни обсуждению, ни возражению не подлежит.

– Даже нельзя жалобу на них подать?

– Кому – им же самим? У них одна система, и своих она в обиду не дает.

– Тогда что же делать?

– Жить дальше.

– А если жизнь теперь превратилась в сплошную боль? И усмирить ее может только месть?.. Знаешь, был когда-то такой французский драматург, Анри Бек. Ему в жизни приходилось часто разочаровываться. Так вот он лишь к старости понял, что самый надежный вид правосудия – месть. Я это осознала гораздо раньше.

– Ты даже не допускаешь, что твой Анри Бек ошибался?

– Терпеть не могу, когда отвечают вопросом на вопрос.

– Я знаю только одно: хочешь мстить – вырой две могилы. Это сказал Конфуций, и я с ним согласен.

– Они давно вырыты. Обе. Стоят готовенькие, ждут постояльцев.

– Оса, ты играешь с огнем. А от него, как известно, одни головешки остаются. Не хочешь же ты превратить свою жизнь в головешку?

– Нет, не хочу. Поэтому я изо всех сил буду стараться уцелеть. Но если не получится, что ж… чему быть, того не миновать.

– Ты рассуждаешь как камикадзе.

«Как бы у нее совсем крышу не сорвало, – невольно подумал Зацепин. – Жалко, конечно, девочку. Если бы не просьба Маргариты…»

– Мать сказала, что ты бросила работу.

– Не бросила, а ушла по собственному желанию. Потому что думаю не о цифрах, а об отце. На работу я устроюсь, но на другую. Где нет цифр и много людей. Например, пойду торговать на рынке.

– Это с твоими-то двумя высшими образованиями – экономическим и юридическим? Нет, не справишься. Там совсем другие знания нужны. Рынок – это игра, и один из игроков – покупатель или продавец – обязательно должен остаться в дураках. В основном, конечно, становится дураком наивный и доверчивый покупатель, которому трудно устоять против целой системы, живущей и процветающей на обмане. Каждый выживает как может.

– Тогда пойду в маляры. Работа хорошая, физическая. Буду так уставать, что на безысходные мысли, которые из меня душу тянут, сил уже не останется. А в просветах между отдыхом и работой продолжу думать, как отомстить за отца.

«Ее никак нельзя упускать из виду, иначе таких дров наломает, что никому мало не покажется, – думал Зацепин. – Придется Осу взять к себе. Все-таки под присмотром».

– Ко мне в газету пойдешь? У меня как раз место корреспондента освободилось.

Зацепин не стал вдаваться в подробности о прежнем сотруднике, который работал у него под прикрытием, скрываясь за псевдонимом «Антон Правдин», и мог бы с успехом и дальше продолжать расследования скандальных историй, если бы… Хотя нет, не мог. Потому что заранее готовился, как овца, на заклание. Рано или поздно. Жаль, а у него были все шансы продержаться подольше или, по крайней мере, выйти сухим из воды… Ну почему Зацепин снова себе врет!

Нет, не было у него ни единого шанса! Не каждый слишком много знающий счастливчик доживает до старости, потому как язык наш – тот еще троянский конь, которого мы в себе приютили, – так и норовит подставить, выболтнуть лишнее и подыграть врагам. Потому и пришлось лучшего журналиста сдать Хозяину, на которого лапу поднял, как самый последний пес, почувствовавший вседозволенность. Жаль, конечно, так как лучшего журналиста для себя можно выучить только самому.

– У тебя и образование подходящее, и в жизни кое-чего повидала. Сколько тебе – двадцать семь? Прекрасный возраст. Еще совсем молодая, а опыта жизненного уже набралась.

– И чем я должна заниматься?

– Мы предоставляем информацию, необходимую для того, чтобы читатели нашей газеты могли определить свою позицию в общественно важных вопросах.

– Это в каких же? В жизни скандальных звезд, что ли? Или в «загадочных» явлениях, «успешно» разгадываемых колдунами и магами? А может, в криминальных историях, так и оставшихся тайнами? Как, например, с моим отцом. Нет уж! Негативной информации, которая приводит всех лишь к моральному и психическому опустошению, и без меня хватает. Такое ощущение, что у наименьшей части общества и их игрушек своя жизнь, а большинству, к которому я отношу себя, приходится жить в мире беспросветного насилия. Что это, как не манипулирование общественным сознанием?

«Неужели я поторопился предложить ей работу? Мой прежний отважный журналист начинал гораздо скромнее, без этаких категоричных высказываний. Это потом у него появились мысли о спасении человечества от угрозы тотальной дебилизации и прочей неизбежности. Ася же еще и работать не начала, а уже мнением своим персональным размахивает, как национальным флагом. А может, это и хорошо? Зато и задания будет выполнять рьяно и добросовестно. Сейчас она пока еще сырой материал, но если взяться за ее обучение…»

– Одна «чернуха», бездоказательная «обвинуха», «развлекуха» и что там еще… ах да, «поруха». Ты не думай, я говорю не конкретно о твоей газете, а вообще о СМИ. Это и радио, и телевидение. Надоело! А ведь все они, и газеты в частности, должны помогать задумываться о вопросах бытия, искать ответы на самые насущные вопросы, которые людей тревожат.

– Очень правильное замечание. Тебе и карты в руки. Будешь заниматься журналистскими расследованиями. Это что-то вроде частного сыщика от газеты.

– Почему я? И потом, разве что-то может зависеть от меня? Нет, от меня ничего не зависит.

– Абсолютно дьявольская аксиома: от меня ничего не зависит. Зависит, дорогая моя. От каждого человека зависит очень многое.

– Ну не знаю. Уж кем я никогда не хотела быть, так это журналистом. Всегда относилась к ним, как… Извини, я не тебя имела в виду.

– Да нет, ничего, продолжай. Даже интересно послушать глас одной из представительниц народа.

– А что, разве не так? Все продается и покупается. За деньги клянутся в любви, а за очень большие – ненавидят и унижают. На одних пишут хвалебные оды, других – тоже за деньги, между прочим, – обходят молчанием. Да, ущемлять свободу слова нельзя. А значит, торговать ею не воспрещается? Вот только проститутка не пытается учить меня ни жизни, ни нравственности, ни морали.

– Что ж, ничего нового я от тебя не услышал. Но ты не права. Журналистика скорее похожа на содержанку, которая предпочитает постоянного хозяина. Пресса, несомненно, сильное оружие, но не само по себе, а лишь в руках того, кому принадлежит.

– Ну я же говорила! Только хрен редьки не слаще. Ворошить чужое грязное белье, выдумывать сенсации для большей шумихи, «желтые» скандалы, интриги, политика – это не для меня.

– И снова ты ошибаешься. Работу журналиста можно сравнить с работой оперативника. Похожие принципы, методы и личные качества: творческий подход к делу, быстрая реакция, настойчивость сродни наглости, умение слушать людей, а также многое другое, в том числе способность не делить время на служебное и личное. И потом, кто-то же должен информировать общество о том, что действительно происходит в стране?

– А разве проведение расследований – дело журналистов? Может, этим лучше заняться соответствующим компетентным органам? Хотя я уже по опыту знаю, что и они своим делом так, как надо, занимаются не всегда. Убийцу-то отца не только не нашли, но и вовсе искать перестали.

– Вот ты и ответила на свой вопрос. Чем очевиднее неспособность соответствующих органов эффективно бороться с преступностью, тем больше становится журналистских расследований. И эта закономерность действует во всем мире, так как является потребностью здоровой части общества в самосохранении. Это не что иное, как желание помочь государству в защите общественных интересов.

– Ты это серьезно?!

– Конечно. Власть должна быть заинтересована в расследованиях в первую очередь, так как тот, кто владеет информацией, владеет миром.

– Вот где собака-то зарыта! «Должна быть заинтересована». Значит, это только пожелания и мечты? А я-то уж и в самом деле подумала, что власть ратует за расследования. Нет, Следопыт, нам с тобой не по пути. Да и смелости у меня не хватит, чтобы высказывать то, что я думаю.

– Тебе и не надо никакой смелости. Не бывает смелых журналистов, но есть смелые редакторы. Лично я всегда рискую плыть против течения.

– Вот нам обоим с тобой головы-то и поотрывают.

– Двадцать лет работаю журналистом, из них пятнадцать редактором, и пока не оторвали. А все потому, что у меня не тыква на плечах, а умная голова, которая знает, как надо поступить, чтобы уцелеть. Так вот, журналистика – это когда есть конфликт. А если его нет – это уже реклама, пиар и прочее, что к журналистике не имеет никакого отношения. Потому что новости – это то, что от нас пытаются утаить. Я тебе вот что скажу: критиканов на свете – каждый первый, а как доходит до конкретных действий, желающих думать и делать, как надо, словно подменяют. Они тут же становятся довольны всем, абсолютно лояльны и вполне счастливы. Просто берут в руки другую газету или начинают старательно переключать каналы в надежде на то, что отыщут хоть что-то удобоваримое. Ну так как?

– Даже не знаю, что и сказать.

– Ты даже не представляешь, какая захватывающая тебя ждет работа! Маляром, конечно, тоже можно. Но нет гарантий, что нежелательные мысли тебя оставят в покое. Есть только одна возможность избавиться от них – заменить другими. То есть не хочешь думать о зеленом жирафе – думай об оранжевом крокодиле. Тебе и жить станет интереснее. Тогда, может, и свои мысли о мести оставишь.

– Не оставлю, даже не надейся! Кто-то же должен найти убийцу отца, так почему не я? Тем более правоохранительные органы сдались без боя. Не потому ли, что знают, кто настоящий виновник его смерти? И здесь проституция в полной ее красе.

– Они все сделали по закону, ты даже не сомневайся.

– А вот я сомневаюсь.

– Неужели ты думаешь, что я спокойно буду смотреть на то, как ты себя губишь? Даже не мечтай. Потому что я загружу тебя работой, как никого другого. Теперь только работа, в которую тебе придется окунуться с головой, сможет удержать тебя от того безумства, что ты собираешься совершить.

– Это мое личное дело… Но я не стану препятствовать твоим попыткам спасти меня. Ведь ты же Следопыт. Вот и давай заниматься каждый своим делом. Итак, что там у нас с журналистикой?

– Журналист, собирающий материал, уподобляется ищейке, идущей по следу. А след может вывести как на положительный материал, так и на отрицательный. То есть негативный и крайне опасный. Отсюда – постоянное напряжение, всевозможные стрессы, так как умственная и физическая энергия тратится по максимуму, зрение обострено, слух насторожен. В общем, ищейка – она и есть ищейка. Ты к этому готова?

– Нет, конечно, что за вопрос! Как я могу быть готова к тому, о чем не имею понятия?

– Твое расследование будет ориентировано не на то, чтобы преследовать кого-то по закону, а исключительно на огласку. Твоя работа заключается не в том, чтобы выявить нарушение закона, а в том, чтобы помочь читателю в понимании того, что происходит в нашем сложном мире. Началом расследования может стать какое-то событие, попавшие в твои руки документы, даже слухи.

– Слухи?! Ничего себе источник!

– Да, и они тоже. Но не забывай о том, что любые факты, положенные в основу материалов, должны подтверждаться как минимум двумя источниками информации. Журналисту сегодня прощается все, кроме отсутствия таланта. Потому что умение связно писать – а оно и есть талант – человеку либо дается, либо нет. Связно научиться писать, конечно, можно. Но вот как написать так, чтобы читалось? Хороших журналистов сейчас так много, что работы хватает не для всех. Но лично тебе повезло: ты оказалась в нужном месте в нужный час.

– Спасибо, конечно, за предложение, но с чего ты взял, что у меня есть талант к этой профессии?

– Это только в деле можно проверить. Поэтому не будем торопиться отрицать у тебя столь важного для журналистики компонента. Зато я со всей очевидностью могу заявить, что у тебя особый склад ума: ты легка на подъем, мобильна, коммуникабельна и обладаешь ярко выраженным характером спортсмена – быть только впереди любой ценой. Я же тебя с детства знаю. Или я не прав?

– Может быть. А может, и нет. Это с какого боку посмотреть.

– Я научу тебя всему, что тебе необходимо знать и пригодится в работе. И чтобы приободрить, открою маленький секрет, который имеет большущее значение в нашей профессии. Он заключается в следующем: каким бы опытом ты ни обладала, с каждым новым редакционным заданием вынуждена будешь начинать свою работу с нуля. Поэтому реальная жизнь также станет твоим учителем. Ну и практика, конечно, которая является лучшим из всех учителем… А теперь пойдем, поздравим твою матушку с днем рождения. Она уже заждалась нас за накрытым столом.

– Ой, я совсем забыла! А цветы?

– Уже стоят в центре стола. Думаю, вы с мамой заслужили капельку радости за эти два месяца горя.

– Нам сейчас как-то не до радостей.

– Когда умерла моя мать, я тоже ужасно горевал. У меня даже депрессия началась, чуть в больницу не угодил. Пошел в церковь, поговорил со священником. И знаешь, что он мне сказал? Что души умерших нуждаются в духовной помощи близких людей. А соблюдение конфессиональных ритуалов – не просто дань традициям, а как раз и есть конкретная забота об умерших. Во всех религиях молитвы за них считаются благом как для того, кто ушел, так и для тех, кто остался. Еще желательно добавить помощь тем, кто сейчас слабее. Например, подать милостыню нищим. Так забота о душе умершего и помощь другим дает нам силы жить дальше. Лично меня спасло только это.

– Ты советуешь сходить в церковь?

– Да. Поставь свечку отцу за упокой, а себе и матери за здравие, почитай соответствующую молитву. У нас, как ни странно, очень сильна тяга к смерти. В то время как нам нужно, несмотря ни на что, продолжать жить дальше, мы изо всех сил тянемся к ней, безносой.

– Я не хочу умирать!

– Когда человек цепляется за умершего, он поневоле хочет быть с ним. Но нам надо жить, потому что мы еще не выполнили свои задачи. Только здесь тебе по силам помочь отцу.

– Ты прав. Мне нужно найти убийцу.

– Опять ты за свое? Неверующему трудно передать близкого человека даже богу. А верующий все привык возлагать на волю божью.

– Ты хочешь сказать, что его смерть…

– Я хочу сказать, что тебе тоже нужно положиться на бога. Ни один убийца не уйдет от наказания.

«Да-да, конечно, – думала Ася. – На бога надейся, а сам не плошай».

– Теперь пойдем, поздравим твою матушку. Выпьем за ее здоровье и за наше с тобой. Также рюмочку за упокой твоего отца. Не будем нарушать традиций.

Глава 2

Газета «Следопыт» входила в состав торгово-промышленного холдинга «Олимп», возглавляемого Мастерковым Геннадием Петровичем, личностью загадочной и непредсказуемой, а потому ласково-уважительно и не без известной доли насмешливости прозванной в тесном междоусобном кружке журналистов Крокодилом Геной.

Если раньше анорексично худая – как по содержанию, так и по внешнему виду – газета мизерным тиражом с девяностопроцентным списанием выходила один раз в неделю и состояла практически из одной рекламы, касающейся исключительно «Олимпа», то при Зацепине превратилась чуть ли не в народную любимицу. Благодарные читатели заваливали редакцию восторженными письмами, животрепещущими вопросами и просьбами о помощи, поэтому штат пришлось увеличить вдвое.

«Интересно, – думала Ася, поглядывая на увлеченно рассказывающего о своих подвигах Зацепина, – зачем крупному бизнесмену Мастеркову собственная газета? Насколько мне известно, это довольно затратный бизнес, и многие на нем уже погорели. А если газета и не бизнес вовсе, а, например, дань моде? Как конюшня или футбольный клуб. Или здесь замешано неистребимое желание стать представителем «четвертой власти»?»

– Зачем ему газета? – спросила Ася.

– Выгодно. Газета работает на имидж холдинга. Да и в общественном сознании статус издателя намного выше, чем владельца огромной империи.

– Поэтому газет теперь развелось столько, сколько читателей?

– Но это же хорошо: каждому читателю по газете.

– А издателю-то невыгодно.

– С чего ты взяла? Газету можно сверху донизу забить рекламой – чистые деньги за воздух и лишь в обмен на дешевую бумагу.

– Но это же халтура, чистейшей воды мошенничество. Да и кто станет читать газету, забитую рекламой?

– Снова ошибаешься. Это бесплатная реклама продукции холдинга. Чем кому-то платить за нее, лучше брать деньги с других предпринимателей за размещение чужой рекламы. А еще газета нужна для политических и представительских целей.

– Вот это больше похоже на правду. Повлиять на кого-то, половить рыбку в мутной водичке, собирая компромат, так?

– Ася, вот куда тебя сейчас несет, ты можешь мне ответить? Я же сказал, что всю ответственность за твои расследования я беру на себя. Тебе главное – не попасться с поличным. Но я же тебя всему этому научу.

Зацепин хитрил, когда намекал Асе на собственную смелость. По-настоящему смелым приходится быть, скорее всего, Мастеркову, который прикрывает пятую точку своего редактора. Хотя с этим вопросом тоже можно поспорить. Ведь главной особенностью расследований газеты является то, что они проводятся, как правило, «по собственной инициативе журналистов» – если Мастерков, конечно, сделает вид, что он здесь совсем ни при чем и что задание исходит не от него, – потому и крайним оказывается непосредственный исполнитель.

И ничего нового в этой банальной ситуации еще не придумано, так как каждая конкретная инициатива – и это общеизвестный факт – наказуема и карается в соответствии с действующим законодательством, а то и без его участия.

Пройти в редакцию оказалось совсем не просто. Трехэтажное здание, в котором она располагалась на первом этаже правого крыла, принадлежало «Олимпу» и бдительно охранялось. В левом крыле находились отдел кадров, бухгалтерия и небольшая, но очень уютная столовая, преимущества существования которой Ася впоследствии оценила. О том, что находилось на втором и третьем этажах, Зацепин умолчал.

Вход в здание «Олимпа», напичканного видеокамерами внешнего и внутреннего наблюдения, осуществлялся строго по пропускам, заверенным у начальника охраны. Если пропуска у посетителя не было, охрана любезно вызывала того, к кому он явился, и вносила имя гостя в журнал. Незваного посетителя или, более того, совсем нежеланного, охрана так же любезно, пользуясь внушительной мускульной силой, выпроваживала из здания восвояси.

Асе даже пришлось стать свидетельницей подобного «гостеприимства». Какой-то шустрый дедок попытался прорваться в «Общественную приемную», которая якобы находилась на втором этаже, чтобы продемонстрировать кому-то «кузькину мать». Но два здоровенных охранника, подхватив тщедушного нарушителя чьего-то тщательно охраняемого спокойствия под руки, вынесли его за пределы здания и швырнули, как ненужный хлам, на пышную цветочную клумбу, вероятно, опасаясь, чтобы тот ненароком не ушибся.

Пока Асе оформляли пропуск, она наблюдала сквозь застекленные двери входа, как неугомонный старичок, немедленно вскочив, что-то выкрикивает, потрясая худенькими кулачками, но тут же пускается наутек, заметив возвращающегося к нему охранника.

«Однако, – сделала для себя вывод Ася, – здесь не все так, как кажется. И не стоит торопиться верить всему, что мне сейчас начнут показывать. А особенно тому, в чем самозабвенно примутся убеждать. Ушки на макушке, собачий нюх и глаз-алмаз совсем не помешают. Так же как и хвост, который следует держать пистолетом: авось придется отстреливаться».

В первый же день появления в редакции Асю закружило, как в водовороте. Она чувствовала, что тонет в потоке новой информации, хлынувшей на нее, как из рога изобилия. Зацепин чуть не бегом носился с ней по отделам, рассказывая о функциях каждого сотрудника, знакомил попутно с журналистами – служителями пера.

– В «ежедневке», выходящей по вторникам, средам, субботам и воскресеньям, ориентированной в основном на мужчин, главной считается информационная составляющая. Это новости, события, комментарии. Рекламы здесь мало. Зато ее предостаточно в «толстушке», то есть еженедельной газете, выходящей по четвергам. Эта газета ориентирована в основном на женщин среднего возраста. «Толстушка» – как ты понимаешь, стирка грязного белья на глазах у всего народа, то есть скандалы со звездами. Но есть и особая колонка со статьями нашего знаменитого специального корреспондента Антона Правдина о проводимых им журналистских расследованиях. Поэтому ее покупают все без исключения.

Запах кофе и бумаги, мелькание лиц, слившихся в единую массу под многообещающим названием «коллектив», короткие любопытные или насмешливые взгляды, вот даже чье-то подбадривающее подмигивание, и снова сосредоточенность на работе.

Сегодня верстается на четверг «толстушка». Непривычные слова и непонятные термины, а также суета такая, что голова кругом, а мысли в ступоре: неужели она когда-нибудь это освоит, запомнит и вольется наконец в слаженный процесс создания коллективного детища – ее величества газеты.

– Тебе тоже придется сегодня хорошо поработать, так что запасайся терпением. Завтра отоспишься. Я пристрою тебя к нашему корректору Мельниковой Ульяне Львовне. Ты у нас девушка грамотная, вот и будешь у нее на подхвате.

Мельниковой Ульяной Львовной оказалась симпатичная девушка почти одного возраста с Асей. Она занимала большой отдельный кабинет с несколькими длинными столами, заполненными сверстанными страницами. Отчества она не признавала, поэтому сразу перешла с Асей на «ты», словно они уже давно были знакомы.

– Зови меня Ульяна или Уля, как больше нравится. Моя работа – а на сегодня и твоя – заключается в предотвращении проникновения ошибок в тексты, выходящие на газетные полосы. Это касается не только орфографии и пунктуационных ошибок, но и неувязок смыслового и стилистического характера.

Ульяна выложила перед Асей материал, предварительно просмотренный ею и помеченный кое-где красным фломастером знаками вопроса.

– Если что-то обнаружишь, можешь ставить свои знаки вопросов черным фломастером.

И Ася приступила к работе.

«Грабеж средь бела дня», – прочитала она заголовок, набранный крупно, а ниже – лид, выделенный жирным: «Самый лучший способ ограбить банк – стать в нем управляющим, привлечь граждан заманчивыми процентами, затем перевести все деньги за рубеж и скрыться в неизвестном направлении. Именно так, скорее всего, и собирается поступить управляющий коммерческим банком «Солли» Л. В. Берлицкий, оставив вкладчиков без средств, но с надеждой на суд, с помощью которого они, может быть (а может, и нет), вернут свои деньги».

Ася залпом прочла крайне смелую, на ее взгляд, статью Антона Правдина и немедленно прониклась к автору уважением. Затем принялась за другие материалы. Она так увлеклась вычиткой текстов, что не замечала, как быстро бежит время.

– Ася, бросай работу, – услышала она над ухом голос Ульяны. – Пойдем в столовую, пообедаем. Да и глазам не мешает отдохнуть.

У Аси перед глазами с непривычки и в самом деле мелькали мушки. Это было странно, так как обычное чтение – не дни и ночи напролет, конечно, – никогда не приводило к подобному эффекту.

Они сидели за небольшим столиком и ели бесплатный комплексный обед, который предоставляла сотрудникам фирма. Салат «Французский» с ветчиной и горошком, суп-лапша грибной со сметаной, куриное филе, запеченное с луком и перцем, выпечка с соком. Неплохо-неплохо.

– Очень удобно, правда? И никуда не нужно выходить. Да и куда пойдешь, если перерыв всего полчаса. Зато довольно вкусно и питательно. Для своих холдинг расстарался.

«Ну да, – подумала Ася. – Лишь бы работали, не поднимая головы и не разгибая спины. Зарплату не зря платят. Наверное, выжимают из сотрудников все соки. А потом куда – выбрасывают на свалку?»

И чего она разбухтелась? Тепло, светло и кормят хорошо. И зарплата, о которой не преминул упомянуть Следопыт, вполне приличная. Уж во всяком случае больше, чем получала она, когда работала экономистом. Значит, есть за что платить. Это и по статье Антона Правдина видно.

Хотя другой материал в «толстушке» ее несколько разочаровал – не газета, а сплетница какая-то, собравшая с миру по нитке и теперь, сидя на лавочке с другими старушками и выпучив для пущего эффекта глаза, выдающая шепотом полученную якобы из самых наисекретнейших источников информацию. Хотя, если взять во внимание потрясающую статью Антона Правдина, то «толстушке» вполне можно простить ее огрехи.

– Ульяна, ты не знаешь, куда из газеты ушел Антон Правдин?

– Антоша? С чего ты взяла, что он ушел? Как работал, так и работает.

– А можно с ним познакомиться?

– Об этом мечтают все журналисты. И я тоже. Но это невозможно, так как наш любимый и весьма плодовитый на горячие сенсации Антоша лишь псевдоним. А кто скрывается за этим знаменитым и обожаемым читателями именем, никто не знает. Журналисты посматривают друг на друга с любопытством и в то же время таинственно, пытаясь, видимо, себе присвоить лавры Антоши. И правильно делают. При таком отношении к нашему анониму его никто и никогда не вычислит. Некоторые считают, что это Зацепин, который опасается последующих расправ, потому и не считает нужным раскрываться. Впрочем, кое-кто намекает даже на самого Мастеркова Геннадия Петровича.

Вернувшись в отдел, где на длинных столах были разложены распечатанные колонки текстов будущей газеты, девушки продолжили работу. Ася еще раз пробежалась по непривычно смелой статье Антона Правдина. Однако как жестко и открыто он ставит вопросы перед властями и правоохранительными органами!

Куда же все-таки мог подеваться Антон Правдин? Не расплата ли это за статью? Или его никогда и не было? А если кто-то из журналистов прячется за этим именем? Тогда почему теперь Ася должна приступить к расследованиям вместо него? Нет, Антон Правдин – не Зацепин. И уж тем более не Мастерков. Иначе тогда зачем брать кого-то на освободившееся место?

Она почувствовала, как по телу бросились врассыпную перепуганные до смерти мурашки: а если его убили?! Тогда получается, что Зацепин осознанно подвергает Асю опасности? Нет! Этого не может быть! Ведь он же говорил, что ей даже особой смелости для этой работы не понадобится, так как всю ответственность он берет на себя. Асе же придется лишь собрать материал, сделать соответствующие выводы и передать компромат ему. А если Антона убили, когда он готовил материал для следующей статьи?

– Что с тобой, Ася? Ты в порядке? – услышала она голос Ульяны, прорвавшийся сквозь толщу оглушающего ужаса.

– Да. Просто здесь немного душновато.

– Так давай включим кондиционер?

– Лучше не надо. От него, говорят, бывает воспаление легких.

– Тогда я открою окно. Признаться, и сама недолюбливаю кондиционер: то он дует не туда, куда нужно, то от него какой-то запах идет. Ну как, тебе лучше? А давай-ка мы с тобой немного отвлечемся и попьем кофейку, пока журналисты статьи дорабатывают.

Ульяна заварила и разлила по чашкам кофе, вытащила из стола печенье.

– Пей, пока горячий. Такие чайно-кофейные пятиминутки – которые поневоле могут растянуться и на десять, а то и на пятнадцать минут, если начальство поблизости не стоит над душой, – нам разрешаются. А знаешь, как я нашу редакцию называю? Про себя, конечно, негласно. Чтобы никого не обидеть. Никогда не догадаешься. Но попытку тебе я предоставляю.

– Осиное гнездо, – не раздумывая, выпалила Ася.

Ульяна даже замерла на мгновение.

– Ну ты, подруга, даешь! Ты, случайно, мысли на расстоянии не читаешь?

– Нет. Просто угадала.

– Вот куркули, вот эгоисты, – влетел в корректорскую взъерошенный молодой человек. Именно он подмигнул Асе во время экскурса, устроенного Зацепиным по кулуарам редакции. – Запахи такие, что хоть слюной изойдись, а никто на кофеек не пригласит.

– Семочка, дорогой, ты не в том месте разбрасываешься обвинениями. Я всегда готова тебя напоить кофейком. Присаживайся и знакомься с нашим пополнением.

– Очень рад. – Молодой человек театрально приложил левую руку к груди, а правую чопорно протянул Асе. – Семен Вениаминович Беркут, фотокорреспондент.

– Арсения Фомушкина, Ася, – представилась девушка, подавая руку.

– Семочка, ты запамятовал: мужчины женщинам руку не подают.

– Отстань со своими поучениями, я и сам знаю, – прошипел тот, скосив губы в ее сторону. – Она просто забыла, – обратился Семен с обворожительной улыбкой к Асе, – что если мужчина пытается пожать руку женщине, это означает, что она ему приглянулась. Так сказать, проявление повышенного желания понравиться ей и войти в доверие. Особенно если задерживает ее ладонь чуточку дольше.

– Семочка, некоторых женщин это может испугать. Так что смотри не переборщи.

– Ну не с объятиями же и поцелуями к ней подступаться, в самом-то деле? А так хоть за ручку подержаться, приложиться к ней. Пока есть такая возможность. Вот когда вы прославитесь и станете знаменитостью, будет уже поздно. – Семен отпустил руку Аси.

– А почему я должна стать знаменитостью?

– Ну как же «почему»? Потому что плох тот солдат, который не примеряет мундир генерала. Только вместо штыка на его винтовке – острое перо прессы. Вы же тоже мечтаете пронзить им своих противников, не так ли?

Ася смотрела в умные, чуть прищуренные в насмешке глаза фотокорреспондента, и ей казалось, что он знает о ней нечто такое, чего ему знать не полагается. Или это его обычная манера общения с людьми, словно ему о них известно даже то, чего они сами о себе не знают? Что ж, тогда Асе лучше на всякий случай вести себя так, будто и она в курсе его самых сокровенных тайн, которые, так и быть, обязуется никому не выдавать.

– Есть такие мыслишки. Только время еще не пришло. – Ася почувствовала, как защипало в носу – первый признак подступающих слез – и опустила голову, уткнувшись в свою чашку.

– Ну-ну! Понадобится помощь, зови. Вмиг оседлаю персонального Пегаса и прилечу на крыльях вдохновения.

Справившись со слабостью, которую ни в коем случае не следует демонстрировать незнакомым людям, чтобы не стать предметом любопытства, Ася снова взглянула на Семена. Лукавство из его глаз исчезло, а умный и участливый взгляд словно пронизывал Асю насквозь. Она не могла избавиться от ощущения, что они понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда и теперь у них на двоих одна общая тайна.

– Семочка, пей скорее кофе и выметайся, нам не до тебя.

Фотокорреспондент занялся кофе, задумчиво глядя перед собой.

– Семочка у нас парень неженатый, положительный с любого боку, с какого ни глянь. А потому ты, Асенька, обрати на него особое внимание. Жених из него получится хоть куда.

Семен даже поперхнулся печеньем, которое запихал в рот целиком. Кое-как откашлявшись – даже слезы выступили на глазах, – недовольно просипел севшим голосом:

– Слушай, нельзя же про такие серьезные вещи да под руку! Ведь, не ровен час, и угробить могла молодого человека, который никому не причинил никакого вреда. Ну кому мешает то, что я живу и радуюсь жизни?

– Вот ты погляди на него! – возмутилась Ульяна. – У нас в редакции одиннадцать прекрасных незамужних девчат, я двенадцатая, а ты, Ася, выходит, уже тринадцатая. А он как ходил свободным, так и продолжает невозмутимо оставаться холостяком. Вот где справедливость?

– Большущее спасибо за кофе! А еще за то, что все-таки не уморили! Хоть и имели, похоже, насчет этого далеко идущие планы. Но бывалого воробья на ваших печенюшках не прикормишь, поэтому спешу откланяться. Бывайте здоровы! – И Семен мигом выпорхнул из отдела, оставив после себя шлейф тонкого парфюма.

– Просто неисправимый холостяк… Ну что тут у нас? Кажется, все, что могли, сделали? Нет, даже и с тем, что не могли, успешно справились. И закончили благодаря тебе гораздо раньше. Пойду доложу Зацепину. Пусть нас хоть по головке погладит. Другого-то от него все равно ничего не дождешься.

За окнами давно наступила ночь, а работа в редакции только-только закончилась.

– Ты теперь будешь в основном в бегах, – сказала на прощанье Ульяна. – Но заглядывай, как появится минутка. Посидим, кофейку попьем, посекретничаем ни о чем, если такая охота появится.

«Ну да, как же, – думала Ася. – Вряд ли мне будет до секретов. А жаль. Ульяна, кажется, свой человек. Но секретничать мне теперь придется только со Следопытом. А может, ну ее, эту работу? Устала так, что до кровати бы только доползти».

Ася вошла в кабинет редактора. Зацепин сидел, устало разглядывая записи в ежедневнике.

– Как дела, Оса? Уморили сивку крутые горки? Ничего, завтра придешь в себя, а послезавтра снова сюда примчишься. Потому что работа эта затягивает, как никакая другая. И скоро ты это сама поймешь.

– Следопыт, а что стало с журналистом, вместо которого ты меня берешь?

– Разве я тебе не говорил? Ушел в другую газету, на повышение. Так как у меня свободной вакансии заместителя нет, а свое место я пока что уступать никому не собираюсь. Еще вопросы есть?

– Нет, – ответила Ася, но подумала: «Если ты не хочешь говорить о нем откровенно, я узнаю сама. Вот только зачем мне все это надо? В качестве гарантии собственной безопасности, что ли? Но в таком случае не проще ли вообще отказаться от предлагаемой работы? Именно так я и сделаю. Но только завтра. Так как сейчас аргументировать свой отказ язык не поворачивается. К тому же очень не хочется зря обижать Следопыта, пытающегося помочь. Все-таки родственник».

– Я хочу домой. Ты меня отвезешь?

Глава 3

На следующий день, хорошо выспавшись, Ася сходила в церковь, поставила свечки за упокой и за здравие и, вернувшись домой, принялась разглядывать старые фотографии. Там, где она маленькая с отцом, матерью, Следопытом. Сколько воспоминаний о счастливых годах…

А вот целый пакет с фотографиями, которые Ася сделала в шестнадцать лет. Возраст, когда заканчивается детство. Снимков так много, что она собиралась поместить их в другой альбом, но что-то помешало. Они так и остались ждать своего счастливого часа в конверте. Ася вынула любительские фотографии.

Следопыт подарил ей тогда на день рождения цифровой зеркальный фотоаппарат со сменными объективами, заявив, что берет ее к себе в газету внештатным фотокорреспондентом. И Ася от радости снимала все подряд, надеясь, что хоть пара-другая снимков ему понравится.

Не получилось тогда из нее не только фотокорреспондента, но даже более-менее приличного фотографа. Оказалось, что объять необъятное невозможно даже с самым новым фотоаппаратом, который отказывался фиксировать изображение окружающего мира таким, каким его видела Ася.

Большой перепад освещения на фотографируемой сцене – и детали терялись: вместо голубого неба с пышными облаками на снимке отражалось лишь белесое пятно, а люди в тени превращались в невнятные темные силуэты, сливающиеся с окружающей обстановкой. Заниматься же кропотливой работой по подбору индивидуальных надстроек для каждого снимка Ася считала лишней тратой времени и нервов, а потому объявила Следопыту, что увольняется по собственному желанию.

Так как работы Аси, за исключением нескольких фотографий, не представляли никакой художественной ценности, она охладела к этому – ну явно не ее – виду деятельности и снова окунулась в прекрасный волшебный мир книжных героев. Там у них все было ярко, красиво, захватывающе и понятно. Снимки так и остались лежать в плотном бумажном конверте. Вот и сейчас пусть туда отправляются. Еще на одиннадцать лет.

Она снова полюбовалась на удавшуюся фотографию отца и закрыла альбом, так как навернувшиеся слезы размывали изображение, искажая и делая его неузнаваемым.

– Асенька, пойдем пообедаем, – заглянула в комнату мать. – У нас с тобой с утра даже росинки маковой во рту не было. Хоть и нет аппетита, а есть надо. Чтобы сил хватало. Не только на терпение, без которого не выжить, но и на дальнейшее существование.

– Почему существование, а не жизнь?

– Я тебя на кухне жду.

Они сидели напротив, две женщины, у которых насильно отобрали близкого человека, вынудив относиться теперь к жизни как к воровке, позарившейся на чужое. Без него было пусто и в огромной квартире, и в душе.

Кажется, им даже поговорить не о чем. А ведь это не так. Но только слова не идут на ум, потому что обеим одинаково тяжко. И поделиться горем нет никакой возможности, так как оно уже общее и неделимое. Во всяком случае, между ними. Это все равно, что себе своего горя добавить.

– Асенька, почему ты не ешь?

– Я пытаюсь, но плохо получается.

Когда Асе в детстве не хотелось есть, заставить ее было невозможно. И тогда, если дома не было отца, с которым Ася и без уговоров могла съесть что угодно, даже ненавистную гречку, которую теперь обожала, матушка приглашала с улицы кого-нибудь из детей и сажала за стол рядом с дочкой. Видя, с каким удовольствием подружка или дружок уминает невкусную, на ее взгляд, еду, Ася неожиданно для себя начинала облизываться, и у нее появлялся такой аппетит, что матушка только диву давалась.

А может, и сейчас кого-нибудь пригласить в гости? Нет, не поможет. Никого не хочется ни видеть, ни слышать.

– Я потом поем. Когда захочу. – Ася отодвинула тарелку с тушеным мясом и овощами.

– А если нет, будешь голодная ходить весь день? Может, хочешь чего-нибудь конкретного? Так скажи, я приготовлю.

– Хочу. Чтобы меня оставили в покое.

Ася вышла из-за стола и отправилась к себе. Вот зачем она обидела мать? Ей так же тяжело. Нагрубила просто так, походя, даже не задумываясь. А если не просто так? Что она имеет в виду? Что матери не так горько, как Асе?

Хотя бы и это. Как бы женщина ни любила своего мужа, у нее может, если она захочет, появиться и второй, и третий, и даже десятый. А вот второго отца не будет никогда. Он был один-единственный, и другого Асе уже никто не предоставит. Да ей никакой другой и не нужен.

Ну почему так тошно на душе? Что за дурные предчувствия не дают ей расслабиться? Ася набрала номер и назвалась.

– Асенька, привет! Ты как, пришла в себя после вчерашнего? Не передумала у нас работать?

– Еще думаю. Вся ночь впереди. Уля, а ты знаешь, что за работа мне предстоит? Вчера была такая запарка, что Зацепин мне ничего толком не успел объяснить.

– Тебе, подруга, повезло. Работа корреспондента «Отдела происшествий» вполне блатная. Сидишь себе и ждешь каких-нибудь происшествий. Как только что-то где-то случилось, мчишься на всех четырех туда, фиксируешь и возвращаешься в редакцию. Пишешь заметку, сдаешь, и ты свободна как… овечка: вроде на поле, а забор мешает. Зато никакой тебе политики, высказывания собственных мнений, которые могут не совпасть с мнением начальства. Не работа – мечта. Беготни, конечно, много, зато интересно, постоянно среди людей, новые лица, занятные истории. В общем, скучать не придется.

– А если никаких происшествий не будет?

– Значит, из Интернета у кого-нибудь передерешь. Все так делают. И никто не обижается. Так как сегодня ты у кого-то займешь информацию, а завтра кто-то воспользуется твоей. Своего рода взаимовыручка.

– А если в Интернете мне ничего не понравится?

– Придумаешь сама. Знаешь, какие истории выдумывала Мария Ивановна, вместо которой ты теперь будешь работать? Зачитаешься! Ехать ей, например, куда-то далеко не хочется, она возьмет и сочинит что-то совершенно потрясающее.

– По какой причине она уволилась?

– По пенсионной. Возраст подошел, вот больше и не захотела работать.

«Не могла эта старая бабка вести никакие журналистские расследования, – подумала Ася. – Значит, был кто-то еще».

– Если честно, то не такой я себе представляла работу журналиста. Да и по происшествиям ездить, наверное, не так уж и здорово. А вдруг это авария какая-нибудь. Значит – жертвы, трупы, кровь. Я ужасно боюсь крови… А еще кто-нибудь увольнялся из редакции? Может, его место не такое страшное?

– Еще Стас уволился, журналист. Но, как мне кажется, не сам. Лодырь был еще тот. Все время где-то пропадал. А когда появлялся в редакции, информацию приносил – кот наплакал. Работа у нас, сама понимаешь, коллективная, и никому не понравится, что на его горбу в рай кто-то пытается въехать. Вот ему и пришлось уйти.

– И где он сейчас?

– Не знаю. Болтается, наверное, без работы. Журналисту теперь нелегко устроиться, потому как кризис, будь он неладен. Я вообще не помню, чтобы мы когда-нибудь жили без кризиса. Прав Антоша: то мы в него входим, то из него выходим и никак выйти не можем, а там глядишь – и новый уже на носу.

– Спасибо, Уля, что поболтала со мной. Уже не так страшно будет завтра на новую работу выходить.

– Заходи на огонек, Асенька, если минутка найдется.

– Обязательно найду.

«Остается только узнать фамилию Стаса – Уле лучше больше не задавать о нем вопросов, чтобы не заподозрила чего, – разыскать его и убедиться хотя бы в том, что он жив, здоров и с ним все в порядке. А то, что он работу потерял, такая ерунда по сравнению с тем, как если бы он лишился жизни. И если выяснится, что со Стасом все ладушки, можно будет из головы дурные мысли выкинуть».

Ася побродила по комнатам, словно что-то разыскивая, но вспомнить то, что засело в ней, как заноза, и не давало покоя, не смогла. Ну почему так неспокойно на душе? Ведь с утра она чувствовала себя вполне сносно. Почему все так резко изменилось? Какая ускользающая мысль вторглась мимолетом в сознание и разрушила это благостное состояние после церкви?

Ах да, она рассматривала фотографии в альбоме. Ну и что? Ася видела их миллион раз, и ничего нового в них просто не могло быть. А если на что-то она, хоть и мельком, взглянула по-иному? Фотографии не изменились. Или изменились? Особенно тех, кто нас уже покинул. Неужели Асю расстроила одна из фотографий отца? Нет, не то. Значит, чья-то другая? И чего она мучается? Взять альбом и еще раз пролистать.

Ася села с альбомом за стол и уже более внимательно принялась разглядывать его содержимое. Останавливалась на каждой фотографии, всматривалась в родные и знакомые лица. Нет, она ошиблась. Дело совсем не в снимках. Добралась до самой последней странички и снова наткнулась на пакет с неудавшимися пробами фотообъектива.

Хотела сунуть пакет в альбом и забыть об этом странном предчувствии чего-то неуловимого и опасного для себя, но испугалась, что депрессия утянет ее в омуты беспросветной безысходности, и вывалила все снимки из пакета на стол. Разложив в несколько рядов, стала всматриваться, вспоминая далекий суматошный день.

Гостей тогда родители пригласили видимо-невидимо. Все-таки шестнадцать лет – возраст, когда окончательно прощаешься с детством и стоишь на пороге пугающей взрослости, а потому его следует отметить с размахом. Ася носилась с фотоаппаратом среди гостей, которые ей с удовольствием позировали. Да, поснимала она тогда, конечно, кучу народа. Наобещала, что всем вышлет снимки по почте, а как впоследствии глянула, что у нее получилось, решила поскорее забыть о своих намерениях, чтобы не позориться перед людьми.

Незнакомые лица лучше отложить в сторону, чтобы не мешались, все равно же она их прежде никогда не видела, да и потом тоже. Остались только свои: близкие и родственники. Из умерших – отец, бабушки и дедушки с обеих сторон. Из ныне здравствующих – мать и Следопыт. Жаль, что Ася себя пропустила. И никому даже в голову не пришло, что фотографировать в первую очередь нужно было саму именинницу. Ну да ладно, что уж теперь-то сожалеть.

А это что такое? Ася даже лупу взяла, чтобы лучше разглядеть. Какая странная фотография. На других все гости смотрят в объектив, а на этой… взгляд Следопыта направлен куда-то за спину фотографа. Его здесь трудно узнать. Спокойное и, как обычно, довольно равнодушное лицо преобразилось настолько, что можно прочесть по нему целую бурю эмоций: огонь в мимолетном пылком взгляде, вырвавшаяся на мгновение бушующая страсть, обожание и нежность, а также горечь и обида. Что за чудо чудное явилось ему? Что или, скорее всего, кого он увидел?

Вот напридумывала! Ася отложила на время фотографию и закрыла глаза. Ну и что, даже если она не ошиблась? Ну влюбился мужик в какую-то молоденькую красавицу, и что в этом странного? Он еще тот ловелас. Вон уже два раза был женат. Тогда почему Ася на снимках не увидела ни одной молоденькой красавицы? Значит, она просто тогда ничем не заинтересовала Асю, потому и не попала в объектив.

Вот сейчас она откроет глаза и увидит совсем другую картинку: Следопыт застывшим и равнодушным, словно у удава, взглядом наблюдает суету сует, в которую превратили тогда ее день рождения дорогие родители. Ася открыла глаза и снова вгляделась в снимок. Прежние впечатления не только утвердились, но появилась еще одна, ранее незамеченная, эмоция – безумная всепоглощающая любовь! Уж ее-то нельзя спутать ни с какой другой.

Так-так! Значит, Следопыт на ее празднике в кого-то так влюбился, что даже скрыть своих эмоций не сумел, когда смотрел на предмет своей страсти? Ася взяла снимок и направилась в комнату матери.

Та лежала, укутавшись в шарф, словно ей было холодно. Но ведь лето в самом разгаре, и солнце палит нещадно, вынуждая открывать окна и устраивать сквозняки. Отвернувшись к стене, мать как-то странно подергивала плечами, но, когда услышала шаги дочери, замерла.

«Плачет, – подумала Ася и села на край кровати. – Надо ей дать возможность успокоиться». Она помолчала немного, но утешать мать не торопилась. Той нужно выплакаться. Как и Асе. А плакать при свидетелях совсем не хочется. Иначе придется говорить об отце. Чтобы поскорее выговориться и уже окончательно прийти в себя? Нет, Ася ни с кем не хочет делиться воспоминаниями, даже с матерью. Иначе ей самой ничего не останется.

– Мам, помнишь, на мое шестнадцатилетие вы с отцом столько гостей пригласили, что у нас в квартире было форменное столпотворение?

– Конечно, помню. И что?

– А была среди гостей молодая красавица, которой мог тогда заинтересоваться Следопыт?

– Была. И не одна.

– Тогда почему я ни одной из них не сфотографировала?

– Понятия не имею. Почему ты об этом вспомнила сейчас?

Мать поднялась, пряча от дочери покрасневшие глаза, подошла к окну и принялась поливать из маленькой лейки цветы в горшках.

– Ты ела что-нибудь?

– Сейчас пойду на кухню и поем. Скажи, а ты можешь сказать, на кого он смотрит?

Она подошла к матери и сунула ей в руки снимок.

– Ася, мне-то откуда знать, на кого одиннадцать лет назад смотрел твой крестный, когда ты его фотографировала? Снимок делала ты, вот и вспомни, кто тогда стоял за твоей спиной… Извини, мне что-то нехорошо. Я полежу немного, может, усну. Сегодня за всю ночь глаз не сомкнула. – И она снова легла на кровать, отвернувшись к стене.

Выходя из комнаты, Ася почувствовала, что у нее появился аппетит. С чего бы это? Надо же как-то стимулировать мозг, чтобы он вспомнил давно минувшее. Но почему это представляется ей таким важным?

Ася съела большой кусок торта, выпила чашку чаю и готова была снова искать ответ на заинтересовавший ее вопрос. Она вернулась к столу и рассортировала все фотографии по времени съемки.

Трудность заключалась в том, что снимала она не по кругу, то есть поворачиваясь в одном направлении, а старалась ухватить нравящиеся ей картинки и слева, и справа, и оглядываясь назад. И все же ей удалось хоть как-то систематизировать изображения, угадывая по фрагментам мебели. А так как свою квартиру Ася знала слишком хорошо, чтобы ошибиться в определении конкретного места, она вычислила того, кто в момент съемки стоял за ее спиной.

Ася почувствовала, как внутри у нее словно что-то оборвалось. Не может быть! Этого просто не может быть! Она перепроверила еще раз и оставила на столе только две фотографии – Следопыта и матери. Это на нее он смотрел, как на чудо, влюбленными глазами, не смея открыто выразить обуревающие его чувства!

Значит, Следопыт еще одиннадцать лет назад любил ее мать?! А если гораздо раньше? Если он любил ее всегда? А если он любит ее и сейчас? И мать знает о его любви! И всегда знала.

Ася внимательно рассматривала фотографию матери, пытаясь прочесть по лицу ее эмоции: грусть в глазах – и это в день рождения дочери! – натянутая, словно застывшая на губах, улыбка. Да полно, не кажется ли это Асе? Может, из-за усталости? Нет: мать всегда знала, что Следопыт ее любит!

Однако не нужно торопиться с выводами. Следует сначала поговорить с ней самой. Ася кинулась в комнату матери.

– Посмотри, я нашла и твой снимок. – Она протянула фотографию.

– Ну и что? – Мать даже не взглянула на снимок.

– А то, что Следопыт смотрел не на какую-то несуществующую красавицу, которой и в помине не было. Он смотрел на тебя!

– Ну и что?! – Мать уже теряла терпение. Она села на кровати и взглянула на дочь: – Да, он смотрел на меня. Что дальше?

– Но он не имел права так на тебя смотреть! Ты должна была запретить ему так на тебя смотреть!

– Ася, я понимаю: тебе сейчас очень плохо. А когда человеку плохо, он пытается обвинить в этом кого-то. Ты почему-то выбрала для обвинений Следопыта.

– Ошибаешься! Он ведет себя так, как ему позволяешь ты. Это ты виновата в том, как он на тебя смотрит!

– Зачем ты так? Я всегда любила только твоего отца.

– А Следопыт всегда любил только тебя? Так, что ли? И никто ни в чем не виноват? Вот только вы оба живы, а отца больше нет. Почему умер он, а не Следопыт, не ты?

– Асенька! Что ты такое говоришь, опомнись!

– То, что слышишь! Почему убили именно его? Почему не убили Следопыта? Или тебя, например?

– Другими словами… – Ася увидела, как мать приложила ладони к горлу, словно ей трудно стало дышать, и побледнела как полотно, – тебе было бы легче, если бы умерла я, а не твой отец?!

Глаза ее уставились в пустоту. Мать словно окаменела.

– Да, ты, наверное, права. Лучше умереть, чем так мучиться. От беспросветной тоски по человеку, которого любила больше жизни. От душевной боли, которую уже ничем не унять. Как жаль, что ничего нельзя вернуть. Так, как было прежде, уже не будет никогда! А по-другому мне не нужно. – Она снова легла и отвернулась к стенке.

Случилось то, чего больше всего боялась Ася: мать поделилась с ней своим горем, а так как их горе было общим, оно удвоилось для Аси и не принесло облегчения матери. Потому что нельзя обращаться за помощью к слабому, который сам еле держится на ногах.

Ася со слезами на глазах бросилась в свою комнату и, закрывшись на ключ, повалилась без сил на кровать. Она рыдала в голос, понимая, что слезы не приносят облегчения. Наоборот, душу словно тисками сжало – ни вздохнуть, ни выдохнуть, – и помощи ждать неоткуда.

Они обе загнали себя в угол, по собственной воле не оставив себе шансов ни на понимание, ни на прощение, ни на будущее. Ася с трудом заставила себя подняться и набрала номер.

– Следопыт, если ты немедленно не приедешь, случится что-то страшное и непоправимое.

Через полчаса она услышала звонок в дверь, затем стук. Почему мать не открывает, неужели так трудно? Ася поплелась к выходу. Зацепин влетел в квартиру, озираясь:

– Что случилось?

– Горе у нас случилось, разве не знаешь?

– Где она?

– У себя.

Он подскочил к спальне матери и толкнул дверь, но та оказалась запертой.

– Рита, с тобой все в порядке? Открой! Это я, Зацепин. Что произошло? – обратился он к Асе.

– Отношения выясняли.

– Нашли время! Рита, открой немедленно! – принялся стучать в дверь Зацепин. – Ася у себя в комнате заперлась и не открывает.

«Не поверит, – подумала Ася. – Кто тогда тебя в квартиру пустил? Ну разве что дверь оказалась незапертой. Это у нас в последнее время часто бывает».

– Идет, – прошептал Зацепин, приложив ухо к двери. – Бегом к себе, чтобы она тебя не увидела.

Дверь открылась, и на пороге появилась взволнованная Маргарита. Она еле держалась на ногах, опираясь плечом о косяк. У Зацепина даже дух захватило от жалости. Не было того, чего он для нее сейчас не сделал бы. Только бы она пришла в себя, снова ожила и была счастлива!

– Что с Асей?

– С ней все в порядке, не волнуйся. А вот ты совсем сдала.

– Да, кажется.

Она сделала шаг назад в комнату, и если бы Зацепин не подхватил ее, рухнула бы на пол. Он помог ей добраться до кровати. Маргарита легла, снова укутавшись в шарф.

– Я вызову врача.

– Нет, мне уже лучше. Лишь бы с Асей ничего не случилось.

– А может, тебе в больнице полежать, сил поднабраться? Тебя подлечат, на ноги поставят. Да и людей там много, и каждый со своей болячкой, так что скучать не придется. Как увидишь, что и другим в жизни достается не меньше, чем тебе, легче будет смириться и со своим горем. Ни одна семья на свете без потерь не живет.

– Я не оставлю Асю одну.

– Она не одна. Особенно теперь, когда я ее взял к себе на работу. У нас там такая кутерьма, что ей некогда будет задумываться. Сейчас вам обеим лучше находиться среди людей. Сами не заметите, как окружающие по чуть-чуть, по ниточке разберут ваше горе, вот вам меньше и останется. И вы поймете: нужно жить дальше, что бы ни произошло. Не вы первые, с кем такое случилось, не вы последние. Все когда-нибудь через смерть близких проходят, и не один раз. Дети вынуждены хоронить родителей, жены мужей.

«Бывает даже так, – не сказал, но подумал Зацепин, – что родители хоронят детей, а это гораздо хуже. И все равно жизнь продолжается».

– Пойди к ней, посмотри, как она там? – попросила Маргарита.

– Хорошо, посмотрю. А ты вставай потихоньку и выбирайся на кухню. Мы с Асей сейчас что-нибудь поесть приготовим. Если вы сами решили голодать, то хоть гостя-то покормите?

Зацепин зашел за Асей, и они отправились в кухню.

– Ты готовить-то умеешь?

– Умею, но не люблю.

– Не завидую я твоему мужу.

– Я найду такого, который сам любит готовить.

– Ты лучше разыщи такого, который будет тебя любить.

– Это уж само собой разумеется.

– Ну не скажи, Оса, в жизни бывает всякое.

– Что ты собрался готовить? – Ася устроилась в кресле с ногами и приготовилась наблюдать.

– Ты хотела сказать: что будем готовить мы? – Зацепин заглянул в холодильник, вытащил кастрюлю и открыл крышку. – Как вкусно пахнет. Для начала разогреем мясо с овощами. А пока оно греется, сделаем салат из помидоров и огурцов. Со сметаной… которой на донышке, поэтому добавим растительное масло… которого всего-то осталось со столовую ложку. Но нам хватит. Ты не забыла, что тебе завтра на работу? А раз ты будешь весь день занята, то к вечеру явишься домой разбитая и усталая. Поэтому за продуктами мы с тобой сходим сегодня. Забьем до отказа холодильник всякими вкусностями, и жизнь уже не будет казаться такой серой и беспросветной. Чего сидишь? Режь огурцы, помидоры, пока я с зеленью вожусь. Петрушку и укроп я сначала ненадолго замачиваю в холодной воде. Добавляю в воду побольше соли, которая вытянет все нитраты. Затем промываю в проточной воде, и она уже годна к употреблению.

Салат на столе, мясо в порционных тарелках, остатки тортика порезаны на кусочки. Маргарита вошла в кухню и села за стол.

– Ты как, не будешь против, если я после ужина ненадолго заберу Осу с собой прошвырнуться по продуктовым магазинам?

Как же они обе устали жить без уверенного и бодрящего мужского голоса, умеющего расшевелить, увлечь, избавить от упаднических настроений, вселить надежду, что не все еще потеряно и стоит хотя бы попытаться вырваться из цепких лап безысходности. Ведь никакие они не особенные, а сделаны из того же теста, что и другие. А потому так же, как и все, найдут в себе силы, выберутся наконец на свет из непроглядного мрака обрушившейся на них беды и поймут, что жить дальше нужно. Так как если бы было по-другому, человечество давно бы вымерло, не оставив о себе даже воспоминаний.

Они ели молча, и каждый думал о своем. Но общая на всех мысль одинаково приходила в их головы. Поэтому никакие слова и не были нужны: все и так ясно, яснее просто некуда.

Глава 4

На следующий день Зацепин заехал за Асей, словно опасался, что она не явится в редакцию.

– Ты теперь постоянно будешь подвозить меня?

– Могу и постоянно, если хочешь, чтобы тебя возненавидели.

– Не хочу.

– Тогда, как и все, будешь добираться до работы на метро. Пока машину себе не купишь. Хотя у тебя она, кажется, уже есть. Права, что ли, не можешь получить?

– Права у меня тоже есть. Только толку от них никакого. Потому что я боюсь садиться за руль. Отец посмотрел на такое дело и решил, что мне лучше на метро ездить: ни тебе пробок, ни лишней нервотрепки в дороге с поломкой машины и заездом в гараж.

Ася вспомнила, как врезалась задом в металлические ворота, когда пыталась загнать в гараж машину, и у нее мгновенно, как и тогда, от страха перехватило дыхание. Отцу пришлось отгонять машину в автомастерскую. Но так как ездить на ней никто не собирался, автомобиль поставили в гараж. Теперь он там пылится, никому не нужный. Рядом с такой же бесполезной машиной отца, которую после случившегося пригнал из Барвихи Следопыт. И Ася, в который уже раз, утвердилась во мнении, что лучшего транспорта, чем метро, даже придумать невозможно.

Она сегодня с удовольствием ушла из дома, оставляя мать одну: они обе должны отдохнуть друг от друга, так как осадок, оставшийся после вчерашней неприглядной истории, имел привкус вины, в которой Асе не хотелось признаваться даже самой себе.

Ася-то чем виновата, если мать своевременно не попыталась разрушить, пусть даже мысленный, условный и вполне платонический, но треугольник? Мать еще много лет назад должна была дать понять Зацепину, что тот не смеет рассчитывать на что-либо. Ведь даже эти тайные взгляды, которые не могли укрыться от матери, причиняли вред их семье.

Тем более что отец мог обратить на них внимание и неизвестно как отреагировать… Хотя, если родители даже ни разу не ссорились, скорее всего, ничего о тайной любви двоюродного брата к своей жене папа не знал. Вот и хорошо. Значит, душа его спокойна.

На короткой летучке Зацепин сообщил о том, что статья Антона Правдина наделала много шума и вызвала большой резонанс в обществе. Вкладчики атакуют коммерческий банк «Солли», Центробанк предъявил к редакции претензии за сокрытие информации, а правоохранительные органы хоть и получили абсолютно все компрометирующие кредитную организацию материалы, затаили на газету внушительный зуб.

Реакция сотрудников на выступление редактора была однозначной: ничего кроме гордости за проделанную работу, в которую каждый внес свою маленькую лепту.

Довольные сотрудники разошлись по отделам обсуждать удачную публикацию, не оставившую равнодушными ни власти, ни общественность, а это самое главное. Предполагаемый преступник в лице управляющего банком «Солли» Л.В. Берлицкий определен, о чем свидетельствуют документы, а «болевые точки» на теле социума в виде неправильной экономической политики, осуществляемой в обществе, обозначены.

Теперь нужно ждать ответной реакции – читательских писем, вызова в суд и неизбежного нагоняя сверху – либо от собственника газеты, который в любом случае оправдается и свалит всю вину на бедного Зацепина, либо от кого покруче, чьи интересы газета осмелилась затронуть. В общем, Зацепину сейчас не позавидуешь. Хотя рейтинг газеты взлетел выше некуда.

После совещания Зацепин задержал Асю. Та пересела с конца длинного стола поближе к боссу, наблюдая, как сумрачно его лицо, несмотря на явную победу.

– Следопыт, тебе теперь достанется от всех и каждого, кому не лень будет пнуть, ткнуть и указать тебе твое место? – посочувствовала она.

– Переживу, не впервой. У нас еще одна проблема. Не стал говорить о ней при всех, чтобы не портить ощущение победы, которое и так частенько отдает горечью. Перед летучкой позвонили из Следственного комитета. Сообщили, что Леонид Витальевич Берлицкий найден сегодня утром мертвым. В своем загородном доме. Предварительная причина смерти – самоубийство.

– Это из-за статьи?

– Не знаю. Может быть. Поедешь на место происшествия ты. Я пока никому не хочу об этом говорить, так как история с его гибелью непростая.

– А с меня полицейские шкуру не спустят?

– Непременно спустят. Но ты держись. Я сейчас сделаю один звонок. – Зацепин набрал номер. – Василий Степанович? Доброе утро… Да, это я… Да, знаю и очень сожалею о случившемся… У меня работа такая… Нет, я не перешагиваю ни через чьи жизни… Согласен… У меня к тебе просьба… Да, ты угадал… Нет, я не коршун… и не гриф… и не падальщик… и не проститутка… Да нет же! Я не обижаюсь, раз Берлицкий мертв. Но если выяснится, что публикация здесь ни при чем, тебе придется извиниться за свои слова… Договорились. Так вот, я посылаю к твоим архаровцам новенькую, она всего второй день работает… Ну что они у тебя, совсем, что ли, неуправляемые?.. Я тебя очень прошу, пусть твой следователь поговорит с моим журналистом… Фомушкина Арсения Антоновна… Хорошо. И попроси его, чтобы повежливее, не нужно ее пугать негативным отношением к прессе. А то мне скоро работать будет не с кем…. Нет, пусть привыкает, – Зацепин глянул на Асю, – трудности закаляют… Нет, она не сломается, я в нее верю. Спасибо… Да, через пару часов. – Зацепин положил трубку и взглянул на Асю. – Ну что – поедешь или другого кого послать?

– Конечно, другого, – тут же согласилась Ася.

– Теперь Антон Правдин у нас – ты. Потому и ехать тебе.

– Но они же об этом не знают.

– Вот и хорошо, что не знают, иначе не сносить тебе головы. – Он достал из сейфа папку. – Вот здесь все документы по статье, черновики, наброски. Я в правоохранительные органы передал пока только копии, оригиналы могут понадобиться в суде, если кто-то попытается привлечь нас за клевету. В общем, сама разберешься. И газету со статьей туда же положил. Папку храни как зеницу ока. В твоем кабинете сейф, там оставь. – Он передал Асе ключ. – От сейфа. Ключей всего два: один у меня, другой теперь у тебя. Через час наш водитель, Сергей Николаевич, зайдет за тобой и отвезет на место происшествия. Возьми фотоаппарат – он в сейфе, – а также блокнот, микрофон. На месте найдешь следователя Следственного отдела… – Зацепин посмотрел записи, – Ростоцкого Бориса Ивановича. Будешь работать с ним. Если, конечно, он сразу тебя не отправит куда Макар телят не гонял. Но ты будь настойчива, потому что не милостыньку пришла просить, а делать свое дело. Поувереннее себя веди, с чувством собственного достоинства. Хоть что-то из него вытяни и тут же назад, чтобы заметка вышла в завтрашней газете.

Ася помедлила. Ей так не хотелось идти туда, где страшно и где ее собираются встретить как врага.

– Мне понравилась статья. Он всегда так писал?

– Антон писал гораздо лучше. Не понимаю, что с ним произошло на этот раз. Если бы не актуальность статьи, я бы ее не пропустил. У нас каждая минута на счету. Чуть зазеваешься – и время упущено, материал устарел и уже никого не интересует. Нет, на этот раз Антон Правдин не оправдал моих надежд.

– Но почему?

– Журналист, проводящий расследование, словно истинный следопыт, должен вести за собой читателя, знакомя его со всеми деталями расследования. От обнаружения фактов, обозначения связей между ними, формулировки и описания проблемы. Затем уже выдвигать версии. Следует постепенно подводить возбужденного от нетерпения читателя к истине, которая может быть только одна.

Зацепин помолчал, видимо, размышляя о чем-то своем. Ася тоже притихла, словно прислушиваясь к своим мыслям.

– Хотя истину вряд ли можно описать словами, – задумчиво произнес Зацепин. – Потому что она всегда находится где-то между строк. И в тишине. Так как слова у всех свои, и их много. А тишина – одна на всех, как и истина. – Он рассеянно взглянул на Асю. – Нет, не такой я хотел увидеть эту статью. Не такой. Думаю, что ты будешь писать лучше. Если сразу не получится, я подскажу, как надо. Ты станешь лучшей из лучших.

– Хорошо бы.

– Это твое первое задание. Ничего особенного, просто изложить факты простым, понятным для читателя языком. Это не журналистское расследование, а констатация свершившегося события. И не путай обычное отражение происшествия, даже такого, как чья-то смерть, с журналистским расследованием. Не повторяй ошибок Антона Правдина.

– А что он сделал не так, когда выполнял задание?

– Слишком много взял на себя, а пупок-то и не выдержал – развязался. Этот смельчак решил, что может менять данное мной задание по своему усмотрению. Например, делать из явного врага героя, описывая во всей красе его мнимые подвиги.

– Я не поняла, из кого он сделал героя в своей статье?

– Из своего осведомителя, который предоставил ему необходимые для расследования материалы.

– А разве он не герой, что не испугался выдать расхитителя чужих денег?

– Когда тебе предлагают воспользоваться какой-то информацией, сначала следует проверить, не провокация ли это.

– Разве материал для его расследования был провокационным?

– В большой степени.

– Тогда почему ты допустил, чтобы статью опубликовали? Потому что решил стать первым?

– Ох, и язычок у тебя! А с чего ты решила, что я пропустил всю статью? Почти половину пришлось убрать.

– А я-то думаю, почему в статье словно чего-то не хватает, местами одни намеки.

– Все материалы по этому делу переданы следственным органам. Вот они и будут делать окончательные выводы. И наказывать кого следует. Наша задача – поставить в известность общественность, что мы и сделали. Вернее, мы сделали больше: снабдили правоохранительные органы уликами против расхитителей чужой собственности. Поэтому, берясь за любое дело, сразу определись, на чьей ты стороне. Чтобы не метаться, как сама знаешь что, от одного берега к другому, не решаясь, к какому пристать. Точку зрения противника, конечно, тоже надо иметь в виду, но не забывать при этом, из чьих рук кормишься.

– Ты хочешь сказать, что расследование заведомо должно быть зависимым?

– Наоборот, ты будешь заниматься самыми независимыми расследованиями, какие только возможны, но исходя из тех фактов, которые у тебя будут.

– А если эти факты окажутся из не совсем достоверных источников? Ты же сам сказал, что мы не знаем, зачем их нам подсунули?

– Оса, ты торопишься и ставишь телегу впереди лошади. В ходе расследования, конечно, всякое случается, но зачем же заранее переворачивать факты и события с ног на голову? Ты хотя бы начни работать, составь план действий. А уже потом, когда будет виден хоть какой-то результат, примешься делать выводы. Информация и в самом деле может не подтвердиться. Или результаты расследования не позволят прямо возложить ответственность на кого-то конкретно. Имей в виду, что могут возникнуть криминальные и трагические ситуации, которые появляются как результат стечения обстоятельств. Предвидеть все невозможно. Тогда и будем решать, как поступить с полученным материалом дальше. Тебе все понятно?

– Нет, конечно… Но я разберусь.

– Оса, прошу тебя только об одном: прежде чем куда-то сунуться, посоветуйся со мной, так как это может быть совсем небезопасно. К тому же как человек более опытный и собаку съевший на этом поприще…

«Бедная собака», – подумала Ася.

– …я подскажу, как получить те же факты из более безопасных источников. Ключ от кабинета у тебя, иди, готовься к поездке. И ни одна душа не должна заподозрить, что ты работаешь под прикрытием. Все ясно?

– По-моему, ты перестраховываешься.

– Приходи немедленно, как только возникнут вопросы. Сама, без моего ведома, никуда не суйся. Твоя безопасность для меня превыше всего. И еще: если посчитаешь, что ты эту работу в гробу видела, я пойму и не обижусь. Будешь рядовым журналистом, специализирующимся на происшествиях. Как Мария Ивановна до тебя.

– И тогда благополучно доработаю до пенсии?

– Все мы когда-нибудь до нее доработаем… Если нам повезет. Постарайся не оставлять на рабочем столе важные документы и черновики, которые могут попасть на глаза кому-нибудь еще. Все клади в сейф, а ключ бери с собой. На твоем персональном компьютере должен быть пароль, чтобы никто, кроме тебя и меня, не мог узнать, над чем ты сейчас работаешь.

– А это не покажется кому-то подозрительным?

– Пароли в обязательном порядке стоят на всех компьютерах. В нашей редакции не принято сообщать свой пароль другому журналисту. Для их же безопасности. Никто из сотрудников редакции понятия не имеет, кто на самом деле является Антоном Правдиным. Каждый волен думать на кого угодно и даже пытаться делать вид, что именно он и есть самый знаменитый и читаемый журналист. А теперь иди. Удачи тебе!

Зазвонил телефон, и Зацепин махнул Асе рукой, чтобы та его оставила.

– Да, Геннадий Петрович… Хорошо, буду немедленно, – услышала она, закрывая за собой дверь.

«Ну, теперь держись, Следопыт! Крокодил Гена порвет тебя, как Тузик тряпку. А мною займутся Тузики из… Нет, это уже не Тузики. Как минимум служебные собаки. Караул!»

Ася забрала ключ и направилась в теперь уже свой кабинет под номером тринадцать. Ей не особо нравилась эта цифра, а также то, что она оказалась тринадцатой девушкой в редакции. Выходит, что до нее тринадцатой была Мария Ивановна? Значит, той и в самом деле повезло, что она дожила до пенсии.

А вот кабинет под сакральным номером с табличкой «Отдел происшествий» Асе понравился. Два больших стола: на одном компьютер, на другом – куча газет, похоже, давно не разбираемых. Шкаф для одежды, большое окно со светлыми жалюзи, выходящее в тихий двор.

Вполне приличное место для работы. Если другие журналисты расположились в одной огромной комнате с семью столами и компьютерами, то у Аси отдельный кабинет. Значит, никто не будет мешать, отвлекать, можно спокойно высасывать из пальца всевозможные захватывающие истории и радовать читателей.

Ася села в удобное кресло и положила перед собой папку. Но прежде чем заглянуть в нее, открыла боковые дверцы стола, выдвинула ящики: ничего, кроме нераспечатанной пачки бумаги. Зато есть компьютер, перекидной календарь и пара шариковых ручек. Вынула несколько листов и расположила их на папке, создавая рабочую обстановку. Проверила, пишут ли ручки, и задумалась.

Как жаль, что нельзя начать жить вот с такого чистого листа… Хотя почему нельзя? Можно. Только вместе с горем придется забыть и радости, и счастливые воспоминания об отце, ведь радость и горе – теперь она хорошо это понимала – идут рука об руку. Нет, Ася не предаст прошлое, она научится жить с болью в сердце.

Ее дальнейшая жизнь теперь похожа на эти чистые листы бумаги – неизвестно, что будет на них запечатлено, – зато под ними находится целая папка с деяниями праведников и преступников, которые после ее вмешательства могут поменяться местами, и окажется, что друзья-то мнимые и только притворяются преданными, а под масками врагов скрываются… враги.

Может, хватит уже морочить себе голову метафорами? Как ни придумывай, а самой лучшей романисткой все равно оказывается жизнь. Или все-таки журналисткой? Нет, журналистом. Задает такие неразрешимые задачи, ставя перед трагедией свершившегося факта, что душа замирает от горя. А еще заставляет подводить черту, делать выводы и окончательный выбор: идти дальше или смириться.

Ася открыла папку и мельком пробежала глазами уже знакомую статью, выхватывая отдельные абзацы и предложения:

«И снова в стране «тяжелейший кризис, пик которого еще не пройден», как грозится кое-кто из народных избранников… Запасы денежной наличности у населения тают на глазах, так как рубль обесценивается… Странно как-то: у обычных граждан денег почти всегда не хватает, но стоит прийти в банк за кредитом, деньги тут же находятся. Так и хочется спросить: «Откуда дровишки-то?»… В ходе журналистского расследования мое внимание привлек коммерческий банк «Солли», который успешно бороздит океан банковского рынка уже седьмой год и очень популярен у вкладчиков благодаря заманчивым процентным ставкам. Казалось бы, никакие шторма и тайфуны ему не страшны. Тогда почему руководство в лице управляющего Л. В. Берлицкого усиленно и в срочном порядке выводит активы банка из оборота? Да так ловко, что этого не замечают ни вкладчики, которых грабят самым бессовестным образом, ни вышестоящие инстанции… Объем выданных коммерческим банком «Солли» кредитов на момент расследования в несколько раз превышает сформированный кредитный портфель. Более того, свыше 70 % всех денежных средств выдано заемщикам, которые возвращать кредиты даже не собираются. Почему? Да потому, что они являются фиктивными фирмами, не осуществляющими никакой деятельности, или физическими лицами, не имеющими понятия о том, что на них оформлены кредиты. Это одна из главных схем увода банковских активов… Полтора года назад, с приходом в банк Л. В. Берлицкого, был создан также специальный отдел по работе с ВИП-клиентами. Причем официально его не существует. Но это не мешает сотруднику, особо приближенному к управляющему, совершать в целях хищения денежных средств расходные операции с вкладных счетов клиентов без их ведома… Рано или поздно эта жульническая пирамида должна рухнуть. И причиной ее обрушения может стать данное журналистское расследование… Интересно, а собственнику банка, Э. А. Сольникову, который постоянно проживает за границей, известно об этих махинациях или они проворачиваются за его спиной?.. Не следует ли соответствующим органам заняться пресловутым коммерческим банком «Солли», пока руководство в лице управляющего Л. В. Берлицкого не собрало чемоданы и не скрылось за границей, куда уже переведена основная часть заемных денег кредитного учреждения? Вопрос, конечно, риторический, но задать его газета все же решилась. Всегда с вами, Антон Правдин».

Ася свернула газету и положила ее в папку. Впечатление было двоякое: с одной стороны, возникло восхищение журналистом, с другой – ощущалась какая-то недоговоренность. Хотя что она понимает в журналистике? Пока судит как читатель, которому не все ясно в статье. А может, Ася слишком привередлива для читателя? Или ее обуяла зависть и сомнения: получится ли у нее самой так написать?

И все-таки здесь что-то не то и не так. Если статью пропустили, то и Антон Правдин не должен был пострадать. А если его ушли – и это в лучшем случае, – значит, статья неполная, и Зацепин или даже сам Крокодил Гена ее основательно поправили. Следопыт же признался, что ополовинил статью. Нет, никак не может быть, чтобы Антон Правдин пострадал из-за какой-то там статьи. Да и пострадал ли? Не слишком ли разыгралось Асино воображение?

В кабинет заглянул пожилой водитель Сергей Николаевич, махнул рукой и тут же скрылся. Ася спрятала документы в сейф и последовала за ним. Ей казалось, что страх сковал не только тело, но и мысли. Как она теперь будет общаться с ужасно злобным следователем, который заранее видит в ней досадное препятствие? Наверняка он раздавит Асю своим сапожищем как козявку и даже не заметит этого.

И тут же ей вспомнилась детская песенка про бедненького зелененького кузнечика, который сидел себе в траве и не трогал даже козявку, но пришедшая лягушка бедолагу все же съела. Ну и что? Козявку-то она не тронула. Может, потому что проглотила ее еще до кузнечика? Караул, спасайся кто может!

Ася почувствовала, как ей очень захотелось домой, к мамочке, от которой еще утром она сбежала.

Глава 5

Сергей Николаевич довез Асю до загородного дома Берлицкого в ближайшем пригороде столицы. Ничего особенного, дом как дом: два этажа, высокий кирпичный забор, автоматически открывающиеся ворота. Их особняк в Барвихе выглядит даже солиднее. Правда, у них охранника возле ворот нет, так как дом на сигнализации.

Странно, что у такого большого человека, как управляющий банком, столь скромное жилище. Или это маскировка от излишне любопытных? Наверное, за границей у него настолько роскошные апартаменты, что под стать только царствующей особе.

Асю встретил охранник с непроницаемым лицом. Проверив документы, смерил девушку злобным взглядом. Она чувствовала, что этот верзила с трудом сдерживает желание высказать все, что думает об Асе и газете, представителем которой она является. Но самая главная встреча еще впереди, поэтому Ася пропустит мимо ушей невысказанные ругательства охранника и – хочешь не хочешь – приготовится отвечать за последствия всех прежних разгромных публикаций теперь уже ее газеты.

Охранник позвонил по телефону, доложил кому-то, что журналист Фомушкина ожидает у ворот. Минут через пять из дома вышел полицейский и по каменистой дорожке между аккуратных клумб с цветами направился навстречу Асе. Выражение лица его не предвещало ничего хорошего, поэтому девушка и вовсе пала духом. Но делать нечего, придется хотя бы притвориться, что она бесстрашна и напориста, уверена в своей правоте и должна непременно выполнить порученное ей задание.

Ася высоко задрала голову и гордо последовала за полицейским. Возле дома расположились машина «Скорой помощи» и несколько полицейских. Ася с сопровождающим прошли через парадный вход, и полицейский подвел девушку к носилкам посередине холла, где лежало тело, укрытое простыней с пятнами крови в области головы. Ася почувствовала, как закружилась голова, а к горлу подступила тошнота.

Рядом стояли санитары, готовые к выносу тела, ждали соответствующей команды. От группы в штатском отделились двое и подошли к Асе. Один из них был высок и худощав, с цепким колючим взглядом серых, холодных, как льдинки, глаз. Другой – коренастый и с усмешкой на полноватых губах.

– Не стая воронов слеталась? – спросил второй.

Асе он приглянулся больше, так как в нем угадывался человек, не лишенный чувства юмора, поэтому она обратилась именно к нему, протягивая удостоверение:

– Я Фомушника Арсения Антоновна, журналист газеты «Следопыт». У меня задание написать заметку о случившемся с Берлицким. Мне нужен Ростоцкий Борис Иванович.

– Пришли, значит, полюбопытствовать на плоды своей бурной деятельности? – не торопился представиться второй, разглядывая удостоверение и поглядывая то на коллегу, то на Асю. – Ну вы, ребятки, и кровожадные! Что ж, смотрите, если уж так не терпится.

И он неожиданно для Аси рывком сбросил простыню, открыв окоченевшее полуголое тело с гримасой ужаса на синюшном лице и запекшейся струйкой крови вокруг пулевого отверстия у виска.

Ася, возможно, и пересилила бы эту неприглядную картину, но ее чуткое обоняние подверглось такому небывалому испытанию в виде отвратительного запаха, что она не выдержала и, закатив глаза, повалилась в обморок. И если бы рядом стоящие мужчины не успели ее подхватить, тоже оказалась бы на носилках, прямо на трупе.

Асю перенесли на диван в зал и оставили с врачом. Пока ошеломленное сознание девушки приходило в себя от пережитого потрясения, санитары вынесли тело Берлицкого из дома. Сначала хотели и нуждающуюся в медицинской помощи Асю отправить на «Скорой», но врач отказался от дополнительной нагрузки, уверяя полицейских, что у него и без того хлопот полно. А потому лучше девушке остаться какое-то время в доме, так как она уже почти в сознании и даже открывает глаза.

– Она к тебе приехала, – заявил первому полицейскому второй, старательно пряча улыбку. – Вот сам и разбирайся с этой кисейной барышней. Только смотри, как бы она тебя не расписала в своей будущей статейке. На вид слабенькая, а язычок, наверное, что жало у змеи. Давай, пока! Я завтра приеду с протоколом вскрытия… А она ничего. Если, конечно, лишнего не начнет болтать. Вообще-то они все сначала похожи на ангелов. Моя, пока были только знакомы, такую скромницу из себя разыгрывала, что меня даже беспокоила ее излишняя молчаливость. Сейчас вспоминаю об этих временах как о рае, который я не ценил.

Ася потихоньку оправлялась от обморока, осознавая, где находится, и ей было ужасно стыдно. Первое задание – и такой конфуз. Она открыла глаза и встретилась взглядом с не понравившимся ей первым полицейским. Видимо, он и есть тот самый Ростоцкий Борис Иванович, с которым она собиралась встретиться. Даже в этом ей не повезло, потому что выглядит он бирюк бирюком.

Она было поднялась, но, чувствуя головокружение, осталась сидеть на диване. Ростоцкий устроился рядом, глядя в пол. Он, видимо, еще надеялся, что благополучно избавится от Аси.

– Может, вас отвезти домой? Вы неважно выглядите.

– Извините. Просто я не привыкла к трупам.

– А зачем вам привыкать? От вас этого никто не требует.

– Вы Борис Иванович?

– Вынужден это признать.

– А я Ася. Я, конечно, понимаю, что вам сейчас не до меня, но…

– Дело в том, что у меня очень мало времени. Нужно работать. Поэтому давайте сразу приступим к делу. Мне приказано информировать вас о происшествии.

– А я, по-вашему, что делаю – отрываю вас от работы, что ли?

Ася понимала, что делает что-то не то, но остановиться уже не могла. Нет, что он о себе воображает?!

– Законом о средствах массовой информации, между прочим, журналист назван лицом, выполняющим общественный долг. Поэтому я попрошу вас уважительно относиться к нашей деятельности. У прессы появился реальный шанс стать настоящей «четвертой властью», поэтому журналистика – один из мощнейших инструментов социального контроля над деятельностью…

– Извините, – перебил Ростоцкий, – я сегодня спал всего пару часов, а у меня еще работы – до ночи не управиться. Поэтому весь этот бред я выслушивать не намерен. Если у вас есть ко мне какие-то вопросы – задавайте. Или я еду в Управление.

– А какие вопросы? – совсем растерялась Ася, готовая в любую минуту расплакаться. Этот непробиваемый и надутый, как индюк, полицейский просто смеется над ней! – Впрочем, я вас не держу. Обойдусь и без вашей помощи. – Она стиснула зубы, дав себе слово, что больше не проронит ни слова.

– Ну и что вы на меня надулись, словно мышь на гречку? – Ростоцкий удивленно уставился на Асю. Да какой из нее журналист, если она вот-вот расплачется?! – Это я должен на вас обижаться. Если бы вы не встряли со своим журналистским расследованием, и Берлицкий бы остался жив, и всех расхитителей банка мы бы уже вычислили. А теперь нам приходится расследовать убийство.

– Я не понимаю… Мне сказали, что это самоубийство.

– Это только предположительная версия. Ваша статья вышла вчера, то есть в четверг. А он умер от выстрела в висок еще в среду. Вот и выходит, что если Берлицкий покончил с собой, то ему кто-то поведал о разгромной статье и безвыходной ситуации, в которую тот попал. Или же его убили, инсценировав самоубийство.

– Но вы же можете теперь все выяснить, раз мы вам передали доказательные материалы.

– Липу вы нам передали, и больше ничего. А также спугнули основных фигурантов преступной деятельности, настоящих расхитителей. Вы, например, знаете, что в банке были готовы к нашему приходу? И уничтожили всю имеющуюся документацию. Поэтому теперь мало что можно доказать. А ваша статья, кроме шумихи, никому никакой пользы не принесла. Только человека замарали. Доказать уже почти ничего не возможно. Теперь на него можно свалить что угодно, защититься-то он не может. Да и защитников у него, как я успел понять, совсем нет. Мы, конечно, со своей стороны будем предпринимать соответствующие меры, но работу нам ваша газета очень усложнила.

– Извините. Наши, наверное, даже не подозревали, что могут помешать. Наоборот, хотели помочь.

– Вы в этом уверены? Я, например, не очень верю в благие намерения прессы.

– Зря вы так… Я хотела сказать, что, если понадобится моя помощь, то готова со своей стороны…

– Нет уж, вы свое черное дело уже сделали. И будет лучше, если теперь под ногами путаться не станете. Да, кстати, я тут немного лишнего наговорил, поэтому забудьте и не вздумайте с кем пооткровенничать о нашем разговоре. Если и в самом деле хотите помочь.

– Я не понимаю, о чем вы. Но помочь очень хочу. И прошу прощения за моих товарищей.

– Товарищей? Вы работаете в редакции второй день и уже завели товарищей? Завидная коммуникабельность. Или у вас там кто-то из хороших знакомых, которых вы уже давно знаете? А может, даже родственник имеется?

– Нет, конечно! И друзей у меня на работе пока нет. Просто к слову пришлось.

– Где ваш блокнот? Открывайте и записывайте дословно. Ни строчкой больше, ни строчкой меньше в интервью быть не должно. Это понятно?

– Да-да, конечно.

Ася принялась писать под диктовку. Выходило совсем немного, но Зацепин и говорил, что нужно всего-то несколько строк. Главное теперь – свежесть информации, ее первая подача. Не это ли называется эксклюзивом?

– Я вам даю только то, что вы можете сообщить общественности. Остальное – тайна следствия, которую разглашать равносильно преступлению.

– Но вы же мне рассказали больше, чем следовало.

– Это вам только показалось. А если и сказал, то осознанно. Чтобы вы поняли, что дело очень серьезное и если вы встрянете еще хоть раз, снова могут погибнуть невинные люди.

– Значит, вы считаете, что Берлицкий ни в чем не виноват и его подставили?

– С чего вы взяли? Я этого не говорил. Надеюсь, у вас хватит благоразумия не гоняться за дешевой сенсацией? Если нарушите наш уговор, никакой информации от меня больше не получите. И никакое высокое начальство не заставит меня говорить с вами об этом непростом деле.

– Спасибо за доверие. У меня к вам просьба. Я этим журналистским расследованием не занималась. Но если мне что-то станет известно по данному вопросу, мы сможем встретиться и поговорить? Может, моя информация окажется вам полезной.

– Мне лучше поговорить с Антоном Правдиным.

– Вряд ли это возможно.

– У нас возможно все. А если он не захочет встретиться по-хорошему, я и повесткой его могу вызвать.

– Вы все равно узнаете… Поэтому я скажу сама: Антон Правдин – псевдоним. И никто в редакции не знает, кто из журналистов работает под этим именем.

– Но редактор газеты должен знать?

– Должен. Однако знает или нет – мне неизвестно. Лучше спросить у него. А можно, я буду вам звонить и узнавать, как движется расследование? Если что-то станет известно мне, тоже вам сообщу.

– Хорошо. Вот мои телефоны. – Ростоцкий передал Асе визитку. – Хотя вам лучше держаться подальше от этого дела. Неизвестно еще, какие пласты ила и грязи поднимутся на поверхность, если разворошить эту банковскую трясину. А я этим непременно займусь.

Вернувшись в редакцию, Ася набрала на компьютере текст:

«СКР столицы возбуждено уголовное дело по факту смерти управляющего коммерческим банком «Солли» Леонида Витальевича Берлицкого. 42-летний руководитель банка с огнестрельным ранением головы обнаружен в 9:15 21 августа в своем загородном доме. Как уточнили в СКР, тело обнаружил охранник дома. Л. В. Берлицкий находился в доме один. Рядом с погибшим найден пистолет. Предсмертная записка не обнаружена. Тем не менее следствие по-прежнему называет основной версией происшедшего самоубийство. Корреспондент газеты «Следопыт» Арсения Фомушкина».

Пару раз перечитав, отправила «на пробу пера» Зацепину. Подождав немного, пошла к нему, чтобы получить оценку своего творчества. Какой бы та ни оказалась, Ася ни за что не признается, что писала заметку под диктовку Ростоцкого.

– Молодец, быстро управилась. С почином тебя, крестница. Мне даже исправлять ничего не пришлось. Все предельно ясно для первой информации. А дальше смерть Берлицкого свяжут с его профессиональными обязанностями. Обыск в банке уже проводится, документы изымаются.

Ася открыла было рот, чтобы сказать о бесполезности обыска, но вовремя прикусила язык. Ни за что она не выдаст Ростоцкого, ведь тот ей доверился, а это дорогого стоит.

– А те документы, что мы им передали, помогут определить виновных?

– Мы нашли главного расхитителя. Остальные всего лишь пешки, потому не столь важны. Правда, это уже следственным органам решать. Наша задача выполнена.

– Раззвонили всему свету о виновности Берлицкого и теперь можем спать спокойно?

– Оса, что за странное настроение? Ты, видимо, так устала от встречи с правоохранительными органами, что тебе следует отдохнуть. Да, с ними нелегко общаться. За каждым словом следишь, чтобы чего лишнего не ляпнуть. Да и они с нами осторожничают. С большой неохотой делятся информацией. При этом самую главную никогда не раскрывают. Отправляйся-ка ты домой. Тебя подвезти?

– Спасибо, я на метро.

Ася отправилась в свой кабинет и закрылась на ключ. Она действительно устала, и ей очень хотелось побыть одной. Можно, конечно, и домой поехать. Но видеть глаза матери, словно молящие о чем-то, сейчас будет просто невыносимо. Асе лучше здесь посидеть, в тишине.

Она достала из сейфа папку и принялась перебирать документы. Это действительно оригиналы. Странно, что органы довольствовались копиями. Почему Ростоцкий сказал, что документы липовые? И печати, и подписи живые. Ася даже лупу достала, чтобы в этом удостовериться. Все, что можно было выжать из них, уже выжато. И ей достался лишь жмых, хоть и в оригинале. Она спрятала папку в сейф.

Следует признать, что с профессиональным заданием она с грехом пополам, но справилась. Теперь пора занять голову главной проблемой – поисками убийцы отца. Но она даже не знает, с какого боку начинать. Да какая разница? Можно даже с середины. Или с конца.

Это случилось два месяца назад. В пятницу вечером отец снова попытался вывезти их с матерью в загородный дом, на природу, к соснам. И погода стояла для начала московского лета просто сказочной. На субботу, то есть на двадцатое июня, синоптики обещали плюс двадцать пять, на воскресенье – не менее комфортную погоду.

– Свежим воздухом подышим, на солнышке погреемся, позагораем, в бассейне искупаемся, – соблазнял он изо всех сил двух клуш-домоседок. – Лето быстро пролетит, даже не заметим. Да и погода этим летом еще неизвестно, какая будет. Поэтому надо пользоваться каждым погожим деньком.

И ведь как в воду глядел: лета и в самом деле в этом году никто не видел – ни тепла, ни солнца.

– У меня завтра маникюр, – объявила матушка таким непререкаемым тоном, словно собиралась на великосветский прием к самой королеве.

Как будто нельзя записаться на будний день. Все равно ведь не работает. А чем в это время занималась сама Ася? Мысленно готовилась к предстоящему отпуску и активно рыскала по туристическим сайтам с целью отыскать наиболее привлекательное место для отдыха.

Ну почему она не поехала с отцом?! Тогда бы он точно остался жив. Сколько раз Ася прокручивала в сознании другой сценарий развития событий, в котором они с матерью принимали предложение отца, и им было весело и хорошо вместе. А они не поехали и не спасли отца от смерти… Неужели Ася себе этого никогда не простит? Может, потому и собралась разыскать убийцу, чтобы с себя свалить непосильную ношу вины?

Отец понял, что уговоры бесполезны, и отступился. Ася сейчас многое бы отдала, чтобы повернуть время вспять и согласиться поехать с ним. Матушка, наверное, тоже жалеет, что настояла на своем… Зато на похоронах была со свежим маникюром. Неужели этим злобным упреком Ася пытается переложить часть своей вины на нее?

На следующее утро отец уехал в загородный дом один. Судя по чудесному дню, лето обещало быть настоящим, а потому Ася считала, что еще успеет насладиться теплом и солнцем вдоволь, и провела выходные за компьютером, мечтая о дальних странах, поездка в которые подарит ей яркие впечатления.

Мать то и дело уходила куда-то, затем возвращалась и снова уходила, и Ася видела ее только во время попыток накормить голодное чадо, которое «совсем не бережет ни глаза, ни нервы, ни желудок». Об отце вспомнили лишь в воскресенье к вечеру.

– Асенька, – вошла в комнату встревоженная матушка. – Попробуй дозвониться до отца. У меня не получается.

Полчаса Ася набирала номер отцовского сотового, который почему-то настырно показывал «занято». Странно. Так долго по телефону могла говорить только Ася, когда зависала в пространстве с подругами. Час могла проговорить матушка, обзванивая родственников. Но отец в телефонных говорунах не числился.

– Следопыт, отец на связь не выходит, – позвонила Ася Зацепину. – Мы с мамой уже извелись от переживаний. Телефон постоянно выдает «занято».

– Да, не похоже на Антона. Что ж, придется ехать к нему.

– Меня с собой возьмешь? Иначе я дома от дурных мыслей сойду с ума.

– Хорошо. Буду через полчаса.

Ася переоделась и вышла во двор. Почти девять вечера, а солнце еще припекает. Неужели все лето будет таким роскошным? Подъехал Зацепин на стареньком джипе, и Ася забралась в машину.

– Пробовала еще раз звонить?

– Занято.

И больше ни слова. Молчали всю дорогу. Когда подъехали к дому, солнце уже зашло, но было относительно светло, поэтому то, что в доме не горел свет, странным не показалось. Ася отперла калитку своим ключом, и они направились к дому. Открывать входную дверь не пришлось, так как она оказалась незапертой.

Ася побледнела и пропустила Зацепина вперед, сама немного постояла, прислонившись к косяку и успокаивая заколотившееся сердце. Войдя в дом, присоединилась к крестному, молча обходящему по очереди все комнаты. Они как будто договорились не подавать голоса, видимо, ужасно боялись не услышать ответа на свой зов.

Просторная кухня-столовая, гостиная с камином, кабинет, гостевая спальня – пусто. Поднялись на второй этаж. Тишина в доме такая, что стрекот сверчков кажется просто оглушающим. У Аси в голове мечется, как птица в клетке, лишь одна мысль: «Только бы он был жив, только бы с ним ничего не случилось!»

В одной из комнат они увидели распростертое на полу тело отца. Рядом лежал отключенный телефон. Ася подбежала к отцу:

– Папочка, что с тобой?

И встала как вкопанная, словно перед ней вмиг выросла стена: из груди отца со стороны сердца торчала рукоятка ножа. Нет, это окаменевшее тело с серым лицом и закрытыми глазами, лежащее в луже крови, никак не может быть телом ее отца! Зацепин склонился, пытаясь нащупать на шее пульс.

– Он мертв. И уже давно. Даже тело успело остыть. Нужно вызвать полицию.

Ася потеряла счет времени. То единственное желание, которое придавало смысл их действиям, так и не сбылось, а новых мыслей не возникало. Потому что уже ничто не имело значения.

Зацепин усадил безвольную и онемевшую от шока Асю в кресло. Сначала позвонил в полицию, затем Маргарите. Спустился в гостиную, разыскал аптечку, щедро накапал в стакан успокаивающего средства и снова поднялся наверх.

Казалось, Ася после его ухода даже не шелохнулась. Он заставил ее выпить лекарство. И только после того, как средство начало действовать, Ася, словно пробудившись от спячки, пришла в себя. Слезы хлынули градом, Ася бросилась к отцу:

– Папочка, нет! Папочка, только не ты! Ну почему, папочка? Почему? За что?!

Зацепин бережно поднял Асю с колен и отвел от тела, усадил снова в кресло, сам сел на подлокотник, обняв крестницу за плечи, и только гладил ее по голове, не находя слов для утешений, от которых не было никакого проку.

Прибыли полиция и «Скорая». Дом наполнился чужими людьми, но Ася даже не шелохнулась, снова застыв в немом горе и не замечая происходящего. Она уже не плакала и только смотрела перед собой в пустоту, окаменев от безысходности. Приехавшая на такси мать забрала Асю в другую комнату. Уложила на кровать, сама села рядом и расплакалась. У Аси не было ни сил, ни желания ее утешать. Тогда она впервые почувствовала, что отдаляется от матери. Не потому ли, что не могла простить ей равнодушия к отцу?

А если Ася ошибалась и никакого равнодушия не было и в помине? Тогда почему мать в последнее время только и делала, что постоянно выдумывала какие-то причины, чтобы только не проводить с ним свободное время? Чем она занималась в будни, если оставляла на выходные отца самые важные для себя дела?

Ася не могла не заметить, как отец потихоньку уходил в себя, а предложений провести совместно с женой и дочерью свободное время становилось все меньше. Или Асе это только казалось?

Отнюдь! Сейчас, по прошествии двух месяцев после смерти отца, Ася ясно видит и осознает, что интуитивные ощущения не обманывали ее. Что происходило тогда между родителями – постепенный раскол, охлаждение, взаимная усталость? Или это только матушка пыталась отдалиться от отца?

Ася, наверное, сошла с ума, если пытается в случившемся обвинить ее. Надо искать истинного виновника трагедии. Если бы тот не вмешался в их жизнь, все можно было поправить, сгладить шероховатости в отношениях. Наконец, просто понять и простить. А теперь слишком поздно и, скорее всего, никому больше не нужно, кроме Аси.

Как хорошо, что Следопыт взял Асю к себе. Теперь у нее появились знакомые в нужных органах. Она же может обратиться за помощью к Ростоцкому? Или не может? И с какой стати он будет ей помогать? Значит, сначала Ася должна стать полезной ему. Каким образом?

Она снова достала из сейфа папку. Именно в ней придется найти то, что другие не заметили. Или утаили осознанно. Но у Ростоцкого тоже есть эти документы, и он наверняка уже отдал их специалистам. Ася усмехнулась: а разве она сама не профи с двумя высшими образованиями? «Мы еще поглядим, кто чего стоит», – самонадеянно подумала Ася и углубилась в изучение содержимого папки.

Глава 6

Не стоит торопиться упрекать себя в том, что так и не углядела в документах той самой ниточки, потянув за которую, можно размотать клубок преступления. Разумеется, Зацепин зачем-то скрыл и от правоохранительных органов, и от Аси главную информацию, которую она непременно должна заполучить. И информация эта находится только у одного человека – у Антона Правдина. Разве он жив? А разве была причина его убивать? Вот это Ася и должна выяснить.

Итак, из редакции уволились двое: Мария Ивановна отправилась на заслуженную пенсию, Стас перешел на другую работу или еще занимается ее поисками. Марию Ивановну, разумеется, отметаем сразу, так как она из-за возраста просто не может быть Антоном Правдиным. Хотя старушки бывают очень шустрые и ужасно любопытные. Всюду пролезут, везде любопытные носы сунут, лишь бы что-то интересненькое про кого-нибудь вынюхать.

Но их можно понять, ведь жить им на пенсии скучно. Взять хотя бы Асину соседку по площадке, которая постоянно следит за другими жильцами через дверной глазок, а также сидит, словно клуша на яйцах, возле подъезда на скамье, контролируя любое передвижение соседей. Уж она-то в курсе всех дел и проблем жильцов их дома.

Асю даже передернуло от мысли, что и ей теперь придется уподобиться любопытствующей старушке, чтобы умудриться бежать впереди паровоза, то есть правоохранительных органов, возглавляя расследование убийства отца.

Однако у нее перед ветхими старушками имелись явные преимущества – Ася молодая и здоровая, значит, может позволить себе подобного рода выкрутасы. Поэтому отметаем всех старушек, и Марию Ивановну в том числе. Остается Стас. Но как его разыскать? Ася решила идти по самому легкому пути. Спрятав папку в сейф, отправилась к Ульяне в корректорскую.

– Привет, Асенька! Тебя можно поздравить с первым творением? Скромненько, но самое главное изложено. Кто бы мог подумать, что Берлицкий отважится с собой покончить. Неужели в этом и наша вина? Ах, если бы можно было писать только о хорошем!

– Тебе помочь?

– Не откажусь. Посмотри вот эту статью. Как, на твой взгляд, только не журналиста, а читателя? Стоит ли здесь исправлять? Все вроде бы верно, но читатель может судить двояко. – И они принялись корректировать текст. – Да, так, пожалуй, лучше. Хорошо, что зашла. А то я с ней уже битый час бьюсь: ни автора на месте нет, ни редактора. Не стоит читателям зря головы морочить: чем проще – тем лучше… Кофейку с печенюшками?

– Нет, лучше чайку с пряниками. Я специально для тебя купила. – Ася вытащила из сумки пакеты. – И чем скорее, тем лучше. Потому что я сегодня без обеда.

– Вот и зря. Дела делами, а о себе, любимой, надо думать в первую очередь. Кому ты нужна будешь со своей язвой? Правильно, никому: ни работодателю, ни мужу.

Ульяна заварила чай, достала из тумбы стола чашки, разложила на тарелке пряники.

– А ты замужем? – спросила Ася.

– Да, но пока только за работой. Недавно прошла этап неудачных семейных отношений, пережила расставание с человеком, к которому успела привыкнуть. Тяжко, но ничего не поделаешь. «Ты лучше голодай, чем что попало есть. И лучше будь одна, чем вместе с кем попало». Так, кажется?

– Почти.

– Вот именно что «почти». Теперь в моей жизни только так. Почти счастлива. Почти довольна. Почти хватает на жизнь.

– Ты думаешь, что только у тебя так? По-моему, все так живут. Почти жива, почти…

– Что-то ты, подруга, совсем сдала. Домой иди, ночь уже почти… Ну надо же, как это слово-то прилепилось.

– Ты же на работе.

– Я завтра утром отосплюсь. И только к обеду заявлюсь, когда материал будет готов. А тебе следует с утра здесь быть, без опозданий.

– Тогда я пошла спать. Да, кстати, ты не знаешь, как мне найти уволившегося журналиста?

– Ключевского Стаса, что ли? Зачем он тебе?

– Мне тут об одной вакансии стало известно, хочу ему рассказать. Все же опасение, что меня на его место взяли, не дает покоя.

– Зря. Тебя взяли вместо Марии Ивановны, когда она ушла на пенсию.

– После чего ее должность тут же сократили.

– Правда? Я и не знала. А как же табличка на двери?

– Забыли снять. Мне так сказали, – врала Ася без зазрения совести. – За что купила, за то продаю.

– Понимаю. – Ульяна заглянула в сотовый. – Тебе повезло. Я его номер еще не удалила. Записывай.

– А телефон Марии Ивановны у тебя тоже есть? Она оставила в кабинете кое-какие вещи, надо бы ей передать.

– Есть. – Ульяна продиктовала. – Кстати, Мария Ивановна здесь неподалеку живет. Она меня пару раз на чай приглашала. Хорошая тетка, гостеприимная. И варенье у нее из черной смородины очень вкусное, со своей дачи. Адрес на всякий случай тоже запиши. Может, мимо придется идти, так сама и занесешь вещи. Нечего бабульку зря гонять. И привет от меня непременно передай. Скажи, что без нее скучаем.

Теперь домой, спать, а завтра с новыми силами Ася примется за расследование. А как же работа? Работой она теперь будет заниматься параллельно.

Мать встретила ее упреками:

– Асенька, девочка, ну нельзя же так! Можно же было хоть раз за день позвонить? И сама не звонишь, и трубку не берешь.

– А разве я раньше тебе с работы звонила?

– Конечно, звонила.

– Извини, буду и впредь позванивать. Может, все-таки накормишь?

– Еда на столе. Уже который раз подогреваю. Как ты не понимаешь, я же волнуюсь за тебя.

– А ты не волнуйся. Со мной все в порядке.

Ася смотрела на великолепно выглядящую матушку, и в ее душу закрадывались сомнения: а в самом ли деле она так переживает за дочь, как хочет показать?

Кажется, Ася осталась в одиночестве со своей тоской по отцу. А нужна ли она ему – чья-то тоска? Он, наверное, оттуда, сверху, уже по-иному смотрит на их земную жизнь.

После ужина Ася приняла душ и наконец добралась до вожделенной кровати, о которой мечтала последние три часа. Уля права: сама себя не пожалеешь – никто не пожалеет. Даже матушка?

На следующее утро Ася встала пораньше, чтобы не встретиться с матерью и уйти до того, как та проснется. Это Ася была ранней птичкой, а матушка совой, для которой ложиться поздно – норма, а вставать рано – подвиг. Но та уже была на кухне, а завтрак на столе. Хочешь не хочешь, а общаться придется. Хорошо, что утром все кажется не таким мрачным, как с вечера.

– Ты сегодня так же будешь работать, допоздна? Мне это не нравится. Неужели Игорь не может дать тебе работу полегче?

– Я же не дрова рублю.

– Иногда бывает лучше дрова рубить, чем по ночам шастать неизвестно где. Я сегодня же ему позвоню.

– Не надо никому звонить. Вчера Следопыт отпустил меня рано. Просто я зашла с Верой и Катюхой в кафе.

– Не ври! Они вечером звонили и сказали, что ты уже третий месяц отказываешься от встреч. Трубку надо брать, когда тебе звонят.

– А если я на задании? Нечего мне названивать во время работы. Сама позвоню, если что.

– Не нужны мне твои «если что». А если мне станет плохо?

– Хорошо-хорошо! Я же сказала: сама буду звонить.

– И брать трубку, когда буду звонить я.

– Буду брать.

Ася выскочила из дома, словно за ней гнались с собаками. Нет, ну вот как такое может быть, что в огромной и почти пустой квартире в сто с лишним квадратных метров ей, Асе, нет никакого покоя? Опять это пресловутое «почти». Почему оно всегда и всем портит жизнь?

Она спустилась в метро и попала в свою стихию: многолюдье, давка, толкотня, стоическое терпение одних и еле скрываемое раздражение других. Только здесь Ася могла отдохнуть от мучивших ее мыслей. Только здесь была способна взглянуть на свою жизнь глазами других людей и понять, что бороться за свое место под солнцем приходится не только ей, но всем и каждому по отдельности. И если бы люди помогали друг другу, легче бы стало жить. Но каждый пытается разобраться со своими скелетами в шкафах в одиночку, поэтому получается так, как получается… Сама-то хоть поняла, что хотела сказать?

Летучки сегодня нет, так как Зацепина «вызвали на ковер», только пока неизвестно, на чей именно. Неужели он за каждую подобную статью получает по шапке? Ну и работу он себе выбрал. Да еще Асю втянул.

Но если уж совсем честно, то хоть и трудно приходится, ей определенно нравится в этом осином гнезде. Жизнь кипит, клокочет, все куда-то мчатся сломя голову и заставляют еще быстрее бегать других – например, органы и прочие структуры, мечтающие, чтобы их оставили в покое. И правильно делают. Даже незабвенный Максим Горький когда-то писал, что «никогда по-настоящему великие писатели не пели хвалебных песен явлениям социальной жизни. Хвалили ее только те, чьи книги уже забыты».

Так что вперед, господа писатели-журналисты! «Народ ждет от нас только правды, и ничего, кроме правды, мы ему не имеем права выдавать», – с гордостью думала Ася. СМИ как «четвертая власть» сама, конечно, законы не принимает, не исполняет и не судит тех, кто их нарушает. Но при этом на все про все имеет собственное мнение, свою точку зрения, влияя на общественное мнение, которое в ее руках превращается в действенную силу. Поэтому и пользоваться ею нужно со всей осторожностью, чтобы ненароком не наломать дров.

Подумать только – сколько экспрессии и пафоса! А сама-то Ася собирается действовать осторожно? Она – другое дело, у нее миссия по выявлению убийцы отца, поэтому ей не до осторожности. Ася набрала номер Стаса.

– Да, слушаю, – услышала она после множества настырных звонков заспанный голос и усмехнулась: жив-здоров, спит почти до обеда. Значит, у него не все так плохо, как Ася представляла. Вот и хорошо. Так проще.

– Здравствуйте! Это Ключевский Станислав?

– Владимирович. И что?

– Вас беспокоят из бухгалтерии редакции «Следопыт». Я ухожу в отпуск, а у вас тут осталась недополученная сумма по заработной плате. Вы не могли бы подойти?

– Ну мог бы.

– Тогда обратитесь в «Отдел происшествий» к Фомушкиной, я там для вас оставила и ведомость на подпись, и деньги. Паспорт не забудьте.

– А какая сумма?

Ася положила трубку. Лучше сумму не называть, потому что она и сама еще не решила, сколько сможет презентовать бывшему коллеге. Ася порылась в кошельке. Только две тысячные купюры и совсем не в валюте. Маловато будет. Ничего страшного, рядом с офисом банк, где она сможет получить нужную сумму. Вот только какую? По ходу будет видно.

Вытащив из сейфа папку, она углубилась в чтение документов. Нет, из этого скудного материала ничего стоящего больше не вытрясешь. Разве что черновики просмотреть. Интересно, почему их Зацепин не выбросил – может, просто не успел? Жаль, что они не рукописные, можно было бы почерки сличить. Тексты набраны на компьютере, распечатаны, и только после этого начинается правка: зачеркивания, вставки, какие-то стрелки и пометки фломастером. Видимо, не было возможности читать с монитора. Ну конечно, не станешь же всюду таскать с собой компьютер. Лучше уж тогда от руки писать.

Вот это как раз Антону Правдину и запрещалось. Хотя кое-где и мелькают отдельные слова, если только они не принадлежат редактору или хозяину газеты. Да и оригинала почерка Антона Правдина у нее нет, чтобы сличить эти записи и раскрыть тайну личности зашифрованного профессионала.

А что это у нас такое помеченное фломастером, затем заштрихованное ручкой? Похоже, какая-то фамилия. Ася взяла лупу и до рези в глазах пыталась разобрать скрытое от чужих глаз. Вот еще такая же помарка и еще. Если по капле собрать просачивающееся, то получается, что пытались скрыть фамилию какой-то М. М. Копцовой.

Как интересно! Ай да Оса! Ай да умничка! Вот тебе и ниточка, за которую следует подергать. Даже если она и ложная, проверить ее на прочность стоит. Ася набрала номер.

– Это банк «Солли»? Пригласите, пожалуйста, к телефону Копцову. Это из Следственного комитета беспокоят.

– Марианну Матвеевну? Одну минуточку, я вас сейчас с ней соединю.

Ася положила трубку. Ну что ж, Марианна Матвеевна, будем знакомы. Ася еще раз перечитала все черновики. Выходило, что если подставить вместо помарок фамилию Копцовой, то именно она являлась главным действующим лицом основных махинаций банка. А как же тогда Берлицкий? Неужели его и в самом деле подставили?!

Ростоцкий голову оторвет, если узнает, что Ася звонила в банк и от имени Следственного комитета спрашивала Копцову. Неужели Ася сейчас делает то, о чем ее строго-настрого предупреждал Ростоцкий, – мешает следствию? А вот с этим она категорически не согласна. Как же тогда Ася будет помогать следствию, если не станет совать нос туда, куда не следует?

Телефон зазвонил так неожиданно, что Ася вздрогнула. Неужели мама? Звонить-то, в общем, и некому. Здесь, на работе, проще зайти в кабинет, чем названивать.

– Это Фомушкина? Ключевский. Я возле проходной.

Вот и Стас прибыл. Только совсем не нужно, чтобы его увидели в редакции, тем более в компании с Асей. Она убрала в сейф документы и, закрыв кабинет, направилась к выходу. Пройдя через вертушку, замерла в нерешительности. Ей навстречу шагнул совершенно неухоженный и бомжеватый на вид мужчина лет тридцати пяти.

– Мне звонили из бухгалтерии насчет остатка заработной платы.

– Вы Ключевский Станислав Владимирович? Я вам сейчас все объясню. Давайте выйдем на улицу.

Они прошли в сквер и сели на скамью. Ася разглядывала предполагаемого Антона Правдина и отказывалась верить собственным глазам. Неужели это невообразимое нечто и есть та знаменитость, которая была совсем недавно способна вести сложнейшие журналистские расследования, держать руку на читательском пульсе, выискивая злободневные темы и формируя общественное мнение?

А если его осознанно довели до профессиональной несостоятельности журналиста и вынудили расстаться с профессией? Это каким же образом, интересно? Неужели споили? Кажется, фантазии Аси уже выходят за самые крайние рамки разыгравшегося воображения.

– Я понимаю так, что с деньгами меня развели?

– Неправильно понимаете. Просто бухгалтер уже ушла, а ведомость и деньги мне оставить забыла. Может, вы завтра подъедете?

– А завтра выяснится, что в воскресенье бухгалтерия не работает, и деньги мне начислили ошибочно? Кстати, сегодня она тоже не должна работать. Как же я сразу-то не сообразил!.. Слушайте, а не могли бы вы мне одолжить некоторую сумму? Я обязательно верну.

– Но я знаю сумму, которую вам должны были выдать, поэтому, если вы напишете мне расписку в том, что получили ее в бухгалтерии газеты, я завтра же смогу вернуть свои деньги.

– Согласен, – улыбнулся Стас, и лицо его словно осветилось и даже стало вполне симпатичным. – Это безденежье меня совсем доконало. У всех, у кого можно, уже позанимал. От банков и многочисленных сомнительных контор, которых развелось, как блох на собаке, шарахаюсь как от чумы. Один приятель так вот связался с банком и попал в пожизненную долговую яму. И без того нормальную работу не мог найти, а теперь и вовсе его чураются, как прокаженного, когда узнают, что у него банковские долги. И как он будет выкручиваться? Даже не представляю. Поэтому я в рулетку с банками не играю. Мне в понедельник на собеседование идти, но не в таком же виде? Спасибо, что выручаете. А сколько мне положено?

– Девять тысяч, – выпалила Ася и тут же пожалела: не слишком ли она расщедрилась?

– Так много?! Откуда такая сумма? Это не ошибка? Я вроде все сполна получил.

– Не знаю. Наверное, за последнюю статью.

– Это за какую же? – Стас подозрительно уставился на Асю. – Последний раз я писал статьи полгода назад. А перед увольнением только короткие заметки, за которые, сами знаете, много не платят.

– Так вы отказываетесь от денег?

– Нет, конечно! Вот только странно все это… Вы же не просто так мне деньги даете? Наверное, хотите получить от меня какую-то информацию? Ну, не стесняйтесь. Мне в свое время тоже приходилось приплачивать своим информаторам. Правда, не в таких размерах, гораздо скромнее. А вот самому выступать в их роли не доводилось. Мне не положено никаких денег, да?

– Да. Буду с вами предельно откровенной. И расскажу, для чего мне понадобился этот подлог. Я работаю в редакции всего третий день. Но мне здесь очень многое непонятно. Например, вместо кого меня приняли. Мне совсем не безразлично, что я поневоле заняла чье-то место. Наверное, ваше? А вы, таким образом, остались без работы. И мне неприятно это осознавать.

– А если выяснится, что вы заняли не мое место, а информация, которой я владею, не стоит тех денег, что вы мне заплатили, вы потребуете их назад?

– Нет. Просто будем считать, что я вам помогла в трудный час… Может, когда-нибудь и вы мне чем-то сможете помочь.

– У меня, конечно, сейчас не такое состояние, чтобы играть в благородство, но давайте сначала я отвечу на ваши вопросы, а потом вы мне заплатите.

– А я ни о чем пока вас спрашивать не собираюсь. Когда захотите, сами позвоните, и тогда мы поговорим, хорошо? А теперь пишите расписку.

– Расписка-то зачем?

– Чтобы вы меня не принимали за какую-нибудь беспросветную дуру, которую можно так вот просто обвести вокруг пальца. Пусть у меня будет от вас хотя бы расписка.

– И если я окажусь совсем непригодным как информатор, вы подадите на меня в суд, чтобы взыскать свои девять тысяч?

– А разве нервотрепка хождений по судам стоит таких денег?

– Нет, конечно. Тогда я не понимаю, зачем вам расписка.

«Если не напишет, – загадала Ася, – то он и в самом деле Антон Правдин, а потому раскрываться с почерком не решится. А если напишет, то к Антону Правдину он не имеет никакого отношения, и деньги уйдут на ветер. Ну, Арсения Антоновна, не ожидала от тебя, что ты окажешься такой скрягой. И совсем нет. Это я так, к слову пришлось. На самом же деле я действительно помогаю коллеге, попавшему в экономическую передрягу. А если он пропьет эти деньги? Значит, я потеряю девять тысяч рублей. Зато утвержусь во мнении, что самый верный способ не быть ограбленной – помогать нуждающимся самой».

– Просто как память моего доброго деяния.

– Тебя как зовут-то, мать Тереза?

– Арсения, Ася.

– Не пожалеешь потом, Арсения-Ася, что деньги потеряла? Иначе ведь они мне боком выйдут… Ладно уж, сделаю тебе такое одолжение – возьму деньги.

Они прошли к банкомату, Ася сняла деньги и вручила Стасу.

– По какому номеру тебе звонить? По тому, что я сохранил как «бухгалтерия»?

Ася смотрела вслед уходящему Стасу и была больше чем уверена, что видит его в первый и последний раз. Ну и что? Зато человеку помогла. И хоть он и не написал расписки, к Антону Правдину не имеет никакого отношения. Даже к бабке не надо ходить: не тот коленкор.

Она вернулась на работу и как раз вовремя, так как ее разыскивал Зацепин.

– Вот что, Оса. Не хотел тебе поручать это дело, но, видимо, придется, раз уж теперь ты у нас Антон Правдин. Никому другому я довериться не могу. Сейчас поезжай домой, а завтра утром отправишься в Следственное управление, встретишься с Ростоцким и узнаешь, как там и что.

– Так завтра же воскресенье.

– Тебя смущает то, что тебе придется работать в свой выходной? Так я тебе в понедельник отгул предоставлю.

– Меня смущает, что Следственный комитет в воскресенье работает.

– А ты не смущайся. У них там столько работы, что отдыхать им почти не приходится. Да и Ростоцкого не так легко в будни застать. А завтра он будет в своем кабинете. Порасспросишь его и напишешь короткую заметку: какие факты открылись в ходе следствия, какие версии возникли и что там с Берлицким – подтвердилось ли самоубийство?

Ася вышла из редакции и решила заглянуть по дороге к Марии Ивановне. Купила сласти, фрукты, якобы от бывших сотрудников. Идти до нужной улицы пришлось минут двадцать, а потом еще минут пять она блуждала внутри дворов, разыскивая нужный дом. Квартира двенадцать оказалась на третьем этаже старой пятиэтажки. Ася немного отдышалась, так как поднималась бегом, сжигаемая нетерпением поскорее увидеть заслуженную пенсионерку, и нажала кнопку звонка. Никого. Она посмотрела на часы: нет и пяти.

А если наша пенсионерка не захотела сидеть дома и устроилась на более легкую работу? Тогда придется дожидаться ее возвращения. Ася поднялась на площадку между этажами и присела на широкий облезлый подоконник. Время тянулось так медленно, что она даже задремала, пригреваемая солнцем сквозь начисто вымытые окна.

После шести дом ожил: жильцы возвращались с работы к родным очагам. Вот и около двенадцатой квартиры появилась женщина лет тридцати пяти. Ася спустилась на этаж.

– Здравствуйте, я из редакции «Следопыт». Пришла проведать Марию Ивановну. Она скоро будет?

Женщина устало смерила Асю взглядом и кивком пригласила в квартиру.

– А я вот сладкого ей принесла и фруктов.

– Иди за мной, – произнесла женщина, и Ася направилась следом.

Женщина разгрузила сумки, выкладывая содержимое в холодильник. Ася вынула из одного пакета конфеты и печенье, из другого фрукты и, не дожидаясь приглашения, уселась за стол.

– Может, я не вовремя? Так я в другой день зайду.

– Вовремя. – Женщина достала початую бутылку водки и поставила на стол. – Сегодня девять дней, как она умерла. В восемь соседи подойдут, мне нужно успеть к поминкам подготовиться. – Ася почувствовала головокружение. – Что это ты так побледнела? Тебе плохо?

– Извините, мы не знали, что она умерла. Давайте я вам помогу на стол накрыть. Два месяца назад я похоронила отца и знаю, что вы сейчас чувствуете.

– Спасибо, не откажусь. Меня Катей зовут.

Ася представилась. Она не знала, как тактичнее спросить о причине смерти Марии Ивановны, чтобы не ранить Катю, но та сама начала рассказывать.

Во вторник одиннадцатого августа они с матерью отправились электричкой на дачу. Обычно ездили на своей машине, но муж с детьми уехал на ней к морю, там у него родители. Кате сначала обещали отпуск, но потом отказали из-за того, что работать некому, так как врачи в поликлинике уже успели разойтись по отпускам, а кто-то уволился. Но отгулы на три дня дали, да еще пару дней выходных, поэтому обратно женщины собирались только в воскресенье вечером.

Однако Кате позвонили с работы, и ей пришлось вернуться в город двенадцатого, в среду. Она сходила на работу, но выяснилось, что это какая-то ошибка, и ее никто не вызывал. Возвращаться на дачу поздно вечером она не стала, решила поехать с утра пораньше. Позвонила матери и предупредила, что приедет в четверг где-то ближе к обеду. В четверг утром позвонила сообщить, что уже выехала, но телефон матери не отвечал.

Когда Катя приехала на дачу, Мария Ивановна уже была мертва. Катя вызвала «Скорую», полицию. По заключению судебно-медицинской экспертизы, на которой она настояла, подозревая, что мать убили, непосредственной причиной смерти Марии Ивановны была признана тяжелая общая интоксикация.

Но, как утверждала Катя, самой матери на даче отравиться было просто нечем. Значит, к ней пришел некто со стороны и ее отравил. Как ни настаивала Катя на расследовании убийства, полиция упорно держалась прежней версии: смерть естественная и наступила по неосторожности. Хотя на даче и участке продуктов, которыми погибшая могла бы отравиться, не обнаружено.

– Моего отца тоже убили, – неожиданно для себя произнесла Ася. – Но подозреваемого освободили, так как его причастность к убийству не подтвердилась. А предварительное следствие приостановлено в связи с тем, что лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого, видите ли, не установлено.

Выпили за упокой душ рабов божиих Марии и Антона, поплакали немного и стали готовиться к приходу соседей. На поминки Ася не осталась, пообещав навестить Катю на днях. Наверное, если бы она была настоящим журналистом, непременно задержалась, чтобы послушать, о чем говорят соседи. Но пусть Ася чего-то не услышит, а потому и не узнает, зато у нее не будет мерзкого ощущения предательства.

Нет, она не станет уподобляться грифам, чтобы полакомиться мертвечиной-сенсацией, которую могла раскопать, проявив бестактность. Ася не собирается делать карьеру на чужом горе. Черт с ней, с этой карьерой, терять человеческий облик Ася не намерена.

Вернувшись домой, она приняла душ, что-то поела, не осознавая, что именно, и, не отвечая на вопросы матери, которые сочла риторическими, улеглась спать. Потому что нервы были на пределе, а на срывы и истерики сил совсем не осталось.

Глава 7

Ася больше не боялась грозного и неприступного Ростоцкого, поэтому шла к нему уверенно и без опасений быть превращенной в мишень для злобных нападок или обидных насмешек. А когда увидела его воспаленные от бессонной ночи глаза, усталое лицо со впалыми щеками, так и вовсе прониклась к нему жалостью и сочувствием. Уже второй выходной день, а для него, похоже, еще трудовые будни не закончились.

Она поздоровалась, Ростоцкий только кивнул и махнул рукой, приглашая сесть.

– Борис Иванович, если я не вовремя, могу и в другой раз прийти, вы только назначьте час.

Он даже не взглянул на Асю, продолжая что-то выстукивать на клавиатуре компьютера.

– Мне все равно тебе сказать нечего. Только то, что ведется следствие.

– Ну почему же, а каковы результаты судебно-медицинской экспертизы обследования тела Берлицкого? Подтвердилась версия самоубийства?

– Экспертиза подтвердила только то, что его смерть наступила в результате несовместимого с жизнью ранения в голову из огнестрельного оружия.

– А отпечатки пальцев на пистолете?

– Только его.

Ростоцкому явно не хотелось общаться. Если бы не приказ сверху, он с удовольствием выпроводил бы эту любопытную представительницу ненавистной ему прессы, которая сует свой длинный… гм, симпатичный носик куда не следует и только мешает расследованию, создавая дополнительные проблемы.

– А что с банком «Солли»?

– Как стоял, так и стоит.

– Там же, насколько мне известно, был обыск?

Ростоцкий откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки, всем своим видом давал понять Асе, что на этот раз она ничего от него не добьется. Он совсем от нее закрылся. «Или сдерживает себя, – заключила Ася, – чтобы чего-нибудь лишнего не ляпнуть. А так, наверное, хочется».

– Я к вам, между прочим, не с пустыми руками пришла. На прошлой неделе в четверг тринадцатого августа на своей даче в садово-огородном товариществе «Дачное», что по Киевскому шоссе, была найдена мертвой Евсеева Мария Ивановна. Дочь Катя считает, что ее убили, поэтому настояла на расследовании и судебно-медицинской экспертизе. Непосредственной причиной смерти Марии Ивановны была признана тяжелая общая интоксикация. Как Катя ни настаивала, полиция держалась единственной версии – смерть естественная и наступившая по неосторожности. Хотя на самой даче продуктов, которыми она могла бы отравиться, не обнаружено.

– Ну и что? – Ростоцкий даже зевнул, и Ася изо всех сил заставила себя поверить, что этот зевок был случайным, а не преднамеренным – по причине усталости и бессонной ночи, но никак не вследствии пренебрежения, вызванного ее многословием. – Я склонен доверять своим коллегам.

– А то, что у меня есть версия: Марию Ивановну убили. И никак иначе. В понедельник десятого августа ее с почетом коллектив газеты «Следопыт» проводил на заслуженную пенсию, а тринадцатого она уже была мертва. Разве это не странно?

– Ну и что? – повторил Ростоцкий, сверля Асю недобрым взглядом.

И она поняла, что терпению его пришел конец. Но она же только начала изъяснять свою версию и уходить ни с чем не собирается. Можно, конечно, обидеться, встать и уйти. И пусть сами тогда разбираются со своими жмуриками. А как же тогда убийца отца, который до сих пор разгуливает на свободе?

– А то, что именно она проводила журналистское расследование хищений в банке «Солли», – выпалила вдруг Ася и даже сама испугалась такого откровенного с ее стороны блефа. – Да-да, именно Мария Ивановна Евсеева и является Антоном Правдиным!

Это она, конечно, хватила лишку. Но надо же как-то заставить Следственный комитет заинтересоваться убийством бедной Марии Ивановны, в котором Ася не сомневалась ни секунды. И даже если ее отравил кто-нибудь из обозлившихся на нее соседей, все равно она заслуживала к себе более уважительного отношения. Хотя если уж смерть банкира не хотят толком расследовать, то станет ли кто думать о какой-то пенсионерке?

– Ты хочешь сказать, что она и была тем самым Антоном Правдиным, о котором в народе говорят?

– Да, – вынужденно согласилась Ася. – Мария Ивановна – это он. Вернее, она… В общем, причин для того, чтобы с ней расправиться, было достаточно.

Ася, конечно, так не думала. Но теперь деваться уже некуда и придется развивать эту нелепую версию.

– В ее-то возрасте? Не верю!

– А что возраст? – взвилась Ася, словно ее саму обвинили в недееспособности. – Чуть что – сразу возраст виноват. То, понимаешь, мы слишком молодые, то – не успеешь оглянуться – уже слишком старые. Это в любой другой профессии возраст играет значимую роль. Например, в вашей. В том смысле, что к моменту наступления пенсионного возраста у человека, каким бы талантливым он ни был в своем деле, уже не остается физических сил на выполнение должностных обязанностей. Но совсем по-другому дело обстоит в творческих профессиях. Таких, например, как журналистика. Даже учеными доказано, что люди творческих профессий имеют более продолжительный срок жизни. А еще… женатые мужчины живут дольше холостяков.

– Очень познавательно. Но ты же и сама не уверена, что Мария Ивановна – это Антон Правдин.

– Наоборот, нисколько в этом не сомневаюсь, – не сдавалась Ася.

Она твердо верила в то, что человеку, который уверенно и убедительно несет чушь, поверят гораздо быстрее, чем сомневающемуся в своих умных словах.

– Я как раз твердо уверена, что именно она со своим колоссальным опытом журналистской работы и могла проводить такие сложные расследования. Но в данном конкретном случае кому-то стало невыгодно, чтобы правда вышла наружу. Вот от неугодного, отказавшегося подтасовывать факты журналиста и избавились.

– Ты сама-то хоть веришь в эту чушь?

– А как же! Я же вам… – Ася вскочила, словно ее кольнули булавкой в зад.

– Сядь! – рявкнул Ростоцкий, и она села, притихшая и разуверившаяся в своих способностях убеждать.

Да, сама она не верила ни единому своему слову. А вот Ростоцкий поверить был обязан!.. Или нет? И теперь ей придется разыгрывать из себя представителя прессы, обиженного несправедливым недоверием работника правоохранительных органов? Хотя, если уж совсем честно, нужно быть очень наивным человеком, чтобы доверять честному слову журналиста. Она и сама-то себе не верит. Что уж тогда говорить о Ростоцком?..

Но он же не знает об этом! Он думает, вернее, обязан думать, что Ася уверена в своей правоте и у нее имеется достаточно для этого доказательств, потому она и не намерена сдаваться. И если он такой в себе уверенный и не видит, что перед его носом творится, то вот пусть сам и…

– Допустим, что ты права. Но только допустим, – повторил Ростоцкий, наблюдая, как Ася после его слов расправляет плечи. – Тогда получается, что в редакции вашей газеты есть человек, который знает, кто скрывается под псевдонимом Антона Правдина. Или этот человек выдал предполагаемому убийце информацию о журналисте и проводимом им журналистском расследовании, или он сам является убийцей.

Ася даже дышать перестала, ошарашенная такой вольной трактовкой ее блефа, придуманного впопыхах. Она смотрела на следователя и не знала, что ответить.

– Что ты так испугалась? Боишься кого-то подставить?

Выходило так, что Ася и в самом деле подставляла. И совсем не кого-то, а самого Следопыта!

– Нет, конечно! Просто вы как-то уж очень быстро нашли убийцу Марии Ивановны. Осталось только фамилию назвать.

– Но ты же добивалась именно этого, не так ли? И фамилию со временем назовем.

– Не так! Я добивалась, чтобы вы возобновили расследование убийства Марии Ивановны.

– С чего бы это? На основании твоих предположений, построенных исключительно на догадках и фантазиях? У тебя даже нет доказательств, что именно она занималась журналистским расследованием хищений из банка. Это я здесь, в этом кабинете, могу себе позволить выслушивать подобный бред. А какие доводы я представлю своему начальству?.. Слушай, Фомушкина, а не шла бы ты отсюда со своими глупостями…

– Это куда же?! – спросила Ася с вызовом и покраснела до корней волос.

– В редакцию! И без тебя тошно, а тут ты со своим журналистским бредом.

Ася чувствовала, как полыхают щеки, и глаза предательски увлажнились, но в душе уже рождалась непоколебимая уверенность в своей правоте.

– Никуда я не пойду! Пока не выполню то, за чем пришла, – заявила она дрожащим голосом. – Я, между прочим, не посудачить забежала к вам на минутку, а пришла поделиться своими идеями по поводу убийства моего коллеги.

По мере того, как она говорила, голос ее крепчал и наливался силой.

– И считаю, что вы просто обязаны ко мне прислушаться. Вы же не хотите, чтобы эти – согласна, пока еще сырые – доводы попали на страницы нашей уважаемой и весьма популярной газеты?

– Фомушкина, это ты сейчас пытаешься меня запугать?

– Извините, Борис Иванович, но мне почему-то кажется, что мы перестали понимать друг друга.

– Да неужели?! – Ростоцкий саркастически взглянул на Асю.

– Да! Раньше прекрасно понимали. И мне очень жаль, что вы как старший товарищ…

– Я тебе не товарищ.

– …как коллега по работе…

– И не коллега.

– Значит, как следователь Следственного комитета, который упорно отмахивается от фактов, способных помочь в розыске убийцы Берлицкого…

– Я тебе не говорил, что его убили.

– Но вы же сами не верите, что он самоубился. Ну, признайтесь же! Человек, у которого куча денег, припрятанных за границей, – и станет себя убивать? Люди от безденежья могут попытаться покончить с собой, но никак не от изобилия. Или вам удобнее списать все преступления на мертвеца? Тогда и искать никого не нужно. И обманутым вкладчикам можно по ушам пройтись. Дескать, вот, сограждане дорогие, виновник вашего разорения-то помер, а деньги бесследно исчезли. А вы, граждане, в следующий раз, когда решитесь в банк свои кровные нести на сохранение и преумножение, подумайте сначала, не лучше ли денежки под матрасом держать, чтобы целее были. Так, что ли? Кстати, вы мне так ничего и не сказали про обыск в банке. И знаете почему? Потому что ничегошеньки там не нашли такого, что могло бы помочь в расследовании ограбления вкладчиков и убийства Берлицкого. Или я что-то путаю?

– Пока никаких следов «черной бухгалтерии» не обнаружено. К тому же сервер с реестром вкладчиков успели уничтожить. Косвенными признаками могут быть данные о том, что банк некогда приобрел у некоего поставщика два одинаковых экземпляра программного обеспечения для учета вкладов. Другим признаком может служить предписание Центробанка о запрете или ограничении приема вкладов населения, при котором банк продолжал бы принимать вклады. Но такого предписания им не выдавалось.

– А я что говорила! – восторжествовала было Ася, но спохватилась: – Постойте, а как же наличие банковских документов на руках у вкладчиков? Они что, разве не являются доказательством того, что их вклады реально существуют?

– Даже если вкладчики с ними обращаются в суд, это не всегда помогает доказать, что деньги в наличии и в самом деле присутствовали. Я знаю случаи, когда вкладчикам отказывали в исковых требованиях. Лицензию у банка «Солли» отобрали. Но руководство банка – из тех, кто ныне в добром здравии, – не передало временно назначенной Центробанком администрации ни оригиналы кредитных договоров, ни договоры залога, ни поручительства по ссудной задолженности юридических и физических лиц. Поэтому это расценено как попытка сокрытия вывода активов, а обращение направлено в Генпрокуратуру и МВД.

– И после этого вы упорно отказываетесь потянуть за ниточку, которую я, как заправская ищейка, в зубах вам принесла?!

Ростоцкий в задумчивости уставился на Асю и, видимо, воочию представив себе ее с этой самой ниточкой в зубах, не сдержался и улыбнулся, обнажив полоску ровных белых зубов. Лицо его мгновенно преобразилось, и Ася с удивлением обнаружила, что он молод и довольно симпатичен. Льдинки во взгляде растаяли, глаза залучились мягким добрым светом и тоже заулыбались, даже морщинки на лбу разгладились.

Напряжение в разговоре исчезло, словно его и не было вовсе. Ася смотрела на Ростоцкого и поражалась: как может изменить человека обычная улыбка! Она тоже в ответ улыбнулась и позавидовала его друзьям и близким, с которыми он общался вне работы. Ничто так не открывает сути человека как его улыбка. Правду говорят: не ищи внешности – она обман, не ищи богатства – оно исчезнет, но ищи того, кто сможет заставить тебя улыбнуться. Потому что улыбка способна сделать ярким самый мрачный день.

– Ну хорошо, – сдался Ростоцкий. – Доставай блокнот.

Он снова был прежним – сосредоточенным, хмурым и угрюмым. Но Асю теперь не проведешь, потому что она узнала его тайну: он не тот, за кого себя выдает. И она это теперь очень хорошо запомнит.

– Давно бы так, – засуетилась Ася, пытаясь разыскать блокнот в сумке, которая ей иногда казалась чуть ли не бермудским треугольником, потому что в ней постоянно исчезали, а потом неожиданно появлялись различные вещи, уже считающиеся давно утерянными. – И стоило столько времени на никому не нужную перепалку тратить?

Ростоцкий не стал ждать, пока Ася разберется с непредсказуемыми глубинами той черной дыры, в которой могла копаться целую вечность, и положил перед ней чистые листы бумаги и ручку. Ася принялась быстро записывать факты, из которых должна родиться заметка. Ростоцкий снова строго-настрого предупредил, о чем писать не следует, а затем дал понять, что аудиенция окончена, так как пора и честь знать.

– Так как насчет Марии Ивановны?

– Я подумаю.

– У меня маленькая личная просьба: можно, вы будете называть меня не по фамилии, а по имени – Асей?

– Чтобы ты называла меня Борей?

– Нет, конечно! Вы для меня исключительно Борис Иванович. И никто иной, – заверила она. «А жаль. Я бы не отказалась называть тебя Борей. Или Боренькой. Или…»

– Там видно будет, как тебя называть.

Вот и хорошо, радовалась Ася. В следующую встречу она от Ростоцкого добьется гораздо большего. Так потихоньку и приучит его с собой считаться. Он Асю в дверь не будет пускать, так она через окно к нему проскочит. А если тот окна и двери законопатит, Ася в трубу влетит на своей журналистской метле. Что-что, а мусорить она никому не позволит. Так как теперь вошла в сплоченную семью журналистов, которые по праву называют себя «разгребателями грязи», как она вычитала в одной умной книжке. Главное при этом – не увеличить количество этой самой грязи.

А пока Ася уносила с собой трофей, который дорогого стоил, – улыбку Ростоцкого… Неужели она, дурочка, влюбилась? Этого только не хватало! А раз не хватало – получай.

Теперь Ася направилась к банку «Солли». Нельзя же писать о том, чего никогда в жизни не видела? Возле банка толпились обманутые и крайне возбужденные вкладчики с плакатами. Ася сделала несколько снимков.

Вернувшись в редакцию, она принялась сосредоточенно набирать текст. Заметка по объему уже могла претендовать на хорошую статью. Ася не заметила, как пролетели два часа. Перечитав написанное несколько раз, отправила статью Зацепину и принялась ждать его реакции, уставившись в окно.

Погода была просто замечательная: ни жарко, ни холодно, умеренно солнечно с легким ветерком, то есть комфортно. Именно так, как любила Ася. Зацепин позвонил через пятнадцать минут и попросил зайти.

– Неплохо. Только вот что это за измышления в конце статьи? Неужели ты и в самом деле думаешь, что обманутые вкладчики что-то получат?

– Если не получат, зачем нужны мы с тобой, «четвертая власть»? Затем, чтобы с подробностями муссировать чужое горе? Нет, конечно. Вот давай и раскачаем потихоньку три первые власти – законодательную, исполнительную и судебную. Напомним им, что не народ для них, а они для народа… Следопыт, скажи, а у тебя есть в банке «Солли» знакомые?

От Аси не скрылось, как Зацепин напрягся.

– Я бы хотела у кого-нибудь из сотрудников взять интервью. Без их взгляда на сложившуюся ситуацию моя статья кажется какой-то неполной. Словно в ней чего-то не хватает.

– Твоя задача была не статью написать, а заметку. Не успела начать работать, а уже игнорируешь мои конкретные задания и пытаешься вырваться из-под контроля и писать сочинения на вольную тему.

– А разве работа журналиста не подразумевает свободу выбора темы, источников, героев, наконец? К тому же от моей заметки обманутым вкладчикам легче не станет. Ну пожалуйста, Следопыт, ты же не для того меня в газету взял, чтобы я только описывала все эти страсти, не пытаясь даже как-то помочь?

– Заниматься этим расследованием становится слишком опасно. Я твой крестный и должен тебя беречь. К тому же твоя матушка боится, что ты со своим неугомонным характером ввяжешься в какую-нибудь авантюру.

– Тогда тебе придется искать другого Антона Правдина. Неужели ты сам не понимаешь, что не прав? Должна же я наконец хоть приблизиться к своей основной работе?

– Но у меня нет знакомых в банке «Солли». А статью я отдаю в набор. Добавлять здесь ничего не нужно.

– А у знакомых твоих знакомых? Москва – город маленький. Особенно для тех, кто живет здесь с рождения. Ты же сам обещал мне помогать. Я покопаюсь в этом деле совсем чуть-чуть. Может, найду материал для следующей статьи.

– Есть один человек, который там когда-то работал, – задумчиво произнес Зацепин, глядя на Асю: то ли говорить, то ли не стоит. Наконец решился: – Вряд ли ты захочешь с ним встретиться.

Ася даже замерла от дурного предчувствия, возникшего словно ниоткуда. Что это – неужели интуиция? Или просто барахлят нервы?

– Кто это?

– Трунов Константин Валентинович. Бывший подозреваемый в убийстве твоего отца. Бизнесмен.

Ася побледнела. Вот даже как! Значит, человек, который когда-то работал в банке «Солли», неожиданно сделался бизнесменом? А если попал в подозреваемые, значит, и отец мог быть как-то связан с этим банком? Что это – чудовищный клубок случайностей или постепенно выявляющаяся закономерность?

Даже если причастность Трунова к убийству отца не доказана, он все равно представляется Асе скопищем грехов и пороков. Она ненавидела его уже потому, что на него упала тень подозрения. А дыма без огня, как известно, не бывает. И если Ася поклялась найти истинного убийцу, ей никак не избежать встречи с предполагаемым виновником смерти отца.

– Очень надеюсь, что ты не станешь с ним встречаться. Потому что это небезопасно. Повторяю: я принимаю твою статью и считаю, что добавлять ничего не следует. Потому что и кашу маслом можно испортить.

– Из-за того, что масла слишком много?

– Из-за того, что оно прогорклое и с запашком. Есть риск отравиться.

– Я с ним встречусь. Уже ради другой статьи. Как мне его разыскать?

– Ты когда собираешься отдыхать? Забыла, что у тебя завтра честно заработанный отгул?

– Вот и хорошо. Завтра я с ним и встречусь. А во вторник утром расскажу о нашей встрече. Только не пытайся меня отговаривать, хорошо? Ты же не для того упомянул имя Трунова, чтобы я тут же о нем забыла?

– А что мне было делать, если я и в самом деле никого больше в этом банке не знаю? Да и о нем никогда бы не узнал, если бы он не попал под подозрение.

– Ты с Труновым когда-нибудь встречался, говорил об отце?

– Нет. Подозрения с него сняли, и он уже никому не был интересен.

– Тогда почему ты считаешь его опасным сейчас? Почему не хочешь, чтобы я с ним встретилась?

– Оса, хватит мне голову морочить. Я не советую тебе идти к нему, потому что он наверняка затаил злобу на правоохранительные органы за напрасные обвинения и за то, что ему пришлось какое-то время посидеть в СИЗО. А тут еще ты со своими расспросами.

– Но я, наоборот, ничего противоестественного в нашей встрече не вижу. Журналист пытается взять интервью у бывшего сотрудника банка, ныне лишенного лицензии. И что?

– А то, что журналист случайно оказывается дочерью того самого Фомушкина, в убийстве которого подозревали Трунова, тоже можно считать совпадением? И вообще, ты к нему решила прийти как журналист или как дочь, пытающаяся удостовериться, что Трунов и в самом деле невиновен в смерти твоего отца? Что ты собираешься узнать – имели ли место факты обворовывания вкладчиков банка в его бытность работы там, или не является ли Трунов убийцей твоего отца?

– Не знаю. Там будет видно.

– Так я тебе и без этой встречи могу ответить: он не только тебе ничего не скажет, но даже на пушечный выстрел не подпустит к своему дому. В котором, между прочим, засел, как в крепости, опасаясь попасть на глаза правоохранительным органам. Теперь он уже пуганая ворона, к которой близко подобраться у тебя вряд ли получится. А вдруг Трунов подумает, что ты хочешь с ним встретиться для того, чтобы расквитаться за своего отца? Ты же не веришь, что его отпустили на законных основаниях. И в своих мыслях уже представила, что Трунов кучу денег заплатил на свое освобождение.

– Тогда зачем ты о нем вспомнил?

– С языка сорвалось. Разве не знаешь: язык мой – враг мой? Я такой же человек, как все, и тоже могу ошибаться… Так что ты решила?

– Не знаю… Можешь отдавать статью в набор. Мне и в самом деле не стоит с ним встречаться.

– Давно бы так! И на будущее, умоляю тебя: если твое дикое желание вдруг начнет преобладать над разумом и ты снова надумаешь встретиться с Труновым, предупреди меня, по крайней мере. Чтобы я был в курсе твоих сумасшедших планов. И тогда мы вдвоем попытаемся его навестить. По крайней мере, я буду знать, что ты в безопасности. И тебе не так страшно, и мне спокойнее.

– Хорошо. От помощи не откажусь.

– А теперь поезжай домой и отдохни. И будет лучше, если ты вообще забудешь о Трунове. Поверь, у органов гораздо больше возможностей для раскрытия преступлений, чем даже у самого опытного журналиста, коим ты еще неизвестно когда станешь. Если, конечно, вообще не оставишь эту профессию. Не всякому журналисту суждено пройти свой путь до конца. Многие не добиваются успеха, потому что в ходе расследования пытаются обнаружить не факты, а истину. Когда же выясняется, что истину обнаружить нельзя – а если можно, то ее все равно не понять, – журналист из профессии уходит. Так как не может смириться с безобразно голыми фактами, ради которых совсем не стоило затевать опасного расследования.

– А что он должен искать и находить – факты или истину?

– Это для себя каждый журналист решает самостоятельно.

– Следопыт, ты специально тень на плетень наводишь, чтобы меня сбить с толку? Зря стараешься, у тебя все равно ничего не выйдет.

Ася ехала в непривычно полупустой электричке и гадала, кто же вычеркнул из статьи Антона Правдина имя Копцовой Марианны Матвеевны: Зацепин или Мастерков? В любом случае Зацепин видел ее имя в черновиках, но не сказал об этом Асе. Потому что Хозяин приказал своему редактору забыть о Копцовой?

Интересно, а что о Копцовой может рассказать Трунов?.. Ну, Арсения, ты и размечталась – «рассказать»! Хорошо, если на порог пустит. А как же тогда Зацепин?

Несомненно, он как редактор обязан знать, где и с какими фантастическими идеями носятся сломя голову его спущенные с поводка журналисты, вынюхивая и выспрашивая, высматривая и выискивая сенсации для газеты. Но в данном случае дело касается ее отца, поэтому Трунов – личное дело Аси. И она этого отпущенного на волю кота в мешке непременно найдет.

Сегодня Ася пришла с работы еще засветло. Матери дома не оказалось, но на столе Асю ждал еще не остывший ужин: котлеты, которые у матушки всегда получались сочными и необыкновенно вкусными, салат с кучей зелени и любимый компот из инжира.

Поев – первый раз толком за весь день, – Ася принялась разыскивать в Интернете любую информацию о возможном убийце отца. Почему она не делала этого раньше? Потому что время еще не пришло. Теперь же в самый раз начинать охоту на опасного зверя, который наверняка прикинется невинной овцой.

Глава 8

Свой первый заслуженный выходной Ася намерена была посвятить отцу. Итак, всякое преступление живет за счет тайны. Ася вытащит за ушко да на солнышко эту тайну, которую от нее тщательно скрывают люди, пытающиеся любыми способами обойти закон. И непременно докопается до преступных ходоков, чего бы ей это ни стоило.

Она бродила по Интернету, пытаясь найти хоть какие-то упоминания о Трунове и банке «Солли»… Ах вот даже как! Трунов и не думает скрываться. Сейчас он находится в своем загородном доме в Барвихе, охраняемый верными секьюрити и собаками. А вот и еще свежая информация: «Известный бизнесмен Трунов К. В. намерен в ближайшее время отправиться в круиз по Средиземному морю на одном из самых лучших пятизвездочных лайнеров».

Если он не опасается раскрывать свои планы после того, что с ним случилось, значит, наверняка собрался в противоположную сторону. Знать бы только, где именно эта сторона находится… И нигде ни строчки, что он провел почти две недели в СИЗО. Ловкий же гусь, однако, этот Трунов: скрыть от прессы такую важную деталь биографии. Даже в связи с шумихой о хищениях в коммерческом банке «Солли», поднятой СМИ, никому не стало известно, что Трунов полтора года назад был сотрудником оскандалившейся ныне кредитной организации.

Интересное кино! Неужели Зацепин ее дезинформировал? Но зачем?! Только для того, чтобы как следует запугать? Чтобы она даже и думать забыла о Трунове? Ну да, щас-с, как только, так сразу! А вот со встречей следует поторопиться, пока тот не скрылся. Одно неясно: каким образом Трунов умудрился превратиться из сотрудника банка в бизнесмена. Значит, он был не просто сотрудником, а входил в число первых лиц руководящего состава?

Тогда тем более странно, что подобная тайна не вышла наружу. Хотя это вполне понятно: если в банке полностью уничтожены все архивы, документы, бумажная и электронная базы данных об обязательствах кредитной организации, значит, уничтожены и данные о бывших работниках… А не пора ли Асе съездить в Барвиху? Ведь она не была в загородном доме со дня смерти отца.

– Мам, я не найду свои ключи от загородного дома. Ты их не убирала?

– Зачем они тебе?

– Что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос?

– Извини. Ключи в верхнем ящике письменного стола в кабинете отца… Уж не собралась ли ты туда поехать?! – Маргарита уставилась на дочь как на сумасшедшую.

– Собралась. У меня сегодня выходной, так почему бы не съездить за город на природу? И не смотри так на меня. Я еду с друзьями.

– Но сегодня понедельник. У твоих новых друзей тоже выходной день?

– Хватит меня контролировать!

– Можно я поеду с тобой? Пожалуйста! Ведь я с ума сойду от переживаний. Не бросай меня одну в пустой квартире… Асенька, ты же знаешь, что, кроме тебя, у меня никого на свете. А после смерти отца мне и вовсе никто больше не нужен.

– Хорошо. Только возьми с собой какой-нибудь еды и быстро собирайся. Я уже вызываю такси.

Через двадцать минут они мчались в Барвиху, и Ася нисколько не жалела, что позволила матери ехать с собой. Она только теперь по-настоящему осознала, что не смогла бы находиться одна в доме, где чуть не лишилась рассудка при виде убитого отца. А чужих в доме она видеть не хотела.

По прибытии мать отправилась в кухню-столовую и занялась уборкой и готовкой. Ася поднялась в свою комнату, постояла немного у окна, разглядывая двор с неухоженными, заросшими сорняками клумбами, замусоренные дорожки, накрытый брезентом бассейн, которым этим летом ни разу не воспользовались.

Смогут ли они здесь жить? Наверное, да. Но только со временем. Ведь этот дом – память об отце. Он так хотел сделать их с матушкой счастливыми, когда строил его… Или нет? В любом случае этот дом без него уже никогда не наполнится счастьем.

Так что там с Труновым? Ах да, надо придумать вескую причину, чтобы убедить его встретиться с Асей. Но сначала отыскать его в Барвихе, если он, конечно, уже не уехал куда-нибудь отдыхать за границу. Ася спустилась вниз.

– Мам, ты знаешь здесь кого-нибудь из соседей?

– А кто тебе нужен? То есть я хотела сказать, что в Барвихе живет моя бывшая сокурсница по университету Варенька Морозова, ныне Варенцова. Она как замуж вышла, проживает здесь постоянно.

– Ты не могла бы попросить ее, чтобы она со мной поговорила по телефону?

– Могу, конечно, но зачем тебе? Хочешь о ком-то из местных узнать? – Ася молча смотрела на мать. – Хорошо, я позвоню. – Мать поискала в сотовом и набрала номер. – Варенька, здравствуй, это я… Ничего не пропала, просто мне сейчас… В Барвихе, с дочерью… Но я только хотела… Да, конечно, приезжай.

Мать повернулась к Асе, в растерянности пожимая плечами.

– Она мне даже рта не дала раскрыть. Так обрадовалась, что я здесь, рядом. Сейчас примчится за нами на своем роскошном «Мазерати» и заберет нас в гости. Ты не возражаешь? По-моему, так даже лучше, чем просто о ком-то любопытствовать по телефону. Ты не находишь?

Через полчаса моложавая изысканно одетая блондинка уже водила их по своему роскошному жилищу, который и домом-то нельзя было назвать, так как он больше походил на дворец. Великолепие отделки поражало воображение. Золоченая мебель могла тягаться только с обстановкой королевской резиденции и непременно одержала бы победу. Огромные люстры отбрасывали бриллиантовые отблески на потолки и стены, на которых красовались картины – даже дух захватывало – самых известных мировых художников!

И среди всего этого фантастического изобилия – очаровательная хозяйка дворца, увешанная драгоценностями и устроившая для своих дорогих гостей экскурс по огромным залам, заполненным сокровищами. Вот они – неотъемлемые атрибуты барвихинской жизни: элитный просторный особняк-дворец, ухоженный модным ландшафтным дизайнером участок, богатое убранство дома, вышколенная прислуга, искусный повар из-за границы, которым и похвастать можно при случае, дорогущие автомобили и баснословной цены украшения.

Для кого-то такая жизнь – недоступная сказка, а для избранных лишь повседневная реальность, само собой разумеющаяся и уже привычная, как чашка кофе по утрам. Здесь свое государство в государстве, свой уютный мирок стабильности и комфорта, куда чужим хода нет.

Здесь деньги текут рекой, и надо вливаться в общий поток, иначе стая тебя отвергнет. Простым смертным и в мечтах не стать покупателями здешней элитной недвижимости, а богатым даже в страшных снах не ломиться за дешевыми товарами. Потому что у всех свои приоритеты и неписаные законы, соблюдать которые заставляет статус. Потому что единственная истинная причина всему – Его Величество Капитал. Деньги!

А как же тогда их заброшенный дом? Да никак. Ася вряд ли когда-нибудь поменяет свою уютную квартиру в относительно тихом центре столицы на другое жилье. Даже если у нее окажется достаточно денег на содержание загородного дома.

Здешнее сказочно-фантастическое прозябание в роскоши и одиночестве, как у Вари, ее нисколько не прельщает. Асе комфортнее находиться среди людей, в гуще событий, чтобы жизнь текла бурным потоком. Главное – не утонуть. Особенно когда ты только учишься плавать.

– Ритуля, ты даже представить себе не можешь, как я рада, что наконец-то заманила тебя к себе. А то все кафешки да рестораны. Надоело! Надеюсь, теперь ты будешь ко мне заезжать на огонек. И не спорь. Иначе я здесь одна скоро на луну начну выть… До чего же чудесная у тебя дочка, – разглядывала она Асю небесно-голубыми глазами и вздыхала. – А моя-то дочечка Лизонька в Англии живет. Я тоже пыталась там жить, но мне в Лондоне, видимо, не климат. Да и по Москве ужасно скучаю, хотя сижу в Барвихе почти безвылазно и только в окна смотрю или по аллее туда-сюда гуляю для моциона. Вот и приходится разрываться между Москвой и Лондоном. В следующий раз поеду, так тебя с собой возьму. И даже не спорь.

После полного экскурса, от которого они устали, как от похода по музеям, хозяйка дворца провела их в огромную гостиную к богато накрытому столу. И даже когда сели и приступили к трапезе, Варя все говорила и говорила, словно до этого ей пришлось держать длительный обет молчания.

– Кушайте, гости дорогие. Я обожаю трюфели, впрочем, как и все здесь. У меня повар готовит их просто сказочно. Вот отведайте карпаччо из говядины с белыми трюфелями, яйцо пашот со спаржей, а еще филе благородного оленя в тесте с артишоками и грибами с соком трюфелей, расстегаи и перепела. Ну и всякие сласти и фрукты. – Варя перевела дух и приказала стоящему рядом повару разлить вино. – Серж, спасибо за роскошный стол, вы можете быть свободны.

Невысокий худенький смуглый мужчина лет пятидесяти довольно улыбнулся и, немного склонив голову, словно прощаясь с присутствующими, удалился.

– Ну что же вы, приступайте. Ешьте, что приглянулось. А лучше попробуйте все блюда, что на столе. Уверяю вас, не пожалеете. Будем считать, что сегодня у нас праздник. Я особо много не ем, фигуру берегу. Вот мой повар и расстарался, как узнал, что у меня гости… А Коленька мой все в разъездах, дома почти не бывает. Работает, работает день и ночь, деньги зарабатывает. Говорит, что если бросит работать, то или сопьется, или с ума сойдет от своего богатства, так как они, деньги то есть, требуют к себе уважительного отношения. Ими нужно постоянно заниматься. Я ему: «Коленька, а когда же отдыхать, если все время работать?» А он мне: «Варенька, пойми, если деньги не будут работать, мы их скоро потеряем. Никогда не следует устанавливать максимальный уровень для своих доходов». Я ему: «Если ты столько работаешь, то выходит, что не деньги для тебя, а ты для них?» А он: «Ошибаешься, дорогая. Если бы я не доказал, что могу справляться с тем, что у меня есть, то не только не получил бы большего, но и то, что есть, потерял бы. А это значит, что именно я управляю деньгами и заставляю их работать на себя»… И снова уходит на работу. А я все одна да одна. Подруг, ты знаешь, у меня только две – ты да Соня Василевская. Но она сейчас за границей. Остальные Коленьке не понравились чем-то, вот и пришлось с ними раздружиться. Как же я рада, Ритуля, что заполучила наконец тебя к себе!

– Варвара Петровна, – Асе все же удалось втиснуться в бесконечный монолог хозяйки, – а разве с соседями вы не дружите?

– Дружба – сильно сказано. Здороваемся, немного сплетничаем о других соседях, когда встречаемся в торговых или оздоровительных центрах. Но в гости друг друга не приглашаем: никто не хочет раскрывать свои секреты и выставлять напоказ скелеты в шкафах. Да и какие в нашем возрасте новые друзья? Остались лишь проверенные временем. А заводить других нет ни надобности, ни особого желания. Неизвестно, на кого еще нарвешься. И Коленька против того, чтобы я слишком тесно общалась с соседями. Но любопытство друг друга все же при редких встречах удовлетворяем.

– Значит, вы более или менее знаете соседей?

– Думаю, да. А тебя, Асенька, кто интересует конкретно? Если я его знаю, расскажу все, не утаю. Ужасно люблю о ком-нибудь посплетничать. Но это не со зла, а скорее от скуки.

– Не то чтобы интересует… Хотя, да, очень интересует. Я недавно разбирала документы отца и нашла одну долговую расписку на приличную сумму. Подумала, что если она не уничтожена, то и долг до сих пор не отдан. Вот и хочу встретиться с этим человеком и поговорить о его обязательствах. Но так как совсем его не знаю, хотелось бы хоть что-то о нем выведать, чтобы не попасться на удочку этого господина.

– А как зовут твоего должника?

– Трунов Константин Валентинович.

Мать побледнела и замерла, в изумлении уставившись на дочь, а Варя даже рот ладошкой прикрыла, словно боясь проговориться. Молчание затянулось.

– Ты чего это удумала? – наконец разлепила мать сжатые в напряжении губы. – Разве забыла, что его подозревали в убийстве твоего отца? И еще неизвестно, как он так ловко выкрутился. Может, выкупил свою вину у полиции. Неужели ты не понимаешь, как он опасен для тебя, для нас?

– Асенька, а может, ну его, этот долг? – робко вставила притихшая Варя, у которой враз пропало желание говорить без умолку. – Я одолжу тебе столько, сколько нужно. И торопить с возвратом не буду. Отдашь, когда появятся лишние деньги. Поверь, он очень страшный человек. Про него такое рассказывают, что я даже повторить не решаюсь.

– В Интернете я про него не прочитала ничего страшного.

– А о том, что ему пришлось посидеть в СИЗО, хоть кто-то решился написать?

– Нет. Там об этом ни строчки.

– Вот и я о том же.

– Тогда, может, расскажете, что про него люди говорят?

Хозяйка колебалась недолго.

– Хорошо. Так вот, у нас тут один сосед надумал с ним судиться. Уж и не знаю, какая собака между ними пробежала, но отнес он в суд исковое заявление. А на следующее утро… его в своем доме нашли мертвым. Врачи говорят, инфаркт.

– Ну и что?

– Да разве пошел бы он в суд, если бы у него было больное сердце? – Ася промолчала. – Тогда другой пример. Его сын от первого брака в прошлом году сбил в городе какого-то мужика, насмерть. Так Трунов сразу же из заграницы примчался. А потом снова уехал. Вот только единственный свидетель этого происшествия на следующий же день, как обратился в полицию, словно в воду канул.

– Может, Трунов от него откупился, и мужик уехал куда-нибудь отдыхать?

– Ну да, а жену с малолетним ребенком бросил на произвол судьбы? До сих пор мужика того не могут найти. А как тебе еще пример? Один бизнесмен года два назад написал на него жалобу в прокуратуру, что якобы Трунов обирает вкладчиков… Кстати, ты знала, что он работал когда-то управляющим в коммерческом банке «Солли»?

– Нет, не знала, – солгала Ася на всякий случай.

– Так вот, послали в банк проверку, а сведения не подтвердились. Так этого мужика Трунов потом по судам затаскал за клевету. Тому, кажется, даже штраф присудили. А где-то через неделю этот жалобщик поехал на рыбалку и утонул. Тоже случайность?

– Не знаю.

– Вот и никто не знает. Но на всякий случай держатся от него подальше. Чего и тебе советую.

Ася и в самом деле уже передумала встречаться с Труновым.

– Хорошо, я забуду про этот долг. – Обе женщины облегченно вздохнули. – И все же где он живет-то? – мило улыбнулась она хозяйке.

– Так через четыре дома от нашего, – вырвалось у Вари. Она прикрыла ладонью рот, но было уже поздно.

– Сказала же: не буду искать с ним встречи. И не надо смотреть на меня как на сумасшедшую.

– Асенька, займи у меня деньги. Столько, сколько нужно. Я тебе их просто так дам, подарю. Мне для дочери единственной подруги ничего не жалко.

– Спасибо, но они мне пока без надобности. Однако как только испытаю в них нужду, в первую очередь обращусь к вам. А теперь давайте закроем эту неприятную тему. Мы же отдыхать здесь собрались, а не пугать друг друга.

– Слава богу! – успокоилась Варя, чего о матери сказать было нельзя. Уж она-то понимала, что Ася все, что ей нужно, как говорится, на ус успела намотать. – Когда солнечная теплая погода, я кофе пью в садовой беседке, среди роз. Но сегодня на улице как-то прохладно, да и солнце уже к закату клонится. Поэтому пойдем пить кофе в зимний сад. Это моя гордость и отрада. Там всегда комфортная погода, все цветет и благоухает, птицы поют круглый год.

И Варя повела гостей в зимний сад, дав распоряжение горничной. Во время экскурсии Варя, наверное, специально обошла стороной это чудо из чудес, оставив его на десерт. Здесь и в самом деле было на что полюбоваться. В центре большого зала с потолками в шесть метров расположился фонтан, вокруг него полукругом – статуи античных богов. Полы из роскошной мраморной плитки и цветной мозаики сверкали безупречной чистотой. Птицы в клетках пели, как можно петь только в раю. Конусообразная застекленная крыша пропускала лучи заходящего солнца, высвечивающего нереальный фантастический мир рукотворного и природного благолепия.

Они устроились в удобных мягких креслах вокруг столика, заставленного заморскими фруктами и сластями. Горничная принесла благоухающий кофе. Восхищенные гостьи с довольной хозяйкой погрузились в блаженство вкушения необыкновенно ароматного напитка и угощений.

А вокруг чуть покачивали верхушками высокие пальмы – ветерок обеспечивали кондиционеры, поддерживающие в зимнем саду необходимый микроклимат. Лекарственные и плодоносящие растения, целое море живых цветов, стилизованные клумбы – все говорило о достатке, комфорте и душевном покое хозяев.

Повезло матери с подругой: и приветливая, и независтливая. Может, потому что у самой и дом полная чаша, и муж хоть куда, и дочка в порядке? Всегда приятно иметь дело со счастливыми людьми. Но для этого надо и самим быть счастливыми. Чтобы не завидовать.

Ася же завидовала. Вариной дочери Лизе. Тому, что у той был жив отец. Тому, что они счастливы, хоть и порознь живут. Зато часто встречаются и не успевают надоесть друг другу. А может, Асино счастье – которое, несомненно, было когда-то, – разрушилось именно потому, что кто-то позавидовал ей или ее семье?

Не зря зависть является одним из смертных грехов. Тогда пусть Лиза со своими близкими и дальше будет счастлива. И да минует их чаша горя. Хотя никому не избежать вынужденных потерь и расставаний. Все когда-нибудь потеряют друг друга навсегда.

Желанные гости засиделись допоздна. Варя настаивала, чтобы они остались с ночевкой, но Ася и мать дружно рассказывали о каких-то неотложных делах, которые непременно должны успеть сделать в доме перед тем, как уедут. Поэтому гостеприимной хозяйке пришлось смириться и приказать водителю отвезти гостей домой.

Как только приехали, мать тут же ушла к себе, и Ася услышала, как зашумела вода в смежной с ее спальней ванной. Ася приблизилась к двери спальни, в которой два месяца назад они со Следопытом обнаружили убитого отца, постояла немного, но зайти не решилась.

Она спустилась вниз и вошла в кабинет отца. Все здесь было как прежде, только покрылось толстым слоем пыли. Ася села за стол и включила настольную лампу, выдвинула ящик стола и заглянула внутрь, вытащила тонкую стопку газет и положила на стол. Больше в столе ничего не было. Видимо, остальное изъяли при обыске.

Не притрагиваясь к крышке стола, чтобы не запачкаться, поднялась и подошла к картине на стене. Нажав потайную кнопку на панели, немного отстранилась, так как картина подалась вперед, открывшись, словно дверка, и явив перед Асей встроенный в стену сейф.

Когда-то отец говорил ей, что все его сейфы, где бы они ни находились, имели один код, состоящий из его и их с матерью годов рождения. «Почему так просто?» – удивилась тогда Ася, на что отец ответил: «Зато это самые замечательные даты в нашей жизни. Если бы не они, мы бы вряд ли встретились».

Она набрала на панели код и услышала щелчок открываемого замка. Повернула ручку и распахнула дверцу сейфа. Верхняя полка была заполнена деньгами, на нижней помещалось несколько папок, а сверху стояли две длинные бархатные коробочки. Ася забрала документы и коробочки и уже собралась было запирать дверцу, как ее внимание привлек темный пакет в глубине сейфа. Так как руки были заняты, разворачивать тяжелую находку не стала и тоже прихватила с собой.

Заперев сейф и вернув на место картину, она поднялась к себе. Шум воды в комнате матери уже стих. Ася на цыпочках прошла мимо двери дальше в конец коридора, где была ее комната. Разложив найденные сокровища на кровати, первым делом занялась тяжелым свертком, уже догадываясь, что в нем может быть.

Развернув плотный бумажный пакет, она с ужасом увидела пистолет. Взяла его в правую руку и прицелилась. «Хорошая игрушка для взрослых», – подумала Ася. Почувствовала, как пистолет, словно влитой, удобно устроился в ее ладони. Холодная сталь металла будоражила воображение. У Аси даже дух захватило от одной только мысли, что она теперь сможет себя защитить.

Плечи тут же расправились, голова гордо приподнялась. Вот где силища-то! От такого могущества и крышу может снести. Ася испытывала страх и волнение, необычное возбуждение и излишнюю самоуверенность. Однако стоило только представить, что она стреляет, как на лбу выступила холодная испарина. От ужаса.

Ася прекрасно понимала, что иметь пистолет и остаться живой, если придется от кого-то отстреливаться, – не одно и то же. Надо еще умудриться успеть достать оружие и сделать выстрел. Не говоря уже о том, чтобы не промазать и попасть в цель. Но главное – самой не превратиться в живую мишень.

Она выпустила из рук пистолет, и тот упал на покрывало. Лучше все-таки держаться от него подальше. Наверное, только спокойные и уравновешенные люди – к которым, кстати, она себя не относила, – имеют право носить его, так как у психов оружие наверняка вызывает желание пальнуть в обидчиков. Страшная и опасная штука. Завернув пистолет в пакет, она сунула его в прикроватную тумбу: завтра вернет обратно в сейф.

Затем открыла одну из черных бархатных коробочек и ахнула: внутри оказалось роскошное колье из белого золота с бриллиантами и изумрудами. Подобной красоты Асе видеть не приходилось. На внутренней стороне крышки коробочки выгравирована надпись золотом: «Мара, я люблю тебя! Антон». У Аси от умиления даже слезы выступили на глазах. Как же отец любил матушку! Зато та оставалась к нему до странности холодна. Неужели Ася теперь никогда не простит ее? Простит, конечно, но только со временем. А коробочку эту пока не станет показывать.

Кстати, а вторая-то с чем? Может, отец и Асе подарил такое же колье, как и матери? Ася открыла коробочку и действительно увидела точно такое же украшение. Но надпись внутри крышки заставила ее усомниться, что она не спит. Ася даже глаза на секунду зажмурила. А когда открыла, прочла: «Мара, я люблю тебя! Антон».

Две одинаковые коробочки с одинаковым содержимым и одной и той же надписью. Что бы это значило? Ерунда какая-то! Зачем матери второе ожерелье? На случай, если вдруг потеряет первое? Какая беспросветная чушь ей лезет в голову! А умной мысли – ни одной. Ну и ладно. Два, значит, два. Может, это просто выгодное вложение денег? Ну конечно, а как же! Особенно выгодное, если с двумя одинаковыми надписями.

Мучения Аси прервал завибрировавший на прикроватной тумбе и запевший голосом Алекс Хепберн сотовый.

– Асенька, здравствуй! Это Катя, дочь Марии Ивановны. Я не поздно звоню?

– Нет, Катюша, все в порядке. Я вас слушаю.

– Мне сегодня звонил следователь из Следственного комитета. Ростоцкий Борис Иванович. Ты знаешь такого? Он на тебя ссылался.

– Да. Знаю. Это я попросила его снова заняться делом гибели Марии Ивановны. А вы против?

– Нет, конечно! Спасибо тебе большое, что принимаешь участие. Я завтра иду к нему, с утра. Но о чем бы мы с ним ни говорили, я уже не смогу доверять ему до конца. Надеюсь, ты меня понимаешь?

– Да. У меня тоже зуб на них, и я тоже им не особенно доверяю.

– Вот именно. Асенька, ты не могла бы зайти ко мне? Чайку попьем, поговорим. Сегодня уже поздно. А вот завтра в обед сможешь подойти?

– Договорились.

Не успела Ася положить телефон на тумбу, как тот снова зазвонил.

– Ась, ты? Это Стас Ключевский. Помнишь такого?

– Который Владимирович? Помню, конечно. Рада тебя слышать.

– Думаешь, звоню, чтобы долг тебе отдать? Даже не мечтай!

– Стас, ну что ты такое говоришь! Отдашь, когда разбогатеешь.

– Я и не сомневаюсь, что разбогатею. Во всяком случае, настолько, чтобы рассчитаться с тобой. Терпеть не могу кому-то быть должным. Можешь меня поздравить!

– Поздравляю!

– Но ты даже не знаешь, с чем.

– Я все равно рада за тебя.

– Меня на работу взяли. В газету. В какую? Пока секрет. Чтобы не сглазить. Завтра у меня первый рабочий день.

– Желаю тебе всего!

– Спасибо. Ну, пока!

Короткий и почти не значащий ничего разговор, а ей кажется, что весточку от друга получила. Хотя какой ей Стас друг? Так, просто мимо проходили. А все равно приятно.

Два звонка за вечер. От людей, которым она небезразлична. Так же, как и они ей. Много ли надо человеку? Вовремя позвонить, вовремя сказать доброе слово. А если это не просто доброе слово? Если это отправленный ею посыл? Людям, которые непременно должны были отозваться на зов ее сердца? Ведь как ты к людям, так и люди к тебе.

В папки она даже заглядывать не стала. Вроде бы отдыхала весь день, а устала, словно не покладая рук работала. Это, наверное, от незапланированного отдыха. Когда к намеченному готовишься заранее, вроде бы и времени самого отдыха становится больше, и так сильно от него не устаешь… А вот если она сейчас не перестанет себе глупостями голову зря морочить, ляжет пораньше спать и выспится как следует, то и завтрашний день ей покажется удачным.

Ася сунула в сумку коробочки с драгоценностями, папки и на всякий случай – чтобы завтра случайно не забыть вернуть на место, – сверток с пистолетом и отправилась в ванную комнату, смежную со спальней. Какой все-таки удобный дом построил для них с матерью отец. Зря они раньше сюда не приезжали. Теперь уже поздно к нему привыкать. Настолько поздно, что поскорее бы уже отсюда убраться.

Глава 9

Ася явилась на работу вовремя. Сегодня пришлось рано встать, в темпе позавтракать и на такси отправиться в город. Мать и слушать не хотела о том, чтобы остаться в Барвихе еще на день.

– И что я здесь буду делать одна в пустом доме – по комнатам бродить привидением? Нет уж, я лучше поеду домой. Там хоть можно выглянуть в окно и убедиться, что ты не одна на белом свете.

– А как же я?

– Ты на работе будешь весь день.

– Может, и тебе стоит пойти куда-нибудь поработать?

– Я уже думала об этом. Как только найду что-то подходящее, непременно устроюсь.

Досыпала Ася уже в такси, пока машина стояла в пробке. На минутку забежала домой переодеться – и сразу на работу.

– Сегодня вы с Семеном Беркутом едете на происшествие, – с порога заявил Зацепин. – Он научит тебя фотографировать, находить нужный ракурс, ловить свет и прочим премудростям. Как провела выходные?

– Нормально. Ездили с мамой в гости. К ее подруге.

– Пора тебе подбирать новую тему для журналистского расследования. Скоро эта история о банке «Солли» поутихнет – рано или поздно любая сенсация ветшает и становится неинтересной, как старый анекдот, – и читатели снова будут ждать от Антона Правдина очередной захватывающей их умы и сердца проблемы. Зачастую для них более значимыми оказываются не сногсшибательные разоблачения нечистых на руку высокопоставленных чиновников, а происшествия, которые затрагивают их обывательские интересы.

– Пытаемся играть на самых примитивных сторонах человеческой натуры? – не утерпела от ехидства Ася.

– Не пытаемся, а играем на самом деле.

– И помогаем читателям формировать специфические, то есть извращенные запросы и интересы? В виде подглядывания в замочную скважину.

– Таким способом вряд ли можно увидеть что-то интересное, – парировал Зацепин. – Заповеди для журналистов сформулированы почти сто лет назад. И пока еще никто ничего нового для удовлетворения примитивного любопытства среднестатистического обывателя не придумал. Так что давай и мы с тобой велосипед изобретать не будем. Потому что как бы там ни было, но на первом месте у человека самосохранение. Второе место по праву отдаем любви и размножению. Третье – тщеславию. А всплески с журналистскими расследованиями Антона Правдина оставляем для того, чтобы обыватели могли посопереживать и другим людям, попавшим в беду. Чтобы сохранить у них уважение к себе и причастность к заботам о мире и человечестве. Не будем лишать их надежды на то, что и от них в этом продажном, купленном и перекупленном мире что-то зависит.

– Сейчас ты рассуждаешь не как Следопыт, а как самый махровый циник.

– Зато я никогда не разочаровываюсь. Но что бы я ни думал, а газета должна выходить вовремя и устраивать читателей. А она их устраивает. Значит, я иду верным курсом. И до тех пор, пока газету раскупают, как горячие пирожки, я работаю не зря. У каждого человека есть выбор: читать или не читать, смотреть или не смотреть. Человек, у которого все в порядке с личной жизнью и психикой, всегда может найти себе дело поважнее, нежели просмотр откровенно низкопробных передач по телевизору или поглощение негативной и бесполезной для него информации в печати. Но я и в этом не нахожу ничего предосудительного. Иногда это способ дать отдохнуть мозгам на чем-то примитивном, простом, не заставляющем думать. Невозможно все время развиваться. Хочется порой и потупить.

– И с головой окунуться в помои непотребных эмоций, чтобы ощутить себя выше этого и чище?

– Оса, ты не права. И сама это понимаешь. Люди гораздо проще и хуже, чем сами о себе думают.

– А деловые люди этим пользуются и делают на них деньги.

– И что в этом плохого? Разве это противозаконно – зарабатывать на людских пороках? Это происходит сплошь и рядом. Давай и мы с тобой не будем выделяться из толпы. Иначе нас очень скоро поставят на место.

«Как Антона Правдина», – подумала Ася.

– Так о чем это мы? Ах да, о твоем новом расследовании. Ты очень хочешь открыть глаза нашим согражданам на какие-то утаиваемые от народа события, указывая на болевые точки нашего многострадального общества? Так принимайся за дело.

– А как же убийство Берлицкого?

– Это предоставь следственным органам. Нам нужно двигаться дальше.

– Но я могу хотя бы следить за тем, как идет расследование?

– Можешь. Но не зацикливаясь на нем и оповещая читателей короткими заметками.

– А как же журналистское расследование?

– Думаю, что следственные органы справятся и без тебя.

– Или положат это дело на полку, как сделали с расследованием убийства моего отца.

– Так ты теперь намерена заниматься каждым убийством, произошедшим в городе?

– Нет. Меня интересует только это. Надо же довести дело Антона Правдина о махинациях в банке «Солли» до конца. Иначе читатели начнут интересоваться, почему Антон Правдин перестал заниматься этой темой. Не потому ли, что ему заткнули рот или – что еще хуже – купили, как проститутку от журналистики?

– А я хотел предложить тебе более интересную тему.

– По всему выходит, что я – наследница Антона Правдина. И должна принять не только капитал в качестве славы, но и его неисполненные перед читателями долги. Тем более теперь, когда главный фигурант его нашумевшей статьи убит. Неужели ты думаешь, что читатели удовлетворятся короткими заметками? Не думаю. И если Антон Правдин не продолжит свое начатое расследование и не укажет на убийцу, он сам станет жертвой своих же читателей. И на его карьере, как и на нем самом, можно будет ставить жирный крест.

– Что ж, отговаривать не стану. Дерзай. Только на свой страх и риск. Но меня предупреждай, когда затеешь что-то опасное. Даю тебе три дня, вместе с сегодняшним. В пятницу утром доложишь. Если никакого продвижения не наметится, принимаешься за новое задание.

– Хорошо. А это не мало – всего три дня на такое сложное дело?

– Достаточно для того, чтобы понять, что оно бесперспективное. Если честно, то для меня журналистские расследования – скорее бремя, нежели выгодное дело. Много времени, сил. Поэтому в экономическом плане они нерентабельны. Уже одно это является тормозом в их проведении. Но с легкой руки Антона Правдина они себя вполне оправдали и приносят выгоду. Если не считать тех проблем, что создают. Но шанс я тебе даю. Тем более что читатели и в самом деле ждут продолжения расследования, судя по их многочисленным пожеланиям в письмах. Даже эта его последняя не очень удачная статья не оставила их равнодушными.

Ася шла к себе с чувством одержанной победы. Она отстояла право заниматься тем, что ее сейчас занимало больше всего на свете, так как чувствовала связь происходящего в банке со смертью отца. Почему? Она и сама не могла толком объяснить. Может, потому, что в обоих случаях придется искать убийцу? Однако для нее долг перед отцом был куда важнее долгов Антона Правдина перед читателями.

И в этом она ничем не отличалась от обывателей, для которых своя рубашка ближе к телу. Уже подходя к двери кабинета, она почувствовала вибрирующий в кармане сотовый, звук которого отключила при разговоре с Зацепиным. Кто-то уже не раз пытался до нее дозвониться, и она сидела в кабинете редактора как на иголках.

– Ась, ты? – узнала она голос Стаса.

– Ты же звонишь мне? Значит, я.

– Привет. Я тут, можно сказать, мимо проходил, сделав приличный крюк – цени это! – а потому решил: не пора ли нам объясниться? Всю голову изморочил: чего же тебе от меня нужно?

– Все ищешь какое-то прозаическое объяснение моей неслыханной щедрости? Напрасно. Потому что я, в отличие от вас, которые уже давно в этой профессии, действую по велению души и по зову сердца, а не токмо ради выгоды и возможной сенсации.

– Сама вот-вот станешь такой же, поэтому не зарекайся. В каждом слове будешь видеть подвох и высматривать в обыденной жизни тайну, которую от тебя пытаются скрыть те, на кого ты нацелила свое журналистское перо… Или ты уже для кого-то точишь копье? Ах, вот оно в чем дело! Чую, что и след взяла. Но тебе информации не хватает, вот ты и мечешься. Так?

– Стас, ты никак обидеть меня решил? Зря стараешься. Я на таких, как ты, не обижаюсь.

– На каких это «таких»? – повысил голос Стас.

– Кто никому не доверяет. Я тоже сейчас никому не верю, потому что меня уже много раз обманывали. И даже предательства не удалось избежать. Причем как от своих, так и от чужих.

– Ладно уж, живи. Не стану тебя вычеркивать из списка друзей.

– Ты просто не представляешь, как меня обрадовал.

– А ехидство свое побереги для врагов, еще пригодится.

– Я так и сделаю. Так мы сейчас встречаемся? Или я, на твой взгляд, еще не заслужила, чтобы со мной откровенничать?

– Ладно уж, выходи. Я на скамейке в сквере, ближе к выходу.

Ася схватила сумку и выскочила из кабинета. А ведь у них обоюдное желание посплетничать. О чем? Конечно, о редакции и сотрудниках. Почему бы и нет, если охота пуще неволи?

– Стас, да ты просто неотразим! – откровенно восхитилась она стильным деловым костюмом и модной прической Стаса, которого и узнать-то теперь было невозможно.

– Есть немного. А вот тебе не мешало бы побольше времени проводить перед зеркалом. Или ты сейчас работаешь под прикрытием?

Ася поморщилась. Стас намекал на ее затрапезный и слишком непрезентабельный для настоящего журналиста вид.

– Наверное, интересное задание получила? Зацепин мастер раздавать заковыристые поручения. Я на одном таком и погорел. Как думают все.

– А разве это не так?

– Нет, конечно! Мне тактично намекнули, что вышибут вон, если я сам не уберусь по собственному желанию, совсем по другой причине. Из-за Антона Правдина.

У Аси даже сердце забилось сильнее от предчувствия скорого прикосновения к тайне. Сейчас главное – не спугнуть невольного информатора, который даже не подозревает, как же вовремя он затронул нужную тему.

– Странно. А я считала его приличным парнем, настоящим профессионалом с большой буквы.

– Я раньше тоже так считал. – Стас невольно хохотнул. – Пока не увидел его.

– Ты видел Антона Правдина?! – Глаза Аси расширились, брови поползли вверх. Но разве Стас не есть тот самый Антон Правдин, которого она разыскивает? Врет или говорит чистую правду? – Не может быть! Насколько я знаю, его никто никогда не видел. Потому что это псевдоним, за которым скрывается некто, кого знать не полагается.

– А вот я знаю. Думаешь, почему мне от ворот поворот показали?

– Стас, если ты мне сейчас же не скажешь, кто это, я просто умру от любопытства.

– Конечно, не скажу. Я не хочу, чтобы и тебя уволили. А потому крепись, подруга, целее будешь.

– Ну и не говори. Я и сама знаю, кто это. Просто мне нужно было убедиться, что с ним ничего страшного не случилось. Что он жив и здоров.

– А что должно было с ним случиться?

– Не знаю. Но я предполагала что-то очень плохое. Вплоть до летального исхода. Теперь вижу, что ты цел и невредим, и даже выглядишь вполне роскошно. Поэтому очень за тебя рада.

– Ась, ты вообще в своем уме? Чего ты мелешь?

– Радуюсь, что ты жив.

– Ну и радуйся на здоровье. А Правдин-то тут при чем?

– Так ведь ты и есть он!

– Вот чудачка-то. Да с чего это тебе в голову пришло? Антон Правдин вообще-то женщина. Насколько я успел разглядеть.

– Стас, может, хватит уже мне голову морочить? Если ты думаешь, что я кому-то расскажу, то ошибаешься. Тем более что, несмотря на твое увольнение, Антон-то Правдин продолжает работать в газете и ничего не изменилось. Зачем же держать меня за ду- рочку?

– Ась, ты вообще слышишь меня или я сам с собой сейчас разговариваю? Антон Правдин – женщина. Причем молодая и красивая. Я, по-твоему, похож на молодую красивую женщину?

– Совсем не похож.

– Ладно, хоть это признаешь. Так вот, в четверг шестого августа, когда у нас был выходной, я мельком увидел Зацепина с этой дамочкой. А на следующий день, в пятницу седьмого, уже писал заявление об увольнении и был свободен как ветер.

– Да с чего ты взял, что эта женщина – Антон Правдин? У нее что, на лбу было написано? Или Зацепин ее так называл?

– Нет. Но я краем уха слышал, что они говорили о банке «Солли». Только когда в печати появилась статья Антона Правдина, я сопоставил все факты и понял, кем является эта женщина. Разумеется, Зацепин не хотел ее раскрывать, а потому заранее удалил меня из газеты.

– Стас, я боюсь за эту женщину. Надо немедленно выяснить, все ли с ней в порядке.

– Ты думаешь, ее могли убрать?

– Не знаю, но не исключено.

– А по-моему, подруга, ты идешь по ложному следу.

– Ну и пусть. Как только узнаю, что она жива и здорова, тут же о ней забуду. Я во что бы то ни стало должна ее разыскать.

– Так спроси у Зацепина. Или предупреди через него, что ей грозит опасность.

Ася напряженно разглядывала Стаса, боясь вымолвить еще хоть слово. Она и так наговорила лишнего, чего, может быть, и нет на самом деле. Может, это только ее беспочвенные и глупые измышления. Но от ощущения грозящей Антону Правдину беды избавиться не получалось.

– Не думаешь же ты, что Зацепин… – Стас даже продолжать не стал этот бред. – Ась, ты просто ненормальная! Напридумывала себе невесть что, да еще пытаешься на вымысле затеять журналистское расследование. Я правильно тебя понял? Чего молчишь-то? Не впутывайся ты в это дело, иначе от тебя останутся рожки да ножки. Зачем тебе эта головная боль? Зря я тебе рассказал про эту женщину. Жила бы себе и ни о каких глупостях не думала.

– Я все равно ее разыщу.

– А если выяснится, что с ней что-то случилось, тогда что?

– Пойду в полицию.

– Вот ненормальная! И угораздило же мне с тобой связаться. Да ты знаешь, против какой силищи с деньжищами ты собралась бороться? Это при условии, что ты окажешься права. А если нет, то я первый посмеюсь над тобой.

– Стас, мне очень хочется посмеяться с тобой вместе. Давай это сделаем? Но только после того, как разыщем эту женщину, хорошо? Ты можешь мне ее описать?

– Могу даже фото показать.

– Издеваешься, да?.. Ты чего это замолчал? – спросила Ася, видя, как Стас прячет глаза. – Так ты хочешь сказать, что у тебя и в самом деле есть ее фотография?! Стасик, ты просто гений! Какой же Зацепин глупец, что тебя уволил! Просто непростительная тупость. Стасик, миленький, если ты мне не дашь эту фотографию, я умру!

– Даже не подумаю. Хочешь, чтобы нам с тобой за нее головы поотрывали? Нет, даже не проси!

– Но…

– Сказал «нет», значит, нет! – твердо отрезал Стас. – У тебя всякие глупости в голове о справедливости, которую днем с огнем не сыщешь, а я уже из-за этой дамочки лишился работы. Теперь же ты предлагаешь мне и вовсе без головы остаться… Ну это уже ни в какие ворота!

Стас смотрел, как по щекам Аси катятся слезы, и разрывался между чувством долга и собственной безопасностью, которой никогда прежде не пренебрегал. Может, потому и цел до сих пор?

– Ты хоть понимаешь, что нечестно играешь?

– Я, пожалуй, пойду, – всхлипнула Ася и поднялась. – Мне уже пора.

– Сядь! И, пожалуйста, не реви. Терпеть не могу, когда женщины плачут.

Ася присела на скамью, изображая скорбную покорность.

– Я же не сказал, что не покажу тебе ее. Дать – не дам. И по вполне объяснимым причинам. Но показать – могу. – Он порылся в сотовом. – Вот, смотри. Три фото успел сделать.

Ася разглядывала молодую привлекательную женщину на фотографиях, и ей казалось, что она ее уже где-то видела. Неужели в редакции?

– А она точно у нас никогда не работала?

– За несколько лет в «Следопыте» я ее увидел впервые. Может, она внештатный корреспондент? Ей платят, а она сидит дома и пишет потихоньку. Умная дамочка. Мне бы и в голову никогда не пришло, что Антон Правдин – женщина.

– А женщины для тебя – журналисты второго сорта?

– Ась, вот только не надо лезть в бутылку, хорошо? У меня нет никаких комплексов по отношению к женщинам. Я же говорю про конкретный случай. Ну что, удовлетворил я твое любопытство?

– Более чем. Спасибо тебе большое. А где ты их видел и в какое время?

– Недалеко отсюда есть кафе на пересечении улиц, знаешь? – Ася только кивнула. – Они говорили всего минуты три, не больше. Это было обеденное время. Я зашел выпить кофе. Сидел спиной к ним, потому и слышал, что они говорили о банке «Солли». А когда узнал голос Зацепина, повернулся и щелкнул его дамочку несколько раз. Так, автоматически, безо всякого умысла… Между прочим, кафе находится в десяти минутах как от редакции, так и от банка, только по другую сторону. Это тебе ни о чем не говорит?

– Ты намекаешь на то, что она может работать в банке?

– Совсем не обязательно. Может, они с Зацепиным оба являются его вкладчиками. Потому он и взялся за этот банк. Ты с ним будь поосторожнее. Он ни за какие коврижки не станет заниматься темой, которая не принесет выгоды лично ему. Даже если эта тема будет сверхгорячей. И мне в этом приходилось убеждаться не раз. Он также может замолчать что-то важное, если это будет выгодно лично для него… Ну что, подруга, мне пора. Думаю, и ты со мной поделишься когда-нибудь, если будет чем.

– Это уж как водится: долг платежом красен.

Ася поднялась, как только Стас отошел на несколько шагов, и направилась в противоположную сторону. Она шла к Кате, которую обещала навестить сегодня в обеденное время.

– Асенька, проходи сразу на кухню. Кормить тебя буду, и даже не спорь. У меня в одиночестве кусок в горло не лезет. Специально для нас с тобой приготовила обед. Все как положено: и первое, и второе, и третье. Так что присаживайся к столу. Детки с мужем еще у свекрови гостят. Только завтра приедут. Валере на работу выходить, он всего-то неделю в счет отпуска брал. Может, еще удастся вместе отдохнуть. Он у меня водителем такси работает.

– Как вы себя чувствуете?

– Не знаю. Сама видишь: потихоньку в себя прихожу. Надо бы быстрее, чтобы детей не напугать своим горестным видом, да не очень получается. Мы сначала поедим, а потом и за разговоры примемся.

Ели молча, изредка поглядывая друг на друга. Легкий летний супчик с цветной капустой, котлеты и компот из красной и черной смородины, наверняка из собственного сада.

– Сегодня я у следователя была. Рассказала ему все, что знаю. Борис Иванович обещал похлопотать, чтобы дело о гибели мамы возобновили по вновь открывшимся обстоятельствам.

– Это каким же?

– Он спросил меня, не занималась ли мама какими-нибудь журналистскими расследованиями перед пенсией? Я ответила, что она только ими и занималась все время, пока работала в газете.

– Как, – растерялась Ася, – а мне сказали, что она лишь описывала происшествия. У нее и табличка на двери висела «Отдел происшествий».

– Ну и что? Написано одно, а на самом деле она готовила материалы по самым сложнейшим делам. Ты разве не слышала об Антоне Правдине? Так вот она и была этим известным и всеми уважаемым журналистом. Работала под прикрытием, потому что так безопаснее. Это мама предложила Зацепину законспирировать ее так, чтобы ни одна душа не могла догадаться. Иначе работать с взрывными темами отказывалась. Потому что боялась за свою семью.

– А как к этому отнесся Борис Иванович?

– Как ни странно, он даже не удивился. Сказал, что узнал об этом от тебя… Кстати, а откуда тебе известно, что мама работала под этим псевдонимом? Неужели в редакции кто-то догадался? Мама говорила, что знает только Зацепин. Это он тебе сказал? Если проговорился тебе, то мог сболтнуть и еще кому-нибудь. А тот уже довел до сведения преступников, которые все эти годы грабили банк.

– Нет. От меня он эту тайну сохранил. В газете, насколько мне известно, тоже понятия не имеют, кто скрывается за именем Антона Правдина.

– Тогда откуда узнала про маму ты?

– Ничего я не знала. Даже предположить не могла такого. Просто мне так хотелось заставить Ростоцкого возобновить дело вашей матушки, что пришлось – как весомый аргумент – преподнести ему эту придуманную мною историю. Уж извини, так получилось.

– А выдуманная история неожиданно превратилась в действительность.

– Именно так. А Зацепин знает, что вы в курсе того, чем нанималась ваша матушка?

– Не знает. Мама поставила условие: ни при каких обстоятельствах не разглашать этот факт. Она очень боялась и за себя, и за нас. За нас, конечно, больше, чем за себя. Но не убереглась. Зато нас оградила от беды. Однако молчать и дальше я не намерена. Потому и рассказала все Ростоцкому… Хотя, если бы он сам не заговорил на эту тему, промолчала. До сих пор не знаю, правильно поступила или нет? Теперь буду опасаться за своих.

– Я больше чем уверена, что до тех пор, пока не закончится следствие и не найдут виновных в смерти вашей матушки и Берлицкого, Ростоцкий никому и ничего не расскажет. И вы молчите. Даже если из газеты кто-то будет спрашивать.

– Ты имеешь в виду Зацепина? Мне тоже кажется, что именно он раскрыл преступникам, кто скрывается за псевдонимом Антона Правдина.

– Мы этого знать наверняка пока не можем, но и исключать такой вероятности не будем.

Ася хотела возразить, защищая Зацепина, но испугалась, что тогда Катя перестанет ей доверять. Ася и в самом деле не знает, как преступник узнал правду о Марии Ивановне. А если Зацепин ни при чем? Но ведь может оказаться и так, что он случайно кому-нибудь проговорился, по неосторожности? Ася-то его, возможно, и простит когда-нибудь. Ведь живые же люди, и каждый может ошибиться. А вот простит ли Катя?

Если не простит, то кредит доверия Аси также будет исчерпан. Пока Катя ей верит. И не потому, что считает очень честной и непогрешимой. Просто надо же кому-то верить, иначе как жить-то? Ростоцкому тоже доверилась, хоть и не вызывают у нее работники следственных органов никакой симпатии.

При воспоминании о Ростоцком у Аси даже на душе потеплело. Вот она ему тоже доверяет. Хотя при первой встрече он ей совсем не понравился.

– Асенька, хоть я с ним и пооткровенничала, но не сказала ему главного… О документах, которые от мамы остались. То есть даже не документах, а черновиках. Мама всегда оставляла их после каждого последнего расследования. А когда все проходило благополучно, без всяких негативных последствий, сжигала на даче в камине. Но документы последнего журналистского расследования сохранились.

Катя прошла в кладовку, волоком притащила на кухню мешок.

– Вот, в этом мешке бумага для растопки. Выбрасывать жалко, так мы понемногу свозим на дачу, там все сгодится для камина. Двойная польза: и от мусора избавляемся, и камин топим. Ищи сама. Красная папка на веревочках. Это последнее дело мамы. Как раз о банке «Солли».

Ася порылась в мешке и быстро отыскала яркую толстую папку.

– Забирай. Просмотришь и сама решишь, пригодится она Ростоцкому или нет. В любом случае теперь тебе думать, что с этим добром делать и как его использовать.

Ася прижала к груди папку, словно сокровище, которое только по чистой случайности не сгорело, хотя ему еще предстоит полыхнуть, чтобы высветить истину и указать на преступника.

– Катя, спасибо вам огромное! Я думаю, мне удастся хоть что-нибудь отыскать в помощь следствию.

Ася ехала в метро и думала о том, что прежде чем она заявится к Ростоцкому, сначала сама просмотрит черновики Марии Ивановны. Затем преподнесет следователю на блюдечке что-то очень важное или, наоборот, незначительное, но способное впоследствии оказаться весомой и решающей в раскрытии преступления уликой.

Ай да Мария Ивановна! Вот уж удивила так удивила! Вот тебе и пенсионерка. Вот тебе и боец невидимого фронта. Так хорошо замаскировалась, что даже сотрудники редакции на нее и подумать не могли. Чужим так и вовсе такое бы в голову не пришло…

А вот в этом Ася жестоко ошибается. Марию Ивановну убили. Значит, кто-то все-таки разгадал ее инкогнито и устранил избыточно информированного человека. А если Марию Ивановну убили не из-за этого? Как бы там ни было, а Ростоцкому придется нелегко. Если он добьется возобновления закрытого дела, то ему в любом случае останется только найти убийцу. Да и какая разница, каким образом восторжествует правда и преступник получит то, что заслужил?

Матушки дома не оказалось. Она, видимо, ушла побродить по магазинам, чтобы не оставаться в огромной пустой квартире одной.

Ася поднялась к себе и разложила на столе документы, разобрав бумаги в папке Марии Ивановны на три стопки: фотографии в бумажных пакетах, оригиналы и копии каких-то банковских документов и, наконец, черновики статьи.

Первым делом вытащила фотографии и тут же увидела незнакомку, которую ей показывал Стас, принявший ее за Антона Правдина. На обратной стороне фото Ася прочла: «Копцова Марианна Матвеевна, заведующая ВИП-отделом банка «Солли», 36 лет, не замужем, адрес… телефон…» На других фотографиях тоже была Копцова. И снова она. Словно других людей не существовало на свете. Да и зачем Марии Ивановне отвлекаться на кого-то еще, если она для себя определила Копцову как объект журналистского расследо- вания.

Кстати, ни одной фотографии Копцовой с Зацепиным. Неужели Стасу тогда крупно повезло увидеть их вместе? И знала ли Мария Ивановна, что Зацепин с Копцовой не только знакомы, но и чем-то связаны? Придется разбираться.

Глава 10

Все фото датированы с первого по девятое августа. А десятого, в понедельник, Марию Ивановну поставили в известность, что ей придется уволиться по причине ухода на пенсию. И даже устроили почетные проводы. Какое коварство!

Ася могла поспорить на что угодно, что Зацепин этих фотографий не видел. Она бы тоже не отдала плоды своих трудов, если бы с ней обошлись так бесцеремонно. Но кто приказал Зацепину уволить Марию Ивановну? Неужели Мастерков? А если Зацепин сам принял такое решение? Тогда получается, что он как-то замешан в этой истории с банком. Или ему приказали спустить все на тормозах.

Она ознакомилась с черновиками и даже растерялась. Выходило, что Берлицкий даже не был в курсе всех махинаций со средствами вкладчиков, которые осуществляла Копцова. Она работала еще при Трунове и продолжала «успешно» работать при новом управляющем. А Берлицкий даже понятия не имел о ее проделках. Хотя официально ВИП-отдел не значился ни в одном отчете банка.

Вывод напрашивался сам собой: или Берлицкий плохой банкир, или… его взяли специально, чтобы потом подставить и навешать на него всех дохлых собак. Тогда выходит, что хозяин банка Сольников Эдуард Андреевич в курсе всех махинаций Копцовой?! И до поры до времени он довольно потирал руки, пока она переводила на его счета уворованные у вкладчиков деньги?.. Не факт!

Как же далеко может завести Асю разыгравшаяся фантазия! Даже Мария Ивановна себе не позволила столь далеко идущие выводы.

Просмотрев еще раз документы, Ася утвердилась во мнении, что Мария Ивановна и в самом деле была опытным журналистом, если умудрилась отыскать среди сотрудников банка помощника для себя. Вернее, информатора. Иначе возможно ли собрать такое количество документов, которые хоть сейчас предъявляй Следственному комитету для выявления виновника хищений в банке?

Этим виновником оказалась Копцова Марианна Матвеевна. Вот истинный преступник, а не Берлицкий, которого сначала подставили, а затем, уничтожив компрометирующие документы, убили, чтобы замести все следы мошенничества. И все же Мария Ивановна хоть и называла имя Копцовой, подкрепляя факты хищений неопровержимыми доказательствами, не торопилась с обвинениями в ее адрес. Аккуратно излагая информацию и приводя свои рассуждения, она предоставляла читателям самим сделать единственный и правильный вывод: Копцова и есть грабитель банка.

Любое преступление всегда оставляет материальный след, а в сфере банковской деятельности – тем паче. В расследовании же Марии Ивановны оказалось так натоптано, что даже самый неопытный следователь мог воспользоваться этим ключом к раскрытию ограбления банка и посадить Копцову на много лет. Мария Ивановна со всеми подробностями описывала, как находила следы и шла за истиной, которая впоследствии ее же и погубила.

Ася даже замерла на мгновение, так как ее привлек один из документов. Вернее, его копия.

Это был договор валютного банковского вклада в депозит от пятнадцатого июня на очень крупную сумму. Вкладчиком указан Фомушкин Антон Сергеевич. Ася даже глаза закрыла, почувствовав боль в сердце и головокружение. Она словно встретилась с отцом, который пытается ей подсказать, где лучше искать.

Ася поднялась и направилась к кровати. Упав навзничь, лежала, тупо уставившись в лепной потолок с позолотой, а из глаз текли слезы безысходности. Ничего уже не вернуть, как ни пытайся. А новые знания приносят только боль и отчаяние. Неужели отца убили из-за этих проклятых денег? Скорее всего. Он положил их в банк пятнадцатого июня, а в субботу двадцатого уже был убит.

И если его и в самом деле убили из-за этих денег, то убийцей была Копцова. Тогда выходит, что отец ее знал?! Конечно, это же она оформляла депозит, и ее подпись стоит в договоре. Получается, что она избавляется от всех, кто вкладывал деньги в банк? Нет, конечно. Все вкладчики хоть и обобраны до нитки, но живы! Кроме отца…

Значит, между отцом и Копцовой возникли какие-то отношения, если она беспрепятственно проникла в их дом и убила отца, чтобы присвоить деньги? О каких отношениях Ася пытается догадаться – об интимных, что ли? Вот где чушь-то беспросветная! Чтобы отец изменял матушке?! Никогда Ася в это не поверит! Да и какая разница, верит она или не верит? Все равно этого никак не узнать.

Слезы боли сменились слезами бессилия. Что же делать? Ася вскочила с кровати и в ярости набросилась на подушку, которую лупила изо всех сил, представляя, что это ненавистная ей Копцова. Сначала Асе казалось, что у нее началась истерика, но неожиданно почувствовала, что успокаивается. Еще бы: вся сила ушла на избиение безвинной подушки. Придется ее выбросить, иначе, засыпая на ней, ничего, кроме ужасов, Ася не увидит. Подушка наверняка теперь ей будет мстить.

Вот и слезы высохли, и нервы улеглись-успокоились. Теперь можно снова приступать к расследованию. Ася поднялась и взглянула в зеркало: страшнее она выглядела только в первые дни после похорон. Собрав документы со стола в три отдельные кучки и рассовав их по разным папкам, убрала все с глаз долой в самый нижний ящик стола и заперла на ключ. С такими убийственными документами лучше быть аккуратнее.

Теперь они для нее как то ружье в первом акте пьесы, которое в последнем непременно должно выстрелить. Вернее, оно уже выстрелило и продолжает убивать. И следующей жертвой может стать – нет, не Ася – Копцова. Вот только убита она будет не из бутафорского ружья, а из пистолета, который… до сих пор находится в сумочке Аси!

Она почувствовала, как волосы зашевелились на голове. Выходит, что Ася сегодня целый день передвигалась по городу с пистолетом в сумке?! А если его уже украли! Ася бросилась к сумке и вытащила пакет. Ну надо же, а она-то не могла понять, отчего сумка стала тяжелее. Хотела разобрать ее, выложить ненужное, но так и не собралась, потому и носит с собой всякий хлам… Вроде пистолета? А его-то теперь куда девать? В сейф отца, куда же еще-то. И поскорее, пока мать не успела вернуться.

Она вынула из стола документы, забрала пакет с пистолетом и направилась в кабинет отца. Поколдовав над кнопками на дверце, открыла сейф и спрятала все от глаз случайных, любопытных, а особенно чужих. Сейчас Ася не была уверена ни в ком из приходящих к ним в квартиру. «Даже себе самой не хочется верить. Вот и хорошо. Значит, наделаю меньше ошибок, и у меня появится больше шансов остаться в живых».

Деньгами и документами, что оказались в сейфе, Ася займется в другой раз, так как слышит: в прихожую вошла матушка и зовет ее. Ася заперла сейф, дав себе слово, что непременно изменит код, ведь мать тоже его могла знать. Нечестно? Зато относительно спокойно. И Ася вышла навстречу.

– Хорошо, что Зацепин тебя раньше стал отпускать. Ты что-нибудь ела?

– Нет, одной скучно.

– Тогда иди на кухню, я сейчас.

Усевшись за стол, Ася принялась ждать. Если начать разогревать ужин самой, матушка непременно обидится, так как кухня – ее прерогатива, и она не желает видеть на ней другую хозяйку, будь то даже родная дочь. Поэтому Асе ничего не остается, как терпеливо выносить заботу матери о единственном чаде.

– Еле вырвалась от Вареньки, – зашла на кухню матушка. – Она сегодня в город приехала, так уговорила меня, чтобы мы встретились в ее любимом бутике. Посидели там, кофе попили.

– Ты себе что-нибудь купила?

– Нет. У меня все есть. А вот для тебя присмотрела красивое платье.

– Зачем мне красивое платье?

– А зачем тебе эти дырявые, словно собаками драные, джинсы? Будешь хоть прилично выглядеть. Сейчас ты одеваешься как самые отсталые представители общества. Или тебе все равно, что о тебе думают?

– Я и так выгляжу прилично.

– Одеваться следует согласно поводу, обстановке, месту, времени и твоему статусу. Теперь ты представитель СМИ. И тебе предстоит общаться с разными людьми, говорить с ними на разные темы. А если хочешь получить хороший материал и, соответственно, заработать хороший гонорар, подумай о своем внешнем виде хотя бы из корыстных целей.

– Чушь. У нас на одежду журналиста попросту закрывают глаза.

– Это Зацепин пока закрывает глаза на твой потрепанный вид. Надеется, наверное, что сама додумаешься, что пора уже и за ум браться. Ты же не ходила так на свою прежнюю работу.

– Журналисту лучше не привлекать к себе особого внимания. Иначе он ничего не добьется от своего собеседника.

– И все же белая блуза и классические брюки на тебе смотрелись бы гораздо аккуратнее и эффектнее, чем майка и рваные джинсы. А еще я считаю, что любой журналист обязан иметь в своем гардеробе одежду разного назначения: коктейльное платье, классический костюм, нарядные туфли. Мало ли с кем ему придется вести беседу. Это как твои рабочие принадлежности вроде блокнота, ручки, диктофона или фотоаппа- рата.

– А я считаю, что привлекать внимание гардеробом к своей особе позволительно лишь избранным и только по особым случаям. Но уж никак не рядовому репортеру, коим я и являюсь. И закончим на этом нашу дискуссию. К тому же у меня к тебе очень серьезный вопрос. У нас есть деньги? Я имею в виду, на счетах в банках?

– Не знаю. Нужно посмотреть в документах отца. Я трачу со своей пластиковой карты, которую еще он мне пополнил. Пока хватает. Но лучше заранее проверить, чем мы с тобой обладаем. Я даже к нотариусу не ходила. Сил нет говорить с ним о гибели отца. А на твоей карте деньги есть?

– Пока есть, но уже заканчиваются.

Мать накрыла на стол и села напротив. Пока ели, молчали. Разлив по чашкам чай, мать помялась, но все же спросила:

– Асенька, а ты не хочешь сходить в театр?.. Зацепин нас с тобой приглашает. Может, согласимся, развеемся?

– Разве театральный сезон уже начался? Да и повода развлекаться у нас пока нет. К тому же он приглашает тебя, а не нас. Я же как довесок. Буду только мешать. Поэтому мне лучше посидеть дома. А ты иди, веселись.

– Зачем ты так? Ты же знаешь, что, кроме отца, мне никто не нужен. Ни был, ни есть, ни будет.

– Откуда мне знать? Чужая душа – потемки.

– Я для тебя не чужая душа. А та, которая никогда не предаст и любить будет, как никто другой.

– А ты в курсе, что преданность и предательство – от одного корня? Предать можно и походя… Скажи, а тебе отец изменял когда-нибудь?

Ася наблюдала, как матушка сначала побледнела, затем ее лицо покрылось красными пятнами. Казалось, еще немного, и она взорвется благородным негодованием, а в Асю больно вонзятся осколки презрения за столь возмутительные подозрения в адрес непорочного и обожаемого ими обеими человека.

Матушка облизнула пересохшие губы и попыталась вымолвить хоть слово, но из глаз ее хлынули слезы, которые сдержать она уже не могла. Пока Ася с изумлением смотрела на мать, та, достав из кармана платок, торопливо принялась вытирать покрасневшие глаза. Наверняка она сейчас вскочит и убежит в свою комнату от обиды, нанесенной Асей. Но матушка не тронулась с места, словно что-то ее удерживало.

– Мне бы очень хотелось опровергнуть твои бестактные и жестокие для меня догадки, – произнесла она тихим охрипшим голосом. – Но я вынуждена признать, что твой отец мне изменял. Видимо, я не смогла дать ему то, что было у другой женщины, – молодость. А может, он просто недостаточно сильно любил меня, поэтому завел другую. Ты правильно сказала – походя.

– Я не верю тебе! – Ася почувствовала, как жаром полыхнуло лицо, словно мать отхлестала ее по щекам. – Ты лжешь! Ты наговариваешь на отца!

– Нет, Асенька, это правда. Однажды случайно я увидела на его письменном столе в кабинете две длинные узкие бархатные коробочки. Антон куда-то в спешке собирался и, видимо, забыл их на столе. Я, как всегда, перед его уходом, заглянула в кабинет, чтобы проверить, не оставил ли он на столе ключи или телефон, как обычно бывало. Ему потом приходилось возвращаться. Но на этот раз я не успела напомнить ему о тех коробочках, так как он уже вышел из квартиры… Тогда я заглянула в одну из них. Там было колье с бриллиантами и изумрудами и выгравированная надпись на внутренней стороне крышки: «Мара, я люблю тебя! Антон». Я так обрадовалась! Думала, что он заранее купил мне подарок на годовщину нашей свадьбы. А когда заглянула в другую коробочку, увидела такое же точно колье и такую же надпись на крышке: «Мара, я люблю тебя! Антон». Я так растерялась, даже не знала, что и думать. Ну зачем мне два одинаковых колье? Оставив коробочки на столе, отправилась на кухню. Минуты через две в квартиру, словно угорелый, ворвался Антон и сразу кинулся в кабинет, затем ко мне на кухню. Я как ни в чем не бывало пила кофе и смотрела телевизор. «Антон, неужели ты снова что-то забыл? – повернулась я к нему. – У тебя же ключи в руках были, когда ты уходил». Он только нервно улыбнулся и помахал мне рукой. «В зеркало не забудь посмотреться», – крикнула я вдогонку и услышала: «Да-да, дорогая, непременно» и стук захлопываемой двери. Когда вернулась в кабинет, коробочек на столе не было.

Ася немного успокоилась, слушая мать и не перебивая, так как понимала, что на этом история с одинаковыми драгоценностями не закончилась.

– Я металась по пустой квартире, словно загнанный в ловушку зверь. Сердце щемила тоска, в голову лезли мысли о женщине, которая у него могла появиться… И тут я вспомнила, что перед уходом Антон держал в руках также ключи от загородного дома. Я хотела тогда спросить, зачем они ему, ведь он в Барвиху ездит только по выходным, но забыла.

– Когда это случилось?

– В четверг, восемнадцатого июня.

– За два дня до его смерти.

– Ревность и обида терзали мою душу, и я, вызвав такси, отправилась в загородный дом, прихватив запасные ключи. Всю дорогу прокручивала слова, которые выскажу изменнику. И ужасно обрадовалась, что не застала его в доме… Но радость моя оказалась преждевременной. Немного погодя, когда я уже собиралась уходить, приехал Антон… С женщиной. Он называл ее Марой. Так же, как и меня. Очень удобно, правда? В этом случае никогда, ни при каких обстоятельствах не спутаешь имена и не назовешь имя любовницы при жене. И наоборот. Так я невольно узнала тайну двух одинаковых коробочек… Сначала они говорили о деньгах. Антон советовался с ней о бизнесе, который ему кто-то предложил выкупить за границей. Он даже сказал, что уже представляет их обоих на берегу Средиземноморского побережья. Женщина посоветовала ему немедленно забрать деньги из банка и осуществить столь выгодную покупку. Затем они… В общем, мне пришлось стать свидетельницей его измены. Свечку я, конечно, не держала. Зато все слышала. В слезах спустилась вниз и выскочила из дома, стараясь не хлопнуть дверью. Теперь даже вспоминать противно: они прелюбодействовали, а я боялась выглядеть бестактной.

– И они тебя не видели?

– Нет, конечно. Это было бы так глупо. Хотя мне иногда кажется, что лучше бы я тогда выскочила из укрытия, как фурия, со скалкой или сковородкой в руках, отметелила обоих от души, и мы бы дальше продолжали жить с твоим отцом долго и счастливо.

– Мамочка, прости меня!

– И ты меня прости.

– За что?

– За то, что нашу семью не смогла сохранить.

Теперь Ася точно знала, что Копцова была любовницей отца. Копцова вползла в их жизнь, как ядовитая змея, погубив отца и разрушив семейное счастье. Копцова отныне – ее личный враг. И Ася приложит все силы, чтобы ее уничтожить.

– Что было потом? Ведь это не вся история? Если уж начала, рассказывай все до конца. Чтобы между нами не было никаких недомолвок.

– На следующий день была та самая пятница, за которую ты меня до сих пор не можешь простить. Утром, ни свет ни заря, приехал взволнованный Зацепин, и они с отцом уединились в кабинете. В связи с последними событиями я не могла не подслушать, о чем они говорили, и не подсмотреть в замочную скважину. Мне до сих пор тошно.

Лицо матери снова покрылось красными пятнами.

– Я стояла на коленях, наблюдала и плакала от унижения. Мне стыдно говорить об этом. Но раз ты настаиваешь… Антон признался Зацепину, что влюбился. «Ты сошел с ума! – убеждал его Зацепин. – Ты даже представить не можешь, какое сокровище тебя любит. А ты повелся на какую-то банковскую мошенницу Марианну. Да она тебя оберет как липку и оставит с голым задом. О семье подумай, на что ты их обрекаешь?!» Но Антон твердил словно завороженный: «Я только теперь понял, что такое настоящая любовь! Никогда прежде со мной подобного не случалось». Зацепин даже за грудки Антона схватил и потряс как следует: «Опомнись! Не разрушай своего счастья. Тебе сейчас главное – деньги вернуть, чтобы семья твоя по миру не пошла. Марианна нас всех сделает несчастными». Антон разозлился и бросил в лицо Зацепину: «А может, ты так ратуешь за мою семью, что сам на Марианну глаз положил? Не отдам тебе ее, так и знай!»

Ася смотрела на словно окаменевшую мать, в лице которой теперь не было ни кровинки.

– Не могла я больше слушать эту безумную перепалку. Поднялась с колен и ушла в свою комнату. Наревелась там досыта, даже не слышала, как они ушли. А вечером отец принялся уговаривать нас поехать с ним в Барвиху… Теперь ты понимаешь, почему я отказалась. Во мне все кипело, я просто места себе не находила, не зная, как поступить. Признаться ему, что в курсе его интрижки, я не смела. А таить эту грязь в себе долго не смогла бы. Он обиделся, заперся в кабинете, а в субботу утром уехал. В воскресенье вы с Зацепиным нашли его мертвым.

– Как ты думаешь, кто его убил?

– Не знаю.

– А я знаю: его убила та самая Марианна.

– С чего ты это взяла?

– Чтобы не возвращать отцу деньги, которые он положил в банк.

Мать словно очнулась и, внимательнее взглянув на Асю, ужаснулась:

– Асенька, девочка моя, немедленно выброси из головы все глупости и пообещай, что ты не станешь влезать в эту историю! Асенька, ты меня слышишь?!

– Обещаю! – Ася честнейшим взглядом, какой только смогла изобразить, смотрела на мать, держа под столом руки со скрещенными указательными и средними пальцами. – Если хочешь, мы можем пойти с Зацепиным в театр.

– А может, мы вдвоем сходим, без него?

– Две одинокие, но гордые дамы? Нет, без сопровождения мужчины эффектно мы смотреться не будем. Так что тебе придется согласиться на предложение.

– Ты в этом уверена?

– Больше чем когда-либо. А теперь я пойду пороюсь в бумагах отца. Надеюсь, он не успел завещать все любовнице?

– Асенька, у тебя очень злой язык.

– Может, потому я и работаю в газете?

Ася прошла в кабинет, плотно закрыла дверь и села за стол. Безграничный и непоколебимый авторитет отца рухнул вместе с банковской пирамидой «Солли». И оказалось, что отец их с матерью тоже обкрадывал, обделяя счастьем и любовью, в пользу Копцовой. Какая же ловкая тетка: и деньги вкладчиков присвоила, и чужого мужа из семьи пыталась увести; а не получилось, так избавилась от него по принципу «не доставайся же ты никому». Как же Асе подобраться к этой стервятнице?

В черновиках Евсеевой Марии Ивановны Ася прочла о том, что таинственный ВИП-отдел, негласно возглавляемый Копцовой, существовал еще до Берлицкого, вступившего в должность управляющего банком «Солли» полтора года назад, то есть еще при Трунове. Трунов же благополучно и без скандалов оставил прежнюю работу и занялся бизнесом…

Ну не может такого быть, чтобы он не знал о махинациях Копцовой! Скорее всего, они занимались хищениями вкладов на пару. И у них непременно должны были сложиться довольно близкие отношения… Тогда почему Трунов не взял Копцову с собой за границу? Оставил для прикрытия, что ли? Чтобы впоследствии подставить Берлицкого?

Похоже на то. Затем подумал хорошо, да и послал пройдоху Копцову лесом. Так как с такими-то деньжищами он найдет себе кого-то помоложе и не со столь темным прошлым. Чтобы какая-нибудь глупышка ноги ему целовала за то, что подобрал хоть молодую и красивую, но бедную, у которой ни кола, ни двора, ни куриного пера. А вот Копцова бы ему ноги целовать не стала. Потому он от нее и смотался.

Вот так нафантазировала! Значит, Трунов в курсе деяний Копцовой? Но захочет ли он тогда говорить с Асей? Это можно проверить, только позвонив, что невозможно, так как его номер телефона ей неизвестен. А что Асе известно про Трунова? Ну конечно же, самое главное: его берлога в Барвихе! Примерно, конечно: через четыре дома от Вариного дворца. Только вот с какой стороны – справа или слева? Но это не суть важно, на месте разберется.

А как туда попасть? На такси, конечно. Ну уж нет! Одной туда Асе лучше не соваться. Нужен кто-то для прикрытия. Вдруг Трунов захочет от нее избавиться как от нежелательной свидетельницы? Ведь еще неизвестно, убил он ее отца на самом деле или нет. Может, тогда Ася поторопилась назвать убийцей Копцову? Недолго думая она решительно набрала номер.

– Стасик, дорогой, здравствуй! Это Ася, – произнесла она елейным голоском.

– Чего тебе? Судя по тону, о чем-то непотребном собралась просить?

– Фу, как ты выражаешься! Да я просто так позвонила и совсем не собиралась…

– И сама не работаешь, и меня от дел отвлекаешь? Бросаю трубку.

– Нет-нет! Только не это. Стас, хочешь узнать, кто является Антоном Правдиным? Ни за что не догадаешься!

– И не собираюсь. Или ты сама говоришь, или…

– …Ты бросаешь трубку, уже слышала. Так вот, та женщина совсем не является Антоном Правдиным. Два месяца назад она убила моего отца.

– Ты в своем уме?! С чего ты это взяла?

– Не по телефону же… Я тебя очень прошу, давай встретимся прямо сейчас. Мне так нужны твои умные журналистские мозги и сильное мужское плечо, что я без тебя могу запросто оказаться следующей ее жертвой.

– Мне это не нравится.

– Ты бы знал, как мне не нравится, что меня могут убить!

– Я не об этом. Мне не нравится твоя затея лезть в это дело с подобными бредовыми идеями.

– Потому я тебе и звоню, чтобы ты со своей колокольни взглянул на ситуацию, в которой я, бедная и вконец запутавшаяся в обстоятельствах девушка, оказалась. Может, хоть ты отговоришь меня от глупостей, которые я уже готова совершить?

– Ну хорошо. Похоже, от тебя по телефону ничего путного не добьешься. Где тебе удобно встретиться?

Они обговорили время и место, и Ася принялась собираться.

– Ты уходишь? На ночь глядя?!

– Я буду ровно через два часа. Мне нужно встретиться с коллегой по работе. У меня возникли трудности в написании заметки, а завтра сдавать материал. Не переживай, он меня до дома проводит, – и тут же подумала: «Или нет».

– Асенька, я очень надеюсь на твое благоразумие.

«Если бы ты знала, как на него надеюсь я!» Ася вышла из квартиры и бегом помчалась вниз по лестнице, так ей не терпелось поскорее обсудить волнующие ее вопросы. Они со Стасом встретились в сквере и сели на скамью возле пруда с плавающими утками.

– Так ты предлагаешь мне сопровождать тебя к этому Трунову?! – спросил озадаченный рассказом о Копцовой Стас. – А ты уверена, что тебе следует с ним встречаться?

– Нет, не уверена. Но у меня нет другого выхода. Если Трунов до сих пор является подельником Копцовой, то убийство отца – дело рук их обоих. Если же они в настоящее время ничем не связаны, то есть надежда, что Копцова и Трунов расстались не на взаимовыгодных условиях. Ведь Трунов благополучно отправился за границу, а Копцову с собой не взял.

– Но она же прикрывала его здесь.

– Слишком долго прикрывала, тебе не кажется? За полтора года можно было ее и к себе забрать. Но он же не забрал. Поэтому, скорее всего, расстались они врагами. То есть, попросту говоря, Трунов кинул Копцову. Поэтому у них должна была возникнуть взаимная неприязнь.

– Это только твои догадки.

– Тогда почему он не взял ее с собой? Вот ты бы ее с собой взял на его месте?

– Нет, конечно! Зачем мне эта старуха? Да еще по ней тюрьма плачет. Я бы нашел себе молодую.

– Ну вот видишь! – обрадовалась Ася, чувствуя, что Стас начинает поддаваться на уговоры. – Вот и Трунов рассуждал так же.

– И ты надеешься, что именно поэтому он с тобой разоткровенничается и сообщит что-то, компрометирующее Копцову?

– Не знаю. Во всяком случае, я хотя бы узнаю, почему именно его подозревали в убийстве отца.

– Когда ты хочешь к нему ехать и на чем?

– Завтра. На такси.

– Вот придумала, честное слово!

– Насчет завтра или по поводу такси?

– Я представляю себе эту трогательную картину: приезжают двое – по виду бомжи – в суперпрестижную Барвиху на обычном такси. Да тебя даже к воротам охрана Трунова не подпустит.

– Лимузина у меня нет… Я не все тебе рассказала. Трунова недавно выпустили из СИЗО, так как подозрения в его причастности к убийству моего отца не подтвердились. И предварительное следствие приостановлено. Потому что, видите ли, лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого, не установлено.

– Пресса в курсе?

– Нет, насколько я знаю. Во всяком случае, в Интернете об этом ни гугу.

– Тогда мы можем приехать к нему и на обычном такси. И пусть только попробует нас не принять. Надо пробраться в Барвиху и успеть вернуться обратно между пробками. Поэтому я завтра заезжаю за тобой в десять тридцать. Выходи из дома заранее, чтобы не тратить время зря на ожидание. А теперь на горшок и баиньки. Я провожу тебя. Пока ты еще только начинающий журналист, а потому по ночам не шастаешь и спать ложишься вовремя.

«Но приключений на свою голову уже достаточно насобирала. Если мама сейчас стоит у окна, она, конечно, увидит, что ее доченьку провожает довольно крепкий молодой человек, и перестанет наконец за меня волноваться».

Пока шли до дома Аси, молчали. Она заранее переживала завтрашнюю встречу с Труновым и думала о Стасе, которого сама привлекла в свою жизнь. И теперь допекает всякими просьбами.

– Стас, не бросай меня, пожалуйста, на полпути, хорошо?

– Ты хочешь, чтобы я проводил тебя не только до подъезда, но и до квартиры?.. Шучу. Конечно, не брошу. К тому же и у меня появился свой шкурный интерес в этой истории: непременно хочу разгадать тайну моего увольнения. Дело чести журналиста, которого попытались вывести из игры.

– Знаешь, мне кажется… Нет, я даже больше чем уверена, что Зацепин совершил большущую ошибку, что позволил тебе уволиться. Ты настоящий друг. Мой друг. И я тебя очень ценю.

– Так и запишем. Может, хоть в щечку поцелуешь? Такой трогательный момент.

Ася только улыбнулась и юркнула в подъезд.

Глава 11

Утром Ася металась по комнате, выкладывая из шкафа вещи и не решаясь выбрать хоть что-то. Вечная проблема женщин – что надеть? – стала как никогда острой. Потому что именно от разговора с Труновым зависело дальнейшее продолжение расследования. И Ася не знала, кем ей лучше предстать перед ним: то ли журналистом, пытающимся вывести на чистую воду проворовавшегося работника банка, то ли несчастной дочерью погибшего отца, желающей разыскать убийцу?

Первый вариант отметался сразу, так как пронырливый журналист, нацеленный на поиск «горячей» сенсации, вряд ли расположит Трунова к откровенности. Хотя если представить, что они с Копцовой в конфронтации, то ему даже будет выгодно, чтобы ее посадили. Но здесь палка о двух концах: даже если ее посадят, Копцова может, например, с помощью припрятанного компромата на Трунова – Ася на ее месте так бы и поступила – потащить его за собой, и тогда ему уже не выпутаться.

Нет, лучше выбрать второй вариант. В этом случае Ася может быть немного откровеннее с Труновым, так как дело касается личного и более дорогого, чем все мировые проблемы, вместе взятые. Здесь Ася поступит как самый среднестатистический обыватель, для которого своя рубашка ближе к телу.

– Асенька, ты не опаздываешь? – постучала в дверь мать и, не услышав ответа, приоткрыла дверь и заглянула в комнату. – Что за беспорядок ты тут устроила?

Она вошла и удивленно уставилась на Асю.

– Я, кажется, догадываюсь: ты решила наконец взяться за ум и выглядеть прилично. И у кого ты берешь интервью сегодня, если не секрет?

– Ни у кого. Иду на благотворительный прием, устраиваемый какими-то миллионерами. В кои-то веки расщедрились. А предстать перед ними бедной просительницей не хочется.

– Я знаю, что тебе подойдет.

Мать ненадолго вышла и скоро вернулась с платьем, аккуратно разложила его на кровати, расправляя складки и любуясь покупкой.

– Это то самое, о котором я тебе говорила. Я его даже уже отутюжила. Словно знала, что пригодится. На вид оно вполне демократичное, но на самом деле очень дорогое. И тот, кто в этом понимает толк, тебя сразу примет за свою и будет с тобой более откровенен. Поверь, чужих не любят нигде. А как еще ты можешь прикинуться своей, если не при помощи одежды? Хочешь разговорить персону – выучи ее вкусы в одежде. Разумеется, если у тебя цель показать человека не в лучшем свете, то оденься вызывающе или как попало. Этим ты наверняка добьешься неприязни к себе и разозлишь оппонента. Тогда нервы его сдадут, и он наговорит тебе всякого-разного. А ведь тебе этого только и надо? Так что выбирай.

Ася критически оглядывала платье, вертя его то так, то этак, и понимала, что мать права. Но сдаваться так вот просто и сразу соглашаться с ней Асе не хотелось. Надоело, что матушка постоянно обращается с ней как с недоумком, советуя и навязывая свои устаревшие взгляды на жизнь.

– Асенька, успеху – если, конечно, ты пытаешься добиться именно его, – глубоко безразлично, кто ты и что ты. Потому что придет он только к тому, кто будет готов его встретить. И желательно встречать его не в рубище или домашнем халате. Надеюсь, мы поняли друг друга. Поторопись, пожалуйста, завтрак стынет.

Дождавшись, пока мать выйдет, Ася взглянула на часы и ахнула: времени до встречи со Стасом оставалось совсем чуть, а потому все колебания – побоку. Она надела платье, мельком глянула в зеркало, отметив, что оно впору и, кажется, совсем неплохо на ней смотрится, схватила сумку и выбежала в коридор.

– Мам, я ухожу. По дороге где-нибудь перекушу, – крикнула она в сторону кухни и выскочила из квартиры.

Только успела выйти из подъезда, как подъехал Стас. Нет, не на такси. Он был за рулем вполне приличного джипа. Далеко не нового, конечно, но зато хорошо вымытого и блестевшего на солнце отполированными боками.

– Стас, откуда такая роскошь? – спросила Ася, усаживаясь рядом.

– То же самое я могу спросить и про тебя. Прекрасно выглядишь, между прочим. Мне даже захотелось пригласить тебя на свидание.

– Смотри, как бы я не приняла твое предложение всерьез и не согласилась.

– Ты права. Впредь надо быть более осмотрительным с такими небезопасными идеями. – Стас устремил взор на дорогу, и машина мягко тронулась с места. – Этот джип, между прочим, мой. Месяца два уже не садился за руль. Мотор барахлил, а заниматься ремонтом не хотелось. Собирался продать эту развалюху, а новую машину взять в кредит. Хорошо, что не успел. Иначе бы сейчас угодил в долговую яму.

Ася углубилась в мысленные дискуссии с Труновым, пытаясь определить возможные точки пересечения их интересов, и почти не слушала Стаса.

– Только глупец переплачивает в разы за сомнительное счастье стать владельцем новенькой иномарки до того, как заработает это право. Рано или поздно он попадет в банковскую кабалу, из которой выбраться суждено не всем. Порадовался немного новой покупке, а дальше твоя жизнь превращается в бесконечный поиск новых кредитов для погашения старых. А в конце пути – неминуемые суды, коллекторы, опись имущества, то есть расплата за сладкую жизнь в кредит. Этот путь уже прошли пять миллионов граждан, которые не в состоянии вернуть одолженное. Кто-то из них за это даже жизнью поплатился. На очереди еще десятки миллионов.

Они уже двигались по Рублевскому шоссе в сторону Барвихи, а по обеим сторонам дороги мелькали роскошные торговые центры, рестораны и дорогие фитнес-клубы.

– Так банковская мафия загоняет людей в пожизненное рабство. Ведь кредит – это тоже инструмент порабощения современного человечества. Особенно сейчас, когда к кредитам приучают молодежь: переплата – ноль, поручители – не нужны. Уже даже без наличия паспорта готовы впихнуть кредит, лишь бы запустить этот чудовищный механизм грабежа недальновидных граждан средь бела дня.

Сплошные «Кайены», «Лексусы», «Майбахи» и «Мазерати» ехали по встречной, а также пренебрежительно обгоняли их джип, никак не тянувший на принадлежность к столь изысканной и состоятельной компании.

– Дальше – беспросветная кабала. И почему-то никто не думает о том, что получать незаработанное – большой грех. Может, потому люди и расплачиваются в скором времени за этот проступок? Слава богу, меня сия чаша миновала. Только теперь начал понимать, какой же я умный. Хочу статью написать о банковских кредитах. По-моему, очень горячая тема.

Вот и въехали в Барвиху – смесь из старых профессорских дач и роскошных вилл с высоченными заборами, за которыми свой мир – не для простого люда – и подвластный лишь собственным законам.

– Куда теперь?

Ася назвала адрес Вари, который запомнила, чтобы потом у матери не переспрашивать.

– Неплохо они тут устроились. Три контура охраны, – комментировал Стас, зорко оглядывая незнакомую местность. – Шлагбаум на въезде, забор по периметру, круглосуточная военизированная охрана. Охраняют, словно от нападения. Территория полностью просматривается при помощи видеонаблюдения. Да еще на каждом участке свой КПП.

Они подъехали к дому Вари.

– А теперь через четыре дома. То ли справа, то ли слева.

– Очень смешно. Так ты не знаешь его точного адреса?

Стас проехал дальше и остановился возле высоченных ворот с пунктом охраны.

– Я пойду узнаю.

– Думаешь, они тебе прямо так и скажут, что это его дом?

Стас молча направился к воротам. К нему навстречу вышел вооруженный охранник. Они обменялись парой слов, и Стас вернулся обратно.

– Ты оказалась права. Давай попробуем с другой стороны.

Они вернулись назад и, отыскав нужный дом, остановились почти у таких же ворот.

– Теперь попытаю счастья я. – Ася выпрыгнула из машины, не дав Стасу даже рта раскрыть.

Она подошла к пропускному пункту и нажала кнопку звонка. Вышедший охранник равнодушно уставился на Асю, протягивающую паспорт, заранее вынутый из сумки.

– Если я не перепутала адрес и это дом Трунова Константина Валентиновича, – начала она уверенным и безапелляционным тоном, вскинув гордо голову, – то ему будет небезынтересно поговорить со мной.

Охранник повертел в руках паспорт, размышляя и подозрительно оглядывая незваную гостью, которую по инструкции должен был гнать взашей. Но Ася уже поняла, что обратилась по адресу, а охранник упустил удобный момент для того, чтобы избавиться от нее.

– Дело касается убийства моего отца. Передайте Константину Валентиновичу, что я знаю убийцу, который и для него в настоящее время представляет опасность.

Такую информацию охранник просто не имел права проигнорировать. Он тут же скрылся за дверью, и Ася вернулась к машине. Торчать бедной родственницей у порога богача не хотелось, да и внешний вид ее говорил о том, что она достойна более уважительного обхождения.

Минут десять прошло, прежде чем охранник снова появился. Ася шла ему навстречу, а сердце билось так громко, что она даже слышала его стук. Если Трунов сейчас откажется ее принять, она уже никогда до него не доберется. Потому что он воспримет слова Аси как угрозу и просто уедет за границу, где его ни одна собака не разыщет. Тем более что перед правоохранительными органами он теперь чист, как отмытое от грязи стеклышко.

– Вы можете пройти. Константин Валентинович вас ждет.

У Аси отлегло от сердца. Значит, клюнул. А теперь нужна еще более убедительная информация, чтобы он и заглотнул подсунутый ею крючок. И тогда Трунов не откажется подружиться с ней против Копцовой.

Когда она вошла в пункт охраны, секьюрити важно объявил, что Асе предстоит пройти личный досмотр. Видимо, надеялся, что она откажется. Но Ася только кивнула, и тот предложил ей перейти в соседнюю комнату. Там Асю уже ждала молодая женщина, по виду горничная.

Во время этой крайне неприятной процедуры Асе вдруг пришло в голову, что сейчас Трунов, сидя перед монитором, наблюдает за ее унижением. Она почувствовала, как щеки заливает пылающий румянец, и добавила ко всем отрицательным эмоциям, относящимся к Трунову, еще и брезгливость.

Ася шла за горничной и представляла себе Трунова. Он виделся ей высоким брюнетом. Ведь если она предполагала между ним и Копцовой любовную связь, то Трунов, по крайней мере, должен хотя бы соответствовать Марианне и быть под стать, так как она женщина видная и очень привлекательная, если не сказать красивая.

Судить как мужчины, Ася, конечно, не берется, но что касается женских симпатий, то вполне уверенно может это предполагать. Любой женщине хочется видеть возле себя умного и сильного… Тогда при чем здесь его внешний вид? Тем более что прежде Трунов казался ей опасным, жестоким и коварным убийцей, хитростью и подкупом сумевшим уйти от наказания. А разве что-то изменилось? Нет. Тогда и его внешность не имеет никакого значения.

Высоченные потолки, огромные залы, колонны, арки, барельефы – жилище, достойное царственной особы. Но Асю этим антуражем не удивишь и ниже плинтуса не опустишь, так как все это для нее лишь дорогая обертка, скрывающая истину, до которой ей предстоит докопаться.

Трунов принял Асю в роскошном зале с великолепным камином. Похоже, что это его тронный зал, где он принимает самых высоких гостей. Видимо, решил сразу и окончательно выбить у Аси из-под ног почву, поразив гостью монументальной крутизной своего богатства, чтобы она почувствовала себя пылинкой у его ног.

«Размечтался, – думала несостоявшаяся пылинка, разглядывая невысокого лысоватого человечка с выпирающим брюшком. – Почти невозможно представить его в постели с роскошной Копцовой. Значит, я ошиблась. И нужно искать другие аргументы для моей версии».

– Здравствуйте, Константин Валентинович. Спасибо, что согласились меня выслушать.

Он указал взглядом на кресло возле небольшого круглого столика на гнутых ножках и устроился напротив, поигрывая золотым браслетом на левом запястье.

– Чем могу? – спросил он высоким звенящим голосом.

«Злится, – подумала Ася. – Надеялся, что вся эта история с его арестом уже закончилась, а тут является какая-то самонадеянная особа и пытается вывести его из равновесия».

– Константин Валентинович, так как предварительное следствие по делу об убийстве моего отца приостановлено, я намерена сама разыскать убийцу.

Трунов смотрел на Асю, казалось, не моргая и с окаменевшим лицом, на котором не отражалось ни единой эмоции.

– Но вас, конечно, интересует не этот вопрос. Или, скорее всего, вообще ничего не интересует, так как для себя вы эту тему закрыли. Скажите, а вас не волнует, что тот, кто вас уже подставил однажды, бросив тень подозрения как на убийцу моего отца, может подставить еще раз?

И снова даже ни один мускул не дрогнул.

– Мне известно имя убийцы. Однако, признаюсь, очень сложно будет обличить его без вашей помощи. Поэтому я здесь. Поверьте, если оставить его на свободе, он когда-нибудь доберется и до вас. Потому что женщины не прощают, когда их бросают.

– Женщины? – немного оживился Трунов. – Вы хотите сказать, что убила вашего отца и подставила меня женщина? И кто же она – та, которую я якобы бросил?

– Не кто иной, как известная вам Копцова Марианна Матвеевна, – выпалила Ася, надеясь на то что если не как любовник, то уж как партнер по бизнесу Трунов ее все же кинул.

– С чего это вы взяли, голубушка? Мы с Копцовой расстались более чем мирно. И делить нам было нечего. Я ушел из банка, потому что решил заняться живым бизнесом, а не продажей и покупкой денег, что для меня лично большой выгоды не представляло, так как я не являлся собственником банка. И любовниками мы не были. Так что, если у вас больше ничего ко мне нет, кроме этой чуши, вас горничная проводит.

Трунов вежливо растянул узкие губы в застывшую улыбочку – но глаза при этом оставались злыми, – и нажал на потайную кнопку, вмонтированную в столик.

– Копцова была любовницей моего отца. Эта она рассказала ему о том, что у нее есть компромат на вас.

В зал вошла горничная и подошла к столику.

– Вероника, принесите нам, пожалуйста… – он взглянул на Асю, – кофе, чай?

– Кофе… со сливками. И булочками, – расхрабрилась та, чувствуя, как желудок сводит не то от голода, не то от страха, а скорее всего, от того и другого за компанию.

Время близилось к обеду, мог бы предложить и пообедать. И попутно отравить? Нет уж! Пусть будут хотя бы булочки с кофе. Может, еще и про сахар напомнить?

– Да-да, кофе со сливками и булочками нашей гостье. Мне – черный.

Ася дождалась, пока за горничной закроется дверь, и снова взглянула на Трунова.

– И как только она решит, что Следственный комитет не устраивают доказательства самоубийства Берлицкого, а следствие по ограблению банка продолжится, но не в ее пользу, «случайно найдутся» документы, подтверждающие ваше участие в хищениях. Свидетельства своих деяний Копцова уже уничтожила, даже не подозревая, что мне удалось разыскать их копии. За которые следственные органы непременно ухватятся, так как ничего другого у них нет и уже не будет.

Дверь открылась, вошла горничная с подносом. Она поставила на столик чашки из тончайшего антикварного фарфора с золотыми ложечками на блюдцах: перед Асей – кофе со сливками, перед хозяином – черный. Сахарницу и тарелку с булочками, запах которых тут же заполнил пространство огромного помещения, расположила посередине.

«Могла бы и кофейник прихватить, – подумала Ася. – Или это знак того, что у нас разговор только на одну чашечку кофе?»

Чудный аромат заставил ее забыть о разговоре, нить которого Ася тут же потеряла, осознавая, что если немедленно не вкусит сие благоухающее удовольствие, не в силах будет произнести ни слова.

Горничная удалилась. Ася добавила в чашку сахар и окунулась в блаженство поглощения волшебного напитка. Такой вкусный кофе она пила впервые в жизни. Из золота он у него, что ли? Утолив голод и насладившись дивным питьем, Ася откинулась в кресле и попыталась вспомнить, о чем говорила… Ах да, конечно же о Копцовой.

– Так вот, первый раз устранить вас со своего пути, мстя за то, что вы ее бросили – или, правильнее было бы все-таки сказать – кинули? – у Копцовой не получилось. Но во второй раз она точно не промахнется. И не поможет вам запасной аэродром в виде второго гражданства. А потому вы рискуете присесть на нары рядом с другими, не менее искусными деятелями по легализации нажитых средств. И останутся пустовать ваши владения на южном побережье Тихого океана в Лос-Анджелесе. Или все-таки на Лазурном берегу Франции в Кап д’Антиб?

– Предположим, все так, как вы излагаете. Что вы хотите узнать непосредственно от меня?

– Копцова была любовницей отца. А как познакомились с отцом вы? Зачем приехали два месяца назад из-за границы? И какие общие дела у вас были с ним?

– Я приехал, чтобы продать свой бизнес за границей. С вашим отцом я был знаком шапочно. Но рекомендации у него были отличные, потому я и предложил ему выкупить у меня бизнес. Он сказал, что выгодно вложил свободные деньги в банк. А когда я узнал, что он имел неосторожность связаться с банком «Солли», предупредил его, что свои деньги он может назад не вернуть. Посоветовал ему немедленно забрать их из банка. Он мне, конечно, не поверил. Тогда я был вынужден сказать, что когда-то работал в этом банке, затем мне пришлось уйти, чтобы не быть замешанным в хищениях, которыми до сих пор занимается втайне от руководства некая Копцова Марианна Матвеевна. Не знаю, успел он забрать деньги или нет. А через несколько дней правоохранительные органы сообщили мне, что он убит, а я под подозрением, так как в доме обнаружены отпечатки моих пальцев. На бокале с коньяком. Но это просто немыслимо!

– Хотите сказать, что этот бокал подложила Копцова как улику, чтобы вас подставить?

– Похоже, что так… Только в доме я действительно был.

Ася почувствовала, как похолодела спина, словно где-то открыли окно, и в зале повеяло сквозняком. Неужели это все-таки он убил отца!

– Зря вы так испугались. Вон у вас даже лицо белее мела. Я вашего отца не убивал.

– А полиция знает, что вы были в доме?

– Конечно, знает. Я же не тайком к вашему отцу пробирался, а открыто приехал на своей машине. Вот камеры внешнего видеонаблюдения и зафиксировали время моего визита… Только ваш отец на этот момент уже был мертв. Официальное время его смерти – двадцатое июня с пятнадцати до шестнадцати тридцати. Меня попросили быть там к шестнадцати часам. Вот бы я попал как кур в ощип, если бы приехал вовремя. Я же прибыл в шестнадцать двадцать семь. Судите сами: смог бы я убить хоть кого-нибудь за три минуты? Какое счастье, что я опоздал на эти двадцать семь минут, иначе никакие адвокаты меня уже не смогли бы спасти… Но свои три недели в СИЗО я все же отсидел. Бесценный опыт, надо вам доложить. Чтоб впредь был умнее и предусмотрительнее. Просто незабываемые впечатления. Теперь я знаю, что чувствует зверь, когда его загоняют в клетку.

«Нет, ты не зверь. Ты – змей поганый, чудесным образом избежавший экзекуции, – думала Ася, старательно скрывая неприязнь к этому самодовольному господину, который выскользнул из цепких рук полиции, сбросив кожу и сумев прикинуться безвинно пострадавшим. – Но шкура-то осталась. Вот по ней я тебя и вычислю, гад. Ну быть такого не может, чтобы ты здесь был ни при чем».

– Прежде мы с вашим отцом встречались в ресторане. Да и то всего пару раз. Понятное дело, что внезапно к нему нагрянуть я не мог, а потому позвонил Антону и предложил встретиться у него в доме, так сказать, в неофициальной обстановке. Он даже обрадовался. И против шестнадцати часов также не возражал.

– Что было потом? – спросила Ася, так как Трунов замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать этот странный разговор.

– Ничего. Когда я приехал, он уже был мертв. Я развернулся и бросился вон из дома. Потом меня арестовали. Я с огромным трудом выбрался из СИЗО. Благо у меня адвокаты, словно псы, натасканные. Знают, как отстоять хозяина.

– Я не поняла: то вы говорите, что вам позвонили и просили быть в доме к шестнадцати, то утверждаете, что сами предложили отцу встретиться в шестнадцать.

– До того, как я предложил встретиться Антону, мне звонила женщина. Это была ваша мать… Что с вами? Вам плохо?

– Нет-нет, – произнесла Ася, пытаясь справиться с головокружением. – С чего вы взяли, что это была моя мать?

– Она так представилась: Фомушкина Маргарита Савельевна. Сказала, что ее муж, то есть ваш отец, вступил в интимную связь с Марианной Копцовой. Сетовала на то, что их брак с Антоном рушится, а она мужа очень любит. И просила открыть глаза Антону на эту коварную обольстительницу Марианну. Интриганку и аферистку, которая занимается в банке махинациями и которой нужны от него только деньги.

– Этого не может быть! Мама не могла знать о махинациях в банке.

– Кстати, а вам-то откуда стало известно о том, что Копцова была любовницей вашего отца?

– Мне об этом рассказала мама.

– Но если она знает о любовнице, то почему не может знать о том, что та аферистка?

– Допустим. – Ася вспомнила, что матушка и в самом деле мельком упоминала об этом, когда пересказывала подслушанный разговор отца с Зацепиным. – И вы поехали к отцу, чтобы его образумить?

– Просто поговорить. По-мужски. Я же знал, что за штучка эта Копцова. Ей всегда были нужны только деньги.

– Потому вы ее и бросили?

– Поэтому тоже. Но больше потому, что никогда не любил. – Трунов принялся теребить браслет. – Да, между нами был отличный секс. Но и только. Для семейной жизни Марианна не годилась. Слишком опытная, что ли. С такой пройдохой всю жизнь будешь чувствовать себя как на вулкане. А мне и своих вулканов хватает, еле успеваю уворачиваться.

– Какой красивый у вас браслет. Я никогда прежде таких не видела.

– О, это моя гордость. Мне его один колдун на счастье и удачу заговорил.

– И как – помогает?

– Еще бы! Я с ним сам стал заговоренным.

– Я не верю, что мама могла знать такие подробности о Копцовой.

– От вашего отца и узнала. А ему о Марианне рассказал я. Других источников такой конфиденциальной информации просто быть не может.

«А вот в этом ты глубоко ошибаешься, – подумала Ася. – Ты даже представить себе не можешь, что мне известно о Копцовой. А вот посадят Копцову, она и тебя за собой утянет, чтобы хоть как-то отомстить за то, что ты ее кинул. Как с деньгами, так и с любовью».

– Все равно что-то не сходится. Если отец знал, что Копцова присваивала деньги вкладчиков, как он мог ею прельститься? Это же нонсенс!

– Когда я только уведомлял его о проделках Копцовой, он никаких особенных чувств к ней не испытывал. А после моего рассказа так рассвирепел, что я даже подумал, что он тут же направится в банк и устроит там разборку. Попросил хранить эту опасную информацию в тайне. А что потом произошло, даже понять не могу… Неужели на него так подействовала интимная близость с ней? Может, и в самом деле влюбился? Мужчины иногда бывают так слабы перед женскими чарами. Марианна может влюбить в себя любого мужчину. Знаю, потому что на себе испытал ее колдовские возможности. Еле вырвался из жарких объятий этой ведьмы. Если бы не сбежал от нее за границу, теперь и от меня бы уже ничего не осталось, кроме могилки на кладбище… Да, кстати. Не хотел говорить, но раз уж начал… Когда я предложил вашему отцу встретиться, он прозрачно намекнул, что обдумал покупку, решился на сделку и даже деньги сегодня должен получить. Поэтому готов не только подписать договор, но и расплатиться со мной сполна. Это могло означать только одно: Копцова согласилась вернуть ему деньги.

– Ну и что?

– Она согласилась вернуть ему деньги наличными, понимаете?

– Нет, не понимаю.

– Если Копцова изначально решила присвоить деньги вашего отца, которые тот якобы разместил на депозите под огромные проценты, никаких официальных документов она не составляла и в списки вкладчиков его не включала. Да, она провела его по своей черной бухгалтерии. Вернуть столь крупную сумму официальным путем Копцова уже не смогла бы, так как эти деньги украдены в первый же день их появления в банке и нигде, разумеется, не зафиксированы. Если бы это была только часть суммы, тогда понятно. Но вся – нереально. Поэтому ей пришлось снять эти деньги с какого-то своего тайного счета наличными, чтобы вашему отцу невозможно было проследить, откуда они поступили.

– Но она могла бы и дальше обманывать его.

– Не могла бы. Или она возвращает деньги по его первому требованию, иначе он ее потащит в суд, а этого допустить никак нельзя, пока она не свернет дело и не скроется, или…

– …Убивает его, – продолжила Ася. – Но тогда зачем приносить деньги, если она собиралась его убить?

– А если бы ей что-то помешало? Деньги она прихватила на всякий случай. Чтобы успокоить его, усыпить бдительность и уже потом спокойно с ним расправиться.

– И в конце концов расправилась.

– У вас еще остались ко мне какие-то вопросы?

– Вы не рассказали главного. Как вы попали в дом и что вы там делали?

– Очень просто. Когда я подошел к воротам, калитка оказалась незапертой. Я просто вошел.

– И вам это не показалось подозрительным?

– Нет… И это очень странно. Я не мог на это не обратить внимания. И все же вошел.

Трунов задумался, и на какое-то время между ними воцарилось молчание. Он, словно забыв об Асе, автоматически крутил вокруг запястья браслет, а та смотрела на Трунова и отказывалась верить своим глазам. Маска вежливого и обходительного хозяина стаивала с Трунова как воск, обнажая его истинное лицо: сжатые в узкую полоску губы, прищуренный злобно-мстительный взгляд, устремленный перед собой и в прошлое одновременно, а также выступившие неожиданно на лбу капельки пота.

Что его так разозлило и в то же время испугало? За мгновение до того, как Трунов перевел взгляд на Асю, та успела отвести глаза, пытаясь сделать вид, что разглядывает свои ногти. А когда взглянула на Трунова, перед ней сидел тот же гостеприимный хозяин. И все же что-то изменилось, Ася чувствовала это кожей, видела внутренним взором.

– Я вспомнил. Подойдя к воротам, я услышал щелчок открываемого замка. Подумал, что это ваш отец мне открыл. Потому и вошел.

– Что же тут странного?

– А то, что на этот момент ваш отец уже был мертв. Я вошел в дом, обошел весь первый этаж и, не найдя его, быстро поднялся на второй. Там, в одной из комнат, обнаружил Антона с ножом в груди. Я тут же вытер ручки двери, за которые брался, и быстро вышел вон. Сел в машину и уехал. И только потом мне сказали, что на столе в кабинете, куда я вообще не заходил, а только заглянул мельком, стоял бокал с коньяком, на котором и обнаружили мои отпечатки.

– Получается, что, когда вы приехали, в доме кто-то был? Тот, кто открыл вам дверь?

– Получается, что так. Но мне это пришло в голову только сейчас.

– Но вас же спрашивали в полиции, как вы вошли в дом?

– Я и ответил: в открытую калитку… Но, видимо, так был напуган арестом, что даже не подумал о том, кто же мне эту калитку открыл.

– Значит, вы подъехали к дому в…

– …Шестнадцать двадцать семь, а уехал в шестнадцать тридцать семь.

– Но вы находились в доме десять минут!

– Всего-то минут пять, не больше. Вы не учитываете, что до дома еще нужно дойти, причем я шел медленно, не торопясь. Ну и на обратную дорогу прибавьте столько же… Хотя чуть меньше, так как я уже торопился. Если там чудесным образом оказались отпечатки моих пальцев – а я ни к каким бокалам даже не притрагивался, – то выходит, что меня заманили в дом специально, чтобы подставить. И вряд ли этой женщиной могла быть ваша мать, так как мы вообще с ней незнакомы, а потому и мотива поквитаться со мной у нее просто не могло быть. Допускаю, что звонившей вполне могла оказаться Копцова. Почему нет? Бокал-то она так вовремя оставила в доме не случайно. Значит, Марианна также была на месте преступления.

– Тогда почему вы не узнали ее голос, когда она звонила от имени матери?

– Не знаю. Голос был какой-то глухой, словно женщина прикрывала трубку рукой, чтобы никто не услышал, что она говорит по телефону.

– И обо всем этом вы рассказали следователю? Тогда он должен был вызвать маму на допрос?

– Конечно. Чтобы выяснить, звонила она мне или нет.

– А номер телефона у вас сохранился? Вы его следователю передали?

– Конечно, а как же иначе-то? Только телефон оказался краденым, да и ваша матушка решительно утверждала, что мне не звонила.

– А у моего отца был ваш номер телефона?

– Разумеется. Мы же созванивались… У вас еще ко мне есть вопросы?

– Спасибо. Я узнала все, что мне было нужно.

– Если что, звоните. – Трунов протянул визитку. – Отвечу не я, но мне сообщат о вашем звонке, и я вам перезвоню сам… Вы и в самом деле можете доказать, что именно Копцова убила вашего отца? – Трунов с любопытством уставился на Асю.

– И Берлицкого тоже.

Ася распрощалась и вышла из зала. В коридоре ее ожидала горничная, чтобы проводить до охранного поста. Ася забрала паспорт и вышла на улицу. Такое ощущение, словно она последние силы оставила в этом роскошном особняке.

Обратно ехали молча. Стас ждал, что Ася сама начнет разговор, но та никак не могла понять, выяснила она что-то важное для себя или нет. Связь между Труновым и Копцовой установлена, а потому у той были основания, чтобы мстить. Значит, догадка о том, что именно Копцова подставила Трунова, подтвердилась. А если Трунов врет и переводит стрелки на Копцову, чтобы выгородить себя? Но ведь он не отрицал, что занимался хищениями в банке вместе с ней? И не подтверждал. Потому что кто же такое на себя станет наговаривать?

Асе нужно выбрать, кому она верит, а кому нет. Лучше не верить никому, тогда и не обманешься. А еще проверять и перепроверять, чтобы ее во лжи не запутали. Потому что на кону слишком большие деньги и собственная безопасность, чтобы перед кем-то откровенничать. Вот и Трунов говорил Асе лишь полуправду, которая порой бывает хуже любой лжи. Недоговоренность, похожая на правду, может принести даже больший вред, чем самая гнусная ложь. Потому что полуправде хочется верить.

– Стас, я так устала от общения с Труновым. Можно я сначала отдохну, обдумаю информацию, тем более что она касается моей матери, а потом мы встретимся и все обсудим?

– Не вопрос. Я представляю, каково тебе сегодня было в логове убийцы.

– Ты считаешь, что это все-таки он убил отца?

– Даже уверен в этом. Ты и вообразить не можешь, какие у него адвокаты, и какие суммы он мог заплатить. Вот смотри: он был в доме отца в день убийства?

– Был.

– Наследил там?

– Наследил. Но он же стер все отпечатки. А его все равно подставили.

– Хорошо. Допустим, он их стер, но кто-то подбросил улики. А скажи, простой смертный смог бы выкрутиться из этой ситуации?

– Нет, конечно, тут и к бабке не нужно ходить.

– Поэтому и верить ему не стоит.

– Но зачем ему убивать отца?

– Все преступления в основном совершаются из-за денег. А у очень богатых – только из-за денег. Другие причины даже искать не стоит.

Больше за всю дорогу они не проронили ни слова. Даже когда стояли около часа в пробке. Наконец добрались до Москвы. Асе казалось, что она возвращается домой после долгого и трудного путешествия.

Ася включила сотовый, проверяя, не звонил ли кто. Конечно же, матушка. А еще Зацепин, который совсем Асю сегодня потерял. Надо для него какую-то историю придумать, ведь он наверняка перезванивал матушке, и та по доброте душевной рассказала, какой нарядной ушла из дома ее дочь. И, скорее всего, передала ему придуманную Асей ложь.

Ася выключила сотовый. Сейчас у нее нет сил общаться с кем бы то ни было. Даже по телефону. Стас заехал под арку и подвез Асю к подъезду. Когда машина скрылась за поворотом, Ася подняла голову и увидела матушку, наблюдающую за ней из окна. Как же Ася устала! Но впереди ее ждал серьезный разговор.

Глава 12

Никудышный из Аси сыщик. Ну не желает она замечать очевидного – и все тут. Ходит вокруг да около, а признать, что подозревает во всех смертных грехах Зацепина, язык не поворачивается. Оставляет решение этого заковыристого вопроса на самый последний момент. Так как совсем не хочет увидеть крестного виновником или пособником преступления.

Она знает Следопыта с детства, а потому верит ему. То есть раньше верила, как отцу родному. Но теперь столько всего случилось, что даже родной отец кажется пришельцем с другой планеты. Загадкой, которую нужно разгадывать, как ребус. Тогда что говорить о Зацепине, который, похоже, с головой погряз в чем-то противоправном, и теперь вокруг него совершаются преступления.

Сначала убийство отца, затем Марии Ивановны, а после и Берлицкого. Кто следующий в этой череде трагедий, связанных между собой как частички одной фотографии, обрывки которой еще нужно найти, чтобы получить единую картинку?

Все нити тянутся к банку «Солли», ограблениям и Зацепину. Потому что именно он, пусть даже по приказу Хозяина, заменил в статье Антона Правдина имя настоящего преступника на подставное. Именно он выгородил Копцову и подставил Берлицкого. И вывод напрашивается сам собой: Зацепин напрямую связан с Копцовой, которая имеет отношение к убийству отца. Каким образом?

Вот это Асе и предстоит выяснить. Трунов говорил, что Копцова способна очень сильно влиять на мужчин, и вокруг нее крутятся очень большие деньги. Вернее, она сама ими крутит как душе угодно. Женщина-рок, женщина-монстр, женщина-дьявол. Или просто любительница легкой наживы, мошенница? Тогда почему до сих пор никому не удалось ее разоблачить? Не потому ли, что у нас все продается и покупается? Не потому ли, что у каждого человека своя цена, и Копцова хорошо знает эту цену, поэтому не ошибается, когда находит сообщников.

Чем Копцова взяла Зацепина? Не имеет значения, если он теперь помогает ей или они действуют сообща. Значит, Зацепин такой же преступник, как и Копцова? Только не это! А если Ася что-то напутала и Зацепин здесь ни при чем? Тогда зачем он уволил Марию Ивановну? И кто ее убил? А кто убил отца и Берлицкого?

Почему это должна выяснять именно Ася, а не те, кому положено? Нет, одной ей не справиться. Надо идти к Ростоцкому. Как только она вспомнила о нем, на душе потеплело, а в сердце разлилась нежность… Вот только с чем она к нему пойдет? С какими такими фактами и уликами? И зачем она взялась за это дело?! Не расследование, а какие-то жалкие потуги.

А чем, интересно, в это время занимаются профессионалы? Тот же Ростоцкий, например. Почему Асе одной приходится разгребать эту грязь? Нет, она бы, конечно, не катила бочку на органы, если бы они нашли убийцу отца или хотя бы не отказались от дальнейшего расследования. Но они же отказались! И убийцу Марии Ивановны не стали разыскивать. То же самое произойдет и с Берлицким, которого уже признают самоубийцей.

Может, все бросить? Жить спокойно и счастливо, делая вид, что ничего и не было. Ася же имеет право быть счастливой? Имеет, конечно. Однако после того, что узнала, получится ли? Неподъемным камнем на шее висят все эти знания, и остается только или избавиться от тяжкой ноши вместе со своими надеждами на возмездие, верой в справедливость и прочей идеализированной чепухой, или снова пускаться в плавание за истиной, рискуя пойти на дно.

Ну что – поплакалась на свою судьбу? Легче стало? Нет! Тогда и нечего было нюни распускать. Ася, видите ли, решила цинично наблюдать за отвратительными по своей сути преступлениями против людей, а грязь пусть другие разгребают? Где же она сама-то? Где ее жизненная гражданская позиция? Или наблюдать, как Копцова грабит и убивает, легче? Совсем не легче.

Вот и не надо ныть! Хватит сопли и слезы по рыдающей душе размазывать. Ася поклялась, что расправится с убийцей отца? Поклялась. Так в чем же дело? И пистолет у нее теперь есть… Вот только доказательств, что именно Копцова убила отца, нет. А если это Трунов?

Ну и каша у нее в голове. Вот сама заварила – самой теперь и расхлебывать. К Ростоцкому она, конечно, пойдет. Но грош ей цена как журналисту, если Ася сама не воспользуется материалом, который у нее есть. Она решительно набрала номер и выпалила:

– Стас? Я решила совершить убийство! И если ты мне не поможешь, я справлюсь сама.

– Ась, ты хорошо отдохнула? Может, тебе лечь и поспать? А завтра утречком встанешь, посмотришь в окно, увидишь ясное солнышко, и тебе сразу станет веселее. Поглядишь на себя в зеркало и улыбнешься. А когда человек улыбается, мысли об убийстве в его голову обычно не приходят.

– Стасик, ты меня вообще не слышишь или не хочешь слышать? Я тебе говорю об убийстве, которое хочу совершить, а не о погоде. Понимаешь?

– И слышу, и понимаю. Но, может, ты сначала хорошенько обдумаешь свое сиюминутное желание, а потом мы поговорим? Ты хотя бы осознаешь последствия такого поступка?

– Стасик, не мне, а нам.

– Не помню, чтобы я соглашался быть соучастником преступления. Ась, и вообще, что за разговоры на подобную тему по телефону? Ты в своем уме говорить об этом открытым текстом?

– Извини, я не подумала. Тогда нам нужно встретиться и все обговорить. Немедленно!

– Хорошо. Если ты хочешь поговорить на эту тему, мы встретимся завтра. И даже не спорь, иначе я сделаю вид, что ничего не слышал.

Стас бросил трубку, и Асе осталось только смириться. Ладно, хотя бы согласился встретиться и выслушать, а не послал ее лесом.

Ася прошла на кухню, где за столом сидела матушка и терпеливо ждала, пока дочь изволит с ней поужинать.

– Тебя весь день разыскивает Зацепин.

– И ты, конечно, рассказала ему о благотворительном приеме, устраиваемом миллионерами.

– Нет. Я сказала, что не знаю, где ты. Потому что я и в самом деле не знала, куда ты поехала. Я решила, что у тебя свидание.

– Ну да, прямо с утра. А главное, в рабочее время, – проворчала Ася, уминая котлеты с пюре.

Она ужасно проголодалась, поэтому ей казалось, что ничего вкуснее прежде она не ела. После чая с любимым инжирным вареньем она откинулась на спинку стула и взглянула на матушку.

– Спасибо, было очень вкусно.

– Какой у тебя странный тон. Словно ты мне приговор выносишь. Так где же ты была на самом деле?

– В Барвихе. Встречалась с Труновым.

Мать побледнела и нервно смяла салфетку.

– Ты с ума меня когда-нибудь сведешь своими выходками! Неужели у тебя вовсе нет инстинкта самосохранения?

– Не переживай, я была не одна, с другом.

– Зачем ты к нему ездила? Поговорить об отце? И что он тебе сказал?

– То, о чем должна была рассказать ты. Оказывается, тебя вызывали к следователю и спрашивали о том, не ты ли звонила Трунову в день смерти отца.

– Ну и что? Я ему не звонила, потому и не говорила с тобой на эту тему. Какая-то ненормальная позвонила Трунову от моего имени, наговорила всякой чуши, чтобы только заманить его в наш дом. А я-то здесь при чем? Это дело следственных органов, вот пусть они и разбираются.

– Не захотели следственные органы разбираться.

– Поэтому ты решила влезть в эту историю? Отца убили, так и тебе неймется себя подставить? Асенька, брось ты это дело! У Следственного комитета не вышло найти убийцу, так получится ли у тебя? Я не хочу потерять еще и дочь!

По щекам матери потекли слезы.

– Зря я тебе рассказала про Трунова.

– Не зря. Я должна знать, где ты и с кем и не угрожает ли тебе опасность. Зря то, что ты к нему поехала. Неужели ты думаешь, что он так вот просто выложит тебе все, что знает? Неужели полагаешь, что он нажил свои миллиарды, откровенничая с кем бы то ни было?

На столе завибрировал сотовый. Ася взглянула на светящийся экран и, вздохнув, взяла трубку.

– И где же тебя нелегкая носила?

– Ездила в Следственный комитет. Прождала целый день Ростоцкого, пока он был на выезде. Потом он приехал, но ему было не до меня. Решили встретиться завтра с утра.

– Чтобы завтра после обеда заметка была у меня на столе.

– Слушаюсь, господин начальник. – Ася отключила телефон. – Сегодня я лягу спать пораньше.

Она поднялась к себе и улеглась в постель. Надо бы еще перебрать документы Марии Ивановны, сделать с них копии. Ася представила, как встает, спускается в кабинет, достает папку из сейфа… Через мгновение она уже спала непробудным сном.

Утром, перед тем как ехать в Следственный комитет, Ася позвонила Ростоцкому и договорилась о встрече через пару часов. Вот и хорошо, значит, у нее есть немного времени перебрать документы и сделать копии. Ася вытащила из сейфа папки и выбрала нужную.

А как же быть с фотографиями? Нет, фотографии она пока попридержит. Все равно там нет ничего особенного, только изображения Копцовой. «Тоже мне, покорительница мужских сердец! Ничего, скоро ты свое получишь, змея подколодная. Потому что убийство, которое затеяла я, рикошетом ударит по всем, осознанно или случайно ввязавшимся в эту преступную миссию…»

Ася раскладывала перед Ростоцким документы и наблюдала за его лицом. Поводов для улыбок не было, но радость от вида бумаг, чудом уцелевших и способных помочь в восстановлении банковской бухгалтерии, следователь все же, похоже, испытывал.

– Борис Иванович, мне Катя сказала, что вы пытаетесь возобновить расследование по делу о гибели Евсеевой Марии Ивановны.

– Пока не получается. Нет достаточных оснований. Но, думаю, с этими документами дело сдвинется с мертвой точки.

– Здесь еще первые черновики статьи, в которой Мария Ивановна сначала пишет о Копцовой. Якобы это она, руководя виртуальным ВИП-отделом, проворачивала все махинации с вкладами. Но потом почему-то Мария Ивановна передумала и всю вину за хищения возложила на Берлицкого. Может, у нее появились доказательства и против него?

Ростоцкий внимательно посмотрел на Асю.

– А тебе не кажется, что это редактор газеты по каким-то причинам вывел в статье расхитителем средств вкладчиков не Копцову, а Берлицкого?

– Я бы на этом настаивать не стала.

Но она должна быть объективной и в погоне за правдой не позволять себе увлечься, захлестнуть себя эмоциям и тем более обвинять кого-то всенародно. Теперь Ася ни в коем случае не имеет права верить ничему, пока не проверит, не убедится лично. Не верить ни горю, ни страданиям, ни словам и даже слезам. Даже глазам порой не стоит доверять на все сто процентов, так как только тот, кто во всем сомневается, все взвешивает и проверяет, может надеяться на то, что не ошибется.

Ася смотрела на Ростоцкого и завидовала его спокойствию и бесстрастности. Ей бы так, да не получается. Каждую минуту она меняет мнение, мечется из одной крайности в другую. То готова разорвать на части любого подозреваемого в смерти отца, то пытается смириться и оставить все как есть. Нет, не преступления она должна вместе с ним расследовать, а…

От прокравшейся так незаметно и коварно игривой мысли Ася даже покраснела и опустила глаза. Ростоцкий же разглядывал ее и таинственно, как казалось Асе, улыбался. «Неужели он способен читать мысли?! – ужаснулась она. – Тогда я пропала. Он видит меня насквозь!»

– Жарко тут у вас, – заерзала Ася на стуле, не зная, куда девать глаза.

– Может, включить кондиционер?

– Нет-нет, я их терпеть не могу, – отказалась Ася. «Лучше бы ты меня на свидание пригласил, сухарь этакий». – Борис Иванович, а что вам известно о Копцовой?

– Интересная дама, – задумался Ростоцкий.

«И этот туда же, – возмутилась мысленно Ася. – Какие же вы все мужики предсказуемые! Даже противно с вами общаться».

– Она уже попала в поле зрения следствия, поэтому находится у нас в разработке.

«Ну то-то же! – У Аси отлегло от сердца. – А то «интересная дама, интересная дама»! Вот тебе и дама из Амстердама… И чего я разбухтелась? Непонятно».

– Борис Иванович, а теперь обратите, пожалуйста, внимание вот на этот документ. – Ася передала Ростоцкому несколько листов. – Я специально не поместила его в общую кучку, так как он касается и меня тоже. Косвенно, конечно.

– Фомушкин Антон Сергеевич? – Ростоцкий удивленно взглянул на Асю.

– Да, это договор банковского валютного вклада-депозита моего отца с кредитной организацией «Солли». Договор датирован пятнадцатым июня, а отца нашли убитым в доме двадцатого. Отца ударили ножом прямо в сердце. Ныне предварительное следствие по делу о его убийстве приостановлено. Так как лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого, видите ли, не установлено. Сначала подозревали Трунова Константина Валентиновича, бывшего управляющего банком «Солли». Но потом отпустили, так как не смогли доказать его причастность к убийству. Борис Иванович, а можно возобновить производство по делу об убийстве моего отца? Ведь ясно же, что все три убийства взаимосвязаны и ниточки ведут именно в банк «Солли».

И Ася рассказала о вчерашней поездке к Трунову.

– Ты не имела права так собой рисковать! – возмутился Ростоцкий.

«Интересно, ты беспокоишься по долгу службы или…»

– У меня не было иного выхода. Я имею право знать, кто убил моего отца, и требовать от правосудия заслуженного возмездия. Или вы так не считаете?

– Я попробую запросить дело в связи с появлением этого договора. Может, мне удастся связать его с нашим расследованием. Но ничего не обещаю.

– А можно будет взглянуть на дело? Это личное, не для работы. Хочу понять, почему следствие приостановлено. А если и вы не найдете убийцу, мне самой придется его разыскать. И наказать. И пусть вам будет стыдно.

– Это что еще за странные заявления?

– А вы считаете справедливым, что преступник до сих пор разгуливает на свободе и посмеивается, глядя на вашу беспомощность и возмутительный, на мой взгляд, непрофессионализм? Разве его не должны искать до тех пор, пока не найдут?

– Я же сказал: сделаю все, что в моих силах. А ты, хоть и журналист, пожалуйста, не лезь поперед батьки в пекло, хорошо? Иначе – чует мое сердце – мне придется заниматься расследованием уже твоего убийства.

«Ах, какая забота! Просто слеза прошибает. Только ты мне никакой не батька… Интересно, ты женат или свободен? Кольца обручального на пальце нет… Ну, помечтай-помечтай. Нашла же, в кого влюбиться! Вместо того чтобы о любви говорить, мы беседуем об убийствах».

– Что-нибудь новенькое есть о Берлицком? Редактор требует от меня заметку. Неужели до сих пор версия о его самоубийстве не тронулась с места?

– Тронулась. Но это тайна следствия, завесу которой я не могу приоткрыть даже тебе.

– Ах вот, значит, как! Я тут бегаю, понимаешь ли, высунув язык…

– Да-да, – перебил Ростоцкий, – и приносишь мне в зубах улики. Я это и помню, и ценю. Но информация моя не для печати.

– Что же я, маленькая, что ли, не понимаю? Я просто хочу быть в курсе расследования, чтобы ничего не упустить и не пойти по ложному следу. Поэтому я вся – внимание.

– Появились кое-какие зацепки. Пришлось настоять на эксгумации тела Берлицкого для повторной экспертизы.

– И СМИ не в курсе, что вы вынимали тело из могилы?! Невероятно!

– Тело изымалось в четыре часа утра, когда все нормальные и даже ненормальные журналисты, а также прочие любопытствующие еще спали. Около трех часов на повторную экспертизу – и гроб с телом снова вернули на место. Присутствовали при этом только следственная группа и эксперты-медики, поэтому утечки информации не произошло.

– Так вот, значит, как вы работаете – по ночам.

– Не по ночам, а круглые сутки.

– Но почему я не могу об этом написать? Это же так интересно.

– Кому – читателям? Тогда они у вашей газеты не вполне адекватные. Да и не думаю, что им так уж интересна смерть Берлицкого. Они и думать про него забыли, мечтая вернуть свои кровные, все до копеечки. И размышляют о том, как не ошибиться в следующий раз, когда снова появится желание отдать на хранение кому-нибудь свои трудом заработанные денежки… Напиши лучше о том, что в ходе следствия обнаружены материалы, которые помогут воссоздать деятельность банка и восстановить списки вкладчиков, а также экономические, бухгалтерские и прочие документы. Так ты не только успокоишь и обрадуешь вкладчиков, но и заставишь нервничать истинных виновников банковских хищений. И тогда они вынуждены будут предпринять для своей безопасности какие-то действия – попытаются скрыться или совершат ошибку, которая и поможет нам их разоблачить.

Ася во все глаза – учитывая и третий, который, как уверяют, находится в центре лба, – смотрела на Ростоцкого, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

– Значит, вы хотите, чтобы у них земля горела под ногами?

– Желательно. Тем более что вам, журналистам, позволено гораздо больше, чем нам, следователям. Вы, например, можете публично высказывать свои мнения или убеждения, и никакой закон не сможет заставить вас отказаться от них. А если употребить в статье такие слова, как «возможно», «кажется», «вероятно», уж совсем незамысловатое «а вот ходят слухи…» или еще проще «а вот говорят…», прямо как у старушек на лавочках возле подъездов, то ни один из героев статьи даже в суд не сможет подать на вас за клевету. Потому что свобода мысли и слова у нас гарантирована Конституцией. Или, например, описывая явно негативное действие в нашем конкретном случае – о строительстве банковской пирамиды, – можно даже восхититься завидной смекалкой руководства и работников банка, обещающих баснословную выгоду клиентам и привлекающих так много вкладчиков. А вместо утверждения можно задать риторический вопрос: «Интересно, а правоохранительные органы расценили бы строителей банковской пирамиды как расхитителей вкладов клиентов или нет?» А вот мы, наоборот, должны в своей работе придерживаться не оценочных суждений, а фактов.

– Ну смотрите, Борис Иванович! Как бы вам не пожалеть о своих словах.

– Фомушкина, хватит мне голову морочить. Может, тебе уже пора?

– Борис Иванович, скажите честно: у вас что, язык не поворачивается называть меня по имени?

– Ася, тебе на работу не пора? Твой редактор, наверное, уже все глаза проглядел, ожидая тебя с заметкой в зубах.

– Борис Иванович, можно личный вопрос? У вас… жена есть?

– Нет. А что?

– И не будет! Если вы не избавитесь от излишней зацикленности на работе. Поверьте, вам совсем не повредит немного более легкое отношение к жизни. И еще: вам очень идет, когда вы улыбаетесь.

«Вот же сухарь! – возмущалась Ася, выйдя из кабинета. Щеки пылали, а в душе затаилась обида. – Нет, вы только поглядите: ни один мускул не дрогнул, даже бровью не повел! Я ему чуть ли не в любви призналась, а с него как с гуся вода. Словно я разговаривала не с человеком, а с бревном. Чурка с глазами. Чурбан стоеросовый! – Ася понятия не имела, что это такое, но к Ростоцкому очень подходило. – Ну погоди же! Я с тобой церемониться не стану. Тебе точно придется объясняться перед начальством».

На работе Ася собралась набросать заметку, но получилась целая статья. Более того, злость – то ли на банковских работников, то ли на Ростоцкого – сделала текст язвительным, колким, а правоохранительным органам и вовсе досталось по первое число. Благо Ростоцкий сам подсказал, как их задеть за живое и остаться при этом как бы совсем ни при чем. Ася отправила статью Зацепину и принялась ждать ответа. Через десять минут он вызвал ее к себе в ка- бинет.

– Ты чего такая взъерошенная, словно покусать кого задумала? Случилось что?

– Нет. Просто пообщалась с Ростоцким.

– Оно и видно. По статье. Нелегкий он человек.

– Вы с ним тоже встречались? И по какому же поводу?

– У нас теперь один повод видеться – злосчастный банк «Солли». Как твое журналистское расследование?

– Никак. Не получается у меня ничего. Даже с Ростоцким никак не могу найти общего языка. Ну не хочет он мне ничего говорить о ходе следствия. Это, видите ли, тайна за семью печатями.

– Не переживай. Как только дело сдвинется с мертвой точки, разговорится. Задача органов – расследовать дело и не дать преступнику уйти от ответственности. Задача журналиста – найти, показать, раскрыть проблему и вывести ее на обсуждение общественности.

– А если удастся найти не только проблему, но и преступника?

– Считай, что тебе повезло.

Ася ехала в метро и думала о Ростоцком. Может, выкинуть его из головы и вышвырнуть из сердца? И снова остаться одинокой и несчастной? Так хоть эта нечаянная любовь спасает от невыразимой тоски. Хоть какой-то лучик счастья в ее мрачной жизни. Да и тот, похоже, скоро погаснет, так как безответная любовь долго продолжаться не может. Она потихоньку изживает себя, потому что не подпитывается взаимностью.

И Стас почему-то не звонит. А ведь обещал же. Наверное, работы полно, и ему не до мудрствований Аси. Ладно хоть иногда выслушивает ее бред. И чего она к нему прицепилась? Потому и прицепилась, что безотказный.

Кстати, сотрудничество с коллегами из других изданий совсем не возбраняется. Мало того что Стас первым раскрыл ей глаза на связь Зацепина с Копцовой, Ася еще намеревается с его помощью осуществить невероятный проект, связанный с намечаемым убийством. В своей газете это убийство она никак не сможет осветить, иначе ей за подобное могут и голову оторвать. Поэтому вся надежда на Стаса. Кстати, где он? Ася набрала номер, но абонент вне зоны доступа.

Дома она перебросилась несколькими незначительными фразами с матерью, посидела с ней немного за ужином и, решив, что дочерний долг, пусть даже по минимуму, но исполнила, прошла в кабинет отца, бросив на ходу:

– У меня много работы, так что ты меня не отвлекай, пожалуйста. Освобожусь, сама к тебе зайду.

Ася вытащила из сейфа все папки и разложила рядком на большом столе. Повертев в руках тяжелый сверток с пистолетом, затолкала его подальше к задней стенке сейфа, за пачки денег, чтобы больше на глаза зря не попадался.

Не следует забывать, что главное оружие журналиста – все-таки слово. И задача Аси – не гоняться за преступниками, а предать гласности факты их противоправной деятельности. А если ума хватит, то и предложить пути решения возникшей проблемы, которую еще придется обозначить. И при всем при том она ни при каких обстоятельствах не должна ни следить за кем-то, ни тайно обыскивать помещения, ни тем более охотиться на кого-то и пытаться его задержать.

Что ей тогда остается? Самая малость: наблюдать за событиями, беседовать и брать интервью, изучать документы. А еще подслушивать, подсматривать – разрешается даже в замочную скважину, совать нос во все дырки – пока не оторвут, что ли? – чтобы понять непонятное, изведать неизведанное и, наконец, раскопать то, что еще никто не раскопал. И хорошо, если эти раскопки не закончатся тем же, чем у Марии Ивановны – ее саму в конце концов закопали.

Но не будем о грустном. С Труновым Ася уже набеседовалась. Теперь пришло время заняться скрупулезным исследованием попавших к ней в руки документов и осмыслить их содержание, постигая суть. Другого-то ничего нет, так хоть выжать из них все, что возможно.

А для этого нужны способности Шерлока Холмса: дедукция, умение систематизировать, классифицировать и анализировать факты. Еще, как Ася где-то вычитала, ей понадобятся «индукция, традукция, анализ, синтез» и что-то такое, чего она даже не запомнила. Ничего себе наборчик способностей для обычного журналиста. Неужели кто-то и в самом деле им обладает?

Только не Ася. Поэтому она пойдет самым простым путем: разберется с тем, что у нее есть, а уже потом двинется дальше. Главное – стороны не перепутать.

Глава 13

В первую очередь следует определиться с документами, их целая пачка, и это в основном копии. Главное для себя – то, что банк был связан с ее отцом денежными обязательствами, и то, что все три убийства являются звеньями одной цепи и ведут непосредственно к Копцовой, – Ася уяснила. Теперь документами пусть занимаются соответствующие органы. Асе же следует разобраться с черновиками статьи и фотографиями, хотя смотреть на Копцову нет никакого желания.

Перечитав черновики и не найдя в них ничего для себя нового, Ася занялась фотографиями, которые в прошлый раз просмотрела лишь мельком. Разложила по датам и времени съемки. Нет, Мария Ивановна не для того фотографировала Копцову, чтобы запечатлеть ее неповторимый образ для потомков. Каждый снимок говорил о чем-то, что Асе предстояло выяснить.

Теперь она разглядывала не только Копцову, но и то, что могло привлечь взгляд фотографа. Вот Копцова с каким-то мужчиной, но видна лишь часть его спины. Зато можно, хоть и с трудом, разглядеть номер машины, возле которой они стоят. Ася записала и номер, и дату, и время, когда сделан снимок.

На другой фотографии она приметила номер подъезда, в который собиралась войти Копцова, воровато оглянувшись, словно проверяя, не следит ли кто за ней. Следующее фото раскрывало тайну улицы и номера дома, в который вошла Копцова. Интересно, кто в нем проживает? Нет, не Копцова. У нее совсем другой адрес, который также указала на одной из фотографий Мария Ивановна.

Как же Ася устала! Общение с Ростоцким отнимает у нее все силы. Ведь она должна прятать свои чувства и прятаться сама за расследование, будь оно трижды неладно. Ася с тоской посмотрела в окно на огни большого города, намекающие на время свиданий, веселого и беззаботного времяпрепровождения с любимыми. Наступит ли тот час, когда она наконец выполнит свой долг перед отцом и… И что? Сама признается Ростоцкому в любви, что ли? Какая чушь!

Асе больше не хотелось думать на столь щекотливую тему, поэтому она снова углубилась в изучение материала. Так ли уж безгрешен Берлицкий? Полтора года проработать в банке и не знать, какие возмутительные махинации прокручиваются у него под носом? Или за спиной. И тогда выходит, что прикрывать хищения Копцовой кто-то помогал. Но кто? Это мог сделать только кто-то из начальства. Иначе как многолетние ограбления вкладчиков оставались для всех тайной?

Вот этим как раз пусть и занимаются те, кому положено. Ася даже рта не сможет раскрыть по этому поводу, потому как не пойман – не вор. Тут в отношении Копцовой и Берлицкого еще придется доказывать да доказывать. Или хотя бы разобраться с уликами, найденными Марией Ивановной.

Ася перечитала автобиографию Копцовой. Та приехала в Москву из провинции шесть лет тому назад. В своем родном Энске она тоже работала в банке. После смерти мужа переехала в столицу. Ася заметила небольшой знак вопроса против имени покойного мужа Копцовой.

Зачем Мария Ивановна поставила этот маленький вопросительный знак? Значит, и вопрос у нее был маловажный? Интересно, а если бы она осталась жива и узнала о смерти Берлицкого, величина знака вопроса изменилась бы? И не стоит ли теперь Асе продолжить незаконченное расследование? Значит, ей ничего другого не остается, как ехать в Энск?! Этого еще не хватало!

Как ни крути, а ехать надо. Для этого лучше оформить командировку. Интересно, Зацепин знает, что Копцова из Энска? Если знает, вряд ли позволит Асе копаться в прошлом Копцовой. Поэтому он даже намеков об Энске не должен услышать.

И как отнесется к ее самодеятельности Ростоцкий? Никак. Потому что он тоже не будет знать о несанкционированных действиях Аси. Придется ехать в свои выходные. Одной?! Ну и что? Даже если они случайно и встретятся с Копцовой на улицах города, та все равно не знает Асю.

А если знает? Например, от Зацепина. Вот и гадай теперь – кто друг, а кто враг. Нет, не таким она представляла себе главное дело своей жизни… Это она, пожалуй, хватила лишнего. Кто сказал, что ей надлежит заниматься журналистикой всю оставшуюся жизнь? Только пока не раскроет убийство отца. Выходит, теперь она как бы работает под прикрытием и использует окружающих в своих целях? Так она в этом еще и сомневается?!

Осталось только встретиться со Стасом, и можно собираться в путь-дорожку. Ася уткнулась в сотовый, набирая номер.

– Привет. Это я.

– А это – я.

– Ой, вот только не надо намекать на то, что ты меня не узнал. Ты еще на работе? У меня для тебя очень важная информация. Надо встретиться.

– Ну почему я при первом твоем зове должен бросать все свои дела и мчаться к тебе, как на свидание?.. А может, ты и в самом деле увлеклась мной?

– Дорогой Стас! Ты очень симпатичный, умный и положительный со всех сторон молодой и удивительно коммуникабельный мужчина, достойный любви и всяческого уважения. Но, увы! Снишься мне по ночам не ты. Уж извини!

– Ты, между прочим, тоже не в моем вкусе.

– Вот и славно. Но это же не помешает нам сотрудничать и дальше? Так как авто имеется у тебя, может, тогда разумнее, что ко мне подъедешь ты?

– Понятно, значит, собираешься пригласить меня в гости?

– Извини, нет. Не хочу дезориентировать матушку, которая в последнее время усилила слежку за мной с целью выяснить, есть ли у меня кавалер и когда же я наконец соберусь замуж.

– А когда ты соберешься?

– Стас, я же не спрашиваю, когда подумываешь жениться ты?

– А ты спроси. Может, я настолько тебе доверяю, что отвечу.

– Не поняла! Вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее. Выходит, что ты мне не доверяешь?!

– Ну хорошо, хорошо. Я скоро подъеду. Ты ведь все равно не отвяжешься.

Через час они уже вполголоса беседовали под тихую музыку, сидя в машине.

– Спроси меня, кто первым сообщит об убийстве. Ну же, спроси!

– Мне даже страшно об этом подумать.

– Но, Стас, больше же некому, кроме тебя! Мне же нельзя, неужели ты сам не понимаешь? Я же убийца, – зашептала Ася.

– Ты не пробовала обращаться к врачу? – так же шепотом спросил Стас.

– Только подумай, какой общественный резонанс ты создашь этим сенсационным заявлением. А как сразу поднимется рейтинг вашей газеты! То-то твой редактор обрадуется.

– Неужели ты думаешь, что я из-за какого-то там рейтинга и своих нездоровых амбиций тебя предам?.. Да, кстати, а кого ты убивать-то собралась – Копцову или Трунова? Хотя какая разница? Все равно ты не по адресу. Я в такие игры не играю. Да и тебе не советую.

Блики уличных фонарей, проступающие сквозь густые ветки деревьев и проникающие через стекла машинных окон, падали на лицо Стаса, и он казался Асе то насмешливым, то излишне хмурым и даже злобным.

– Постой, ты и в самом деле решил, что я собираюсь убить кого-то из них?

– Тогда – кого? Ты же сама грозилась расправиться с убийцей отца.

– Ну и что?.. Постой, не путай меня. Я тебе сейчас говорю о виртуальном убийстве. А ты что подумал? Я собираюсь убить Антона Правдина.

– По-моему, ты уже опоздала.

– В самый раз. Это мы с тобой знаем, что Марию Ивановну убили. Для общественности Антон Правдин жив и будет жить вечно, если с ним не покончить публично.

– Зачем тебе это нужно? Может, пусть и дальше живет и радует публику?

– Как «зачем», Стас? Нам же нужно столько всего раскрыть: тайное убийство Марии Ивановны; циничное ограбление банка; доказать, что Берлицкий также убит; а еще бросить тень на Копцову, которая во всем этом замешана. Не говоря уже об убийстве отца. Наша цель – ткнуть пальцем в Копцову и заставить наконец правоохранительные органы работать в полную силу.

– Одного ты не учла. Того, что Антон Правдин не существует в природе. Нельзя убить того, кого нет.

– А виртуально возможно убить кого угодно.

– Ты ничем не сможешь доказать, что Антон Правдин убит. Потому что под его псевдонимом уже работает другой человек.

«Но это же я и есть!» – чуть не ляпнула Ася, однако вовремя прикусила язык. Пока не время делать такие сенсационные признания. Иначе придется выдать, что они с Зацепиным родственники, хоть и двоюродные, и тогда Стас перестанет ей доверять, опасаясь, что она хочет – в угоду Зацепину, конечно, – его использовать.

– Король умер – да здравствует король! – пафосно объявил Стас.

– Или королева, – прошептала Ася, но Стас не услышал.

– Антон Правдин бессмертен. Как бессмертен герой, в которого верят читатели.

«Значит, его убийство теперь мне расценивать как самоубийство, что ли? – подумала Ася. – Мне это совсем не нравится».

– Раз истинного героя убили, общественность имеет право знать все подробности его гибели, – попыталась она отстоять свою идею. – Ведь погиб он при исполнении, защищая интересы всего общества и каждого его представителя в отдельности.

– Тогда Зацепин обвинит меня в клевете и потащит в суд. Я больше чем уверен, что договора о работе Марии Ивановны под этим псевдонимом не существует в природе. Тогда как мы докажем, что Антон Правдин – она? Зацепин заранее все рассчитал, наперед. Чтобы в любой момент можно было заменить одного игрока на другого. Что ж, я бы на его месте тоже так поступил. Даже если бы и не задумывал чего-то незаконного. Потому что это выгодно: раскрученный бренд, который можно использовать годами, меняя подставных лиц, как только в этом появится необходимость. Главный герой должен оставаться в живых до тех пор, пока не надоест публике. Или не состарится и не умрет своей смертью. Хотя подобные герои до старости обычно не доживают… А вот когда дело дойдет до суда, то этот договор – составленный на любого сотрудника или даже постороннее лицо, – обязательно будет представлен. Тогда чем ответим мы?

– Но в Следственном комитете тоже есть документы, доказывающие, что Мария Ивановна работала под этим псевдонимом. Ее черновики статьи, заметки, написанные собственноручно.

– Не будь такой наивной. Как только договор окажется в суде и будет доказана его подлинность, твои хваленые правоохранительные органы уберут из доказательной базы все документы, касающиеся Марии Ивановны. Потому что автоматически они будут признаны поддельными или не представляющими для данного расследования никакого интереса. И где мы тогда с тобой окажемся со своими разоблачениями?

Ася не стала уточнять у Стаса, где именно, потому что и сама догадывалась.

– Против денег не попрешь. Особенно против больших денег. Нужны факты, улики, доказательства, свидетели. Не сомневайся: другая сторона их тоже представит. И тогда уже придется искать дополнительные факты, подтверждающие первые, и так далее. Судиться можно до бесконечности. Вернее, до того времени, пока у одной из сторон не закончатся деньги. Ведь именно они у нас всему голова. Или ты так не думаешь?

– Я все равно разыщу убийцу отца. И убью его!

– Час от часу не легче. Ты же отказалась от этой сумасшедшей идеи. С виртуальным убийством я еще могу как-то согласиться, но с настоящим… Кстати, не могу понять: почему именно меня ты выбрала себе в помощники, а не какого-нибудь другого журналиста в вашей редакции?

– Потому что я поверила тебе. Хотя и не могу объяснить почему. А еще ты – лицо незаинтересованное. Зацепин сказал, что я не должна забывать, из чьих рук кормлюсь. А ты уже кормишься из других рук. Поэтому у меня есть хоть какая-то надежда, что интересы тех, на кого ты работаешь, не пересекутся с интересами Мастеркова или Зацепина. Скажи, ты против убийства Антона Правдина, да?

– Нет, не против. В общем, идея мне нравится. Я тоже считаю, что общественности нужно открыть тайну его гибели. Во всяком случае, для того, чтобы еще раз показать, что наша профессия не только трудна, но и опасна, особенно когда журналист берется за расследование преступления. Просто мы недостаточно знаем о Марии Ивановне, чтобы попытаться обвинить Копцову. Вот ты, например, знаешь, отчего и как умерла Евсеева?

– Пока только со слов дочери. Но, думаю, скоро буду знать больше.

– Собираешься сидеть и ждать, пока кто-то принесет тебе эти сведения? Тогда какой же ты журналист? Одно название. А ты сама попробуй что-нибудь разузнать. Например, где это произошло, есть ли свидетели, что могут рассказать соседи?

– Так ведь было следствие. Полиция уже всех расспросила.

– Если и дальше так будешь думать, твои журналистские расследования закончатся не начавшись. Ты должна раскопать то, чего другие не разглядели или не захотели увидеть.

– Хорошо. Я съезжу на место преступления. Ее убили на даче.

– Туда лучше ехать в выходные. Надеюсь, сама догадаешься почему. А вот как поговоришь с людьми, еще что-нибудь выяснишь, мы и встретимся.

Убедив Зацепина, что она вышла на хороший четкий след и не позднее чем в понедельник к вечеру предоставит редактору собранный материал, Ася начала действовать. На следующий же день отправилась самолетом в Энск, надеясь, что за пару дней управится с темным прошлым Копцовой и ее умершего супруга.

А вот в выходные непременно съездит на дачу, подышит свежим воздухом, сунет нос в дела дачников и будет надеяться, что прокатилась не напрасно. Во всяком случае, выслушает живых свидетелей и узнает их мнение о случившемся. Между прочим, еще до того, как Ростоцкий разрешит ей заглянуть краем глаза в дело о неподтвердившемся убийстве Марии Ивановны.

Пусть следователь пока разрабатывает версию причастности Берлицкого к банковским хищениям, Ася же параллельно примется за Копцову и дачников. А потом они поменяются подозреваемыми: Ася займется Берлицким, а Ростоцкий – Копцовой… Это же надо такое придумать – «займется Берлицким»! Не слишком ли высокопарно и самонадеянно? Нормально. Она не в «дурачка» с кем-то перекидывается, а занимается журналистским расследованием.

Ася тут же приосанилась и погордилась собой: какая же она отважная, рискнула отправиться одна в такую даль! А может, она просто дура беспросветная: так рисковать! Хорошо, что лететь всего ничего – каких-то два часа. Иначе довела бы себя до нервного срыва страхами и сомнениями.

Добравшись на такси до гостиницы и устроившись в заранее забронированном по телефону номере, отправилась прогуляться по городу. Зашла в кафе, отведала настоящего шашлыка. Теперь можно и расследование продолжить.

Вот и Сбербанк, в котором трудилась Копцова, судя по записи в трудовой книжке, которую также заполучила дотошная Мария Ивановна. Ася зашла в здание, между прочим, самое красивое и богатое на центральной улице города. Ася потолкалась среди людей, послушала, о чем те говорят, но ничего достойного внимания не услышала. Здесь все было чинно, спокойно и доверительно.

Она подошла к столику консультанта – женщины лет пятидесяти, бойко отвечающей на вопросы посетителей. Дождавшись, пока та освободится, присела рядышком.

– Я хочу разместить в вашем банке довольно крупную сумму.

– Вы правильно сделали, что выбрали наш банк. – Женщина улыбнулась и принялась рассказывать о преимуществах разных видов вкладов.

– Мне все понятно. То же самое я слышала от вашей прежней коллеги, Копцовой Марианны Матвеевны.

Улыбка на губах женщины растаяла, как некачественная губная помада на солнце, растекаясь за пределы контура губ и превращаясь в уродливую гримасу.

– Боюсь, мы вам ничем не сможем быть полезными. Вам лучше обратиться в другой банк.

– Ах, вот даже как? Я так и сделаю. Если у вас не хватает ума принять клиента как следует.

Представляться корреспондентом столичной газеты, чтобы взять интервью, не было никакой необходимости: и так ясно, что Копцову из банка «ушли» за махинации. Вот тебе и провинция – разоблачили аферистку! Или она раньше была не такой опытной, какой стала теперь? О подробностях Асе вряд ли расскажут.

Куда же смотрела служба безопасности столичного банка, когда проводила проверку Копцовой перед приемом на работу? Или они даже не удосужились позвонить в Энский банк и порасспросить о бывшей сотруднице? Надо будет через Ростоцкого узнать, не заводили ли здесь на нее какое дело. Или она проходила как свидетель?

Ася отправилась разыскивать адрес, по которому проживала шесть лет тому назад Копцова. Далеко идти не пришлось. Нужный дом находился на соседней улице. И даже старушки сидели на лавочках возле дома, словно только Асю и ожидая. Они с любопытством взирали на девушку в надежде услышать что-то новенькое, дружно, как коровы на лугу, повернув головы в ее сторону, пока она разглядывала номер дома и сличала его с записанным.

– Вы кого ищете, гражданочка? – не утерпела одна из старушек.

– Подругу свою потеряла. Шесть лет как расстались, а больше с тех пор не виделись. Она тогда здесь жила, в этом доме.

– А звать-то вашу подругу как?

– Копцова Марианна Матвеевна. Здесь такая проживает?

Старушки мгновенно сникли, глаза их беспокойно забегали, избегая встречи с взглядом Аси. Да что ж такое-то, в самом деле? Стоит лишь назвать имя Копцовой, как с людьми творится что-то невообразимое.

– Так живет здесь такая или как?

– Или как. Шли бы вы отсюда, гражданочка, подобру-поздорову. Нету у нас такой и никогда не было.

Старушки дружно закивали, тут же заговорили между собой на другую тему, давая Асе понять, что разговор окончен. Но Ася уходить не собиралась. Она присела рядом на лавку.

– Так устала с дороги, хоть посижу с вами немного. В такую даль ехала, и все напрасно. Только деньги зря потратила. А я надеялась, что мне дали правильный адрес.

Старушки, поняв, что Ася просто так не уйдет, демонстративно поднялись и разошлись по подъездам. Ася поскучала немного, ожидая, что кто-нибудь или будет проходить мимо, направляясь к дому, или выйдет из подъезда, но напрасно. Окончание рабочего дня еще не скоро, а торчать тут до вечера особого желания не возникает. Лучше она вернется позже.

Ася уже поднялась и направилась восвояси, как услышала негромкий стук в окно. Она оглянулась и увидела в окне первого этажа старушку. Та махала ей рукой, приглашая зайти. Дважды Асю звать не пришлось.

Через пять минут она уже сидела на кухне за столом с крайне любопытной бабулькой, которая, похоже, предав соседское единство ради свеженькой информации, решилась выпытать у Аси все, что та знала, а также собираясь добровольно освободиться от тех знаний, которыми обладала сама.

– Пей чай, раз с дороги. Через открытую форточку слышала, как ты спрашивала про Марку. Пей и рассказывай: зачем пришла?

Значит, старушка совсем не из той компании. Потому и пригласила Асю.

– И не ври, что ты Маркина подруга. Отродясь у нее подруг не было. А как подросла малость, тут уж не до подруг было: сразу на мужиков перекинулась. Ты кто будешь-то?

– Журналист. Приехала из столицы.

– Да ну! И документы у тебя имеются?

Ася показала удостоверение, паспорт, и только после этого старушка немного расслабилась.

– Вот и хорошо, что ты приехала. А меня Зоя Никитична зовут. Очень приятно. Все расскажу, что знаю. Ты про нее, что ли, написать-то хочешь? Ну и жизнь пошла. Сейчас только обо всем плохом в газетах пишут. Даже читать не хочется.

– Вы и сами все понимаете. Разве можно о ней что-то хорошее написать?

– А плохое-то кому нужно?

– Надо же предупредить других людей, чтобы были с ней осторожны.

– Вот это правильно. Чтобы снова кого не отравила.

Ася даже закашлялась, подавившись бабулькиной ватрушкой. Та встала и снисходительно похлопала гостью по спине.

– Да ты так не спеши, медленнее ешь. Мы сейчас поговорим немного, а попозже я тебя нормальной едой накормлю. Уже скоро ужинать пора. Но сначала чай. Без него никуда.

– А кого она отравила?

– Мужа, кого же еще-то? С молодых лет он за Маркой ухаживал, никого к ней не подпускал. И жили они в одном подъезде, только на разных этажах. Хорошо жили, дружно. Пока Марке вожжа под хвост не попала. И тогда эта дурища решила во что бы то ни стало перебраться в столицу. Виктор, конечно, заартачился. У него здесь свой бизнес был. Очень хороший. Виктор-то прекрасный автомеханик оказался, вот и открыл мастерскую по ремонту машин. Мастер был редкий, а потому от клиентов отбою не было. И как хорошо они зажили! Она ведь тоже работала не абы где, а начальницей отдела в банке. Значит, тоже хорошие деньги получала. Только вот… – замялась старушка.

– Что вы хотели сказать, Зоя Никитична? Раз уж начали рассказывать, выкладывайте все, что знаете. Или при себе хотите что-то оставить? На память, так сказать.

– Да о чем ты говоришь-то? Какая память! Тут не знаешь, как поскорее забыть об этой змеюке. Только мне мало что известно. Слухи одни.

– Так слухи-то на пустом месте не рождаются.

– И то верно… Так вот, когда муж-то у нее помер, все сразу вспомнили странную смерть начальницы отдела, где работала Марка. Ведь Марку-то назначили после ее смерти. Вот все и думают, что это она траванула свою начальницу, чтобы, значит, место для себя хорошее освободить.

– Понятно. Так что с Виктором?

– А то, что не захотел он в Москву перебираться. Сначала она ссоры с ним устраивала, до драк иной раз доходило. Но потом вроде все успокоилось, и зажили они по-прежнему – тихо и спокойно.

– А дети у них были?

– Нет. Марка не хотела. Да и Виктору они, видимо, не очень-то были нужны, потому что он без Марки и света белого не видел. Так вот, стали мы замечать, что здоровье у Виктора начало портиться. То ходил крепкий такой, веселый, а то вдруг сдулся, словно шарик. И румянец куда делся, и при ходьбе прихрамывает. Марка его в больницу положила. Его там на ноги поставили, и вроде бы снова у них все стало по-прежнему. Вот только Виктор очень изменился, какой-то смурной весь стал, в глазах тоска. Я у него как-то спрашиваю: «Витенька, сынок, что с тобой? Никак, плохо себя чувствуешь?» А он мне: «У меня, мать, часто ноги отказывают. И врачи не могут сказать, что это. Одни то говорят, другие – другое талдычут. А никто помочь не может. Сначала ноги словно льдом покрываются, а потом и вовсе кажется, что вот-вот упаду. И тогда в меня такой страх вселяется, что жить не хочется. Голова последнее время постоянно кружится, и одышка замучила, словно у деда какого. Да и спать совсем перестал. Хорошо, что Марийка меня не бросает, такого больного, иначе бы руки на себя наложил». Вот как. Помучился еще недельку да и помер, сердешный. Но сначала, то есть перед смертью-то, ему уж совсем плохо сделалось, и Марка ему даже «Скорую» вызвала. Из больницы его домой в гробу привезли, забальзамированного. Так мы его и похоронили.

– А при чем здесь Марианна?

– Так она же его и отравила.

– Да с чего вы решили, что его кто-то отравил? Врачи-то какой диагноз поставили?

– Смерть от асфиксии, то есть от удушья.

– Я все равно не понимаю. С чего вы взяли, что это именно Марианна отравила Виктора?

– Так это же она кормила его болиголовом. Виктор петрушку очень любил, мог за раз целый пучок съесть. Вот эта зараза ему в петрушку листья болиголова и подкладывала. На вид их почти не отличить. А когда Виктор уже болеть начал, еще и настойку на корне болиголова сделала. И тоже стала ему подливать.

– А вам-то откуда это известно?

– Так Виктор рассказывал. Она от него и не скрывала, чем его поит. Только говорила, что собирается его этим болиголовом на ноги поставить. Всякие заметки, статьи ему подсовывала. Мол, болиголовом лечат то, се, пятое да десятое. И даже рак. Поэтому, если он ее любит, то должен слушаться и принимать настой, который она специально для него приготовила.

– А может, она не знала, что это смертельный яд?

– Как же, не знала! Мне подружка рассказывала – у нее дочка тоже в этом банке работала, – что перед смертью Маркина начальница болела точно так же, как и Виктор. Вот сама теперь и делай выводы. Что, у тебя другие получаются?

– Те же, что и у вас.

– Вот и я о том же.

– Так неужели никто не догадался даже вскрытие сделать?

– Никому и в голову не пришло думать, что она его потихоньку травила. Даже врачи говорили, что настойка болиголова в малых дозах – лекарство. А Марка быстренько мужа забальзамировала да похоронила. Только потом уже пошли слухи, что Маркина бывшая начальница умирала почти так же, как Виктор. После похорон Марка тут же продала квартиру и уехала в столицу.

– Ну и историю вы мне, Зоя Никитична, рассказали! Даже мороз по коже.

– А хочешь, я тебе покажу эту самую настойку болиголова, которой Марка Виктора травила?

Старушка поднялась и вытащила из нижнего ящика буфета флакон из темного стекла.

– Вот он, этот злосчастный болиголов.

У Аси от страха закружилась голова, перед глазами замелькали мушки. Ей захотелось вскочить и броситься вон из квартиры, но ноги словно свинцом налились. «Неужели старуха опоила меня этой дрянью? – пронеслась в голове ужасающая мысль. – А может, она сама и отравила Виктора?»

– Если его принимать по капельке, чуть-чуть – вот как я тебе накапала в чашку, – то он безвреден, и от него только польза. А если отлить щедро – верная смерть. От остановки дыхания. Сначала человек теряет чувствительность, потом с ног начинается постепенный паралич… А ты что-нибудь чувствуешь?

Перед глазами Аси все поплыло: и незатейливая кухонька с поизносившейся мебелью, и хихикающая старушонка. «Что же я натворила!» – успела подумать Ася и провалилась в небытие.

Глава 14

Она очнулась на лавочке в сквере. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу. Рядом стояли полицейские и лениво переговаривались.

– Пьяная, что ли?.. Нет, не похоже. Может с сердцем что?

– Надо бы «Скорую» вызвать. Не хватало еще ЧП на нашем участке.

Ася снова отключилась. Но все же чувствовала, как ее куда-то несут, затем везут. Пришла в себя только в палате. Рядом сидел полицейский с открытым блокнотом и ждал, пока она осознает, где находится.

– В вашей сумке нашли документы. Вы Фомушкина Арсения Антоновна, журналист московской газеты «Следопыт»?

– Да.

– Вы помните, что с вами случилось?

– Нет, – на всякий случай ответила Ася. – Помню только, как вышла из гостиницы, пообедала в кафе и присела на скамью в сквере.

– Проверьте, не пропало ли у вас что? – Полицейский протянул ей сумку. Ася обшарила все кармашки: телефон, кошелек с деньгами, ключи от квартиры, билет на обратный рейс.

– Все на месте. Паспорт и удостоверение у вас.

– Что вы ели в кафе? Какие-нибудь спиртные напитки употребляли?

– Ничего, кроме минеральной воды. Ела только шашлык с лавашем.

– У вас очень низкое давление. В крови ничего не обнаружено. Может, вы все же отравились в кафе? Похоже, что у вас был анафилактический шок. Врач утверждает, что он, правда, довольно редко, может возникнуть как проявление пищевой аллергии. С вами раньше такое бывало?

– Никогда.

– Ну что ж, раз вы живы, практически здоровы и даже не ограблены, тогда ознакомьтесь с протоколом и подпишите. С какой целью вы приехали в Энск – с профессиональной?

– А вы у меня командировочное удостоверение видели? Бабушкину могилку приехала навестить.

– Навестили?

– Еще не успела.

– С таким здоровьем, как у вас, я очень советую по кладбищам не шастать. Хорошо, что вы в центре города отключились. А если бы это случилось на кладбище? Да вас бомжи на запчасти бы разобрали, а останки спрятали в какой-нибудь могиле.

«Может, рассказать ему про старуху? Нет. Раз даже в крови не обнаружили яда, я ничего не смогу доказать. Мои слова против старухиных. Ничего, я сама к ней наведаюсь… И что? Скандал устрою? Тогда меня точно заберут в полицию. Уезжать нужно отсюда, пока цела». Но одна мысль не давала Асе покоя: для чего старуха рассказала ей о Копцовой? Чтобы обелить себя? Тогда зачем травить Асю?

А может, все они там после истории с Копцовой помешались на болиголове и потихоньку испытывают его друг на друге? То-то старушки кинулись врассыпную, когда Ася присела с ними рядышком. Все так испугались проболтаться и выдать себя, что разбежались по своим норам. А посплетничать с ней хотелось всем и каждой, это Ася видела по их горящим взглядам.

Но так как рассказать могла только одна и втихаря, чтобы потом не прослыть предательницей, отказаться от удовольствия поделиться чудовищным секретом пришлось всем. Или Ася это только придумала? Выходит, и старуха ей привиделась, когда Ася была без сознания? Ну уж нет! Старуха была! И чтобы в этом удостовериться, Ася должна вернуться к этому дому. Но завтра.

– Могу я теперь уйти из больницы?

– Конечно. Тогда я с вами прощаюсь. Если что, обращайтесь. – Полицейский передал ей визитку. – Вот вам мои координаты. Насколько я понял, у вас здесь родственников нет. Кроме бабушки, конечно. Но на нее надежды никакой. А вы мне свою визитку не дадите? Я без спроса не стал брать.

– Да, конечно. – Ася протянула ему визитку. «Интересно, правду сказал или соврал?»

– Сейчас к вам подойдет врач, и вы с ним можете решить вопрос о вашей выписке.

Ася проводила полицейского взглядом, и только когда за ним закрылась дверь, взглянула на визитку: «Копцов Алексей Алексеевич, следователь РУВД города Энска, телефон…» Ее словно иглой кольнули в сердце. Она без сил откинулась на подушку и закрыла глаза, чтобы перетерпеть боль.

А это еще что такое, в ее-то возрасте? Может, она спит? И как только проснется, выяснится, что не только не было никакой старушонки, но и этого следователя Копцова? А если сейчас придет врач и выяснится, что и он Копцов? А если город называется не Энск, а Копцовск? Нет, бежать отсюда, пока ее никто не задерживает! И чем скорее, тем лучше.

Дверь открылась, Ася услышала крадущиеся шаги и шелест накрахмаленного халата. Она открыла глаза. На нее задумчиво смотрел доктор. Ася присела на кровати, стараясь не показывать, что с головокружением еще не справилась. Может, ей здесь пока задержаться?

– Алексей Алексеевич сказал, что вы собираетесь нас покинуть?

– А вы против?

– Все зависит от вашего самочувствия.

– Скажите, доктор, а как вас зовут?

– Сергей Иванович Краснов.

– Сергей Иванович, вы мне дадите какой-нибудь документ, подтверждающий, что я у вас получила необходимую медицинскую помощь?

– Конечно. Сестра принесет вам через полчаса соответствующую выписку.

– А можно вопрос на засыпку? Просто это меня всегда интересовало, а спросить не у кого. Мне бабушка когда-то рассказывала о целебной настойке болиголова. Что вы думаете об этом средстве?

– Странно, что вы об этом спрашиваете. Подозреваете, что вас могли отравить болиголовом?

– Ни в коем случае! Я никого и ни в чем не подозреваю, – поторопилась Ася заверить доктора. – Просто спрашиваю из любопытства.

– С давних пор за болиголовом закрепилась слава не только убийцы, но и мощного целителя. Это одно из любимых растений великого врачевателя Асклепия. Болиголовом был отравлен Сократ. Утверждают, что его последними словами перед смертью были: «Мы должны принести Асклепию в жертву петуха, сделайте это немедленно». Сократовская ирония, – задумался доктор. – Асклепий не должен быть причастен к отравлению. Это растение использовали Гиппократ, Аристотель, Авиценна, признавая за болиголовом сильные целительские способности, в числе которых и лечение раковых заболеваний… Однако лично я, – пробудился от задумчивости доктор, – употреблять его не советую… Хотя, когда у больного не остается совсем никаких надежд, он вряд ли станет слушать док- торов.

– А какие симптомы наблюдаются у отравившегося?

– Сонливость, депрессия, головокружение, тошнота. Затем прогрессирующий паралич, сопровождающийся полной потерей чувствительности и подвижности охваченных им частей тела.

– Каких именно?

– Паралич начинается со ступней и распространяется снизу вверх. Когда достигает диафрагмы, наступает смерть от удушья.

– А диагностировать такую смерть возможно?

– Только по изменениям в органах и тканях – вряд ли. Понадобится исследование, например, рвотной массы и мокроты. А лучше, если будут свидетели, а также вещественные доказательства. Я удовлетворил ваше любопытство?

– Спасибо, вполне. А если отравление длилось годами, понемножку, организм мог бы привыкнуть?

– Хотите попробовать? Не советую. Вполне возможна передозировка. И тогда прогноз оптимистичным не назовешь: даже если сердце и легкие удастся запустить, то восстановить погибшие клетки головного мозга будет уже невозможно. Содержащийся в болиголове кониин обладает курареподобным действием, однако спектр его токсических процессов значительно шире. Но главная его особенность – блокировка нервно-мышечной передачи.

– А в крови могут быть обнаружены следы кониина?

– Он выделяется из организма с мочой и выдыхаемым воздухом, поэтому сомневаюсь. Знаете, что означает слово «кониум»? «Умерщвление». Поэтому выбросьте из головы болиголов и живите спокойно. Не ищите приключений на свою… голову.

Вернувшись в гостиницу, Ася тут же улеглась спать. Но ей снились такие кошмары, что, проснувшись в поту от страха и слезах из-за какого-то случившегося с ней во сне горя, уснуть она уже не смогла. То Асе казалось, что кто-то заглядывает к ней в окно, хотя ее номер находился на третьем этаже, то слышался тихий стук в дверь и даже звук вставляемого в замочную скважину ключа.

Еле дождавшись рассвета, она отправилась в душ. Ее рейс до Москвы только после обеда, поэтому есть время заглянуть к старушонке. Ася просто посмотрит ей в глаза и задаст всего один вопрос: «Зачем вы это сделали?»

Позавтракав в номере, она решительно направилась по знакомому адресу. Медленно шла по скверу и пыталась уговорить себя не делать глупостей. Голова почти не кружилась, но ощущение того, что она сама не своя, все же присутствовало. Может, не стоит встречаться с этой ведьмой?

Стоит. Иначе Ася сама что-нибудь напридумывает такого, что от страха, поселившегося в ней, уже трудно будет избавиться. Надо идти до конца и выяснить намерения отравительницы… Чтобы старуха ее совсем уморила? Но Ася больше ничего не станет принимать от нее – ни чаев, ни ватрушек.

Подходя к дому, она снова увидела собравшихся на скамьях по обеим сторонам от подъезда старушек. «Словно охраняют подступы к входу, – думала Ася. – Чтобы никто не прорвался в дом. А кто и прорвется, получит свою порцию яда. Такова цена любопытства».

– А вот и я. Вы по мне еще не соскучились?

– Не очень как-то. Зачем пришла? Опять о ком-нибудь выведывать?

– Да. На этот раз меня интересует Зоя Никитична.

– Копцова, что ли?

Ася почувствовала, как у нее снова закружилась голова, ослабли колени. На этот раз сознание с подсознанием скооперировались и дружно вопили: «Спасайся кто может! Беги, полоумная, пока на запчасти не разобрали, как обещал Копцов». Ася присела на скамью.

– Она в этом подъезде живет, на первом этаже?

– А ты откуда знаешь?

– Да в гостях у нее вчера побывала.

– Тогда чего спрашиваешь? Иди к ней.

– А разве она здесь с вами не сидит?

– Нет. Как сына старшего, Виктора, похоронила, так и перестала с нами общаться.

– А ее младшего не Алексеем зовут?

– Алексеем. Он в полиции служит. Такой же хороший и порядочный, каким был Виктор. У Никитичны оба сына как на подбор: умные, видные, работящие. После того как похоронила старшего, совсем не выходит на улицу. С нами перестала общаться. А ведь такая прежде развеселая была. Мы даже скучаем по ней, прежней. Сейчас и не здоровается, словно не узнает нас. Видимо, сильно на нее повлияла смерть сына.

«Так она сумасшедшая! – поразилась Ася. – Час от часу не легче. Бежать отсюда скорее, пока цела».

– Ой, смотри, а ведь это она тебя к себе зовет, – заметила одна из старушек, как выглядывающая из окна Никитична машет Асе сухонькой ладошкой.

– К сожалению, мне уже пора, – засуетилась Ася, поднимаясь.

– Вот и зайди к ней, простись. Не обижай бабушку. Ей и так в жизни досталось.

И Ася поплелась к подъезду, словно старушки одобрительными взглядами толкали ее в спину. Зоя Никитична уже стояла на пороге и хитренько улыбалась.

– Вот и хорошо, что пришла проститься. Вчера чего-то сорвалась с места, умчалась. Я даже не успела тебе историю свою до конца рассказать.

«До чьего конца – моего, что ли? – думала Ася, входя в квартиру. – Только не прикасаться ни к чему, ничего не есть и не пить!»

– Присаживайся. Поговорим, чайку попьем.

– Я на минутку, попрощаться. Иначе мой самолет улетит без меня.

– Ничего, успеешь. Садись! – приказным тоном потребовала старушка, присела рядом с Асей и вытащила из кармана фартука флакон с ядом. – Раз ты решила вывести Марку на чистую воду – даже не представляю, как, но верю, что у тебя получится, так как ты настырная, – забери этот ее флакон с собой. И не спорь! Иначе или я сама траванусь, или отравлю кого-нибудь… Ты себе даже не представляешь, какие дьявольские мысли приходят в голову, когда держишь это зелье. Словно у тебя в руках чьи-то человеческие жизни. Забери его от греха подальше, выручи бабушку! Не хочу брать грех на душу и стать такой же, как Марка. Ну что, возьмешь? – сердито уставилась на Асю Никитична.

– Возьму.

Ася взяла подвернувшийся под руки целлофановый пакетик, лежащий на столе, чтобы не прикасаться к зелью, и попыталась вытащить пузырек из скрюченных пальцев старушки. Но та, видимо, никак не хотела с ним расставаться, поэтому вцепилась в него мертвой хваткой.

– Может, чаек попьем? – спросила Ася.

Цепкие пальцы старушки тут же разжались, и пузырек благополучно перекочевал в сумку Аси. Никитична хлопотала, накрывая на стол, и, казалось, совсем забыла о яде.

– Зоя Никитична, мне очень жаль, но у меня мало времени. Давайте мы попьем с вами чаек в другой раз, хорошо? В мой следующий приезд.

– А ты точно придешь ко мне в гости?

– Обязательно приду, – заверила она старушку. «Если, конечно, ты не умудришься сделать собственную настойку из болиголова». – Кстати, а как вам удалось похитить флакон у Марианны?

– Да у нее их полно было. Она даже не заметила, как я этот утащила. Ты теперь представляешь, скольких уже человек она на тот свет отправила?

– Неужели никто не мог остановить ее?

– Вот ты и попробуй. Может, у тебя получится. Ты думаешь, я хотела отравить тебя, когда подлила настойки? Совсем нет. Просто как представила, что она примется за тебя, лишь только почувствует опасность, то решила, что маленькая толика яду тебе даже принесет пользу. Организм уже так бурно не станет реагировать на болиголов.

«Значит, ты меня чуть не отравила от жалости? А если бы у тебя рука дрогнула и ты плеснула больше?!»

– Ты себе даже не представляешь, какая она коварная. И всегда выходит сухой из воды. Так что имей это в виду. И береги себя. Хотя вижу, что как раз это тебе удается плохо.

Ася вышла из подъезда, распрощалась со старушками и на еле гнущихся от пережитого страха ногах поплелась в гостиницу. И только в самолете, когда волнения остались позади, она позволила себе расслабиться и уснуть.

– Асенька! – всплеснула руками мать. – Да на тебе же лица нет!

– Вот сейчас полежу немного в теплой ванне и верну его. А пока покорми меня, иначе я и до ванны не доберусь.

Ася с небывалым аппетитом уплетала голубцы, осматривая просторную и уютную кухню-столовую, и думала о том, что больше никогда и никуда отсюда не уедет. Хватит с нее сомнительных приключений, угрожающих не только рассудку, но и жизни. Все, теперь Асю и с места не сдвинуть.

И дернул же ее нечистый устроиться на работу журналистом! А «нечистый» – это кто, Зацепин, что ли? Притворившись, что вопрос этот исключительно риторический, Ася сделала вывод: с самодеятельностью пора кончать.

– Асенька, я подозреваю, что эта поездка связана с твоей работой, – словно читала ее мысли мать. – Чует мое сердце, что она тебя до добра не доведет. Я потребую от Зацепина, чтобы он больше никуда тебя из Москвы не отсылал.

– Не говори глупости, – сказала Ася и грустно подумала: «Как будто я и здесь на свою голову не найду приключений». – При чем здесь работа? Я просто съездила с другом в Санкт-Петербург. И ты об этом прекрасно знаешь, потому что я тебя предупреждала.

– А почему бы тебе не пригласить этого друга в гости и не познакомить его со мной?

– Потому что время еще не пришло. Я не тороплюсь пока записывать его в мои женихи. Мы лишь присматриваемся друг к другу.

– Тогда почему ты так ужасно выглядишь?

– В дороге чем-то отравилась.

– Может, тебе обратиться к врачу?

– Непременно, как только в этом появится необходимость. Все! Больше никаких вопросов. Я устала и хочу спать.

Лежа в пенной душистой воде и радуясь, что она снова дома, Ася даже задремала. Проснулась от стука в дверь.

– Асенька, ты там не уснула случайно?

Остаток вечера и ночь она провела в постели и спала так крепко, как никогда. Во сне видела Ростоцкого, признающегося ей в любви и предлагающего стать его женой. Они лежали после купания на теплом золотом песке морского побережья и не сводили друг с друга влюбленных взоров. Она любовалась его крепким загорелым телом с прилипшими к коже песчинками и чувствовала себя такой счастливой, что даже дух захватывало. На берег набегали пенистые волны, в вышине светило ласковое солнце, слышался шелест листьев пальм, хрустально-чистый воздух источал эфирные целебные ароматы моря. Рай, в котором хотелось остаться навсегда.

Ася проснулась бодрой и счастливой. «Вот, оказывается, как нужно жить, – думала она, не открывая глаз и до мельчайших подробностей вспоминая чудесный сон. – Нет, Ростоцкий, теперь ты от меня никуда не денешься. Потому что сон этот – вещий! А против вещего сна даже ты бессилен. Значит, так судьбе угодно, чтобы мы были вместе. Ах, Ростоцкий, если бы и ты видел этот прекрасный сон, то даже не сомневался, что любишь меня и хочешь навсегда остаться со мной. Как же сильно я тебя люблю, ты даже и представить себе не можешь! А если не можешь… то я сама тебе об этом расскажу. Непременно. Вот только с духом соберусь. И ты женишься на мне как миленький. Иначе просто и быть не может».

Как хорошо, что она отважилась съездить в Энск. Это же какую улику она подарит Ростоцкому! Ну не может такого быть, чтобы он не оценил ее стараний. Конечно, оценит и уже по-другому взглянет на Асю… А нужно ли ей, чтобы он смотрел на нее как на источник информации? Как на боевую подругу, наконец? Нет, это ей как-то не очень нравится. Подруга – она и есть подруга. Ася также не информатор, с которым ни в коем случае не должно быть никаких близких отношений.

В таком случае, если она хочет выйти за Ростоцкого замуж и родить ему детей, то есть просто быть женой, придется забросить всю эту откровенную отсебятину с беготней за преступниками и зажить нормальной жизнью. Да и Ростоцкому вряд ли нужна жена-ищейка. Ему достаточно на работе и своей головной боли.

Ася даже представила: вот приходит он домой с желанием расслабиться, отдохнуть в кругу семьи, а за накрытым к ужину столом не жена сидит, а сыщик, готовый вывалить на голову Ростоцкого дополнительные проблемы. Какая уж тут семейная жизнь? И никакие оправдания, что она только помогает мужу, а не мешает ему, не пойдут в расчет, потому что семья для мужика – его крепость, убежище, надежный тыл. И партизанские вылазки жены, сующей любопытный нос во все дырки, а особенно в преступный мир, ему совсем не нужны.

Более доступно, чем Ася сама себя, ее еще никто не убеждал. Стало быть, как только она завершит это дело с отцом – ну и попутными другими, конечно, которые странным образом присоседились к ее расследованию, – Ася оставит эти глупости и выйдет замуж за Ростоцкого.

А если он ее не позовет, замуж-то?.. Тогда она сама предложит ему стать ее мужем. Кто сказал, что так не может быть? Даже законы со временем меняются. А уж традиции – если учесть, например, что женщин на планете больше, чем мужчин, – и вовсе должны время от времени меняться с поправкой на возникающие порой непредвиденные обстоятельства.

Гибче надо быть, чтобы не упустить своего счастья, гибче! Вон как береза, которая гнется, чтобы не сломаться. И никакие ураганы ей не страшны. Сначала она гнется, но потом всегда выпрямляется и продолжает стоять как ни в чем не бывало. Главное, пригибаться, а не прогибаться. И тогда ты на коне… А конь-то здесь при чем? Просто пришелся к слову.

После завтрака с творожными оладушками Ася заглянула в компьютер и посмотрела расписание электрички, на которой предполагала добраться до дачного поселка, чтобы потолковать с соседями Марии Ивановны. Клятвы и заверения, что она больше и шагу не ступит из дома, канули в недалекое прошлое и забылись, как глупые мысли, которые каждому иногда приходят в голову и ту же выветриваются со скоростью чиха. И голова снова свободна, а душа рвется в бой за справедливость, несмотря ни на какие препятствия.

– Ты надолго? Отдохнула бы, все-таки выходной.

– А я и еду отдыхать на природу, на свежий воздух. Меня друг пригласил. И это совсем не опасно. Вечером буду дома. Я ответила на все твои вопросы?.. Мамочка, скажи честно, а ты не хочешь заняться своей личной жизнью, чтобы не лезть в мою? Очень советую. У тебя тогда и минуточки на беспокойство не останется.

Ася вышла из квартиры, не дав матери и слова вставить. Да и что та могла сказать в ответ? Ясно и так, что Ася права. Неужели и она когда-нибудь будет опекать своих деток до тридцати лет? Будет. И даже дольше, потому что материнский инстинкт не выветришь никаким сквозняком.

Два часа на электричке промчались быстрее, чем ожидала Ася. Народу было битком, сидели в тесноте, но старались терпеть, так как все хотели как можно скорее и без излишней нервотрепки попасть на дачу и вздохнуть наконец полной грудью, насладиться волей, простором и урожаем, о котором позаботились еще весной.

От электрички до дачного поселка пришлось идти минут двадцать, и вот она на месте. Загородные двух- и даже трехэтажные хоромы из добротного кирпича соседствовали с ветхими деревянными строениями, готовыми развалиться при первом порыве ветра, но стоически выдерживающими любую погоду, и составляли привычную архитектурную композицию дачного поселения.

Добравшись наконец до нужного участка, Ася подошла к калитке и тут же увидела Катю, идущую ей навстречу.

– А я почему-то не очень поверила, что ты и в самом деле можешь приехать, как обещала. В такую-то даль собралась.

– Надеюсь, хоть и за тыщу верст, но не киселя хлебать.

– Это уж как повезет. Пойдем в дом, сначала отдохнешь. Зря вчера с нами на машине не поехала. Вот, знакомься, мой муж Валерий, – представила она вышедшего из дома худощавого невысокого мужчину. Тот кивнул и, взяв лопату, направился в глубь сада. – Пойдем, я тебя окрошкой накормлю.

Они вошли в небольшой, но добротный двухэтажный дом из красного кирпича с решетками на окнах. В довольно просторной кухне за круглым столом сидели дети. Они вежливо поздоровались с Асей, с любопытством разглядывая незнакомку.

– Славику десять, Оленьке пять. Ну что, детвора, покушали? Идите гулять.

– Мы будем папе помогать, – заявил гордо Славик и, взяв за руку не спускавшую с Аси небесно-голубых, как у матушки, глаз сестренку, повел ее за собой из дома.

– Ася, а ты-то замужем? – спросила Катя, ставя перед гостьей тарелку и присаживаясь рядом.

– Пока нет.

– Не тяни с замужеством. Детей лучше вовремя рожать. А на примете у тебя кто-нибудь есть?

– Есть. Только он об этом еще не знает.

– Так ты не стесняйся, сама ему скажи. Мужик нынче пошел какой-то робкий. Хотя, они всегда были такими. В чем-то уж очень храбрые, а как до женитьбы доходит, такими боязливыми становятся. Так что, если не хочешь остаться одинокой, бери ответственность за свое замужество на себя.

– Очень вкусная окрошка.

– Да на здоровье. Картошечка своя, петрушка и лучок зеленый только что с грядки. Яйца покупаю у соседей. У них куры под солнышком бегают, поэтому яйца очень вкусные, в городе таких не сыщешь.

– Катя, а вы сами соседей не расспрашивали о том дне?

– Нет. Язык не поворачивается спросить. Как подумаю о матери, так слезы наворачиваются, а в горле словно ком застревает, даже говорить не могу. Надеюсь, ты не сегодня обратно-то собралась? Переночуешь?

– Если не потесню.

– Асенька, о чем ты говоришь! Ты не гляди, что дом кажется маленьким, у нас здесь, кроме кухни, еще и зал небольшой с камином, и две спальни. Так что места больше, чем нужно.

Отдохнув, Ася отправилась по соседям. Пока искала дом Кати, обратила внимание на то, что почти на каждом участке кто-то копошился, значит, поговорить будет с кем. Потому лучше время зря не терять.

Обойдя всех, кого застала в ближайших домах, представившись знакомой Кати, а также частным сыщиком – для пущей важности предъявляя фальшивое удостоверение, которым запаслась на всякий случай, – разузнала, кто и что мог видеть в четверг тринадцатого августа. Многие на дачу приехали только в пятницу вечером после работы, а потому в свидетели не годились, а те, кто перебирается на все лето за город, ничего особенного в этот день не видели – все было как обычно.

Несолоно хлебавши Ася уже собиралась возвращаться к Кате, как ей пришла в голову мысль: а не отдыхает ли кто-нибудь из дачников сейчас где-нибудь в другом месте? И выяснила, что соседка через два дома от Кати, регулярно проживающая летом на даче, повезла внуков на море и уже должна была вернуться обратно. Заполучив единственную слабенькую надежду на успех в виде номера телефона отсутствующей соседки, Ася поняла, что, если даже и съездила в такую даль зря, зато могла теперь спать спокойно, ведь она сделала все возможное, что было в ее силах.

Позвонив по телефону, узнала, что Елена Кузьминична уже в Москве и готова с ней встретиться немедленно. Ася засобиралась в Москву. Валерий вызвался отвезти ее, но Ася наотрез отказалась, а чтобы не обидеть гостеприимных хозяев, согласилась доехать на машине только до платформы. И как раз успела к электричке.

Меньше чем через три часа она уже беседовала с загорелой, жизнерадостной и весьма довольной поездкой на море Еленой Кузьминичной, отсутствовавшей во время опроса соседей полицией.

– Я уехала на следующий день после смерти Марии Ивановны. Жалко ее. Сердечная была женщина. Даже помидорной рассадой не жадничала делиться. А помидоры у нее были хоть куда, ей сестра всегда присылала хорошие семена. Поверить не могу, что кто-то ее убил. Неужто правда? Мы, соседи, думали, что у нее что-то с сердцем.

– А накануне вы видели что-нибудь странное, необычное? Может, заметили на вашей улице кого-то чужого?

– Ничего такого не видела. А чужие и в самом деле бывают: кто-то дачу хочет купить или снять на лето. Но разве всех упомнишь? Пройдет мимо человек, оглянешь его взглядом на всякий случай, да тут же и забудешь.

– А в этот день вы кого-нибудь взглядом окидывали?

– Да, была одна женщина. Я как раз от соседки вернулась и стояла у калитки, упавший наземь ключ поднимала. И тут она мимо прошла, так я только на ноги и обратила внимание. А когда выпрямилась, увидела лишь спину. Поэтому ни лица не видела, ни возраста назвать не могу.

– А что-нибудь о ногах можете сказать? Может, они были кривые?

– Ну скажешь тоже! У всех бы такие были кривые, как у этой дамочки. Да еще в этаких дорогих босоножках на высоких каблуках и с дорогущим педикюром. Я еще тогда о своей дочери вспомнила.

– Ваша дочь тоже ходит на высоких каблуках? – уточнила Ася.

– Ходит, конечно, но не каждый день и не на даче. Однако я подумала не об этом, о чем-то другом, дай бог памяти… Ах да, вспомнила! Я подумала: не собралась ли эта незнакомка на своих высоченных каблуках идти пешком до электрички? У нас все пешие ходят без каблуков. Ну и постояла еще несколько минут, понаблюдала за ней.

– Она пошла в сторону платформы?

– Если бы! В машину села.

– Какой марки, не помните?

– Нет, конечно. Но машина была большая. Джип, наверное. А вот цвет уже не вспомню.

– А при чем здесь ваша дочь?

– Так мне номер машины бросился в глаза, потому как он точно соответствовал году рождения дочери, иначе я бы на него и внимания не обратила.

Ася даже расстроилась, так как номер машины, возле которой Мария Ивановна когда-то сфотографировала Копцову, состоял из трех цифр.

– И в каком же году родилась ваша дочь?

– Так в тысяча девятьсот девяностом и родилась. Номер, конечно, не совсем такой, всего три цифры: единица, девятка и еще одна девятка. А рядом-то буква «о», на нолик издалека похожая, и буква «г». Вот и выходит: тысяча девятьсот девяностый год. Такое вот интересное совпадение. И регион – три семерки, это я хорошо помню. Моя любимая цифра.

«Нет, – думала Ася, – это не случайное совпадение, а счастливый случай, что Елена Кузьминична разглядела номер машины».

– А вы не могли ошибиться? Ведь машина наверняка стояла далеко?

– Дальнозорким, голубушка, всегда удается разглядеть то, что не видно тем, у кого близорукость или даже нормальное зрение, – философски заметила Елена Кузьминична.

Ася попрощалась с полезным свидетелем и тут же позвонила Ростоцкому, умоляя узнать, кому принадлежит номер машины, а также попыталась напроситься на встречу в воскресенье, то есть на завтра.

– Это мой первый выходной за месяц, – услышала Ася глухой усталый голос Ростоцкого.

– И как вы его собираетесь провести?

– На рыбалку поеду.

– А можно я с вами?

– Нельзя. Рыба клевать не будет.

– Это почему?

– Она не любит молодых болтливых журналистов женского пола. Предпочитает молчаливых мужчин, отдыхающих от работы и от молодых болтливых журналистов женского пола.

Ася отключила сотовый. «Ну вот за что он со мной так? – думала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы. – Я же хотела обрадовать его новыми уликами, а он… А он устал как собака. И мечтает хоть одни день в месяц отдохнуть». Да и ей самой отдых не помешает. Как-то уж очень неадекватно Ася воспринимает своего будущего мужа, чего допускать никак нельзя. Но неужели она и в самом деле собралась за него замуж? А то!

Глава 15

Ася спала крепко и беспробудно, что называется, без задних ног. Еще с вечера она решила, что без продолжительного отдыха после столь длительных и весьма опасных приключений справиться с хлынувшей на нее информацией будет непросто. А потому воскресенье планировала провести в постели.

Тогда зачем не отключила сотовый, который сейчас издавал странные звуки озлобленного шмеля, запутавшегося в траве, и пытался душераздирающими воплями заставить Асю взять трубку? «Не забывай меня, не оставляй меня в беде, не говори, что все кончено…» – взывал к Асе голос Алекс Хепберн и был наконец не только услышан, но и понят. Ася подняла трубку:

– Кому же это неймется-то в такую рань?

– Фомушкина, – рассмеялся абонент на другом конце провода голосом Ростоцкого, – до сих пор спишь?

– Уже нет.

Ася разлепила веки и попыталась сфокусировать взгляд на настенных часах и глазам не поверила. Не может быть! Это семь тридцать утра еще или семь тридцать вечера уже? Она снова закрыла глаза.

– А мне представлялось, что ты ранняя птичка. Та, что долго и сама не спит, и другим не дает.

– Как ваша рыбалка? Похоже, вы на ней ни свет ни заря?

– Да вот сижу, ужу.

– И как – клюет?

– У меня по-другому не бывает.

Ася слушала глухой хрипловатый голос и представляла, что Ростоцкий сейчас лежит рядом и они беседуют о чем-то сокровенном, понятном только им двоим. А она ласково гладит его по лицу, по непокорным жестким, словно у волка, русым волосам с легкой проседью, целует в еле заметные морщинки в уголках улыбающихся губ и трогательные, видимые только ей, ямочки на щеках.

– А ты не хочешь ко мне присоединиться? Кто знает, может, золотую рыбку поймаешь?

– Моя золотая рыбка – ты! – мечтательно произнесла Ася с закрытыми глазами. – Только тебя хочу поймать в свои сети. Потому что никто, кроме тебя, не сможет выполнить мои самые сокровенные желания.

– Ася, ты, кажется, еще не проснулась?

Вот и первый результат ее смелости – назвал наконец по имени. Надо немедленно закрепить успех.

– Меня сейчас только одна рыбка интересует – та, что сейчас со мной беседует по телефону.

– Никак ты и в самом деле еще не проснулась.

– Это у тебя глаза закрыты, раз ты не видишь, как же я люблю тебя! – вздохнула Ася, чувствуя как по сердцу разлилось блаженство, и тут же отключила телефон, словно боялась, что Ростоцкий немедленно примется убеждать ее в обратном.

Ася открыла глаза. Какой же он сухарь, бобыль, волк-одиночка, которому никто не нужен… Что она мелет?! Неужели и в самом деле не проснулась? И ей снится, что она в такой вот странной манере объясняется ему в любви! Ну не могла же она в реальности сморозить этакую глупость?! Нет, конечно! Значит, все еще спит.

Только никакая это не глупость! То, что из сердца вырвалось, никак по-другому и назвать-то нельзя, как любовью. И пусть теперь хоть голову себе сломает, хоть мозги набекрень вывернет, думая над ее словами, но оставить такое признание без внимания уже не сможет. Потому что он честный и порядочный человек. Раз так, то, выслушав признание в любви, должен теперь на Асе жениться!.. Неужели она беспросветная дурочка, если открылась такому бесчувственному чурбану? И все же как легко на душе!

Ася только представила, как Ростоцкий отвечает на ее чувства, и тут же уснула, пока чары фантастической реальности, так похожей на прекрасное сновидение, не развеялись и не превратились в действительность – непредсказуемую и порой ужасно жестокую.

Ближе к обеду она открыла глаза и почувствовала, что не зря себе предоставила возможность выспаться, изгоняя из организма и растворяя во времени остатки яда, которым ее угостила бывшая свекруха Марианны Копцовой. Уплетая любимые пельмени, она проверила пропущенные звонки.

Один от Зацепина – наверное, хотел узнать, как дела, а матушка нашлась, что ответить. Пять звонков от Елены Кузьминичны – неужели вспомнила еще что-то интересное? Три – от Стаса, значит, созрел и готов действовать. Наконец, звонок от Ростоцкого – наверное, подумал хорошо и решился сделать ей предложение, от которого она не сможет отказаться. Кому же ответить первому? Тому, кто больше всех в ней заинтересован – Елене Кузьминичне.

– Асенька, здравствуй! Хорошо, что ты мне перезвонила. Я тут поговорила по телефону с некоторыми соседями по даче. И оказалось, что ты пропустила Лидию Сергеевну. Ты не хочешь с ней встретиться? У нее есть, что тебе сообщить.

– Мне ехать к ней на дачу?

– Нет, она в городе. У нее трагедия: муж ушел к молоденькой. Поэтому она на какое-то время, пока не придет в себя, дачу забросила. Лидия Сергеевна сегодня весь день дома, так что, если надумаешь посетить ее, она тебя ждет.

Ася записала номер телефона и адрес. Договорившись с Лидией Сергеевной о встрече, принялась одеваться. Мысли Аси крутились вокруг разговора с Ростоцким. Она каждое мгновение думала лишь о нем, поэтому не сразу подключилась к беседе с Лидией Сергеевной, сидящей напротив и пытающейся передать все, что она почувствовала, когда впервые узнала об измене мужа.

Выговорившись, Лидия Сергеевна постепенно перешла к событиям того незабываемого трагического дня. Оказалось, что она не попала в поле зрения дознавателей из полиции по причине того, что была в сильнейшем подпитии.

– Когда пришли полицейские, я даже не поняла, о чем меня спрашивают. Только потом, когда немного отрезвела от своего горя, начала что-то соображать. Накануне я узнала, что мой Николенька сбежал от меня к совсем молоденькой девушке. И квартиру, и дачу, и машину бросил, так торопился. Да и зачем ему все это? Он со своим бизнесом себе еще купит. Мне так захотелось напиться, но тайно, чтобы и дети не осудили, и соседи по дому с презрением не смотрели. Вот я и приехала на дачу. Выпила рюмку, другую. А душа рвется поделиться с кем-нибудь горем. Вот я и взяла бутылку коньяку, пошла по соседям. Никто не захотел со мной поговорить, выслушать, пожалеть, наконец. А вот Мария Ивановна, добрая душа, и выслушала, и пожалела, и советов кучу надавала. Я тогда ушла от нее с сознанием того, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Пришла домой, поразмыслила о том, что Мария Ивановна говорила, и даже нашла в плохом хорошее. Да, ушел. Да, бросил. Но зато теперь я избавилась от его невыносимого брюзжания по поводу и без оного, от его вечно кислой и всем на свете недовольной физиономии, когда мне хотелось треснуть его по башке чем-нибудь вроде скалки или сковородки. Избавилась от его злых насмешек и издевок, кичливости и самомнения, когда он надувался от важности, как лягушка, того и гляди лопнет. Теперь никто меня по рукам не станет бить, чем бы я ни занималась. И я выпила рюмашку от радости. А потом еще одну, и еще. Когда полицейские пришли, я уже ничего не соображала: то плакала, то смеялась, то снова плакать принималась. А вот когда в себя-то пришла на следующий день, мне самой уже было ни до кого. И только на третий день вспомнила, что Мария Ивановна в тот день какая-то странная была.

– А когда вы у нее были и в чем эта странность проявлялась?

– Ближе к обеду я к ней попала. Как раз от нее какая-то женщина вышла. Я только мельком на нее взглянула да и забыла сразу, не до нее было. Так вот, жара на улице стояла больше тридцати. А у Марии Ивановны платок на плечах и, смотрю, она тапки теплые с меховой опушкой надевает. Я ей: «Ты чего, словно дряхлая старуха, так тепло вырядилась?» Она мне: «Знобит что-то, и ноги словно во льду». А я ей: «Может, заболела?» Она: «Да с чего мне болеть-то? С утра так бегала, что не угнаться за мной. Ничего, сейчас согреюсь». Я ей: «Так давай выпьем, быстрее согреешься». Она же ни в какую: не пью, мол, и все тут. Поговорили по душам, я и ушла.

– А как она выглядела, когда вы уходили?

– Была очень бледная. Я подумала, что от жары. А еще показалось, что у нее глаза немного косили и руки тряслись. Я тогда удивилась, даже подумала, что она уже и без меня немного на грудь приняла. Хотя никогда за ней этот грешок не водился. Между прочим, я ей предложила «Скорую» вызвать, так она отказалась. Говорит: «У меня дочь врач, я себя доверяю только ей. Должна с минуты на минуту подъехать». Я и ушла. А когда дочь Катя приехала, Мария Ивановна уже мертвая была.

И снова все признаки отравления болиголовом. Сначала начальница Копцовой, затем ее муж, и вот теперь Мария Ивановна. Но это лишь косвенные улики, которые следует проверить. Нужно немедленно передать флакон с ядом Ростоцкому, так как, возможно, это и есть орудие убийства.

Вот только к смерти отца оно не имеет никакого отношения. Значит, убила его не Копцова? Потому что это не ее почерк? Какая глупость! Может, отца она убила первым подвернувшимся под руку предметом, в данном случае ножом. Хотя зачем, если есть проверенное годами средство, не оставляющее следов? Да и нож был чужой, принесенный в дом убийцей, видимо, специально.

Ася чувствовала, что ни на шаг не приблизилась к убийце отца. Может, Ростоцкий забрал дело из архива и она хоть что-то, не замеченное никем до нее, в нем обнаружит? Как Ася ни оттягивала этот момент, звонить все равно пришлось. Она набрала номер и, слушая длинные гудки, надеялась, что не дозвонится. Наговорила лишнего, а теперь труса празднует? За свои слова надо отвечать.

– Это Ася.

– Приезжай, я на работе.

Вот так четко и немногословно. Она приедет, а он изо всех сил будет делать вид, что ничего не случилось. А как вести себя с ним ей, влюбленной без ума и памяти дурехе? Тоже делать вид, что она ему ничего не говорила? Нет, лучше сделать вид, что он ничего не понял…

– А как же рыбалка? – Ася сидела напротив, старательно избегая взгляда Ростоцкого.

– Чем тебе работа не рыбалка? Бери дело, – он подвинул ей толстую папку, – и лови свою рыбку.

– А что с номером машины?

– Две машины с таким номером. Вот, смотри, – Ростоцкий положил перед Асей лист бумаги, – «Фольксваген» и «десятка».

– Соседка по даче сказала, что женщина села в джип.

– Тогда «Фольксваген». Хозяин – Шестаков Герман Владимирович. Сорок лет, бизнесмен, руководитель компании по производству мебели «Эльф».

– Такой вполне может быть помощником Копцовой. Вот только в документах название этой компании я не встречала. – Ася достала из сумки флакон в целлофановом пакете.

– А это что?

– Настойка болиголова. Смертельный яд, которым предположительно отравили Марию Ивановну. – И Ася рассказала Ростоцкому о своих путешествиях.

– Фомушкина, мне иногда кажется, что ты с головой не дружишь. У тебя напрочь отсутствует чувство самосохранения.

«Сам ты бесчувственный чурбан, – парировала мысленно Ася. – Это у тебя никаких чувств. Работа – твоя жена. И другой у тебя не будет никогда».

– Я попытаюсь договориться с лабораторией, а ты пока просмотри дело.

– Вы его изучили?

– Да. Но два глаза – хорошо, а четыре наверняка не пропустят чего-то стоящего.

Ася углубилась в дело, пока Ростоцкий уламывал кого-то по телефону, обещая горы золотые за срочность, конфиденциальность, сверхурочную работу и за что-то еще. Она торопливо бегала глазами по строчкам, подгоняя себя и надеясь, что внутренним взором увидит проявляющийся понемногу сквозь тексты документов образ преступника.

Но прочитан последний документ, и Ася разочарованно смотрит на финальную точку, завершающую не только дело, но и само расследование, в котором не осталось даже намека на убийцу. Этой точкой правоохранительные органы подтвердили свою несостоятельность и некомпетентность. Хотя и очень добросовестно отнеслись к расследованию. Горы бумаг, но ни одной улики, указывающей на убийцу. Куча версий, но ни одна не попала в цель.

Опять Ася разбухтелась, как старая бабка. Бери, что дают, и попытайся хоть что-то извлечь из этого вороха добросовестно проделанной органами работы. Ася открыла блокнот и принялась, то и дело заглядывая в документы, записывать:

«Время убийства – с 15:00 до 16:30.

Фотографии с камеры наружного видеонаблюдения: 15:00 – приезд отца; 15:10 – приезд на такси женщины в черном парике (видно невооруженным глазом), широкополой белой шляпе, черных солнцезащитных очках; 15:31 – приезд на такси женщины в светлом парике, черных очках и белом шарфе на голове, со спортивной сумкой; 15:43 – женщина в светлом парике выходит, с той же сумкой, ловит такси и уезжает; 16:05 – женщина в черном парике выходит, ловит такси и уезжает; 16:27 – приезжает Трунов (сам за рулем); 16:37 – Трунов выходит из дома и уезжает на своей машине.

Три человека побывали в доме с 15:10 до 16:27».

Значит, сделала вывод Ася, любой из трех мог быть убийцей.

– И какие выводы тебе приходят в голову? – спросил Ростоцкий.

– Обе женщины в париках, солнцезащитных очках и свободной светлой одежде. Их даже можно спутать. Если бы не цвет париков и головные уборы. Они знали о камерах и не хотели быть узнанными. Если не хотели быть узнанными, значит, замышляли что-то недоброе. То есть у обеих были не совсем честные намерения по отношению к отцу. В отличие от них, Трунов не прятался, но алиби у него на момент смерти отца тоже нет. Зато есть мотив.

– Какой же?

– Он предложил отцу выкупить у него бизнес. Догадывался или знал о том, что Копцова могла принести отцу наличку, а потому у него была возможность убить его и ограбить. Вот только ваша доблестная полиция его отпустила с миром. Теперь о женщинах. Можно почти с уверенностью предположить, что у женщины в черном парике свои родные волосы – светлые, а женщина в светлом парике – брюнетка или темноволосая.

– С чего ты это взяла?

– Я бы тоже так поступила. То есть с помощью парика изменила бы в первую очередь цвет волос. Идем дальше. Допустим, что женщина в светлом парике – Копцова, так как у нее волосы черные. То есть она вошла в дом и через двенадцать минут уже вышла обратно. Что можно успеть за двенадцать минут при условии, что в доме кроме отца находилась еще одна женщина, то есть та, которая на самом деле блондинка? Наверное, много, если обе женщины – сообщницы. Иначе одна должна была уничтожить другую, чтобы избавиться от ненужного свидетеля. Поэтому одна подлила яд, другая воткнула нож.

– Значит, ты думаешь, что отец был сначала отравлен?

– Конечно. Иначе бы он наверняка смог защитить себя. А если Копцова ни при чем, то убийца – женщина в черном парике, то есть блондинка, которая находилась в доме дольше всех – целых пятьдесят пять минут. Она могла уже после ухода брюнетки в светлом парике, то есть без свидетеля, расправиться с отцом и даже успела скрыться до появления Трунова… Хотя та женщина, что ушла раньше, все равно видела ту, которая оставалась в доме, а потому могла бы стать свидетелем ее нахождения в доме в момент убийства отца… Ничего не понимаю, путаница какая-то. И потом, это совпадение или же женщина знала, что с минуты на минуту должен подъехать Трунов? Этой женщиной также могла оказаться Копцова. Вот только с париком неувязочка. Ведь Копцова, по идее, должна быть в светлом парике, если она брюнетка? В общем, что-то у меня не складывается.

– Если они обе невиновны, то убийца – Трунов. Полиция, видимо, на нем и остановилась, потому что не нашла женщин. Хотя разыскала таксистов. Но ничего существенного для следствия они не показали. А если предположить, что женщина в черном парике – сообщница Трунова? Она подлила яд и скрылась. А Трунов пришел и для верности вонзил в ослабленное тело нож? Согласись, что не всякая женщина может пырнуть ножом, ей легче подлить яду.

– Я бы их обоих посадила – Трунова и Копцову. Вот только как быть с Копцовой? На ней же был светлый парик, а женщина в том парике вряд ли была причастна к убийству.

– Узко мыслишь, Фомушкина. Твоя теория о том, кто фактически скрывается под париком, может быть в корне неверна.

– Это почему же? – Ася возмутилась, но не словами Ростоцкого, а тем, что тот снова назвал ее по фамилии.

– А потому, Асенька, – у Аси даже голова закружилась от удовольствия, – что даже если через камеры внешнего видеонаблюдения – а их эталонами четкой видимости не назовешь – можно отличить парики от натуральных волос, то истинный цвет не должен быть определен даже логическим путем. Поэтому умудренные опытом женщины, из тех, кто собирается совершить нечто незаконное, скорее всего, не стали бы менять цвет своих волос париками противоположных цветов. Выбрав практически свой родной цвет, они бы пустили преследователей по ложному следу. С учетом того, что в правоохранительных органах работают профессионалы, а не случайно проходящие мимо.

– Вы на меня, что ли, намекаете?

– Ни на кого я не намекаю. Просто обеих женщин глупыми не назовешь.

– Значит, под черным париком с успехом могла скрываться Копцова? Что и требовалось доказать.

– Но я не говорил, что Копцова – убийца. Не забывай о презумпции невиновности.

– Я полностью согласна с вашей версией. И отказываться от нее не собираюсь. У меня самой ума бы не хватило до такого додуматься.

– А если все-таки права ты?

– Ну уж нет, умерла так умерла! Теперь у нас есть о чем побеседовать с Копцовой.

– У кого это «у нас»?

– Хорошо, пусть будет у вас. Пойти на убийство и не спрятать волосы под париком было бы верхом глупости. Получается, что если первой женщиной была Копцова, то кто вторая? Она меня очень беспокоит. Пришла с какой-то сумкой и тут же снова ушла. Выгнали, что ли? У меня такое ощущение, что я что-то мельком увидела, но тут же забыла. Какая-то деталь, которая не дает мне покоя.

Ася снова разложила перед собой фотографии, выбрав только женщину в светлом парике.

– Ну вот же, смотрите, та самая деталь в одежде, на которую я обратила внимание!

– Свободная светлая одежда до пят на обеих кажется одинаковой.

– Вот именно – кажется. Потому мы и ошиблись. Вот, смотрите: вторая женщина заходит в дом в одном платье, а выходит в другом! Видите, немного оголилось плечо, скрытое белым шарфом, и видна бретелька? Значит, это не платье, а сарафан. А вот платье, в котором она выходит. Здесь мы тоже видим часть плеча, и оно не оголено, как в первом случае. Значит, на ней уже не сарафан, а платье почти того же цвета. Ну это и понятно, в жаркую погоду лучше надевать светлую одежду, чтобы солнце не так пекло. А в этот день было тепло и солнечно.

– Значит, в дом вошла одна женщина, а вышла другая?

– Ну конечно же! Вошла вторая в светлом парике, а вышла первая в парике второй женщины.

– Значит, они поменялись париками? Но зачем?

– А если предположить, что вторая женщина заказала убийство отца первой женщине, а потом пришла проверить результат и принесла с собой в сумке деньги, чтобы расплатиться?

– Тогда зачем обмениваться париками? И зачем второй оставаться в доме еще на двадцать две минуты, да еще с убитым?

– Я уже ничего не понимаю, – произнесла устало Ася, чувствуя, что начинает потихоньку тупеть от всех этих предположений, которые, возможно, не стоят и выеденного яйца.

– А если представить, что вторая пришла неожиданно для первой? Тогда первая, чтобы незаметно скрыться из дома после совершенного убийства, оглушает вторую, надевает ее парик и уходит. Вторая приходит в себя, обнаруживает тело убитого и, чтобы не быть узнанной, надевает на себя парик первой. И только после этого выходит из дома.

– Тогда выходит, что убила первая? Та, что пришла в черном парике? А парик-то зачем менять? И зачем забирать сумку второй?

– Может, там и в самом деле были деньги. Почему бы и не забрать? Мы же не знаем мотива убийства вашего отца. А парик чужой надела, чтобы нас запу- тать.

– Глупости! Так она, наоборот, себя подставила: вошла в дом первой, а вышла последней. Я теперь уже совсем не могу разобрать, какой из них была Копцова.

– И была ли она вообще.

– Ну уж нет, господин следователь, Копцова в доме была!

– Только никаких следов после себя не оставила. Точно так же, как и вторая женщина. И то, что она блондинка – тоже не факт. У нее вполне могут оказаться рыжие волосы или русые… может, даже с проседью… На месте преступления обнаружены отпечатки пальцев трех человек: твоего отца, матери и твои. Да, и еще отпечатки пальцев Трунова на бокале с коньяком.

– Значит, обе женщины были в перчатках, – попыталась Ася ухватиться за последнюю соломинку. – Потому что стоило ли надевать парики, чтобы быть обнаруженными по отпечаткам пальцев?

Ростоцкий промолчал. И Асе это не понравилось. Она неожиданно почувствовала, как нить взаимопонимания между ними истончается и постепенно исчезает. Ростоцкий уже не казался ей таким близким и желанным. От него теперь исходила какая-то еле заметная и чуть ощущаемая одним только подсознанием угроза. Даже влюбленность не могла ее скрыть. Видимо, Ася даже в лице изменилась, потому что Ростоцкий спросил:

– Что-то случилось? Ты побледнела. Может, действие яда продолжается? Тебе нужно немедленно обратиться к врачу.

– Врачи меня уже осматривали, даже анализы брали. Но ничего подозрительного не обнаружили. Просто мне нужно выспаться. Я пойду.

Выйдя из здания Следственного комитета, Ася направилась в сторону метро. Ей хотелось потолкаться среди людей, свободных от таких проблем, как у нее. Счастливые, они могут смеяться, шутить и радоваться жизни. А над Асей нависла реальная опасность, которая теперь касалась не только ее лично, но и матери, единственного близкого человека, оставшегося на всем белом свете. И теперь Асе во что бы то ни стало предстоит раскрыть преступление, совершенное против ее некогда благополучной семьи.

Перед входом в метро она позвонила Стасу.

– Что за похоронный голос? У тебя что-то стряслось?

– Да, именно стряслось. Я, кажется, очень разочаровалась в одном человеке.

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Просто поговори со мной. Этого будет вполне достаточно.

– Ася, я тебя за эти дни обыскался. Трубку не берешь. Сто раз пожалел, что с тобой за город не поехал. Извини, больше этого не повторится. Теперь я тебя одну никуда не отпущу. Я уже поговорил с редактором. Статья может быть размещена в нашей газете уже завтра. Если ты сейчас поторопишься и приедешь ко мне на работу, мы вместе ее состряпаем. Согласна? У тебя ведь появились еще какие-нибудь подробности? Не зря же ты в такую даль моталась?

– Зришь прямо в корень. Еду к тебе.

К приезду Аси Стас приготовил кофе, сбегал в магазин и, купив батон и колбасу с сыром, сделал бутерброды. Остаток дня обещал быть хлопотным и напряженным, зато они будут сыты. Сначала Ася коротко рассказала о том, что ей удалось выяснить. Стас смотрел на нее удивленно и словно впервые видел.

– Ась, да ты просто сумасшедшая! Зачем ты одна полетела в Энск?! Почему мне не сказала? Уж туда-то я бы тебя точно одну не отпустил. Ты поступила со мной нечестно. И мне это не нравится. Или мы работаем вместе, или я выхожу из игры.

– Извини. Я была не права. И чистосердечно раскаиваюсь. Я тысячу раз пожалела, что поехала одна.

– Обещай, что теперь ты без меня больше и шагу не ступишь.

– Обещаю, – согласилась Ася, а про себя добавила: «И меньше тоже».

Почти до ночи они просидели над статьей, которая изобличала Копцову как убийцу известного и всеми любимого специального корреспондента газеты «Следопыт» Антона Правдина, расследовавшего махинации в банке «Солли», а также раскрывала истинное имя журналиста, работающего под знаменитым псевдонимом.

Стас передал материал редактору и отвез Асю домой. Особо радоваться они не торопились, так как сила взрывного эффекта статьи хоть и была предсказуема, но не настолько, чтобы предугадать, в кого еще попадут ее смертоносные осколки, кроме Зацепина.

Глава 16

В понедельник Ася, сама не своя от волнения и страха, появилась на работе, не опоздав ни на секунду. Она тихенько сидела в своем кабинете и даже дышать боялась, ожидая с минуты на минуту вызова Зацепина. Крохотная надежда все же теплилась, что он не так бурно воспримет статью. Но ожидания ее не оправдались.

Она поняла это по голосу, когда он вызвал ее к себе. В нем было столько ненависти, что Ася почувствовала ее на расстоянии и шла теперь к Зацепину, как на казнь. Словно провинившаяся школьница, села за стол и опустила голову, давая понять, что заранее согласна с его обвинениями, осознала свою вину и ужасно раскаивается.

Зацепин шлепнул перед Асей по столу газетой, словно собирался прихлопнуть разозлившую его муху. «А я, между прочим, не муха какая-нибудь, – думала Ася, напуганная его гневом, сталкиваться с которым ей еще не приходилось. – И не позволю, чтобы перед моим носом шлепали газетой».

В глаза бросился жирный сенсационный заголовок на первой странице незнакомой ей газеты:

«Убийство Антона Правдина – предательство или роковая случайность?»

– Твоих рук дело? – прошипел над ухом Зацепин.

Ася мельком прочла лид, выделенный жирным шрифтом:

«Только теперь стало известно, что 13 августа произошло беспрецедентное и вопиющее убийство нашего уважаемого коллеги из газеты «Следопыт» Евсеевой Марии Ивановны, работавшей под псевдонимом «Антон Правдин» и расследовавшей ограбление коммерческого банка «Солли». Есть веские основания считать причастной к убийству Копцову Марианну Матвеевну, начальника виртуального ВИП-отдела банка, из которого самым таинственным образом исчезли деньги вкладчиков. Кто мог сообщить преступникам настоящее имя Антона Правдина?»

– Здесь написано, что автор статьи Стас Ключевский.

– Это ты слила ему информацию? За сколько сребреников ты им продалась? И как теперь выглядит в глазах общественности наша газета – как потенциальный убийца Антона Правдина?!

– Я никому и ничего не сливала. А еще – я не продаюсь. Я только воспользовалась своим правом поделиться с общественностью.

– Тебя кто-то на это уполномочивал? У тебя здесь что – частная лавочка? Или ты сама себе хозяйка?

– Я прекрасно помню своих хозяев. Но здесь дело касается жизни и смерти, поэтому им не мешало бы внимательнее относиться к судьбам своих работников. Почему вы, хозяева, сами не заставили правоохранительные органы до конца довести дело о гибели Марии Ивановны и не помогли разыскать преступника? Ведь ясно же и слепому, что Марию Ивановну убили. Откуда такое равнодушие к своим сотрудникам? Неужели это всего лишь нежелание расставаться с раскрученным брендом?

– И слушать ничего не желаю. Ты предала нас всех! Убирайся вон из моего кабинета! И из газеты тоже!

– Ах, вот даже как?!

Ася почувствовала, как уголки губ предательски опускаются, словно у обиженного ребенка, а на глаза наворачиваются слезы, которые еще чуть – и сдержать уже будет невозможно. Поэтому следует поторопиться высказать Зацепину все, что она о нем думает.

– Скажи, Следопыт, а если бы я пришла к тебе и предложила разместить эту статью в нашей газете, ты бы согласился? Нет, конечно. Ты бы счел это самоубийством.

– И тогда ты простодушно решила убить сама? Вернее, даже не сама, а наняла киллера? Своего рода заказное убийство? И кто кому заплатил – ты ему или он тебе?

– Ну почему ты все переводишь на деньги?

– Значит, ты предала меня ради идейных соображений? Это еще хуже.

– Если я и заказала убийство, то Антона Правдина, а не твое.

– Это одно и то же. Убирайся вон с моих глаз! Видеть тебя не могу!

– Следопыт, ты не прав.

– Убирайся вон! – взревел Зацепин, и Асе показалось, что он сейчас ударит ее или запустит чем-нибудь.

Сколько же ненависти во взгляде. Словно перед ним заклятый кровный враг, а не любимая крестница. Ася не выдержала и всхлипнула, из глаз тут же потекли ручьи. Зацепин сел в кресло и, поставив локти на стол, схватился за голову.

«Значит, он считает меня предательницей? Но это же неправда! Тогда кто я – невинная овца, запутавшаяся в собственных сетях, расставленных на кровожадного зверя?» Нет, она не овца и тем более не невинная! Да, чтобы узнать истину, ей пришлось пожертвовать правдой. Иначе игра не стоит свеч.

Выходит, случившееся для нее – всего лишь игра? Да, игра! И не надо мысленно выкатывать в удивлении глаза и поднимать брови. Но не просто игра… а игра со смертью. Поэтому здесь все способы хороши. Ася насухо вытерла мокрое от слез лицо.

– Никуда я не уйду, пока мы не объяснимся. Можешь даже охрану вызвать, я все равно скажу то, что решила.

Зацепин даже головы не поднял, делая вид, что разговаривать дальше не намерен.

– Тебе с самого начала не следовало играть со мной в кошки-мышки. Я не малолетний ребенок, которого так легко обмануть, подсунув пустышку. Поэтому я до всего докопалась сама. А что я, по-твоему, должна была подумать, когда узнала, что Антон Правдин убит? Ты, например, знал, что Марию Ивановну отравили? Или сделал вид, что поверил в ее естественную смерть? Я что, должна была прийти к выводу, что она мешала тебе, чтобы оградить Копцову, истинную грабительницу банка? Подозревать тебя в продажности и связи с Копцовой? Так, что ли?

– Уходи, прошу тебя.

– Моя цель – Копцова, а не ты. И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы разоблачить ее и вывести на чистую воду. А такая крутая мера понадобилась, чтобы она снова кого-нибудь не отравила.

– Ты вообще о чем сейчас? – Зацепин поднял голову и взглянул на Асю.

– Об отравительнице Копцовой. Сначала она убила в Энске свою начальницу, чтобы занять освободившееся таким образом место начальника отдела в банке. Затем отравила мужа, который мешал ей перебраться в столицу. А со сколькими людьми она расправилась за шесть лет уже здесь, приходится только догадываться. Тетка идет к своей цели по трупам. И ее нужно остановить. Вся статья задумана для того, чтобы заставить соответствующие органы обратить внимание на Копцову и заняться ею серьезно. Почти доказано, что это она убила Марию Ивановну, затем Берлицкого, чтобы подставить Трунова. Единственный вопрос, на который я не могу ответить определенно, так это – кто убил моего отца? Хотя, скорее всего, здесь также не обошлось без Копцовой, которая явно была в нашем загородном доме в день убийства. Но мне недостает какой-то детали, чтобы прямо указать на нее пальцем, как на убийцу.

– И ты считаешь, что эта нужная деталь известна мне?

– Прости меня за эту статью! Но я не могла поступить иначе. Я не знаю, на какой идее фикс ты зациклился, но, видимо, она плотно захватила тебя, если ты решил не замечать очевидного. Должна же я как-то была вывести тебя из той задумчивости, в которую ты погрузился? Как еще заставить тебя открыть глаза и увидеть, кто твой настоящий друг, а кто враг? Разве ты мне поверил бы, если бы я открыто пришла к тебе и все рассказала? В лучшем случае посоветовал бы поберечь себя и не соваться в смертельные игры крупных и опасных игроков. Ведь так? Скажи, как было вытащить тебя – словно крота из норы – из кажущегося благополучия, в котором ты пребывал? Следопыт, ты же всегда был мне примером для подражания, как и отец. Так что случилось с тобой? Какому богу ты молишься теперь? Уж не золотому ли тельцу?

Зацепин снова схватился за голову, будто игнорируя слова Аси и желая лишь одного – чтобы она поскорее оставила его в покое.

– И спасибо скажи, что я не верю в то, что ты выгораживаешь Копцову и действуешь с ней заодно. Захочешь поговорить – приезжай, я буду ждать.

– Боюсь, мы теперь с тобой, крестница, уже не скоро увидимся.

– Хочешь уехать? Далеко и надолго, после того что случилось?

– Не хочу, но придется. И к вам я больше не приду. Поэтому, если хочешь, мы поговорим сейчас. Другого времени у нас не будет. Ты даже представить не можешь, что ты натворила!

Он снова взглянул на Асю. Это был совсем другой человек: морщинки стали глубже и заметнее, между бровями образовалась поперечная борозда, добавляя ему лишний десяток лет, а глаза словно потухли и провалились в глазницы.

– Ошибаешься. Даже очень хорошо это себе представляю: я разоблачила Копцову.

– Не знаю, как по другим эпизодам, но твоего отца Копцова не убивала.

– Ах вот, значит, как! Меня Трунов предупреждал, что она может любого мужика с ума свести. Но если сбросить со счетов моего наивного отца, как ты-то, мачо и любимец женщин, мог попасться на ее удочку? Какими правдами и неправдами она умудрилась поставить на колени тебя? Неужели ты так влюбился, что напрочь потерял голову? Сильна Копцова по части мужиков, ничего не скажешь!

– Ты прекрасно знаешь или, по крайней мере, догадываешься, что я всю жизнь любил только одну женщину на свете – Маргариту. Любил и продолжаю любить. И никаких других женщин для меня не существует.

– Как трогательно! Однако это не помешало тебе стать любовником Копцовой?

– Это была вынужденная необходимость.

– Вот, значит, как это теперь называется! А отец стал ее любовником тоже по этой же причине? Или у него была более уважительная? Например, влюбленность без памяти? Хотя какое это имеет значение теперь? Никакого.

– Я был в вашем доме в день смерти Антона. Поэтому знаю все, что там произошло.

Ася замерла, не решаясь даже пошевелиться. Такого ответного удара она не ожидала. Но может, ей только показалось то, что произнес Зацепин? Или она не так его поняла? Да нет же, он хочет запутать Асю, чтобы выгородить Копцову.

– Ты врешь! Вот только не пойму зачем? Выгораживаешь Копцову? Тебя там не было и не могло быть. Камеры внешнего видеонаблюдения тебя не зафиксировали. Так что зря стараешься. Я знаю больше, чем ты думаешь. Я изучила дело от корки до корки.

– И все-таки я там был. Мне тоже показалось странным, что камеры внешнего видеонаблюдения со стороны черного хода не работают, так как обзора параллельной улицы на мониторе не было. Я даже спросил об этом Антона, но он ничего мне толком не смог объяснить. В тот день мы договорились с ним, что я приеду в загородный дом, но только это должно остаться тайной, на тот случай, если вдруг кто-то вздумает проследить за Антоном. Он предупредил, что ожидает Копцову, которая должна привезти все деньги. Также рассказал о встрече с Труновым. Предложил мне на всякий случай поприсутствовать при передаче денег за бизнес, который все же решил у него выкупить.

– Я не верю тебе. Зачем ты лжешь?

– Меня могли зафиксировать соседские камеры видеонаблюдения, подтвердив время моего появления в доме с черного хода. Неужели соседи, узнав об убийстве Антона, не передали такие важные записи полиции?

– Представь себе, не передали. Но не потому, что испугались, а потому что никаких записей не существует.

– Они существуют. И не передали их потому, что у них – у очень богатых – своя собственная психология, стоящая над честностью и законопослушанием, далекая от нашей, то есть обычной. Они считают, что если можно купить, то незачем убивать, ведь это слишком дорого. Но если убить все же оказывается дешевле, чем купить, они даже глазом не моргнут – пойдут на убийство. Очень богатые знают друг о друге то, что все они поступят одинаково в определенных обстоятельствах. Но предпочитают не говорить об этом. Потому что молчать – мудро. Они крадут и убивают, зная о других, что те также крадут и убивают, но молчат. Потому что только в этом случае их благосостояние продолжает умножаться.

– А тебе не кажется, что ты уже заговариваешься?

– Очень может быть. Но теперь это уже не столь важно.

– Нет, ты мне все-таки ответь: как ты можешь выгораживать такую стерву?

– Мне нет до нее никакого дела.

– Тогда кого ты пытаешься обелить – Трунова, или ту, другую женщину?.. Кстати, а ты знаешь, кто она?

– Ну зачем мне, скажи, пожалуйста, обелять такого негодяя, как Трунов?

– Откуда я знаю? Может, вы с ним в доле. Или он тебе заплатил за информацию об отце. Хотя нет, ты на продажного не тянешь. Так кто же была та, другая женщина? Она-то зачем оказалась в доме?

– Это была Маргарита.

– Мама тоже была в доме?! Не может быть! А она-то что там делала? Какая разношерстная компания собралась в одном месте и в один час. И что же произошло в доме, если, как ты уверяешь, был там и все видел?

– Убийство.

– И ты знаешь, кто убийца?! – выдохнула Ася. – Знал все это время и молчал?!

– И знал. И молчал. И если бы ты не подняла эту никому не нужную шумиху, молчал бы и дальше. Но теперь все и так постепенно выйдет наружу. Поэтому я вынужден признаться, что твоего отца убил… я.

– Но этого же не может быть, потому что не может быть никогда!

– Тем не менее это так. Антона убил я. Из-за денег. Они были столь велики, что никто не смог бы удержаться.

Ася почувствовала, как к горлу подступила тошнота, ноги ослабли, готовые в любой момент отняться. Это явные признаки отравления ядом. Но теперь травили не тело Аси, а ее мысли, чувства, любовь и нежную привязанность. Травили ее душу.

– Я тебя ненавижу! – прошептала она. – Я тебя ненавижу за эту ложь. Я допускаю, что ты мог убить отца, чтобы потом, когда-нибудь, наконец-то соединиться с женщиной, которую любишь всю жизнь. Но чтобы из-за денег?! Нет, ты лжешь. Хотя какое это имеет значение сейчас? Почти никакого. Все равно я тебе не верю. Поэтому требую, чтобы ты немедленно рассказал обо всем, что там случилось. Со всеми подробностями. Ты слышишь меня? Я требую!

– Хорошо, слушай. Мы договорились с Антоном, что я войду в дом через черный ход, чтобы случайно не столкнуться с Копцовой или Труновым. Антон и ключи мне от черного хода дал. Я прибыл первым и уже ждал его в кабинете. Копцова не должна была знать, что я в доме, иначе, почувствовав ловушку, могла и не отдать деньги. Мы сидели в кабинете перед монитором и ждали ее. Хотели выпить по бокалу коньяка, но не успели. Возле ворот остановилось такси. Из него вышла женщина в широкополой шляпе и солнцезащитных очках. Антон нажал кнопку, открывая калитку, и помчался на второй этаж, чтобы там принять Копцову. Я же должен был ждать прихода Трунова, чтобы впустить его. Когда женщина вошла в дом, я услышал, как Антон позвал ее наверх… Каково же было мое удивление, когда я услышал голос Маргариты. Антона, наверное, и вовсе чуть удар не хватил, когда вместо Копцовой он увидел жену. Последовало бурное объяснение, Антон, как мог, оправдывался. Затем все стихло. Видимо, расстроенная Маргарита ушла в свою комнату. Я уже было собрался подняться тихонько наверх, чтобы приободрить Антона, но увидел на мониторе еще одно подъехавшее такси. Из него вышла женщина и направилась к калитке. Она была со спортивной сумкой. Я понял, что это явилась Копцова с деньгами… И тут на меня словно затмение нашло. Я понял, что другого такого удобного момента в моей жизни больше не случится. Если сейчас отобрать у Копцовой деньги, то доказать, что они у нее и в самом деле были, уже будет невозможно. Тогда Антон просто подаст на нее в суд и в любом случае вернет свои деньги, так как у него на руках все документы о наличии вклада в банке «Солли». Я открыл калитку, Копцова прошла в дом и тут же получила удар по голове тяжелой хрустальной вазой, которую я взял в кабинете со стола. Она упала на пол и потеряла сознание. Я забрал сумку и уже в кабинете вытряхнул из нее все деньги прямо под стол. Вернув сумку на место, прошел в кухню. Порылся в шкафах, взял новый пакет для мусора и вернулся в кабинет. Пока перекладывал в него деньги, услышал, как хлопнула входная дверь. Выглянул в окно и увидел быстро удаляющуюся от дома женщину с сумкой. Я выскочил в фойе, Копцова еще только приходила в себя, не осознавая, что происходит. Она сидела на полу и шарила по полу руками, будто что-то искала, а по лицу ее текла кровь. Значит, ушла Маргарита. Я поднялся наверх к Антону. Тот сидел расстроенный и тупо смотрел в одну точку. И тут я услышал, как по лестнице поднимается Копцова. Если сейчас выяснится, что деньги пропали, Копцова наверняка решит, что ее ударила и ограбила Маргарита.

– А разве Копцова видела маму?

– Даже если и не видела, это могло выясниться в любую минуту. В общем, я не мог допустить, чтобы хоть тень подозрения пала на Маргариту. У меня с собой был нож. Им я и ударил Антона в грудь. Он свалился на пол… Я слышал, как Копцова в ярости зовет его, разыскивая по комнатам верхнего этажа, и уже приближается к той, в которой были мы с Антоном. Тогда я спрятался за портьеру. Она вошла и, увидев Антона, замерла на месте от ужаса. Затем подошла к телу, наклонилась и закрыла Антону глаза. Потом вышла из комнаты. Копцова спустилась с лестницы, и я услышал, как она возится в ванной комнате, видимо, приводя себя в порядок, и только после этого выходит из дома. Завидное самообладание, надо сказать… Или еще шок не прошел. От удара, убийства и ограбления. Я спустился вниз. Предстояло еще впустить Трунова. Именно он должен был попасть под подозрение. То есть предстать перед полицией убийцей, так как оказался бы последним, кто заходил в дом и выходил из него… Тут я увидел на столе лишний бокал с коньяком, третий. Откуда он мог взяться? Ясно, что его подложила Копцова. Я не знал, чьи пальчики были на нем, но мог только догадываться, и это было мне на руку. Поэтому я отнес свой бокал на кухню, вымыл его, поставил в шкаф и вернулся к монитору. И вовремя, потому что к воротам подходил Трунов. Я открыл ему и быстро вышел из дома через черный ход и заднюю калитку участка… Вот и вся история. Признался, и даже легче стало. Теперь не так страшно идти сдаваться в полицию. Ты поезжай домой и расскажи матери о нашем разговоре. Только обязательно. Она должна это услышать от тебя, а не от полиции… И ни в коем случае она не должна признаваться, что была в доме. Точно так же нежелательно, чтобы узнали о пребывании в доме Копцовой. Если полиции станет известно, кем была одна, тут же докопаются и до другой. Пока они наверняка решили, что женщины были сообщницами. Но стоит только рассмотреть их по отдельности, как одна из них тут же попадет под подозрение и превратится для полиции в мою помощницу. И, боюсь, ею окажется не Копцова, а твоя мать. А этого допустить никак нельзя.

– Я пойду, – произнесла Ася сдавленным голосом.

В отличие от Зацепина, ей стало еще тяжелее, и требовалось время, чтобы выйти из ступора, в котором она сейчас находилось. Ася даже тела не чувствовала, шла, словно по воздуху плыла, утратив чувство реальности происходящего. Добравшись наконец до квартиры, проскользнула тенью мимо пораженной ее видом матери, бросила на ходу: «Все потом» – и заперлась в своей комнате.

Как забыться, чтобы ничего не чувствовать, ни о чем не думать? Порывшись в шкафчике ванной комнаты, нашла настойку валерианы. Налила в стакан из-под крана воды, щедро плеснула туда же из пузырька. Встретившись с затравленным взглядом в зеркале, залпом выпила. Кое-как добралась до кровати и свалилась словно подкошенная.

Проснулась поздно вечером от стука в дверь. Мать, чувствуя, что ее ожидает еще и бессонная ночь, не выдержала и нарушила запрет дочери.

– Асенька, я тебя умоляю, поешь что-нибудь, а потом снова ляжешь. Я иду разогревать.

Ася полежала немного, не желая даже шевелиться. Но мать сейчас снова придет и настоит на своем, как это обычно бывало, поэтому лучше встать по собственной воле. Она тяжело поднялась и шаркающей походкой, как старая бабка, прошла на кухню, села за стол и сонным взглядом уставилась на мать.

– Хочешь поговорить?

– Для начала я хочу тебя покормить. А уж говорить со мной или нет – решай сама.

Окончательно просыпаясь, Ася и в самом деле почувствовала голод. Последний раз она сегодня ела рано утром. Вернее, не ела, а выпила глоток кофе с молоком и помчалась на работу. Сейчас же ей казалось, что она готова съесть целую курицу, лежащую перед ней на блюде и манящую видом хрустящей корочки и запахом яблок, которыми была начинена.

Но то, что хотелось съесть глазами, не пожелал принимать желудок, испытавший совсем недавно стресс и отказывающийся теперь от еды. Поэтому Асе пришлось заставить себя проглотить несколько вареников с творогом, чтобы впоследствии стрессы не съели ее саму. Мать благоразумно промолчала, согласная и с такой скромной трапезой.

– Нам нужно поговорить, – начала Ася трудный разговор. – Но перед тем как расскажу, о чем узнала я, ты поведаешь мне свою версию случившегося в доме в день смерти отца. А выяснила я, поверь, очень много. Даже больше, чем много: я знаю все!

– Я и сама давно собиралась тебе об этом рассказать, но не решалась. Не хотела тебя лишний раз травмировать.

– Травмировать чем – правдой?

– Ты узнала, кто убил отца? – У матери даже глаза расширились от ужаса. – Ты знаешь, кто убийца? Асенька, мне страшно за тебя.

– Лично мне ничто не угрожает. Рассказывай!

– Да-да, конечно, – заторопилась мать. – Я тебе не все сообщила о том вечере в пятницу. Когда отец ушел к себе в кабинет, обиженный нашим отказом, он принялся с кем-то говорить по городскому телефону. Я прошла к себе, осторожно подняла трубку параллельного телефона и подслушала. Антон договаривался с Копцовой о встрече в субботу где-то между тремя и четырьмя часами дня. И я решила во что бы то ни стало тоже быть там. Жить во лжи у меня уже не оставалось сил, и назрел момент откровенно поговорить с Антоном и предложить ему развод. Другого пути я не видела. На следующий день я отправилась в загородный дом.

– Зачем ты нацепила на себя этот дурацкий черный парик, если собиралась поговорить с отцом откровенно?

– Но, Асенька, как «зачем»? Я собиралась застать его врасплох, чтобы он не успел подготовиться к разговору со мной. А если бы он узнал меня сразу, то у него было бы время позвонить Копцовой и отменить встречу, да еще посмеяться надо мной, что я что-то не так поняла. Ты просто еще очень молода и не знаешь мужчин. Даже если их застать в постели, они все равно станут твердить, что тебе это только показалось. Ты же еще и виноватой окажешься. Мужчины совсем по-другому смотрят на измену. Особенно женатые.

– Чем же женатые при измене отличаются от неженатых?

– У неженатых вообще нет никаких причин, чтобы от кого-то скрываться. А вот у женатых логика довольно своеобразная: мужчины – существа от природы полигамные, поэтому им позволительно все.

– Тебе-то это откуда известно? Неужели отец и раньше изменял?

– Мне об этом ничего не известно. До сих пор я считала себя счастливым исключением – любимой женой, которой не изменяет муж. Поэтому делюсь чужим опытом. Меня хоть и предали, зато такой циничной чушью не пичкали.

– Уж не твоя ли подруга Варенька рассказала тебе об изменах своего Коленьки?

– Может, и она. Это не имеет значения… Так вот, когда я прибыла в дом, Антон и в самом деле не узнал меня. Войдя в фойе, я увидела его стоящим у перил на втором этаже с распростертыми объятиями: «Марочка, дорогая, я так рад видеть тебя! Поднимайся ко мне, солнышко!» Я начала подниматься по лестнице. У меня еще теплилась надежда на то, что он встречает не Копцову, а свою жену. Он крепко обнял меня и зашептал в ухо: «Ты моя знойная женщина. Ты моя славная киска». Надежда рухнула, и я оттолкнула его. Затем сорвала с головы шляпу вместе с париком и швырнула ему прямо в лицо. Его чуть удар не хватил. Он кинулся в свою спальню и даже дверь закрыл, словно хотел от меня спрятаться и избежать объяснений. В общем, не стану пересказывать все подробности нашего скандала, который за этим последовал. У меня в этот момент было только одно желание: убить его.

Мать спохватилась, ее лицо побелело, как полотно, но признание уже вырвалось наружу и закружилось в голове Аси чудовищными подозрениями. Немного оправившись от смущения, мать продолжала:

– Когда мы вдоволь накричались, я предложила ему: «Давай не будем унижать друг друга: я тебя – ревностью, ты меня – изменой. Нам нужно расстаться. И немедленно. Ты больше не приезжай в квартиру. На развод я подам сама». Расплакалась и отправилась в свою комнату, потому что от расстройства еле держалась на ногах. Он остался сидеть как пришибленный и смотреть в одну точку.

– Что было потом?

– Потом я услышала шаги за дверью. Мне показалось, что кто-то прошел мимо моей комнаты. Затем хлопнула входная дверь, и я подумала, что ушел Антон. Но неожиданно услышала в холле женский голос: «Котик, я уже здесь. Выходи меня встречать. Твоя кошечка приехала». Затем какие-то шорохи, и все стихло. Я поднялась с кровати, не зная, на что же решиться. Потом бросилась в комнату Антона с намерением потребовать от него, чтобы он выгнал Копцову, или уйду я. А так как надежды на то, что он ее выгонит, у меня не было, я решила уйти сама. Забежала в комнату Антона и увидела его… распростертым на полу и с ножом в груди.

Мать схватилась за горло, словно ей нечем стало дышать. Кое-как справившись с готовыми в любое мгновение хлынуть слезами, она продолжала:

– Я сразу поняла, что он уже мертв: синие губы, остановившийся пустой взгляд, бледно-серое лицо и какая-то неестественная поза, в которой он застыл. Я так испугалась, что убийца еще в доме, что кинулась вниз по лестнице. В холле увидела на полу женщину. Светлый парик с ее головы свалился, открывая черные волосы, на полу кровь: это наверняка была Копцова. Мне показалось, что я тоже сейчас замертво упаду рядом, если не найду силы выбраться из этого проклятого дома. Но меня могут настичь и на улице. И чтобы остаться неузнанной, я схватила с пола светлый парик, натянула его на голову, а сверху еще и белым шарфом обмоталась, нацепила очки и, схватив сумку, выбежала наружу.

– А сумку-то ты зачем прихватила? – спросила Ася, не веря ни единому слову матери.

– Какую сумку?

– Ты только что сказала, что прихватила с собой сумку.

– Не знаю. Может, автоматически, вместе с париком и шарфом, как аксессуар… Но, кажется, я подумала, что Копцова к Антону со своими вещами заявилась. Мне не хотелось, чтобы люди думали, что она его любовница.

– Убили отца, а ты беспокоилась о том, что будут говорить люди?!

– Это у меня непроизвольно. На нервной почве. Я еще не осознавала, что его больше нет.

– И где теперь эта сумка?

– Не помню… Я от нее, кажется, собиралась избавиться… Может, бросила где…

– И что было потом?

– Но я уже все рассказала, что знала. Приехала домой, сама не своя от пережитого ужаса.

– И принялась спокойно ждать, когда обнаружится, что отец убит?!

– Я, наверное, надеялась, что его все-таки спасут.

– Кто?!

– Тот, с кем он назначил встречу… А если уже поздно, то я, по крайней мере, не буду в этом замешана.

– Вот уж не думала, что ты такая эгоистка.

– Ты обвиняешь меня в том, что я испугалась быть заколотой ножом? Конечно, испугалась. И ничего в этом странного нет. А ты бы не испугалась?

– Вот только не надо на меня стрелки переводить. Уж у меня-то хватило бы ума хотя бы пульс прощупать. Чтобы удостовериться, что отец еще жив, а значит, ему можно помочь.

– Выходит, что я не такая смелая, как ты. Даже на похороны стараюсь не ходить, так как боюсь покойников… Что тебе рассказал Зацепин?

– Он утверждает, что тоже в это время был в доме.

– Не может быть! Я же его там не видела.

– Ты его там не видела, потому что твой приход не был запланирован. Ты свалилась отцу и Зацепину как снег на голову. А потом заявилась Копцова. Она решила вернуть отцу деньги. Ты не в курсе, что он собирался бизнес у Трунова купить?

– Не знаю… Не помню…

– Зацепин решил Копцову ограбить, а потому счел целесообразным ударить ее по голове.

– Но зачем?!

– Чтобы забрать из сумки деньги.

– Так в сумке были деньги? И что – забрал?

– Забрал. Так что ты или выбросила, или потеряла пустую сумку. Увидев, что ты вышла из дома, он поднялся наверх и застал Антона расстроенным.

– Каким он его застал?!

– Расстроенным. Отец сидел подавленный и тупо смотрел в одну точку. И тут Зацепин услышал, как по лестнице поднимается пришедшая в себя Копцова. Зацепин испугался, что тебя обвинят в краже денег, так как сам он отдавать их, похоже, не собирался, поэтому и убил отца.

– Что он сделал?! – Ася увидела, как мать с ужасом смотрит на нее. – И ты поверила!

– А что мне оставалось делать?

– Потребовать от Зацепина, чтобы он сказал правду!

– Но он ее и так сказал.

– Зацепин тебе не сказал ничего! Даже если он после моего ухода и поднялся к Антону, то мог увидеть его только мертвым.

– Значит, это все-таки ты убила отца?

– Ничего это не значит. Ты слушаешь меня, но не слышишь. Потому что подозреваешь. А я твоего отца не убивала. Потому меня такой страх, что тоже могу лечь рядом с ним, и охватил.

– Но разве Зацепин не выгораживает тебя?

– Выгораживает. Потому что тоже, как и ты, думает, что это я убила Антона. А я тебе еще раз повторяю: не убивала!

– Если убийца отца – не Зацепин, не ты и уж никак не Копцова, которая сама получила по голове, тогда – кто?!

– Ну что ты душу-то из меня тянешь? Я-то откуда могу знать?

– Тогда кто знает?

– Сам убийца.

– Получается, что это Трунов? Но он никак не мог убить после того, как вы с Зацепиным уже видели отца убитым. Потому что он приехал самым последним на место преступления. И теперь у него просто железобетонное алиби: два свидетеля его невиновности!

– Надо выручать Игоря! Он отправился в полицию?

– Да. Сразу же после нашего разговора. Его уже, наверное, арестовали.

– Надо немедленно ехать в полицию и обо всем рассказать.

– Но тогда арестуют тебя! Если у Зацепина свидетель его непричастности к убийству – ты, а у Трунова – и вовсе вы оба, то у тебя-то самой свидетелей нет!

– Но почему Игорь должен сидеть за кого-то?

– Не должен. Но и твоего ареста никак нельзя допустить. Зацепин хотя бы мужчина. Ничего, потерпит за тебя, раз так безумно любит, что взял на себя твою предполагаемую вину. А нам, вернее, мне, надо разыскать настоящего убийцу.

– Асенька, да разве тебе это по силам?

– Нет, если так думать. А если знать наверняка, что найду, тогда по силам. Да я и не одна. Нас целая редакция. Вот поеду завтра на работу, поговорю с коллективом, изложу все факты. И попрошу помощи. Они уважают Зацепина, поэтому не оставят его в беде. А вместе мы силища. Да такая, что любой враг нам нипочем.

А верит ли она сама в то, о чем говорит? Ведь теперь Асю считают предателем. Как же ей страшно! И даже нельзя пренебречь, уйти, громко хлопнув дверью. Потому что Зацепин тоже останется по ту сторону, со своим коллективом.

Глава 17

Утром, перед тем как ехать на работу, Ася позвонила Стасу и попросила его приехать в редакцию.

– Раньше ты боялась, что нас увидят вместе.

– Теперь не боюсь. Потому что поняла, что журналисты – одна большая дружная семья. Наш редактор попал в беду, и выручить его можем только мы.

– А что с Зацепиным?

– Арестован по подозрению в убийстве моего отца.

– Не может быть! Я уже в пути.

Ася ехала в метро, терпеливо снося толчки как справа, так и слева, а сзади и вовсе кто-то, прозевавший свою остановку, пытался протиснуться сквозь плотный строй пассажиров, и те чуть не падали на счастливчиков, которые уже не были так уверены, что им повезло с сидячими местами. Одной рукой она держалась за поручень, еле сдерживая натиск особенно беспокойных или агрессивных, другой прижимала к себе сумку, чтобы потом не винить себя в неосмотрительности и не проклинать кого-то за безмерную тягу к чужим кошелькам.

Ее не покидала одна навязчивая мысль: неужели тот, кто ездит в метро, способен поймать за руку не какого-то там карманного воришку, а опытного грабителя банка? Который настолько уверовал в свою безнаказанность, что и за людей не считает ни Асю, ни вот этих едущих сейчас с ней пассажиров.

Хватит ли у нее сил идти до конца, если Копцова снова вывернется? Не похоже, что она виновна в смерти отца. Но исключать ее из числа подозреваемых все же не стоит. Неужели Ростоцкий никак не отреагировал на статью Стаса, которая полностью раскрывает причастность Копцовой к убийствам Марии Ивановны и Берлицкого, а также таинственным смертям мужа и бывшей начальницы?

Последняя встреча с ним так разочаровала Асю, что у нее пропало всякое желание общаться с предметом своей любви. Не потому ли она взбеленилась, что тот посмел подозревать ее матушку? Да, именно поэтому. Но ведь и сама Ася матушку черт знает в чем готова обвинить, не веря ни единому ее слову. Ну и что? Это ее мать, а потому Ася может доверять ей или не доверять. Но какое право на это имеет какой-то там Ростоцкий? Никакого!

Ася понимала, что не права, но ничего с собой не могла поделать. Ей самой не возбраняются – исключительно по неопытности – мысли о виновности матери, а Ростоцкий должен, наоборот, уверять Асю в том, что та здесь ни при чем. А он смеет в ее матушке сомневаться! Да и что с него взять: чужой человек – он и есть чужой… А как же любовь? Какая уж тут любовь, если между ними пропало всякое взаимопонимание?

Приехав в редакцию, Ася первым делом заглянула к Ульяне. Та ей даже не улыбнулась. Значит, теперь Ася в редакции для всех враг?

– Привет, Уля! Вижу, мне здесь не рады?

– Давно тебя не видела. Все носишься, ищешь, кого побольнее ужалить?

– Ты намекаешь на Зацепина?

– Его вчера арестовали. Вот только непонятно, за что.

– Ты тоже меня предательницей считаешь?

– Подозреваю, что предательницей тебя назвал сам Зацепин? Да, считаю. Ты не имела права с кем-то делиться информацией без его ведома. Теперь он в тюрьме. Неужели даже это тебя не убеждает в том, что ты была не права?

– Он пошел с повинной, чтобы спасти мою мать.

– А она-то здесь при чем?

– Ну вот видишь! И ты, и все остальные даже не знаете, что случилось, а упорно продолжаете считать меня изменницей. Может, я и виновата. Но я же объяснила Зацепину, почему была вынуждена так поступить. Он поверил в невозможное, принял одно за другое и пошел по неверному пути.

– А тебе известен верный путь? Тогда почему ты его не подсказала Зацепину?

– Я сама обо всем узнала только вчера вечером. Но этого недостаточно, чтобы найти настоящего преступника. Потому я здесь. Мне нужна ваша помощь.

– И ты думаешь, что тебя здесь кто-то будет слушать?

– Я предлагаю созвать планерку, на которой выложу все, что произошло на самом деле. И тогда, надеюсь, мы вместе будем решать, как поступить дальше.

– Планерка у нас по понедельникам. А сейчас почти все на заданиях. Готовят материал для завтрашней «ежедневки». Также собирают материал на четверг для «толстушки».

– Тогда я пропала. И Зацепин тоже.

– Хорошо. Попробуем тебя выслушать. Я сейчас позвоню Семе, он где-то здесь с утра бегал. Если, конечно, уже не упорхнул. – Она набрала номер. – Семочка, бегом ко мне. У нас ЧП.

В кабинет заглянул Стас.

– Привет, девчонки! Я не опоздал?

– Стас?! А ты-то какими судьбами? Пришел позлорадствовать на нашу беду?

– Наоборот, собрался Зацепина выручать.

– Сначала утопил, а теперь в выручальщики хочешь записаться?

– Уля, не нужно на него нападать. Если кто в чем и виноват, то это я. И Стаса тоже я пригласила. Он мне помогал и в курсе почти всего.

Ворвавшийся в кабинет Семен Беркут даже замер на месте, увидев столь странную компанию.

– И что здесь происходит? Ульяна, ты в порядке?

– Может, хватит уже комедию ломать? – разозлилась Ася. – Не хотите помочь, так и скажите. Мы со Стасом и сами справимся.

– А что случилось-то? – спросил Семен. – Можно толком объяснить?

– Ася собирается Зацепина из тюрьмы выручать, – объяснила Ульяна. – Она пришла у нас просить помощи.

– А разве кто-то против? – удивился Семен.

– Ты видел кого в отделе редакции?

– Лена что-то сидит на компьютере строчит. И Славик уже собирался уходить.

– Сбегай, пожалуйста, позови их.

Семен тут же умчался. Ульяна принялась освобождать от бумаг стол, готовясь к предстоящему заседанию. Стас принес из коридора несколько стульев. Как только Семен с Леной и Славиком подошли и подсели к столу, Ася, не теряя время, приступила к рассказу, начав с главной проблемы.

– Чтобы выручить Зацепина, нам предстоит решить одну из главных на этот момент задач: вычислить убийцу моего отца, Фомушкина Антона Сергеевича, двоюродного брата Зацепина Игоря Васильевича.

И Ася рассказала удивленным слушателям обо всем, что знала, вплоть до версий и заключений, к которым пришла. Утаила лишь про взаимоотношения отца с Копцовой и о ссоре между родителями.

– Трунов знал о том, что Зацепин тоже будет в доме? – спросил Слава.

– Нет, не знал. Его, видимо, просто собирались поставить перед фактом.

– Наличные деньги всегда дурно пахнут. Почему с Труновым не рассчитаться перечислением, как это делают все цивилизованные люди?

– Потому что Трунову было выгодно получить деньги наличкой.

– А может, потому, что Трунов собирался убить Фомушкина и завладеть деньгами, не продавая бизнеса?

Ася почувствовала, что у нее даже во рту пересохло от такого предположения.

– Получается, что о нахождении Зацепина в доме мы знаем только с его слов? Почему он сразу не сообщил в полицию об убийстве?

– Потому что думал, что это Фомушкина убила мужа, – призналась Ася. – Он готов был немедленно взять вину на себя, но решил посмотреть, как будут развиваться события дальше. Может, удастся каким-то образом скрыть причастность Фомушкиной к убийству.

– А куда он дел деньги? – поинтересовался Семен.

– Честно говоря, я у него даже не спросила. Вчера было столько потрясений от его признания и даже просто от осознания пребывания их с матерью в загородном доме во время убийства отца, что я в себя не совсем пришла даже сегодня.

– Почему Зацепин признался только вчера? – спросила Уля.

– После выхода статьи он понял, что Копцова обязательно попадет под подозрение. Ее свяжут с Фомушкиным и пропавшими деньгами. Затем выйдут на Фомушкину, ведь камеры зафиксировали двух женщин. И как только выяснится, что они не сообщницы, мама попадет под подозрение. Алиби нет только у нее, поэтому полиция решит, что это она убила мужа… Предлагаю идти от противного. Я не прошу вас доказывать невиновность Фомушкиной. Наоборот, я прошу вас помочь доказать мне ее вину.

Ася замолчала. Слезы рвались наружу, но плакать было нельзя. Так как жалость, которую она могла бы вызвать, – плохой советчик. Те, кого она пригласила в помощники, должны быть беспристрастными, а еще лучше – испытывать к Асе и ее семейству некую неприязнь, а значит, и подозрения, что она что-то пытается от всех скрыть.

И хорошо, если они на этом не зациклятся, иначе их помощь будет чисто символической. Да, Ася не хочет, чтобы они разгадывали тайны ее семьи, а если не получится, то сами что-то додумывали. И как только она увидит, что они роют не там, где нужно – или не там, где хотелось бы ей? – Ася тут же откажется от их помощи.

– Когда я впервые попала в редакцию, мне показалось, что я вернулась. Вернулась туда, где мне уютно, многолюдно, шумно и ужасно хлопотно. Как раз то, что нужно. Я почувствовала, что попала в дружную семью. Поэтому я и прошу у вас помощи. К чужим я бы не обратилась.

– Что ж, давайте попытаемся, – согласился Слава. – Фомушкина утверждает, что слышала за дверью своей комнаты чьи-то шаги. Это не мог быть Зацепин. Копцова тоже еще не пришла в себя. Значит, или это был кто-то другой, или Фомушкина врет. И если доказать, что в дом никто незамеченным проникнуть не мог, Фомушкину со всей вероятностью можно считать убийцей.

– Отсюда, – заключил Стас, – первое наше действие: добыть записи с камер видеонаблюдения соседского дома, что установлены напротив черного хода.

– Зацепин предположил, что соседи ни за что не согласятся отдать записи даже для полиции, так как не захотят быть замешанными во что-то криминальное, – засомневалась Ася.

– Если не захотят, значит, их и в самом деле придется причислить к шайке преступников.

– Каким образом?

– Например, устроить возле их дома некую суматоху, – предложил Слава, – и представить дело так, будто сейчас подъедут другие представители СМИ, в том числе телевидение. Попытаться взять интервью у хозяев дома или охраны о том, кто из членов семьи или из числа охранников проник с черного хода в дом бизнесмена Фомушкина, ограбил его и затем убил.

– Думаешь, сработает?

– Если не очень, можно и другие газеты, и телевидение подключить.

– Но это же дохлая утка, – засомневалась Уля.

– Уленька, журналистская утка не может быть дохлой, – возразил Стас. – На то она и утка. Я предлагаю это сделать сегодня же. Или мы к вечеру разживемся записями с видеокамер, или…

– …Благополучно окажемся в кутузке, – продолжила Уля. – Неизвестно еще, что за фрукт там проживает. А то еще и так наваляют, что мало не покажется.

– И все же попытаться стоит. Может, там хозяин вполне адекватный?

– Был бы адекватным, давно записи или хотя бы их копии в полицию отнес.

– Хорошо. Что еще можно предпринять? – спросила Ася.

Это было немного не то, чего она ожидала. Ей представлялось, что они посидят, поговорят и выяснят какие-то новые детали. Заметят какие-то нюансы, о которых она знала и раньше, но не придала им значения. Так сказать, взглянут свежим, не замыленным взглядом на ситуацию, которую Ася уже рассмотрела со всех сторон. А то что они предлагают сейчас, настолько нереально, что даже и думать об этом не хочется.

– Пока ничего. А чтобы устроить возле соседского дома подобие сборища, нам понадобится весь наш сегодняшний состав. Шесть человек с фотоаппаратами – это уже что-то. Ну что – едем?

– Я на машине. Слав, твоя на ходу? – спросил Стас.

– Бегает еще.

– Значит, на двух поместимся все.

– Неужели это единственная возможность раздобыть материал? – попыталась возразить Ася. – Может, есть еще какие варианты?

– Куча. Только времени у нас нет. Если мы сейчас же не выедем, через час эта идея нам самим покажется бредовой.

Ася, наверное, сошла с ума, раз согласилась на эту невообразимую аферу. Она ехала в машине со Стасом, остальные составили компанию Славе. Нетрудно догадаться, что им хотелось обсудить все без Аси и Стаса. Значит, ей только показалось, что они поняли друг друга?

Заезжать за ключами от загородного дома не пришлось, так как они оказались у Аси в сумке. Все дружно решили, что, не видя собственными глазами места преступления, раскрыть убийство невозможно. И Ася уже жалела, что приняла столь необдуманное решение. Но Зацепина нужно было выручать, а потому и способы выбирать не приходилось.

Подъезжая к дому, решили все же войти с черного хода, как это сделал предполагаемый преступник, поэтому остановились у задних ворот. Пока высыпали дружно из машин и оглядывали забрызганные чем-то камеры внешнего видеонаблюдения, фотографируя и шумно обсуждая увиденное, входить внутрь уже не понадобилось, так как желаемое было достигнуто: их заметили!

Два охранника из дома напротив уже покинули свой пост и вышли на улицу узнать, что происходит. И не успели опомниться, как оказались в плотном кольце журналистов. Защелкали фотоаппараты, ослепляя вспышками охранников, посыпались вопросы:

– Вы знаете, что ваш сосед был убит два месяца назад?

– Тогда почему не передали записи с камер видеонаблюдения охраняемого вами дома полиции?

– Что вы скрываете?

– Правда ли, что на этих записях есть убийца?

– Вам известно, что он вышел из вашего дома и вошел с черного хода в дом Фомушкина?

– Если это не так, не могли бы вы ознакомить нас с этими записями с видеокамер?

– Или вас больше устроит, если мы сейчас пригласим сюда телевидение?

Охранники сначала пытались разогнать прилипчивых папарацци, грозились вызвать полицию, но передумали и принялись созваниваться с хозяевами.

Ася так боялась, что их заберут в полицию, что плохо осознавала происходящее. Сердце ее от ужаса стремилось выпрыгнуть наружу, но не решалось и только билось, словно в клетке, заставляя Асю замирать и надеяться на чудо. Однако шумная компания, видимо, знала, что творит, а потому отступать не собиралась.

В какой-то момент Ася почувствовала, как ее тянут к машине, и вот они уже едут обратно. Все смеются, обмениваясь впечатлениями, а у Аси заложило от волнения уши. Неужели все закончилось и их даже не арестовали за подобное хулиганство? Или она ошибается и это представление называется совсем по-другому? Надо будет потом расспросить, как именно.

Глава 18

Они сидели перед компьютером и не отрывали взглядов от монитора. На всякий случай начали просматривать копии записей с самого утра. То, что им удалось обнаружить, превзошло все ожидания. Оказалось, что через заднюю калитку ворот в дом и в самом деле проникли двое мужчин. В одном они без труда признали Зацепина.

Но другого узнать было невозможно, так как бейсболка и темные очки полностью скрывали его лицо. И подходил к калитке он дважды: сначала с утра покрутился поблизости, видимо, ища камеры и пытаясь их вывести из строя – теперь уже было известно, каким образом, – затем второй раз, когда прошел через заднюю калитку.

Семен увеличил картинки, сделал фотографии. Однако этот мужчина никому из них не был знаком, так что и разглядывать особо было нечего, потому как абсурдно пытаться узнать того, кого не знаешь вовсе.

– Значит, чужой в доме был, – заключил Слава. – Поэтому пока мы автоматически исключаем Фомушкину из подозреваемых. Значит, она и в самом деле слышала шаги убийцы.

Ася не в силах была участвовать в обсуждении, она окаменела от одной только мысли, что мать также могла быть убита, просто за компанию.

– Мы видим потенциального убийцу, но ничего о нем не знаем. Нам даже неизвестно, на какой машине он приехал. Видимо, он оставил ее вне видимости камер. И чтобы это узнать, придется изучить видеозаписи с камер других соседей, что практически невозможно. По крайней мере, немедленно.

– Итак, время его прихода – пятнадцать двадцать. Значит, он уже знает, что в доме, кроме Фомушкина, находится его жена, так как наверняка слышит их разговор. Он видит, как Фомушкина выходит из комнаты мужа и направляется в свою. Проходит мимо ее двери, скорее всего, размышляя о том, с кого начать. Затем, не услышав ничего подозрительного, направляется в комнату Фомушкина и убивает его.

– Почему он затем не возвращается к Фомушкиной?

– Потому что слышит, как внизу хлопает входная дверь – мы знаем: пришла Копцова, – вот и опасается зря светиться. Решает не рисковать. А может, специально оставляет в живых Фомушкину, чтобы подставить ее под убийство. И это ему удается. Даже у Зацепина закрадывается подозрение, что мужа убила она. Тогда что говорить о чужих людях?

– Время выхода незнакомца из калитки задних ворот – пятнадцать тридцать семь. Теперь нам известно точное время убийства: между пятнадцатью двадцатью пятью, учитывая время на дорогу к дому и обратно, и пятнадцатью тридцатью тремя.

– Как же мало нужно времени, чтобы незаметно убить человека и тихо скрыться с места преступления! – воскликнула Ульяна.

– Не преувеличивай, пожалуйста. Преступлений без следов не бывает. И мы на след преступника вышли.

– Да им может быть кто угодно: от профессионального грабителя до обычного домушника.

– Ну не скажи! Тот, кто пришел в дом грабить, не станет безо всякого основания убивать.

– Но он мог и не знать, что в доме кто-то есть, вот и вынужден был убить.

– Да, как же! Одного свидетеля неудавшегося ограбления убил, а другого оставил? Нет, здесь что-то не так, как кажется на первый взгляд. Мы упускаем главное, – заявил Слава.

– Согласен, – поддержал Стас. – Если мы будем полагаться на случайности, нам вовек не найти преступника. Я предлагаю считать, что преступление было запланированным. А так как большинство преступлений происходит из-за денег, то и в нашем случае свою роль сыграла та крупная сумма, которая должна была появиться в доме и о которой наверняка знал преступник.

– Когда мы проверяли записи, мне что-то показалось, – вступила наконец в разговор Ася. – Мы можем еще раз их просмотреть? Вроде бы в кадре промелькнул «Фольксваген». Копцова уезжала от Марии Ивановны в день убийства тоже на «Фольксвагене».

И они снова углубились в изучение записей, останавливаясь на каждой проезжающей мимо машине.

– Стоп! Вот эта машина, «Фольксваген» темного цвета. Номер можно разглядеть?

– Плохо, но если увеличить… единица и две девятки. После номера буквы «о» и «г». Регион – три семерки.

– Это та самая машина! И она не могла случайно появиться здесь.

– Значит, у Копцовой есть сообщник. Она несла в дом деньги для того, чтобы потом ее сообщник, убив Фомушкина, мог вынести их через черный ход.

– Что-то как-то уж очень сложно.

– Разбогатеть на кругленькую сумму, ни перед кем не отчитываясь, убить хозяина денег и подставить под убийство своего заклятого врага, о мести которому она думает день и ночь, – разумеется, сложно. Но ей это удалось.

– Все равно непонятно. Зачем Копцовой подниматься на второй этаж, когда она очнулась, после того как ее ударили по голове?

– Она же не ожидала, что ее ударят, да еще деньги отнимут. Может, она думала, что это Фомушкин на нее напал, чтобы забрать деньги? Вот и шла к нему на разборки, чтобы деньги вернуть. И если бы Фомушкин оказался жив и без денег, она бы сделала вывод, что это сообщник Фомушкина ее оглушил, чтобы обокрасть. А как увидела, что Фомушкин мертв, кинулась вон из дома… Но так как деньги все равно исчезли, наверняка отправилась к своему сообщнику, чтобы потребовать деньги назад, – заключил Слава.

– А когда выяснила, что деньги и в самом деле пропали, довольствовалась тем, что подставила под убийство Трунова, предусмотрительно оставив на месте преступления бокал с его отпечатками пальцев. Не материальное, так моральное удовлетворение все же получила. Она, наверное, до сих пор гадает, у кого же находятся ее денежки?

– Кстати, мы еще не посмотрели, когда из калитки вышел Зацепин.

И они снова уткнулись в компьютер.

– Да, это он. Выходит в шестнадцать тридцать одну… Между прочим, в руках у него ничего нет. А деньги-то где? – спросил Семен. – Кстати, у выходящего незнакомца тоже ничего не было в руках. А просто по карманам такую крупную сумму не разложишь.

Все переглянулись и уставились на Асю.

– Мне-то откуда знать? Зацепин сказал, что взял деньги с собой.

– Может, где в саду по пути спрятал?

– Это мы у него самого спросим. А пока на повестке Копцова, явный организатор убийства. И тот подозрительный тип – не только ее сообщник, но и убийца.

– Тогда нам срочно нужно с ним встретиться. Ася, тебе в полиции удалось узнать, кто он и где живет?

– Да, конечно, – Ася вытащила из сумки блокнот. – Хозяин «Фольксвагена» – Шестаков Герман Владимирович, сорока лет, бизнесмен, руководитель компании «Эльф», адрес…

– Кто-нибудь о его фирме слышал? Ничего, мы потом о нем в Интернете поищем. Ася, как ты думаешь, полиция уже была у него?

– Не знаю. Скорее всего, была. Чтобы узнать, что его машина делала в дачном поселке в день смерти Марии Ивановны.

– Что ж, будем это иметь в виду. Нам немедленно нужно с ним встретиться и задать свои вопросы, более каверзные. Если у него получилось отвертеться от полиции, то с нами такие шутки не пройдут, потому что нам есть чем его огорчить.

Через пятнадцать минут компания на обеих машинах мчалась к таинственному Шестакову Герману Владимировичу. Время близилось к восьми вечера, и нужно торопиться, если они хотят, чтобы уже завтра общественность узнала предполагаемое имя убийцы бизнесмена Фомушкина.

Шестаков оказался дома, но дверь не открыл и разговаривал с ними довольно уверенно и крайне грубо, грозясь вызвать полицию. По всему видно, что с ним следователь еще не говорил, или, скорее всего, Шестаков так легко от него отделался, что даже не опасается вновь объясниться с правоохранительными органами.

– Герман Владимирович, – начал переговоры Слава, – мы, конечно, не полицейские, но знаем о вас куда больше, чем они. И если вы откажетесь с нами побеседовать, то в завтрашней газете на первой полосе выйдет статья с жирным заголовком: «Найден убийца бизнесмена Фомушкина», а рядом ваша фотография и фамилия. Представляете, какой это вызовет резонанс в обществе? Один бизнесмен убивает другого, чтобы воровка и грабительница банка Копцова могла спокойно спать по ночам. Неужели вам ее спокойствие дороже собственной воли?

На какое-то время за дверью воцарилась тишина.

– Герман Владимирович, посмотрите, пожалуйста, в глазок. Я вам показываю свое удостоверение. Я журналист, мое имя Нечаев Владислав Юрьевич. Рядом находятся мои коллеги. Если вы против того, чтобы принять нас всех, то поговорите хотя бы с двумя из нас. С нами находится дочь убитого Фомушкина, тоже журналист.

Ася достала из сумки паспорт и протянула Славе.

– Вот, смотрите, я вам показываю ее паспорт. Поговорите с нами, и тогда в завтрашней газете о вас не будет ни строчки. Ну же, Герман Владимирович, решайтесь, у нас уже заканчивается терпение. Вы же понимаете, что если вы нам ничего не расскажете, то нам придется самим что-то выдумывать, а после выхода статьи полиция всеми правдами и неправдами выколотит из вас признание.

– Хорошо, – сдался Шестаков. – Вы и Фомушкина можете остаться, остальные пусть уйдут.

Стас, Лена, Ульяна и Семен, переглянувшись, быстро спустились вниз. Дверь распахнулась, перед Асей и Славой предстал невысокий, полноватый и лысоватый господин с бледным лицом и бегающими глазками.

– Проходите. Туда, на кухню. – Он указал рукой в глубь квартиры.

Судя по убранству кухни, Шестакова вряд ли можно было назвать удачливым бизнесменом. Если, конечно, это не бутафория и хорошо продуманное представление для полиции или таких непрошеных гостей, как журналисты. Не может такого быть, чтобы Копцова связалась со столь жалким субъектом.

– Присаживайтесь и выкладывайте, что вам от меня нужно. Поздно уже. Я ложусь рано, так как встаю чуть свет. Дела мои, как вы видите по обстановке, оставляют желать лучшего, поэтому приходится крутиться как белка в колесе.

– И где же была эта белка в день убийства Фомушкина, то есть в субботу двадцатого июня?

– Это шантаж чистейшей воды. И я отказываюсь отвечать на ваши вопросы, пока вы мне не дадите гарантий, что в прессе обо мне не появится ни строчки.

– Герман Владимирович, нам нужны не вы, а Копцова. Вы даже не спрашиваете какая? Поэтому смело можно утверждать, что хорошо знакомы именно с той, которую имеем в виду мы. Так вот, вы нас интересуете исключительно как информатор. А беречь информатора для нас – дело чести. Да будет вам известно, что источник информации – это самое ценное, что есть у журналиста помимо собственной репутации. А ею мы дорожим. Наша привилегия и обязанность – сохранять конфиденциальность контактов с информаторами.

– По поводу обязанности – это само собой разумеется. А что за привилегия?

– Вы для нас – довольно специфический тип источника информации, который готов, как я понимаю, иметь с нами дело только потому, что мы, со своей стороны, обладаем опасной для вас информацией.

– Допустим. И что дальше?

– Не углубляясь в этику наших, прямо скажем, непростых отношений, хочу отметить два правовых момента. Это две карающие статьи уважаемого нами – надеюсь, и вами тоже – Уголовного кодекса: одна – за шантаж, другая – за сокрытие преступления.

– Ну вот, а я вам что говорю: шантаж чистейшей воды!

– Скажу даже больше: то, что позволено любому оперативнику, по отношению к журналисту может быть квалифицировано как соучастие в преступлении.

– Вот и получается, что вы самые настоящие преступники, раз меня пытаетесь шантажировать.

– А вот в этом, Герман Владимирович, вы как раз и ошибаетесь. Я не собираюсь вас шантажировать, но предлагаю вам бартерную сделку: вы нам выдаете информацию о Копцовой, а мы о вас нигде не упоминаем ни строчки. Более того, обязуемся беречь вас как зеницу ока. По-моему, такое сотрудничество принесет взаимовыгодную и максимальную пользу.

– Не верю я вам. Вы, журналисты, на любую подлость пойдете ради сенсации. Продадитесь любому, кто больше заплатит.

– Не буду клясться за всех своих собратьев по перу, но журналисты нашей газеты не представляют для вас никакой опасности.

– Слова и ничего более. Не зря вашу профессию считают второй древнейшей. Навидался я на своем веку проституток, так они перед вами – дети малые.

– Хорошо. Если вы не верите мне на слово, давайте поговорим о законодательстве, которым предусмотрен любой наш шаг. Журналист, проводя расследование, может столкнуться с информацией о совершенном преступлении. И, публикуя такую информацию, он должен учитывать следующие обстоятельства. Статья сто сорок четвертая УК РФ гласит, что по сообщению о преступлении, распространенному в СМИ, прокуратура дает задание следственным органам провести проверку. В этом случае редакция обязана передать правоохранительным органам все имеющиеся документы и материалы, подтверждающие сообщение о преступлении.

– Тогда о чем мы вообще сейчас с вами толкуем? Да прокурор просто вытрясет из вас сведения об информаторе, то есть обо мне.

– Не торопитесь, Герман Владимирович. Все совсем не так, как вы думаете. Редакция действительно предоставляет правоохранительным органам требуемые материалы и данные о лице, предоставившем их. Но – и обратите на это особое внимание! – за исключением случаев, когда это лицо поставило условие о сохранении в тайне источника информации.

– Не может быть! Я вам не верю.

– Зря. Потому что в соответствии со статьей сорок девятой Закона «О средствах массовой информации» журналист обязан – обратите и на это особое внимание! – сохранять конфиденциальность информации, а также ее источника. И в случае если лицо, предоставившее информацию, поставило условие о сохранении в тайне источника информации, то журналист не имеет права разглашать этот источник. Наоборот, он обязан сохранять его конфиденциальность. Редакция также обязана хранить этот источник информации и не вправе называть лицо, предоставившее све- дения…

«…За исключением случаев, когда требование об источнике информации поступило от суда, в производстве которого находится дело, – продолжила Ася про себя и, вздохнув, опустила глаза. – Глупец тот, кто до конца поверит журналисту».

– …иначе редакция также нарушает действующее законодательство, – самозабвенно продолжал Слава. – Вот в этом-то и заключается наша привилегия. Повторюсь еще раз: беречь информатора для нас – дело чести, а информатор – это самое ценное, что у нас есть помимо собственной репутации.

– Так-то оно так, но где гарантия, что вы выполните свои обещания?

– Обязанность сохранять конфиденциальность об источнике информации дает очень важное право журналисту: на любой нажим властей с требованием выдать источник мы отвечаем твердым отказом. Потому что защита источника – одно из основополагающих условий свободы печати. Не будь подобной защиты, люди вряд ли откровенничали бы с нами. И если вдруг о какой-то газете пойдут слухи, что она самым бессовестным образом раскрывает своих информаторов, представляете, как ее вываляют в грязи? И не только наши собратья по профессии. Вся общественность плюнет этой газете в лицо.

– Ну тогда не знаю, что и сказать, – засомневался Шестаков.

– Герман Владимирович, неужели вы думаете, что мы пришли бы к вам с разговорами, если бы в самом деле считали вас убийцей? Неужели вы смогли подумать, что мы стали бы торговаться с преступником? Мы бы вас просто выдали полиции, а она нашла бы способ выбить из вас признание. Мы знаем, что вы не преступник, поэтому предлагаем вам сотрудничество, чтобы никто и нигде не трепал ваше доброе имя.

– Хорошо. Я все расскажу. Я к этому убийству и в самом деле не имею никакого отношения. Весь день двадцатого июня я был на работе. Это может подтвердить сторож. Фирма в этот день не работала, я один сидел в кабинете и разбирался с накопившимися делами. Со мной также была секретарша. То есть у меня двое свидетелей. Надеюсь, этого достаточно?

– Тогда что делала ваша машина недалеко от дома Фомушкина?

– Мою машину брала на время Копцова, чтобы съездить на встречу с Фомушкиным.

– Неправда, – вступила в разговор Ася. – Копцова приехала на такси, и это доказанный факт. И уехала также на такси. К тому же ваша машина стояла совсем на другой улице, позади участка Фомушкина, а Копцова входила с парадного входа. Более того, камеры внешнего видеонаблюдения соседей показали, что из вашей машины выходила вовсе не женщина. Из нее вышел мужчина такой же комплекции, как у вас. Причем приезжал этот мужчина дважды.

Шестаков побелел как мел и принялся растирать грудину в области сердца. Казалось, что он сейчас упадет в обморок.

– Один раз, чтобы вывести из строя видеокамеры внешнего наблюдения, расположенные у калитки черного хода. А в другой раз мужчина вошел через этот черный ход в дом и убил Фомушкина. И мы точно знаем, что это были… вы.

Шестаков вскочил с места и бросился к раковине, по пути хватая со стола стакан. Слава тоже привстал, наблюдая за Шестаковым, потом, видя, что тот жадно пьет воду, чуть не захлебываясь, снова сел. Шестаков вернулся к столу и тяжело плюхнулся на стул.

– Я никого не убивал. Я был на работе. Это подтвердят секретарша и сторож.

– Сначала подтвердят, а когда увидят, что вам не выкрутиться, тут же сдадут с потрохами. Купленные свидетели – штука ненадежная. Профессионалы-дознаватели знают, как получить нужную информацию. А если вы все расскажете нам, ни о вас, ни о ваших свидетелях никто даже не вспомнит.

– Но свидетели могут рассказать только то, что я уезжал из офиса лишь один раз. Вернулся через полтора часа и больше никуда не отлучался.

– Допустим. Куда вы уезжали и зачем?

– К дому Фомушкина, чтобы забрызгать камеры краской… Но Фомушкина я не убивал.

– Если Фомушкина вы не убивали и второй раз к дому не приезжали, значит, приезжал кто-то другой, очень похожий комплекцией на вас? – спросила Ася.

– Но это же абсурд! – произнес Слава, взглянув на Асю. – Мы что, сейчас будем обсуждать фантастическую версию о двойниках? Не лучше ли признаться, Герман Владимирович?

– Повторяю: я никого не убивал!

– Как же так? Признались с первым приездом, так уж признавайтесь и со вторым.

– Слава, он и в самом деле не был там во второй раз.

Шестаков затравленно глянул на Асю.

– Да-да, Герман Владимирович, в момент убийства моего отца вы и в самом деле были в своей конторе. И это не вы приезжали к нашему дому. Не вы вошли с черного хода. И уж тем более не вы убили моего отца. Ведь так?

– Да. Это был не я.

– Тогда кто?

– Я не могу вам этого сказать… Иначе не доживу даже до завтра.

– Ася, неужели ты не видишь, что он нам морочит головы?

– Нет, Слава. Он говорит чистую правду. Второй раз приезжал Трунов.

Шестаков схватился одной рукой за голову, другой снова принялся растирать грудь.

– Вот видите, Герман Владимирович, вам даже не пришлось называть его имени. И ваша совесть почти чиста. Но если вы нам сейчас же не расскажете все, то завтра в газете будете фигурировать как сообщник Трунова. И получите двойной срок за убийство уже как банда, в которую мы включим еще и Копцову. Рассказывайте же, пока у нас не лопнуло терпение!

– Хорошо. Все равно вы знаете главное. Осталось рассказать совсем немного. Мы с Труновым знакомы с детства. Но наши пути разошлись. Он очень быстро разбогател, у меня же разбогатеть не получилось. Поэтому ни о каком продолжении нашей дружбы и речи не могло быть. Мы практически забыли друг о друге. Но три месяца назад он вдруг вспомнил обо мне и предложил хорошо оплачиваемую работу. Я должен был познакомиться с Копцовой и начать за ней ухаживать. О том, что она серьезно заинтересуется мной, не приходилось даже мечтать. Но Трунов считал, что у любой женщины в обязательном порядке должен быть воздыхатель, безответный, влюбленный без памяти и всяких надежд, но вселяющий уверенность, что она еще не утратила своей привлекательности. Я одаривал ее цветами, подарками, на которые мне Трунов давал деньги. Постепенно Копцова привыкла ко мне и уже терпимее относилась к моим ни к чему не обязывающим ухаживаниям. Я представления не имел, зачем это было нужно Трунову. Только теперь понял, что он мог пригласить на эту работу именно меня, потому что я и в самом деле одной с ним комплекции. Видимо, он готовился к тому, чтобы при удобном случае меня подставить. Так и вышло. Теперь я должен доказывать, что не был второй раз возле дома Фомушкина и уж тем более его не убивал.

– Ничего и никому вам доказывать не придется. Живите спокойно и ничего не бойтесь. Мы вам гарантируем конфиденциальность. Никто, а особенно Трунов, никогда не узнает, что именно вы нам о нем рассказали.

– Почему Трунов оказался в той же бейсболке и солнцезащитных очках? – спросила Ася.

– Это его бейсболка и очки. Он сказал, что так меня никто не признает. И велел оставить их в машине.

– Скажите, а где вы находились тринадцатого августа в четверг?

– На работе, где же еще-то?

– А на работу на какой машине приехали?

– На служебной. Я на своей езжу редко. Мне выгоднее на служебной машине ездить, так как все расходы по ее обслуживаю несет фирма.

– Где в это время находилась ваша машина?

– Не знаю… Ах да! Как раз накануне позвонила Марианна и, сославшись на то, что ее машина в ремонте, попросила мою на пару дней.

– Разве вас полиция не спрашивала об этом дне и о том, где находилась ваша машина?

– Спрашивала. Я ответил, что племяннику давал покататься, а уж где он ездил, лучше спросить у него.

– И что – спросили?

– Нет. Он на море уехал и приедет только через пару недель… А когда приедет, вряд ли что вспомнит. Молодой, глупый. Ветер в голове, одним словом.

– А вас спрашивали о Копцовой?

– Да. Но я сказал, что понятия не имею, кто она такая.

– Раньше Копцова брала у вас машину?

– Да. Еще пару раз. Уже не помню, по какой причине.

– Вы знали, куда едет Трунов на вашей машине двадцатого июня?

– Он брал машину не для себя, а для какого-то родственника.

– Разве вы ничего не заподозрили, когда он поручил вам испортить видеокамеры?

– Он же не убить кого-то попросил.

– А как он вам это объяснил?

– Никак. Сказал «Надо!» и просто заплатил.

– Герман Владимирович, в ваших интересах, чтобы никто не узнал о нашем разговоре. Забудьте, что мы к вам приходили. А мы забудем ваше имя и адрес. Ни одна душа не узнает, что именно вы нам рассказали о Трунове.

– Я очень на это надеюсь. Потому что хуже позора может быть только смерть.

Прежде чем выпустить нежданных и опасных гостей, от которых теперь зависела его жизнь, Шестаков заглянул в глазок и, убедившись, что на лестничной площадке пусто, открыл дверь. И тут же захлопнул ее, как только Ася и Слава переступили порог.

Они не стали вызывать лифт, а спустились по лестнице, чтобы убедиться, что там и в самом деле нет никого из следящих за квартирой Шестакова. Лучше проверить, чем потом винить себя за неосмотрительность. Теперь, с такой убийственной информацией, и им придется ходить да оглядываться. Но это только до момента, когда разгромная статья выйдет в свет и факты убийства двухмесячной давности обнародуются.

И снова они уселись за длинный стол в кабинете Ульяны.

– Как ты догадалась, что вторым был Трунов? – спросил Слава.

– Я смотрела на Шестакова, а видела перед собой Трунова: невысок, полноват, лысоват. Сказала наугад. Уж очень Шестаков труслив, чтобы пойти на убийство. А для Трунова переступить через чью-то жизнь ничего не стоит.

– Откуда такие сведения?

– Знакомая одна, почти его соседка, все сплетни о нем порассказала. С ним даже соседи опасаются общаться.

– Допустим – пока сие не будет доказано, – что это Трунов убил Фомушкина. А мы не идем на поводу у Шестакова?

– У нас увеличенные фотографии только первого мужчины. Надо попытаться разглядеть ближе второго.

Семен тут же сделал требуемые фотографии.

– Ну что? – спросил Слава. – Ты узнаешь его? Здесь на нем другая одежда.

– И другое лицо. Да, это несомненно Трунов, – подтвердила Ася. – Вот, бейсболка хоть и надвинута на лоб и глаза под черными очками спрятаны, а подбородок-то двойной, и губы узкие его, Трунова. У Шестакова губы чуть полноватые, а подбородок скошенный, поэтому он выглядит каким-то жалким и даже обиженным, что ли.

– А может, тебе просто очень хочется, чтобы это был Трунов?

– Да. Мне очень хочется, чтобы это был он. Но я не слепая. И прекрасно отличаю Шестакова от Трунова. Вы не видите отличий, потому что не беседовали с Труновым на расстоянии вытянутой руки. А я его хорошо разглядела. Да и браслет золотой у него на запястье, видите? Шестакову такой дорогущий и во сне не приснится. Трунов этот браслет никогда не снимает, сам говорил. Так как он у него заговоренный. Видите, как старательно прячет левую руку?

– Хорошо, убедила. Но для статьи одной фотографии мало. Что там за слухи о Трунове?

Ася пересказала все, что запомнила, и Лена отправилась к своему компьютеру. Времени на подтверждение слухов ей дали всего около часа.

– Но о Копцовой мы же тоже будем писать? – спросил Семен. – Я тут вспомнил, что Мария Ивановна передавала мне какие-то снимки. Сказала, что «они бесполезные, но есть-то не просят, а потому пусть полежат, созреют». Пойду погляжу, может, уже созрели?

– Стас, пойдем набирать статью, – предложил Слава. – Ты, Уля, просматриваешь материал, что должен выйти в завтрашней газете, и готовишь место для статьи.

– А я? – спросила Ася.

– Мы втроем идем к тебе в кабинет писать статью. Собираемся вместе через час.

Глава 19

Пока Слава и Стас наперегонки диктовали текст, Ася торопливо стучала по клавишам, пытаясь вставить хоть слово от себя, но профессионалы тут же приводили свои аргументы, и Ася соглашалась, так как у двух столь недюжинных – да еще к тому же и мужских – умов, скрип которых она слышала, все же больше логики. И ей приходилось оставлять за кадром ворох накрывающих ее с головой эмоций, уступая право на них читателям.

Они писали о резонансном преступлении, которое никого не оставит равнодушным и поднимет целую бурю общественного негодования. Требовали ответов от правоохранительных органов, не удосужившихся довести дело по поимке убийцы бизнесмена Фомушкина до конца, игнорировавших убийство Евсеевой, а также переквалифицировавших убийство банкира Берлицкого в самоубийство. Задавали каверзные вопросы о банках, которые с их изощренной системой никогда внакладе не остаются, а потому ни собственники, ни руководство за доведение своих кредитных организаций до банкротства почти никакой ответственности не несут.

И связующим звеном этих, казалось бы, далеких друг от друга проблем выступали Трунов и Копцова, два сотрудника коммерческого банка «Солли» – один бывший, другой работающий и ныне, – за которыми тянется не только длинный шлейф банковских афер и хищений, но и убийств ради наживы.

– А мы не переборщили? – спросила Ася. – Ведь судом еще не установлено, что они воры и убийцы.

– Мы и не пишем, что они воры и убийцы. Мы пишем всего лишь про шлейф с уликами и фактами. Который с успехом может оказаться и не их, но это уже они пусть в суде попытаются доказать.

В кабинет с кипой фотографий ворвался Семен.

– Не хотите взглянуть, что я отыскал в своих архивах? – торжествующе потряс он над головой снимками, и те веером разлетелись по комнате.

– Ну, Сеня, теперь сам и собирай.

– Да с удовольствием! За такие факты, которые я вам принес прямо на блюдечке с золотой каемочкой, мне надо благодарность объявить.

– Считай, что ты ее уже получил. Давай быстрее, показывай свои сокровища.

Семен собрал фотографии, немного повозился, сортируя по датам, и принялся важно выкладывать их по одной.

– Копцова и Трунов. Вечер пятнадцатого июня.

– Утром пятнадцатого отец положил деньги на депозит в банк «Солли». Значит, Трунов был в курсе.

– Вот они снова вместе. Это уже шестнадцатого. Затем восемнадцатого и девятнадцатого. Что говорит лишь об одном: они никогда и не расставались! Тогда как же тот факт, что Трунов когда-то кинул Копцову? Не могла же она простить его?

– Ни в коем случае! – воскликнула Ася. – Женщина такое не прощает. Просто то, что их связывает сейчас, заставляет действовать сообща.

– И что же это? А может быть, кто? Удастся ли нам разгадать эту новую загадку?

– Поживем – увидим. Так откуда такое роскошество, Семочка?

– Видимо, Мария Ивановна еще задолго до того, как собиралась начать расследование о хищениях в банке, уже потихоньку собирала материал. Эти фотографии в расследование не вошли, так как она вела наблюдение только за Копцовой. И, скорее всего, посчитала, что Трунов, случайно попавший в поле зрения, – лишний элемент в ее расследовании.

– Надо полагать, что убийство Фомушкина они тоже задумали вместе.

– Сеня, что на последнем снимке? – спросила Ася, чувствуя, как покалывает от предчувствия сердце.

– Да, Асенька, ты не ошиблась. Фото от двадцатого июня. – И Семен с размаху шлепнул на стол, словно козырную карту, бьющую все остальные, вместе взятые, последнюю фотографию.

Все склонились над снимком.

– Не может быть! Трунов покидает дом в половине пятого дня, а в семь часов уже горячо обсуждает убийство с Копцовой?!

– Скорее всего, выясняет, где деньги. На мирную беседу совсем не похоже.

– Но почему тогда Мария Ивановна не стала заниматься Труновым, когда узнала об убийстве?

– Вероятно, потому, что им уже занялись соответствующие органы. И Мария Ивановна пустила все силы на разоблачение банковских махинаций Копцовой. А когда Трунова оправдали, ее уже не было в живых.

Ася судорожно принялась набирать номер телефона. Голова кружилась, руки тряслись.

– Елена Кузьминична, здравствуйте, это Ася Фомушкина. Я только хотела спросить: когда вы видели ту удаляющуюся от дома Марии Ивановны женщину, которая затем уехала на машине, вы обратили внимание, с какой стороны она села в машину: слева или справа… Да, я поняла. Спасибо большое. Я вам перезвоню.

Ася отключила сотовый. Щеки ее полыхали от волнения.

– Копцова приезжала к Марии Ивановне не одна. Машина стояла задом, Копцова села в машину справа. Значит, за рулем был или Трунов, или Шестаков. Если Шестаков, то он тоже в деле. Но я сомневаюсь, чтобы они так ему доверяли. Поэтому больше чем уверена, что с Копцовой на убийство ездил Трунов. Правоохранительным органам остается только выяснить их алиби на этот момент.

– Фотографии – это только косвенные улики. Неужели ты думаешь, что они заранее, перед убийством, не позаботились о своих алиби? Они потому до сих пор и на свободе, что все рассчитывают наперед.

– Если так, тогда зачем было убивать Марию Ивановну, отца? Значит, не все идет так гладко, как ими задумывается. И есть силы, которые им противодействуют. Наша публикация тоже кинет свой камень в это гнилое болото, а уж круги по нему не заставят себя долго ждать. Разойдутся так далеко, что и до них достанут.

В кабинет вошла Лена с бумагами.

– Кое-что нашла, – сообщила она, довольно улыбаясь. – И никакие не слухи, а это произошло на самом деле, но почти два года назад. Вот, смотрите. Некий Карпов В. С. подал на Трунова в суд за то, что тот попытался ухватить часть его земли. На следующий день Карпова нашли в своем доме мертвым. Сначала поставили диагноз: смерть от инфаркта, но родственники, люди довольно небедные, добились того, чтобы органы начали расследование. Однако следствие пришлось приостановить в связи с тем, что лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого, не было установлено.

– Прямо как с моим отцом, – сказала Ася. – Какая удобная формулировка. И никого уже не нужно искать.

– По ДТП, – продолжила Лена, – ничего не нашла, так как никаких зацепок. А вот о бизнесмене Глазкове И. К., который обвинил Трунова, что тот обирает вкладчиков, кое-что есть. Целая статья в прессе о том, как Трунов подал на Глазкова в суд за клевету и выиграл дело. Хотя ни о какой жалобе в прокуратуру нигде никакой информации, как и о том, что в банке проводилась проверка. Статья же наверняка заказная, то есть сплошная реклама банка – честный, неподкупный, выгодный и поможет сохранить вклады как никакой другой. По сводкам нашла информацию о том, что Глазков и в самом деле утонул на рыбалке. Если каждый эпизод рассматривать в отдельности, то он случаем так и останется. А вот если вместе, то на случайность уже не тянет. Поэтому, если правильно отразить полученные сведения, то тень на плетень навести можно.

– Вставляем в статью, – заключил Слава. – Строчи, Асенька, дальше. – И уже в пять голосов, перебивая и поправляя друг друга, принялись надиктовывать текст.

Через полтора часа статья была закончена и отредактирована. Сидели молча, переглядываясь и думая об одном и том же. Первым не выдержал Семен.

– Чего сидим-то, время только зря тратим. Или да, или нет.

– А если нет – вся работу Крокодилу под хвост?

– Тогда да? Голосуем? Кто за «да», прошу поднять руку… Единогласно. Значит, мнение Крокодила Гены игнорируем? Как-то нечестно.

– А у нас есть гарантия, что он согласится такую статью разместить в своей газете? Не забывайте, не в нашей, а все же в его собственной.

– Я предлагаю сделать хитрый ход, – сказал Стас. – Вы показываете ему статью, а если он отказывается ее печатать, говорите о том, что будете вынуждены отдать материал другой газете, так как следует немедленно выручать Зацепина. Иначе Трунов и Копцова скроются, и уже ничего не удастся доказать. Я думаю, что Мастерков Геннадий Петрович неглупый человек и пойдет на риск. Чтобы выиграть. Если не согласится – в чем я очень сомневаюсь, – вы хотя бы работу не потеряете. Решайте быстрее: время бегом бежит. Слав, ты готов?

– Хорошо. – Слава набрал номер. – Геннадий Петрович, срочный разговор по поводу скандальной статьи… Да, посылаю. – Он сел за компьютер и отправил статью Мастеркову.

– Почему ты сразу не написал о возможности поместить статью в другой газете?

– Получится так, что я его вынуждаю согласиться. Он сам должен решить.

Сорок минут напряженного ожидания.

– Что же так долго-то?

– Подсчитывает барыши и убытки. Смотря что перетянет, таково и решение. Неужели главное для него – деньги?

– Как и для каждого очень богатого человека. Правда для них не может быть ценнее денег, поэтому они у них и водятся. Молчание – золото. А потому молчать мудро, деньги умножаются, – многозначительно произнес Семен.

– От Зацепина слышал, когда тот о сильных мира сего рассуждал? – спросила Ася.

– От него. Как он там, на нарах?

– Да уж, должно быть, несладко.

– Смотрите, письмо пришло, – Слава подсел к компьютеру и открыл почту. – Дает «добро». Молоток, Крокодил Гена! Значит, гражданское сознание все же перевесило? Или выгоду какую для себя усмотрел? Но это уже не столь важно. Главное – у нас руки развязаны. Все – заканчиваем верстку и сдаем в печать.

И снова дым коромыслом. Но у Ульяны куча помощников, поэтому работа идет споро. А завтра утром читатели откроют свежую прессу, и общественность вздрогнет от творящихся у нее под носом бесчинств.

Ася вернулась домой к двум часам ночи. Стас подвез ее до подъезда и даже галантно проводил до квартиры. И только после того, как она закрыла дверь, спустился вниз. Ася увидела горящий в кухне свет, но говорить с матерью не было ни сил, ни желания.

– Мам, я не голодна и сразу ложусь спать, – крикнула она в сторону кухни. – Завтра поговорим, хорошо?

Чтобы ее вопрос так и остался риторическим, Ася быстро прошла по коридору, не дожидаясь возражений матери, юркнула в ванную комнату и, раздевшись, стала под горячий душ. Тело требовало расслабления. А голова? Та была пуста, как горшок, и, наверное, даже издала бы характерный звук, если по ней постучать.

Все мысли и чувства остались там, на работе, в статье о махинациях и убийствах. Вот и хорошо, что она освободилась от негатива. А теперь смыть с себя его остатки, и можно спокойно спать. Выйдя из душа и не дожидаясь, пока высохнут волосы, она улеглась в кровать.

«Вот и все, папочка. Я сделала, что смогла. Разве что не убила твоего убийцу, как поклялась. Но жизнь его теперь вряд ли будет отличаться от смерти. Я где-то читала, что в одном из французских монастырей есть картина «Наказание дьявола». В ней дьявол обречен держать в руках светильник, похищенный у святого Доменика. Светильник горит, жжет пальцы, но освободиться от него дьявол не имеет сил: он может только, корчась, перебрасывать его из одной руки в другую. Так вот и Трунов теперь будет перебрасывать свои смертные грехи из одной руки в другую, как жонглер булавы, объятые пламенем, а избавиться от них уже не сможет».

Она закрыла глаза, предвкушая, как погружается в глубокий сон. Однако сна почему-то не было ни в одном глазу… Ну что еще-то? Ася побродила немного по закоулкам сознания, намереваясь выгнать прячущиеся там мысли, не дающие заснуть. Однако, не обнаружив ни одной, немного удивилась. Итак, почему же она не спит? Может потому, что слишком устала? Нет, не то…

Ах да! Ее же матушка не попилила перед сном, вот Ася и чувствует, что чего-то не хватает. Помучившись еще с полчаса, Ася поднялась и вышла из комнаты. Свет на кухне по-прежнему горел. Она заглянула в пустую кухню и, подойдя к двери материной спальни, тихонько отворила дверь и просунула голову внутрь: комната была также пуста, а постель даже не разобрана.

Обойдя всю квартиру и не найдя матери, Ася, мучимая тревогой, вернулась в кухню. И только тут заметила на столе записку. Она прочла ее и сначала ничего не поняла. Прочла еще раз, еле разбирая корявый почерк: «Срочно приезжай в загородный дом одна, если хочешь застать мать живой».

Ася в растерянности опустилась на стул. Но тут же вскочила и бросилась в свою комнату. Набрала номер и словно издалека услышала переливистый звон колокольчиков, подающих сигналы из спальни матери. Наспех оделась, не найдя в сумке куда-то запропастившийся ключ от загородного дома, забрала в кабинете запасной, вернее, отцовский, и, собираясь выходить, уже повернула было ручку входной двери, как до нее вдруг дошло, что ей придется встретиться не просто с врагом, а с убийцей!

Она вытащила из кармана записку и снова перечла. Кто-то собирается убить ее матушку, если Ася откажется войти в расставленную для нее ловушку. Хорошо, она войдет… Но не с пустыми руками. Ася направилась в кабинет отца. Открыв сейф, достала пакет и прошла в свою комнату.

Вытащив пистолет, положила на кровать, привыкая к его виду. Ася даже понятия не имела, как им пользоваться. Прежде чем стрелять, нужно снять пистолет с предохранителя. Это даже ребенку известно, особенно мальчишке. Но как это сделать? Голова закружилась от одной только мысли, что придется стрелять. Ася достала из сумки сотовый и набрала номер.

– Стас, ты спишь?

– Нет, – услышала она сонный голос. – Дрова рублю.

– А мне что-то не спится. Это, наверное, на нервной почве. Поговори со мной минутку, а? Я тут фильм смотрю. И мне не совсем понятно, зачем герой так долго беседует с бандитом и только после этого взводит курок на пистолете и стреляет? Ведь бандит может просто кинуться на героя, не дожидаясь, пока тот закончит свою речь, и тот даже не успеет взвести курок, а тем более выстрелить? Что за ерунда?

– Ась, ты не могла бы просто выпить валерьянки и лечь спать?

– Теперь пока не узнаю ответа, вряд ли засну.

– Хорошо, слушай, – сдался Стас, сладко позевывая. – Обычно курки взводят не для того, чтобы просто выстрелить или выстрелить быстрее. А для того, чтобы выстрелить точнее. Потому что усилие, прикладываемое к спусковому крючку, хоть и незначительно, но уводит прицел. К тому же без взведения курка ты прилагаешь усилие для спуска в три с половиной килограмма. А уже после первого выстрела, когда курок взведен автоматически, для выстрела достаточно лишь короткого легкого нажатия на спусковой крючок с усилием в полтора килограмма. Поэтому, если ты стреляешь в упор или с близкого расстояния, то во взведении курка практически смысла нет почти никакого, так как ты и так попадешь… Хотя, если пистолет в руках женщины, все же лучше взвести курок. На всякий случай. А в фильме – это просто чисто психологическое воздействие на собеседника.

– Стас, какой же ты умный, все знаешь!

– Это знает любой мужчина.

– Скажи, а как снять пистолет с предохранителя?

– Перед выстрелом флажок предохранителя – он находится на левой стороне задней части затвора – нужно перевести в нижнее положение, в позицию «огонь». Курок встанет на предохранительный взвод, и пистолет готов к выстрелу самовзводом… Правда, мне один оперативник рассказывал, что в огневом контакте снятие пистолета с предохранителя отнимает целую секунду драгоценного времени. Поэтому, готовясь к задержанию, он поступает так: передергивает затвор, досылая патрон в патронник, ставит пистолет на предохранитель, снимая курок с боевого взвода, затем вновь отключает предохранитель и убирает пистолет в кобуру.

«А у меня-то кобуры нет, – подумала Ася. – Как же я без кобуры-то?!»

– Хотя, если честно, у нас запрещено носить оружие с патроном в патроннике.

– Почему? Само может выстрелить?

– Может, конечно, если вместо головы на плечах тыква. И никогда не выстрелит, если всегда обращаться с оружием как с заряженным. Так что лучше, если у хозяина оружия на плечах все же голова.

– Значит, это опасно?

– Опасно. Но зато позволяет этому оперу, достав пистолет, стрелять самовзводом мгновенно. Он считает, что поступать с людьми надо так, как они хотят поступить с тобой. Если успеют. Вот он и не допускает, чтобы успели. Для него идеальный вариант – выхватить пистолет и нажать на курок. Единственное, о чем надо помнить: никогда не класть палец на спусковой крючок, пока оружие не направлено на цель.

– А куда его девать? – спросила Ася, примеряясь к пистолету.

– Кого?

– Палец.

– Слушай, подруга, ты как та собака на сене: и сама не спишь, и мне не даешь.

– Ну вот, теперь я не усну из-за того, что буду думать, куда девать палец! Рассказывай уж, раз начал.

– Вот ты настырная! Видимо, из тех, кому лучше дать, что он просит, чем отказать. Указательный палец выпрямлен, то есть находится вне скобы спускового крючка. Поняла?

– Поняла. Значит, нужно успеть быстро нажать на курок, да?

– Да не на курок, а на спусковой крючок. Улавливаешь разницу?.. Вот только скорость стрелка – это вовсе не способность быстро нажимать на спусковой крючок, а умение поразить цель. Какой толк от быстрого нажатия на спусковой крючок, если пули все равно летят мимо? Поэтому главное – прицелиться, а потом уже плавно нажать на спуск. Стрелять аккуратно – не значит стрелять медленно… Да, кстати, по поводу снятия пистолета с предохранителя. Я тебе рассказывал о пистолете Макарова. А у «вальтера»…

– Нет-нет, здесь написано «макарыч».

– Постой, где написано? Что за дурацкие…

– Не бери в голову, дровосек. Я же просто пошутила. Спокойной ночи!

Проговорившись, Ася так перепугалась, что немедленно отключила сотовый. Теперь пусть что хочет о ней думает, не до него сейчас.

Итак, сначала надо снять пистолет с предохранителя. Легко сказать. Его и в руках-то страшно держать, а тут еще эти странные манипуляции. Ася без труда – какая же она все-таки умная! – нашла флажок предохранителя и перевела его в нижнее положение. Теперь пистолет готов к выстрелу. Что там дальше?

Передернуть затвор, досылая патрон в патронник. А как? Она об этом даже не спросила. Видеть, как ловко справляются герои в кино, и сделать самой – совсем не одно и то же. А если он выстрелит? Конечно, выстрелит, если нажать на спусковой крючок. Но она же этого делать не собирается?

Ася старательно выпрямила указательный палец и прижала его к рамке параллельно стволу. Главное – чтобы палец был вне зоны спускового крючка. Теперь нужно крепче ухватиться за пистолет, чтобы не выскользнул, а левой рукой передернуть затвор, то есть верхнюю часть пистолета потянуть назад, как это делают в кино, то есть на себя. Вот только дуло отвернуть куда-нибудь в сторону. На всякий случай.

Она чувствовала, как у нее от страха выступила на лбу испарина. Или ей просто жарко? Сняла куртку и снова взяла в трясущиеся руки пистолет. Нет, если она не успокоится, ничего не получится. Может, ну его, это оружие?

Ася нашла в прикроватной тумбе экстракт валерианы, сунула в рот пять таблеток и прилегла на кровать. Странно, что она так волнуется. Чего же тут странного? Мать в беде, значит, Ася должна немедленно мчаться ей на выручку, а она тут разлеглась и пытается справиться со страхом перед пистолетом.

Нет, это совсем другой страх. Даже не страх, а ужас… перед убийством, которое она намеревается совершить. Может, все обойдется? Хотя лучше на авось не надеяться. Поэтому чувство страха сейчас ей только мешает. Прав знакомый Стаса: надо и в самом деле поступать с людьми так, как они собираются поступить с тобой. Вернее, с ее матерью, что одно и то же.

Теперь главное – чтобы Ася успела выстрелить первой. А если в пистолете нет патронов? Ася почувствовала, как ее душа пытается спрятаться в пятках. Усилием воли и потрясающей логикой она заставила ее вернуться на свое законное место: патроны в пистолете есть, иначе тогда зачем ставить незаряженный пистолет на предохранитель?! Но можно же проверить? Если бы она знала как!

Присела на кровать и вытянула руки, проверяя, не трясутся ли. Плотно вложив в ладонь пистолет, чтобы не соскользнул, она попробовала прицелиться. Пистолет показался тяжеловатым, и Ася левой рукой придержала правую. Да, так легче. Старательно отворачивая дуло в сторону, она уверенно потянула затвор назад до упора, затем отпустила. Раздался щелчок, и теперь можно считать, что патрон в патроннике.

Далее поставить на предохранитель. Поставила. Что дальше? Теперь вновь отключить предохранитель и убрать пистолет в кобуру… Нет, все-таки такую чушь могли придумать только мужчины. Но раз уже она решила поиграть в войнушку, придется выполнять все эти странные действия. Вот только вместо кобуры у нее дамская сумка. Хоть что-то сделать по-своему.

Ася надела куртку, повесила сумку на плечо и покинула пустую квартиру. Теперь она готова к встрече с преступником. А если их будет несколько? Ничего, патронов хватит на всех. Наверное.

Она подошла к обочине и тут же заметила подъезжающее такси, но, почему-то махнула водителю, чтобы тот проезжал дальше. Отойдя немного от дома, остановила другую машину. Устроившись на заднем сиденье, сказала таксисту адрес. Названная сумма за проезд желания торговаться у того не вызвала. Пришлось даже пресечь его попытку за эти немалые деньги развлекать пассажирку, поэтому ехали молча.

Кто мог написать эту записку – Копцова или Трунов? Других врагов у Аси просто не было. Неужели они узнали о готовящейся статье? Кто их предал и продал – Ульяна, Слава, Лена, Стас или Сема? Не может быть, чтобы один из них! Но почему? Они тоже люди, а потому так же слабы, как и все. Нет, только не они.

А если это Мастерков их сдал? Но он же дал «добро»!.. Сначала дал, потом назад забрал. «Добро» его личное, а потому что хочет с ним, то и делает. А если позвонить ребятам? Нет, никто не должен знать, что случилось, иначе преступники расправятся с матерью. Это только Асино дело, личное. И зря она позвонила Стасу. Хотя нет, не зря, столько информации полезной получила, и дай-то бог, чтобы та ей пригодилась.

Подъехав к дому, Ася отпустила машину. Они должны видеть, что она приехала одна. Подойдя к калитке, услышала щелчок и вошла. Дом утопал в темноте. Шторы кабинета плотно задвинуты, поэтому нет даже намека на включенный монитор. Но Ася точно знала, что за ней следят, чтобы проверить, выполнила ли она условие. Не могут не следить.

Входная дверь оказалась запертой. Ася открыла и, войдя, тут же снова заперла дверь на ключ. Словно боялась, что за ней в дом может кто-то заскочить. Постояла немного, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась ей громче любого шума, вытащила пистолет из сумки и положила в карман куртки, чтобы был поближе. Прошла через холл и направилась в кабинет, где за приоткрытой дверью горел свет.

Распахнув дверь настежь, Ася вошла в пустой кабинет. Подойдя к столу, села в кресло. Монитор включен и показывает калитку главных ворот с обзором части улицы с обеих сторон. В доме царит такая тишина, что даже слышен ход старинных настенных часов в гостиной.

И тут от тени дерева отделился силуэт, Ася увидела человека, подходящего к воротам. На нем шапка-маска с прорезями для глаз и рта, но скрывающая лицо. Значит, он следил за ней с улицы. А второй прячется где-то в доме. На столе зазвонил телефон. Ася подняла трубку.

– Асенька, – услышала она приглушенный голос. – Нажми на кнопочку, чтобы я мог войти.

У Аси даже мысли не возникло ослушаться. Она открыла автоматический замок на воротах и следила, как незнакомец – или все-таки тот, кого она знала? – прошел по дорожке сада и приблизился к дому, затем раздались звуки вставляемого в замочную скважину ключа и открываемой входной двери.

Напряженно всматриваясь в проем открытой двери, Ася вытащила из кармана пистолет, осторожно открыла верхний ящик стола, но снова задвинула. Глупо так далеко класть его, ведь он может понадобиться в любой момент. К тому же то, что хочешь от кого-то спрятать так, чтобы не заметили, лучше класть на самое видное место. Ася сунула оружие под небольшую стопку газет на столе.

И тут же на пороге кабинета появился мужчина. В его руках Ася увидела пистолет, направленный на нее. Он подошел к столу, постоял немного, затем, не отрывая от нее глаз, достал из кармана глушитель и принялся неторопливо накручивать его на дуло. Ася как завороженная следила за ним, понимая, что она сейчас словно загипнотизированный змеей кролик, но ничего не могла с собой поделать: тело словно налилось свинцом.

– Неужели вы так меня боитесь, что даже лицо не решаетесь открыть? – спросила она прерывающимся от волнения голосом.

Мужчина рассмеялся, заставив Асю усомниться в своем абсолютном слухе. И только когда он стянул с головы шапку-маску, убедилась, что со слухом у нее никаких проблем. Перед ней стоял Шестаков собственной персоной.

– Не может быть! – выдохнула Ася.

– Почему же? – спросил он, скривив полноватые губы в подобие улыбки. – Ты ожидала увидеть кого-то другого?

– Кого угодно, только не вас.

– Встань, – приказал Шестаков, и Ася подчинилась.

«Вот и все, – подумала она. – А я даже не решилась что-то предпринять. Надо сразу было стрелять, только он появился. Но прежде же нужно узнать, что с матерью. Вот и узнала. Сейчас он выстрелит мне прямо в живот, и уже ничего не будет важно».

– Поверни ко мне монитор. – Шестаков мельком глянул на светящийся экран. – А теперь сними куртку. – Он протянул руку, и Ася передала куртку. – Обыскав карманы, Шестаков, не глядя, отбросил куртку к дивану. – Повернись ко мне спиной. Теперь лицом. Дай сумку.

Ася отдала. Шестаков, пятясь задом, сделал несколько шагов к дивану и сел.

– Ты тоже пока можешь сесть. Надеюсь, никто не знает, что ты здесь?

Он сунул руку в сумку, пошарил в ней и бросил возле себя на пол.

– Мне жизнь матери дороже. Где она? Что с ней?

– Спит. После снотворного.

– Что вам от нас нужно?

– Мать твоя нужна была, чтобы заманить сюда тебя.

– Для чего же вам понадобилась я? Может, вам нужны деньги? Так я сейчас достану из сейфа. Здесь есть немного. Еще чуть в квартире.

– У тебя нет столько, чтобы меня купить. К тому же то, что ты натворила, можно смыть только кровью.

– Надо же, сколько пафоса! Прямо как в кино.

– Согласен. Вот только умрешь ты на самом деле.

– И все затем, чтобы придать циничному убийству хоть какое-то оправдание? Как же вы преданно служите своим хозяевам. И много они вам за это платят?

– Ты о Трунове и Копцовой, что ли? Вот уж не угадала. Я работаю только на себя и ни на кого более.

В коридоре послышался шум, возня, вскрики. Шестаков тут же вскочил и стал за кресло, Ася почувствовала на виске холод металла, внутри все оборвалось от ужаса.

Вытирая на ходу платком лезвие ножа, в кабинет вошел Трунов.

– Что там такое? – Шестаков опустил пистолет.

– Она кавалера с собой притащила. Смотрю: с черного хода крадется, гаденыш. Вот и пришлось порешить.

«Неужели это Стас?! Нет, только не он!» – ужаснулась Ася.

К головокружению добавилась тошнота. Ася склонила голову на стол, подложив под лоб ладони.

– Надо уходить. Вдруг кто заявится… И кому же еще ты говорила, что поехала сюда? – услышала Ася над ухом вкрадчивый голос подошедшего Трунова.

Ася подняла голову:

– Никто не знает, что я здесь.

– Тогда кто лежит мертвый на полу в фойе?

– Откуда мне знать? Может, домушник забрался.

«Абсурд! Стас никак не смог бы попасть в дом без ключей. Да еще следом за мной. А как здесь оказалась эта преступная компания? У них-то ключи откуда?.. Стас сейчас у себя дома и спит. И если я буду думать по-другому, мне не выжить».

– Ты как хочешь, а я отсюда сваливаю, – заявил Трунов. – Не можешь пристрелить ее, давай это сделаю я. Мне не впервой.

– Значит, это все-таки вы убили Берлицкого? – спросила Ася и взглянула в мертвые глаза Трунова, неподвижные и темные, как омуты.

– Ишь ты, как разговорилась. Ей жить осталось всего ничего, а она любопытство проявляет… Конечно, я. И твоего отца, кстати сказать, тоже убил я. Но не этим ножом. Другим, похожим на этот.

Трунов приставил острие ножа к горлу Аси, и ей показалось, что она уже умерла.

– Однако ты об этом уже никому не сможешь рассказать. Потому что окажешься следующей. Только ты должна быть застрелена из конкретного пистолета, а не заколота. Так нужно для дела.

Трунов нажал на кнопку, и лезвие ножа ушло в рукоятку. Он подошел к Шестакову, отошедшему от стола, и протянул руку:

– Давай пистолет. Свой мне пришлось оставить возле Берлицкого. Одним трупом больше, одним меньше – мне уже без разницы.

– Зато мне нет, – произнес Шестаков, и Ася услышала глухой хлопок.

Трунов схватился за сердце, кровь мгновенно залила его руки. Ася в оцепенении наблюдала, как Трунов мешком валится вертикально вниз на сгибаемые колени. Наверное, он умер, еще не упав. Ася почувствовала, что теряет сознание и валится на пол.

– Не спеши так, успеешь еще, – слышала она, словно в бреду, голос Шестакова. – Твой час пока не настал.

Туман понемногу рассеялся, и Ася пришла в себя. Видимо, это Шестаков усадил ее снова в кресло. Теперь он сидел, развалившись на диване, закинув ногу на ногу, и ждал, пока она откроет глаза.

– Почему вы в меня не стреляете? Удовольствие растягиваете?

– Она еще и дерзит. Торопишься умереть? Дай немного передохнуть, – сказал Шестаков, растирая грудь со стороны сердца. – Да, нелегкое это дело. Первый раз собственноручно кого-то пристрелил. Тяжеловато, знаешь ли, начинать. Но нужда не то еще заставит делать.

Он прислонился головой к высокой спинке дивана, не отводя от Аси взгляда и направляя на нее пистолет. Пот заливал глаза, и Шестаков время от времени вынимал из кармана платок и вытирал лицо, раскрасневшееся то ли от волнения, то ли от повышенного давления.

– Вы убили своего хозяина. Это странно. Надоело быть у кого-то на побегушках?

– Нет, дорогуша, вторая попытка угадать, кто я, также тебе не удалась. Плохой из тебя сыщик. Да и журналист никакой.

– Тогда к чему все это?

– Интересный вопрос. Зачем мне, не совсем удачливому бизнесмену Шестакову Герману Владимировичу, принимать участие в этой грязной истории с ограблениями банка и убийствами? Ради денег, голубушка. Ради них, проклятых. А как же иначе-то? Только деньги – всему голова на свете и настоящая действенная сила. Без них ни туда ни сюда и вообще никуда. Поэтому ты удивляешься совсем не тому, чему следует удивляться.

– А чему я должна, по-вашему, удивляться?

– Тому, голуба моя, почему я, так сказать, козырной туз, должен сам участвовать в ограблениях и убийствах, когда для этого есть шестерки.

– Но помилуйте, Герман Владимирович, какой же вы козырной туз!

– Лучше бы ты спросила, какой же я Герман Владимирович? Вот он-то как раз и никакой. Нет никакого Германа Владимировича. Он умер лет десять тому назад. Но ни ты, ни наши доблестные органы об этом не знают. И никогда не узнают.

– Неужели вы убили его и скрываетесь под его именем?

– Нет. Я в своей жизни – до сегодняшнего дня, конечно, – и мухи не обидел, не то чтобы убить кого-то. Он умер сам, от сердечного приступа. И я понял, что раз его никто не хватился, так и не хватится никогда. Никчемный, надо сказать, был человечишка. Всего-то и толку от него, что только паспортом его иногда воспользоваться. Вот я порой и перевоплощаюсь. С помощью небольшого количества грима и накладной лысины. Когда особенно скучно становится или для дела необходимо. Как побываешь в роли Шестакова, неудачника и убогого существа, так потом возвращаться в свою роскошную шкуру просто не описать как приятно и словами не передать. Сам себе начинаешь завидовать.

– Кто же вы на самом деле и зачем мы с матерью понадобились вам?

– Я же сказал – козырной туз. А Трунов и Копцова – мои шестерки. На этот раз они сработали из рук вон плохо, поэтому мое дело на грани провала. Вот я и вынужден исправлять их ошибки.

– Я поняла! Вы – Сольников Эдуард Андреевич, хозяин коммерческого банка «Солли».

– Ну наконец-то! А я уж думал, тебе подсказывать придется. Значит, ты поймешь, что оставлять в живых ни Трунова, ни Копцову не было никакой возможности. Ведь так? А чтобы мое инкогнито так и оставалось для всех тайной, я вынужден, голуба моя, подставить под удар непосредственно тебя. Ведь это ты – источник всех моих бед. Не сиделось тебе дома спокойно, так ты решила старые дела, которые уже пылью успели покрыться, разворошить. Так сама теперь и вини себя. А с шестерками поступим так: якобы Трунов и Копцова, перед тем как отправиться за границу – билеты у них, кстати, уже в карманах, – похитили твою мать, чтобы заманить тебя сюда и отомстить за то, что ты их так не вовремя разоблачила. Как думаешь, поверят?

– Вполне. И что же они собираются сделать с нами?

– Убить, конечно. Но планам их не суждено исполниться. Потому что ты приходишь в дом не одна, а со своим хахалем, который пробирается с черного хода. Трунов набрасывается на него с ножом и убивает, даже не подозревая о том, что ты прихватила с собой пистолет. Когда он поворачивается к тебе, чтобы также расправиться и с тобой, ты стреляешь Трунову прямо в сердце и убиваешь его. Надо будет тело Трунова для пущей убедительности подтащить к тому неизвестному в холле, чтобы и его задействовать в нашей криминальной разборке… Затем ты поднимаешься наверх. Копцова из засады на тебя нападает, ты в нее стреляешь. Но, тяжело раненная, та все же выхватывает из твоих рук пистолет и убивает тебя. С твоей матерью еще проще: она приходит в себя и, увидев мертвую дочь, погибает от передозировки снотворного. То есть кончает жизнь самоубийством. Как тебе такой план?

– Никуда не годится!

– Это почему так? Умирать не хочется?

– У меня пистолета не может быть в принципе. Поэтому полиция решит, что это инсценировка, и начнет искать, кому это выгодно.

– Никого они искать не будут. И ты об этом знаешь не хуже меня.

– Они не поверят, что я смогла справиться с двумя похитителями матери и даже убить их.

– Но вас тоже было двое, учитывая того, кто лежит в холле. А у тебя еще и пистолет в руках.

– Ну да, с глушителем. Особенно полицию порадует глушитель.

Сольников, не опуская пистолет и не спуская глаз с Аси, мгновенно свинтил глушитель и сунул его в карман.

– Так тебе больше нравится?

– Полиция все равно догадается, что это лишь чья-то бездарная подтасовка фактов. А раз убиты Трунов и Копцова, то следователь Следственного комитета Ростоцкий, который сейчас занимается банком «Солли» и которого я хорошо знаю, обязательно заподозрит, что есть кто-то еще, кому выгодно все списать на эту парочку, а самому остаться в тени.

– Да, но твое убийство выгодно только Трунову и Копцовой. А если вы поубивали друг друга во время разборки, то и искать больше некого. Какая же ты наивная! И слишком хорошо думаешь о полиции. Ничему-то тебя жизнь не научила. Это они только в кино и книжках такие проворные, что непременно находят преступников.

– А вот вы полицейских недооцениваете. И это вам с рук не сойдет.

– Уже сошло. Убийцу твоего отца так и не нашли, да и искать перестали. До Копцовой тоже не смогли добраться и смерть Евсеевой записали как несчастный случай. Не говоря уже о Берлицком, который покончил жизнь самоубийством. Ты думаешь, они теперь так вот просто откажутся от моей удобной для них и хорошо продуманной версии? Ошибаешься. Зачем им лишние висяки, да еще в количестве четырех трупов?

– Значит, Копцовой тоже уже нет в живых?

– Ее тело наверху, в комнате твоей матери. А ты как хотела? Чтобы Копцова сидела где-нибудь в засаде и слушала наш разговор? Если бы не Трунов, я бы с ней не справился… Ну что, пойдем и мы наверх? Пора заканчивать этот спектакль. Будет лучше, если тебя найдут рядом с матерью. Так не только трагичнее, но и правдоподобнее. Копцова тебя тяжело ранила, а ты добралась до матери и только возле нее отдала концы.

Ася почувствовала, как от ужаса ее тело словно каменеет, и сердце щемит так, что не вздохнуть. Сможет ли она незаметно вытащить пистолет? Сольников не спускает с нее глаз, следит за каждым движением. Ася убрала со стола затекшие ладони и принялась их растирать.

– Нет-нет, голуба моя, ручки на стол. Иначе и ойкнуть не успеешь, как пулю в лоб схлопочешь.

– Но я устала так сидеть.

– Потерпи немного. Скоро для тебя все закончится. И для меня тоже.

– У вас столько денег, что вы спокойно могли бы уехать за границу и жить там, ни о чем не переживая. Зачем вам это?

– Чтобы самому выжить, голуба моя. Самое бесценное, что у меня есть, – это моя жизнь. Трунов и Копцова – уже отработанный материал. На первом же допросе они свои деяния свалили бы на меня, и я превратился бы в глазах закона в руководителя банды. Если бы они и отделались большими сроками, мне грозило бы пожизненное. А этого я допустить никак не мог. Поэтому и мне напоследок пришлось замарать свои чистые руки… Ну что – наговорилась перед смертью? Тогда пойдем. У меня сил осталось только на то, чтобы завершить начатое.

Сольников снова потер левой рукой грудь, не выпуская пистолета из правой и держа на мушке Асю.

– А потом сяду на самолет, и ноги моей здесь больше никогда не будет.

Ася оглядывала это жалкое на вид существо, истекающее потом и умирающее от страха, и если бы собственными глазами не видела, как Сольников решительно расправляется с Труновым, наверное, даже не поверила бы, что он способен кого-то убить. Нет, ну не дура ли?! Он прямо в глаза ей говорит о том, что сейчас убьет их с матерью, а у нее такой хаос в голове.

Потому что она тоже волнуется. Перед убийством, которое должна совершить. Да, поступить с этой нелюдью надо так, как та хочет поступить с Асей. Если успеет… Сольников поднялся и махнул пистолетом, предлагая Асе тоже встать. Если у нее получится быстро выхватить пистолет, сможет ли она попасть в цель?

– Выйди из-за стола и медленно пройди мимо меня к выходу, – торопил Сольников. – И без резких движений.

– Выхожу, выхожу. – Ася поднялась и стала огибать стол с левого края, где лежала стопка газет. – Эдуард Андреевич, а ведь о вас в нашей газете написано только хорошее. Не верите, почитайте. – Ася приподняла край стопки.

– Ничего я не собираюсь… – начал было Сольников и, ошеломленный, застыл на доли секунды, увидев в ее руках пистолет.

Ася уже жала на спусковой крючок. Выстрелы прозвучали почти одновременно и так неожиданно громко, что она даже оглохла. Задохнувшись от страшного удара в грудь, разрывающего тело невыносимой болью, Ася мельком увидела, как Сольников дернулся и начал оседать. Глаза окутала пелена, и комната поплыла куда-то в сторону. Ася выронила пистолет и рухнула на пол.

Глава 20

Очнулась Ася только в больнице. Невыносимая жажда сушила губы, грудь стягивала тугая повязка крест-накрест: неужели из-за нее Асе так трудно дышать? Мать сидела рядом и держала Асю за руку.

– Асенька, солнышко, наконец ты очнулась. – На глазах ее выступили слезы. Она смотрела на бледное осунувшееся лицо дочери и плакала от радости.

«Ну почему надо непременно плакать? – думала Ася. – Лучше бы ты улыбалась, и мне было бы легче. Терпеть не могу, когда кто-то плачет. И так тошно на душе». К боли в груди присоединились тревога и беспокойство. Теперь-то что переживать, осталась жива – и ладно. Но чувство непонятного страха уже охватило Асю, и она попыталась оглядеть себя, но под простыней вряд ли что можно разглядеть. «И чего ревет? Может, у меня что-то отрезали и теперь я калека?»

– Третий день без сознания, – говорила, всхлипывая, мать. – Ты много крови потеряла.

Она нажала на кнопку звонка. В палату тут же заглянула медсестра и, увидев, что пациентка пришла в себя, побежала за доктором.

– Пить, – попросила Ася.

– Да-да, солнышко.

Мать сунула конец гибкой трубки в бутылку с водой, другой – Асе в рот. Та сделала глоток.

В палату важно вплыл, словно корабль, импозантный доктор, заполнив собой чуть не половину свободного пространства. Мать вскочила, уступая ему место возле Аси.

– Вот мы уже и в себя пришли. И как мы себя чувствуем? – ласково спросил доктор, разглядывая худенькую Асю, словно диковинку. Проверил пульс, измерил давление. – М-м-да-а! Напугали же вы нас, однако. Должен сказать, деточка, что вам несказанно повезло. С такими ранениями практически не выживают. Хорошо, что пуля прошла навылет. Кости целы, хоть и слегка задеты, но не раздроблены. Крупные сосуды в порядке. Вот только сердечко пришлось малость подлатать.

– Я ранена в сердце?! – Ася почувствовала, что ей не хватает воздуха. – Мне трудно дышать.

– Крепитесь, деточка, это постепенно пройдет. А пока я вам немного приоткрою окно. – Он поднялся и распахнул окно настежь.

Ася вздохнула полной грудью, и даже голова закружилась.

– Погода-то, погода какая чудная. Вам непременно нужно поскорее выздороветь, чтобы насладиться ею. – Он снова подсел к Асе. – Как ваше сердечко – не болит?

– Не знаю. Болит вся грудь.

– Сейчас сестричка вам сделает обезболивающее, и вам сразу полегчает. Затем продолжим лечение.

– Долго мне здесь лежать?

– Вы куда-то торопитесь? Нет, деточка, уже остановитесь. Иначе второго такого счастливого случая вам судьба не подарит. Теперь вам придется беречь себя. И тратить свою жизнь только на радость и счастье. В общем, раз остались живы, праздновать вам теперь два дня рождения. Будем надеяться, что заживление пройдет нормально, и вы быстро пойдете на поправку… А с вами следователь Ростоцкий хотел поговорить. Я сказал ему, что он сможет встретиться с вами только через неделю, не ранее. Впрочем, это касается и всех остальных.

Доктор строго взглянул на посетительницу.

– Делаю исключение только для вашей матушки. Если она, конечно, будет улыбаться от радости, а не плакать.

Он снова перевел взгляд на Асю.

– Я сегодня дежурю, так что буду к вам регулярно заглядывать. И вы сами зовите, если что. А вам, голубушка, – повернулся врач к матери, услышав, как та всхлипнула, – тоже лучше пойти отдохнуть. Теперь нашей пациентке показаны только положительные эмоции. Но уж никак не слезы. Даю вам еще минуту, не больше.

Врач так же важно выплыл, в палате снова стало просторно. Вошла медсестра и, сделав Асе укол, удалилась. Боль притупилась. Да и чувство страха поулеглось, наблюдая за Асей где-то неподалеку и готовясь в любой момент снова наброситься на нее.

– Асенька, ты же, наверное, голодна. Я к тебе завтра с утра приду, чего-нибудь домашнего принесу.

В палату снова вошла медсестра, на этот раз с капельницей.

– Прощаемся. Сейчас пациентка все равно уснет. А завтра приходите только после тихого часа. С утра перевязка, обследование, процедуры, затем обязательный послеобеденный сон.

– Но вы же собираетесь капельницу ставить. Можно, я пока рядом посижу? Надо же следить за тем, чтобы…

– Нет, – с металлом в голосе возразила медсестра. – Вам лучше уйти. Пациентке нужен полный покой. Я сама посижу с ней рядом и послежу за капельницей.

Мать поцеловала Асю в бледную щеку и вышла. «Вот и хорошо, – думала Ася. – А то сил нет смотреть на ее заплаканное лицо. Вот же любят люди поплакать: и в горе, и в радости, и даже когда фильмы смотрят и книжки читают. Просто хлебом не корми, дай только нареветься досыта».

Силы ее подходили к концу, и, как только медсестра установила капельницу, Ася погрузилась в сон.

Только через неделю доктор сделал поблажку Зацепину, видимо, как крестному отцу за неимением родного, не иначе. Тот появился сразу после прихода матери. Дверь осторожно приоткрылась, и в проеме показалась его взъерошенная шевелюра.

– Привет, Оса! К тебе можно? – Присев на стул, он счастливым взглядом окинул крестницу. – Как же я рад, что ты выбралась. Я теперь перед тобой в неоплатном долгу. Если бы не ты, сидеть мне не пересидеть. Ты как себя чувствуешь?

– Нормально. Что со Стасом? Это же был он?

– Он. – Зацепин на мгновение опустил глаза и снова ласково уставился на крестницу. – Пока жив. Но в коме… Хорошо, что твоя матушка пришла в себя. Это она вызвала «Скорую», иначе… Врачи уверены, что каких-нибудь десять минут и было бы поздно… Для вас обоих.

– Мне Стас очень помог. Он вовремя появился, немного отвлек внимание на себя.

– Но как ему удалось открыть дверь? Или вы пришли вместе?

Ася вспомнила, как передала Стасу ключи, когда они собирались пробраться в загородный дом с черного хода во время их почти хулиганской затеи с добыванием записей с видеокамер. Ключи так у Стаса и остались.

Значит, Стас после ее странного звонка поехал на квартиру, а не застав Асю дома, тут же помчался в их загородный дом? Она представила, как он с бешеной скоростью летит по пустому ночному шоссе, благополучно добирается до места и… напарывается на нож убийцы.

– Ключи Стасу дала я. Так получилось.

Интересно, а как Трунов пробрался в дом через черный ход? В деле об убийстве отца ни строчки о том, что дверь была взломана или использовались неродные ключи. Замки высшей степени надежности и сложности, с многочисленными секретами, а потому отмычки здесь бессильны. Значит, Трунов открывал дверь родными ключами? А затем передал их Сольникову? Всего было три связки ключей от загородного дома: у отца, матери и Аси. После того как дело об убийстве приостановили, ключи отца им вернули. Интересно, а ключи матери у нее или…

– Как они попали в дом? Ты дала им свои ключи? – Ася взглянула на мать.

– Нет. Трунов позвонил мне и пригрозил, что убьет тебя, если я немедленно не приеду в загородный дом одна, никого не предупреждая. О том, что надо взять с собой ключи, я даже не подумала. Только потом обнаружила, что у меня их и не было. До сих пор не пойму, куда они подевались. Когда приехала, Трунов был уже в доме и впустил меня.

– Что со статьей? – сменила Ася тему и перевела взгляд на Зацепина.

– Статья вышла не в среду, как вы планировали, а только в четверг, то есть с опозданием на один день. Типография, видишь ли, подвела. Но это даже к лучшему. Потому что как раз отпустили меня, и мы дополнили статью событиями, произошедшими в ту роковую ночь, то есть полностью разоблачили эту банду во главе с Сольниковым. Статью пустили в «толстушке». И она произвела фурор. Поэтому тебя можно поздравить. Ты – ее главная героиня, а Стас – главный герой.

– Я устала и хочу спать.

– Но может, ты сначала хоть что-нибудь поешь? – возразила мать.

– Нет. – Ася чувствовала, как кружится голова. – Вы идите, после придете, – прошептала она, засыпая.

На следующий день, после получения разрешения доктора, а также великодушного согласия Аси встретиться, в палате появился Ростоцкий. У Аси внутри даже ничего не екнуло. Неужели ее скороспелая любовь прошла так быстро и без остатка?

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– Ты даже представить себе не можешь, как помогла мне!

– Отчего же, хорошо представляю. Без меня вы бы и с места не сдвинулись. Или еще очень долго копались бы в этом деле. А скорее всего, положили бы его на полку и расписались в своей беспомощности. Как успешно проделали это с делами моего отца и Марии Ивановны. Или списали бы убийство Берлицкого на самоубийство.

– Зачем же так-то? С Берлицким я сразу обратил внимание на то, что это инсценировка. Особенно бросился в глаза тот факт, что пистолет остался в его руке.

– А где же он должен быть, если не в руке?

– Вопреки существующему мнению, оружие в руке трупа при самоубийстве обычно не остается, так как при отдаче оно чаще всего выпадает из ослабшей руки. К тому же на руке погибшего было слишком мало следов для стрелявшего самостоятельно.

– Каких следов?

– Копоти выстрела, брызг крови, ссадин на тыльной стороне кисти, между большим и указательным пальцами. Поэтому я решился на повторное вскрытие Берлицкого. Которое показало, что он и в самом деле был сначала отравлен и только после этого застрелен. Вот здесь ты и в самом деле оказала следствию неоценимую услугу. Следы болиголова вообще не определяются химическим путем из-за отсутствия специфических реакций. Поэтому пришлось прибегнуть также к ботаническому исследованию, что позволило обнаружить споры болиголова. Так что твой пузырек с ядом пригодился для идентификации найденных в нем частичек корня. Мы уже собрались арестовать Копцову и предъявить ей обвинение, но она пропала. Объявили ее в розыск. И тут от оперативников поступает сообщение о… – Ростоцкий на мгновение замешкался, – тройном убийстве в вашем загородном доме… Мне нужно снять с тебя показания. Без них я не смогу закрыть дело. Ты в состоянии говорить о том, что случилось в ночь на первое сен- тября?

– В состоянии, – ответила Ася и подумала: «Вот и вся любовь. По крайней мере, с его стороны. Хотя, как может угаснуть то, чего нет, и никогда не было?» – А как же дело Марии Ивановны?

– Возобновлено. И тоже помогло зелье, что ты передала. Провели комплексную экспертизу и установили причину смерти. Она одна и у Евсеевой, и у Берлицкого: токсическая асфиксия, нарушение функции дыхательного центра, паралич дыхательных мышц под влиянием кониина, обладающего курареподобными действиями. Из-за сильного сокращения мышц обнаружены даже оторванные связки.

– Что требуется от меня?

– Желательно чуть не по минутам расписать весь день и всю ночь на первое сентября, чтобы выявить, кто и где был и каким образом вы оказались в одном месте.

Ася рассказала обо всем, что с ней произошло в этот злополучный страшный день, который начинался так многообещающе и завершился так трагически. Ростоцкий, склонившись над папкой, заполнял протокол допроса, иногда задавая вопросы или уточняя.

Около двух часов они провели вместе, встречаясь изредка взглядами, и Ася понимала, что между ними не может быть ничего, что выходило бы за рамки делового сотрудничества. А сейчас она и вовсе выступала как свидетель, потерпевшая и убийца в одном лице.

Только теперь, когда ей пришлось до мельчайших подробностей вспомнить события той ужасной ночи, она по-настоящему осознала, что убила человека. Хотя вряд ли Сольникова после его деяний можно назвать человеком, и все же факт остается фактом, а убийство – оно и есть убийство. Пока не будет доказано, что имела место самооборона, вынуждающая Асю на столь крайние меры. В любом случае Ася теперь тоже убийца. И с этим ей придется мириться всю оставшуюся жизнь.

Ася посмотрела на палец правой руки, который жал на спусковой крючок. Вот он, истинный виновник, а также спаситель жизней, ее и матери. Интересно, сможет ли Ася еще когда-нибудь прикоснуться к пистолету?.. Почему бы и нет? Если снова придется защищаться или защищать близких.

– Значит, ты использовала для стрельбы пистолет отца? А документы на оружие есть?

– Борис Иванович, а вам приходилось когда-нибудь убивать?

Ростоцкий помолчал, разглядывая Асю, словно размышлял, стоит ли ей доверять столь конфиденциальную информацию. «Наверное, подсчитывает, скольких бандитов отправил в мир иной, – думала Ася, глядя ему в глаза. – Ну же, колись, майор! Столько лет трудишься на благо общества, неужели самолично не расправился хотя бы с одним преступником?»

– Приходилось. Но не убивать, а защищаться… Тебе тоже лучше думать так, а не иначе. Если хочешь, чтобы твоя психика тебя не подвела.

– Ах, вот даже как! Значит, вы считаете, что я должна сожалеть о случившемся?

– Нет, конечно, ни в коем случае. Но если дело дойдет до суда, то там лучше сказать именно о сожалении, а не о том, что ты с легкостью убьешь еще парочку преступников, если придется.

– Разве может дойти до суда?

– Может. Но в данном случае применение оружия в целях самообороны будет признано судом законным. Если происходит нападение, каждый имеет право защищаться. Сейчас закон смотрит на убийство в целях защиты по-другому: если была реальная угроза жизни, человек будет прав, даже если убьет нападающего. Здесь и речи не может идти о превышении пределов самообороны. А уж в твоем случае, когда ты чудом осталась жива, даже никакого суда не понадобится, все и так ясно… В общем, теперь можно смело защищаться, даже когда тебе просто стало страшно. Я, пожалуй, пойду? Столько дел, что голова кругом.

«Прощай, моя недолгая любовь, – думала Ася, глядя вслед уходящему Ростоцкому. – Вряд ли мы с тобой еще когда-нибудь встретимся. А жаль. Из нас могла бы получиться неплохая пара. Столько общего: бесстрашные сыщики, готовые сунуть голову в пекло, и даже убийцы. Просто гремучая смесь… Хотя нет, мы не убийцы, а герои, умеющие за себя постоять. Вот только нужно ли это для счастливой семейной жизни?»

Оставшись одна, Ася поняла, что встречу с другими посетителями – даже с матерью – лучше перенести на следующий день, так как состояние ее нельзя было признать удовлетворительным.

На этот раз матушка пришла вместе с Зацепиным. И Асе это не понравилось. «Словно шерочка с машерочкой», – неприязненно подумала она.

– Асенька, я тут тебе принесла паровые котлетки, немного крольчатины, творожок обезжиренный – все как врач рекомендовал, – ну и разное другое. Покушаешь, как захочется. И телефон твой тоже принесла, и зарядку. Подумала: может, позвонить кому-нибудь понадобится или музыку послушать. Вот и наушники прихватила, – приговаривала она, выкладывая все на тумбочку. – Не хочешь прямо сейчас покушать, пока тепленькое?

– А вы вдвоем мне будете в рот смотреть?

– Так мы выйдем, – с готовностью предложил Зацепин.

– Я потом поем. Пока не хочется.

– Телефон в верхний ящик кладу. Ты скажи, может, тебе еще что-то принести?

– Мне этого за неделю не съесть.

– О чем тебя спрашивал Ростоцкий? – не вытерпел Зацепин, поняв, что сама Ася рассказывать ничего не собирается.

– Заполнил протокол с моими показаниями и ушел. Сказал, что теперь дело можно закрывать.

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнул Зацепин. – Хватит уже тебя мучить. Надо потихоньку забывать о том, что случилось. Кстати, там к тебе целая делегация из газеты. Они вторую неделю пытаются прорваться сквозь охрану, что организовал Ростоцкий, но это не так просто.

«Надо же! Какая забота обо мне со стороны несостоявшегося жениха, – грустно думала Ася. – Решил напоследок загладить свою вину?.. И в чем же он, по-моему, виноват? В том, что я сама мчалась впереди паровоза?»

– Да и слаба ты пока для таких многолюдных посещений. Пускают к тебе только близких и по долгу службы. Но на послезавтра они уже добились от лечащего врача разрешения войти в палату, так что готовься к встрече… Хотя я бы их пока не пускал. Рано тебе еще такое беспокойство и многолюдье.

Вот еще один бессребреник. Говорит об Асе, а сам глаз с матери не спускает. Та же и вовсе отводит глаза в сторону, стараясь не встретиться с дочерью взглядом. Неужели между ними уже что-то произошло?

«Не успела остыть постель… Прямо как в «Гамлете», – думала Ася. – «…Как это все могло произойти? Два месяца, как умер… Двух не будет. Такой король! Как светлый Аполлон в сравнении с сатиром»… Как же быстро ты забыла отца, мамочка. «…Ни слова про любовь. В лета, как ваши, живут не бурями, а головой…»

На душе стало так тошно, что Ася, сославшись на усталость и желание поспать, отправила обоих по домам, изо всех сил надеясь, что дома у них пока еще разные.

На следующее утро после мучительной капельницы, когда медсестра истыкала ей всю руку, пока попала в вену, Ася наконец расслабилась. Пока никого нет, решила позвонить в редакцию. Но телефон оказался разряженным. Ася поставила сотовый на зарядку, и как только тот просигналил, что готов к работе, включила и с удивлением пробежалась по пропущенным звонкам с неизвестными номерами.

Странно, кто это ей названивал все это время? Но стоило открыть контакты, как Ася почувствовала головокружение и откинулась на подушку. Не может быть! А если и может, то случившееся – наверняка новые происки коварной судьбы, которая решила продолжить с Асей свои жестокие игры.

И она снова принялась детально перебирать события той роковой ночи. Ася хорошо помнила, что сотовый она из сумки не вынимала. Значит, ее телефон до сих пор находится там? Тогда откуда появился этот, чужой? Она набрала номер телефона матери.

– Мам, это я.

– Асенька, почему ты звонишь по чужому телефону?

– Я звоню по тому, который ты мне принесла. Ты где его взяла?

– Ничего не понимаю. Разве это не твой телефон? Я достала его из твоей сумки.

– А кто его туда положил?

– Тогда в доме, когда я спустилась вниз и увидела тебя без сознания, я подобрала твой телефон с пола и позвонила в «Скорую».

– С чего ты взяла, что это мой телефон?

– Ну что я, твоего телефона, что ли, не знаю? К тому же он лежал рядом с твоей сумкой.

– Я вспомнила… Этот я на работе у кого-то брала. Ты мой тоже забери из сумки и принеси, хорошо?

Ася отключила сотовый. Значит, падая, Сольников выронил свой телефон, и тот упал возле Асиной сумки. Поразительное сходство: марка, цвет, картинка – то ли восхода, то ли заката – на сиреневом фоне экрана. Ася пробежалась по входящим, исходящим и отправленным сообщениям. И снова бессильно откинулась на подушку.

Ее сознание отказывалось воспринимать информацию, которую выдавал телефон. Или она сходит с ума, видя вокруг одних только врагов, или завеса истины, которая в любой момент готова ей открыться, настолько чудовищна, что Ася ни за что не согласится оставаться с ней наедине. Она нажала кнопку вызова медсестры. Та появилась почти мгновенно, словно стояла за дверью и только ждала, пока ее позовут.

– Вам сделать обезболивающее?

– Нет. То есть да, но немного позже. Пока мне нужно другое. Я знаю, что у лечащего врача где-то записан номер телефона следователя Ростоцкого. Вы не могли бы мне его принести?

– Да, конечно. Владимир Иванович сейчас в ординаторской, я у него узнаю.

Медсестры не было минут пятнадцать. Ася извелась, пока ее дождалась.

– Извините, что так долго, – оправдывалась та. – Но Владимир Иванович уже ушел. Мне очень жаль, что я не смогла быть вам полезной.

– Ну почему же, вы еще можете мне помочь. В коридоре сидит охранник. Он наверняка знает телефон Ростоцкого.

– И в самом деле, что это я?

«Вот именно, – подумала Ася, которой, похоже, уже начали мерещиться вокруг всякие заговоры. – Что это ты так нерасторопна?»

На этот раз медсестра и в самом деле вернулась быстро и протянула листик бумаги с номером телефона.

– Может, укольчик сделаем? Уже пора.

– Давайте укольчик, раз пора.

Ася чуть повернулась к стенке, подставляя левый бок, который не так болел от многочисленных уколов, как правый. Когда медсестра воткнула в тело иглу, Асе показалось, что ее пырнули ножом.

«Какая же тяжелая у тебя рука, медсестричка, – мысленно застонала Ася, но только закрыла глаза, чтобы не показать, как ей больно. Голова так закружилась, что не лежи она сейчас, точно бы упала на пол. – Вот зараза! Решила отомстить, так как я заставила тебя сделать то, чего тебе делать совсем не хотелось? Так ты не получишь удовольствия видеть мои страдания. А еще я попрошу доктора, чтобы он тебя ко мне больше и на пушечный выстрел не подпускал… Если доживу».

Боль понемногу утихла. Ася позвонила Ростоцкому и попросила его срочно приехать. Затем спрятала телефон под подушку и задремала. Психика ее не справлялась с эмоциями, которые она с трудом сдерживала, чтобы не попасть им на удочку и не сорваться, что было бы совсем некстати. Очнулась мгновенно, как только открылась дверь, и в палату вошел Ростоцкий.

– Что-то случилось? – взволнованно спросил он.

– Нет. Просто соскучилась.

– Ну наконец-то, – улыбнулся Ростоцкий, и лицо его просияло, в уголках глаз тут же собрались симпатичные морщинки. – А то я уже испугался, что ты со мной больше не дружишь. Мне все же больше нравится, когда я тебе нравлюсь. Совсем не хочется оказаться от тебя по другую сторону баррикад. Недаром же тебя зовут Арсения – мужественная.

– Опасаетесь, что я со всеми врагами расправляюсь так же, как с Сольниковым?

– Что-то вроде того.

– Борис Иванович, мне нужна ваша помощь. Дело в том, что…

Дверь в палату распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Зацепин с пакетами.

– Привет честной компании. – Он прошел к кровати и, оставив пакеты возле тумбочки, грузно уселся на свободный стул. – А вас-то сюда каким ветром занесло, Борис Иванович? – Зацепин вытащил из кармана платок и вытер мокрый лоб.

«Ишь ты, как торопился-то, – подумала Ася, не спуская глаз с Зацепина. – Уж не эта ли змеюка-медсестричка тебя предупредила о том, что я разыскиваю Ростоцкого? Значит, приплачиваешь ей, чтобы она за мной шпионила?»

– Разве дело еще не закрыто? Сколько можно мучить бедную девочку?

Ростоцкий взглянул на Асю, замершую на полуслове, словно ее застигли врасплох и она не в состоянии найти, что ответить.

– Я не по службе. Просто решил проведать Асю.

– Вот, значит, как! Но просто так ничего не бывает, как вам известно. Если вы не по служебным делам, то непременно по личным? И какие же у вас с Асенькой личные дела и секреты?

– А ты сам подумай, какие секреты могут быть у крестницы от крестного, – наконец, пришла в себя Ася.

– Асенька, уж не намекаешь ли ты на то, что между вами отношения?

– Нет, не намекаю, а говорю открыто. – Ася заметила, как Ростоцкий заиграл желваками, то ли от смущения, то ли от злости.

– Ах, вот даже как!

– Да, так! Борис только-только начал мне предлагать руку и сердце, а ты влетел как угорелый и все испортил. Мужчинам и так всегда трудно решиться на такой мужественный и судьбоносный поступок, потому что в самый ответственный момент язык еле поворачивается, словно к нему гири подвешены. А если уж им в столь торжественный случай помешать, они вряд ли повторят сей подвиг.

Ростоцкий даже закашлялся, покраснел как рак и, казалось, приготовился провалиться сквозь землю. Зацепин, подняв брови, сверлил его пытливым взглядом.

– К моему языку гири не подвешены, – с трудом выдавил из себя Ростоцкий, словно подбирая слова. – Поэтому я с удовольствием повторю свою попытку.

– Надеюсь, если ваше решение серьезно и окончательно, то я могу поприсутствовать на столь знаменательном событии?

«Нет, – подумала Ася в панике, – этого Ростоцкий уже не переживет!» И бросилась на амбразуру, спасая любимого:

– Не можешь! Это предназначено только для моих ушей. Поэтому мы как-нибудь и без тебя тут управимся. Так что извини, крестный, но тебе лучше прийти в другое время. А этот час я посвящаю своему любимому.

– Тогда, с вашего позволения, я удаляюсь. Поздравляю и желаю вам всяческих благ!

– Не торопись. У тебя еще будет время нас поздравить.

– Но могу я, по крайней мере, обрадовать твою матушку?

– Тоже не можешь! Потому что пока нечем. А когда будет чем, у меня самой хватит ума это сделать. Надеюсь, ты не лишишь меня этого удовольствия?

– Хорошо-хорошо, Асенька. Я все понял. Удаляюсь.

Зацепин выскочил из палаты и прикрыл за собой дверь.

– Разозлился, – предположил Ростоцкий, пряча глаза и не решаясь взглянуть на Асю. – А он не слишком назойливо интересуется твоими личными делами?

– Слишком… Забудем о том, что сейчас произошло. Я не для того вас пригласила, чтобы комедию ломать. Но так как речь пойдет о Зацепине, он не должен был испытывать даже намека на подозрение в его адрес.

– А разве Зацепина есть в чем подозревать? – Ростоцкий прямо взглянул Асе в глаза.

«И смущения как не бывало, – подумала грустно Ася. – Теперь он похож на охотничьего пса, учуявшего дичь и сделавшего характерную стойку. Ну что ж, песик, посмотрим, на что ты сгодишься в этот раз».

– И не только его. А так как я отказываюсь верить глазам своим, вы сами, изучив звонки и сообщения, расскажете мне все, что об этом думаете.

Ася протянула телефон Ростоцкому.

– У вас в руках вещественное доказательство людской подлости. Это телефон Сольникова. Он настолько был уверен, что его телефон не попадет в чужие руки, что даже не удосужился зашифровать имена своих подельников. Мама прихватила этот телефон с места преступления случайно, так как решила, что телефон мой, потому что лежал не рядом с телом Сольникова, а рядом с моей сумкой. Улавливаете женскую логику? Тогда дерзайте, господин следователь.

Ростоцкий углубился в изучение информации. По мере того, как он осознавал, какой козырь находится у него в руках, лицо следователя превращалось в непробиваемую маску, на которой невозможно углядеть ни единой мало-мальской эмоции.

«Песик идет по следу, – думала Ася, наблюдая за Ростоцким. – Поглядим, какую дичь ему удастся добыть».

– Моя версия такова, – наконец взглянул Ростоцкий на Асю. – Это Мастерков предупредил Сольникова. Он позвонил ему сразу же после прочтения статьи, которую вы ему отослали, то есть первого сентября вечером. Наверняка рассказал о том, что Копцову и Трунова ожидает уже завтра утром. И, скорее всего, предложил свои услуги. Через некоторое время Сольников позвонил Мастеркову и, видимо, принял предложение. После чего Мастерков выслал ему сообщением номер счета и указал сумму вознаграждения. И Сольников, вероятно, эту сумму ему перечислил, так как звонки прекратились. У Сольникова теперь появилось время устранить Копцову и Трунова, которые сработали плохо и наследили, поэтому полиция могла выйти на организатора преступлений, то есть на него.

– И это все? – разочарованно протянула Ася.

– Нет. Не все. Ты потому и позвала меня, что не можешь поверить в то, что увидела. Речь о Зацепине. Раз у Сольникова был его номер телефона, значит, они знакомы. И не просто знакомы, а общались регулярно. Во всяком случае, по телефону… Ты не устала? Может, хватит с тебя на сегодня?

Вот Ася и снова стала предметом внимания Ростоцкого, что ей ужасно нравилось. Она бы так смотрела и смотрела в его серые глаза… Одно плохо: он все время говорил о деле. А как только речь заходила о любви – даже о чьей-то чужой и его не касающейся, – становился таким противным циником, что хотелось волком на луну завыть. Вернее, волчицей. Ася попыталась запихать свои любовные чувства в самый дальний уголок подсознания и приготовилась слушать дальше.

– Я не устала, – соврала она, лишь бы побыть с ним подольше.

– Тогда еще одна версия… – начал было Ростоцкий, но в палату вошла нянечка с подносом.

– Посетителей попрошу удалиться, – заявила она строгим голосом, вынуждая Ростоцкого подняться, так как на здешние правила и законы его власть не распространялась. – После обеда уколы и тихий час. У нас с этим строго. Потому как нельзя переутомлять пациентку. Поговорили – и будет. После пяти приходите.

– Я вернусь в пять, хорошо?

Ася только кивнула. Она лишь теперь осознала, как устала. И сил у нее осталось лишь на то, чтобы поесть и объясниться как можно вежливее с доктором, чтобы тот прислал к ней с процедурами другую медсестру. Затем, благополучно приняв очередную дозу обезболивающего и успокоительного уже от другой медсестры – у которой рука оказалась такой легкой, что Ася даже не почувствовала уколов, – она уснула, как младенец.

Глава 21

Время в больнице течет не так прытко, как на воле. Обязательные часы отдыха восстанавливают силы и действуют так же исцеляюще, как лекарства, поэтому, когда Ася проснулась, ей показалось, что наступил новый день. Отдохнувшая и выспавшаяся, она минуты считала до прихода Ростоцкого, не велев пускать к ней в палату никого, кроме него.

Попытка расчесать волосы, чтобы приличнее выглядеть, не увенчалась успехом, так как боль в груди немедленно дала о себе знать, и Ася только разочарованно разглядывала себя в зеркальце.

Ровно в пять, как и обещал, появился Ростоцкий. Он сел рядом на стул и открыл блокнот. «Интересно, а ты-то хоть успел пообедать? Про отдых я даже не спрашиваю», – думала Ася, разглядывая осунувшееся лицо Ростоцкого.

– Так на чем мы остановились? На Зацепине. Он был знаком с Сольниковым еще до встречи с Копцовой. Когда Фомушкин заключил договор с банком «Солли»?

– Пятнадцатого июня.

– А Зацепин звонил Сольникову двенадцатого. Я больше чем уверен, что это он посоветовал твоему отцу положить деньги в банк, расхвалив Копцову. А уже шестнадцатого июня на твоего отца – якобы случайно – вышел Трунов. И то, что он собирался продать свой бизнес за границей, полная ерунда. Может, бизнес какой-то у него и в самом деле был, но продавать его он не собирался. Воспользовался только подлинными документами, чтобы заманить в ловушку Фомушкина.

– Подожди, – остановила Ростоцкого Ася. – Я не совсем понимаю: зачем Трунову убивать Фомушкина из-за денег, которые и так находятся в банке? Вернее, уже перекочевали в карман Сольникова, который их с подельниками наверняка поделил. Ну и что, что Фомушкин решил забрать деньги назад? Других-то клиентов, забирающих свои вклады, не убивали? У Сольникова ведь должен был быть на этот случай какой-то запас средств, чтобы разрулить подобную ситуацию?

– Ты забываешь о том, что Сольников уже собирался выходить из этого криминального бизнеса, так как понимал: сколько веревочке ни виться, конец один – тюрьма. Он очень осторожен, поэтому попытался сделать это без излишней суеты, отводя подозрение от себя. Сольников заранее спланировал убийство Фомушкина, чтобы впоследствии свалить всю вину на Трунова.

– Но почему именно отец, а не кто-то другой?

– Потому что Фомушкин на тот момент оказался наиболее подходящим кандидатом на роль жертвы в задуманной операции. Спланировал убийство Сольников, а Зацепин только подсказал ему выгодного клиента и помог на него выйти. Зацепин точно был с ними заодно, а значит, в доле.

– Нет, нет и нет! Этого не может быть!

– Еще как может. Вот смотри: Сольников созванивался с Зацепиным не только до, но и после убийства. Просто непрерывная цепь звонков. Словно Сольников всполошился… Кстати, а где у нас денежки? В пылу расследования мы совсем забыли о мотиве преступления.

– Зацепин утверждал, что деньги забрал он. Так как очень хотел разбогатеть. Но когда мы с ним говорили, я не думала о деньгах, потому и не спрашивала, куда он их дел. Я была в шоке от его признания в убийстве.

– Но теперь-то нам известно, что Зацепин с самого начала операции знал истинного убийцу. То есть, согласно плану Сольникова, Фомушкина должен был убить – и в самом деле убил – Трунов.

– Тогда зачем бить по голове Копцову? Наверняка Зацепин сам хотел присвоить деньги.

– А как бы он потом оправдывался перед Сольниковым?.. Ему, кстати, и пришлось оправдываться. Смотри, сколько звонков от Сольникова Зацепину.

– Мы забываем о том, что приезд матушки был для всей криминальной компании неожиданностью. Может, Зацепин просто не хотел, чтобы Копцова встретилась с Фомушкиной?

– Какая разница? Трунов-то ее все равно видел, и мог потом рассказать о ней Копцовой… Кстати, может, позвонишь матери? Сдается мне, что она знает, где деньги.

– Откуда?.. Не хочешь же ты сказать, что это она их забрала вместе с сумкой?

– Именно это я и хочу сказать.

– Но мне мама сказала, что прихватила сумку случайно. Как парик, как шарф. Сумка для нее обязательный аксессуар, часть ансамбля… Затем рассказала какую-то чушь о том, что подумала, будто это вещи Копцовой, потому их и прихватила, чтобы ничего плохого об отце не подумали. Ей помнится, что она сумку, кажется, выбросила где-то по дороге, даже не заглянув внутрь.

– И ты ей поверила?

– Не знаю. Моя мама иногда бывает очень странной и рассеянной, словно не от мира сего.

– Как бы там ни было, а Зацепин все эти месяцы знал, что деньги у твоей матери.

– Я была уверена, что Зацепин любит маму.

– Так он ее и любит. Однако это не мешает ему деньги любить больше, чем любимую женщину. Особенно теперь, когда он точно знает, что деньги у нее. Любовь, подкрепленная материально, – страшная сила. Ради такой любви можно пойти и на преступление.

– Я ему не завидую.

– Зацепин и сам перестанет себе завидовать, как только узнает, что все его преступные дела вышли наружу.

– Мне что-то не очень хорошо. Мы, наверное, закончим на сегодня. Ты не мог бы позвать врача?

Ростоцкий быстро вышел из палаты. Асе и в самом деле было не по себе. И морально, потому что на ее глазах рушились все ценности и привязанности, и физически, потому что боль усилилась настолько, что даже дышать – и то уже было мучительно.

Но наступил новый день и принес новые заботы. Утром пришла мать с заплаканными глазами и новостями о Зацепине. Того вчера вечером арестовали по подозрению в соучастии в убийстве отца.

– Асенька, как же так? Я ничего не понимаю. При чем здесь Игорь?

– А что тебя удивляет?

– Ты думаешь, что он мог пойти против Антона? Но они же братья.

– Давай мы с тобой ничего не будем выдумывать, хорошо? Подождем, пока закончится следствие. Ну подержат его немного да и снова отпустят. Тем более что он уже там побывал и знает, что это такое. Не пропал первый раз, не пропадет и во второй. Мне важно, чтобы нашли убийцу отца. И чем могу, я следствию помогаю. А там уж как получится… Да, кстати, а тебя Зацепин не спрашивал о сумке, которую ты прихватила из дома, когда убегала?

– Спрашивал. А ты откуда знаешь?

– Когда он тебя спрашивал о сумке? И что ты ему ответила?

– Сразу же, как только его отпустили. Я сказала, что выбросила ее по дороге, так как думала, что там вещи Копцовой.

– Удивляюсь, как он тебя после таких слов не убил.

– Асенька, какие ты говоришь глупости! В этот момент он сам чуть не умер, потому что ему стало плохо с сердцем. Мне даже пришлось «Скорую» вызывать. Я подумала, что на него так подействовало пребывание в тюрьме… Он в тот день у нас остался. Я ему в гостевой комнате постелила. Жалко стало: один, никому не нужен… С тех пор он и жил у нас. Родственник все-таки. А вчера его арестовали.

– А с сумкой-то что – потеряла, что ли, или выбросила по дороге?

– Так я и хотела ее в такси оставить, когда ехала из загородного дома. А водитель испугался и заставил меня сумку забрать. Еще и нагрубил мне, террористкой обозвал… Потом я собралась ее выбросить в мусорный бак. Но там неподалеку дворник подметал. Помня, как к сумке отнесся водитель такси, мне не хотелось, чтобы были свидетели, что это я именно от нее пытаюсь избавиться… Нет, ты представляешь, в каком я тогда была состоянии: в сваливающемся с головы то и дело парике, закутанная в белый шарф, чтобы спрятать лицо, вся в поту от жары. Он так подозрительно на меня смотрел, когда я, оглядываясь, подошла к мусорному баку. Ну, думаю, этот тоже сейчас меня в чем-то заподозрит, а то и полицию вызовет… Вот я сумку домой и забрала, чтобы вечером, когда стемнеет, выбросить. Но вечером побоялась выходить. Ты же знаешь, что я поздно никуда не хожу. А после того что случилось в доме, мне вообще стало казаться, что и на меня могут напасть. Сначала сунула эту злосчастную сумку в кладовку, а потом и вовсе о ней забыла.

– А раньше Зацепин о сумке не спрашивал?

– Нет. Только когда его выпустили из тюрьмы.

– Тогда почему ты не сказала ему о том, что сумка у тебя?

– Потому что он тоже… был любовником Копцовой. И я подумала, что это Копцова разыскивает сумку со своими вещами.

– Копцовой уже нет в живых.

– Но я же не знала об этом. А даже если бы и знала, то…

– Ну мама!

– Хорошо-хорошо, я уже продолжаю. Не надо так нервничать из-за ерунды… В общем, я снова собралась выбросить эту сумку. Но сначала все же решила заглянуть внутрь. А вдруг там и в самом деле что-нибудь важное. Документы, например. Или что-то еще.

– И что?! – закончилось терпение у Аси.

– Никаких документов там не оказалось. И вещей Копцовой, между прочим, тоже. Там были только деньги. Вот я и решила сначала посоветоваться с тобой.

– Правильно сделала. Потому что это деньги отца, то есть наши с тобой. Те, которые у отца украла в банке Копцова.

– Не может быть!

– Вот тебе и «не может быть»! А раз они не пропали, то мы их пустим на благое дело. И я уже знаю, какое. Да, кстати, дом мы тоже продадим. Ты же не возражаешь?

– Нет, конечно. Я уже давно уговаривала Антона избавиться от него. А он не послушал. Все мечтал, что мы туда переедем.

– Еще один вопрос остался невыясненным: когда ты заметила пропажу своей связки ключей от загородного дома?

– Я не помню.

– А ты попытайся, напряги ум! Не старая же бабка, чтобы на память жаловаться. Когда отец в ту проклятую пятницу звал нас с тобой за город, ключи были у тебя?

– Не помню… А вот в тот день, когда я убедилась в измене Антона, они точно были у меня. Я сама открывала и калитку, и дверь в доме, так как хотела войти незамеченной. Но в доме никого не оказалось. Я уже собралась было уходить, как приехал Антон. С женщиной. Я спряталась в своей комнате. Потом все же решилась подслушать, о чем они говорят. Осторожно подошла к полуоткрытой двери комнаты Антона и… Вспомнила. Когда я подходила к двери, ключи были у меня в руках. И тут я заметила на столике возле вазы ключи Антона. Я взяла их, но услышала в спальне Антона возню и голоса… Да, конечно, я автоматически положила обратно на столик обе связки, так как хотела подслушать, но испугалась, что выроню их и меня обнаружат.

– Но почему ты обе связки ключей не сунула в карман, как это бы сделал любой нормальный человек?

– Наверное, потому, что на мне было тонкое трикотажное платье, в котором карманы не предусмотрены.

– Тогда понятно. И что было потом?

– Потом я услышала и увидела то, что для меня не предназначалось.

– И ты не помнишь, как забирала ключи со столика?

– Мне было не до ключей. Я так расстроилась, что, сбегая с лестницы, чуть не упала, так как из-за слез ничего перед собой не видела. Ни тогда, ни потом о ключах даже не вспоминала.

– Понятно теперь, как преступники попали в дом. Видимо, один экземпляр Копцова незаметно от отца прихватила с собой. Так вот – разбрасывать ключи где попало.

– Ты думаешь, они бы без них не смогли войти в дом?

– Может, и не вошли бы.

– Значит, опять во всем виновата я?

– Вы с отцом оба хороши.

Неожиданно коридор заполнился гулом голосов, пришедшие спорили с охранником. В приоткрытую дверь заглянула Ульяна:

– Ася, к тебе можно? Этот цербер нас не пускает.

– Скажи ему, что я пожалуюсь на него Ростоцкому.

С появлением Ульяны, Лены, Славы и Семы палата вновь превратилась в крошечную.

– Жду вас, жду, а вы все не приходите и не приходите.

– Да тебя как президента охраняют. Мы уже вторую неделю кругами ходим.

– Познакомьтесь, это моя мама, Фомушкина Маргарита Савельевна.

– Асенька, я, пожалуй, пойду, – засобиралась мать, простилась со всеми, поцеловала Асю и вышла из палаты.

Как же Ася соскучилась по этим довольным улыбающимся физиономиям, разглядывающим ее с такой теплотой. Ощущение присутствия близких для нее людей охватило Асю. Да так оно, в сущности, и было. Они помогли ей в трудный час, поэтому она себя без них уже не мыслила.

– Как дела на работе? Как там Мастерков себя чувствует?

– Такие, как он, всегда себя чувствуют прекрасно. Даже спят спокойно. Мы уже в курсе, что это он нас предал и продал, вступив в сговор с преступниками. Так что ищем себе новую работу.

– Он вас увольняет?

– Мы сами не хотим с ним работать. И Зацепин, кажется, в каких-то махинациях замешан, раз его арестовали. Они оба наше доверие утратили.

– В таком случае у меня к вам деловое предложение. Мне отец оставил деньги, и я хочу открыть собственную газету. И мы все будем в ней акционерами.

– Предложение, от которого отказаться просто невозможно.

– Вот и не отказывайтесь, – обрадовалась Ася. – Жаль только, что Стаса с нами нет. Скорее бы уж он поправился.

Она почувствовала, как защипало в носу, на глаза навернулись слезы, что не помешало ей заметить смущенные переглядывания присутствующих. Сердце тут же откликнулось страхом и болью. Ася нажала кнопку вызова медперсонала и откинулась на подушку, прикрыв глаза, поэтому посетителям пришлось немедленно ретироваться.

– Нуте-с, деточка, – услышала Ася ласковый голос доктора и открыла глаза, – и что же у нас произошло? Как мы себя чувствуем?

– Ужасно! Владимир Иванович, я хочу знать, что со Стасом?

– Он в реанимации. Мы делаем все возможное.

– Пожалуйста, скажите мне правду! Я ненавижу ложь в любом ее проявлении. Особенно меня бесит ложь во спасение. Ею меня накормили досыта. Именно из-за этой лжи я чуть не погибла. Поэтому я хочу знать правду, какой бы горькой она ни была.

– Хорошо, – после недолгого размышления ответил доктор. – Я скажу вам горькую правду. Вопрос об отключении пациента Ключевского от аппарата уже решен. Но даже если его немедленно поместить в самую лучшую платную клинику, шансов у него один из тысячи.

– Значит, один все же есть! Владимир Иванович, умоляю, прямо сейчас договоритесь о переводе! Я сегодня же оплачу любые расходы по его пребыванию в платной клинике. Сумма не имеет значения. Вы же хотите, чтобы мое сердце не болело? Тогда помогите мне!

Через три часа матушка Аси, взяв из заветной сумки необходимую сумму, уже сопровождала Стаса в самую элитную клинику для ВИП-клиентов. Ася для себя уже решила, что если понадобится, она Стаса даже за границу отправит, лишь бы он поправился.

После тихого часа на пороге появился Ростоцкий. С букетом цветов, фруктами и коробкой конфет.

– Не хватает только шампанского, – не утерпела съехидничать Ася.

– Будет и шампанское. Но потом. Тебе пока нельзя.

Они помолчали: Ростоцкий – собираясь с духом, Ася – с замиранием сердца и надеясь на чудо, готовое в любой момент оказаться обычнейшим, хоть и вполне заслуженным, жестом благодарности за помощь в расследовании крайне запутанных преступлений.

– Как там Зацепин? Уже сознался?

– Сознался. В том, что очень любит твою матушку.

– Может, так оно на самом деле и есть? Мама говорила, что у него с сердцем не все в порядке. После выхода из СИЗО маме даже «Скорую» прошлось для него вызывать.

– Он говорил об этом.

– А не упомянул, по какой причине с ним случилась такая оказия? Зацепин впервые за два месяца после похорон отца спросил маму, где сумка.

– И что же ответила твоя матушка? Что и в самом деле ее потеряла?

– Что-то в этом роде.

– Тогда неудивительно, что с Зацепиным случился удар. Он сейчас в больнице, так как в ИВС не принимают лиц, нуждающихся по заключению врача в стационарном лечении. Но позиций сдавать, похоже, не собирается. От соучастия в убийстве отказывается. Утверждает, что в доме оказался только по просьбе твоего отца.

– И ты ему веришь?

– Верю. Потому что несколько лет назад, после смерти матери, он переписал свое завещание. Почему не спрашиваешь, на кого?

– Неужели на мою маму?

– Не угадала. На Фомушкина Антона Сергеевича.

– И что это доказывает? Что поэтому он не мог его подставить?

– А ты знаешь, что денег у Зацепина было гораздо больше, чем у твоего отца?

– Тогда чего он так всполошился, что сумка потеряна?

– Потому что в сумке были деньги не только Фомушкина, но и его.

– Это лишь догадки… Или этому есть доказательства?

– Зацепин показал договор с банком «Солли», в котором разместил на депозите деньги раньше Фомушкина. В сумке находится сумма, указанная в двух договорах, так что можно будет посчитать и удостовериться, что Зацепин не лжет… Незадолго до убийства Фомушкина Зацепин получил довольно внушительное наследство – это он уже подтвердил – и носился по столице как угорелый, ища, куда выгоднее всего вложить деньги. Ему посоветовали банк «Солли», который в последнее время так задрал проценты депозита – но только на очень крупные вложения, – что богатенькие Буратины столицы это Поле чудес без внимания просто никак не могли оставить. Когда Фомушкин узнал об удачном вложении денег Зацепиным, ему, конечно, тоже захотелось чуть ли не удвоить свое состояние. Но через несколько дней он встретился с Труновым, якобы только что приехавшим из-за границы с целью продажи бизнеса. От него Фомушкин и узнал о махинациях Копцовой с банковскими вкладами.

– Но если Трунов и Копцова в одной лодке, управляемой Сольниковым, зачем ее топить? Зачем подставлять Копцову?

– Интересный вопрос. В это время Копцова о чем-то подолгу беседовала по телефону с Сольниковым. Но договориться им не удалось, так как Копцова, отказываясь отвечать на звонки Сольникова, послала ему смс-сообщение такого содержания: «Я выбираю его!»

– И что это означает?

– Видимо, Сольников предъявил ей ультиматум: или дело, или он.

– Да кто «он»?

– Могу только предположить, что это твой отец. Копцова так влюбилась в него, что решила добиться его расположения во что бы то ни стало. Потому и попыталась вывести из игры его деньги.

– Так вот почему она намертво вцепилась в отца и затащила его в постель?

– Ах, вот даже как! И ты мне об этом говоришь только теперь?

– Мне было стыдно за него. Я, как и мать, не хотела выносить сор из избы. Мне не все равно, что о моих родителях будут судачить соседи. Да, признаю, я в этом отношении самая что ни на есть мещанка.

– Итак, Сольников узнал об этом большом и светлом чувстве Копцовой, которое явно мешало делу, и, убедившись, что та неумолима, подставил ее под удар. Кое-какие коррективы в свой хорошо задуманный план Сольникову все же пришлось внести. Копцова, конечно, не была в курсе, что Фомушкина убьют, иначе бы она его как-нибудь предупредила… Копцова действительно хотела вернуть ему деньги.

– А при чем здесь деньги Зацепина?

– Когда Фомушкин узнал, что ему улыбнулась удача и он может вернуть украденное, то потребовал от Копцовой, чтобы та принесла также деньги Зацепина. А ты бы на его месте поступила по-другому?

– А Копцова знала, что Зацепин был в доме?

– Нет, конечно. Иначе бы она так не рисковала.

– Но как Сольников мог расстаться с такой крупной суммой?

– Он с деньгами и не собирался расставаться. Поэтому и послал Трунова убить Фомушкина. Копцова как увидит своего возлюбленного мертвым, ей ничего не останется, как вернуть деньги Сольникову.

– Но он мог приказать Трунову убить и Копцову.

– Зачем? Чтобы таким образом вывести следствие на банк? Ни в коем случае! Копцова должна была вернуться в лоно преступной компании и с денежками в зубах.

– Но деньги-то она Сольникову не вернула, зато рассказала душещипательную историю о том, что ее ударили по голове и отобрали сумку.

– Поэтому Сольников уже не верил ни Копцовой, ни Трунову. Он решил, что деньги похитил кто-то из них или они в сговоре. Потому со временем избавился от обоих.

– И что теперь будет с Зацепиным?

– Вы с матушкой – при понятых, разумеется, – пересчитаете деньги в сумке, и если окажется, что их больше ровно на ту сумму, что вкладывал в банк Зацепин, мы к нему больше претензий не имеем. Потому что оснований для его задержания у нас нет.

– Ты даже сумку с деньгами не изымешь как вещественное доказательство?

– Вы же не утаили информацию о сумке. К тому же там и в самом деле деньги твоего отца и – надеюсь – Зацепина. Липовые договора аннулируем, чтобы к вам не было претензий ни у банка, ни у других заинтересованных организаций. Деньги-то в конце концов вам вернулись с помощью той же Копцовой, которая их у вас и похитила.

– Тогда, может, сделаем вид, что я тебе ничего не рассказывала?

– А как же Зацепин? Без этой сумки ему не выпутаться.

– Согласна. Что будет с обманутыми вкладчиками?

– Думаю, у этой преступной тройки достаточно средств, чтобы расплатиться со всеми. Вернее, не им, а их наследникам.

– Выходит, что Зацепин и в самом деле прикрывал маму?

– Выходит, что так. Если бы Зацепин тогда вызвал полицию, то подозрения точно бы пали на нее, так как даже он сам искренне поверил в то, что она убила мужа.

– А почему он сразу ее о деньгах не спросил?

– По этой же причине. Он ждал, пока пройдет какое-то время и убийцу искать перестанут.

– Так он думал, что мама убила отца из-за денег?!

– Нет, конечно. Но убийство из-за ревности вполне могло иметь место. А сумку она, скорее всего, прихватила случайно. Но если бы Зацепин спросил о сумке, то стало бы ясно, что и он в тот роковой день был там. А раскрывать свое инкогнито ему очень не хотелось.

– А как же дело с Евсеевой Марией Ивановной? Он и в нем не замешан?

– По этому делу он уже дал показания. Зацепин утверждает, что действительно шантажировал Сольникова и получил с него деньги за то, чтобы заменить имя Копцовой на Берлицкого.

– И он пошел на сделку с ними, зная, что они убили отца?!

– Он никак не мог знать о том, кто убил Фомушкина. Вернее, подозревал твою мать. И только после смерти Евсеевой, затем Берлицкого до него дошло, что это дело рук Сольникова и компании. Поэтому испугался расправы также над собой и спрятался от них в тюрьме.

– А ты не слишком его выгораживаешь? – засомневалась Ася.

– А у тебя есть какие-то улики, чтобы считать его соучастником убийств?.. Их нет. Не забывай также о презумпции невиновности. И о том, что крушение банка «Солли» началось со статьи, которую именно Зацепин пропустил в печать. Если бы он состоял в преступной группе Сольникова, разве ему позволили бы так сильно тряхнуть банк? Но перевести стрелки на Берлицкого Зацепин, конечно, за хорошие деньги согласился. Однако главное – разоблачение махинаций в банке – он все же сделал. Иначе бы сейчас вся эта компания спокойно жила за границей с награбленными денежками вкладчиков.

– Меня беспокоит, кто же все-таки выдал настоящее имя Антона Правдина? Кто его предал? Это был Зацепин, да?

– Я у него спрашивал и об этом. И он мне рассказал следующее. Когда Мария Ивановна принесла ему статью об ограблении банка «Солли» при участии Копцовой, он немедленно ознакомил со скандальным материалом Мастеркова. Ведь без его ведома не могла быть опубликована ни одна «горячая» статья. Мастерков тут же позвонил Сольникову.

– Не может быть! Откуда ты об этом знаешь?

– Мы с тобой проследили телефонные переговоры только Сольникова и Зацепина. А если поинтересоваться телефонной связью Сольникова и Мастеркова, то словам Зацепина можно вполне доверять… Итак, Зацепин утверждает, что именно Мастерков назвал преступникам имя Евсеевой Марии Ивановны, ведущей журналистское расследование о махинациях в банке. И сделал он это потому, что та наотрез отказалась исправлять имя Копцовой на Берлицкого.

– Значит, это предложение поступило непосредственно от Мастеркова?

– Да, именно от него. Зацепин, как только узнал об этом, принялся уговаривать Марию Ивановну отступиться от своих принципов, но та – ни в какую. Тогда ему не оставалось ничего, как уволить ее по собственному желанию Мастеркова. И причина уважительная нашлась кстати – как нельзя вовремя подошел пенсионный возраст. Так Зацепин попытался вывести Марию Ивановну из игры, чтобы Сольников ею не заинтересовался. Зацепину даже в голову не могло прийти, что Мастерков выдаст Сольникову настоящее имя Антона Правдина. Но Сольников все привык доводить до логического конца. Ему были очень важны эти последние месяцы работы банка, чтобы завершить удачно начатый когда-то проект, поэтому он решил не рисковать со слишком информированной о делишках банка пенсионеркой.

– Значит, это Мастерков получил от Сольникова отступные?

– И Зацепин тоже. И он этого не скрывал. Ты не забывай о том, что в банке «Солли», согласно договору, находились на депозите и его деньги. И Зацепин ни в коем случае не должен был даже виду подать, что был в загородном доме во время убийства Фомушкина, иначе твою матушку уже было бы не спасти. А так Сольников рассудил, что деньги или у Копцовой, или у Трунова.

– Если Зацепин был уверен, что его деньги в целости и сохранности находились у мамы, зачем было рисковать и шантажировать Сольникова?

– Решил его «немного выпотрошить и пообщипать, прежде чем сунет в духовку, как рождественского гуся». Кстати, это его выражение.

– Ну ты же посмотри: и здесь выкрутился!

– А не слишком ли ты к нему строга? Может, просто боишься, что он когда-нибудь окажется мужем твоей матушки, то есть твоим не только крестным отцом, но и отчимом?

– Ни за что на свете!

– А ты подумала, каково ей будет одной, когда ты выйдешь замуж?

– А разве уже пора? – Ася мгновенно забыла и о матери, и о Зацепине, и обо всем на свете. – Так в честь чего цветочки-то?

Прежде чем начать говорить, Ростоцкий помолчал, затем откашлялся и, глубоко вздохнув, наконец решился:

– Фомушкина, не знаю, как ты к этому отнесешься, но я решил попытаться за тобой поухаживать. Ты как, не против?

Ася даже покраснела от удовольствия.

– Ростоцкий, миленький, ну почему ты так долго думал, а? Мы с тобой знакомы уже целых двадцать шесть дней, а ты только-только решился сделать мне навстречу первый шаг. Какой же ты тугодум, в самом-то деле! Я уже и намекать на то, что влюблена в тебя по уши, перестала. Думала, ты совсем безнадежен.

– Выходит, что ошибалась.

– Как хорошо, что я не всегда оказываюсь права. А когда ты станешь моим мужем, я, наверное, и вовсе поглупею. Только и буду тебе в рот смотреть, каждое слово ловить и повторять, как японская жена: «Да, дорогой. Хорошо, дорогой. Как скажешь, любимый».

Ростоцкий аж закашлялся от такой невероятной перспективы.

– Мне даже страшно это представить.

– Что я буду тебя слушаться? Или то, что ты станешь моим мужем? – шла в наступление Ася, гонимая мудрой русской пословицей «Куй железо, пока горячо» и не спуская глаз с вожделенной добычи. – Хотя неважно. Надеюсь, ты не думаешь, что я теперь вечно буду ждать, пока ты созреешь до официального предложения?

– А куда торопиться-то?

– То есть, как это «куда»! Не хочешь же ты взять в жены старую бабку? Да и я за старого дедка тоже замуж не хочу. А так как я люблю тебя уже целых двадцать шесть дней и двадцать пять ночей, то согласна пропустить букетно-конфетно-фантиковый период и приступить к главному. То есть я сама делаю тебе предложение: Ростоцкий, миленький, женись на мне, пожалуйста, потому что я и жизни себе без тебя не представляю! – Ася сложила худенькие ладошки вместе, словно при молитве, и так преданно и умоляюще смотрела на Ростоцкого, что тот снова смутился.

– Ну, Фомушкина, с тобой не соскучишься!

– Уж чего, а скучать тебе со мной, любимый, и в самом деле не придется, – пообещала Ася, и Ростоцкий понял, что на этот раз ему от женитьбы не отвертеться.

Content

Надежда Черкасова
Инстинкт мести

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21