Наталия Николаевна Антонова

Золотая удавка

© Антонова Н.Н., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Глава 1

На улице, насупившись, стоял ноябрь.

Он нахлобучил серую каракулевую шапку на самые глаза, и оттого, вероятно, вокруг было так пасмурно и неуютно.

Ветер трепал седые космы бурьяна, тряс озябшие деревья, осыпал последние бурые листья с ветвей.

Природа погружалась в сон…

Но в зимнем саду миллиардера Валентина Гавриловича Бельтюкова стояло тропическое лето.

Нежно-зеленые листья одних растений трепетали трогательным ажуром на фоне темной плотной зелени других.

Радовали глаз яркие краски самых разных экзотических цветов и кустарников. Благоухали апельсиновые деревца.

Зачаровывала пестрая вязь орхидей.

Гостю, не искушенному в искусстве зимних садов, хотелось воскликнуть: вот он, рай на земле!

За всем этим богатством ухаживал стройный белокурый юноша по имени Захар.

Захар Петрович Борисов, несмотря на свою молодость, был опытным садовником, так как с детских лет помогал отцу, работавшему в садах обеспеченных людей.

Позднее Захар получил соответствующее образование и, по счастливой случайности, был рекомендован Бельтюкову.

Работы у Захара было много – огромный сад, занимающий обширную площадь, плюс зимний сад и оранжерея.

Летом в помощь Захару нанимались еще двое-трое сезонных работников.

Зимой же он справлялся сам. Лишь в оранжерее ему помогал старый хромой Осип Михайлович Белавин, который почти всю свою жизнь проработал в ботаническом саду, а после аварии и долгого лечения в больницах с помощью своей свояченицы Серафимы Оскаровны Нерадько устроился в оранжерею Бельтюкова.

Серафима Оскаровна проработала у Бельтюкова более 25 лет домоправительницей и пользовалась доверием и уважением хозяина.

Осип Михайлович, человек одинокий и изувеченный, был бесконечно ей благодарен.

Он никогда не покидал усадьбу миллиардера. Почти все время он проводил в оранжерее или в своей небольшой комнате во флигеле.

Иногда прогуливался в саду или ходил в гости к своей родственнице, которая жила здесь же, но только в самом доме хозяина.

Со своим непосредственным молодым начальником Захаром Борисовым Осип Михайлович превосходно ладил, но на предложение Борисова называть его просто Захаром ответил решительным отказом. Тот пожал плечами и стал величать старика Осипом Михайловичем.

Зимним садом Захар предпочитал заниматься сам. И не только потому, что не хотел никому доверять свое детище, но и оттого, что здесь никто не мешал ему оставаться наедине с собой.

Этим утром он, как всегда, был в саду, занимался неотложными делами и любовался живой роскошью природы, созданной его руками.

Когда он подошел к окну во время короткого перерыва, то увидел, как из дома выпорхнула дочь хозяина – двадцатипятилетняя Евгения. Она легкой походкой направилась к лимузину, который уже вывел из гаража водитель Глеб Земской.

Глеб был всего на год старше Захара, и они неплохо ладили, играя по вечерам в шахматы или выпивая пару кружек пива в местном баре.

Вчера Глеб обронил, что утром повезет Евгению в город, у хозяйской дочери была намечена большая экскурсия по бутикам и прочим магазинам. Скорее всего к ней присоединится и Вера Максимовна Артамонова, которая уже несколько лет проживала со своим мужем в доме Бельтюкова.

Артамоновы считали Валентина Гавриловича своим родственником.

Хотя, на взгляд Захара, родство это было весьма сомнительным.

Посудите сами: муж Веры Василий Афанасьевич Артамонов был вторым мужем покойной сестры Бельтюкова и отчимом его родного племянника Мирона Ильича Порошенкова, который тоже жил в доме дяди чуть ли не с подросткового возраста.

Кроме того, в доме проживал и двоюродный брат хозяина Филипп Яковлевич Бельтюков – кадровый офицер в отставке.

Захар не ошибся, вскоре он увидел, как из дома вышла Артамонова и тоже уселась в автомобиль.

Мгновение спустя лимузин выехал за ворота.

Борисов же вернулся к прерванной коротким отдыхом работе и так увлекся, что не заметил, как пролетело время.

В мир реальности его вернул телефонный звонок.

Он вытер руки, достал сотовый и проговорил:

– Алло.

– Время обедать. Ты где застрял? – донесся до него голос повара Роберто Чилини.

Роберто говорил с небольшим акцентом. Он уже давно жил в России и не собирался возвращаться в Италию, откуда его сманил в свое время Бельтюков.

– Извини, Роберто, – проговорил Захар, – дай мне еще полчаса.

– Мне что, – проворчал Чилини, – но народ собрался, буду подавать на стол.

– Я сейчас, уже иду.

– Ты где?

– В зимнем саду.

– Счастливец, – выдохнул Роберто.

Зимний сад в какой-то мере напоминал ему его солнечную родину, и он был благодарен хозяину за то, что тот позволял время от времени бывать в нем своей обслуге, конечно, под присмотром Захара, чтобы, не дай бог, не нанесли саду какого-либо урона.

* * *

В это время в хозяйской столовой обед был почти завершен. Все разношерстное семейство находилось в благостном настроении и охотно предавалось общению.

Тон задавала дочь хозяина поместья Евгения Валентиновна Бельтюкова.

Она вернулась из магазина в приподнятом настроении и на обеде была особенно весела.

Взгляды всех родственников невольно устремлялись к девушке.

Она была довольно красива. Синие глаза окаймляли темные ресницы, которые не нуждались в туши, брови были изогнуты дугами, маленький курносый носик не портил овальное лицо. А грива пепельных волос придавала Евгении легкое сходство со сказочной красавицей Мальвиной.

Характер Евгении не доставлял окружающим особых забот, хотя в широко распахнутых глазах всегда читалась жажда. Жажда новых впечатлений, любви, нарядов и всего прочего, что можно было купить на деньги отца или завоевать собственной внешностью.

Для Валентина Гавриловича Бельтюкова дочь была утешением, надеждой, пупом земли и центром вселенной. То есть всем тем, вокруг чего вращалась его жизнь после кончины жены. Даже свой бизнес он пестовал и расширял исключительно ради благополучия дочери.

Его личные амбиции и так уже были удовлетворены с лихвой.

Дядя Евгении Филипп Яковлевич Бельтюков – двоюродный брат ее отца – тоже обожал племянницу. Своих детей у него не было.

Племяннику Бельтюковых, сыну их сестры Мирону Ильичу Порошенкову обожания доставалось меньше. Возможно, потому, что он был мальчиком, и с него, с точки зрения братьев Бельтюковых, следовало спрашивать больше.

Но материально он был обеспечен родным дядей не хуже Евгении.

К сестре Мирон относился с легкой снисходительностью старшего брата, хотя Евгения была моложе всего на два года.

На все ее попытки время от времени помыкать им Мирон отвечал ироничной улыбкой.

Василий Афанасьевич Артамонов – отчим Мирона – был человеком степенным и слегка суховатым.

Однако было заметно, что он благоволил пасынку и при любом спорном случае занимал его сторону.

Евгении он, конечно, демонстрировал полное обожание и умилялся любыми ее выходками, начиная с раннего детства и заканчивая сегодняшним днем.

Свою вторую жену, Веру Максимовну Артамонову, он любил искренне и верно.

Да и как ее не любить, если она моложе его на 15 лет, хороша собой, всегда ухоженна и внимательна к нему.

Вера же Максимовна относилась к Евгении не столько как тетка, сколько как старшая подруга.

Почти членом семьи считалась и домоправительница Серафима Оскаровна Нерадько, на глазах и отчасти на руках которой выросла Евгения, а затем и поселившийся в доме дяди Мирон.

Серафима Оскаровна не делала различий между детьми, была в меру строга и справедлива.

К тому же у нее была собственная дочь Инна, которую она растила одна.

И только щедрая помощь хозяина помогла Нерадько дать Инне все необходимое, в том числе хорошее образование.

В настоящее время Инна проводила отпуск подле матери в доме Бельтюкова.

Правда, обедать Инна предпочитала вдвоем с матерью. За хозяйский стол ее никто не приглашал, а есть вместе с обслугой она считала ниже своего достоинства. А так как Инна не умела или не хотела скрывать свои чувства, то и служащие Бельтюкова относились к ней сдержанно. От демонстрации неприязни большинство из них удерживало только нежелание ссориться с Серафимой Оскаровной.

Но в часы досуга, когда домоправительница их не видела и не слышала, люди не отказывали себе в удовольствии и охотно перемывали кости Инне, говоря с усмешкой, что, выбравшись из грязи в князи, девчонка задрала нос.

Инна же, игнорируя обслугу, не спускала глаз с Евгении…

Чего скрывать, она завидовала дочери хозяина. Инна считала себя ничем не хуже ее.

Она и впрямь имела отдаленное сходство с Евгенией, его можно было заметить, пристально присмотревшись к обеим девушкам.

Глаза, ресницы, губы…

Вот только нос у Инны был толстоват, из-за чего в детстве мальчишки дразнили ее уточкой.

И пышные волосы были, как у матери, каштанового цвета с солнечным отливом.

Во время обеда Инна специально прошла мимо столовой, где собралось все семейство. Двери были приоткрыты, и девушка хорошо слышала смех и голоса. Она даже успела разобрать несколько реплик.

Оказывается, Евгения намеревалась часа через полтора после обеда устроить так называемый импровизированный показ мод. Естественно, она собиралась быть на этом празднике жизни единственной моделью. Демонстрировать она хотела наряды и украшения, которые купила для себя сегодня во время поездки в город.

Услышав это, Инна презрительно фыркнула и ушла к себе.

Она легла на кровать, уткнулась лицом в подушку и горько заплакала.

Именно за этим занятием и застала ее мать.

Серафима Оскаровна и сама догадывалась о причине дочерних переживаний, но все-таки принялась выспрашивать, что же случилось.

На что Инна зло ответила, что матери следовало бы хорошо подумать, от кого рожать детей.

– Инна! – не выдержала Нерадько старшая. – Тебе грех жаловаться! У тебя есть все, о чем другие девушки могут только мечтать!

– Как у Евгении?! – выкрикнула дочь.

– Вместо того чтобы равняться на Евгению, посмотри на девушек в городе. Каждая из них прокладывает себе путь, не надеясь на родителей.

– Откуда ты знаешь?!

– Догадываюсь.

– Я не хочу жить так, как они!

– Инна, у тебя – прекрасное образование, тебя устроили на хорошую работу, ты зарабатываешь столько, сколько другим девушкам и не снилось.

Дочь перестала плакать, но гримаса обиды на судьбу так и застыла на ее хорошеньком личике.

– Инна, иди умойся. Может, тебе выйти прогуляться? В саду, несмотря на осень, красиво, и погода стоит комфортная. Мороз почти не ощущается, светит солнце.

Дочь хотела огрызнуться, но передумала.

– Хорошо, поем и пойду прогуляюсь, – ответила она неохотно.

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнула мать.

* * *

Мирон Порошенков тоже решил прогуляться после обеда.

Перед началом показа Евгения должна была позвонить вниз горничной Кларе, а той, в свою очередь, предстояло трижды ударить в гонг.

Мирона смешили все эти девичьи забавы, но, чтобы не потерять расположения дяди, он предпочитал потакать двоюродной сестре.

Итак, у него в запасе – полтора часа. Но если даже Евгения решит собрать их раньше срока, что весьма сомнительно, он услышит удары гонга в саду и сразу поднимется наверх.

Мокрые серые дорожки успело подсушить скупое на тепло ноябрьское солнце. Оно плыло по небу, освещая нежную синеву легкой позолотой, время от времени скрываясь то за одним, то за другим пушистым облачком.

На скамейке лежал одинокий кленовый лист, издали напоминающий перо жар-птицы.

Мирон подумал, что жар-птицей вполне можно назвать улетевшее лето…

Хотя нет, лучше – осень, ведь это именно она окрасила листья в оранжевые, желтые и золотистые тона, и она же обронила этот лист…

Мирон любовался осенним садом, улыбка то и дело появлялась на его губах, но мысли его были совсем в другом месте…

Поэтому он вздрогнул от неожиданности, услышав голос Инны.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – отозвался он и спросил, кивнув на сад, – правда, красиво?

– Еще как, – отозвалась она, – напоминает покинутое гнездо.

– Ты сегодня не в духе? – улыбнулся он.

– А ты?

Он пожал плечами.

В прошлом году у Мирона случился с Инной кратковременный роман. Если уж быть до конца откровенным, то она соблазнила его.

Он позволил себе увлечься девушкой, не рассчитывая ни на что, кроме приятной интрижки. Но вскоре понял, что у Инны на него далеко идущие планы.

Мирон откровенно струсил и поспешил закончить их отношения.

Инна особо не протестовала, но в глубине души не простила Мирону его поступка, называя парня про себя не иначе как предателем.

При всем при этом сама она вовсе не была в него влюблена.

Сети же на него расставляла исключительно в надежде на то, что, женившись на ней, Мирон поделится с Инной завещанным ему дядей, по словам матери, богатством.

Но Мирон с крючка сорвался, и этого Инна простить ему не могла.

Мало того, приехав к матери в этом году, она узнала, что у Мирона появилась невеста – дочь весьма состоятельных родителей.

В какой-то мере девушку успокаивало то, что Мирон скорее всего невесту свою не любит, ибо она была ему сосватана дядей…

Говорить Инне с Мироном было не о чем, и она, пожав плечами, прошла по дорожке дальше, направляясь в глубину сада, туда, где стоял умолкнувший до весны фонтан.

Его чаша была усыпана разноцветной листвой, напоминавшей уснувших рыбок, до которых теперь никому не было дела.

Инна смотрела на фонтан и думала: вот бы у нее была золотая рыбка, способная выполнить хотя бы одно желание…

Налетевший ветер зашуршал листьями и, показалось, спросил:

– И чего бы ты пожелала?

Инна его не слышала, она думала о своем: вот если бы не было Евгении…

– Ты загадала свое желание, – захохотал некто невидимый прямо над ее ухом.

Инна замотала головой, отгоняя морок, подняла лист, который лежал к ней ближе всего, взвесила его на ладони. Сухой, невесомый…

Через миг, подхваченный порывом ветра, он был унесен прочь и брошен в кучу других таких же листьев.

Инна подумала, что погода начинает портиться, и поспешила в дом.

Мирон же, не дождавшись звука гонга в саду, вернулся в гостиную и застал там семейство в полном составе, за исключением Евгении.

– Что-то долго она нас не зовет, – проговорил Филипп Яковлевич.

– Женщины, что вы хотите, – пожал плечами Василий Афанасьевич.

– Не иначе как Женечка хочет поразить нас своими нарядами, – добродушно засмеялся Валентин Гаврилович.

– Скорее всего Женя просто обдумывает порядок представления моделей, – заметила Вера Максимовна.

– Тебе, как женщине, конечно, виднее, – согласился с женой Артамонов.

Прошло еще полчаса, во время которых присутствующие обменялись всего лишь несколькими, ничего не значащими фразами.

По лицам было заметно, что ждать уже всем надоело.

– Странно, что она так задерживается, – проговорил Мирон.

– Женщины всегда заставляют нас ждать, – пожал плечами Филипп Яковлевич.

– И тем не менее…

– Может, стоит ее поторопить?

– Вера, пойди посмотри, – предложил Валентин Гаврилович.

– Да, действительно, сходи, поторопи Женечку, – поддержал его супруг Веры Максимовны.

– Нет уж, я одна не пойду, – возразила женщина, – накричит еще опять на меня, как сегодня в магазине.

– Она не со зла, – вступился за дочь отец.

– Все равно неприятно, – тихо отозвалась Артамонова.

– Ладно, подождем еще немного, – проговорил Мирон.

Время почему-то тянулось очень медленно, и взгляды собравшихся все чаще устремлялись к стоящим в гостиной антикварным часам.

Прошло еще минут тридцать.

– Вы как хотите, – сказал Филипп Яковлевич, – но я ждать устал.

– Действительно, всему есть предел, – согласился с ним Артамонов.

– Может быть, мы неправильно поняли Женю и она нас уже ждет наверху? – предположил обескураженный отец Евгении.

– Но как же гонг? – спросила Вера.

– Может, Клара что-то перепутала?

– Сейчас я ее позову, – сказал Мирон и отправился за горничной.

Вошедшая вместе с ним в гостиную горничная выглядела растерянной.

– Я и сама ничего не пойму, – сказала девушка, – жду, жду, а телефон молчит. Может, Евгения Валентиновна заснула?

– Что ты такое говоришь! – зашипели на нее со всех сторон.

– А что, такое вполне возможно, если долго перебираешь наряды, – стала оправдываться горничная.

– Иди, поднимись и посмотри, что она делает! – велел ей хозяин.

Мирон посмотрел на испуганное лицо горничной и сказал:

– Я думаю, что нам лучше самим подняться.

– Всем, что ли? – фыркнул дядя.

– Вот именно, что всем, – проговорил Мирон, – мы же все должны присутствовать на показе.

– К тому же на всех Женя кричать не будет, – согласилась с ним Вера и покосилась на хозяина дома.

– Ладно, – сказал он, поднимаясь из кресла, – все так все, идемте.

– А я? – спросила Клара.

– И ты, – повернул голову в ее сторону Валентин Гаврилович, – Жене наверняка понадобится твоя помощь при смене нарядов.

Все вышли из гостиной и направились вверх по лестнице.

Клара, чуть замедлив шаг, поплелась позади всех.

Глава 2

Комнаты Евгении располагались на втором этаже по правую сторону.

За дверью с левой стороны располагались спальня хозяина дома, его кабинет и библиотека, а дальше – две комнаты любимого племянника Мирона.

Открыв дверь в половину дочери, Валентин Гаврилович остановился.

– Что-то сердце покалывает, – пожаловался он.

– Может, вам, дядя, посидеть немного или прилечь? – заботливо проговорил Мирон.

– Нет, нет, – поспешно возразил Бельтюков, – ерунда, сейчас все пройдет. – И он решительно направился дальше.

Все остальные поспешили за ним.

В «девичьей гостиной», как ее называли в доме, на разных поверхностях были разложены всевозможные платья, блузки, юбки, брюки и прочие дамские принадлежности. Но самой хозяйки там не было.

Вера Артамонова, внимательно оглядев всю эту роскошь, всплеснула руками и проговорила:

– Вероятно, Женечка переодевается в спальне, я не вижу здесь шелкового брючного костюма кофейного цвета.

– Ты что, запомнила всю эту прорву барахла? – недоверчиво спросил Филипп Яковлевич.

Вера одарила его снисходительным взглядом и, не проронив ни слова в ответ, пожала плечами.

– Женщины легко все это запоминают, – с улыбкой заметил Василий Афанасьевич, – вы не поверите, Вера помнит все, что надевала во время нашего медового месяца.

– Я тоже помню, – заверил присутствующих Филипп Яковлевич.

– Что ты помнишь, Филиппушка? – не понял его брат.

– Помню, что именно было надето на мне во время моего медового месяца.

– И что же? – не удержался Мирон.

– Я в то время был молодым старшим лейтенантом и с гордостью носил выданное мне обмундирование, – ответил Филипп Яковлевич.

– Не снимая? – поддел племянник.

– Почему не снимая, снимал на ночь и когда шел в баню.

Все невольно улыбнулись.

Валентин Гаврилович постучал в комнату дочери, потом позвал ее:

– Женечка, мы уже заждались. Нехорошо заставлять нас ждать так долго.

Но дочь не отозвалась.

Тогда отец открыл дверь и остолбенел. Его Женя, его свет в окошке и радость всей жизни, лежала на смятой постели в разодранном домашнем платье с выпученными глазами и вывалившимся языком. Вокруг ее шеи смертоносной змеей обвивался черный капроновый чулок.

Все остальное семейство в ужасе застыло за его спиной и очнулось только тогда, когда хозяин дома рухнул на пол.

Кое-кто из родственников хотел войти в спальню, но племянник замахал руками:

– Не ходите туда никто! Мы так все следы затопчем, трогать ничего нельзя!

– Он прав, – пробормотал Филипп Яковлевич.

– Поднимайте его скорее! – закричал Мирон, указывая на беспомощно распластавшегося дядю.

– По-моему, его нельзя трогать, – всхлипнула Вера, прижимая обе руки ко рту.

Но ее муж и Филипп Яковлевич уже подняли хозяина дома с пола и понесли.

– Ой, – всхлипнула испуганная Клара, – там же все завалено одеждой.

– Да, – вклинился племянник, – несите дядю не в Женину гостиную, а в его, положите на диван, я вызову «Скорую». Вера, что ты стоишь? Иди открывай двери в дядину половину, Клара, беги вниз, скажи парням, чтобы проверили, закрыты ли ворота, и осмотрели участок. Пусть обойдут весь сад!

Все безмолвно подчинились его указаниям.

Мирон посмотрел вслед уходящим и, достав сотовый, вызвал «Скорую» и полицию. Потом, тяжело вздохнув, поспешил вернуться в спальню двоюродной сестры.

К приезду «Скорой» и полиции дом напоминал растревоженный улей диких пчел.

Возле ворот машины встретил Филипп Яковлевич Бельтюков.

Мужская часть прислуги рыскала по огромному участку Бельтюковых в поисках посторонних. За исключением повара, который заявил, что ужин готовить все равно надо, и остался на кухне.

К обыскивающим участок присоединился и Василий Афанасьевич Артамонов.

Жена его Вера стояла возле крыльца и комкала в руках шаль, которую сначала хотела накинуть на плечи, но потом забыла о своем намерении и впала в отчаяние, думая о том, что их комфортная жизнь, должно быть, закончилась.

Клара рыдала в своей комнате, куда пришла и Инна, пытавшаяся узнать у девушки, что же именно произошло на втором этаже. Но из ее обрывочных ответов она так и не смогла составить цельную картину.

Серафима Оскаровна Нерадько, узнав о случившемся, сразу отправилась на второй этаж к хозяину. Мирон сначала попытался воспрепятствовать домоправительнице, но потом махнул рукой, и теперь женщина сидела на стуле рядом с диваном, держала Валентина Гавриловича за руку и не сводила с него глаз, из которых текли слезы. Время от времени она вытирала их тыльной стороной полной руки.

Первой приехала «Скорая».

Филипп Яковлевич крикнул от ворот:

– Вера, проводи!

И Артамонова повела врачей на второй этаж.

Доктор посмотрел на Евгению, безнадежно махнул рукой и поспешил за Верой к лежавшему в своей гостиной Бельтюкову.

Мужчина был без сознания, но пульс слабо прослушивался.

Было решено везти его в больницу.

Валентина Гавриловича погрузили на носилки и со всеми предосторожностями понесли вниз.

Машину «Скорой» подогнали к самому крыльцу и загрузили в нее миллиардера.

Никто из перепуганных родственников не требовал поместить его в самую лучшую больницу.

Только племянник заикнулся об отдельной палате, сказав, что все будет оплачено.

Врач что-то буркнул про реанимацию и уже собрался сесть в машину, как подъехала полиция, и подбежавший молодой следователь притормозил его.

Но доктор кивнул на родственников и сказал:

– Они все объяснят, а у меня – тяжелый пациент.

Дверь кабины за ним в мгновение ока закрылась, и «Скорая» с печальным воем выехала за ворота.

Вернувшаяся с осмотра участка обслуга сбилась в кучу.

На все вопросы следователя растерянные мужчины лишь пожимали плечами и качали головой.

– Я все сейчас вам объясню, – сказал подошедший Артамонов, – а они не присутствовали при случившемся.

– Понятно, – сказал следователь и, взяв Артамонова под руку, отвел его в сторону, – излагайте.

К ним присоединился Филипп Яковлевич.

– Вы кто? – спросил следователь.

– Брат хозяина дома.

– Вы присутствовали?..

– Да, – перебил его Артамонов и стал рассказывать, что произошло за последнее время.

Филипп Яковлевич печально кивал, подтверждая правдивость рассказа Василия Афанасьевича.

Полиция произвела опрос свидетелей – сначала родственников Бельтюковых, а затем и обслуги.

Из служащих никто, кроме горничной Клары, не поднимался наверх и не видел задушенной дочери хозяина.

Посторонних при обыске сада обнаружено не было. Ворота были закрыты.

В дом, по утверждению всех в нем находившихся, чужой незаметно войти не мог.

Однако под окном спальни Евгении были обнаружены на клумбе свежие следы.

Полиция выяснила, что они 44‐го размера. Никто из живущих в доме мужчин обувь такого размера не носил.

Мирон привлек внимание полиции к тому, что одно из окон спальни погибшей было приоткрыто.

Плети обвивающего дом плюща были повреждены в некоторых местах. Создавалось впечатление, что кто-то поднимался по плющу в комнату жертвы.

На крыше была закреплена веревочная лестница, с которой эксперт смог тщательно исследовать плющ. Ему удалось обнаружить несколько волокон, предположительно с одежды человека, использовавшего плети плюща для подъема наверх, и пару светлых волосков.

Все это было отправлено затем в лабораторию.

Племянник Бельтюкова нехотя сообщил, что у его сестры был роман с Адамом Верещаком, артистом цирка. Но дядя величал Адама не иначе как прощелыгой и охотником за наследством. В доме Адаму было появляться запрещено, но какое-то время влюбленные встречались тайно.

Потом некто неизвестный донес Бельтюкову, что его дочь проводит с циркачом ночи в отелях. Валентин Гаврилович был вне себя от гнева.

Отец имел с дочерью крупный разговор за закрытыми дверьми. Никто не знал, о чем они говорили, но Евгения рассталась с Адамом. Последний же пришел в бешенство и обещал отомстить. А у Евгении вскоре состоялась помолвка с Репьевым Марком Анатольевичем.

Остальные родственники, повздыхав, подтвердили сказанное Порошенковым.

На вопрос следователя, когда планировали сыграть свадьбу, Мирон замялся и растерянно заморгал.

Вклинилась Вера Артамонова и пояснила, что помолвка была расторгнута.

Кем именно, когда и по каким причинам, никто из присутствующих не знал или не пожелал посвящать следствие в дела, по их мнению, сугубо семейные.

Адреса несостоявшегося жениха следователю также не назвали, зато сказали, что Марк – сын Анатолия Константиновича Репьева, владельца банка «Гера» и сети обувных магазинов «Стойкий башмачок».

На этом опрос свидетелей был завершен, и стражи порядка покинули дом, оставив родню миллиардера и обслугу в полном смятении.

Дело об убийстве дочери миллиардера было передано следователю по особо важным делам Александру Романовичу Наполеонову.

Непосредственный начальник Наполеонова отзывался о нем словами народной пословицы: «Мал золотник, да дорог».

Похвастаться ростом Александр Романович и впрямь не мог.

А что касается всего остального, то, как говорится, начальству виднее…

Наполеонов очень любил фильмы гениального советского режиссера Эльдара Рязанова и искренне уважал его за талант и жизненную стойкость, но он ни за что на свете не согласился бы, что у природы нет плохой погоды.

Есть! Иногда не просто плохая, а даже отвратительная! Вот, например, сегодня. За окном с ночи, не переставая, хлестал ледяной дождь.

В углу кабинета сушился зонт следователя. Всего-то и надо было пробежать несколько шагов от автомобиля до крыльца здания, а зонт залило водой так, словно Наполеонов гулял под тропическим ливнем.

И, судя по всему, дождь намерен был омрачать настроение Наполеонова еще долго…

Вздохнув, следователь отвернулся от окна и углубился в материалы дела.

Глава 3

В гостиной дома частного детектива Мирославы Волгиной горел камин. Тихо потрескивали дрова, танцевало свой вечный танец оранжевое пламя…

В доме не было холодно, камин разожгли для уюта и хорошего настроения.

В гостиной сидели трое – сама Мирослава Волгина, ее секретарь и с недавнего времени незаменимый помощник Морис Миндаугас и его кошачье величество пушистый черный кот Дон.

Кот дремал, время от времени приоткрывая то один, то другой янтарный глаз.

Мирослава листала сборник стихов своей тетки Виктории Волгиной «Осенние этюды».

Вообще-то Виктория была прозаиком, но иногда писала стихи, и издатели сами предложили ей выпустить небольшой сборник осенних стихов.

Книжка была прекрасно иллюстрирована местной художницей Лидией Заречной, с которой Мирослава и Морис познакомились, расследуя одно из дел. Хотя могли бы познакомиться и раньше – Заречная работала с Викторией не один год, просто с ее племянницей до этого не пересекалась.

Морис же был просто погружен в свои мысли.

Он ничего не имел против дождя…

Ему нравилось сидеть в гостиной в компании хозяйки дома и ее кота…

Под рукой Мирославы прошелестела страница, и Миндаугас вздохнул. С Мирославой ему было и хорошо, и сложно одновременно.

Он часто вспоминал, как решил поехать в Россию к другу.

Многие друзья и знакомые не понимали его. Зачем литовцу ехать в Россию?! Тем более после распада Союза?

Он должен быть сумасшедшим!

…Или романтиком…

Для себя Морис выбирал второе.

Миндаугас нежно погладил густую шелковистую шерсть кота.

Мурлыканье Дона по громкости и интенсивности напоминало воркованье голубя.

Кот щурил свои яркие янтарные глаза и терся пушистой щекой о плечо Мориса.

Под холодной внешностью Миндаугаса скрывалась пылкая душа.

Но вряд ли кто-нибудь, кроме Дона, догадывался об этом.

Может быть, Мирослава? Но она не раз подчеркивала, что ценит в нем проницательный ум и… хладнокровие…

Из раздумий его вывел телефонный звонок.

Он снял трубку:

– Детективное агентство «Мирослава» слушает.

Послушав собеседника с минуту, он передал трубку Мирославе:

– Ваша тетя…

Мирослава взяла трубку:

– Да, привет, тетя!

Пауза. Потом Мирослава переспросила:

– В воскресенье? Хорошо. Да, постараюсь привезти обоих. – Мирослава с улыбкой покосилась на Мориса.

Еще после нескольких «да», «хорошо», «угу» она попрощалась с теткой и положила трубку:

– Тетя приглашает нас в воскресенье на Синичник.

– Синичник? – удивился Морис.

– Да, 12 ноября отмечается.

– Но в воскресенье не 12‐е, – рассеянно проговорил он.

– Ну и что, – пожала плечами Мирослава.

Миндаугас не стал спорить, потому что понимал, что это бесполезно. На всякий случай он решил выяснить, что это за праздник такой – Синичник, и попросил Волгину объяснить ему.

– Синичник – это Синичкин день.

– Птицы?

– Ну, да. Считается, что в этот день птицы, которые остаются зимовать в наших краях, перебираются поближе к людям. В старину даже верили, что в этот день синицы собираются стаями и весело щебечут, отмечая свой праздник. На Руси издавна существует традиция развешивать кормушки для синиц и других птичек.

– Не только на Руси, – заметил Морис.

– Ну, да, – согласилась Мирослава.

Она помолчала, а потом добавила:

– Еще в этот день отмечают день Зиновия Синичкина, был такой епископ-чудотворец, жил, кажется, в III веке нашей эры.

– Понятно, – сказал Морис.

– Так ты не против того, чтобы пойти к тете Вике в гости?

– Почему я должен быть против? – повел плечами Миндаугас.

На самом деле он симпатизировал Виктории Волгиной. С его точки зрения, она была весьма своеобразным и интересным человеком. Нравился ему и молодой муж Виктории Игорь. Он был на 16 лет моложе супруги, жену свою обожал и буквально сдувал с нее пылинки.

Разница же в возрасте с Мирославой и Морисом у него была всего три года.

При этом Мирослава умудрялась величать мужа тетки дядюшкой…

Морис, естественно, называл его по имени.

– Хочешь, я прочитаю тебе одно тетино стихотворение, как раз к сегодняшней погоде?

– Хочу.

– Тогда слушай:

Хуже нет такой погоды!

Где мне взять бокал вина?!

Выпить, что ли, и нашкодить?!

Но ведь я и так пьяна

От дождя, что льет нахально

Слезы за моим окном!

Это просто аморально

Плакать ночью! Плакать днем!

Я хочу сухой погоды!

Дождь-зануда! Уходи!

Ты у матери-природы

Обрыдался на груди!

От тебя, как и от фальши,

Срочно нужно отдохнуть!

Шел бы, дождик, ты подальше!

Скатертью дорожка путь!

Неожиданно небо за окном посветлело.

– О! – воскликнул Морис. – Кажется, дождь внял просьбе Виктории.

Они переглянулись и рассмеялись.

– Почему бы нам не выйти в сад? – спросил Морис.

– Нет, – покачала головой Мирослава, – я, пожалуй, еще почитаю.

Она забралась с ногами на диван, Дон устроился у нее под боком.

– Ну, что ж. – Морис пожал плечами и отправился на прогулку один.

Под открытым небом, конечно, было сыро, но сад весь сиял, словно выглянувшее из-за туч солнце накрыло его невидимым для человеческого глаза колпаком из дрожащих крылышек стрекоз.

Кормушки для птиц в саду они с Шурой развесили давно, не дожидаясь Синичника.

Каждое утро Морис насыпал туда семечки, хлебные крошки, гречневую крупу, подвешивал на ветках кусочки сала.

Синица – птица подвижная, минуты не посидит на месте спокойно, постоянно прыгает, снует по веткам деревьев, вертится, выделывая немыслимые акробатические номера: то повиснет вниз головой, то перевернется на ветке животом вверх.

Вероятно, поэтому много тратит энергии и постоянно ест.

Оттого и корм в кормушки подсыпали несколько раз в течение дня – это делали и Морис, и Мирослава.

И теперь, едва проглянуло солнце, яркие желтогрудые птички тут как тут: порхают, скачут, тинькают.

Морис невольно залюбовался одной из них, бегающей по щербатому стволу.

Раздвоенный ствол старого дерева рельефно выделялся на фоне синего неба. Украшением ему служили два случайно удержавшихся листа, похожие на две искрящихся звезды.

А сыплющиеся с небес в просветы ветвей разноцветные блики превращались в невесомые монетки голубого, желтого, оранжевого, коричневого, серебряного и бледно-золотистого цветов.

Морис замер на месте, любуясь этой мимолетной красотой.

Странно, что немногие замечают и ценят такое богатство…

Отчего?

Может быть, оттого, что хранить его можно только в душе?..

Ни в сундук, ни в банковскую ячейку не запрячешь…

Но жаль тех, кто забывает, что при появлении человека на свет все его богатство заключалось в душе.

И уходим мы тоже только с тем, что в душе.

За время пребывания в этом мире одни приумножают свое богатство, а другие растрачивают все до последней капли.

И нередко случается так, что мультимиллионер на земле оказывается нищим на небесах, а мудрец, стороживший чужие огороды, становится богачом, готовым поделиться своей мудростью и добротой со всеми, кто его окружает…

Налетевший ветер качнул ветку, и с нее упала маленькая дождевая капля.

Чмок, – коснулась она щеки Мориса прохладным влажным поцелуем осени, собравшейся уже уходить.

И он улыбнулся, наслаждаясь чарующим сочетанием грусти и радости, которое способна подарить только осень…

– Мяв! – призывно донеслось с крыльца.

Морис повернул голову и увидел Дона, недовольно переступающего с лапы на лапу…

Миндаугас догадался, что кот проголодался и зовет его в дом.

– Иду, иду, – улыбнулся он.

Ближе к вечеру раздался еще один телефонный звонок…

– Детективное агентство «Мирослава» слушает.

– Привет, это ты, Морис? – загудела добродушно трубка.

– Я, – отозвался Миндаугас, уже узнав по голосу звонившего. Это был не последний по значимости в городе человек – бизнесмен Владимир Константинович Драпецкий.

– Мне бы Мирославу по срочному делу. Она далеко?

– Нет, рядом, – ответил Морис и, обернувшись к Волгиной, проговорил: – Вас Владимир Константинович Драпецкий.

Мирослава взяла трубку:

– Да?

Владимир Константинович Драпецкий когда-то нажил свой капитал тем же небогоугодным способом, что и многие другие. Но потом вдруг стал человеком совестливым и набожным.

Хотя справедливости ради надо признать, что случилось это вовсе не вдруг, а после того, как похитили его любимую племянницу, дочь его погибшего старшего брата.

Для Драпецкого девочка была самым дорогим на свете существом, и, если бы пришлось выбирать между всем его богатством и жизнью ребенка, он, не задумываясь, выбрал бы второе.

Но гарантии того, что, получив выкуп, похитители отпустят заложницу целой и невредимой, никто Драпецкому дать не мог.

И тогда один из его друзей посоветовал ему обратиться за помощью к частному детективу Мирославе Волгиной.

Владимир Константинович ухватился за эту возможность обеими руками, но, увидев Мирославу воочию, был разочарован – она показалась ему слишком юной. Откуда же у нее опыт и смекалка, думал он, глядя на девушку недоверчиво и понуро.

Но все-таки он решился.

Девочку держали в подвале без еды и воды уже три дня.

Волгиной каким-то невероятным образом удалось вычислить место, где содержали заложницу. Однако Мирослава поставила условие: люди Драпецкого прибудут на место вместе с полицией.

Владимир Константинович был готов на все. Дело тогда было завершено без кровавых разборок.

Исполнители, перепуганные видом Драпецкого, выдали заказчиков. И те, и другие были совсем не против длительного заключения, так как оставаться на свободе стало для них опасно. Никто из них не сомневался в неотвратимости жестокой мести со стороны бизнесмена.

Мирославе Владимир Константинович заплатил гораздо больше, чем она запросила. И плюс к этому публично признал себя ее вечным должником.

Волгина поначалу сторонилась Драпецкого.

Сумму же, полученную сверх оговоренного гонорара, отдала в благотворительный фонд.

Но по мере того как полукриминальный бизнесмен перерождался в порядочного совестливого человека, изменялись и его отношения с Мирославой.

Постепенно они даже стали напоминать приятельские…

– Я чего звоню-то, – вздохнул на другом конце провода после взаимных приветствий Драпецкий, – хочу попросить вас о помощи.

– Что случилось, Владимир Константинович? – встревожилась Мирослава.

– У меня лично ничего, слава богу… – Он замолчал.

Мирослава не собиралась прерывать его паузу.

– Славочка, – заговорил он, – я просил вас называть меня по имени.

– Помню, – вздохнула она, – извините, Володя.

– Так-то лучше…

– Но вы ведь позвонили вовсе не затем, чтобы проверить меня, как я выполняю вашу просьбу?

– Какую просьбу? – удивился он.

– Называть вас по имени.

– Ах, это, конечно, нет…

Мирославе стало надоедать, что Драпецкий ходит вокруг да около. Это было так не похоже на него.

– Вы слышали об убийстве дочери Валентина Бельтюкова?

– М‐м‐м, – протянула она.

– Понятно, – хмыкнул он.

– Минуточку, – Мирослава прикрыла трубку рукой и обернулась к Морису: – Ты что-нибудь слышал об убийстве дочери Бельтюкова?

– Только то, что написали в газетах, – отозвался тот.

– А что там написали?

– Дочь миллиардера задушена в своей спальне черным чулком.

– И больше ничего?

– СМИ опубликовали тьму предположений. Пересказывать все?

– Нет, не надо.

– Куда вы пропали? – недовольно пророкотала трубка, когда Мирослава снова приблизила ее к уху.

– Выясняла, что пишет об этом пресса.

– Могли бы спросить у меня, – проговорил обиженно Драпецкий.

– Приношу свои извинения, – улыбнулась Мирослава, зная, что бизнесмен не может видеть ее улыбки.

– Дочь Бельтюкова Женю задушил неизвестный преступник, сам Валентин попал в тяжелом состоянии в реанимацию, и неизвестно, выкарабкается ли он.

– Он ваш друг? – решила прояснить ситуацию Мирослава.

– Валя? В какой-то мере. Я хочу попросить вас расследовать это дело.

– Но… – попыталась возразить она.

Бизнесмен быстро перебил ее:

– Сейчас его ведет следователь Наполеонов, ведь вы знакомы, – хмыкнул Драпецкий, прекрасно зная, что Шура и Мирослава – друзья детства.

– Вы не доверяете полиции?

– Дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что я доверяю вам!

– Хорошо, кто мне заплатит?

– Один очень хороший человек и близкий друг Валентина Гавриловича.

– У друга есть имя?

– Есть. Карина Викторовна Шумская.

Молчание…

– Я вас шокировал?

– Нет, с чего бы? Это та самая Шумская…

– Да, та самая.

– Они были просто друзья или их связывало нечто большее?

– Об этом вам расскажет сама Карина.

– Шумская тоже ваш друг?

– Что значит – тоже? Карина – мой очень близкий и давний друг.

– Понятно.

– Именно друг, – уточнил он решительно, – никаких любовных отношений с Кариной у нас никогда не было.

– Хорошо, пусть приезжает.

Шумская позвонила в агентство через пятнадцать минут и договорилась с Мирославой о встрече.

Либо она была рядом с Драпецким, когда он звонил Мирославе, либо Владимир, заручившись согласием детектива, сразу же перезвонил Карине.

Из чего Мирослава сделала вывод, что Шумская настроена решительно и для нее важно узнать истину.

Глава 4

Морис колдовал на кухне. Он аккуратно нарезал лимон, измельчил веточку мяты, добавил столовую ложку меда, залил все двумя литрами воды и принялся размешивать.

– Что это будет? – спросила Мирослава.

– Средство от инфекций и усталости.

– Интересно. Рецепт литовский?

– Нет, древнеегипетский.

– В смысле?

– В том смысле, что его автором считается великий зодчий пирамиды Джоссера – Имхотеп.

– И когда его можно будет пить?

– Скоро…

Эхо звонка прокатилось по всему дому.

– Клиент, кажется, прибыл, – вздохнула Мирослава, – вернее, клиентка.

Морис поставил кувшин с напитком на стол, прикрыл салфеткой.

– Я открою.

– Хорошо, а я поднимусь пока в кабинет.

– Точность – вежливость королей, – бросил он на ходу.

– Учитывая ее нефтяные активы, Шумскую вполне можно назвать королевой.

– Надеюсь, она расплатится с нами не черным золотом.

– На этот счет можешь не волноваться.

Морис спустился вниз, открыл автоматические ворота и, не спеша, направился по дорожке навстречу въезжающему «Хаммеру».

Автомобиль остановился. Когда Морис приблизился к нему, дверь салона распахнулась, и появилась высокая брюнетка в дорогих туфлях на среднем каблуке. На плечах дамы лежала меховая накидка.

– Карина Викторовна Шумская, – представилась она.

– Морис Миндаугас.

– Я договаривалась о встрече с Мирославой Волгиной, – произнесла она с легкой хрипотцой в голосе, смерив Миндаугаса оценивающим взглядом.

– Да, прошу вас, – произнес Морис, едва заметно улыбнувшись.

Идя по дорожке к дому, Шумская успела окинуть взглядом сад и подступающий к дому цветник.

По тому, как она одобрительно хмыкнула, Морис понял, что увиденное ей понравилось.

Он провел клиентку в приемную, постучал в дверь кабинета и распахнул ее перед Шумской.

Мирослава приподнялась и кивнула вошедшей, предлагая ей занять любое кресло.

Карина Викторовна выбрала кресло рядом с тем, в котором дремал или делал вид, что дремлет, пушистый черный кот.

Мирослава внимательно оглядела клиентку. Выглядела Шумская лет на тридцать, но Мирослава знала, что Карине Викторовне – за пятьдесят.

– Не будем терять время на обмен любезностями, – проговорила клиентка, в свою очередь оценивая детектива.

– Не будем, – согласилась Мирослава.

– Вы уже знаете, что убита Евгения Бельтюкова.

Мирослава кивнула.

– Ее отец Валентин Гаврилович Бельтюков был моим близким другом. И чтобы не возникало никаких вопросов впредь, скажу сразу – сердечным другом.

Если это признание и удивило Мирославу, то по ее лицу догадаться об этом было невозможно.

Шумская одобрительно кивнула и продолжила:

– Я заплачу вам любой гонорар, если вы отыщете убийцу Евгении.

– Не любой, – внесла уточнение Мирослава, – у нас – фиксированные расценки.

– Пусть так.

– Вы были знакомы со всем семейством Бельтюкова?

– Скажем так, я их всех знала, но близко не общалась. Мы с Валентином предпочитали не афишировать свои отношения.

– Почему?

– Из-за Евгении.

– Странно…

– Валентин без памяти любил свою дочь и не хотел ее травмировать.

Видя недоуменный взгляд детектива, Шумская пояснила:

– Валентин считал, что Евгения не примет появление в ее жизни мачехи.

– Даже такой, как вы?

– Такой, как я, особенно, – грустно улыбнулась Карина Викторовна.

– И вы встречались тайно?

– Можно сказать и так.

– Но рано или поздно…

– Мы встречались десять лет, и никто не догадывался, что у нас романтические отношения, – перебила ее Шумская.

– Хоть кто-то был в курсе?

– Двоюродный брат Валентина. Но на Филиппа Яковлевича можно было положиться. Он часто выручал нас, или, как теперь говорят, покрывал, – усмехнулась она, отводя темно-карие глаза и пытаясь таким образом скрыть от посторонних глаз плещущуюся в них горечь.

– Вы кого-то подозреваете? – спросила Мирослава.

Шумская покачала головой.

– У Валентина Гавриловича Бельтюкова есть враги?

– Убили не его, а Женю…

– Метить могли в него.

– Возможно, – проговорила с сомнением в голосе Карина Викторовна, – но я не знаю никого, кто желал бы ему или его дочери смерти.

– Конкуренты?

– Сейчас не 90‐е годы прошлого века, вопросы в бизнесе решаются иначе.

– Не скажите, – не согласилась Мирослава.

Шумская пожала плечами, давая понять, что остается при своем мнении.

– От него могли захотеть избавиться родственники…

– Зачем?

– Из-за наследства.

– Там почти все было завещано Евгении.

– А если бы она скончалась раньше, чем вступит в права наследства?

– Думаю, что в таком случае Валентин просто переписал бы завещание…

Но чуткое ухо детектива расслышало в голосе Шумской едва уловимые нотки неуверенности.

– Карина Викторовна, а вы знакомы с завещанием Бельтюкова?

– Валентин пересказал мне его, но я не видела документ собственными глазами, если вы это имеете в виду, – голос клиентки прозвучал слегка раздраженно.

– Карина Викторовна, я задаю все свои вопросы не из любопытства.

– Я понимаю. Извините. Просто я…

– Да, конечно. Но тем не менее.

– Спрашивайте.

– А у самой Евгении были враги?

– Вряд ли, – с сомнением проговорила клиентка, – хотя недоброжелатели, конечно, имелись, и в избытке.

– Почему?

– Женя была девушкой балованной, все делала по-своему, редко считалась с мнением других.

– Вы знаете, кто мог быть особенно недовольным Евгенией?

– Возможно, ее жених…

– У нее есть жених?

– Бывший, – уточнила Шумская.

– Почему они расстались?

– Этого я не знаю. Могу только предполагать…

– И каковы ваши предположения?

– На браке с Марком Репьевым настаивал Валентин, а Жене парень явно был не по вкусу.

– У нее был другой?

– Был, но Валентин выступал против их отношений и сделал все, чтобы разлучить дочь с возлюбленным.

– Надо думать, что незадачливый поклонник был беден? – усмехнулась Мирослава.

– Вы правы.

– Кто он?

– Я…

– Карина Викторовна, ради бога! Вы хотите, чтобы я нашла убийцу?

– Да. Это Адам Сергеевич Верещак.

– Кто он?

– Циркач, – презрительно фыркнула клиентка.

– В смысле? – переспросила Мирослава.

– В прямом смысле, он работает в цирке, – недовольно проговорила клиентка.

– Кем?

– Какая разница?! – пожала плечами Шумская.

– Большая разница! – отрезала Мирослава.

– Кажется, акробатом…

– Теперь я хотела бы знать, кто, кроме отца и дочери, живет в доме Бельтюкова.

– О! – усмехнулась Карина Викторовна. – Валентин умудрился приютить под крышей своего дома целую кучу родственников.

– Назовите их.

– Это двоюродный брат Вали, о котором я уже упоминала, Филипп Яковлевич Бельтюков. Его племянник – сын родной сестры Валентина – Мирон Ильич Порошенков. Кроме них, отчим Мирона Василий Афанасьевич Артамонов со своей второй женой Верой Максимовной.

– Все?

– Еще обслуга. Но из них я знаю только домоправительницу Серафиму Оскаровну Нерадько и шофера Глеба Земского.

– А остальные?

– Остальным не имела чести быть представленной, – усмехнулась Шумская.

– Хорошо.

– Да, Валентин как-то похвастался, что повара он привез из самой Италии. Зовут его Роберто. И еще знаю, что у Нерадько есть дочь. Валентин принимал участие в ее судьбе.

– По какой причине?

– По той, что Серафима Оскаровна воспитывала ее одна.

– Ну и что?

Шумская пожала плечами:

– У порядочных людей принято помогать своим служащим, тем более что Нерадько работает в доме Валентина более двадцати пяти лет и никаких нареканий не имеет.

– Хорошо, – сказала Мирослава, – пока это все, что я хотела у вас спросить. Если появятся дополнительные вопросы, надеюсь, вы на них ответите?

– Да, вот моя визитка.

– Карина Викторовна, договор заполнит и даст вам на подпись мой секретарь Морис Миндаугас.

– Красивый парень, – проговорила Шумская.

Мирослава проигнорировала эту реплику, добавив:

– Аванс тоже вручите ему.

– С удовольствием, – усмехнулась клиентка и, не удержавшись, добавила: – Не боитесь, что уведут?

– Кого?

– Секретаря.

– Он не бычок на веревочке.

Шумская пристально вгляделась в бесстрастное лицо детектива и проговорила:

– Либо вы высокого мнения о достоинствах мужчин, либо непоколебимо уверены в себе.

– И то, и другое, – обронила Мирослава.

Клиентка кивнула, попрощалась и вышла в приемную, где ее уже поджидал Морис.

Вечером приехал Шура, он сидел на кухне и покорно пил врученный ему Морисом напиток Имхотепа.

Пару раз шмыгнув носом, спросил с надеждой:

– Думаешь, поможет?

– Конечно, – заверил его Миндаугас.

– Скверная погода, – пожаловался Наполеонов, – холод, дождь, сквозняки.

– Осень…

– Знаю, что осень. Но меня это не утешает. Лучше скажи, ужинать скоро будем?

– Скоро, сейчас достану из духовки филе индейки, тушеные овощи уже готовы.

– А пирожные?

– Сегодня рулет с маком.

– Ладно, пусть будет рулет с маком. Может, хоть засну нормально сегодня.

После ужина они расположились в гостиной возле камина. Морис прикатил столик с чаем и нарезанным рулетом.

Дон встал на задние лапы и дотронулся лапой до колена Мориса.

Миндаугас отломил небольшой кусочек рулета, стряхнул с него мак и положил перед котом.

Тот обнюхал угощение и стал неторопливо жевать.

– Что за кот такой, – пробубнил Наполеонов с набитым ртом, – рулет ест.

Никто не прокомментировал его реплику, и Шура, поглядев на Мирославу и Мориса, продолжил:

– Вот у нас опер Боря носил своего кота к ветеринару, и тот посоветовал кормить его специальными кормами.

– Пусть он сам их ест, – лениво отозвалась Мирослава.

– Боря?

– Нет, ветеринар.

– Может, он и ест, – задумчиво проговорил Наполеонов. – Боря рассказывал, что мужик сам сильно на кота похож – рыжий, с усами, руки какие-то когтистые. Боря признался, что он поймал себя на желании стащить с него брюки.

– Это еще зачем? – искренне удивился Морис.

– Чтобы проверить наличие хвоста! – расхохотался Шура.

Морис бросил на него неодобрительный взгляд.

А Мирослава вздохнула:

– Ну и шуточки у тебя, Шурочка.

– А что вы хотите, – вздохнул Наполеонов горестно, – работа у меня грубая, и сам я – неотесанный мент.

– Не прибедняйся, – пнула его острым носом домашней тапочки Мирослава, – ты у нас начитанный, образованный мальчик.

– И не мент, а полицейский, – проговорил Морис.

– Все одно – легавый, – сокрушенно вздохнул Шура, глядя на опустевшее блюдо, где еще недавно лежал рулет.

– Можешь не вздыхать, – сказала Мирослава, – все равно сегодня ничего больше не получишь.

– Жестокая ты, – проговорил Наполеонов, допил чай и, поставив на столик опустевшую чашку, поудобнее устроился в кресле.

– Как хорошо у вас, ребята. – Шура потянулся всем телом и покосился на растянувшегося на ковре вблизи камина кота.

Отсветы огня неровными всполохами падали на черную шерсть и растекались на ней всеми оттенками шоколадного цвета.

– Оставайся ночевать, – сказала Мирослава.

– Останусь, – не заставил себя упрашивать Наполеонов.

Его ночевки в доме Волгиной были в порядке вещей. У него здесь и комната своя имелась. Называлась она Шуриной или наполеоновской.

А в комнате висела его гитара…

– Шура, спой что-нибудь, – попросила Мирослава.

Морис, не дожидаясь его согласия, отправился за гитарой.

– Ладно, – сказал Наполеонов, – спою вам шуточную песню про плохие привычки. Согласны?

– Согласны, – ответили они одновременно.

Шура взял из рук Мориса гитару, небрежно пробежался пальцами по струнам и, настроившись, запел:

* * *

Быть таким, как все, привык…

Ну, мужик я как мужик.

Прихожу искать работу,

И тут спрашивает кто-то:

– У тебя какой ай кью?

– Низкий, я курю и пью.

– Дверь закрой с той стороны, —

Отвечают мне они.

Жалоб нету на здоровье.

Пью, курю, я так привык,

Мачо же я, просто бык!

Секса, барышни? Извольте!

Но подвел меня «дружок»,

Раз за разом все не ок.

Стал растерян я, несмел.

Неудачник, не у дел…

Без работы, без любви,

Деньги кончились мои.

Разбежались все друзья.

Выбирал не тех ли я?

И какой же я мужик?

Я курить и пить привык.

Делай вывод, пацаны,

Я – позор своей страны.

Настоящий же мужик

С малых лет к труду привык,

Сердце, руки, голова

Служат верно. И слова

Не расходятся с делами.

Вот такими мужиками

Русь горда. Во всех веках

Держится на их плечах.

Когда затих последний аккорд, Мирослава приобняла Шуру и чмокнула его в макушку.

– Сокровище ты наше, – сказала она.

– Спасибо…

– Шура, я хотела бы перейти к серьезной теме, – начала она осторожно.

– Переходи, – разрешил он милостиво и тут же насторожился.

– Дело по убийству дочери Бельтюкова ты ведешь?

– Ну…

– У нас по этому делу сегодня клиент появился.

– Кто? – быстро спросил он.

– Ты же знаешь, – проговорила она с легким укором, – агентство имен не разглашает.

– Хотя бы фамилию, – попробовал он свести к шутке.

– Нет.

– Вот так всегда – нет да нет. А им все, что полиции известно, преподнеси на блюдечке с золотой каемочкой.

– Ну, зачем ты так?

– Ладно. Чего ты хочешь?

– Что уже известно по этому делу?

– Можно сказать, ничего.

– И все же.

Наполеонов вздохнул и поделился скупой информацией.

– Кого ты подозреваешь?

– Всех.

– Почему?

– Родственники могли быть заинтересованы материально…

– Ты видел завещание?

– Нет. Бельтюков – в реанимации и по-прежнему в бессознательном состоянии. Нотариус, естественно, нем как рыба. А с запросом на ордер я решил подождать.

– Есть надежда на благополучный исход?

Наполеонов пожал плечами.

– Но больше всех я подозреваю некоего Адама Сергеевича Верещака.

– Кто это? – Мирослава решила пока не выдавать своей осведомленности.

– Бывший поклонник жертвы.

– И почему ты его подозреваешь?

– Потому, что я не могу его найти. А горничная утверждает, что Евгения вроде как и не порывала с ним отношений…

– Понятно. А обслуга тоже под подозрением?

Он кивнул.

– Какие мотивы могут быть у них?

– Сказать сложно. Но, судя по сухим страницам протоколов, никто из них не любил Евгению.

– А хозяина?

– К нему вроде бы отношение было неплохое.

– Спасибо.

– Не за что, дорогая. Кстати, завтра я собираюсь поехать туда и расспросить свидетелей еще раз лично. Могу прихватить тебя с собой. Поедешь?

– Еще спрашиваешь!

Увлеченные разговором, они даже не заметили, как Морис собрал посуду и скрылся на кухне. И только сейчас Мирослава это заметила.

– Фу-ты! – сказала она и, поднявшись с кресла, добавила: – Пойду помогу.

– Он, наверное, давно уже сам управился, – заметил Шура.

– Морис завтра поедет с нами.

– Не возражаю.

Миндаугас появился в дверях с несколькими поленьями в руках. Опустился возле камина, отодвинул решетку и положил дрова в огонь.

Обрадованный новой порцией угощения, уже почти уснувший огонь заплясал веселее.

Часы пробили двенадцать.

Было слышно, как за окном завывает ветер и шлепает тяжелыми редкими каплями дождь.

Дон спрыгнул с кресла, потерся всем телом о ноги Мирославы, поднял голову, поймал ее взгляд и тихо мяукнул.

– И что все это значит? – спросил Шура.

– Хочет, чтобы мы пошли спать.

Шура фыркнул.

– Кстати, я тоже хочу того же, – сказал Морис. – Спокойной ночи!

Он подхватил на руки кота и вышел из гостиной.

– Не, ну, викинг распоряжается твоим котом, как своим собственным, – не выдержал Шура.

– Ты кого больше ревнуешь, – засмеялась Мирослава, – меня или кота?

– Никого я не ревную, – отмахнулся Наполеонов.

Он подумал и вздохнул:

– Да и не стоит мне ссориться с Морисом даже из-за вас обоих, – он усмехнулся, – любовь любовью, а кушать хочется всегда.

– Поросенок ты, Наполеонов, – беззлобно обругала друга Мирослава и, пожелав ему спокойной ночи, тоже удалилась.

А Шура еще несколько минут сидел прямо на полу и смотрел на угасающий огонь, потом на завораживающее мерцание углей.

Мысли в его голове проносились причудливыми обрывками. Они были, казалось, обо всем и ни о чем конкретно.

Глава 5

Утро бледными жемчужными накрапами стекало по стеклу…

За окном было тихо. Казалось, все вокруг затаилось и чего-то ждет.

Мирослава встала рано. Разбила яйца и вылила их в миску, которую тотчас забрал у нее Морис.

Вздохнув, она принялась резать очищенный от шелухи лук.

Морис, глядя на ее слезы, уже собрался и лук сам нарезать, как вдруг она сказала:

– Шура после завтрака поедет в дом Бельтюкова. И я с ним.

Миндаугас кивнул.

– Я бы хотела, чтобы ты поехал с нами. Поедешь?

– Куда же я денусь, – усмехнулся он, – ведь вы – моя работодательница.

– Тогда взбивай яйца быстрее, – усмехнулась она. – Наполеонов, едва продрав глаза, затребует завтрак.

В подтверждение ее слов из коридора раздался голос Шуры:

– Мы завтракать скоро будем?

– Как только ты умоешься.

– Так я уже!

– Тогда режь хлеб.

– Эксплуататоры, – проворчал Наполеонов, беря в руки хлебный нож.

На кухне вкусно запахло жареным луком, ветчиной и скворчащей на сковороде яичницей.

– Ты какой сыр будешь, – спросила Мирослава, открывая холодильник, – голландский, белорусский, немецкий молочный тильзитер или сулугуни брянский?

– Мне все равно, – отозвался Шура, но потом опомнился и проговорил: – Лучше всего нарежь.

Морис и Мирослава обменялись понимающими взглядами.

– И нечего там переглядываться! – буркнул Шура.

– У тебя и на затылке глаза?

– А то! И вообще я вас насквозь вижу!

Ответом ему был веселый хохот.

– И чего смешного?!

– Представили картинку.

Около девяти утра Наполеонов сел за руль своей белой «девятки» и выехал со двора. Следом за ним последовала «Волга» Мирославы. На пассажирском месте сидел Морис.

Проводивший их пристальным взглядом Дон чихнул, почесал нос лапой и отправился досматривать кошачьи сны.

* * *

Первое, что они увидели, въехав в усадьбу, была огромная статуя рядом с воротами.

Морис, выбравшись из машины, долго ее рассматривал:

– Кажется, это Меркурий…

– Он самый, – подтвердил встретивший их Филипп Яковлевич Бельтюков.

Судя по его статной фигуре, выправке и гордой посадке головы, Мирослава решила, что Филипп Яковлевич – бывший офицер.

Хотя, наверное, бывшими офицеры не бывают…

Наполеонов предъявил документы и представил Мориса и Мирославу, назвав их детективами. И не уточнил, что детективы они частные.

Появление Мориса произвело неизгладимое впечатление на женщин, обитающих в доме миллиардера.

Миндаугас попросил разрешения осмотреть дом, ему любезно позволили, прикомандировав в сопровождающие хромого помощника садовника Осипа Белавина.

Красивый статный детектив мгновенно завоевал расположение Осипа тем, что спросил его имя-отчество и стал обращаться к нему исключительно как к Осипу Михайловичу, позволив называть себя в связи с молодостью просто Морисом.

Они комната за комнатой осматривали весь дом, не пропуская лестницы, коридоры, кладовки и прочие помещения.

Осип охотно разъяснял Морису их предназначение и незаметно для себя разговорился и об обитателях дома.

Первым делом он похвалил Захара Борисова, сообщив, что тот – человек ответственный, хорошо знающий свое дело и пользующийся доверием хозяина.

– А как Борисов относится к Бельтюкову?

– Как, как, – проговорил Осип, – со всем уважением, но без раболепства. Захар Петрович себе цену знает.

– А какие отношения у Борисова были с Евгенией Бельтюковой? – небрежно поинтересовался Морис, осматривая высокие окна гостиной.

– Как он мог к ней относиться? – удивился Осип. – Как к хозяйской дочке.

– Возможно, девушка нравилась ему?

– Шутите?! Захар Петрович – человек разумный, зачем ему неприятности на рабочем месте? Девиц и без Евгении Бельтюковой пруд пруди.

– Мало ли… – неопределенно протянул Морис, – все-таки брак с Евгенией…

– Брак?! – перебил его, захохотав, Осип. – Это только в сказках Андерсена свинопасы превращаются в принцев.

И, тотчас смутившись от вырвавшегося у него сравнения, проговорил:

– Я не это хотел сказать.

– Не волнуйтесь, Осип Петрович, я понял, что вы имели в виду, – Морис дотронулся до плеча старика, – и не в моих привычках передавать разговоры тем, о ком они ведутся.

– Спасибо, – проговорил приободрившийся Осип и добавил: – Я бы скорее поверил, что дочка Бельтюкова на Захара засматривается. Да только мираж все это.

Морис не стал выяснять, что именно имел в виду помощник садовника. Не желая спугнуть старика, вместо этого он спросил:

– Я вижу, что у вас в доме живет много народа. Хозяин так любит свою родню?

– Да вроде того, – замялся Белавин.

– Насколько я понял, у ворот нас встретил брат хозяина…

– Двоюродный, – поправил его Осип.

– Он постоянно живет в доме?

Белавин кивнул:

– Как я пришел, Филипп Яковлевич уже был здесь. – Осип подумал и добавил: – По-моему, он поселился у брата сразу после отставки. А раньше-то на службе в армии был.

– Он одинокий?

– Один как пень, – и Осип грустно вздохнул, – совсем как я, хотя у Филиппа Яковлевича есть еще брат и племянник, а у меня – только свояченица с дочерью.

– Наверное, вы из-за привязанности к дому Бельтюкова с родственниками редко видитесь, – сочувственно проговорил Миндаугас.

– Как раз наоборот, как стал служить у Бельтюковых, свояченицу почти каждый день вижу, да и дочку ее часто…

– Вот как? – удивился Миндаугас.

– Ну, конечно, – всплеснул руками Осип, – моя свояченица – Серафима Оскаровна Нерадько. Она меня сюда и пристроила. Сама-то она, почитай, уже лет двадцать шесть, ежели не больше, в доме Бельтюковых домоправительницей служит.

– Хорошо, когда родственники рядом, – заметил Морис.

– Да, неплохо это, – согласился Осип.

– А кем приходится хозяину молодой человек, что так неприветливо на нас посмотрел?

– Неприветливо? Это вам показалось, – проговорил Осип. – Это племянник Валентина Гавриловича, Мирон. Очень он переживает из-за дяди.

– А сестру ему не жаль? – удивился Морис.

– Как не жаль! – всплеснул руками Осип. – На нем, когда он спустился вниз после того, как увидел убитую, просто лица не было. А Серафима Оскаровна рассказывала, что он вечером как заперся в своей комнате, так и не выходил. Она несколько раз к двери подходила: то молока ему приносила, то поесть. А он ей так и не открыл. Из-за двери сказал: «Оставьте меня в покое».

– А она?

– Что она, повздыхала да ушла, мне вот потом пожалилась, сказала, что вроде слышала глухие рыдания, видать, плакал он. Погоревали мы с ней вместе, да и разошлись каждый к себе.

Про себя Морис подумал, что племянник от смерти двоюродной сестры выигрывает материально. Если он самый близкий родственник миллиардера, то теперь все перейдет к нему. Интересно, конечно, взглянуть на завещание Бельтюкова, много ли он оставил другим своим родственникам, тому же брату и…

– А мужчина и симпатичная женщина, что жалась к нему, – тоже близкие родственники Валентина Гавриловича?

– Не сказать, чтобы близкие, – Осип почесал подбородок, – Василий Афанасьевич – отчим Мирона, а Вера Максимовна его вторая жена.

– Странно, что Бельтюков приютил их в своем доме.

– Мне ничего про это неведомо, – пожал плечами Осип, – и мое дело – маленькое, занимайся оранжереей и помалкивай.

– Конечно, конечно, – согласился с ним Морис, – но теперь, после гибели Евгении, полиции приходится совать нос повсюду, иначе убийца может остаться безнаказанным.

– Вот гад! – вырвалось у Осипа.

– Кто?

– Да тот, кто убил девку! Она, конечно, взбалмошная была, но ведь молодая совсем. И как рука только поднялась?

– А вы никого не подозреваете?

– Да кого же я могу подозревать? – удивился старик.

– И все же.

– Я думаю, что это кто-то пришлый. Забрался в поместье, увидел открытое окно и полез!

Морис вспомнил, как Наполеонов сказал Мирославе, что след от обуви, оставленный на клумбе под окнами, не подходит никому из проживающих в доме мужчин. И в то же время полиция сомневалась, что кто-то посторонний мог незаметно проникнуть на территорию поместья, тем более среди белого дня.

Хотя ночью, когда включают сигнализацию и выпускают целую стаю свирепых собак, сделать это злоумышленнику еще тяжелее.

Наполеонов тем временем беседовал с родственниками жертвы, выбрав для этой цели малую гостиную, хотя Филипп Яковлевич предложил им поначалу расположиться в большой гостиной.

Но следователь посчитал, что большие помещения расхолаживают свидетелей, а обилие вещей отвлекает их внимание от главного, то есть от его вопросов.

Мирослава сидела поодаль и наблюдала за входившими по одному в гостиную родственниками.

Она почти не вмешивалась в беседу.

Первым на правах старшего в доме был приглашен Филипп Яковлевич Бельтюков.

Высокий, статный, седой, со спокойным и несколько печальным взглядом светло-голубых глаз, он вызывал невольную симпатию.

Мирославе Волгиной этот человек понравился с первого взгляда.

Она редко ошибалась в людях. И в этот раз, надеясь на честность и объективность дяди погибшей, старалась не пропустить ни одного слова из сказанного им.

Филипп Яковлевич подробно изложил события рокового дня, начиная с самого утра, и теперь смотрел на следователя, ожидая его вопросов.

– Вы не припомните, ничего странного, настораживающего не произошло в тот день?

– Нет, – покачал головой Бельтюков.

– И вы утверждаете, что все родственники были после обеда у вас перед глазами?

– Да, мы все оставались сидеть в гостиной. Только Мирон вышел прогуляться, но его было видно из окна. Там же прогуливалась Инна, дочь Серафимы Оскаровны.

Наполеонов кивнул.

– Правда, потом Инна пошла дальше по дорожке и скрылась из виду.

– Она могла незаметно войти в дом, пробраться на второй этаж…

– Нет, не могла, – перебил его Филипп Яковлевич, – да и зачем ей убивать Евгению?

– Мало ли… – неопределенно отозвался следователь.

– Потом, она девушка, – сказал Бельтюков, – и навряд ли обладает силой, которая помогла бы ей справиться с другой девушкой.

Наполеонов мог бы поспорить на тему физической силы девушек, но делать этого не стал.

– Вы утверждаете, что Мирон вошел в дом и сразу присоединился к остальным?

– Да, утверждаю, – кивнул седой породистой головой Филипп Яковлевич.

– Я понимаю, что мой вопрос может показаться вам некорректным, – задумчиво проговорил следователь, – но все-таки ради установления истины постарайтесь ответить на него честно.

– Задавайте свой вопрос, – грустно улыбнулся Бельтюков.

– Были ли какие-либо ссоры, конфликты, столкновения интересов в вашем семействе?

– Ничего такого я не припомню, – помедлив несколько секунд, проговорил Филипп Яковлевич.

– Что, все всегда были довольны друг другом? – не поверил следователь.

– Нам просто нечего было делить, – пожал плечами мужчина, – к тому же Валя не потерпел бы в своем доме никаких свар, косых взглядов и особенно скандалов.

– То есть члены семейства могли иметь претензии друг к другу, но сказать об этом вслух или даже предъявить претензии просто не решились бы, опасаясь гнева хозяина?

– Ничего подобного! – искренне возмутился Бельтюков. – Я же говорю вам, у нас не было причин для недовольства друг другом.

– Так не бывает, – заметил следователь, – порой даже пустяки могут раздражать, и время от времени ссорятся даже очень близкие люди.

Филипп Яковлевич вместо ответа пожал плечами.

– Вы знали о том, что Валентин Гаврилович составил завещание?

– Да, мне это известно.

– От кого?

– Валя сам мне сказал.

– А само завещание вы видели?

– Нет, конечно.

– Значит, вы знаете о нем только со слов брата? – уточнил следователь.

Филипп Яковлевич согласно кивнул.

– Брат не рассказывал вам, кому он завещал основную часть своего капитала?

– Это и так понятно – Евгении.

– А вам он что-то завещал?

– Да, на усмотрение Евгении: право жить в этом доме до конца моих дней либо сумму на покупку хорошего жилья.

– Сумма оговорена?

– Да.

– Насколько она велика?

– Не пытайте меня, – скривил губы Бельтюков, – Валя жив, и я не собираюсь информировать вас о его завещании без его согласия.

– Скажите хотя бы, сумма достаточна для того, чтобы купить приличное жилье?

– Скажу больше – она так велика, что племяннице было бы выгоднее разрешить мне до конца моих дней проживать в этом доме.

– Понятно. – Наполеонов постучал обратной стороной ручки по листку бумаги, лежавшему перед ним, и спросил: – Надеюсь, племянника он тоже не обидел?

– Не обидел, – подтвердил его предположение Бельтюков. – Мирон после смерти дяди не только будет обеспечен хорошим жильем, но и станет получать ежемесячную выплату в течение пятнадцати лет.

– Почему пятнадцати? – спросил следователь.

– По разумению Вали, за это время Мирон уже должен сколотить свой собственный капитал.

– А если не сколотит?

– У него остается еще неплохое наследство после матери.

– А велика ли ежемесячная выплата, которую он будет получать в течение пятнадцати лет?

– На безбедное существование всей семьи вполне хватит.

– Какой семьи? – удивился Наполеонов.

– Ну, Мирон же не будет один всю жизнь куковать. Скоро он женится. А там и дети появятся.

– Что, и невеста уже имеется? – поинтересовался следователь.

– Имеется, – невольно улыбнулся Бельтюков.

– И кто она, если не секрет?

– Какой же тут может быть секрет, тем более от правоохранительных органов?

– Я весь – внимание, – нотки нетерпения прозвучали в голосе Александра Романовича.

Мирослава тоже навострила уши.

– Невеста Мирона – Зиновия Витальевна Бочарова.

– И чем она занимается? – спросил Наполеонов, так как имя невесты Порошенкова ни о чем ему не говорило.

– Пока Зиновия учится на дизайнера.

– То есть невеста капиталами похвастаться не может?

– Невеста, может, и не может, – губы Бельтюкова тронула тонкая усмешка, – а отец ее – человек небедный.

– И кто же он у нас?

– Виталий Константинович Бочаров.

– Так, так, – поторопил следователь.

– Уж не владелец ли консервного завода «Бычок»? – тихо спросила Мирослава.

– Он самый, – бросил на нее цепкий взгляд Филипп Яковлев.

– И невеста согласна? – спросил Наполеонов.

– Конечно, – кивнул Бельтюков.

– Вроде бы дочка владельца консервного завода могла бы найти себе женишка и побогаче, – недоверчиво проговорил Наполеонов.

– Молодой человек, вы забываете о любви! – воскликнул несколько пафосно Филипп Яковлевич.

Следователь хмыкнул:

– Вы, конечно, извините меня великодушно, но в любовь богачей я не верю.

– Ну и напрасно, – почему-то обиделся мужчина.

– Папаша невесты тоже влюблен в будущего зятя?

– Александр Романович, – вклинилась Мирослава, – вы упускаете из виду связи.

– Чьи связи? – не сразу понял Наполеонов.

– Дяди будущего зятя.

– Это что же выходит, – недоуменно проговорил следователь, – племяннику смерть дяди не только невыгодна, но и может обернуться для него катастрофой?

– Катастрофой не катастрофой, – вздохнул Филипп Яковлевич, – но ничего хорошего она Мирону не сулит, это точно.

– Ага. – Наполеонов что-то черкнул на листке.

– Филипп Яковлевич, к вам у меня пока больше вопросов нет.

– Я могу идти? – спросил мужчина, приподнимаясь.

– Да, пока можете. Если вы мне понадобитесь, то я навещу вас еще раз.

– Я и сам могу к вам приехать в управление, – ответил тот.

– Можно и так. Просто я подумал, что вам удобнее…

– Мне, может, и удобнее, но частые приезды полиции вредят имиджу дома и тех, кто в нем проживает.

– Разве вашему имиджу, Филипп Яковлевич, может что-то повредить? – усмехнулся Наполеонов.

– Моему – нет, – отчеканил тот, – но в доме этом, как вы могли заметить, я проживаю не один.

– Извините, не хотел вас обидеть.

– Я и не обиделся, – ответил Бельтюков и уверенной походкой военного человека направился к двери.

– Пригласите, пожалуйста, Василия Афанасьевича Артамонова, – крикнул ему вслед следователь.

– Хорошо, – ответил Филипп Яковлевич, не оборачиваясь.

– Серьезный старик, – вздохнул следователь, когда за Бельтюковым прикрылись двери.

– Да, что есть, то есть, – согласилась Мирослава.

Дверь тем временем приоткрылась, и в гостиную шагнул высокий, широкоплечий мужчина средних лет с едва припорошенными сединой висками.

– Позвольте? – проговорил он и шагнул к столу.

– Да, конечно.

– Василий Афанасьевич Артамонов, – представился мужчина и перевел взгляд с Мирославы на Наполеонова.

– Мирослава Игоревна Волгина, детектив, а я – следователь, Александр Романович, – решил представить себя и Мирославу Шура – исключительно для лучшего установления контакта. Ведь и так уже все знали, кто они.

– Присаживайтесь, Василий Афанасьевич.

Артамонов бросил взгляд на диван и кресла, потом взял стул, обитый зеленым плюшем, поставил его напротив следователя и сел.

– У нас к вам несколько вопросов.

Артамонов согласно кивнул.

– Расскажите нам, пожалуйста, как можно подробнее, начиная с утра, о том дне, когда была убита Евгения.

– С утра я был занят делами фирмы, – бесстрастно начал мужчина, – но к обеду вернулся домой. Обед прошел как обычно, а после него Женя собиралась устроить нам показ мод, если это можно так назвать.

– Евгения когда-нибудь работала в модельном бизнесе? – спросила Мирослава.

– Ну что вы! – замахал на нее обеими руками Артамонов.

– Почему же показ мод?

– Ну, это условно! Женечка собиралась продемонстрировать нам наряды, которые они накупили во время утреннего шопинга.

– Кто они? – спросил следователь.

– С Женей ездила Верочка. Моя жена.

– Ваша жена тоже должна была участвовать в этом любительском показе?

– Нет, ну что вы. Вера купила всего один костюм, она показала его мне и сразу убрала в шкаф.

– Ваша жена не любительница шопинга? – спросила Мирослава.

– Моя жена – нормальная женщина, – вздохнул Артамонов, – но мы не настолько богаты, чтобы накупать возы, в общем-то, ненужных тряпок.

– А разве Валентин Гаврилович не оплачивал ваши траты?

– Нет, с какой стати? – обиженно спросил Василий Афанасьевич.

– Я просто уточнил, – мягко проговорил следователь, – Бельтюков ведь предложил вам проживание в своем доме?

– Это совсем другое, – ответил Артамонов. – Во‐первых, его сестра была моей первой женой, и мы с ней хорошо жили, во‐вторых, с Мироном у меня тоже сложились дружеские отношения.

– Пасынок называет вас отцом?

– Да. – Артамонов слегка замялся, а потом сказал: – Валентин настоял, чтобы я усыновил мальчика.

– Сами вы этого не хотели?

– Скажем так: эта мысль не приходила мне в голову, но, когда Валя предложил, я не стал спорить.

«Еще бы», – усмехнулся про себя Наполеонов, но на выражении его лица это никак не отразилось.

И Артамонов продолжил:

– В‐третьих, я играю заметную роль в бизнесе Валентина.

– И получаете достойную зарплату?

– Да, – не стал отрицать мужчина.

– Если Бельтюков не выживет, то к кому перейдет его бизнес?

– Этого я не знаю.

– Но не к вам?

– Я бы очень сильно удивился, если бы Валентин завещал мне хотя бы часть своего бизнеса, – усмехнулся Артамонов.

– Может ли бизнес перейти к вашему пасынку?

– Затрудняюсь ответить.

– Валентин Гаврилович говорил с вами когда-нибудь о своем завещании?

– Нет, – сразу ответил Артамонов.

– Может, делал какие-то намеки?

– Нет, он вообще в разговоре со мной никогда не касался темы завещания.

– А вы сами имели предположение о том, кто станет наследником?

– Об этом и думать не надо было. Его единственной наследницей была единственная дочь Евгения.

– Вы не знаете, могли ли быть у Валентина Гавриловича другие дети?

– Нет, – коротко, но решительно ответил Василий Афанасьевич.

– Теперь, когда Евгении не стало, кто может претендовать на наследство Валентина Гавриловича?

Артамонов задумался на минуту, потом ответил:

– Я думаю, Мирон и Филипп Яковлевич.

– Какие отношения были у Филиппа Яковлевича с братом и племянницей?

– Родственные.

– А точнее?

– Да отличные у них были отношения, можете не сомневаться. Это вам любой подтвердит. С братом Филиппа Яковлевича связывали не только родственные, но и дружеские отношения. Валентин, не раздумывая, мог во всем положиться на брата. А в племяннице Филипп Яковлевич души не чаял! Баловал ее. Правда, случалось, что и журил иногда.

– За что журил? – сразу же заинтересовался следователь.

Артамонов прикусил язык и стал сосредоточенно рассматривать свои отполированные ногти идеальной формы.

– Василий Афанасьевич, так за что же Филипп Яковлевич журил свою племянницу?

– Понимаете ли, – нехотя проговорил мужчина, – Женечка была очень увлекающейся девушкой…

– Играла в казино?!

– Ну что вы! – протестующе поднял руку Артамонов.

– На скачках проигрывала деньги?

– Да нет же! Женечка, как бы это мягко выразиться, любила мужчин.

– Мужчин многие девушки любят, – покосился на Мирославу Наполеонов.

– У Женечки из-за этого время от времени случались недоразумения.

– Какие именно?

– Да разные, – отмахнулся Артамонов.

– И все же, – настаивал следователь.

– В восемнадцать лет она поехала отдыхать в Испанию и там увлеклась одним тамошним мачо. Он уверил Женю, что он то ли гранд, то ли барон, и предложил по-быстрому тайно пожениться. Хорошо, что Валю вовремя предупредили, он немедленно полетел в Испанию и привез дочь домой. Женя очень переживала, ссорилась с отцом.

– Барон оказался не бароном?

– Да какой там барон – обыкновенный альфонс, – вздохнул Артамонов.

– Было еще несколько не очень приятных историй. Лет в девятнадцать она увлеклась одним симпатичным малым, который работал официантом в баре. Вале удалось сорвать и эту намечающуюся свадьбу.

– Это все?

– Потом Женя встречалась с мужчинами, но замуж за них уже не собиралась. Пока на горизонте не появился Адам Верещак.

– И кто это?

– Да так, актеришка из цирка.

– Евгения собиралась выйти за него замуж?

– В том-то и дело.

– Но Валентину Гавриловичу удалось воспрепятствовать заключению и этого брака?

– С большим трудом, – признал Артамонов.

– И чтобы больше не искушать судьбу, он взял дело в свои руки и сосватал ей Репьева Марка Анатольевича, сына владельца банка «Гера» и сети обувных магазинов «Стойкий башмачок» Анатолия Константиновича Репьева…

– Откуда вы знаете? – удивился Артамонов.

– Полиции полагается все знать по долгу службы, – строго проговорил следователь.

Артамонов грустно закивал головой, то ли соглашаясь со следователем, то ли порицая его за осведомленность.

– Но и эта свадьба не состоялась? – спросил Наполеонов.

– Не состоялась, – вздохнул Василий Афанасьевич.

– По какой причине?

– Никто не знает.

– То есть?

– Репьев расторг помолвку и не удосужился объясниться.

– Валентин Гаврилович легко смирился с этим?

– Ну что вы! Конечно, нет! Был скандал. Но выносить сор из избы не стали, все замяли по-тихому. И Бельтюкову, и Репьеву не нужны пятна скандалов на имидже.

– Пятна бывают даже на солнце, – философски заметил Наполеонов.

– Сравнили, – хмыкнул Артамонов, – то – солнце, а то – бизнес. Солнце от своих пятен никаких убытков не несет. А бизнесмена всякий в грязи вывалять норовит, дай только повод.

– А Евгения сильно горевала из-за расторжения помолвки?

– Скажете тоже, горевала она, – усмехнулся Василий Афанасьевич, – как только узнала, что жених от нее отказался, сразу на радостях вечеринку закатила.

– Вот как? – озадачился следователь. – И где же проходила вечеринка, и кто на ней присутствовал?

– Подружки ее, наверное, – пожал плечами Артамонов, – где гуляли, не знаю. Спросите у Веры, Женя ей иногда рассказывала о своих делах.

– Вера – это ваша жена?

– Да. Потом может знать Глеб Земской.

– Шофер? – удивился Наполеонов.

– Шофер. Он ее обычно отвозил и привозил. Не садиться же ей, выпившей, за руль.

– Действительно, – согласился Наполеонов.

– А какие отношения были с сестрой у Мирона?

– Отличные были отношения. Они же вместе росли, вместе шалили и взрослели.

– А ссоры между ними случались?

– В детстве случались, как и у всех детей.

– А позже?

– Позже? – переспросил Василий Афанасьевич. – Позже – нет. Чего им, взрослым, делить?

– Мирон мог завидовать сестре…

– Глупости, – отмахнулся Артамонов и тут же, спохватившись, добавил: – Извините.

– Ничего, мы привыкшие, – ответил следователь.

– Я просто хотел сказать, что Мирон – умный, способный парень. У него большое будущее, и он не станет…

– Портить имидж… – проговорила Мирослава.

Василий Афанасьевич пристально посмотрел на девушку и сказал:

– Вы совершенно правы. Дядя бы так и так о нем позаботился и помог крепко встать на ноги.

– Если бизнес Бельтюкова теперь перейдет к Мирону, он его продаст?

Лицо Артамонова приобрело выражение полной растерянности. Было видно, что подобная мысль никогда не приходила ему в голову.

– Но Валентин пока жив, – пролепетал он неуверенно.

– Пока, как вы верно заметили…

– Я думаю, что по закону какую-то часть бизнеса должен получить и Филипп Яковлевич.

– Возможно. Но разве он станет им заниматься?

– Скорее всего нет, – закручинился Василий Афанасьевич.

Следователь не мешал Артамонову как следует обдумать открывшееся истинное положение дел.

– Вы правы, – заговорил Василий Афанасьевич, – куда ни кинь – все клин.

– Хотя, вполне возможно, – решил ободрить его следователь, – Бельтюков выкарабкается и найдет возможность устроить все наилучшим образом.

– Только на это и остается надеяться, – вздохнул мужчина.

– Спасибо вам, Василий Афанасьевич, что вы ответили на наши вопросы. Вероятнее всего, нам придется побеспокоить вас еще не один раз.

Мужчина понимающе закивал.

– А теперь вы свободны. И пригласите, пожалуйста, к нам свою жену.

Артамонов, снова молча, покивал, тяжело поднялся со стула и направился к двери, приволакивая при ходьбе ноги, как старик.

Когда за ним закрылась дверь, Наполеонов, вздохнув, повернул голову к Мирославе и сказал:

– Кажется, я зря сказал ему про возможную продажу бизнеса.

– Почему зря? – не согласилась Волгина. – У него появилось время все обдумать и просчитать варианты.

– Думаешь?

– Уверена.

– Но он вышел отсюда, как мешком накрытый.

– Это у бизнесменов временное состояние, – улыбнулась Мирослава.

Шура еще что-то хотел сказать ей, но тут дверь приоткрылась и приятный женский голос проворковал:

– Вы меня звали?

– Да, да, Вера Максимовна, заходите.

Симпатичная, с высокой грудью, стройными ногами и миловидным лицом блондинка, которой на вид было лет тридцать, грациозно прошествовала от двери до удобного кресла и легко опустилась на него.

Перед мысленным взором Наполеонова нарисовалась бабочка, опустившаяся на чашечку цветка. Он закрыл глаза, потом открыл их и слегка помотал головой.

«Симпатичная жена у Артамонова», – подумала тем временем рассматривающая женщину Мирослава.

– Вера Максимовна, расскажите нам, пожалуйста, как можно подробнее о событиях того дня, когда в вашем доме произошла трагедия.

Артамонова облизала губы и начала рассказывать:

– Утром мы с Женей отправились по магазинам. Она хотела кардинально изменить свой гардероб.

– На то имелись причины?

– На что? – не поняла Артамонова.

– Для покупки нового гардероба?

– Собственно, нет, но Женя время от времени собирала все свои тряпки и отправляла на благотворительные акции, а себе покупала все новое.

Женщина посмотрела на Мирославу и спросила:

– Если деньги есть, то отчего же не позволять себе эти перемены?

– Возможно, дело не только в наличии денег для покупок, – проговорила та.

– А в чем же? – удивилась Артамонова.

– Например, в недовольстве собой, своей внешностью…

– Ну, что вы, – улыбнулась Артамонова, – Женя была очень красивой! Сейчас я вам покажу! – Она встала с кресла, быстро подошла к одному из отсеков шкафа, заполненного красивой посудой, присела на корточки, открыла нижний ящик и достала из него альбом, обтянутый бархатом.

Она подошла к столу, положила альбом перед Наполеоновым и раскрыла его:

– Вот, смотрите!

Мирослава подошла и встала рядом. С фотографий смотрела на них прелестная Мальвина. Под изогнутыми луками бровей сияли синие глаза, курносый носик был кокетливо вздернут, губы то капризно поджаты, то приоткрыты в белозубой улыбке. На одних фотографиях пепельные волосы рассыпались по плечам, на других набегали на лоб, а на третьих были подняты вверх и собраны в прическу.

Рука следователя переворачивала одну страницу альбома за другой. И на всех фотографиях Евгения была одна…

– Бельтюкова принципиально всегда снималась в одиночестве? – спросила Мирослава, заинтригованная этим обстоятельством.

– Нет, что вы! – воскликнула Вера. – Просто этот альбом собирал Валя, а он специально выбирал такие фото. Видите, – она похлопала миниатюрной ладонью по обложке, – обит бархатом, короче, сделан под старину, опять же по заказу Валентина.

– То есть существуют фотографии, на которых Евгения с родственниками, с друзьями?

– Да сколько угодно!

– А где они?

– В комнате у Евгении, есть у Филиппа Яковлевича, у Мирона и у нас с Васей.

– С Васей? – растерялся следователь.

– Ну, у нас с мужем моим, Василием Афанасьевичем.

– Ах да, – хлопнул себя по лбу Наполеонов, он как-то не сообразил, что для родной жены Василий Афанасьевич Артамонов – просто Вася…

– Наверняка фото Жени есть у ее друзей.

– И у подруг?

– Подруг у нее не так уж много. Рита Зазулина, Катя Мишлевская, Лена Кокорина, – начала перечислять она, – и… я.

– Вы тоже были подругой Жени?

– Можно сказать и так, – слегка смутилась Вера и, посмотрев на следователя, спросила прямо: – Я кажусь вам старой?

– Ну что вы! – замахал он руками.

– Ну, вот, видите, так что мне ничто не мешало дружить с Женей, тем более что мы жили с ней в одном доме и даже были, можно сказать, родственницами.

– Действительно, можно сказать, – согласился Наполеонов.

– Чего только нельзя сказать? – улыбнулась про себя Мирослава.

– И вы, конечно, были наперсницей Евгении? – спросила она вслух.

– Наперсницей?

– В том смысле, что она доверяла вам свои девичьи секреты, делилась тайнами.

– Иногда, – нерешительно проговорила Артамонова.

– Женя любила своего жениха?

– Репьева?! – искренне удивилась Вера.

– А что, у нее были и другие женихи?

– Ну, не так чтобы женихи, – замялась Вера.

– Хорошо, поставим вопрос так: Вера любила Марка Репьева?

– Нет.

– Она огорчилась, когда он расторг помолвку?

– Нисколечко, – усмехнулась Артамонова.

– Скорее обрадовалась?

– Вот именно, – подтвердила она.

– И поехала отмечать радостное известие в ресторан?

– Нет, в ночное кафе.

– В какое?

– «Веселые бабочки».

– Так…

Вера смотрела на следователя то ли со скрытой насмешкой, то ли с лукавством.

– Вы были на этом празднике жизни? – спросил он.

– Конечно, – кивнула Артамонова, и вдруг неожиданно для Александра и Мирославы ее лицо приобрело выражение озабоченности.

– Что случилось?

– Ради бога, не говорите об этом моему мужу. – Она молитвенно сложила руки на груди.

– Почему? – удивился Наполеонов.

А Мирослава уже догадалась о причине и, отвернувшись в сторону, улыбнулась.

– Потому что, – пролепетала Вера, – мы были там не одни…

– И что с того? – все еще не понял следователь.

– Понимаете, мой муж, он может не так истолковать…

– Что истолковать? – рявкнул уставший от загадок следователь.

Вера кусала губы.

– Там были мальчики по вызову, – пришла ей на помощь Мирослава.

Артамонова кивнула.

– Ну, вы даете, – пробормотал следователь, переводя взгляд с Веры на Мирославу и обратно.

– У меня там ничего ни с кем не было, – прошептала готовая расплакаться Вера.

– Мы ничего не скажем Василию Афанасьевичу, – заверила ее Мирослава и толкнула Наполеонова локтем в бок.

Тот тихо ойкнул и поспешил подтвердить:

– Да, мы не скажем ему об этом ни единого слова.

– Спасибо вам! – Вера подскочила к не ожидавшему подвоха Наполеонову и звучно чмокнула его в щеку.

Она хотела то же самое проделать с Мирославой, но та успела отскочить в сторону и быстро проговорила:

– Не стоит благодарности.

– Вы не понимаете! Вы сейчас только что спасли наш брак.

– Замужним дамам надо бы быть поосмотрительнее, – пробурчал недовольный Наполеонов.

– Я знаю, но Женя такая напористая! Была, – добавила Артамонова, – я не смогла ей отказать.

– В кафе и обратно вас возил Глеб Матвеевич Земской?

– Да.

– Вы уверены, что он будет держать рот на замке?

– Он не знает, кто присутствовал на вечеринке. К тому же он не из болтливых и не любопытен.

– А теперь, Вера Максимовна, расскажите нам об Адаме Сергеевиче Верещаке.

– Об Адамчике? – улыбнулась Вера. – Он – душка!

– Мог ли он убить Евгению Бельтюкову?

– Да что вы такое говорите! – Вера испуганно замахала на следователя руками. – Он любил Женечку!

– Но она его бросила.

– Ничего она его не бросала! – вырвалось у Артамоновой. Она тотчас прикрыла рот ладонью. Но было уже поздно.

– А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, – строго проговорил следователь.

И, взглянув в его глаза, Вера поняла, что придется все рассказать. Совершив оплошность и проговорившись, она сама не оставила себе выбора.

– Хорошо, – сказала Артамонова, поглубже забиваясь в кресло, – Женя и Адам очень любили друг друга.

Женщина вздохнула и продолжила:

– Но Валентин Гаврилович не хотел, чтобы Женя с ним встречалась.

– Почему? – невинно поинтересовалась Мирослава.

– Вы еще спрашиваете?! – не поверила Вера своим ушам.

– Спрашиваем, – кивнул Наполеонов.

– Послушайте, вы что, с луны свалились?

– Нет, а что такое? – округлил глаза следователь.

Мирослава отлично понимала, к чему клонит Артамонова, но сделала вид, что ни о чем не догадывается.

– Ладно, – махнула рукой Вера, – объясняю для тех, кто все еще не в курсе. Общество у нас давно расслоилось. И богатые не хотят, чтобы их дети встречались с бедными. Адам – всего-навсего артист цирка. А Евгения – дочь миллиардера. Была… – снова поправила сама себя Артамонова.

– Где Бельтюкова и Верещак познакомились?

– Как где?! – Вера округлила глаза. – В цирке!

– Дочь миллиардера посещала цирк? – спросил следователь с хорошо скрытой иронией.

– Представьте себе! Женя обожала цирк с детства.

– И отец разрешал ей посещать его?

– Разрешал. Она уже взрослая девушка, и он не мог постоянно ее контролировать. К тому же Валентину Гавриловичу даже в голову не приходило, что Женя увлечется циркачом…

– Недальновидный отец, – покачал головой Наполеонов.

– Почему?

– Потому, что уже были альфонс и официант…

– Ну… – Вера не нашлась что ответить.

– Хорошо, оставим отцовские промахи на совести Бельтюкова, лучше расскажите подробнее, как состоялось знакомство Адама и Евгении.

– Да очень просто. – Вера нетерпеливо повела плечами. – Жене очень понравилось его выступление. После того как представление было закончено, она пошла к Адаму, вручила цветы и пригласила его отужинать вместе с ней в «Нептуне».

– И он сразу согласился?

– Представьте себе!

– Но ведь там цены кусаются, и, наверное, для артиста цирка не так легко решиться на…

– Да ладно вам! – снова отмахнулась Вера. – Пригласила его Женя, она и платила.

– И он согласился? – не выдержала Мирослава.

– Вы Женю не знали… – повернула голову в сторону детектива Артамонова. – Противостоять ее натиску было практически невозможно.

– А после ужина?

– После ужина они поехали в гостиницу и провели там, по словам Жени, незабываемую ночь.

– Как об их романе узнал отец?

– Очень просто. Адам – весь из себя романтический герой, он повадился по ночам забираться в комнату Евгении по плетям плюща.

– Но как же он обошел собак?!

– Женя заранее отключала сигнализацию и закрывала собак.

– И кто-то сказал об этом Бельтюкову.

– Скорее всего, – пожала плечами женщина, – либо он сам это заметил.

– Скажите, а как относилась к Евгении обслуга?

– Как они могут к ней относиться? С почтением…

– Они недолюбливали ее?

– Не знаю, – задумалась Артамонова, – возможно, но внешне это никак не проявлялось…

– А у них были причины не любить Женю?

– Не думаю… Если только у Инны…

– А какие причины были у Инны?

– Мне кажется, Инна завидовала Жене…

– Хорошо. Вернемся к отношениям Евгении с Адамом. Значит, отец узнал об их романе и запретил им встречаться.

– Да, они тогда с Женей серьезно поговорили.

– И Евгения пообещала отцу не встречаться с любовником?

– Типа того…

– Однако обещание не сдержала?

– Она и не думала его сдерживать.

– А как же ее помолвка с Репьевым?

– На ней настоял отец.

– А Марка, в свою очередь, заставил заключить помолвку его отец Анатолий Константинович Репьев?

– Не могу сказать, так как не знаю. Но уверена, что Женя Марку нравилась. И скорее всего он был не против брака с ней.

– Но ведь помолвку расторг он, а не Евгения.

– Да, он.

– Почему?

– Это никому, кроме самого Марка, и, возможно, Жени не было известно.

– Может она призналась ему, что любит другого?

– Не знаю…

– Что думала делать Евгения, если бы Репьев не расторг помолвку?

– Не знаю, – снова сказала Артамонова.

– Она вышла бы за него замуж?

– Сомневаюсь…

– Вы можете дать нам адреса ее подруг и их телефоны?

Вера задумалась, кусая губы, но уже через минуту согласно кивнула, добавив:

– Вы ведь их все равно установите.

– Конечно, – подтвердил следователь, – но, во‐первых, это займет определенное время.

– А во‐вторых, я утрачу ваше доверие, – кисло улыбнулась Артамонова.

– Да, в какой-то мере.

– Записывайте.

Она продиктовала номера трех девушек – Риты Зазулиной, Кати Мишлевской и Лены Кокориной.

– А против общения с подругами Бельтюков ничего не имел?

– Нет, – улыбнулась Вера, – они девочки из так называемых приличных семей.

– Дочери врачей, учителей, инженеров, артистов, ученых? – не удержавшись, съязвил Наполеонов.

– Ну что вы! Скажете тоже! – рассмеялась Вера. – Нашли элиту! Нет. Рита – дочь Александра Степановича Зазулина – линия косметических товаров «Калинка», Катин отец Харитон Константинович Мишлевский владеет тремя салонами красоты «Глаз не оторвать», папа Лены Михаил Глебович Кокорин – владелец сети мясных магазинов «Му и компания».

Наполеонов задумчиво склонил голову.

– Что-то не так? – насторожилась Вера.

– Все не так, – ответил он.

– Но я…

– Дело не в вас, извините, я о своем.

Позднее, когда Артамонова вышла из малой гостиной миллиардера Бельтюкова, он спросил свою подругу детства:

– Слава, как же мы докатились до такого, что нашей элитой стали владельцы лавок и салонов?

– Думаю, что катиться на самом деле мы начали давно, – проговорила Мирослава задумчиво.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Помнишь, когда мы были маленькими, то не раз слушали миниатюру «Дефицит» в исполнении Аркадия Исааковича Райкина, там есть такие слова: «Уважаемые люди сидят: завсклад сидит, директор магазина сидит, сзади товаровед сидит… Завсклад идет – мы его не замечаем. Директор магазина – мы на него плюем! Товаровед обувного отдела – как простой инженер! Это хорошо?»

– Но ведь дефицита давно нет! – горячо возразил он.

– А уважаемые люди все те же, – невесело усмехнулась Мирослава.

– Черт бы все это побрал! – выругался Наполеонов.

В его кармане зазвонил сотовый.

Следователь, не глядя на то, кто ему звонит, проговорил:

– Абонент занят, подиньдинькайте позже.

Тем временем дверь приоткрылась, и в нее заглянул Мирон Ильич Порошенков.

– Можно? – спросил он слегка надтреснутым голосом.

– Да, заходите, Мирон Ильич, присаживайтесь.

Порошенков сел напротив следователя, тяжело вздохнул и сложил руки на коленях.

– Изложите нам, пожалуйста, подробно события того дня, когда убили Евгению Бельтюкову.

Мирон снова вздохнул, облизал пересохшие губы и повел рассказ бесцветным голосом.

Все, что он говорил, полностью совпадало с рассказами Филиппа Яковлевича и супругов Артамоновых.

– Гуляя в саду, вы никого не встретили? – спросила Мирослава.

Мирон повернул голову в ее сторону и ответил:

– Встретил Инну Нерадько.

– Вы разговаривали с ней?

– Так, обменялись парой фраз, – ответил он.

– Скажите, а как Инна относилась к Евгении?

– Нормально. А почему вы спрашиваете? – насторожился он.

– Может быть, между девушками пробежала черная кошка? – спросил Наполеонов, игнорируя вопрос Порошенкова.

– Никто между ними не пробегал, – почему-то занервничал Мирон.

– То есть они не ссорились?

– Как вы себе это представляете?! – голос Порошенкова перестал быть бесцветным.

– Обычно, – улыбнулся следователь, – девушки время от времени имеют привычку ссориться…

– Может быть, – набычился Мирон, – если они на равных. Но не в том случае, когда одна из них – дочь хозяина, а другая – дочь его служащей.

– Понятно. А какие отношения были у вас с Евгенией?

– Обычные, родственные.

– Вы не ссорились?

– Разве только в детстве, – неожиданно улыбнулся он.

– А потом?

– Что потом? – искренне удивился Мирон.

– Повзрослев, вы ссориться перестали?

– Что нам делить-то?

– Наследство.

– Чье наследство? – не понял Порошенков или, как предполагали Наполеонов и Мирослава, сделал вид, что не понял.

– Наследство вашего дяди, – спокойно пояснил следователь.

– Какое я имею к нему отношение?

– Теперь – прямое, – заметил Наполеонов.

– Что вы хотите этим сказать? – напрягся Мирон.

– Теперь, когда вашей сестры нет, а дядя на ладан дышит…

– На какой еще ладан?

– Это в переносном смысле, – по-прежнему спокойно продолжил следователь, – наследство переходит к вам.

– Что значит переходит? Дядя еще жив! Потом, есть Филипп Яковлевич, Вася, Вера.

– Ну, предположим, ваш отчим и его жена никак не могут рассчитывать на наследство. Филипп Яковлевич сам немолод, и наследников у него нет.

– Я одного не пойму: к чему вы клоните?!

– К тому, что вы заинтересованы в смерти своей сестры и дяди.

– Бред! Я все время был на глазах сразу у нескольких человек. Они могут это подтвердить.

– Могут, – согласился Наполеонов.

– Чего же вы тогда хотите от меня?!

– Ничего. Мы просто ищем убийцу вашей сестры. Вы что-то имеете против этого?

– Нет, конечно! Просто вы как-то странно ищете.

– Ну, так помогите нам.

– Как?!

– Вы сами кого-то подозреваете?

– Нет… Если только Адама.

– Кто это? – сделал вид, что ничего не знает, Наполеонов.

– Отставной козы барабанщик! – выпалил Порошенков.

– В смысле?

– Бывший любовник Жени.

– Почему же они расстались?

– Мордой Адам не вышел, а туда же, со свиным рылом – в калашный ряд.

– Вы что-то загадками говорите…

– Да какие уж тут загадки? Адам Верещак, жалкий циркач, возомнил, что сможет стать зятем самого Бельтюкова.

– А почему бы, собственно, нет? – невинно поинтересовалась Мирослава.

– Потому, что у него в кармане мышь на аркане!

– Бельтюков хотел выдать дочь за денежный мешок?

– Не то чтобы за мешок, но и не за нищего.

– Репьев Марк Анатольевич был подходящей парой?

– Ну, – хмыкнул Мирон.

– А Евгении Марк нравился?

– Она его терпеть не могла.

– Но была согласна на брак?

– А куда ей деваться?

– Она могла выйти за любимого…

– Это только в народном фольклоре с любимым рай в шалаше.

– А в жизни?

– В жизни на то, чтобы комфортно жить, нужны деньги.

– У Адама их не было?

– Совершенно верно, – ухмыльнулся Порошенков.

– Скажите, какие у вас были отношения с Инной Нерадько? – неожиданно спросила Мирослава.

– Что вы имеете в виду? – подскочил в кресле Мирон.

– Только то, что спросила.

– Нормальные у нас были отношения.

– Она вам нравилась?

– У меня есть невеста.

– Да, конечно, Инна же не подходит вам по статусу?

– Я вообще не понимаю, при чем здесь Инна? И какое отношение она имеет к нашей семье? И к убийству Жени?

– Возможно, никакого.

– Вот именно! Зато Адам вполне мог забраться в комнату Жени и убить ее.

– Почему вы так думаете?

– Потому что он – циркач и раньше уже не раз забирался к ней этим путем.

– Какой у него мог быть мотив?

– Банальная месть!

– После того как Марк разорвал помолвку с Евгенией?

– Он мог этого не знать…

– А разве об этом не писали газеты?

– Читаете светские хроники? – усмехнулся Мирон.

Наполеонов покачал головой:

– Я – нет, но Адам скорее всего следил за развитием брачных дел любимой женщины.

– Не знаю я, следил он или нет, но, кроме него, разделаться с Евгенией больше было некому.

– Может быть, это был случайный грабитель?

– Вы сами-то верите в это? – усмехнулся Мирон.

– Мы рассматриваем все версии.

– На здоровье, – буркнул Порошенков. Всем своим видом он демонстрировал, что сказать следователю ему больше нечего.

Самому Мирону волноваться было не о чем, его дядя, отчим, жена отчима, да и Инна Нерадько могли подтвердить, что убить Женю Порошенков никак не мог.

Когда за Мироном закрылась дверь, Наполеонов вздохнул и сказал:

– Не нравится мне этот парень…

– Мне он тоже несимпатичен, – отозвалась Мирослава.

– Но он – чист. Четверо свидетелей подтвердят его алиби. Возможно, и обслуга видела его в это время.

– Увы, – улыбнулась Мирослава.

Наполеонов постучал карандашом по столу и сказал:

– Думаю, что работающих в доме лучше опросить там, где они сейчас находятся…

Мирослава с ним согласилась.

– Опрашивать будем вместе?

– Давай попробуем разделиться. Я поговорю с садовником, горничной и домоправительницей.

– Хорошо, а я побеседую с поваром, шофером и…

– Помощник садовника сопровождает Мориса…

– Ага. Значит, он с ним и поговорит. У нас осталась Инна…

– С девушкой лучше поговорить тебе, – сказала Мирослава.

– Почему?

– Судя по складу ее характера, с тобой она будет откровеннее.

– Когда это ты успела узнать ее характер?

Мирослава загадочно улыбнулась.

– Ладно, – сказал Шура, – уговорила, попробую разговорить девицу.

Глава 6

Мирослава спросила Филиппа Яковлевича, где ей найти Захара Петровича Борисова.

– Садовника? Сейчас я его приглашу. – Бельтюков вынул из кармана сотовый.

– Нет, нет, – остановила его Мирослава, – я хочу поговорить с ним в непринужденной обстановке. Где он сейчас находится?

– Как хотите, – проговорил Филипп Яковлевич, – он в зимнем саду. Я вас сейчас провожу.

Они поднялись на второй этаж, прошли по коридору и оказались перед дверью из разноцветного стекла, которая переливалась всеми цветами радуги.

– Здесь находится наш эдем, – сказал Бельтюков и распахнул дверь.

Оттуда хлынули запахи зелени, влаги, цветущих растений и еще чего-то едва уловимого…

– Спасибо, – поблагодарила она Бельтюкова, – но дальше – я сама. Хорошо? – Ее голос и взгляд выражали настойчивую просьбу.

И Филипп Яковлевич отступил:

– Как пожелаете…

Мирослава, не спеша, пошла между кадок с пальмами, апельсиновыми и лимонными деревьями, вышла к целой рощице растущих прямо на насыпанном грунте гибискусов, покрытых розовыми, красными и бордовыми цветами.

Ее обоняние уловило волнующий и отдаленно знакомый аромат, и она пошла на него.

Вскоре она увидела стройную фигуру человека, осторожно подстригающего кустики, сплошь усеянные белыми душистыми цветами.

«Домашний жасмин», – догадалась она.

Мужчина услышал шаги и обернулся.

– Захар Петрович Борисов?

– Он самый, – вздохнул садовник.

– Мирослава Волгина, детектив.

– Знаю, позвонили бы, и я бы спустился.

– Я думаю, что нам неплохо будет и здесь. – Она обвела взглядом окружающее их буйство растений.

– Звучит двусмысленно, – вырвалось у него.

– Что?

– Нет, ничего, так, сорвалось.

– Оговорка по Фрейду? – улыбнулась Мирослава.

Теперь его очередь была спросить:

– Что?

– Ничего интересного, – снова улыбнулась она, – мысли вслух.

– Бывает, – буркнул Захар.

– Захар Петрович, вам нравится здесь работать?

– Просто Захар. Да, мне здесь очень нравится.

– Ну что ж, просто Захар, расскажите мне о Евгении Бельтюковой.

– Что я могу о ней рассказать? – делано удивился он. – Мы с ней обитали в параллельных мирах.

– Которые вопреки математике иногда пересекались?

– Что вы имеете в виду? – насторожился парень.

– Ничего, кроме того, что, живя в одном доме, вы время от времени встречались.

– Ну, да, – согласился он, – Евгения Валентиновна любила гулять в теплое время года в саду. – Он кивнул в сторону окна.

– А зимой приходила сюда…

– Приходила, конечно, – не стал отрицать он.

– И о чем она с вами говорила?

– С чего вы вообще взяли, что дочка миллиардера станет о чем-то разговаривать с садовником?

– А почему, собственно, нет?

– Ну, хорошо, иногда она расспрашивала меня о растениях, время от времени просила срезать те или иные цветы и принести в ее комнату.

– Вы выполняли ее просьбы?

– А вы как думаете? – ответил он вопросом на вопрос.

– Думаю, что да.

– Правильно думаете, – усмехнулся он.

– Вы оставались у нее на ночь?

– Что?! – Захар так высоко подпрыгнул на месте, что Мирославе даже показалось, что он пробьет головой потолок.

Но, слава богу, ничего подобного не случилось.

– Вам нравилась Евгения Бельтюкова?

– Нет! – рявкнул он. – То есть да, – Захар окончательно растерялся и запутался, – она была дочерью моего хозяина, и я относился к ней с уважением.

– Понятно…

– Что вам понятно?! – вспылил он. – У меня, между прочим, есть невеста, и мы скоро поженимся.

– Поздравляю. Наверное, хорошая девушка.

– Да, Оксана учится на ландшафтного дизайнера.

– Работать будет здесь же?

– Не знаю…

– Вы не говорили об этом с Валентином Гавриловичем?

– Не успел, – признался он.

– Скажите, а что вы думаете о Мироне?

– Порошенкове?

– Разве в этом доме есть другой Мирон? – мягко улыбнулась Мирослава.

– Ничего я о нем не думаю. Парень как парень.

– Он не достает вас?

– Зачем ему это? Мы с ним вообще практически не общаемся – здравствуйте, доброе утро – и все.

– А какого вы мнения о Филиппе Яковлевиче?

– Хороший мужик. Бывший военный.

– С ним вы общаетесь?

– Иногда. Он время от времени приходит сюда, садится вон на ту скамью, – Захар кивнул в сторону деревянной скамьи, – и рассказывает интересные случаи из своей жизни.

– Рассказы касаются его военной службы?

– Да.

– А что вы можете сказать о супругах Артамоновых?

– Ничего, – он пожал плечами, – если Василий Афанасьевич и приходит сюда время от времени, то либо молча прогуливается, либо читает.

– А Вера Максимовна?

– Вера Максимовна трещит по телефону, – усмехнулся он.

– Здесь?

– Здесь, здесь, – подтвердил он, не отпуская улыбку с губ, – она считает, что здесь ее никто не слышит.

– А вы?

– Что я? – Он пожал плечами. – Небось слышали, что римские матроны ходили голыми при рабах, так как за людей их не считали.

– Но Артамонова не римская матрона, а вы не раб.

– Новые русские примерно так же относятся к людям, которые на них работают.

– Но Вере Максимовне до новой русской далеко.

– Приобщилась через родственные связи мужа к благам и приобрела соответствующие привычки.

На Мирославу Вера не произвела впечатления зазнавшейся капризной дамочки, но она не стала переубеждать Захара.

– Вы знали, что у Евгении был роман с артистом цирка?

– Знал.

– Откуда?

– Клара как-то насплетничала.

– Она осуждала Евгению?

– Что вы! Восхищалась! Ах, как романтично!

– Кларе не нравился жених Евгении?

– Официальный?

Мирослава кивнула.

– Наша Клара, – усмехнулся садовник, – находила его скучным.

– Вот как? Но ведь он богат.

– Богат папа.

– Это имеет значение?

– Когда как, – неопределенно отозвался Захар.

– А ваша невеста богата?

– Шутите?! – округлил он глаза.

– Значит, любовь?

– Значит, любовь.

– А какие отношения у вас с Инной Нерадько?

– С Инной Нерадько у нас нет никаких отношений, – спокойно ответил он.

– Но вы ведь общаетесь?

– Редко. Инна не склонна общаться с обслугой.

– Вот как. Но ведь ее мать…

– Ее мать – особа, приближенная к императору, – усмехнулся Захар.

– В смысле?

– В том смысле, что Серафима Оскаровна давно работает в этом доме и в какой-то мере воспитывала и Евгению, и Мирона. Ведь матери у них у обоих не было.

– Инна росла как бы рядом с ними?

– Как бы, – согласился он, – но ничего определенного об этом я вам сказать не могу, так как меня в то время, как вы догадываетесь, в этом доме не было.

– Не было, – согласилась она.

Под неодобрительным взглядом Захара Мирослава сорвала цветок жасмина, уткнула в него нос и погрузилась в задумчивость.

Борисову она почему-то напомнила кошку, которая задремала на солнышке.

Но тут Мирослава ошарашила его новым вопросом:

– Вы думаете, что Инна чувствовала себя обманутой?

– Кем обманутой? – не понял он.

– Сложно сказать, кем конкретно. Возможно, судьбой. Или Валентином Гавриловичем. Может быть, Евгенией…

– Не понимаю, при чем здесь Валентин Гаврилович и тем более Евгения.

– Все очень просто, – охотно объяснила Мирослава, – Валентин Гаврилович вольно или невольно дал девочке надежду, когда позволил ей расти рядом со своей дочерью и племянником. Инна могла решить, что такая жизнь будет продолжаться и дальше. Но девочка выросла, и ей дали понять, что она из другого теста, ее место – в комнате матери, но никак не рядом с дочкой миллиардера.

– А вы не фантазируете? – недоверчиво посмотрел на нее Захар.

– Все может быть, – ответила Мирослава и, повернувшись, пошла к выходу.

– Куда же вы? – крикнул ей вслед Захар.

– У меня пока больше нет к вам вопросов, – ответила она, обернувшись.

– Ну, если так, – развел он руками и продолжал смотреть ей вслед до тех пор, пока она не скрылась из виду.

Клару Мирослава нашла на втором этаже, а именно в комнате Мирона. Девушка пылесосила ковер на полу.

– Клара, – окликнула ее Мирослава, – я могу с вами поговорить?

– Конечно, – кивнула та, – только пылесос выключу.

Было видно, что девушка рада возможности передохнуть, да и поговорить, видимо, она была совсем не против.

Отключив пылесос, девушка оседлала маленький пуфик. Мирослава последовала ее примеру и села на второй такой же.

«А она простая, не зазнается», – промелькнуло в голове у горничной.

– Наверное, вы устаете за день, столько работы. – Мирослава огляделась вокруг.

– Я привычная, – ответила Клара, – и потом, Валентин Гаврилович платит хорошо.

В глазах девушки мелькнули слезы, она торопливо смахнула их с ресниц и, смутившись своей мимолетной слабости, отвернулась в сторону.

Мирослава немного подождала и тихо спросила:

– Он хорошо относился к своим служащим?

– Да, – кивнула Клара. Она была благодарна детективу за то, что та не назвала их слугами. Слово «служащие» звучит совсем не обидно.

– А как относилась к людям Евгения?

– Да, – отмахнулась девушка, – мы для нее были как часть обстановки.

– Наверное, обидно?

– Нет, она вообще-то не злая была, просто большие деньги ее испортили.

– Своих денег, предположим, у Евгении было не слишком много…

– Зато папины деньги всегда были к ее услугам, – грустно усмехнулась Клара и тут же добавила: – Но мне ее все равно жалко.

Мирослава кивнула.

– Клара, помогите нам разобраться, – тихо попросила Мирослава.

– Я бы с радостью, – ответила та искренне, – но что я знаю…

– Вы можете знать многое, сами того не подозревая.

– Вы так думаете? – В ореховых глазах девушки промелькнуло сомнение.

– Евгения ладила с отцом?

– Вполне. Если у них и были ссоры, то… – Девушка замялась.

– Из-за увлечения Жени мужчинами?

Клара кивнула.

– А на мужчин, обитающих в доме, ее страсть распространялась?

– Я точно не знаю, но один раз я несла наверх чай, и навстречу мне вынесся, как сумасшедший, весь красный и растрепанный Глеб. А когда я проходила мимо комнаты Евгении, то дверь была приоткрыта, и я слышала, как она смеется.

– Глеб Земской, шофер?

– Да. Но не думаю, что у них было что-то серьезное. Тем более что у Глеба есть невеста.

– И у Захара, садовника, тоже есть невеста, – задумчиво проговорила Мирослава.

– Про Захара ничего не могу сказать, – вздохнула Клара.

– Он ведь почти все дни в холодное время года проводит в зимнем саду?

– Да, большую часть своего рабочего времени.

– И Евгения, насколько мне известно, любила посещать зимний сад.

– Любила… Но никто их там за предосудительными занятиями не заставал, – проговорила девушка, и Мирослава еле сдержалась, чтобы не улыбнуться тому, как серьезно она произнесла эту фразу.

– Конечно, – сочла она за благо согласиться с выводом Клары.

– А Мирон ладил с сестрой?

– Вполне, – кивнула горничная, – по крайней мере, я ни разу не слышала, чтобы они ругались.

– А с кем-нибудь из домашних Мирон ссорился?

Клара задумалась, потом покачала головой:

– Нет, не припомню. Если только с Инной, да и то давно.

– Давно – это когда?

– В прошлом году.

– Вы не знаете, из-за чего они поссорились?

– Понятия не имею. Вроде всегда ладили. А в тот раз поскандалили.

– Вы не слышали, что они говорили друг другу?

– Я не прислушивалась. Слышала только, что Мирон сказал ей: «Что ты себе нафантазировала?!» А она в ответ что-то ему зашипела, как змея, которой на хвост наступили.

– Вы не припомните, что именно она зашипела?

– Нет, слов я не разобрала, – с сожалением отозвалась Клара.

– И больше они не ссорились?

– Нет.

– А это правда, что по ночам в окно спальни Евгении по плющу забирался ее герой-любовник?

– Это правда, – улыбнулась девушка, – Адам такой романтичный! – В глазах девушки блеснуло восхищение. – А еще он ей розу в зубах приносил.

– Откуда вы знаете?

– Так я сама загоняла собак и сигнализацию отключала.

– Вот как?!

– Ну, конечно! Хозяйка мне велела, я и делала. Но в дом не сразу шла, глядела, как он лезет по плющу с розой в зубах. Он всегда приходил в черных брюках и в белой широкой рубашке. Такой мачо! – Клара закатила глаза.

– Вы не рассказывали Валентину Гавриловичу об этих посещениях?

– Нет, что вы! – испугалась и одновременно возмутилась Клара.

– Но кто-то сказал ему…

– Это и не было большой тайной…

– ?

– Думаю, что Вера тоже подглядывала за Адамом. И Инна видела.

– А мужчины?

– Мужчины – не знаю. Им ведь почти все по барабану.

– В смысле?

– В том смысле, что Адам же не грабить лез, а к любимой…

Мирослава не стала уточнять у Клары, как сторонний наблюдатель может отличить с первого взгляда вора от влюбленного.

– Вероятно, Евгения сильно расстроилась, когда отец запретил ей встречаться с Адамом?

– Не то слово! Она была в ярости!

– Но послушалась отца? – невинно поинтересовалась Мирослава.

– Шутите? – тихо рассмеялась девушка.

– Неужели Адам продолжал по ночам лазать в окно Евгении?

– Нет, в окно он перестал забираться, – с сожалением проговорила Клара.

– Они встречались в другом месте?

– Да. В «Синей ласточке».

– В гостинице?

– Да, она расположена на въезде в город, там Волга и такой живописный обрыв. – Клара мечтательно улыбнулась.

– Вы были там?

– Один раз. Я понадобилась Евгении, и она велела Глебу привезти меня.

– Значит, Глеб тоже знал о том, что Евгения и Адам встречаются в «Ласточке»?

– Знал, – кивнула Клара.

– И он не намекнул об этом Валентину Гавриловичу?

– Уверена, что нет.

– Но почему?

– Потому что это не наше дело – выбалтывать хозяйские тайны.

– Вы ведь знаете, что жених Евгении расторг помолвку?

– Знаю! Тогда столько радости было!

– У него, вероятно, была причина для отказа от свадьбы?

– Не знаю…

– Может быть, он узнал, что Евгения встречается с Адамом?

– На этот вопрос вам может ответить только сам Марк Репьев.

– Пожалуй, вы правы.

– И что же, вы у него спросите? – Клара склонила голову набок.

– Спрошу, – улыбнулась Мирослава.

– Ой, – Клара зажмурилась, – подумать только – спросить у самого Репьева!

– А что, разве он не такой же человек, как мы?

– Вам виднее, – отозвалась девушка и спросила: – Можно я продолжу пылесосить? А то у меня еще много дел.

– Конечно, Клара, спасибо, что ответили на мои вопросы.

– Пожалуйста, мне не трудно. Только найдите этого гада. Хоть Евгения и была задавакой, но она не заслуживала того, что он с ней сотворил.

– Вы думаете, что он был мужчиной?

– Ну не женщиной же! – воскликнула девушка. – Какая женщина намотает другой на шею черный чулок?! Это фетиш озабоченных мужиков!

– Вы так думаете? – заинтересованно спросила детектив.

– Да, я уверена в этом!

Мирослава спустилась на первый этаж в поисках домоправительницы.

На всякий случай она заглянула на кухню и увидела стоявшего к ней лицом симпатичного брюнета в поварском облачении. Он с характерной для южан пылкостью что-то объяснял Наполеонову, сосредоточенно дегустирующему содержимое кастрюль и сковородок.

«Кажется, люди нашли общий язык», – подумала она про себя с улыбкой.

Мирослава прислонилась спиной к светло-желтой стене коридора, обшитой пластинами из натурального дерева, и набрала номер Филиппа Яковлевича.

– Филипп Яковлевич, – сказала она, услышав его голос в трубке, – без вас – никуда. Подскажите, где обитает ваша домоправительница.

– Вы сейчас где? – спросил он.

– В коридоре возле кухни.

– Я сейчас спущусь и провожу вас.

– Спасибо, жду.

Он появился всего через несколько минут:

– Пойдемте.

Оказывается, у Серафимы Оскаровны Нерадько было что-то вроде собственной квартиры на том же первом этаже, где располагалась и кухня, но только в другом крыле.

Бельтюков нажал на крохотную кнопку звонка, и в ответ внутри зачирикала неведомая птичка.

Дверь тотчас открылась.

Полная женщина с широко расставленными карими глазами, утиным носом и закрученными на макушке в узел каштановыми волосами пригласила их войти.

– Серафима Оскаровна, – сказал Филипп Яковлевич, – детектив Мирослава Волгина хочет с вами побеседовать, а я, пожалуй, пойду.

Он совершил точный разворот, словно сам себе мысленно отдал команду «Кругом!», и направился к выходу.

Нерадько же провела Мирославу на небольшую, но уютную кухню, выходящую окнами в сад. Конечно, сейчас он выглядел сиротливо. Взгляд Мирославы почему-то зацепился за один-единственный уцелевший лист на ветке кустарника, росшего под самыми окнами.

Фон листа был салатно-желтого цвета, прожилки – темно-желтыми, а края опушены легким инеем.

– Вы не возражаете? – донесся до Мирославы голос хозяйки.

– Что?

– Мы побеседуем на кухне?

– Да, конечно. Здесь очень мило, – сказала Мирослава, оглядывая кухню.

– Мне тоже так кажется, – с легкой грустью улыбнулась хозяйка.

И Мирославе пришло в голову, что, вполне возможно, Нерадько и ее дочери вскоре придется съехать с этой квартиры в доме миллиардера Бельтюкова, которую они, наверное, давно привыкли считать своей. Оттого-то и звучит грусть в голосе женщины.

– Я как раз пила чай, – сказала Серафима Оскаровна, – не желаете присоединиться?

– Не откажусь, – кивнула Мирослава.

Хозяйка спросила:

– Вам погуще или как?

– Я люблю крепкий.

Нерадько налила в чашку заварку и добавила кипяток.

– Сахар сами положите.

– Я пью несладкий.

– Тогда вот клубничное варенье. Очень вкусное. Сама варила, – проговорила женщина без хвастовства.

Чтобы ее не огорчать, Мирослава попробовала варенье, запила чаем и кивнула:

– Действительно, очень вкусно.

Серафима Оскаровна расцвела.

«Вот что делает с людьми похвала, – вздохнула про себя Мирослава, – а мы так редко хвалим ближних своих».

Вслух она проговорила:

– Вы, конечно, знаете, зачем я пришла.

– Конечно, – согласилась Серафима Оскаровна.

– Вы давно работаете в доме Бельтюковых?

– Скоро 26 лет.

– Все эти годы вы жили здесь?

– Нет, сначала у нас с мужем был свой небольшой домик, в котором мы прожили шесть лет. Муж работал на заводе бухгалтером, а я преподавала в начальной школе. Потом завод разорился, муж потерял работу. На мои учительские деньги жить было невозможно. Я была в отчаянии. Но как-то в школьной столовой услышала, что миллиардер Бельтюков ищет домоправительницу с педагогическим образованием. Это было, конечно, чистым безумием, но я решилась идти к нему вот так, – она развела руками, – без рекомендаций, без всяких характеристик. Я шла и тряслась, как тот дрожащий лист, что привлек ваше внимание.

Про себя Мирослава отметила, что женщина наблюдательна и неглупа.

– Вы, наверное, удивитесь, – продолжила Серафима Оскаровна, – но Валентин Гаврилович принял меня сразу же. Меня провели в его кабинет, он, слава богу, предложил мне сесть, а то я бы просто рухнула на пол, так как коленки у меня начали подгибаться. Но он был так доброжелателен, так дружелюбен, что я постепенно успокоилась и рассказала ему все, как есть. Из всех документов, подтверждающих мои педагогические притязания, у меня был только диплом об окончании вуза.

Валентин Гаврилович развернул его, подержал в руках и сказал, что о своем решении он сообщит мне завтра по телефону.

А у нас дома тогда и телефона-то не было. Но в назначенное им время я позвонила ему из телефонной будки и, услышав его ответ, заплакала.

– Почему?

– Потому, что он сказал, что я принята на работу, и велел приезжать. Вы, конечно, удивляетесь, чего же я тогда ревела? На радостях! Тут я вспомнила, что пока все еще числюсь учительницей в школе, и сказала ему об этом. Валентин Гаврилович согласился подождать, пока я уволюсь.

– И вы уволились…

– Да. Сначала к Бельтюкову меня каждый день возил муж. Я знала, что у Валентина Гавриловича есть ребенок, но понятия не имела, сколько ему или ей лет. Оказалось, что его дочери не было и года. И что он сам был вдовцом. Девочку я полюбила сразу. У нас с мужем не было своих детей, хоть мы и прожили шесть лет. Мне очень хотелось иметь ребенка, поэтому Женечку я полюбила как родную. Валентин Гаврилович с самого начала предлагал нам с мужем жить в его доме, но мой супруг отказывался.

– В тот последний вечер мы возвращались в свой домик в первом часу ночи, хлестал холодный осенний ливень, муж не справился с управлением, и автомобиль съехал с дороги и врезался в дерево. Мой Артур погиб на месте, а на мне ни одной царапины не было, только сильное потрясение. Мне не хотелось жить, я плакала до тех пор, пока не теряла сознание, а едва очнувшись, снова начинала плакать.

Мне давали успокоительное, кололи уколы. Кое-как мне удалось приспособиться к новому состоянию. Я переехала жить в эту квартиру. А еще через некоторое время узнала, что беременна. Через семь месяцев после гибели мужа на свет появилась моя дочь Инна. – Нерадько перевела дыхание. – Если бы не Валентин Гаврилович, то просто не знаю, что со мной стало бы. Все это время он помогал мне растить дочку.

– А вы помогали ему растить его дочку, – вставила Мирослава.

– Да, но ведь это была моя работа… – тихо проговорила женщина. – Хотя вы правы, я именно помогала Валентину Гавриловичу растить Женечку, так как любила ее не меньше своей дочки. А потом в доме появился Мирон, которого тоже доверили моим заботам.

– Все трое детей учились и проводили свободное время вместе?

– Да, – кивнула Нерадько и смахнула слезинку с уголка правого глаза, – как сейчас вижу рядом три детские головки. Инночку мою ничем не обделяли.

– Но потом дети выросли, и у каждого появились свои интересы и заботы.

– Конечно, – согласилась Серафима Оскаровна.

– Ваша дочь поступила в институт?

– Сама, – с гордостью подтвердила Нерадько, – на бюджетное отделение! И закончила с красным дипломом.

– А Евгения и Мирон?

– Они тоже получили хорошее образование.

– Благодаря стараниям Валентина Гавриловича?

– Отчасти, – сухо ответила Серафима Оскаровна.

– У вашей дочери хорошая работа?

– Да, мы обе довольны.

– А вам не обидно, что пути детей, выросших вместе, разошлись? – осторожно спросила Мирослава.

– Чего же тут обижаться, – пожала плечами Нерадько. – Ведь это жизнь. Я могу только благодарить Валентина Гавриловича за все, что он для нас с Инной сделал, – голос женщины звучал искренне.

«А вот Инна скорее всего думает иначе», – подумала про себя Мирослава.

И она была недалека от истины.

– А какие складывались отношения между Евгенией, Мироном и Инной в последнее время?

– У Евгении с Мироном родственные. А Инна, повзрослев, отдалилась от них. Это ведь вполне понятно. – Нерадько посмотрела на детектива. – Повзрослев, моя девочка поняла, что они не одного поля ягоды, и не стала навязываться. Она у меня гордая. Да и живет теперь Инна в городе. Сюда приезжает только на праздники и в отпуск.

– А на выходные?

– Редко. У нее там новые друзья, другие интересы.

– Наверное, есть поклонники, – вскользь заметила Мирослава.

– Конечно, есть, – спокойно отреагировала Серафима Оскаровна.

– Мне, как стороннему наблюдателю, – осторожно начала Мирослава, – показалось весьма странным, что в доме постоянно проживает супружеская чета Артамоновых.

– Ничего странного в этом нет, – отозвалась Нерадько.

– Вот как? Но, насколько мне известно, ни один из супругов не является кровным родственником хозяина дома.

– Не является, – согласилась Серафима Оскаровна, – но тем не менее они всем нам родные люди.

– Духовно? – улыбнулась Мирослава.

– Можно и так сказать, – проигнорировала ее шутку Нерадько.

– Я слышала, что Валентин Гаврилович очень любил свою сестру…

– Да. Очень.

– И племянника тоже? – предположила Мирослава.

– Да, Мирон ему как сын.

– И Валентина Гавриловича не обижало, что его зять снова женился?

– Нет, не обижало. Валентин Гаврилович хорошо разбирается в человеческой натуре. Он понимает, что жить одному мужчине тяжело.

– Но он сам жил один все эти годы.

– Не совсем, – вырвалось у Нерадько.

– Правда?

– Понимаете, просто он боялся, что Женя неправильно его поймет…

– Она была настолько ревнива по отношению к отцу?

– Трудно сказать, – вздохнула Серафима Оскаровна, – ведь Валентин Гаврилович так и не решился ввести в дом ни одну из своих женщин.

– А их было много? – осторожно поинтересовалась Волгина.

– Это мне неведомо, – тихо отозвалась женщина.

– Хорошо. Значит, Артамонова он понял и предложил ему жить в своем доме?

– Да, тогда Василий Афанасьевич еще был одинок. Женился он только года через два.

– А какие отношения складывались между отчимом и пасынком?

– Хорошие. Василий Афанасьевич относится к Мирону как к родному сыну, и тот отвечает ему взаимностью.

– А как Мирон отнесся к появлению в доме Веры Максимовны?

– Спокойно, – ответила Нерадько и, подумав, добавила: – По крайней мере, внешне.

– А Евгения?

– Женя? Женя, кажется, даже обрадовалась. У них с Верой разница небольшая, и Женя в ее лице приобрела подобие подружки.

– Подобие?

– Ну, как бы это вам объяснить… – замялась женщина.

– Рискните попробовать, – ободряюще улыбнулась ей Мирослава.

– Наша Женечка не умела дружить серьезно, – произнесла робко, точно извиняясь, Нерадько.

– То есть?

– Она могла рассказать о чем-то, но в душу никого не пускала.

– Может быть, это не так уж и плохо, – пробормотала Волгина.

– Что? – недоуменно переспросила Серафима Оскаровна.

– Нет, ничего.

– Вам налить еще чаю?

– Нет, спасибо, пока не надо. Серафима Оскаровна, вы сказали, что Валентин Гаврилович хорошо понимал человеческую натуру.

– Да, – кивнула она, – он практически никогда не ошибался в людях.

– А как же Женя?

– Что Женя? – не поняла Нерадько.

– Он ведь не смог понять свою собственную дочь.

– Что вы имеете в виду?

– Евгения полюбила человека не своего круга…

– Вы имеете в виду Адама? – грустно улыбнулась женщина.

– Его самого.

– Тут, видите ли, какая ситуация, – осторожно начала Серафима Оскаровна, – Жене было свойственно увлекаться не совсем подходящими мужчинами. – Нерадько запнулась и посмотрела на Мирославу испуганными глазами.

– Серафима Оскаровна, что вы имеете в виду?

– Мужчины, которые нравились Женечке, не подходили ей по статусу.

– То есть зарабатывали себе на жизнь своим трудом? – скептически усмехнулась Волгина.

Нерадько замолчала и закусила нижнюю губу.

– Они не были богатыми? – решила прийти ей на помощь Мирослава.

Женщина кивнула.

– И Валентин Гаврилович, несмотря на свое хорошее знание человеческой натуры, на этот раз просчитался. Он запретил своей дочери встречаться с неугодным возлюбленным, но она его ослушалась.

– Да, это так, – вздохнула Серафима Оскаровна.

– И был скандал?

– Был, – призналась Нерадько.

– Под страхом лишения наследства Бельтюков повторил своей запрет?

– Да.

– И вскоре после этого Евгения была найдена задушенной…

– Но не думаете же вы, что ее Валя задушил?! – возмущенно воскликнула Серафима Оскаровна.

Мирослава пристально посмотрела на женщину и ответила:

– Нет, я так не думаю, Серафима Оскаровна.

– Но тогда кто же? – растерянно проговорила женщина.

– Рано или поздно мы это узнаем, – ответила Мирослава.

«Хотя хотелось бы как можно раньше», – подумала она про себя.

– Адам ее тоже не убивал, – тихо сказала Нерадько.

– А кто-то думает иначе.

– Я знаю…

– Как вы думаете, если бы Женя осталась жива, она вышла бы замуж за Адама?

– Мне трудно ответить на этот вопрос. Я знаю, что они любили друг друга. Но Женя не из тех девушек, которые могут жить с милым в шалаше.

– Однако она радовалась, когда от нее отказался вполне обеспеченный жених.

– Она не любила Марка.

– А другого жениха, которого ей непременно подыскал бы отец, она сумела бы полюбить?

– Думаю, что нет, – покачала головой Серафима Оскаровна.

– И все-таки в любви Евгении к Адаму можно усомниться…

Нерадько уставилась на Мирославу недоуменным взглядом.

– Насколько известно следствию, Евгения бурно отпраздновала расторжение своей помолвки в компании подруг и мальчиков легкого поведения…

– Да это все ерунда! – отмахнулась Нерадько. – Девичьи шалости.

– Однако Адам Верещак мог расценить это совсем по-другому. Ревность порой толкает на преступление.

– Откуда он мог узнать, что там происходило, на той вечеринке?

– Источники информации могут быть самыми разными и притом неожиданными.

– Я не верю, что ему хоть что-то могло стать известно.

– А было и еще что-то?

– Все, что было у Жени с другими, было до него.

– И с Захаром?

– С каким Захаром?

– С садовником?

Серафима Оскаровна моргнула и отвернулась.

– И с Земцовым?

– Я не понимаю, о чем вы толкуете! – лицо Нерадько стало сердитым. – Это все сплетни! Надеюсь, полиция не использует в своей работе непроверенные жареные сенсации, подобно желтой прессе?!

– Непроверенные не использует, – заверила ее Мирослава.

– Оклеветать человека, тем более теперь, когда он не может защититься, легко, – с горечью в голосе сказала домоправительница.

– Вполне согласна с вами. Но у полиции проблема…

– Какая проблема?

– Она не может отыскать Адама Верещака.

– Он может быть на гастролях.

– Труппа никуда не выезжала.

– Он мог уехать к родным.

– Зачем?

– Он говорил, что его воспитывала тетка, которая часто бывает нездорова. Он посылает ей регулярно деньги.

– Вы не знаете адреса его тетки?

– Я – нет, но в цирке-то должны знать.

– Вы правы.

Мирослава решила, что пора прощаться:

– Спасибо вам, Серафима Оскаровна.

Женщина тяжело поднялась со стула и пошла проводить детектива до двери.

Мирослава обернулась:

– Мне придется поговорить также и с вашей дочерью.

– Разве я могу вам в этом воспрепятствовать? Говорите, раз надо.

Выйдя в коридор, Мирослава отправилась на поиски Мориса.

В пределах видимости Миндаугаса не оказалось, тогда она набрала номер его сотового.

– Ты где? – спросила она, услышав его голос.

– В саду. Не хотите присоединиться ко мне?

– Хочу.

– Тогда я подойду к крыльцу, чтобы вы не блуждали в поисках.

Проходя через веранду, Мирослава увидела Наполеонова, беседующего с Инной Нерадько.

Она подумала, что Шуре приходится нелегко, и была права.

Вот с поваром он быстро нашел общий язык.

Итальянец показался следователю отличным парнем, а уж о блюдах, которые он дал попробовать Шуре, и говорить нечего.

Одно плохо: Роберто абсолютно не интересовался делами хозяев.

Хозяина он уважал, но исключительно за то, что тот любит итальянскую кухню и высоко ценит мастерство Роберто Чилини.

Обо всех остальных обитателях дома повар отозвался со сдержанностью, несвойственной итальянцу. Вернее, несвойственной представлениям россиян об итальянцах.

Окончательно запутавшись в формулировках, Наполеонов решил пока не заморачиваться по поводу характера итальянцев.

Тем более что о других служащих Бельтюкова Роберто отзывался живо и только в положительных тонах.

От Клары он был в восторге, Земского и Борисова назвал отличными русскими парнями, о хромом Осипе говорил очень тепло и с заметным сочувствием.

Серафиму Оскаровну Нерадько назвал строгой, но справедливой. И только на характеристике Инны споткнулся, потом, подумав, сказал, что девушка она неплохая, но хочет прыгнуть выше своей головы, не замечая при этом стеклянного потолка над собой.

Когда Наполеонов попросил Роберто растолковать сказанное, тот только улыбнулся и пожал плечами, а потом сказал:

– Очень я люблю великого русского писателя Льва Толстого.

Следователь посмотрел на него с любопытством.

– Да, да, – понял его по-своему Чилини, – одна из его книг всегда у меня на столе. Так вот, когда его спросили, что он хотел сказать своим романом «Война и мир», Толстой ответил, что для того, чтобы ответить на этот вопрос, придется заново пересказать весь роман.

Наполеонов усмехнулся:

– Я погляжу, вы, Роберто, не только великолепный повар, но и неплохой философ.

– Я – хороший философ! – Чилини поднял вверх указательный палец.

И они оба рассмеялись.

В беседе с шофером у Шуры тоже не возникло особых проблем.

Земской хоть и не пришел в восторг от необходимости разговора со следователем, но ответить на все вопросы согласился.

Выяснилось, что у Бельтюкова он работает семь с половиной лет, то есть поступил на работу сразу после армии.

– Была ли у вас рекомендация? – спросил следователь.

– Была. От дяди Саши.

– Надеюсь, он не в аппарате президента работает, – пошутил Наполеонов.

– Нет, – улыбнулся, оценив шутку, Земской, – у дяди Саши дача через участок с моей матерью. Меня он знает с детства, мы с его внучкой Машей дружили по-пацански.

– Потом отношения стали романтическими?

– Нет, – улыбнулся Земской. – Романтика у нее случилась с Геной Сабировым. Они уже три года женаты, и у них двое детей.

– Хорошо, вернемся к дяде Саше…

– Вернемся, – покладисто согласился Глеб, – дядя Саша 16 лет был личным водителем Валентина Гавриловича.

– А теперь?

– Что теперь?

– Чем дядя Саша занимается теперь?

– Водит служебную машину Бельтюкова. А меня рекомендовал сюда, можно сказать, на домашнюю машину. Бельтюковым нужен был скромный, неболтливый водитель, желательно не обремененный семьей.

– И вы соответствовали этим запросам?

– На тот момент – да.

– Что же изменилось?

– Я скоро женюсь, – упрямо набычил голову Земской.

– А ваши работодатели против?

– Не так, чтобы особо против, но в восторг не пришли.

– Странно.

– Что странно?

– Думаю, Бельтюков знал или хотя бы предполагал, что рано или поздно вы женитесь.

Глеб кивнул.

– Он не предложил вам подыскать другое место работы?

– Нет.

«Интересно, – подумал Наполеонов, – вполне возможно, что Земского не выставили за дверь потому, что он успел слишком многое узнать о тайнах бельтюковского двора… И кто даст гарантию, что обиженный парень не заговорит?..»

– Насколько я понимаю, сами вы, Глеб Матвеевич, своей работой были вполне довольны и увольняться по собственному желанию не собирались?

Земской утвердительно кивнул.

Следователь вздохнул:

– Мы ищем убийцу Евгении Бельтюковой, и нам нужна любая полезная информация.

– Спрашивайте, – пожал широкими плечами Глеб.

«Красивый парень, – подумал Наполеонов. – Один рост чего стоит, и чуб волной».

– Расскажите мне, какой была Евгения Бельтюкова.

– Красивой, – ответил Глеб.

– Это понятно.

– Я хотел сказать, что ее красота привлекала многих и не всегда достойных.

– Вы имеете в виду Адама Верещака?

– Нет, Адама я не имею в виду. Он был увлечен Евгенией всерьез.

– Где же он теперь? Почему не рыдает над трупом возлюбленной?

Земской пожал плечами:

– Я представления не имею, где Адам. Может быть, он ничего не знает о случившемся.

– Может, и не знает… Но на клумбе обнаружены следы обуви, которая не могла принадлежать никому из проживающих в этом доме.

– И вы уверены, что она принадлежит Адаму? – усмехнулся Глеб.

– Нет, пока не уверены, это всего лишь предположение.

– Тогда о чем говорить…

– Например, о том, что Адам – артист цирка.

– И что?

– Такому ловкому парню не составляло труда проникать в спальню возлюбленной, поднимаясь по плетям плюща.

– Да, Адам – большой романтик, – снова улыбнулся шофер.

– А вы могли бы забраться в окно таким же способом?

– Мог, – ответил Земской, не отводя глаз.

– Понятно…

– И любой другой молодой мужчина мог бы проделать то же самое, – добавил Глеб спокойно.

– Мог, – согласился следователь, – правда, далеко не любой.

Земской тем временем принялся демонстративно рассматривать ногти на правой руке.

– Вам ножницы или щипчики? – небрежно спросил Наполеонов.

– Что?!

– Так, ничего. Насколько я понимаю, Адам Верещак был вам симпатичен?

– Он не девушка, чтобы я думал о том, симпатичен он мне или нет, – огрызнулся водитель.

– Так… И вам известно о том, что у Адама был мотив убить Бельтюкову?

– Мотив? Какой мотив?! – уставился Глеб на следователя в недоумении.

– Ну, как же, ревность! Как это у Шекспира в «Отелло»: «Чудовище с зелеными глазами…»

– Почему с зелеными? – спросил Земской.

– Понятия не имею.

– Но у Адама не было причин ревновать Евгению, – неуверенно проговорил Глеб.

– Вообще-то для ревности не нужны причины. Но у Верещака они были…

– Вы имеете в виду ее помолвку с Репьевым? Но Евгения тут ни при чем…

– Нет, я имел в виду не помолвку, а веселую вечеринку в кругу друзей по поводу ее расторжения. – Следователь посмотрел прямо на Глеба, и тот, не выдержав, отвел глаза.

Через минуту, справившись с растерянностью, водитель ответил:

– На той вечеринке не было ничего, что могло бы вызвать ревность Адама.

– А как же приглашенные юноши?

Земской вспыхнул:

– Во‐первых, Верещак не мог узнать, кто был на вечеринке, во‐вторых, я уверен, что никто там не выходил за рамки приличий.

Следователь рассмеялся, и Глеб наградил его взбешенным взглядом.

– Хорошо, перейдем к другим подозреваемым, – как ни в чем не бывало проговорил Наполеонов.

Водитель заметно напрягся:

– Что вы имеете в виду?

– Хочу понять, у кого еще были причины расправиться с Евгенией. Мирон Порошенков, например, после ее смерти остается практически единственным наследником состояния своего дяди.

– Обвинить Мирона у вас не получится, – ухмыльнулся Земской.

– Это еще почему? – делано удивился следователь.

– В то время, как убивали Евгению, он был на виду у всего своего семейства.

– Откуда вы знаете?

– Клара сказала, – нехотя признался Земской.

– А что еще вам сказала Клара?

– Ничего больше не сказала, – отвел глаза Глеб.

– А кто-то из работающих в доме мог иметь зуб на Евгению?

– Кто?

– Например, вы.

– Я?!

– Почему бы и нет…

– Да с какой стати мне иметь зуб на дочь хозяина?! – Глеб вскочил.

– Вы сидите, сидите, Глеб Матвеевич. Например, вы могли шантажировать Евгению Бельтюкову. Ведь вам было так много известно о ней…

– Шантажисты не убивают шантажируемых!

– Тоже верно.

– И я бы никогда не стал этого делать!

– Может быть, она вас шантажировала?

– Шутите? – усмехнулся Глеб.

Но его усмешка показалась следователю не вполне искренней.

– Говорят, что Евгения Бельтюкова любила проводить время в зимнем саду?

– Понятия не имею…

– Разве Захар Борисов не рассказывал вам об этом?

– Представьте себе, нет.

– Мне кажется, что Инна Нерадько недолюбливала Евгению.

– Вам это только кажется.

– Вроде бы Евгения, Мирон и Инна воспитывались вместе?

– Не знаю. Меня в то время здесь не было.

– Представляю, как это тяжело: сначала получать все наравне с хозяйскими детьми, а потом оказаться выброшенной из этого оазиса благополучия.

– Такова жизнь, – пожал плечами шофер.

– Значит, вы не замечали со стороны Инны неприязни по отношению к Евгении?

– Не замечал.

– А какие отношения складывались с Евгенией у Веры Артамоновой?

– По-моему, Вера набивалась к ней в подруги.

– А Евгения?

– Что Евгения? Она не гнала от себя Артамонову, позволяла ей крутиться рядом.

– Вы говорите о Вере Максимовне так, словно она приблудная собачонка.

Земской хмыкнул:

– Наверное, я не совсем точно выразился.

– На той вечеринке Артамонова тоже присутствовала?

– Она на многих вечеринках присутствовала, – неопределенно ответил Земской.

– Они когда-нибудь ссорились?

– Не замечал…

– Вы пока свободны, Глеб Матвеевич, идите.

– Что значит пока? – спросил Земской.

– То и значит – пока. А потом к вам могут появиться новые вопросы.

– Благодарствую, – склонил голову в дурашливом поклоне Земской.

– Вы забыли добавить «отец родной», – не остался в долгу Наполеонов.

– В отцы вы мне не годитесь, – буркнул Глеб и поспешил убраться с глаз следователя.

Наполеонов, глядя ему вслед, улыбнулся.

После этого Шура отыскал Инну Нерадько.

Девушка стояла у окна террасы и смотрела в сад.

Подойдя к ней сзади, Наполеонов тихо кашлянул и проговорил:

– Разрешите нарушить ваше уединение, Инна Артуровна.

Она резко повернулась и ответила неприязненно:

– Можно подумать, если я не разрешу, вы от меня отстанете.

– Не отстану, – подтвердил ее опасения следователь. – Давайте сядем. – Он сделал жест в сторону стоящих на террасе кожаных кресел и дивана кофейного цвета.

– Разве мы не можем поговорить стоя? – усмехнулась девушка, глядя на него сверху вниз.

– Поговорить стоя мы, конечно, можем, – не моргнув глазом, ответил Шура, – но только мне придется забраться на подоконник, что не совсем соответствует приличиям.

Она снова усмехнулась, но все-таки пошла в сторону кресел и опустилась на одно из них.

– Вот так-то лучше, – одобрил ее благоразумие следователь.

– О чем вы хотите меня спросить? – проговорила она нетерпеливо. – И сразу хочу вас предупредить, что я здесь не живу, только иногда приезжаю к маме и поэтому не знаю, чем они здесь занимаются.

– Кто они?

– Ну, все те, кто здесь постоянно живет. – Инна кивнула в сторону двери, ведущей в дом.

– Мы расследуем убийство дочери хозяина, которое произошло во время вашего присутствия в доме.

– Но привели к убийству те события, что происходили в доме раньше. Вернее, цепь событий.

– Вот как? Значит, вы не верите, что убийцей мог оказаться случайный грабитель?

– Не верю, – твердо заявила Инна.

В это время в кармане следователя зазвонил телефон.

Наполеонов нажал кнопку и проговорил:

– Абонент занят, подиньдинькайте позже.

– Какой вы смешной! – фыркнула девушка.

– Да, я забавный малый, – согласился следователь с самым серьезным видом и вернулся к главному: – Вы подозреваете кого-нибудь?

– Кого я могу подозревать, – пожала она плечами, – любой из них мог ее убить.

– Так уж и любой? – усомнился следователь.

– Ну, исключая, конечно, мою маму, Осипа, Филиппа Яковлевича и Василия Афанасьевича. Клара и Роберто тоже, думаю, не могли.

– А все остальные могли?

Она кивнула.

– Зачем, к примеру, убивать Бельтюкову садовнику или шоферу?

– Оба они собирались жениться, – многозначительно проговорила Инна.

– Ну и что с того? – не понял следователь.

– Вот вам и повод! Вы что, не понимаете?

– Честно говоря, нет, – признался Наполеонов, – вы хотите сказать, что хозяйская дочь могла запретить им жениться? Но, простите, сейчас двадцать первый век, и крепостное право давно отменено.

– Не запретить, – сказала Инна, – а помешать.

– Как?

– Например, кое-что рассказать их невестам.

– Что именно?

– Откуда же мне знать? – Она откровенно смеялась, глядя ему в глаза.

– То есть вы намеренно препятствуете проведению следствия? – спросил он строго.

– Ни в коем случае. – Инна выставила перед собой руки, точно защищалась от его обвинения.

– Тогда как понимать ваши слова?

Она уже собиралась сказать: «Как хотите, так и понимайте», но вовремя заметила выражение его сузившихся желто-коричневых глаз. «Ишь, смотрит, как лис, принявший стойку на охоте…»

Стать мышью в лисьих зубах девушке вовсе не хотелось, и она ответила как можно мягче:

– Просто они тут все переплелись в клубок.

– Как змеи, – угадал Наполеонов то, что не было сказано вслух.

– Они все что-то знают друг о друге.

– В этом нет ничего криминального, – устало проговорил следователь, – люди, живущие под одной крышей, всегда что-то знают друг о друге.

– Вы что, не чуете, что ли?! – внезапно вскочила она с кресла.

– Сядьте, – тихо сказал он. И она повиновалась.

– Что именно я должен чуять?

– Весь дом буквально пропитан скрытой агрессией!

– А может быть, на самом деле скрытая агрессия сидит вот здесь? – Он ткнул ее в левую сторону груди.

Она неожиданно для него покраснела.

– Или здесь. – Он дотронулся ладонью до ее головы.

– Нет, нет! – Девушка замотала головой. – Вы ошибаетесь.

– Вас кто-то обидел? – спросил он.

– Не знаю…

– Вам нужно разобраться с самой собой, – проговорил он сочувственно.

– Я знаю, вы мне не верите! – сделала она еще одну попытку. – Но Евгения!..

– Что Евгения?

– Она любила мужчин! – выпалила девушка.

– Ну и что?

– Вы не понимаете! Всех мужчин!

– Что значит – всех?

– В смысле многих! Она вешалась на них!

– Не думаю, что она могла повеситься на садовника или шофера, тем более на своего двоюродного брата.

– Может, не повесилась, но и не прошла мимо.

– У вас нет плюшки? – спросил Наполеонов.

– Что?! – Глаза Инны чуть не выскочили из орбит.

– Или хотя бы бутерброда?

– Вы что, голодный? – не поверила она.

– Очень, – признался Наполеонов.

– Ну, я сейчас принесу чего-нибудь с кухни.

– Да, Инночка, будьте так добры.

– Фух! – выдохнул он, когда девушка скрылась из виду.

Следователь был рад, что сумел перевести стрелки. Его любовь к еде вовремя пришла ему на помощь. Иначе кипящий котел негативных эмоций легко мог взорваться и залить все вокруг ядовитым кипятком.

«Девчонке нужен хороший психотерапевт, – подумал он, – надо сказать Бельтюкову, хотя неизвестно, выкарабкается ли он сам. А если и встанет с больничной койки, то ему явно будет не до дочери домоправительницы. Но есть же еще один Бельтюков! – хлопнул он себя мысленно по лбу. – Филипп Яковлевич. Если его попросить, то, как бывший офицер, он доведет дело до конца. А с матерью на эту тему говорить, пожалуй, бесполезно».

Пока он предавался раздумьям о том, как помочь Инне, запыхавшаяся девушка вернулась с тарелкой и чашкой чая.

Чай она поставила на столик, а тарелку протянула Шуре:

– Ешьте, они еще горячие.

На тарелке лежали две румяные аппетитные котлеты и кусок хлеба.

– Спасибо, Инна, – произнес Наполеонов прочувствованно, – вы просто спасли меня от голода.

– Ерунда, – отмахнулась она, но глаза ее довольно засияли.

Она смотрела, как следователь уплетает котлеты, и думала о том, что вот он, в общем-то, не злой человек, занимается такой недоброй работой… Не выдержав, спросила:

– Вам нравится ваша работа?

Наполеонов кивнул.

– Но она же недобрая! – вырвалось у девушки.

– Зато справедливая. К тому же, карая зло, полиция тем самым совершает добро.

– И в чем же это добро? – спросила она.

– В том, что зло не остается безнаказанным.

– И вы всегда находите преступника? – в ее голосе прозвучали нотки недоверия.

– Почти всегда, – ответил он честно.

Мирослава спустилась с крыльца и подошла к поджидавшему ее Морису.

– Как дела? – спросила она.

Он пожал плечами:

– Дом осмотрен. Но вряд ли вы с Наполеоновым ожидали, что я что-то обнаружу.

– Ты прав…

– Беседа с Осипом тоже не подарила сенсаций.

– Старик неразговорчив?

– Да, к тому же он почти все время проводит в оранжерее, мало соприкасаясь с живущими в доме людьми. Более или менее тесно общается только с Нерадько, которая является его родственницей.

– Значит, ничего?

– Кроме того, что убитую сестру горько оплакивает Мирон Порошенков.

– Оплакивает? – удивилась Мирослава.

– Да, Серафима Оскаровна слышала, как он плакал, закрывшись в своей комнате, о чем и поведала Осипу.

Мирослава вздохнула:

– У всех родственников – железное алиби. Под подозрением только прислуга… Ни у кого из служащих нет стопроцентного алиби. В обед они все были вместе, но потом разошлись. Шаткое алиби есть у Клары. Она вроде бы ждала звонка от Евгении и, когда ее позвали родственники, была на месте. Однако она могла незаметно отлучиться на какое-то время. Инну видел Порошенков во время прогулки по саду. Но потом он зашел в дом и не знает, как скоро его примеру последовала Инна и куда она отправилась. Ее мать уверяет, что Инна была в своей комнате.

– Хотела бы я посмотреть на мать, которая сказала бы что-то другое, – усмехнулась Мирослава.

– Лично мне трудно представить девушку в роли душителя, – сказал Морис.

– Мне тоже, – согласилась она.

– Но зачем вообще обслуге убивать Евгению?

– Причины могут быть разные.

– Например?

– Месть.

– За что?

Мирослава пожала плечами:

– Или ревность…

– Ревность садовника или шофера? – рассмеялся Миндаугас.

– Они – тоже люди. Вдруг Евгения их осчастливила и пообещала продолжить отношения…

– Они оба собираются жениться, – напомнил Морис.

– Одно другому не мешает, – философски заметила Мирослава.

Морис скептически усмехнулся:

– Тогда остается Верещак…

– Ему вроде бы тоже нет смысла убивать возлюбленную, тем более после расторжения ее помолвки с Репьевым, когда у Адама появился реальный шанс отвести девушку под венец.

– Сомневаюсь, что Бельтюков дал бы разрешение на этот брак. А между деньгами и любовью Евгения скорее всего выбрала бы деньги отца.

– А вы? – неожиданно спросил он.

– Что я? – удивилась она.

– Что бы вы выбрали между деньгами и любовью?

– Кажется, ты забываешь, что деньги я зарабатываю сама, – усмехнулась она.

– А если бы у вас был богатый отец?

– Морис, отстань!

– И все-таки?

– Я бы в любом случае предпочла зарабатывать сама. Так надежнее, и уважение к себе растет.

– А что с любовью?

– Знаешь, Морис, – сказала она, – я подозреваю, что эта романтическая усадьба, – она кивнула на дом и сад, – оказала на тебя расслабляющее действие.

И добавила, столкнув с дорожки сухой лист:

– Или тебе пора жениться.

– Я бы женился, – проговорил он задумчиво.

– В чем же проблема?

– В невесте.

– Она что, против? – фыркнула Мирослава.

– Нет, – ответил Миндаугас серьезно, – просто она пока еще не знает, что она моя невеста.

– Сочувствую…

– Кому?

– Вам обоим…

– А по-моему, мы с ней будем счастливой парой.

– Дай-то бог.

В воздухе пахло мокрыми листьями.

Ветки садовых деревьев четко прорисовывались на фоне неба.

Мирослава с наслаждением вдохнула опьяняюще чистый воздух и сказала:

– Пойдем-ка лучше посмотрим на клумбу.

Он сразу понял, о какой именно клумбе она говорит, и согласно кивнул.

В это время на крыльце появился следователь и окликнул детективов.

Они повернулись почти одновременно.

– Смотри, – сказала Мирослава, – какой у Шуры довольный вид, не иначе, кто-то проявил милосердие и накормил его.

Морис не смог удержаться от улыбки, так как вид у Наполеонова и впрямь был как у деревенского кота, объевшегося сметаной.

– Чего шушукаемся и сияем? – спросил он, переведя взгляд с одного лица на другое.

– Так, ничего особенного, – отозвалась Волгина, так и не стерев с губ улыбку.

– Ну, ну… Куда направляетесь?

– К клумбе.

– Прогуляюсь-ка я с вами.

Они втроем подошли к клумбе, с которой уже был сделан слепок подошвы, отпечатавшейся на рыхлой земле.

Следы и сейчас были отчетливо видны. Мирослава присела на корточки и стала внимательно их рассматривать.

Минуты через две она спросила:

– Ребята, а вам ничего не кажется странным?

– Что ты имеешь в виду?

– У меня складывается впечатление, что следы слишком глубокие.

– Так почва рыхлая…

– Или для того, чтобы их оставить, специально надавили…

– Может быть, злоумышленник подпрыгнул…

– Зачем?

– Чтобы зацепиться за плющ…

– Плющ начинается у самой земли. Зачем же прыгать?

– Чтобы уцепиться повыше…

Мирослава скептически посмотрела на Шуру:

– Не вижу в этом смысла.

– Но, судя по следам, он все-таки прыгнул.

– Не знаю.

– И заметь, что Верещак сразу скрылся. Если он невиновен, то зачем бежать?

– У нас нет доказательств, что он сбежал.

– Однако дома его нет, на работу он не вышел. Директор и администратор – в бешенстве. Им пришлось снимать его номер, который пользовался большой популярностью у зрителей.

– И все-таки это не говорит о том, что он сбежал.

– Но предполагает.

– Возможно, у Верещака есть причина не появляться…

– Если он не убивал Бельтюкову, то причина его исчезновения может быть только одна.

– Его самого убили? – высказал предположение вслух Морис.

Они все трое замолчали.

Минуту спустя Мирослава сказала:

– Нужно поговорить с коллегами и друзьями Адама. Может быть, они что-то знают и просветят нас.

Глава 7

Глеб Земской стоял у окна во флигеле над гаражом, где он жил, и нервно курил одну сигарету за другой.

Курить он начал в армии. Несколько раз бросал, и последняя попытка казалась ему вполне успешной, он не курил целых полгода, чем радовал свою невесту.

И вот сорвался. После разговора со следователем ворвался к себе, перерыл все ящики в шкафу и нашел несколько сигарет, которые по совету Серафимы Оскаровны разбросал среди шерстяных вещей от моли.

«Черт бы побрал эту хозяйскую дочь!» – думал он с остервенением.

Нет, сначала Глеб был вполне доволен Евгенией, она неплохо относилась к нему. А вскоре ему пришлось выполнять и некоторые ее весьма щекотливые поручения. Например, возить ее в гостиницу на свидания с дружком, которого хозяин не пускал на порог, велев дочери о нем забыть навсегда.

Но она не забыла. И, даже будучи помолвленной с другим, продолжала встречаться с прежним возлюбленным. Об этом знали только Глеб и Вера Артамонова.

По идее, он должен был немедленно поставить в известность хозяина. Ведь именно он взял его на работу и платил деньги.

Но Глеб ничего не сказал ему. Почему? Во‐первых, по-детски боялся оказаться ябедой, доносчиком, которому, как известно, – первый кнут.

А во‐вторых, он втайне сочувствовал Евгении и Адаму.

Потерять работу, конечно, было страшно. Но он, как и большинство русских людей, надеялся на авось. Авось пронесет.

Потом жених Бельтюковой расторг с ней помолвку, и девушка так обрадовалась этому, что буквально слетела на радости с катушек. И закатила вечеринку.

Что происходило на этой вечеринке, Глеб понятия не имел. Но заметил, что кроме самой Евгении, ее подруг и Веры были приглашены незнакомые парни.

Глеб успокаивал себя тем, что это женихи или друзья подруг Евгении.

Но молодые люди как-то не были похожи на женихов…

В голову ему пришли нехорошие мысли, которые окрепли, когда на его вопрос, как удалась вечеринка, Вера фыркнула:

– Ты хочешь сказать – оргия?

Глеб сначала опешил. Вера была слегка пьяна и постоянно хихикала.

– Вы пошутили? – уточнил он.

В ответ она только расхохоталась.

Уточнить сразу, что она имела в виду, ему не удалось, так как в салон забралась Евгения.

Он тронул автомобиль с места.

Вернуться позднее к этому вопросу Глеб не решился и просто запретил себе об этом думать. В конце концов, это не его дело. Он в дуэньи к хозяйской дочери не нанимался. Его дело – везти туда, куда прикажут. Все! С него взятки гладки.

И когда вечером Алена, его невеста, спросила, отчего он такой мрачный, Глеб пожаловался, что болит голова – наверное, простыл.

Она поверила и напоила его чаем с малиновым вареньем, сваренным ее бабушкой.

У них уже все было решено со свадьбой, и в доме невесты он чувствовал себя не только желанным гостем, но и практически членом семьи.

Родители Алены дали деньги на небольшую квартиру для молодых, и оба они подыскивали ее в непосредственной близости от места работы Глеба, то есть в поселке городского типа рядом с коттеджем нынешних хозяев жизни.

Три недели назад такая квартирка отыскалась, и они занялись оформлением документов.

Свадьбу решили сыграть в начале весны.

Алена светилась от счастья и летала над землей белым легким облаком.

Да и сам Глеб жил предвкушением семейного счастья.

И надо же было такому случиться…

Спозаранку ему позвонила Вера, велела подготовить машину к десяти утра. Они с Евгенией надумали ехать в город за новыми нарядами. Поездка планировалась затяжной, но это не смутило Глеба, так как ему не раз приходилось возить по магазинам Бельтюкову и Артамонову.

Обычно, сделав покупки, они еще заезжали в какое-нибудь кафе и, нарушая диету, пировали, объедаясь пирожными, мороженым и другими сладостями.

Глеб все это время ждал их в машине, слушая музыку и запивая кофе прихваченные с кухни бутерброды, приготовленные умелыми руками Роберто.

И от этой поездки он ожидал того же самого.

День с утра выдался чудесным. В саду с ветки на ветку прыгали синички.

И так же весело, как птички, впорхнули в его салон Евгения и Вера.

Всю дорогу они о чем-то стрекотали, но он особо не прислушивался, глядя на дорогу и думая о своем.

По магазинам молодые женщины ходили несколько часов, время от времени возвращаясь к машине, чтобы забросить в салон очередную кучу пакетов.

Потом ему было велено везти их в кофейню «Старая мельница». Это было относительно недорогое, но уютное заведение. Глеб и сам не раз бывал там с Аленой.

В кофейне даже в яркий солнечный день царил полумрак, на столиках горели свечи.

На стенах, декорированных под старину, были нарисованы языки огня. Искусная подсветка, спрятанная от глаз посетителей, создавала иллюзию колышущегося огня.

Дамы оставались в кофейне более часа. За это время Глеб успел допить остатки кофе из термоса и доесть последний вкусный бутерброд с ветчиной, помидорами, зеленью и расплавленным в духовке сыром.

«Все-таки Роберто в кулинарии – бог», – думал Глеб, довольно потягиваясь.

И тут он заметил выходящих из кофейни Евгению и Веру.

Обе выглядели очень довольными и усталыми, так как даже на щебетание у них, по-видимому, не осталось сил.

«Оно и к лучшему, – думал Глеб, – пусть помолчат».

Женщины все так же молча забрались в салон и вольготно расположились на мягких сиденьях.

Глеб плавно стронул автомобиль с места.

Земской был искусным водителем, а вести хороший дорогой автомобиль было для него сплошным удовольствием.

Пассажиркам казалось, что они не едут по дороге, а скользят по маслу, их даже начало клонить в сон.

И когда машина вплыла в распахнувшиеся ворота, Глебу даже пришлось окликнуть их.

Покупок оказалось так много, что женщинам понадобилась помощь.

Пакет Веры подхватил спустившийся муж.

Евгения же попросила Глеба занести наверх ее покупки.

Он подхватил все купленное Евгенией в две руки и стал подниматься по лестнице, следуя за идущей впереди него хозяйкой.

– Я так устала сегодня, – пожаловалась она ему, когда они вошли на ее половину.

И, заметив его улыбку, добавила:

– Тебе хорошо, ты все время, что мы с Верой бегали, утруждая свои маленькие ножки, сидел в машине.

Глеб продолжал улыбаться. Он ни за что на свете не назвал бы ножки Евгении, которая носила 39‐й размер, маленькими.

Вот у его Аленушки они и впрямь как у принцессы – 36‐й размер.

– А чего ты все время сияешь? – спросила Евгения.

– Разве нельзя?

– Почему же нельзя, можно. Просто ты напоминаешь мне батарейку.

– Какую батарейку?

– Обыкновенную, – улыбнулась она, – не хочешь поделиться с девушкой энергией? Мне подзарядка сейчас не помешает.

Он и сам не мог потом понять, как это случилось. Она буквально изнасиловала его – набросилась, повалила и стала рвать одежду.

И он, точно загипнотизированный, поддался, уступил ее неистовому желанию.

А когда все закончилось, поспешно оделся и, не глядя на девушку, выскочил за дверь.

Произошедшее не поддавалось осмыслению.

Он ненавидел и себя, и ее.

И когда услышал о том, что Евгении больше нет в живых, то сначала обрадовался, а потом испугался своих собственных чувств.

* * *

У Захара Борисова сегодня был день орхидей…

Это никакой не праздник, просто день, полностью посвященный уходу за орхидеями.

Старик Осип сегодня что-то занемог, и Захар отпустил его домой.

Втайне он был даже рад, что остался один, никто не мешал ему думать о своем, никто не отвлекал разговорами. Хотя Осип, к счастью, не был словоохотливым, и все-таки сейчас ему хотелось побыть одному, не только без разговоров, но и без посторонних глаз.

Вчера состоялись похороны Евгении Бельтюковой. Отец ее на них присутствовать не мог, Валентин Гаврилович по-прежнему лежал без сознания в реанимации.

Всем занимался теперь Филипп Яковлевич, Василий Афанасьевич во всем ему помогал. Вера Максимовна вместе с Серафимой Оскаровной суетились по дому, на них же легло приготовление к поминкам.

Зато от Мирона Порошенкова не было никакого проку, он ходил по дому с отсутствующим видом или запирался в своей комнате и подолгу не выходил оттуда.

«Никогда бы не подумал, что он может так расклеиться», – неприязненно подумал Захар.

Проводить Евгению приехало много народу.

Обслуге тоже разрешили присутствовать, и они стояли отдельно, сбившись в стаю, как испуганные птицы.

Захар невольно обратил внимание на высокую даму под черной вуалью. Рядом с ней постоянно находился Филипп Яковлевич, время от времени он поддерживал ее за руку.

Чуть позже он услышал приглушенный шепот одного из присутствующих, мужчина сказал приятелю:

– Вон там, видишь, сама Шумская.

– А что она здесь делает? – так же шепотом удивился тот.

– Так Карина Викторовна – близкая подруга Бельтюкова, – шепот говорившего стал заговорщическим.

– Никогда бы не подумал, – отозвался его знакомый.

Захар тоже не подумал бы, что у Валентина Гавриловича имелась подруга. Казалось, все интересы миллиардера сосредоточились на дочери и бизнесе. Нет, были еще, конечно, родственники – брат, племянник…

К Порошенкову дядя относился как к сыну. Ходили слухи, что половину своего состояния он отпишет ему.

Вот и невесту ему Валентин Гаврилович нашел перспективную.

Она тоже была на похоронах.

Зиновию Витальевну Бочарову нельзя было назвать красавицей, но и дурнушкой она тоже не была, обычная среднестатистическая девушка.

Но консервный завод «Бычок», принадлежащий отцу Зиновии, делал ее неотразимой красавицей в глазах многих представителей мужского пола.

И поэтому было странно наблюдать за поведением Мирона, который выглядел рассеянным, постоянно отворачивался от невесты, кажется, совершенно не замечал ее.

Захар вспомнил, что, когда Валентин Гаврилович был здоров, Порошенков не позволял себе столь демонстративно воротить нос от дочери уважаемого человека.

Скорее всего Зиновия с самого начала была не по вкусу Мирону, но он смирился с волей дяди, так как зависел от него.

Теперь же дядя в больнице и неизвестно, когда и в каком состоянии выйдет оттуда.

Садовник вздохнул, выныривая из своих мыслей, и вернулся к орхидеям.

Сегодня ему нужно было осмотреть каждое растение, убедиться, что оно здорово, изолировать пораженные болезнями экземпляры, если такие обнаружатся.

Оказавшись возле орхидеи, густо усыпанной крупными желто-зелеными цветками с красновато-бронзовыми пятнами на лепестках, Захар снова задумался.

Родиной этих орхидей были Соломоновы острова. Увлеченно читая любую попадавшуюся ему на глаза информацию об экзотических растениях, когда-то Захар узнал, что аборигены использовали семена этих цветов для приготовления приворотного зелья.

Вроде бы стоит только подмешать в кушанье семена и накормить им женщину, как она навеки станет твоей.

Но его Любочку привораживать не надо, она и так пойдет за ним на край света.

А та, другая…

Он словно наяву увидел сияющие небесно-голубые глаза под капризно изогнутыми бровями и рассыпанные по плечам пепельные локоны.

И вспомнил тот летний день, когда лучи солнца горячими губами ловили на лету крупные, редкие капли слепого дождя.

Евгения попросила его срезать несколько белых лилий, и он повиновался.

Когда букет уже был достаточно большим, он повернулся к ней, чтобы отдать цветы, а она схватила его за руку и, весело хохоча, потащила в беседку.

Ничего не понимая, он подчинился ей не слишком охотно, пару раз споткнулся, бормоча на ходу, что у него еще много работы.

Он и впрямь не собирался играть в жмурки с хозяйской дочкой, поэтому попытался высвободить свою руку. Но не тут-то было. Ее пальцы обвились вокруг его запястья, как стальной браслет.

А потом она толкнула его, и он, не ожидавший ничего подобного, упал на спину на мягкий мох, и букет лилий каким-то образом оказался у него под головой.

– Евгения! Что вы делаете?! – воскликнул он протестующе. Но тотчас мягкие сладкие губы впились в его рот горячечным поцелуем, лишившим его разума.

Он задыхался в ее объятиях, стонал, с его губ срывались бессвязные фразы. И он желал ее! Желал и еще раз желал.

Обезумев от страсти, они совокуплялись, даже не избавившись полностью от одежды.

Когда все закончилось, она первой выскользнула из беседки, так и не взяв измятые и изломанные цветы, которые продолжали источать нестерпимо сильный аромат.

Несколько минут спустя Захар, покачиваясь, выбрался из беседки и увидел… Инну.

– Ты что, пьян? – спросила она насмешливо.

Он молча покачал головой.

– А почему тогда у тебя в волосах лепестки лилий и рубашка разорвана?

Он с ужасом стал разглаживать растрепанные волосы и выуживать из них лепестки.

В его мозгу билась только одна мысль: видела ли Инна Евгению.

Но спросить ее об этом было невозможно.

Он не нашел ничего лучшего, чем сказать:

– Я забыл надеть шляпу, перегрелся и пошел в беседку, а там…

– Шляпа твоя садовая у тебя под ногами, – все тем же насмешливым тоном проговорила Инна, повернулась и ушла.

Захар безумно боялся, что о случившемся станет известно хозяину или, хуже того, его невесте.

Но история не получила огласки.

Он старательно избегал встреч с Евгенией. Она тоже не проявляла к нему больше никакого интереса.

И постепенно ему стало казаться, что ничего и не было, будто он и впрямь перегрелся на солнце и увидел сон.

Если бы не одно «но»…

Наступила осень, в саду стало грустно и прохладно, Евгения зачастила в зимний сад и приходила именно в то время, когда там работал Захар.

И всякий раз, едва заслышав ее шаги, он весь покрывался противным липким потом.

Ему казалось, что она снова может наброситься на него, и он опять не посмеет отбиться.

Но дни проходили за днями, Евгения вела себя целомудренно.

Однако успокоиться на ее счет до конца Захар так и не смог.

Поэтому, когда узнал, что хозяйская дочь задушена, облегченно вздохнул. Теперь его Любочка точно ни о чем не узнает.

Клара, делая уборку на половине, не так давно принадлежащей Евгении, оставляла открытыми все двери.

Ей было страшно оставаться здесь при закрытых дверях.

Она и так вздрагивала от каждого шороха, постоянно оглядывалась, корила себя за трусость и сокрушалась, что такими темпами и до ночи не закончит уборку. Не хватало ей еще взбучки от Серафимы Оскаровны.

Горничная тихо вздохнула.

Евгению ей было жаль. Та хоть и была взбалмошной, но Клару не обижала. Наоборот, часто делала маленькие подарки: то флакон с духами, то крем дорогущий отдаст. А уж сколько она ей своих надоевших нарядов отдала! Клара не только сама в них щеголяла, но и родственников щедро оделяла.

Так что причин не любить хозяйскую дочь у нее не было.

«И какой злыдень это сделал?» – думала она со страхом и злостью.

Где-то рядом скрипнула половица.

Клара приглушенно пискнула и выронила из рук пылесос.

В комнату вошел Мирон.

– А, ты здесь убираешься, – обронил он, – а я тут посидеть хотел…

У него был вид тяжелобольного человека.

«Краше в гроб кладут», – подумала Клара, а вслух сказала:

– Так посидите, и мне не так страшно будет.

– Ты что, привидений боишься? – спросил он.

– Не то чтобы я их боюсь, – ответила она, – но все равно жутко. И потом, может, и он здесь еще.

– Кто он? – не понял Порошенков.

– Ну, тот, кто ее убил.

Мирон как-то странно посмотрел на девушку и тяжело вздохнул.

– Нет его в доме, – заверил он, – полиция все сто раз осмотрела, в каждую щелочку заглянула.

– Оно так, конечно, – согласилась Клара, – но ведь может быть, что…

– Что? – безучастно спросил Мирон.

Клара хотела сказать, что Евгению мог убить кто-то из домашних.

Но она на это не решилась и пробормотала:

– Нет, ничего, это я так.

Мирон взял в руки стоявший на столе портрет Евгении, сел на диван и уставился на фото немигающим взглядом.

На Клару он больше не обращал никакого внимания, и она немного успокоилась, перестав вздрагивать. Все-таки теперь поблизости был живой человек, вдвоем было не так страшно.

* * *

За окном завывал ветер, казалось, что деревья жмутся друг к другу, и Мирославе было жаль их. Она отвернулась от окна и стала смотреть, как Морис подкладывает в камин новые поленья. Рядом с ним сидел Дон. Кот смотрел на огонь немигающим взглядом, его янтарные глаза из-за расширившихся зрачков казались черными, а черная шерсть в отсветах пламени искрилась и переливалась.

Шура молча пил горячий чай с яблочным пирогом.

Он только что приехал и никак не мог согреться, ему казалось, что промозглый ветер все еще пробирает его до костей.

Мирослава задвинула портьеры, отошла от окна, придвинула стул к Наполеонову и села рядом.

– «А вы, друзья, как ни садитесь, все в музыканты не годитесь», – пробубнил Шура с набитым ртом.

– Не бурчи, – сказала Мирослава и хлопнула его ладонью по колену, – лучше рассказывай.

– Что рассказывать?!

– Сам знаешь.

– Поесть не даст, – пожаловался Шура неизвестно кому.

– Вы выяснили местонахождение Верещака?

– Нет, как в воздухе растворился.

– Не мог он испариться, просто искали плохо.

– Поищи сама, – огрызнулся Наполеонов.

– И поищу, – заверила она.

– Зато мы провели обыск в квартире, которую снимал Адам.

Шура сделал паузу, наблюдая за выражением лица Мирославы. Но она оставалась бесстрастной.

Наполеонов вздохнул и продолжил:

– Изъяли обувь, сравнили со следом, оставленным на клумбе.

Он снова вздохнул:

– Конкретного предмета обуви, которым оставлен след, мы не обнаружили, но размер совпадает.

– В таком случае следы мог оставить и кто-то другой.

– Мог, но ни у кого из обитателей дома Бельтюкова нет подходящего размера. А в проникновение в дом постороннего лица лично мне не верится.

– Мне тоже, – согласилась Мирослава.

– И что мы имеем в итоге?

– Шура, мне кажется, что пока мы ничего не имеем. Надо искать Верещака.

Следователь пожал плечами:

– Ищем.

– Такими темпами вы до морковкиного заговенья искать будете.

Дон нервно постучал роскошным пушистым хвостом по ковру и запрыгнул на колени к хозяйке.

Морис, молча наблюдавший за препирательствами Шуры и Мирославы, оценил миротворческий ход кота.

Волгина полностью переключилась на мурлыкавшего Дона и перестала теребить Наполеонова.

Через некоторое время они благополучно разошлись по своим комнатам.

Морис умыкнул кота к себе, но тот, подремав рядом с ним несколько минут, спрыгнул с кровати и отправился в комнату хозяйки. Запрыгнул на кровать, стараясь не разбудить Мирославу, и устроился возле ее подушки, тихо-тихо мурлыча.

Глава 8

Было слышно, как поскрипывают ветви деревьев, сопротивляясь порывам холодного ветра.

Мирон ворочался с боку на бок, не в силах сомкнуть глаз.

Он посмотрел в сторону окна и вскрикнул от неожиданности: с той стороны к стеклу прижалось мертвенно-бледное лицо. Его черты расплющились, образовав сплошной круг.

Мирон вскочил и только тут осознал, что это никакое не лицо, а полная, низко висящая луна.

Он налил себе полный стакан воды, залпом выпил его и снова лег в постель.

Ему хотелось, чтобы ночь прошла как можно скорее, но время, которое так быстро мчится в счастливые мгновенья, когда хочется его остановить, сейчас, казалось, совсем не двигалось, точно муха, угодившая в липкую ловушку.

За окном пошел дождь. Налетающий порывами ветер трепал льющиеся с небес струи, точно старый плащ с многочисленными прорехами. Дождь охал, стонал и шаркал по земле, как старческие ноги.

Незаметно для себя Мирон уснул.

Он слышал, как в коридоре прозвучали осторожные шаги, скрипнула дверь, но не мог разобрать, снится ему это или же происходит наяву.

Дверь приоткрылась… И он увидел скользнувшую в комнату белую фигуру, казавшуюся призрачной в зыбком свете луны. Он хотел закричать и не смог.

Ему стало трудно дышать. Страх полз по его телу тысячами мурашек и шевелил волосы.

Фигура приблизилась, молча провела рукой по телу Мирона и скользнула к нему в постель.

– Открой глаза, – приказал тихий, но требовательный голос.

И он повиновался. Это была Она! Евгения.

– Что ты здесь делаешь? – вырвалось у него.

– Почему ты разговариваешь таким сдавленым шепотом? – рассмеялась она тихо.

– Ведь ты… – прошептал он.

– Нет, я просто ушла в другой мир. Но там холодно и скучно. Ты ведь согреешь меня? – В ее пустых глазах зажглась надежда, и ему стало еще страшнее.

– Нет, нет! – закричал он и оттолкнул ее руки. – Уходи туда, откуда пришла.

– Я не хочу возвращаться туда одна, – проговорила она вкрадчиво, – ты нужен мне…

– Нет, нет! Убирайся! Ты не Женя!

– А кто же я, по-твоему? – засмеялась она.

– Призрак!

– Какой же я призрак? Обними меня, и ты почувствуешь мою плоть. Прижми меня к своему сердцу! Согрей меня!

– Уходи, ради бога! – закричал он.

– Бога? – снова засмеялась она. – Какого бога? Ты ведь не веришь ни в одного из них.

Мирон попытался вспомнить одну из молитв, которым в детстве учила его Нерадько. Но ни единого слова не пришло ему в голову, и он зарыдал.

Призрак тем временем обвил его шею руками и стал душить.

– Нет, нет, – хрипел и задыхался он, пытаясь разжать холодные руки. Но они были крепкими, как стальные обручи.

И в тот миг, когда ему показалось, что он уже умирает, Мирон проснулся в холодном поту.

Рядом никого не было.

Дождь перестал, и ветер, кажется, утих.

Мирон облегченно перевел дыхание, и тут его взгляд упал на дверь. Она была приоткрыта, хотя он точно помнил, что перед тем, как лечь спать, закрыл ее изнутри.

– О, господи! – вырвалось у него, и он без сил упал на подушки.

Инна в эту ночь спала беспокойно, во сне ее преследовали кошмары, но она не помнила, что же ей снилось.

Проснувшись, она позвала хриплым голосом:

– Мама!

Никто не отозвался. Поднявшись с постели, девушка прошлась по ковру босыми ногами и, выйдя за дверь, еще раз позвала:

– Мама! Ты где?

Она обошла всю квартиру, но матери нигде не было. Инна вздохнула, поправила волосы, упавшие ей на лицо.

«Куда она могла уйти в такую рань?» – подумала девушка беспокойно.

Бестолково потоптавшись еще немного на кухне, она заварила себе чай и в ночной сорочке, неумытая и непричесанная, села на один из итальянских стульев, которыми так гордилась ее мать.

«Стулья как стулья», – подумала она.

И, снова вспомнив о том, что произошло, нахмурилась.

Она не знала, что ожидает их с матерью после всего случившегося в этом доме.

Нет, ей не было жалко Евгению, но что, если Валентин Гаврилович не переживет смерти дочери и тоже умрет? Неизвестно, кто наследует этот дом и оставит ли он ее мать на прежнем месте. Инна не представляла, как и куда они переедут.

У Инны, конечно, была работа, но она всегда знала, что в случае чего у нее есть дом, в который она может вернуться в любое время. Наверное, это странно, но квартиру в доме Бельтюкова она всегда считала своим родным домом. И думать о том, что ждет их с матерью теперь, было неуютно и даже страшно.

Роберто рано утром застал на кухне плачущую Нерадько. Чилини не мог поверить своим глазам. Стальная домоправительница выглядела безутешной и беззащитной. Такой он не мог представить ее даже в фантастическом сне. Роберто был уверен, что Серафима Оскаровна не растеряется в любой ситуации и не дрогнет, как капитан перед лицом бури, уверенно продолжая вести свой корабль. Но, увы. Кажется, он забыл, что Серафима Оскаровна, несмотря на свою должность и волевой характер, в сущности, всего лишь женщина.

Роберто настолько растерялся, что сначала просто топтался возле нее, потом принялся похлопывать ее по плечу, бормоча слова утешения на итальянском языке. Опомнился, налил воды:

– Выпейте, пожалуйста, Серафима Оскаровна. И не надо плакать. Как говорят у вас в России, слезами горю не поможешь.

Но она оттолкнула его руку со стаканом и продолжала жалобно всхлипывать.

Роберто воскликнул:

– Мамма миа! – и принялся бегать по кухне.

Немного успокоившись, но по-прежнему не зная, что делать, он позвонил Осипу. И, постоянно косясь в сторону плачущей женщины, объяснил ему ситуацию.

Тот пообещал немедленно прийти и не обманул растерявшегося итальянца, пришел так скоро, как позволили ему возраст и здоровье.

– Осип Михайлович! – воскликнул Чилини, увидев в дверях старика.

Итальянец улыбался во весь рот и кивал на Нерадько.

Старик нахмурился, и опомнившийся Роберто погасил улыбку.

Осипу удалось довольно скоро успокоить женщину. Что именно он говорил Серафиме Оскаровне, повар не расслышал, но облегченно вздохнул, когда Осип увел Нерадько с кухни.

Самому Роберто было очень жаль погибшую девушку. Он считал ее несколько ветреной, но милой.

Ему нравилось, как Евгения улыбалась, а особенно ему импонировало то, что она не сидела на диетах и всегда ела с аппетитом, отдавая должное талантам повара.

Но особенно Чилини переживал за судьбу хозяина. Даже просыпаясь ночью, он думал о том, выкарабкается Бельтюков или нет.

А если случится самое страшное, то что делать ему, Чилини? Возвращаться домой в Италию?

Да, он порой скучал о своей родине, но в то же время уже привык жить в России.

И жилось ему здесь совсем неплохо. Его уважали, им дорожили и хорошо оплачивали его труд.

Он никогда и нигде не получал столь много и не пользовался таким почетом, как в доме Бельтюкова.

В те дни и вечера, когда устраивались приемы, банкеты и просто дружеские вечеринки, хозяин вызывал своего повара в зал, где пировали гости, и с гордостью представлял его присутствующим, а после завершения трапезы его шумно благодарили.

Поначалу это Роберто смущало, но всегда льстило его гордости.

Как-то Филипп Яковлевич объяснил ему, что традиция чествования повара существовала у помещиков дореволюционной России.

Чилини принял это к сведению, так и не решив тогда, хорошо это или плохо. Но потом подумал, что чтить традиции, наверное, все-таки хорошо.

И с тех пор принимал похвалы и благодарности как должное.

Если хозяина не станет, кому он тут будет нужен?

Роберто вздохнул и принялся за приготовление завтрака.

Утро было удивительно красивым. Даже не верилось, что на дворе поздняя осень.

Небо цвета морского залива и облака как белые кони с серебристо-серыми гривами…

Хотелось читать стихи, сочинять песни или отправиться за город. Короче, хотя бы на время забыть о расследовании убийства.

Мирослава влетела на кухню.

– Мо… – начала она, но тут же остановилась.

Морис Миндаугас с олимпийским спокойствием резал овощи на большой деревянной доске.

Но не это остановило Мирославу.

За маленьким столиком на вертящейся табуретке сидела Ксюша Рукавишникова. На столе перед ней были раскиданы в художественном беспорядке кисти рябины, ближе к краю лежала горка уже отделенных от веточек ягод.

А одна самая большая ветка с крупной кистью из ярко-алых ягод, оперенная несколькими ажурными листьями, стояла посередине обеденного стола в стеклянной вазе на низкой ножке. И была она вручена скорее всего Ксюшей Морису Миндаугасу.

Ксения была внучкой Клавдии Ивановны Рукавишниковой, которая жила неподалеку от коттеджей и приходила убираться в дом Мирославы пару раз в неделю.

Увидев Мирославу, девочка тотчас вскочила.

– Сиди, сиди, – сказала хозяйка дома и подошла поближе.

– Мне Морис разрешил сорвать, – проговорила тихо Ксения.

Волгина кивнула и спросила:

– А что это будет, варенье?

– Нет, – качнула головой Ксения и невольно улыбнулась: – Бусы.

– Бусы?

– Ну да. Раньше еще песня такая была, мне ее бабушка пела: «Вместо кораллов на бусы грозди рябины дарил».

– Понятно. – Мирослава задумалась, а потом сказала: – Давай меняться.

– Меняться? – удивилась девочка.

– Ага, – кивнула детектив, – ты мне – рябиновые бусы, а я тебе – коралловые.

Черные Ксюшины ресницы недоверчиво взмыли вверх.

Потом она покачала головой.

– Почему? – спросила Мирослава.

– Потому, что у них цена разная.

– Ксеничка, – Мирослава положила руку на плечо девушки, – кто же может измерить цену любви мастера, вложенную в его труд?

Девушка зарумянилась.

– Ну, какой же я мастер… – смущенно проговорила она.

– По-моему, неплохой. – Мирослава уже разглядела нитку с нанизанными на нее ягодками рябины и потянула ее.

– Ой! – испуганно воскликнула Ксюша, – осторожней, они еще не закончены, и там иголка.

– Вижу.

– Мирослава Игоревна…

– Просто Мирослава.

– Мирослава, – послушно исправилась девушка, – но вы ведь не носите украшения…

– А я не себе. Тете подарю. Ты ведь знаешь мою тетю Викторию?

– Кто же не знает Викторию Волгину! – Глаза девушки заблестели. – Я почти все ее книжки прочитала.

– Но… – она опустила глаза, – разве она станет носить рябиновые бусы?

– Носить скорее всего не станет, – согласилась с ней Мирослава, – но наверняка украсит ими интерьер своего кабинета.

– Вы думаете? – В глазах Ксении зажглись огоньки надежды.

– Уверена! Так что доделывай свое украшение и будем меняться.

– Хорошо. Спасибо. Мне можно здесь пока остаться?

Мирослава перевела взгляд с залившейся краской Ксении на невозмутимого Мориса и сказала:

– Конечно, можно, Ксеничка.

Обрадованная девушка горячо ее поблагодарила.

Уже поздно вечером Мирослава спросила своего помощника:

– Ты ведь не собираешься пудрить девчонке мозги?

– Нет, – удивленно ответил он, – с чего вы взяли?

– Видела, как она на тебя смотрит.

– На этот раз вы ошиблись, маэстро, – ответил он ей насмешливо.

– У меня хорошее зрение.

– Несомненно, – усмехнулся он, – но только я для Ксении как шедевр.

Мирослава присвистнула:

– Ну и самомнение у тебя!

– Не в том смысле.

– В каком же? Разъясни.

– В том, что девушка смотрит на меня, как на картину на стене или статую в парке. Просто любуется.

– И получает эстетическое наслаждение, – хмыкнула Мирослава.

– Что-то в этом роде…

– Ты уверен?

– Стопудово, как говорит Шура.

– Ну, смотри, я не хочу, чтобы девочка попусту страдала.

Он успокаивающе кивнул.

На языке у него вертелся вопрос: а это ничего, что он страдает? И попусту или нет?

Но задать ей свой вопрос Морис так и не решился.

Мирослава набросала себе план действий на ближайшее время.

Самым важным было найти Верещака.

Для этого, пожалуй, следовало бы побеседовать с его квартирной хозяйкой, с коллегами, директором и администратором цирка.

Она решила также познакомиться с подругами Евгении.

Но начать Волгина решила с несостоявшегося жениха Евгении Бельтюковой Репьева Марка Анатольевича.

Она нашла его телефон и набрала номер.

Как ни странно, Марк не стал привередничать и строить из себя звезду, недоступную для общения. Он вежливо выслушал Мирославу и согласился встретиться с ней в кафе. Выбор заведения он предоставил ей, добавив при этом – как даме.

Мирослава, со своей стороны, тоже не полезла в бутылку и не стала проявлять недовольство в лучших традициях феминизма.

Тем более что феминисткой она и не была…

Волгина предложила ему встретиться в клубе «Рыжая ослица».

Она слышала, как Марк хмыкнул в трубку, но согласился.

Встретиться они договорились в шесть вечера.

Квартирная хозяйка Верещака Ираида Феоктистовна Лаврова, дама пенсионного возраста и умеренной полноты, со строгими чертами лица и седыми волосами, сколотыми на затылке легкомысленной молодежной заколкой с сердечками, хмуро выслушала детектива. Затем достала очки в роговой оправе и несколько раз тщательно прочитала предъявленные Мирославой документы, потом нехотя спросила:

– И чего вы хотите от меня?

– Я хотела бы узнать, как долго Верещак снимает у вас квартиру?

– Пять лет, четыре месяца и одиннадцать дней, – отчеканила Лаврова.

Волгина закусила губу, чтобы не улыбнуться.

– А где он сейчас?

– Откуда мне знать? – вопросом на вопрос ответила Ираида Феоктистовна.

– Была ли у вашего квартиранта постоянная подруга?

– И это мне неизвестно, – угрюмо выдала Лаврова.

– Часто ли вы навещали сданную ему квартиру?

– Чего мне туда часто ходить? – Она строго посмотрела на Мирославу. – Чай, он мне не чадо любимое и не милый друг.

– Вы нисколько не беспокоились за свою квартиру?

– Нет, не имею привычки беспокоиться понапрасну. – И, увидев недоверчивое выражение лица Волгиной, пояснила: – Адам – человек положительный. Подозрительных личностей в мою квартиру не водил, жалоб от соседей на него не поступало, платил он всегда вперед. А на Новый год, 8 Марта и на Пасху делал мне подарки, – добавила она, сверля детектива глазами.

Мирослава не стала интересоваться ценностью презентованных ей Верещаком подарков. Чем, кажется, разочаровала даму.

– Ираида Феоктистовна, а вы видели друзей Адама?

– Нет. Но он мне говорил, что к нему заходят его коллеги.

– А женщины?

– С женщинами он встречался в другом месте, – отчеканила Лаврова.

– Откуда вы это знаете?

– От соседей, – нехотя призналась она.

Мирослава подумала, что от этой особы, вырубленной из каменной глыбы, узнать больше ей не удастся. И распрощалась с ней.

Примерно через полчаса она подъехала к дому, где жил в съемной квартире Адам, и набрала на домофоне первый пришедший в голову номер.

– Кто там? – отозвался тонкий детский голосок.

– Тетя, – ответила Мирослава.

Ребенок не стал выяснять, чья именно тетя. Дверь открылась.

– Спасибо, – проговорила Волгина.

Она поднялась на этаж, на котором находилась квартира, сдаваемая Лавровой, и на всякий случай нажала на звонок.

Как она и ожидала, ей не открыли. Никто не отозвался и в двух квартирах, расположенных рядом.

Зато дверь напротив распахнул вихрастый подросток в майке с портретом президента и потертых джинсах.

– Здравствуйте, – сказала Мирослава, – я – детектив.

– Привет! Клево. Но мы полицию не вызывали.

– Я сама пришла, – улыбнулась Мирослава.

– И зачем? – спросил парень.

– Я хотела поговорить с вами о вашем соседе. – Она кивнула на дверь Верещака.

– Об Адаме, что ли? – заинтересовался подросток.

Мирослава кивнула.

– Клевый мужик, – улыбнулся парнишка, продемонстрировав два ряда ровных белых зубов.

«Голливуд отдыхает», – подумала Мирослава и спросила:

– И чем же он клевый?

– Ну, как же, – удивился парень ее непониманию, – он нам билеты в цирк часто приносил.

– Кому – вам?

– Друзьям, сеструхе с дочкой.

– А вы любите цирк?

– Обожаю!

– Скажите, а когда вы в последний раз видели Адама?

– Это подумать надо… – Парень стал крутить свои вихры, губы его при этом забавно двигались.

Минуты через две он сказал:

– Вспомнил: за день до того, как за ним полиция приходила.

– А разве за Адамом приходила полиция?

– Ну, может, не совсем за ним, – проговорил парень, – но они его искали, может, как вы, спросить чего-то хотели.

– Вы точно помните, что за день до того, как его искали?

– Точно! – заверил он ее.

– А кроме полиции, его никто больше не искал?

– Нет.

– В тот день Адам ушел из дома один?

– Из дома один, – кивнул парень, – но внизу его ждала девчонка на роскошной тачке.

– Откуда вы знаете?

– А мы как раз с Сенькой из магазина возвращались и увидели.

– Сначала тачку? – усмехнулась Мирослава.

– А то, – усмехнулся он в ответ.

– Адам уехал вот с этой девушкой? – Мирослава протянула ему фотографию Евгении Бельтюковой.

– Не, – помотал он головой, – с этой Мальвиной я видел его раньше, но на этот раз он уехал совсем с другой девушкой.

– Вы не могли бы ее описать?

– Описать, – задумался подросток и вдруг неожиданно обрадованно воскликнул: – Вы видели такую картину – «Купание красного коня»?

– Петрова-Водкина? – удивленно спросила Мирослава.

Он с энтузиазмом кивнул.

– Видела, – нерешительно проговорила Мирослава.

– Вот!

– Что – вот?!

– Это она!

– Простите… – Мирослава пыталась припомнить, где же на той картине могла прятаться хотя бы тень девушки…

– Ну, я имею в виду коня! – продолжал радоваться парень.

– Вы хотите сказать, – недоверчиво сделала попытку уточнить Мирослава, – что Верещак уехал с красным конем?

– Ну, да! – радостно подтвердил подросток, – то есть не совсем, я хотел сказать, с кобылицей.

– С какой такой кобылицей?

– Ну, девушка! Рыжая! И лицо у нее слегка лошадиное, и сама она…

– Кобыла? – хмыкнула Мирослава.

– Ну, вот видите, вы уже сечете.

– Благодарю.

– Не за что, я всегда рад помочь людям, – искренне проговорил он и закрыл дверь.

– На молодежь, что ли, начать жаловаться? – пожала плечами Мирослава. – Я, к счастью, не Сократ…

Она изо всех сил пыталась нарисовать в воображении облик девушки, которая походила бы на кобылицу. Однако ей это не очень-то удавалось.

– Интересно, где Адам отыскал такую подружку? Не в конюшне же, – невесело усмехнулась она.

Мирослава подумала, что подружек Верещака вполне могут знать его друзья, они же коллеги. Поэтому она поехала в направлении цирка.

Оставив машину на стоянке, Мирослава вошла в округлое здание.

Первым она решила нанести визит директору цирка.

И уже через пять минут была любезно препровождена секретаршей в его кабинет.

Директор цирка Илья Савельевич Руденко оказался кряжистым мужчиной лет шестидесяти с небольшим.

Его густые, аккуратно постриженные волосы начали седеть.

Карие широко расставленные глаза и крупный нос на круглом лице придавали ему доброжелательный вид.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил он Мирославе, приподнявшись при ее появлении из-за стола.

Его сочный баритон и гостеприимный приглашающий жест гармонично дополняли образ, в котором не было ничего лишнего.

Мирослава представилась и сказала, что ей нужно как можно больше узнать об Адаме Верещаке, артисте их цирка.

Руденко вздохнул и сообщил, что Адама он, конечно, знает, но не располагает информацией о личной жизни Верещака, как и о том, куда он мог пропасть.

По громкой связи он обратился к своей секретарше и попросил пригласить к нему в кабинет Лысенкова.

– Это наш администратор, – пояснил он детективу.

Вскоре дверь открылась без стука, и в кабинет вкатился круглолицый блондин невысокого роста.

Всем своим видом он напоминал надувной разноцветный мяч – костюм горчичного цвета, желтый галстук, коричневые ботинки и румяные щеки.

– Знакомьтесь, пожалуйста, это наш администратор Иван Васильевич Лысенков. А это детектив Мирослава Игоревна Волгина.

– Очень приятно, очень приятно, – закивал администратор.

Мирослава догадалась, что Иван Васильевич жаждет пожать ее руку, поэтому протянула ее и ощутила энергичное пожатие.

– Иван Васильевич, что там у нас слышно об Адаме Верещаке? – тем временем спросил директор.

– Увы, Илья Савельевич, ничего нового. Пропал наш Адам, как в воду канул.

– Вы подали заявление в полицию?

– Да чего его подавать?! – вскинул брови домиком Лысенков. – Они и сами его ищут. Вот и к вам детектив пожаловал.

– Я – частный детектив, – решила уточнить Мирослава.

– А нам все едино, – махнул полной рукой администратор, – нам бы только Адама сыскать. Мы без него зашиваемся, – он выразительно посмотрел на Мирославу. – Его номер – гвоздь программы. И вот нате вам. – Лысенков развел руками.

– Скажите, Иван Васильевич, а раньше такое с Верещаком случалось?

– Да никогда в жизни! – горячо заверил ее Лысенков.

– Может, он иногда уходит в запой? – осторожно поинтересовалась Мирослава.

– Ни боже мой! – возмущенно воскликнул администратор.

– Да, чего-чего, а пьянства за Адамом не водилось, – поддакнул директор.

– А как насчет женщин? – не отступала детектив.

– В смысле?

– Возможно, он неравнодушен к ним.

– Какой же мужчина может быть равнодушен к женщинам? – расцвел администратор. – Если только эти, – он смутился и не произнес слова, едва не слетевшего с его губ.

– Я поняла, – ободряюще улыбнулась ему Мирослава и уточнила: – То есть Адам часто менял подружек?

– Нет, нет! – Администратор замахал пухлыми руками. – Он их не менял, просто благосклонно относился к многочисленным поклонницам, а близкие отношения у него были только с одной женщиной.

– Вы ее видели?

– Кто ж ее не видел, – вздохнул администратор.

– То есть?

– Это Евгения Бельтюкова, дочь миллиардера. В любом модном журнале ее лицо.

– А сюда она приходила?

– Вы имеете в виду на представления или в гримерку Адама?

– И то, и другое.

– Приходила и на представления, и в гримерку. Но в последнее время редко.

– Верещак не вышел на работу в тот самый день, когда СМИ сообщили об убийстве Бельтюковой?

– Нет, на два дня раньше. Меня тогда чуть кондрашка не хватила. Его номер, а он не явился. Пришлось представление перестраивать на ходу. Мы думали, что зрители разорвут нас на части.

– Обошлось? – спросила Мирослава.

– Обошлось, но некоторые все-таки пытались устроить скандал и даже вернуть деньги за билеты.

– Но им это не удалось? – улыбнулась Мирослава.

– Конечно! – горячо воскликнул администратор. – Они же все представление отсидели на своих местах.

– Есть ли среди артистов цирка те, кто близко знал Адама?

Лысенков кивнул:

– Да, Николай Михайлович Потапов и Семен Петрович Дуля.

– Они тоже акробаты?

– Нет, Николай Михайлович – дрессировщик медведей. У него великолепный номер, рекомендую посмотреть, – пылко проговорил Иван Васильевич.

«Фамилия соответствующая, – улыбнулась про себя Мирослава, – Потапов!»

– А Семен Петрович Дуля – наш клоун.

– Рыжий?

– Нет. У него оригинальный имидж. Он – гриб.

– В смысле?!

– Он веселит зрителей от имени гриба.

– Действительно, оригинально, – согласилась Мирослава, так как не могла вспомнить ни одного клоуна, выступающего в образе гриба.

– Иван Васильевич сейчас вас с ними познакомит, – сказал Руденко.

– Да, да! – воскликнул Лысенков.

Он схватил Мирославу за руку и потащил к двери.

Потом опомнился:

– Ой, простите, ради бога. Я по привычке. Артисты, они, знаете ли, точно дети, – стал, краснея, оправдываться администратор.

– Ничего страшного, – улыбнулась Мирослава, повернулась к директору: – До свидания, Илья Савельевич. Спасибо за содействие.

– До свидания. А благодарности не стоит. Мы сами в первую очередь заинтересованы в том, чтобы найти Верещака.

– Да, да, очень заинтересованы! – с энтузиазмом подтвердил Лысенков и снова попытался взять Мирославу за руку, но вовремя спохватился: – Прошу вас, – распахнул он перед ней дверь.

Волгина в цирке не была очень давно, как бы она сама сказала – сто лет.

Но детективу не было еще и двадцати семи. Поэтому правильнее будет сказать, что в цирке она не была с детства.

Она отчетливо уловила хорошо знакомый ей аромат конюшни и запах диких животных. «Наверное, так пахнут тигры, львы», – подумала она.

Лысенков, несмотря на полноту, двигался довольно быстро, и Мирослава старалась от него не отставать, скользя, как ей казалось, по многочисленным лабиринтам.

Наконец они оказались в помещении с просторными клетками, в которых стояли, сидели и валялись медведи.

У Мирославы разбежались глаза. Мишки были разных размеров, цвет шерсти тоже варьировал от светло-соломенного до темно-бурого, почти черного.

Обманчиво добродушные увальни, казалось, тоже заинтересовались новыми лицами.

Они рассматривали Мирославу с большим интересом.

Администратора, видимо, звери неплохо знали…

«Все-таки странно, – подумала Мирослава, – что на Западе многие ассоциируют медведя с русским Ваней, глуповатым силачом с по-детски доверчивой душой. Того и гляди, снисходительно по плечу похлопают. А как увидят, что Иван-то не дурак, так и начинаются выверты и угрозы».

Настоящий медведь тоже далеко не глуп, так что не стоит обращаться с ним панибратски.

Из книг Мирослава знала, что медведи обладают довольно высоким уровнем интеллекта и хорошо поддаются дрессировке.

Но ссориться с ними не следует…

– А вот и Николай Михайлович Потапов, – представил ей дрессировщика Лысенков и, обратившись к нему, добавил: – Коля, детектив Мирослава Волгина хотела бы поговорить с тобой о нашем Адаме.

Николай молча кивнул и жестом спровадил администратора прочь.

Оставшись в компании медведей, они не торопились начинать разговор. Николай и сам был чем-то похож на своих подопечных – высокий, кряжистый, лениво‐вальяжный.

Потапов, в свою очередь, составлял впечатление о детективе. Довольно скоро он решил, что девушка ему нравится – очень уж заинтересованно она смотрела на его питомцев. Он сразу понял, что ее интерес непоказной.

И он не удержался – познакомил гостью с медведями, представив каждого по имени. И стал рассказывать об их характерах.

Мирослава не перебивала дрессировщика, разглядывая зверей.

– Только вот жалко, что они не на воле, – тихо сказала она.

– Им здесь не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Их кормят, поят, лечат и вообще относятся к ним по-человечески.

Заметив легкую улыбку на губах Мирославы, дрессировщик расценил ее по-своему и продолжил:

– Конечно, им приходится работать. Но работа в цирке им нравится. Среди моих мишек нет лентяев.

Волгина задумчиво кивнула.

– И потом, в природе медведи живут около 30 лет, а в неволе они могут прожить и 45, и даже 50.

Мирослава тем временем вспомнила свое детство. Солнечный летний день. Цирк шапито в Струковском саду.

Она была тогда совсем маленькой и без страха рассматривала огромных великанов, покрытых густой шерстью.

Ей нравились их маленькие круглые ушки, крупные головы, небольшие черные глазки и носы – влажные и блестящие, совсем как у Тузика, живущего в их дворе.

Вот только когти у мишек были огромные и острые, как лезвия. Поэтому дед сразу же пресек ее поползновение коснуться шерсти зверя.

Шепотом он объяснил ей, что медведь только на вид такой славный милый увалень, на самом же деле это опасный зверь.

Мирослава слушала деда с недоверием, а рядом недовольно сопел ее двоюродный брат Виктор, которому тоже не разрешили погладить медведя.

После представления дед, смеясь, рассказывал им с Виктором, как однажды во время марш-броска в армии он с сослуживцами вышел на луг и увидел там медведей. Косолапые паслись, мирно поедая траву.

– Ну, просто корова! – восхищенно выдохнул кто-то из солдат.

Как следует насладиться живописным зрелищем им не позволил командир, быстро оттеснивший своих бойцов обратно в лес.

– Мои мишки в среднем весят 250–300 килограммов. А есть такие экземпляры, что и 800 кило вытянут, – донесся до нее голос Николая.

– Я в детстве очень хотела погладить медведя, – призналась Мирослава с улыбкой.

– Если вы не близкий им человек, лучше руки к ним не протягивать.

– Теперь-то я уже это знаю. А тогда девочкой была, и они казались мне большими мягкими игрушками.

Николай рассмеялся.

– Да и трудно было поверить, что эти неповоротливые звери способны обидеть ребенка.

Они оба улыбнулись.

– Кстати, их неповоротливость – одна сплошная иллюзия. На самом деле они быстрые и ловкие, легко забираются на деревья, хорошо плавают и быстро бегают.

– Спасибо вам, Николай Михайлович, за интересную лекцию.

– Просто Коля, – улыбнулся дрессировщик.

– Хорошо, – легко согласилась Мирослава. – Я пришла, чтобы расспросить вас об Адаме Верещаке. Вы, конечно, знаете, что его разыскивает полиция?

Он кивнул:

– Но Адам ни в чем не виноват.

– Возможно. Вы знаете, где он скрывается?

– Понятия не имею. – И тут же добавил: – Но если бы знал, думаете, сказал бы вам?

– Наверное, нет, но если Адам не виноват, то зачем ему скрываться?

– Я уверен, что он и не скрывается, просто не знает, что Женю… – Он оборвал фразу.

– Почему вы так думаете?

– Потому, что он пропал за два дня до ее гибели.

– Может быть, он готовил план?

Потапов искренне рассмеялся и спросил:

– Вы сами в это верите?

– Я совсем не знаю Верещака, и поэтому у меня могут быть самые разные версии по поводу его исчезновения.

– Например?

– Он мог уехать к родным.

– Сорвав программу цирка?

– С ним могло что-то случиться.

– С ним ничего не случилось.

– Почему вы в этом так уверены?

– Они звонили мне и спрашивали, почему отключен телефон Адама.

– А вы?

– Соврал. Сказал, что он простыл, охрип, говорить не может, лежит с температурой, но скоро поправится.

– Какая еще у вас имеется версия его исчезновения? – спросил Николай.

– Он мог увлечься другой женщиной…

– И не выйти на работу? Это не смешно.

– Что, не похоже на вашего друга?

– Непохоже. К тому же с Женей у него все было серьезно.

– Но, насколько мне известно, отец Евгении был категорически против этого брака.

– Был, – согласился Потапов, – но они продолжали встречаться тайком.

– Это не могло продолжаться вечно.

– Адам не терял надежды. Даже более того, он был уверен, что выход найдется.

– Какой?

– Об этом он мне не говорил.

– А чем Верещак занимался в свободное время?

– Да ничем особенным, – пожал плечами Потапов.

– И все-таки? – продолжала настаивать Мирослава.

– Собственно, свободного времени у него было не так уж и много. Основную его часть он проводил с Евгенией.

– А остаток? – спросила Мирослава.

– Иногда мы втроем ходили в кафе или клубы, а когда были деньги, то и в ресторан закатывались.

– В «Нептун»? – усмехнулась она.

– Да, – протянул он удивленно и, не удержавшись, спросил: – Откуда вы знаете?

– Интуиция…

– Дедукция? – хмыкнул он.

– Возможно. А кто был третьим?

– В смысле?

– Вы сказали, что ходили втроем.

– А, это, – он махнул рукой, – третьим был Сеня.

– Кто это?

– Дуля. – И быстро пояснил: – Клоун наш, Семен Петрович Дуля.

– Вы не могли бы меня с ним познакомить?

– С удовольствием.

– Тогда идемте?

– Я сейчас позвоню, и Сеня сам придет.

Он достал из кармана сотовый, потыкал кнопки и бодро проговорил:

– Сень, ты не можешь ко мне на минутку заскочить?

Выслушав ответ, убрал аппарат и сказал:

– Все, порядок, сейчас придет.

– Скажите, Николай, а у вас есть девушка?

– Нет, – протянул он удивленно и почему-то смутился.

– А у Сени есть?

– У Дули есть жена и двое детей.

– Странно…

– Что же в этом странного? – не понял Потапов.

– Жена и двое детей, а Сеня с вами в ресторане…

– Ах, это, семья у него на Украине. Он деньги зарабатывает и им отсылает.

– Почему же не перевезет их сюда?

– Все не так просто, – вздохнул Потапов.

– А сам Дуля хочет этого?

– Конечно, хочет. Тут и спрашивать нечего.

Дверь приоткрылась:

– Коль, ты здесь?

– Конечно, здесь, заходи.

Мирослава увидела перед собой худенького паренька. Его щеки и нос были покрыты красными и желтыми веснушками. Мирослава сразу догадалась, что они ненастоящие. На голове у него была шляпа, имитирующая шляпку мухомора.

– Сень, знакомься, это Мирослава. Она – детектив. Ищет Адама. А это наш Семен Дуля, – обернулся он к девушке.

– Очень приятно, – проговорил паренек.

– Мне тоже, – отозвалась Мирослава приветливо и подумала: «Сколько же ему лет?»

На вид Дуле сложно было дать больше двадцати. Но Потапов упомянул о жене и двоих детях.

Да, внешний вид часто обманчив.

Клоун Семен Петрович Дуля в жизни оказался совсем не смешным.

Рассказать Мирославе что-то новое об Адаме он не смог. И, увидев огорчение на ее лице, принялся извиняться.

Мирослава смотрела в карие грустные глаза, и ей почему-то было безумно жалко клоуна.

Она вытащила из кармана свою визитку, достала ручку и нацарапала на обратной стороне телефон.

– Возьмите, – сказала она Дуле.

– Что это? – удивился он.

– Обратитесь по этому телефону, и вам помогут разрешить ваши затруднения, сошлетесь на меня.

Дуля перевел непонимающий взгляд на Потапова.

– Бери, бери, – закивал тот, сообразив, в чем дело.

Распрощавшись с мужчинами, Мирослава покинула цирк.

Сев за руль своей «Волги», она с сожалением констатировала, что ничего нового не узнала.

Пару минут она раздумывала, остаться ей в городе или вернуться в коттеджный поселок.

До встречи с Репьевым оставалось еще полдня.

Она представила, как будет огорчен Морис, если она не приедет обедать домой, и направила автомобиль в сторону коттеджного поселка.

Миндаугас старался, чтобы его улыбка не слишком выдавала радость, охватившую его при виде Мирославы.

Накормив в первую очередь Дона, он накрыл на стол для Мирославы и не нарушал тишины до тех пор, пока она не заговорила первой.

– Жаль, что Шура пропустил такой славный обед, – проговорила Мирослава с улыбкой, глядя на Миндаугаса.

– Действительно, жаль, – согласился он и улыбнулся ей в ответ.

– Постараюсь не слишком наедаться в «Рыжей ослице», – притворно вздохнула она.

– Да уж, – усмехнулся он, – оставьте местечко для домашнего ужина.

Став серьезной, Волгина подробно рассказала Миндаугасу о разговоре с квартирной хозяйкой Верещака, с его соседом и коллегами.

– Как видишь, негусто, – закончила она.

– Да, – согласился он. – И все-таки исчезновение Верещака кажется очень странным. Может быть, все-таки полиция права, и убийство девушки – его рук дело?

– Исключать этого совсем, конечно, нельзя, – проговорила Мирослава, – но моя интуиция подсказывает, что это не Верещак.

– Если он невиновен, то почему скрывается?

– Ты неоригинален, – усмехнулась она.

– Но это же логичный вопрос?!

– Логичный. Однако Верещак исчез не после убийства Бельтюковой, а за два дня до него.

– И они не созванивались?

– Бельтюкова пыталась ему звонить, потом посылала эсэмэски, но телефон Адама был все это время отключен. Это все, что известно полиции.

– Вы подозреваете в убийстве Репьева?

Она покачала головой.

– Однако он мог убить ее из ревности…

– Не думаю, что между Репьевым и Бельтюковой была страсть, тем более – любовь. Скорее всего, просто сухой расчет их отцов.

– О чем же вы собираетесь с ним говорить?

– Я хочу узнать, почему он расторг помолвку.

– Это так важно?

– Морис! Милый! – Она укоризненно посмотрела на него. – В деле об убийстве важной может оказаться любая мелочь.

– Сдаюсь, – улыбнулся он.

– Давай я помогу тебе убрать со стола и ненадолго поднимусь к себе.

– Не надо мне помогать, – отмахнулся он, – я сам прекрасно справлюсь.

Но она все-таки помогла ему перенести на кухню посуду со стола.

Глава 9

Мирослава едва успела сесть на стул и открыть книгу, как в дверь постучали.

– Войдите, – сказала она.

Но дверь не открылась, а из-за нее донесся несмелый голос Ксении Рукавишниковой.

– Это я, – проговорила девочка, – Морис сказал, что я могу подняться к вам.

Мирослава встала и открыла дверь.

– Ксюша, заходи, – пригласила она.

И Рукавишникова вошла. В руках у девушки был небольшой пакет.

Волгина выжидающе посмотрела на нее.

– Вы помните наш разговор? – спросила девочка, заливаясь румянцем.

– Конечно, помню. Проходи, садись, – приветливо улыбнулась Мирослава.

Ксения послушно вошла и присела на стул возле столика.

– Я принесла бусики. – Она подняла голову и посмотрела на Мирославу.

– Как интересно! Ну-ка, показывай.

И девочка осторожно достала из пакета длинную нитку пурпурных рябиновых бус.

– Какая прелесть! – ахнула Мирослава, не в силах скрыть восторга.

Бусы и впрямь были очень красивыми.

– Ксюш, ты уверена, что они сделаны из ягод рябины? – недоверчиво спросила Мирослава.

– Конечно, уверена, – тихо рассмеялась юная барышня, – я же сама их делала.

– Ты просто волшебница!

Щеки Ксении снова залились румянцем, на этот раз от похвалы детектива.

– Я старалась, – проговорила она, потупившись.

– И не зря! Получился просто шедевр! Так я заберу их?

– Да, конечно, – кивнула девушка.

– Теперь моя очередь исполнять часть нашего уговора. – Мирослава подошла к шкафу, распахнула его и, порывшись в шкатулке, достала то, что искала, – коралловые бусы.

Держа нитку в руках, она подошла к девочке и увидела, каким восторгом загорелись ее глаза.

– Нравится? – спросила Волгина, протягивая ей бусы.

– Очень! – выдохнула Ксения.

– Тогда бери и носи.

– Вы что, отдаете мне их насовсем? – недоверчиво проговорила девочка, принимая коралловую нить из рук детектива.

– Конечно! Ты же мне рябиновые бусики насовсем отдала?

Ксения быстро закивала.

– Значит, обмен состоялся.

– Спасибо вам большое! – воскликнула девочка.

– Если честно, то особо и не за что, – пожала плечами Волгина.

– Ну как же…

– Уверяю, что твои бусы намного дороже.

– Как это? – растерялась Ксюша.

– Да очень просто! Ты их делала сама и с большой любовью, вложила в них часть своей души. А эти бусы, – Мирослава указала на нить кораллов, – мне презентовал кто-то из благодарных клиентов. Если честно, то я даже не помню, кто именно, – виновато добавила она.

Ксения неожиданно вспомнила, что ни разу не видела на детективе никаких украшений. Спросить, почему так, она не решилась.

Но Мирослава сама догадалась о вопросе, вертевшемся на языке девочки, и сказала:

– Я абсолютно равнодушна к дамским побрякушкам, более того, они мне мешают.

Ксюша невольно улыбнулась.

– Так я пойду? – спросила она, поднимаясь со стула.

– Конечно, беги.

Ксения взялась за ручку двери.

– Минуточку, – окликнула ее Мирослава.

Девочка повернулась и замерла.

– Как я поняла, ты не будешь возражать, если твои бусики достанутся моей тете Виктории?

– Наоборот! Я буду очень рада! Ведь я зачитываюсь ее книгами!

– Я обязательно ей это передам, – улыбнулась Волгина.

А вновь раскрасневшаяся Ксюша выскользнула за дверь, добежала до лестницы и стала спускаться вниз.

Она так торопилась, что почти не смотрела перед собой, и налетела на Мориса.

– Ой! – воскликнула она и подняла на него сияющие глаза.

– Простите, – прошептали ее губы.

– Надеюсь, ты не ушиблась? – спросил он, улыбнувшись.

Она покачала головой.

– Как я понимаю, обмен состоялся?

Она кивнула.

– А где же коралловые бусы, что обещала тебе Мирослава?

Ксения вытянула вперед руку, в которой была зажата драгоценная нить.

Морис вытянул из пальцев Ксюши бусы и за руку вывел девушку на свет.

– Иди-ка сюда, – проговорил он и, когда она оказалась рядом, надел на нее бусы.

Оглядел ее с ног до головы, похвалил:

– Они тебе очень идут, посмотри сама! – и подвел ее к зеркалу.

Ксения засияла от охватившего ее счастья.

Ей захотелось от избытка радости броситься на шею Миндаугасу. Но, как девочка воспитанная и разумная, она сдержала свой порыв и только улыбнулась ему.

– Я хочу показать их бабушке. – Она сделала движение подбородком.

– Конечно, беги!

Когда Ксения упорхнула, Морис с тихой улыбкой подумал, как мало порой нужно сделать, чтобы подарить другому человеку радость.

И странно, что мы далеко не всегда это делаем…

Город утопал в лучах заходящего солнца. Алые отсветы и золотистые блики доживали последние мгновения. Вот-вот осенний вечер выльет на землю флакон фиолетовых чернил, который ему уже милостиво протянула ночь. И тут же темноту ночи оттеснят зажженные фонари и беспардонно навязчивые всплески рекламы.

Мирослава припарковалась на стоянке перед клубом.

Он тоже уже зажег свою рекламу, и над входом скакала улыбающаяся рыжая ослица.

Мирослава вошла в клуб за пять минут до шести.

Она оглядела мягко освещенный зал, пытаясь найти ожидающего ее мужчину. Ей почему-то казалось, что Репьев уже здесь.

К ней поспешил метрдотель:

– Вы кого-то ищете?

Мирослава кивнула.

– Не того ли приятного господина? – улыбнулся он услужливо и указал ей на столик у колонны.

– Господина зовут Марк Репьев? – не менее вежливо улыбнулась в ответ Мирослава.

– Да, Марк Анатольевич просил провести к нему даму, которая будет им интересоваться.

Детектив поблагодарила и направилась к столику. Не дожидаясь, когда он пригласит ее, Мирослава отодвинула стул и села.

Репьев молчал и внимательно рассматривал ее.

Мирослава тоже окинула его взглядом – соломенного цвета волосы слегка длинноваты, прозрачно-серые глаза, почти невидимые ресницы, светлые брови, бледные узкие губы. Фигура скорее всего не атлетическая, – улыбнулась она про себя, – не красавец, но для брака по расчету вполне сойдет.

Волгина положила на стол удостоверение и подтолкнула документ к Репьеву.

Тот взглянул на удостоверение небрежно, кивнул и улыбнулся:

– Я уже и так все про вас знаю.

– Так уж и все? – улыбнулась она.

– Я имею в виду вашу профессиональную деятельность и связи с полицией.

Мирослава кивнула, не сомневаясь, что собеседник навел о ней справки.

– Зачем я вам понадобился? – спросил он, жестом подзывая официанта.

– Вы, наверное, знаете, что задушена Евгения Бельтюкова. Ваша невеста.

Он кивнул и уточнил:

– Бывшая.

– Не могу не согласиться.

Подошел официант, и Репьев сделал заказ. Потом спросил:

– Что заказать вам?

Мирослава выбрала запеченную с брюссельской капустой и яйцами треску и салат из свежих овощей.

– А на десерт? – спросил он.

– Я обойдусь без десерта. Только зеленый чай.

Он кивнул и сделал знак официанту. Тот мгновенно испарился.

– Почему вы выбрали «Рыжую ослицу»? – неожиданно спросил он.

– Мне нравится демократичность этого клуба.

– У вас что-то связано с этим заведением? – спросил он небрежно.

– Да, я зашла в него впервые, расследуя одно преступление…

– И как, успешно?

– Успешно зашла? – улыбнулась она. – Или успешно расследовала дело?

– И то, и другое, – ответил он невозмутимо. – Хотя, конечно, больше хотелось бы получить ответ на второй вопрос.

– На оба вопроса ответ – положительный. – Мирослава решила не водить его за нос.

Репьев кивнул, словно знал заранее, что она ответит.

– Итак, зачем я вам понадобился? – Взгляд его светлых глаз был прикован к лицу Мирославы.

Подошел официант, расставил на столе заказанные блюда и удалился.

Репьев проводил его равнодушным взглядом и снова повернулся к Мирославе.

– Я хотела узнать, почему вы расторгли помолвку.

– Зачем?

– Возможно, эта информация пригодится мне в расследовании убийства.

– Возможно? – скептически улыбнулся он.

– В нашем деле ничего нельзя сказать наверняка, – ответила она спокойно.

Он кивнул и взял вилку.

Мирослава посмотрела на его задумчивое лицо, ожидая ответной фразы.

– А вам не приходило в голову, что я могу не захотеть отвечать на этот вопрос?

– Приходило.

– И что же?

– Я решила услышать это лично от вас…

– И вы, конечно, гарантируете мне, что сохраните полученную информацию в тайне?

– Если вы будете на этом настаивать.

Он усмехнулся.

– Если вы интересовались моим досье, то наверняка знаете, что я не нарушаю своих обещаний.

– Да, – продолжал он удерживать улыбку на лице, – но что помешает вам нарушить обещание в первый раз?..

– Репутация, – коротко ответила Мирослава.

Она уже догадалась, что Репьеву было неважно, выплывет ли на свет божий причина, подтолкнувшая его порвать с Евгенией Бельтюковой. Просто сыну владельца «Геры» и «Стойкого башмачка» нравилось играть с Мирославой в кошки-мышки, испытывая ее на прочность.

Она съела свою рыбу и принялась за салат. Марк тоже принялся орудовать столовыми приборами.

Мирослава заговорила, когда наполовину выпила свой чай:

– Я думаю, что вы не захотели выглядеть болваном в глазах своих друзей.

– Что?! – Репьев не смог скрыть растерянности.

– Евгения изменяла вам. Несмотря на заключенную помолвку, она и не думала порывать со своим любовником.

Он посмотрел на нее заинтересованным взглядом, в котором читалось уважение.

– Вы угадали, – кивнул он.

– Я об этом узнала от окружения Евгении и Адама. А откуда узнали вы?

Он решил больше не хитрить с ней и ответил:

– Мне прислали конверт с фотографией, где Евгения и Адам входят, обнявшись, в гостиницу.

– Вы знаете название гостиницы?

– Да, его было видно на фото. – Марк поморщился. – Хотя сам снимок был паршивым, вероятно, их сфотографировал телефоном любитель…

– Вы выбросили снимок?

– Да, я порвал его.

Она ему не поверила.

– И что вы предприняли дальше?

– Нанял детектива, который проследил за ними и предоставил мне неопровержимые доказательства измены мой невесты. – Он криво усмехнулся.

– После чего вы показали снимки своему отцу, – проговорила она ровным голосом.

– Вы проницательны, – хмыкнул он, – точно так я и поступил.

– Вы не были влюблены в Бельтюкову, – не спросила, а скорее констатировала Мирослава.

– Нисколечко, – не стал отрицать он.

– Ну, что ж, именно это я и хотела узнать.

– Можете не держать это в тайне, – сказал он.

– Спасибо.

– Не за что. – Его губы растянулись в иронической улыбке.

– Но вы, конечно, не знаете, кто прислал вам компрометирующий Евгению снимок?

– Представления не имею, – развел он руками, – хотя догадываюсь, кто это мог быть.

– И кто же? – быстро спросила Мирослава.

– Адам Верещак.

– Адам Верещак?! – удивилась она.

Репьев покровительственно улыбнулся:

– Подумайте сами, кому больше всех был выгоден наш разрыв?

– Трудно сказать… Но не думаю, что у Верещака были шансы при жизни Бельтюкова жениться на Евгении.

Внезапно она замолчала.

Он озадаченно посмотрел на нее:

– Что, пришла какая-то идея?

– Возможно…

– Не буду выпытывать, какая именно, – улыбнулся он. – У вас есть еще вопросы ко мне?

– Скажите, а с родственниками Евгении вы знакомы?

– Да.

– И как они вам?

– Сам Бельтюков помешан на приумножении капитала, – проговорил он задумчиво. – Филипп Яковлевич и Василий Афанасьевич производят впечатление адекватных людей…

– А Мирон?

– Что – Мирон?

– Какое впечатление производит он?

Репьев задумался и потом ответил со вздохом:

– Мирон – вещь в себе.

– Понятно. А подруги Евгении вам симпатичны?

– Какие подруги?

– Рита Зазулина, Катя Мишлевская, Лена Кокорина.

– Не знаю, что и сказать, – усмехнулся он. – По моему убеждению, девицы из так называемого высшего света, – он снова усмехнулся, – умом не блещут и надеются с удобной папиной шеи пересесть в свое время на не менее комфортную шею мужа.

– Неужели все такие?

– Почти, – лаконично ответил он.

– Ну, что ж, Марк, больше у меня вопросов нет. Спасибо, что согласились поговорить.

– Не за что, – снова повторил он и добавил: – Если что, обращайтесь. Мне и самому интересно узнать имя того, кто задушил мою бывшую суженую.

Мирослава поднялась из-за стола.

– Вы ведь скажете мне, кто он? – Репьев придержал ее за руку.

– Думаю, об этом раструбят все СМИ. – Она освободила руку.

– Извините, – проговорил он.

– Ничего. Но я вам позвоню и скажу прежде…

– Обещаете? – улыбнулся он.

– Обещаю…

Сидя за рулем своей «Волги», Мирослава вспоминала о нелестной характеристике, данной Марком Репьевым девушкам из так называемого высшего общества. Были бы эти барышни иными, если бы им самим пришлось пробивать себе путь в жизни?

Ответа на этот вопрос она не отыскала и решила посмотреть на подруг Евгении вживую, побеседовав с каждой из них отдельно.

По опыту она знала: если собрать всех девиц вместе, ничего, кроме трескотни, она не получит.

Приезжать к девицам без звонка Мирослава сочла неразумным. В случае отказа девушек встречаться с детективом она всегда могла прибегнуть к помощи своей заказчицы – всесильной Карины Викторовны Шумской. Волгина не сомневалась, что та найдет способ принудить барышень к беседе.

Но воспользоваться этим рычагом Мирослава хотела только в том случае, если не сработает ни один другой…

Первой из списка она выбрала Риту Зазулину – дочь Александра Степановича Зазулина, хозяина линии косметических товаров «Калинка».

Набрав номер девушки и дождавшись ответа, Мирослава сказала:

– Я хотела бы поговорить с Маргаритой Александровной.

– Вы уже с ней говорите, – донесся до нее несколько удивленный девичий голос.

Вероятно, девушку не так часто называли по отчеству, да и высветившийся неизвестный номер, вероятно, ее озадачил.

Мирослава представилась.

– Вы из полиции?

– Нет, я – частный детектив.

– Частный? – в голосе собеседницы зазвучали нотки интереса.

– Да, я занимаюсь расследованием убийства вашей подруги Евгении Бельтюковой.

– А разве полиция…

– Полиция тоже. Параллельно, – прервала ее Мирослава.

Собеседница замолчала, вероятно, о чем-то раздумывая.

– Не могли бы мы встретиться завтра в любом удобном для вас месте? – спросила Мирослава.

– Зачем же завтра? – живо отозвалась Зазулина, вероятно, уже все решив для себя.

Мирослава проявила терпение и была вознаграждена.

– Мы могли бы встретиться сегодня! – воскликнула девушка.

– Хорошо. Где?

– Например, в «Нептуне»!

«Нептун» был дорогим рестораном, главной достопримечательностью которого являлся таинственный скрипач.

– Почему вы молчите? – нетерпеливо прозвучал голос Зазулиной.

– Я не молчу. В «Нептуне» так в Нептуне. Когда?

– В девять вечера. В половине десятого я там встречаюсь с друзьями. Нам хватит тридцати минут? – голос Риты стал немного капризным.

– Надеюсь.

– Тогда встретимся на стоянке в двадцать минут девятого. – Не дожидаясь ответа Мирославы, девушка из высшего света отключилась.

Мирослава усмехнулась и набрала номер телефона своего агентства.

– Детективное агентство «Мирослава» слушает, – прозвучал голос Мориса Миндаугаса.

– Морис, это я, Мирослава.

– Я еще не забыл ваш голос, – отозвался он, и она догадалась, что Миндаугас улыбается.

– Морис, солнышко, – пропела она в трубку, – у меня изменились обстоятельства…

– И вы опоздаете на ужин, – проявил он догадливость.

– Угу, – проговорила она виновато.

– Звонил Шура.

– Ну и?

– Он вообще сегодня не придет.

– Как здорово! – обрадовалась она.

– Я, кажется, не понял…

– Просто, если Шура не приедет, – поспешила она рассеять его озадаченность, – мы могли бы поужинать не дома.

– А где? – заинтересовался он.

– У меня на полдевятого назначена встреча со свидетельницей. Не мог бы ты подъехать к «Нептуну» прямо сейчас?

– К ресторану?

– Да.

– Прямо сейчас не получится.

– Да? – разочарованно протянула она.

– Мне же еще нужно доехать, – поспешил проговорить он.

– Ну, конечно! Я буду ждать тебя в машине на стоянке.

– Придется тебе сегодня подомовничать одному, брат, – сказал Морис коту и поспешил из дома.

Дон бросил вслед Миндаугасу снисходительный взгляд и принялся вылизывать свою мягкую теплую шубку.

Мирослава увидела въехавший на стоянку «БМВ» и неторопливо выбралась из салона своего автомобиля.

Она помахала рукой Морису, и тот, закрыв машину, поспешил к ней.

Они вошли в ресторан и сели за столик рядом с фонтаном.

Народу пока было мало, но их предупредили, что на девять вечера их столик заказан, и освободить его нужно хотя бы на полчаса раньше.

Они заказали салат с креветками и авокадо, камбалу с овощами по средиземноморскому рецепту и на десерт – мороженое с орехами.

Они ели и смотрели на сверкающие брызги фонтана, которые падали в чашу крупными каплями, отсвечивая на лету всеми оттенками радуги, как драгоценные камни.

Возле края чаши застыли дельфины, которых трудно было отличить от настоящих, настолько искусно они были сделаны.

На столе мерно колыхалось пламя свечей.

– Жаль, что мы уйдем раньше, чем появится скрипач, – тихо сказал Морис.

Мирослава кивнула и добавила:

– Мы можем прийти сюда в любой другой вечер.

Скрипач был, пожалуй, главным символом «Нептуна». Предвещал его появление постепенно усиливающийся звук колокола.

Юноша в белом костюме выплывал из-под сцены на раковине, в его руках были скрипка и смычок. Скрипач носил сценическое имя Орфей и полностью его оправдывал, завораживая своей игрой всех присутствующих.

Однако начинался концерт Орфея поздним вечером.

Подозвав официанта, детективы расплатились и поднялись из-за стола десять минут девятого.

Все пространство перед рестораном было залито разноцветными огнями. Создавалось впечатление, что вокруг не городские улицы, а бухта.

Морис сел в «БМВ» и вывел автомобиль со стоянки, договорившись, что будет ждать Мирославу на пятачке, расположенном возле сквера на противоположной стороне.

А Мирослава снова поднялась на ступени и стала ждать.

Как ни странно, Рита Зазулина прибыла на встречу на десять минут раньше. Едва девушка выскользнула из машины, как Мирослава сразу интуитивно узнала ее и пошла ей навстречу.

Та тоже догадалась, что девушка, медленно спускающаяся со ступеней, и есть детектив, назначивший ей встречу.

– Вот вы какая! – воскликнула Рита и, не давая Мирославе вставить хотя бы слово, схватила ее за руку и потащила в ресторан.

Оказывается, предусмотрительная Зазулина заранее заказала небольшой кабинет на двоих.

– Здесь нам не помешают, и никто нас не подслушает, – с довольной улыбкой объяснила она.

По взгляду, брошенному на нее девушкой, Мирослава поняла, что та ждет одобрения, и сказала с улыбкой:

– Замечательно.

Синие глаза Зазулиной засветились, как фиалки на рассвете.

– Что будем заказывать? – спросила Рита.

– Мне только фрукты и чай, – ответила Мирослава.

– Мне тоже, – сказала Зазулина и пояснила: – Мне еще с друзьями тут кутить до утра.

Когда они получили заказанное и остались вдвоем, Мирослава начала серьезный разговор:

– Вы, конечно, знаете о том, что случилось с вашей подругой…

– Еще бы! И я просто изумлена тем, что полиция до сих пор не схватила этого мерзавца!

– Кого именно вы имеете в виду?

– Того, кто убил Женьку!

– Вы кого-то подозреваете?

– Даже и не знаю, – сбавила обороты пылающая праведным гневом девушка.

– Насколько мне известно, полиция подозревает Адама Верещака, – осторожно проговорила Мирослава.

– Ерунда! – отмахнулась Рита. – Адамчик не мог убить Женьку.

– Почему?

– Он от нее был без ума.

– Значит, мог убить из ревности.

– Нет, не мог.

– Почему?

– Не такой он человек, – уверенно ответила Зазулина.

– А поводы для ревности у Верещака были?

– Ну-у‐у… – уклончиво протянула подруга Евгении.

– Он знал о ее вечеринках в компании стриптизеров?

– Откуда вы об этом узнали?! – изумилась Зазулина.

– Работа у меня такая, – не менее уклончиво отозвалась Мирослава.

– В общем, это нельзя считать изменой, – уверенно заявила Рита.

– Почему?

– Потому, что душой Женя любила только Адама.

– А Адам изменял Евгении?

– В смысле?

– В смысле – телом.

– Не знаю, – проговорила девушка задумчиво, – но, кажется, нет…

– Почему вам так кажется?

– Потому что он больше ни на кого, кроме Женьки, и не смотрел.

– Может быть, у него не было соблазнов?

– Не было соблазнов, скажете тоже, – рассмеялась Рита, – Адам такой красавчик, что женщины пачками на него вешались.

– Так уж и пачками? – усомнилась Волгина.

– Вы что, не верите мне?!

– Ну почему же… Просто, может быть, не было девушек, способных конкурировать с Бельтюковой.

– Почему же это не было?! Очень даже были! Например, он Ленке Кокориной нравился. Она просто не сводила с него своих коровьих глаз! – рассмеялась Зазулина.

– Почему коровьих?

– Потому, что Ленка у нас волоокая. А ейный тятенька, – проговорила Рита, подражая малообразованной селянке из старинного водевиля, – владелец сети мясных магазинов «Му и компания», денег у него куры не клюют, и в отличие от Валентина Гавриловича он своей ненаглядной доченьке слова поперек не скажет.

– К чему вы клоните? – насторожилась Мирослава.

– К тому, что если бы Верещак переметнулся к Ленке, то уже был бы зятем Михаила Глебовича Кокорина и катался как сыр в масле.

– Интересно…

– Очень! Мне и самой Адам нравится. Но замуж я бы за него не пошла.

– Почему?

– Потому, что он всего лишь артист цирка. И я не променяю на него со всей его красотой и сексуальностью своего невзрачного жениха-банкира.

– Понятно…

– Вот переспать с ним одноразово я бы согласилась с превеликим удовольствием. – Глаза девушки приняли мечтательное выражение.

– Может, и Кокорина хотела этого же?

– Нет, – усмехнулась Рита, – эта дурочка в него влюбилась и грезила о замужестве.

– Евгения знала об этом?

Рита пожала плечами:

– Скорее всего догадывалась.

– Так, может быть, Лена и расправилась с соперницей? – спросила Мирослава.

– Шутите? – фыркнула Зазулина. – Куда уж Ленке справиться с Женей…

– Необязательно убивать самой, можно нанять кого-то для грязной работы.

– Нет, Ленка не стала бы убивать, она бы приложила все силы, чтобы просто отбить Адама у Женьки.

– А другая ваша подруга тоже была влюблена в Адама?

– Кого вы имеете в виду?

– Катю Мишлевскую.

– Нет, Катьке Адам был не нужен.

– Почему?

– Не ее тип.

– А сегодня на вечеринке будут обе ваши подруги?

– Нет, Катька будет, а Ленки нет в городе.

– Где же она?

– Укатила с каким-то парнем на дачу.

– На дачу?

– Ну да, у них за городом нехилый замок в псевдоготическом стиле. Так они свою усадьбу по старинке дачей зовут.

– Вот как?

– Ага, до революции у Ленкиной бабки там шесть соток было.

– До какой революции? – не поняла Волгина.

– Ну, до переворота 1991 года.

– Понятно… Давно она уехала на дачу?

– Дня за два до убийства Евгении.

– И ей никто не позвонил?!

– Звонили, но она все телефоны отключила.

– Странно…

– Нет, это в порядке вещей. Все знают, когда у Ленки амурные каникулы, она отключает все телефоны.

– Кто-то мог бы съездить к ней и сообщить о несчастье с подругой.

– Бесполезно, – отмахнулась Рита.

– То есть?

– Ворота закрыты, на участке волкодавы носятся. Из дома никто не выходит, и в него никого не пускают.

– А охрана?

– Охрана хуже волкодавов, уверяю вас, неизвестно, кто из них опасней для непрошеного гостя.

Взглянув на задумчивое лицо детектива, Зазулина решила успокоить ее:

– Да вы не расстраивайтесь, она скоро вернется в город.

– Почему вы так думаете?

– Ее секс-каникулы больше полутора недель еще не продолжались ни разу.

– А они у нее часто случаются?

– Раза три-четыре в год.

– А как же Адам?

– А что Адам? – искренне удивилась Рита.

– Вы сказали, что Кокорина влюблена в него?

– Точно.

– Тогда…

– А, это, – догадалась девушка, – так я же вам уже объяснила, что это просто секс, потребности тела, к любви не имеет никакого отношения.

У Мирославы не было желания спорить с Зазулиной. Вряд ли ее мировоззрение возможно скорректировать…

– Скажите, Рита, а Мирон Порошенков вам нравится?

– Мирон? – удивилась Зазулина. – А с какой стати он должен мне нравиться?

– Я имею в виду, как человек, как брат вашей подруги.

– Даже не знаю, что вам сказать. Вроде парень как парень. Но мне Зинку жалко, – вздохнула она.

– Кого?

– Зинку! – Она посмотрела на Мирославу и снизошла до объяснения: – Зиновию Витальевну Бочарову. Невеста она его. А он морду от нее воротит. Раньше хоть сдерживался, а теперь, как дядя в больницу угодил, перестал даже рамки приличия соблюдать. Не понимаю я, как Виталий Константинович дал согласие на этот брак.

– Вероятно, из-за связей Бельтюкова.

– Вероятно, – согласилась Рита.

– А Зиновия что, кривая или горбатая? – спросила Мирослава.

– С чего вы взяли? – удивилась Рита.

– Почему же она не нравится Порошенкову?

– А ему никто не нравится.

– Такого не может быть.

– Не может, но факт. Даже слух кто-то одно время распускал, что Мирон – голубой.

– Слух оказался недостоверным? – улыбнулась Мирослава.

– Да, был Мироша подловлен с девицами, не обремененными моральными принципами.

Мирослава невольно улыбнулась, вспомнив о принципах Риты, но вслух ничего не сказала.

Вместо этого она спросила:

– А как вы думаете, смогу ли я здесь же, сегодня поговорить с Катей?

Зазулина посмотрела на Мирославу и улыбнулась:

– Запросто. Пойду посмотрю, пришла ли Катька.

Дойдя до двери, она обернулась:

– А вы своего не упустите! – и, усмехнувшись еще раз на прощание, скрылась за дверью.

Вернулась она минут через пятнадцать с невысокой, худенькой девушкой.

– Вот, я вам Катьку привела. А сама пойду развлекаться.

– Здравствуйте, – начала Мирослава, – я – детектив.

– Мне Рита все рассказала, – прервала ее Мишлевская и поправила каштановые кудри, падающие на лоб.

– Вы согласитесь ответить на некоторые вопросы?

– Соглашусь, – ответила девушка, поудобнее устраиваясь на стуле, – если это поможет найти Женькиного убийцу.

– Надеюсь, что поможет, – вздохнула Мирослава.

Но узнать от Мишлевской что-либо новое ей не удалось.

Не сводя внимательных карих глаз с лица Мирославы, девушка поведала ей о большой любви Верещака и Бельтюковой. При этом она называла их любовь не иначе как трагической. Отца Евгении считала разлучником, но не особенно осуждала, с пониманием относясь к его нежеланию отдавать дочь за нищего циркача.

Где сейчас Адам, Мишлевская не знала, но так же, как и ее подруга, была убеждена, что к убийству своей возлюбленной Адам непричастен.

В том, что Кокорина собиралась замуж за Верещака, в отличие от Зазулиной она не была уверена, хотя не отрицала, что глаз на него Ленка положила.

Но насколько серьезны были намерения подруги, лично ей неизвестно.

– Могла ли Ленка убить Женю? Чушь! Конечно, нет.

С кем сейчас проводит время Кокорина на отцовской даче, Мишлевская понятия не имела и знать не хотела.

На вопрос о том, пыталась ли она дозвониться до подруги, чтобы сообщить ей о гибели Евгении, ответила:

– Пыталась неоднократно, но безуспешно.

– Почему не поехали к ней?

– Вы шутите? Не имею ни малейшего желания превращаться в собачьи консервы.

Мирослава спросила Мишлевскую, как она относится к Мирону, и та ответила: с одной стороны, ей его жалко. Что он будет делать, если дядя не поправится? С другой стороны, может быть, теперь именно он станет главным наследником бельтюковского состояния.

На вопрос об отношениях брата с сестрой Катя сказала, что Мирон сестру любил. Это однозначно. А Женька относилась к проявлениям братской любви скептически. Почему? Неизвестно…

Подозревала же Катя в убийстве подруги обслугу. Однако указать на определенного человека не могла.

И когда Мирослава уже собиралась распрощаться с девушкой, Мишлевская вдруг схватила ее за руку и спросила:

– А вам не приходило в голову, что придушить Женьку могла дочь домоправительницы?

– Инна? – удивилась Мирослава.

– Она самая, – кивнула Катя.

– Но какой у нее мог быть мотив?!

– Она страшно завидовала Женьке.

– Почему вы так решили?

– Господи! – вскинула руки Мишлевская. – Это было видно невооруженным глазом!

– Но у Инны – алиби.

– А то вы не знаете, что при желании можно состряпать любое алиби, – усмехнулась Катя.

Мирослава задумчиво погрузила взгляд в темные омуты карих глаз собеседницы.

– Я вижу, что вы сомневаетесь, – улыбнулась Екатерина, – ваше право, но лично я советую вам присмотреться к этой девице.

– Хорошо, Катя, спасибо, я воспользуюсь вашим советом.

Мишлевская удовлетворенно кивнула.

На этом они и расстались.

Мишлевская поспешила к своим друзьям, а Мирослава – к «Волге», заждавшейся ее на стоянке.

Когда она подъехала к пятачку возле сквера, то увидела Мориса, который стоял возле машины и разглядывал что-то в своем телефоне.

– Эй, молодой, красивый, – окликнула она его, – поехали кататься!

Он улыбнулся, молча забрался в салон «БМВ» и вырулил на дорогу, ведущую к шоссе, по которому за сорок минут они домчали до своего коттеджного поселка.

Дон встретил их недовольным мяуканьем.

Наклонив голову со светящимися в полумраке янтарными глазами, он снисходительно выслушал представленные ему на два голоса объяснения и извинения, взмахнул хвостом и отправился в дом.

Хозяева, переглянувшись, поспешили за ним.

Глава 10

Наступило воскресенье. Наполеонов прибыл в дом подруги с утра пораньше, можно сказать, как раз к завтраку, которым он остался недоволен.

– Что это он у вас сегодня такой скудный? – поинтересовался следователь ехидно.

– Шур! Ты что, забыл?! – спросила Мирослава. – Мы же сегодня едем к тете Вике на Синичник.

– И будем там клевать семечки, – хмыкнул Наполеонов.

– Не только, – не осталась она в долгу, – может, тебе еще кусочек сала дадут.

– Сырого?

– Ну, не вареного же.

Морис бестрепетно прервал их состязание в остроумии одной фразой:

– Пора ехать.

Ехать решили на «БМВ». Шура решил, что за своей «девяткой» он вернется позже, а то и вовсе останется ночевать у Мирославы.

Во дворе теткиного дома их встретил молодой муж Виктории Волгиной Игорь Коломейцев – симпатичный мужчина с орлиным носом, шапкой густых каштановых волос и приветливыми глазами цвета чайной розы.

Мирослава чмокнула Игоря в щеку:

– Привет, дядюшка.

– Привет, племянница, – ответил он, приобняв ее шутливо за талию.

С Морисом и Шурой Коломейцев обменялся рукопожатиями и пригласил всю троицу в дом, где в гостиной уже был накрыт стол, на котором стояли не только блюдца с семечками, но и, как обещала Мирослава, тарелки с салом…

Чего только там не было! От витающих над столом ароматов кружилась голова.

При виде этого изобилия Шура заметно повеселел.

В гостиной присутствовали обе тетки Мирославы – хозяйка дома, писательница Виктория Петровна Волгина и ее родная сестра Зоя Петровна Романенко, мать двоюродного брата Мирославы – Виктора Романенко.

Муж Зои Богдан Романенко был кадровым офицером и погиб в одной из горячих точек.

Больше замуж она не выходила, одна растила сына Виктора, который пошел по стопам отца и по большей части пропадал в этих самых горячих точках или же валялся в госпиталях, посылая матери и сестре письма, полные оптимизма.

Тетю Викторию Морис уже знал хорошо, а с тетей Зоей, или Заей, как называли ее близкие, ему доводилось встречаться не слишком часто.

Сестры были внешне похожи друг на друга и все же разительно отличались.

Зоя была строгой, подтянутой, ее серо-зеленые глаза казались более темными, чем у сестры и племянницы.

Зая была почти всегда серьезной. Даже когда улыбалась…

А Виктория искрилась эмоциями, говорила живо, смеялась заразительно и притягивала к себе, как магнит.

Мирослава любила обеих своих теток, но общаться ей было легче с Викторией.

После того как собравшиеся утолили первый голод, Виктория сказала:

– Как меня раздражают штампы… То мужчины с желудками, то женщины с ушами.

Шура фыркнул.

– Да, да, Шурочка. – Виктория посмотрела на него притворно строго.

И, вздохнув, продолжила:

– Вот, например, фраза о том, что женщина любит ушами, впервые появилась в «Портрете Дориана Грея» Оскара Уайльда. Потом все стали ее повторять и внушать девочкам с детства. Хотя мне кажется, что мужчины больше, чем женщины, задействуют свои уши. Как легко они клюют даже на грубую лесть! А в похвалах просто купаются.

– Дорогая, мужчины все разные, – мягко возразил супруге Игорь.

– Но и женщины тоже! – парировала она. – На меня вообще слова не действуют.

– Это точно, – с притворным сожалением согласился муж.

– Я также не люблю, когда мужчины много говорят, – заметила Мирослава.

– Хочется сказать: закрой рот! – подхватила тетка.

– Если это не свидетель обвинения, – с иронией заметил Наполеонов.

Мирослава наградила его насмешливым взглядом.

А Виктория продолжила:

– Я всегда смотрю только на то, что мужчина делает для меня. А на дифирамбы чихать я хотела! Я и без всяких мужчин знаю, что я – шедевр природы.

Морис едва заметно улыбнулся и заметил про себя, что тетка и племянница в этом весьма схожи.

– Тетя, – с шутливой опаской проговорила Мирослава, – у тебя – мания величия?

– Ничуть, – усмехнулась Виктория и посмотрела на своего молодого мужа, который сидел с невозмутимым видом и тянул через соломинку… шампанское…

– Между прочим, – сказал Шура, – я читал, что отец Оскара Уайльда был известным ирландским хирургом. И сделал по тем временам уникальную операцию шведскому королю, удалив катаракту, за что был жалован орденом Полярной Звезды.

– А я не так давно перечитала «Портрет Дориана Грея», – призналась Мирослава.

– И что?

– В юности воспринималось иначе.

– Острее, – согласился Морис.

– Это потому, – сказала тетя Зая, – что в то время у нас не было такого обилия книг и мы были менее требовательны.

– С возрастом человек в любом случае становится более искушенным, – непринужденно заметил Игорь.

Судя по взглядам и кивкам присутствующих, все с ним согласились.

– Вообще-то, насколько я помню, Оскар Уайльд недолюбливал женщин, – проговорила Зоя.

– Мягко сказано, – улыбнулась Мирослава и процитировала из «Портрета Дориана Грея»: «Они живут одними чувствами, только ими и заняты». «Женщины – декоративный пол».

– Некоторые из них таковы до сих пор, – ядовито заметил Наполеонов.

– Например? – быстро спросила Виктория.

– Он не о присутствующих, – заступилась за друга Мирослава, – все его примеры из уголовных дел.

– Типа того, – пробурчал Шура.

– Может быть, Оскар Уайльд оттого скептически относился к женщинам, что ему самому были желаннее «ломатели изгороди», – проговорил молчавший до этого Морис.

Все взгляды устремились к нему.

И, отвечая на молчаливое требование разъяснений, он рассказал:

– В окружении юного короля Франции Людовика XV были пажи нетрадиционной ориентации. Чтобы они не ввели в грех короля, первого королевского пажа герцога де ла Тремоля, который большую часть свободного времени проводил за вышивкой, спешно женили и отправили в провинцию. Вместе с ним и некоторых его приятелей.

На вопрос короля, в чем их обвиняют, ответили, что они ломали изгородь в парке.

Неизвестно, догадался ли юный король об истинной причине опалы пажей, но при дворе в разговорах геев стали называть «ломателями изгородей».

Все улыбнулись, и разговор плавно перетек сначала на кормушки для синиц; ведь именно Синичник был условным поводом для сегодняшней встречи за столом.

Потом стали говорить о новинках литературы, и Игорь упомянул о том, что к выходу готовится новый роман Виктории. Но его содержание писательница пересказывать наотрез отказалась, даже не намекнула, о чем он.

Впрочем, присутствующие и не настаивали: купят книгу и прочитают.

К тому же утешительным призом для каждого стал небольшой, но очень красиво оформленный сборник стихов Виктории Волгиной. Писательница уже много лет сотрудничала с молодой художницей Лидией Заречной, и их творческий союз был очень гармоничен. Казалось, что стихи перетекают в иллюстрации, а рисунок буквально источает поэтические строки.

– Тетя, прочитай что-нибудь про осень, – попросила Мирослава.

И все подхватили ее просьбу.

Коломейцев молча улыбался, но по сиянию его глаз было видно, как он гордится своей женой.

Виктория Волгина не относилась к тем людям, которые заставляют себя упрашивать.

Говоря «нет», она имела в виду именно «нет», а произнося «да», подразумевала «да».

Поэтому она кивнула и стала читать:

Луна в тумане светит,

И иней на траве…

Как будто в зыбком свете

Иголкой по канве,

Стараясь очень, очень,

Наряд чудесный шьет

Своей сестрице осень…

Зима вот-вот придет.

Она наряд накинет,

Останется одна…

Луна, туман и иней…

И далеко весна…

Воцарилась тишина. Казалось, что слушатели погрузились в атмосферу стихотворения и все еще пребывали там.

– Еще, тетя, – через несколько мгновений попросила Мирослава.

Виктория кивнула и продолжила:

Осень сбросила наряд…

Обнаженная до пят!

Ни листочка, ни цветочка,

Только облака летят…

И звезда одна, как точка.

Лето кончилось. Опять

Коротки деньки, а ночки

Длинные тому на радость,

Кто сберег тепло и сладость

Зрелой, искренней любви.

Бог его благослови!

Из груди Зои невольно вырвался еле слышный вздох, Шура что-то усердно рассматривал на скатерти, Морис украдкой взглянул на Мирославу, которая вся обратилась в слух и впитывала мелодию стиха. А Игорь взял руку жены и нежно прижал ее к губам.

– А я ведь приехала к тебе не с пустыми руками, – обратилась к тетке Мирослава, когда гости встали из-за стола и разбрелись кто куда.

– Интересно, – оживилась Виктория, – что за гостинец ты мне привезла?

Мирослава достала из кармана небольшой пакетик и вытащила из него нитку рябиновых бус.

– О! – воскликнула Виктория. – Как красиво! Где ты купила это чудо?

– Тетя, – притворно-укоризненно вздохнула племянница, – тебе даже на мгновенье не пришло в голову, что я сделала это сама?

Тетка тихо рассмеялась:

– Для этого я слишком хорошо тебя знаю.

– Увы, – улыбнулась Мирослава, – это Ксюшина работа.

– Ксюшина?

– Ну, да, я же тебе рассказывала про Клавдию Ивановну Рукавишникову, помнишь?

– Конечно, помню, у меня склероза нет.

– Но у тебя может быть девичья память, – шутливо поддела тетку Мирослава.

Виктория делано-кокетливо отмахнулась:

– Ты смущаешь меня, мое дитя.

Дитя радостно хихикнуло и сообщило:

– Ксюша – ее внучка.

– Да, да… Большая девочка?

– Ну, можно сказать, что уже девица-красавица. Скоро пятнадцать лет.

– И впрямь уже барышня, – согласилась Виктория. – Тем более что сегодняшние девчонки растут прямо как на дрожжах.

– Между прочим, Ксюша – твоя страстная поклонница! – сообщила Мирослава.

– Да что ты говоришь?! – всплеснула руками Виктория. – И что же ты до сих пор молчала?

– Случая не было… Да к тому же, признаюсь честно, сама только недавно об этом узнала.

– Я подарю ей свои книжки?

– Думаю, что это очень обрадует ее. Тем более если ты автограф свой поставишь.

– Я даже пожелание ей напишу. Подожди минутку.

Мирослава согласно кивнула и присела на диван, рассматривая икебану в тонкой изящной вазочке на журнальном столике.

Тетка появилась минут через двадцать с увесистым пакетом книг.

– Вот, – сказала она, – на последней книге я сделала дарственную надпись, на некоторых короткие пожелания, а на других просто поставила автограф. Пойдет?

– Тетя! Ты просто фея! – Мирослава обняла тетку и чмокнула в щеку. – Ты не представляешь, как Ксюша обрадуется.

– Почему же не представляю, – мягко улыбнулась Виктория, – очень даже представляю, не забывай о моем развитом воображении.

– Ты – гений, тетя, – на полном серьезе проговорила Мирослава.

И Виктория поняла, что племянница имела в виду не только ее литературный талант, но и душевные качества.

Она поблагодарила ее теплым нежным взглядом.

Было уже темно, когда Мирослава, Морис и Шура покинули гостеприимный дом Игоря и Виктории.

Тетя Зая решила остаться ночевать у сестры.

Когда через два дня Мирослава вручила пакет забежавшей в дом Ксюше, то та просто-напросто лишилась дара речи от радости.

И лишь через несколько минут, придя в себя, принялась жарко благодарить Волгину, смущаясь и запинаясь.

Мирослава улыбнулась, приобняла девочку и сказала:

– Ксень, мы обе с тетей Викой безмерно рады, что угодили тебе. А теперь беги и разбирай свои сокровища.

* * *

У шофера Бельтюковых Глеба Земского был выходной.

Все последние дни Глеб, мягко говоря, был не в духе.

Да и чему, собственно, радоваться? Хозяин – в реанимации. Его дочь – на кладбище.

Хотя с дочерью не все так однозначно… С одной стороны, где-то в глубине души Глеб был рад, что Евгении больше нет и никто не выдаст постыдную тайну его любимой Аленушке.

С другой стороны, даже отпетому злодею не пожелал бы он такого конца.

А Женя ведь была совсем еще молодой, ей бы жить и жить, солнышку радоваться и деток рожать на радость Валентину Гавриловичу. Миллиардер сам не раз говорил в минуты хорошего расположения, что просто грезит о внуках. И чем больше у него их будет, тем лучше.

«Одно плохо, – думал Глеб, – что у богатых руки связаны их деньгами и под венец они идут не с любимым человеком, а с тем, кто поспособствует их дальнейшему обогащению».

– Несчастные люди! – искренне пожалел он их.

С Аленой они договорились пойти сегодня в «Белоснежку».

Не ахти какое престижное кафе, но девушке очень нравилось, что весь обслуживающий персонал там наряжен гномами..

Она даже спросила Глеба как-то на полном серьезе:

– Как ты думаешь, Глебушка, а гномы где-нибудь еще сохранились?

Он расхохотался:

– Аленка, ты что, Толкина обчиталась?

Невеста обиделась, Алена на самом деле зачитывалась «Властелином колец» и другими произведениями Толкина, но не считала, что это может быть поводом для упражнений жениха в остротах.

Глеб и сам решил, что переборщил:

– Ладно, Аленка, хватит обижаться. Посуди сама, откуда мне, прагматику, что-то знать о каких-то там гномах?

Девушка приняла его извинения, так как ссориться с женихом ей вовсе не хотелось. Она искренне любила Глеба Земского и собиралась прожить с ним всю оставшуюся жизнь.

Ей очень хотелось поговорить с ним об их будущей совместной жизни, например о детях. Но от мамы и подруг она слышала, что такие разговоры могут отпугнуть мужчину. Поэтому все свои мечты и фантазии девушка до поры до времени благоразумно держала при себе.

Мирослава тоже думала о Глебе Земском…

Она невольно вспоминала слова Екатерины Мишлевской о том, что убить Евгению Бельтюкову мог кто-то из обслуги.

Сама она не слишком-то верила в это, но сбрасывать со счетов нельзя было ни одну из версий.

Ей захотелось узнать о Земском как можно больше. Она посчитала, что имеет смысл узнать мнение о Глебе кого-то постороннего, не из тех, с кем он вынужден общаться постоянно.

Кто бы это мог быть? Например, кто-то из других водителей.

Конечно, велика вероятность, что из ее затеи ничего не выйдет. Но попытка, как говорится, – не пытка.

И Мирослава решила навестить автосервис своей подруги Людмилы Стефанович, или Люси, как называли ее друзья.

Сервисом Люси владела на пару с отцом Павлом Степановичем. По поводу почти полного совпадения своего имени и фамилии он всегда шутил:

– Видал, сосун, два в одном.

Дядю Пашу Мирослава знала с детства, немало часов они с Люсей, Шурой и Виктором провели в его гостеприимном гараже, где для них всегда имелись чай в пивных кружках и гора конфет «Мишка косолапый».

Едва Мирослава вошла в контору Стефановича, которая была стилизирована под его любимый гараж, как дядя Паша схватил ее в охапку и прижал к своей могучей груди. Потом отстранился, внимательно оглядел с головы до ног, пригладил свои пышные пшеничные усы и пробасил:

– Все хорошеешь?

– А то, – весело отозвалась Мирослава.

– Молодец! – похвалил он. – Садись, чай пить будем.

Мирослава не заставила просить себя дважды, села за массивный дубовый стол. И тотчас перед ней появились пивная кружка с крепко заваренным чаем и горка конфет «Мишка косолапый».

Она взяла одну конфетку, развернула фантик, знакомый с детства, осторожно разгладила его на столе и откусила половину конфеты.

– Вкусно!

– А то!

– Дядь Паша, я чего пришла-то, – начала Мирослава.

– Как чего, – перебил он веселым голосом, – соскучилась, вот и пришла.

– Это, конечно, так, – поспешила она согласиться, – но и по делу тоже.

– Это по какому же такому делу? – спросил он и подмигнул. – Опять вместо Шурки бандитов ловишь?

– Не совсем вместо, – улыбнулась Мирослава, – я так, дядя Паша, на подхвате у родной полиции, ты же знаешь. – И она тоже подмигнула ему в ответ.

Стефанович покатился со смеху:

– Что ж, говорят, скромность украшает человека.

– Но не приносит ему денег, – парировала появившаяся на пороге Люси.

– Явилась, доча, – добродушно проворчал Павел Степанович и грохнул на стол еще одну кружку с чаем.

– Ой, батя, спасибо, – обрадовалась Люся, – забегалась я, во рту с утра маковой росинки не было. – Конфетные обертки шустро, одна за другой зашуршали в ее пальцах.

– Маковой росинки во рту у нее не было, – кивнул Стефанович, – не считая сковородки с картошкой и грибами.

– Не целой сковородки, – поправила отца, улыбаясь, Люси, – если помнишь, мы ее вдвоем оприходовали.

– Помню, помню, а еще помню два ломтя хлеба с маслом и какао.

– Ну, батя!

– Что, батя?

– Хватит уже все тайны посторонним выбалтывать.

– А кто тут посторонний? – искренне удивился отец.

– Ладно, ладно, – отмахнулась Люси и обратилась к Мирославе: – Ты чего, подруга, пришла?

– В гости она пришла! – всплеснул руками Павел Степанович.

– Ага, в гости, – ехидно улыбнулась Люси, – с утра пораньше! Держи карман шире!

– Ладно, хватит спорить, – сказала Мирослава, – пришла я по делу. Но и соскучилась страшно.

При слове «страшно» отец и дочь переглянулись и рассмеялись.

– Ничего смешного. – Мирослава сделала вид, что обиделась, но и сама рассмеялась.

Потом сказала:

– Пришла же я к вам, мои дорогие, чтобы спросить, говорит ли вам что-нибудь такое имя – Глеб Матвеевич Земской?

– Мне лично ничего, – пожала плечами Люси.

– Я тоже, кажется, не слышал.

– А кто это? – спросила подруга. – И почему мы должны его знать?

– Не должны, но я надеялась…

– Не темни!

– Глеб Матвеевич Земской – шофер Валентина Гавриловича Бельтюкова.

– Того миллиардера, – присвистнула Люси, – дочь которого задушили?

– Да, его самого.

– Нет, мы не занимались обслуживанием его автомобиля. Такого клиента мы бы запомнили.

– Жаль…

– А мне ничуть!

– Почему?

– Не люблю буржуев! – сердито проговорила Люси.

– Буржуи неплохие деньги платят, – заметила Мирослава.

– Пусть свои грязные бумажки в другом месте оставляют.

– Веспасиан сказал, что деньги не пахнут, – подначила ее Волгина.

– Вот пусть они с Веспасианом их и нюхают у себя в уборной.

– Ну, ладно, не груби, доча, – пробасил отец Люси.

– Я и не грублю, а глаголю истину.

– Устами младенца, – проговорила Мирослава и погладила руку подруги, – может, ты и права. Но ведь и сама ты теперь в некотором роде буржуйка. – Мирослава обвела жестом помещение конторы.

– А ничуть! – не согласилась Люси. – Мы с батей все своими руками и на своем горбу. У нас все до единой копеечки честным трудом заработано.

– Это да, – согласился Стефанович, – мы у народа не крали, все, что есть, заработали своими руками и своей головой.

– Все! Сдаюсь! – Мирослава шутливо подняла руки вверх.

– То-то же! – торжествующе воскликнула Люси.

– Ну, вас же двое, – подмигнула Стефановичу Мирослава, – а я – одна.

– Нет, нас трое! – Люси вскочила из-за стола и повисла на шее подруги, – а вообще нас много, правда, батя?

– А то! – согласился тот. – Весь трудовой народ должен быть заодно.

– Жалко, Витьки нет, – расхохоталась Люси, – а то бы он подвел итог нашей дискуссии: «Голодранци всих краин до кучи гоп!»

Все расхохотались.

Но тут же взгрустнули – брата Мирославы и друга Люси и Шуры Виктора Романенко им всем не хватало. А Стефанович любил его, как сына. Ведь малец рос на его глазах, да и Богдана, его отца, знал он неплохо, а Зою искренне уважал.

– Ладно, – сказала Мирослава, – чаю попили, конфет поели, поспорили, повеселились, погрустили, теперь и работать пора.

– Судя по твоим словам, – усмехнулась Люси, – жизнь у нас кипит, и куда теперь помчишься?

– Хочу заехать к Кеше. Может, он что-то знает о Земском.

– Может, – согласилась Люся. – Кешин хозяин у богатеев пользуется популярностью.

С Иннокентием Колосветовым Мирослава познакомилась, расследуя одно из своих дел.

Сначала он был даже подозреваемым, потом свидетелем, а по завершении дела стал другом, хотя поначалу Кеша планировал завести с детективом роман.

Но Мирослава пресекла его далеко идущие планы и предложила дружбу.

Взвесив все «за» и «против», Колосветов принял ее предложение и за все время их знакомства ни разу ее не подвел.

Так что Мирослава могла рассчитывать на его помощь и на этот раз…

Иннокентий Колосветов работал на прежнем месте – в автосервисе на улице Кругловой, 28, хотя оттуда его неоднократно пытались сманить, соблазняя более высокой зарплатой и прочими благами.

Но он только доброжелательно улыбался, благодарил и качал головой.

Мирослава позвонила ему ближе к обеду.

Он тотчас весело отозвался:

– Привет, Слава! Надеюсь, соскучилась?

– Очень, – не менее весело подтвердила она, – и даже хочу назначить тебе свидание.

– Всегда готов! – его голос был полон энтузиазма.

– Давай встретимся в твой обеденный перерыв?

– Где?

– Где тебе удобнее, мне ведь все равно…

– Если не возражаешь, то в «Старой мельнице».

– Хорошо, я подъеду к сервису.

Сидя в машине, Мирослава увидела, как Иннокентий вылетел из помещения, на ходу застегивая теплую куртку из жатой кожи коричневого цвета, которая очень ему шла.

Он вообще был симпатичным малым не очень высокого роста, но пропорционального сложения, с густыми волосами и карими глазами, в глубине которых плясали смешинки.

Единственное, что, на взгляд Мирославы, слегка портило общую картину – это большой рот парня.

Но когда он улыбался – этот недостаток превращался в достоинство, настолько искренней и солнечной была его улыбка.

Увидев машину Мирославы, он улыбнулся так, что пасмурный день сразу показался ей солнечным.

Волгина знала, что девушки от Иннокентия буквально млели, а он все медлил, не торопясь выбрать себе подругу, словно выжидал чего-то…

Мирослава распахнула дверцу, и Колосветов опустился на сиденье рядом с ней.

Они обменялись приветствиями, и Мирослава тронула автомобиль с места.

До кофейни они ехали молча, Мирослава просто смотрела на него в зеркало, а он улыбался ей.

Узнавать причину, по которой она назначила ему встречу, Иннокентий не торопился. Зачем? Сама скажет, когда сочтет нужным.

Они вошли в кофейню и погрузились в атмосферу тепла и уюта.

«Старая мельница» не отпугивала ценами, охотно принимала в своих стенах и обеспеченных гостей, и не очень…

Горящие на столе свечи и отблески пламени, дрожащие на стенах, дарили посетителям иллюзию того, что они хотя бы на короткий миг убежали от суеты и забот в оазис тишины и покоя.

Казалось, что даже время в «Старой кофейне» течет не спеша…

Иннокентий заказал себе пирожки с ливером и булочки с маслом, мармеладом и кофе, а Мирослава – язычки и тоже кофе, хотя и не была его любительницей.

После того как ими был проглочен последний кусочек и выпит последний глоток, Мирослава спросила небрежно:

– Кеш, ты случайно не знаешь Глеба Земского?

– Земского? – насторожился он. – Это не о водителе ли Бельтюкова ты спрашиваешь?

– О нем самом, – кивнула она.

– Да, мы с ним знакомы. Лимузин Бельтюковых обслуживается у нас.

– Не скромничай, – улыбнулась она, – небось ты им и занимаешься?

– Ну, бывает, что и я… – отозвался он уклончиво.

– «Бывает» надо понимать как «чаще всего»? – уточнила она.

В ответ он только наклонил голову.

– Кеш, мне нужна твоя помощь, – проговорила она серьезно.

– Чем могу, помогу.

– Ты, конечно, слышал, что была задушена Евгения Бельтюкова.

Он кивнул и спросил удивленно:

– Но не думаешь же ты, что ее задушил Глеб?

– Почему нет?

– На фиг она ему сдалась! – вырвалось у Иннокентия. – Прости, – тут же проговорил он.

– Почему ты так уверен в его невиновности?

– Потому, что Глеба весьма устраивала его служба у Бельтюкова. Миллиардер обращался с обслугой вежливо и платил хорошо.

– Кто тебе это сказал?

– Да сам Глеб и сказал!

– А какие отношения были у Глеба с Евгенией?

– Сама посуди, – улыбнулся он, – какие отношения могут быть у шофера с дочерью хозяина?

– Очень разные могут быть отношения, – ответила Мирослава, не отрывая взгляда от глаз собеседника.

– Да ладно тебе, – отмахнулся он, – про эти глупости больше пишут в дамских книжках, да в сериалах показывают.

– Не скажи, – не согласилась она.

– Ты подозреваешь, что у Глеба был с ней роман? – прямо спросил он.

– Роман – вряд ли. Но переспать с ним она вполне могла.

– Зачем?!

– Из любопытства или чтобы снять сексуальное возбуждение.

– Она что, нимфоманкой была?

– Сие мне неведомо…

– Но у тебя есть что-то… Сплетни или факты?

– Нечто среднее…

– Вообще-то у Земского есть невеста. Ты в курсе?

– В курсе.

– Отличная, между прочим, девчонка.

– Откуда знаешь?

– Видел. Он пару раз приезжал вместе с ней.

– Катал девушку на хозяйском лимузине? – усмехнулась Мирослава.

– Зря иронизируешь. Не вижу в этом ничего плохого.

– Детские игры.

– Ну, не все девушки такие самодостаточные, как некоторые, – заметил Иннокентий с намеком и широко улыбнулся.

– Ладно, – вздохнула она, – лучше скажи, у них серьезно?

– Насколько мне известно, уже решен вопрос со свадьбой.

– Вот видишь, – произнесла она многозначительно.

– Что я должен видеть? – удивился он.

– Если Земской собрался жениться, то Евгения могла быть ему опасна, вернее, ее язык.

– Это если у него что-то с ней было. В чем я очень даже сомневаюсь.

– Из-за его любви к невесте?

– И поэтому тоже.

– Слушай, секс и любовь…

– Не начинай, – отмахнулся он, – мне не нравится твой взгляд на эти вещи.

– Хорошо. Тогда скажи, если бы Алене стало известно о связях жениха на стороне, она простила бы ему эти шалости?

– Не знаю, – честно ответил он.

Она побарабанила пальцами по столу.

– Зато могу тебе сказать, что Глеб – парень порядочный и надежный.

– Порядочные тоже иногда оступаются…

– Согласен, – нехотя согласился он, – тем не менее порядочные ребята не душат девушек, даже если хотят их заставить замолчать.

– Ты прямо ручаешься за него? – тихо рассмеялась Мирослава.

– На сто процентов ручаться нельзя ни за кого, но на девяносто девять и девять десятых я бы за Глеба поручился.

– Понятно.

– Хочешь совет?

– С удовольствием послушаю…

– Поищи другого подозреваемого.

– Спасибо.

– Значит, советом не воспользуешься?

– Ну, что ты, Кеша, как маленький! Думаешь, что следствие только одну версию рассматривает?

– Ты меня успокоила, – сложил он руки на груди.

– Чем?

– Тем, что подозреваются все.

– Не то чтобы все…

– А Наполеонов тоже при деле? – спросил он, улыбаясь.

– Да, Шура ведет это дело.

– А ты, как всегда, выручаешь друга?

– Не совсем. Кеша, не паясничай, а то я в тебя чем-нибудь запущу.

– Премного благодарен. – Он шутливо наклонил голову и тут же напомнил: – Ты не ответила на вопрос.

– У меня – клиент, – сердито отозвалась она.

– Не сердись, – проговорил он примирительно, – я просто хотел сберечь твое время, не мог Глеб убить.

– Ладно. – Она подозвала официанта, и они расплатились каждый за себя.

Иннокентий уже знал, что дискутировать с Мирославой по поводу оплаты счета было делом не только бесполезным, но и в некотором роде небезопасным…

Они сели в машину и поехали в сторону автосервиса. Но на этот раз Иннокентий не стал молчать и всю дорогу рассказывал Мирославе свои новости.

С особенной гордостью он поведал, что стал крестным своей маленькой племянницы.

– Здорово! – согласилась Мирослава.

Уже выбираясь из автомобиля, он спросил, когда они встретятся снова.

– На новогодние праздники, у нас соберутся гости, и тебя я тоже приглашаю. Придешь?

– Приду, – ответил он твердо, – но когда именно?

– Я тебе позвоню ближе к праздникам и уточню.

– Не обманешь?

– Кеш, – проговорила она укоризненно, – разве я тебя когда-нибудь обманывала?

– Нет, ни разу, – признал он.

– Ну, вот.

– Хотя я предпочел бы, чтобы обманула.

– В смысле?! – удивилась она.

– В том смысле, чтобы поматросила и бросила, – рассмеялся он и быстро выскользнул из машины, уворачиваясь от ее шлепка.

Потом помахал ей и поспешил к воротам, а когда услышал шум отъезжающей «Волги», обернулся и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Приехав домой, Мирослава искренне удивилась, увидев рассевшегося на кухне Шуру.

– Что ты тут делаешь? – спросила она бесцеремонно.

– Я тут собираюсь обедать, – парировал он, сделав вид, что обижен до глубины души ее негостеприимством.

Морис, давно привыкший к их дружеским обменам любезностями, невозмутимо расставлял посуду на столе.

– Где ты была? – решил не отставать от Мирославы Шура.

– Ездила на встречу.

– К кому?

– К Иннокентию Колосветову.

– И зачем тебе понадобился принц-лягушка? – ляпнул Наполеонов.

– Почему это принц-лягушка? – недовольно переспросила Волгина.

– Потому что, когда я смотрю на его рот, представляю себе лягушку в болоте, которую кто-то поцеловал, и она превратилась в молодца.

– Глупая шутка!

– Прости, я не хотел.

– Кеша очень симпатичный и милый.

– Сдаюсь, сдаюсь! – Шура поднял обе руки вверх.

Но через мгновенье не удержался и съехидничал:

– В постели он тоже милый?

– Ты же знаешь, что я не сплю с парнями, если не хочу их потерять как друзей, – серьезно отозвалась она.

Наполеонов кивнул.

Оба они не заметили, как потемнели голубые глаза Миндаугаса.

Он видел Колосветова несколько раз и заметил, какими глазами тот смотрел на Мирославу. Морису не понравилось, что она назвала его милым.

– Так зачем ты к нему ходила? – не унимался Наполеонов.

– Не ходила, а ездила.

– Не увиливай от ответа. Или это секрет?

– Какой тут может быть секрет! – всплеснула она руками. – Хотела выяснить, не знает ли он Земского.

– И?

– Что – и? – усмехнулась она.

– Слав, перестань издеваться.

– Я не издеваюсь.

– Ага, каждое слово из тебя приходится вытягивать, а я еще голодный, слабосильный.

Шура ловко утащил из-под руки Мориса кусочек ветчины.

– Ты что, хочешь, чтобы тебе палец отрезали? – строго спросил Миндаугас.

– Нет, я есть хочу. Но ты не уходи от ответа. Знает Кеша Земского?

– Да, знает.

– Но не верит, что это он убил дочку миллиардера, – хмыкнул Наполеонов и добавил: – Если тебя это успокоит, то я тоже не верю.

– Верю, не верю, – передразнила Мирослава, – в любом случае мы должны как можно больше узнать о каждом обитателе дома Бельтюкова и иметь представление о царившей в нем атмосфере.

– Составила свое представление?

– Не совсем, но постепенно складывается определенная картина.

– Слава! Что бы я без тебя делал?

– Иронизируешь?

– Нет, честно-честно. – Он молитвенно сложил на груди руки и скосил глаза на Мориса.

Мирослава расхохоталась:

– Скажи лучше, Шура, что бы ты делал без Мориса?

– Голодал бы, – вздохнул Наполеонов и расцвел, как роза, когда Миндаугас пригласил всех за стол.

Развалившийся на диване Дон со снисхождением смотрел на Шуру. Он-то уже успел полакомиться тушеной куриной печенкой и мог позволить себе подремать часок-другой-третий.

* * *

Мирон долго метался без сна, а когда часы пробили полночь, он услышал шуршание ветра за окном и долго прислушивался к нему, воображая, что по стене бегают мыши, вернее, призраки мышей…

На этом Мирон провалился в сон, точно в яму, заполненную чем-то непонятным. Может быть, и не опасным для жизни, но пугающим и без того мечущуюся от переживаний душу.

Он увидел свет… Зыбкий, дрожащий, пробивающийся из-под двери.

Потом послышались шаркающие шаги.

В комнате стало прохладно…

И тут месяц выплыл из тьмы и прижался крутым лбом к стеклу с той стороны окна.

Казалось, он чего-то ждал, готовился стать чему-то немым свидетелем… Или соучастником?

И вдруг картинка переменилась. Мирон увидел себя в саду.

Ему всего семнадцать лет.

Вокруг все цветет, поют птицы, весело звенит вода в фонтане и томно вздыхает листва.

У Мирона в руках – учебник по истории. Он пытается осмыслить прочитанное и понять, что же хотел донести до него автор.

Тут он слышит быстрые шаги, а через миг из-за кустов цветущей бузины появляется его кузина.

Она идет к нему.

Нет, не идет, а плывет, не касаясь ногами земли…

Сердце Мирона сжимается от ужаса, он пытается закричать, но тщетно, из горла вырываются только булькающие звуки. Ему не хватает воздуха, он задыхается, прижимает к горлу руки.

Последнее, что он слышит перед тем, как проснуться, это звенящий смех Евгении, который постепенно переходит в демонический хохот.

Проснувшись, Мирон посмотрел в окно – никакого месяца и в помине не было, тьма кромешная.

Все остальное ему приснилось или… почудилось.

Только сейчас он сообразил, что сидит на кровати, обхватив руками горло.

Но никто его не душил и даже не пытался. Разве только он сам…

Мирон разжал пальцы и вытер со лба холодный пот.

Прошлепал босыми ногами через всю комнату, достал из мини-холодильника минералку, налил полный стакан и выпил залпом.

Снова лег в постель и натянул одеяло до подбородка.

– Что же ты наделала, Евгения, – тоскливо подумал он, засыпая, – взяла и ушла…

Инна Нерадько тоже долго не могла заснуть, ворочалась с боку на бок.

А перед тем как лечь, долго рассматривала любительскую фотографию Евгении Бельтюковой, на которой та в обнимку с Адамом Верещаком заходит в гостиницу.

Совсем недавно Инна думала: «Почему так: одним – все, а другим – ничего?»

Теперь же она совсем не завидовала Евгении – лучше быть небогатой, но живой.

* * *

Утром выпал снежок, забелил все кругом.

Мирослава решила съездить в больницу к Бельтюкову.

Конечно, она знала, что в реанимацию ее не пустят. Да и зачем, если Валентин Гаврилович так и не пришел в сознание, несмотря на все усилия врачей.

Так что объяснить, зачем она туда едет, Мирослава не смогла бы даже себе самой. Впрочем, она и не пыталась.

Морис хотел было поехать с ней, но она только молча помотала головой.

Миндаугас пожал плечами: мол, на нет и суда нет, и напустил на себя равнодушный вид, но в глубине души все-таки был недоволен.

И, пожалуй, только Дон понимал или, вернее, ощущал все оттенки его чувств.

Вот и сейчас, едва Мирослава выскользнула из столовой, кот подошел к Морису, приподнялся на задние лапы, одну переднюю поджал так, что создавалось впечатление, будто кот прижал ее к груди, а другой осторожно потрогал Мориса за ногу.

Миндаугас наклонился и подхватил утешителя на руки. Тот сразу замурлыкал, уткнувшись влажным носом ему в ухо.

А Мирослава в вестибюле больницы нос к носу столкнулась с Филиппом Яковлевичем.

– Как он? – спросила она.

Хотя могла бы и не спрашивать – вид у двоюродного брата миллиардера был удрученный.

– Врачи советуют готовиться к худшему, – не стал он скрывать от детектива печальную весть.

– Сочувствую, – обронила она еле слышно.

Он посмотрел на нее внимательно и спросил:

– Вы к Вале?

И, не дожидаясь ответа, добавил:

– Вас не пропустят.

– Я знаю…

Он не стал спрашивать, зачем же она тогда пришла, просто взял ее под руку и повел к выходу. А на крыльце то ли предложил, то ли попросил:

– Давайте куда-нибудь поедем, посидим. – И добавил сокрушенно: – Тошно мне.

Она едва коснулась его руки легким поглаживающим прикосновением:

– Хорошо, едем.

Он сел в свою машину, Мирослава в свою. И, не спросив, куда именно ехать, просто последовала за его автомобилем.

Машина Филиппа Яковлевича остановилась возле неприметного кафе «Заячья лапка».

Бельтюков выбрался из автомобиля, дождался Мирославу и спросил:

– Вы не возражаете? – Мужчина кивнул на кафе.

– Нет, не возражаю, если здесь кормят не одной капустой, – попыталась пошутить она.

Он кисло улыбнулся в ответ.

В «Заячьей лапке» не было изысков, но меню радовало приверженцев русской кухни. Здесь подавали борщи, рассольники, уху по-русски, каши с лещом, с тыквой, запеченную рыбу, овощные салаты, расстегаи, кулебяки, блины, кисели и прочие традиционные блюда.

Бельтюков заказал гречневую кашу с лещом, кулебяку с капустой и овсяный кисель. Мирослава решила последовать его примеру, исключив кулебяку.

Официанты в «Заячьей лапке» были вежливы и расторопны, поэтому все заказанное им принесли почти мгновенно.

Филипп Яковлевич ел молча и, казалось, полностью был погружен в свои мысли.

Мирослава не нарушала воцарившегося за столом молчания, исподволь наблюдая за полковником.

Было видно невооруженным глазом, что Бельтюков расстроен состоянием брата и искренне беспокоится за него. Но помочь ему он ничем не мог и, как человек прагматичный, понимал, что сейчас и дом, и бизнес, в котором он абсолютно ничего не понимал, лежат на нем. Одно спасение, что сотрудники – толковые и сами справляются с текущей работой.

Филипп Яковлевич надеялся на Мирона, но парень настолько скис, что от него не было никакого проку. Образно говоря, он напоминал полковнику ландыш, описанный в строках Батюшкова:

«Как ландыш под серпом убийственным жнеца

Склоняет голову и вянет,

Так я в болезни ждал безвременно конца

И думал: парки час настанет».

Мирон и впрямь выглядел не столько потрясенным, сколько больным.

Филипп Яковлевич племянника не одобрял. Да, все они горюют о кончине Евгении и переживают о Валентине. Но нельзя же распускаться до такой степени, тем более молодому и здоровому человеку!

Завершив чинно трапезу, вытерев губы салфеткой и отложив ее в сторону, полковник проговорил:

– Вы, наверное, думаете, что старик выжил из ума. Пригласил вас в кафе с просьбой выслушать его, а сам молчит как истукан. – Он извиняюще улыбнулся Мирославе.

– Ничего подобного я не думала, – так же вежливо улыбнулась она в ответ.

– Я хотел поговорить с вами о Вале, Валентине Гавриловиче, – поправился он.

Мирослава молча слушала.

– Я очень привязан к своему двоюродному брату, – продолжил после паузы полковник, – у меня никого нет роднее. Мы были с ним близки с раннего детства, в юности были лучшими друзьями. Все лето мы проводили вместе у бабушки, да и учились в одной школе.

Но потом я поступил в училище и стал офицером. Честно служил своей родине, не помышляя об ином поприще. А Валя окончил экономический факультет, работал в машиностроении. А потом, когда страна рухнула, быстро сориентировался и пошел в бизнес.

Бельтюков замолчал и задумался.

Затем продолжил:

– Брат быстро разбогател, и я понимал, что честно за столь короткий срок это сделать никто не может.

Он тяжело вздохнул.

– Но Валя разбогател. А я его любил, всегда любил, – подчеркнул он.

Мирослава кивнула, понимая терзавшие его противоречия.

– Отношение к брату у меня двойственное, – сказал полковник и попросил: – Попробуйте меня понять: я всю жизнь честно служил родине. А потом услышал, что не надо было клювом щелкать.

– От брата?

Филипп Яковлевич Бельтюков отрицательно покачал головой и продолжил:

– Но, с другой стороны, я очень любил его, и это мое чувство, несмотря на произошедшие с нами изменения, ни в коей мере не уменьшилось.

– Почему вы согласились жить у брата?

– Потому что на старости лет я оказался очень одиноким человеком. Вся моя семья погибла в авиакатастрофе двенадцать лет назад. Я не нашел в себе сил начать вить заново семейное гнездо, и после отставки мне негде было приклонить голову. Поэтому, не скрою, когда брат пригласил меня к себе, я сразу же ухватился за его предложение. У меня появилась возможность снова оказаться в семье, которая не была мне чужой. Вы понимаете меня? – Он посмотрел ей в глаза.

– Да, я понимаю вас, полковник, – ответила она, не отводя глаз.

Он как-то успокоенно кивнул, и Мирослава поняла, что ему стало легче.

– Филипп Яковлевич, – заговорила она, – психотерапевт из меня, конечно, никудышный, но вот детектив я неплохой.

– Хотите узнать, что у нас творится дома?

– Если можно.

– Отчего же нельзя? Тем более что никаких тайн мадридского двора раскрывать мне не придется. Наш дом теперь больше похож на театр теней. Все ходят как в воду опущенные. Обслуга притихла, Нерадько продолжает следить за домом, но больше напоминает не женщину, а заводную куклу, Мирон вообще скис. Только Вера держится молодцом, и Вася пропадает сутками в офисе. Если бы не эти два столпа, боюсь, наша семья и бизнес рухнули бы.

– Филипп Яковлевич, у вас не появились подозрения, кто бы мог расправиться с Евгенией?

– Я бы хотел сказать, что это сделал Верещак, но, если честно, я не знаю.

Мирослава же подумала, что она снова не узнала ничего нового…

* * *

Шура сидел на табурете в кухне. Рядом на полу сидел Дон. Оба они внимательно следили за тем, как Морис Миндаугас слегка отбил аккуратно нарезанные куски говядины, потом обвалял их в сухарях, обмакнул во взбитые яйца и положил на тотчас зашипевшую сковороду.

Оба наблюдателя одновременно облизнулись, а Наполеонов жалобно спросил:

– Скоро можно будет есть?

– Скоро, – усмехнулся Морис. – Вот только хозяйка домой вернется.

Шура вздохнул и попросил:

– Налей нам с напарником, – он кивнул на Дона, – хоть молока.

Морис молча налил молоко Шуре в бокал, Дону в блюдце.

Наполеонов получил еще и утешительный приз – пачку лимонного печенья.

Открыв ее, Наполеонов сразу повеселел и спросил Мориса:

– Ты чего такой грустный?

– Я не грустный…

– Я же вижу.

– Тебе показалось.

– Шалишь, следователю твоя душа открыта, как книга.

– Угу, как ночное небо звездочету.

– Типа того, – охотно согласился Шура.

– Шура, ты хорошо знаешь Мирославу? – спросил Морис осторожно.

– Как свои пять пальцев, – заверил его Наполеонов.

– Скажи, какие ей нравятся мужчины?

– Заботливые, трудолюбивые, хозяйственные, – начал он перечислять.

– По-моему, ты путаешь свои предпочтения с Мирославиными, – усмехнулся Морис.

– Ничего подобного! – возмутился Шура.

Морис отвернулся.

– Ага, не веришь?! Ты хоть знаешь, кто у нее в отрочестве был любимым героем? Можно сказать, девичьей мечтой! – Шура поднял вверх указательный палец.

– Нет, – заинтересовался Морис, – кто?

– Открываю тебе одному великую тайну. – Наполеонов подмигнул несколько озадаченному Миндаугасу. – Так вот, слушай! В то время, как другие девочки влюблялись в рыцарей, принцев, на худой конец в д’Артаньяна, Мирослава была влюблена в Балду!

– В какую еще балду? – не понял Морис.

– Не в какую, а в какого! Ты что, сказки Пушкина не читал?! Темнота европейская!

– Подожди, читал… О!

– Дошло наконец-то.

– И чем же ее так привлек Балда? – усмехнулся Морис недоверчиво.

– Очень даже многим, – многозначительно изрек Наполеонов.

– Например?

– Хорошо, ты вот ответь мне на простой вопрос: какой толк в повседневной жизни от принца или рыцаря?

– Ну…

– Вот именно, что ну. Принц только в мечтах хорош, в реале связь с ним только прибавляет обязанностей и напрочь лишает свободы. Вся жизнь с ним – как на витрине. Рыцарю дама интересна только до тех пор, пока она тешит его самолюбие, то есть позволяет себя спасать и совершать всякие бессмысленные, а подчас и откровенно глупые подвиги типа уничтожения пресмыкающихся.

– Кого?! – не выдержал Морис.

– Ну, драконов там всяких. Кстати, извели все-таки этих зверюшек.

– А Балда?

– Балда – парень хозяйственный. Все у него в руках спорится. И обед готовит, и детей нянчит, и деньги в дом приносит.

– Про деньги что-то не припоминаю…

– А оброк?!

– Ах да.

– Ну, вот, – сказал Шура, – с таким, как Балда, и в наше время как за каменной стеной.

Морис искренне расхохотался.

В это время вошла Мирослава.

– Чем это вы тут занимаетесь? – спросила она.

– Готовимся к приему пищи, – беззаботно отозвался Шура.

– Так ты, по-моему, уже принимаешь ее, – усмехнулась Мирослава, глядя на почти опустевший стакан молока и смятую пачку из-под печенья.

– Я же тебе объясняю, это только подготовительный процесс, – ответил Шура и обратился к Морису: – Ну, что, шеф, отбивные готовы?

– Готовы, готовы, – отозвался Морис.

Глава 11

Мирон Порошенков все чаще сожалел о невозможности повернуть время вспять.

Был бы он чародеем или располагал бы волшебными спичками…

– О, боже мой, какая глупость! – обрывал он сам себя. – Я, кажется, впадаю в детство.

Он заказал роскошный букет и снова поехал к ней, к Жене. Он теперь делал это часто и сидел на могиле часами, глядя на ее портрет.

Дядя был в больнице, никто из других родственников не мог указывать ему, поэтому через два дня после похорон Мирон расторг помолвку со своей невестой.

Теперь у него была только Евгения…

Он вспоминал все часы и минуты, проведенные с ней, начиная с детства.

И тот их незабываемый вечер, первый волшебный вечер их любви.

Закат разбрызгивал розовые блики предзакатных лучей…

Он нашел ее в укромном уголке дядиного сада. Женя сидела прямо на траве под кустом шиповника, она была в белом, удивительно легком и воздушном платье, на коленях у нее лежала раскрытая книга. И повсюду были опавшие с куста розовые лепестки – на страницах книги, на платье девушки и ее волосах.

Увидев ее, Мирон замер, точно зачарованный, ему даже дышать было трудно, а потом сердце его подскочило к самому горлу и забилось так громко, что, казалось, его стук был слышен за километр.

Но девушка была так увлечена чтением, что не услышала ни шагов Мирона, ни биения его сердца.

А он все смотрел и смотрел на нее… И чем дольше он любовался ею, тем сильнее его охватывал жар. Через несколько минут он уже ощущал себя мучеником на костре. Не выдержав, он быстро приблизился к ней, опустился рядом на колени и неумело прижался к ее губам. Он помнил, как удивленно распахнулись ее голубые глаза, пепельные волосы накрыли его душистыми струями, и он совсем потерял голову.

Мирон бормотал что-то бессвязное и покрывал поцелуями сначала все ее лицо, а потом, повалив девушку на траву, и все ее тело.

Она тихо стонала, а когда он подмял ее под себя, тихо вскрикнула.

Когда спустя несколько минут он заглянул в ее лицо и хотел попросить прощения, слова застыли у него на губах. Женя улыбалась торжествующе и насмешливо.

– Ты любишь меня? – спросил он.

– А ты?

– Я тебя очень! – торопливо проговорил он.

– А я тебя нет, – сказала она спокойно.

Поднялась, поправила платье и пошла по тропинке, ведущей к дому.

Она ни разу не оглянулась. А он стоял и смотрел ей вслед, пока шорохи ее шагов не затихли.

Потом наклонился и поднял оставленную Евгенией книгу.

Это был роман Жорж Санд «Консуэло».

Мирон и предположить не мог, что его двоюродная сестра читает такие книги.

Минуту или две он смотрел на обложку, а потом бросил книгу в траву.

Неожиданно он вспомнил, что она не любит его…

По крайней мере, она так сказала.

«Но ведь девушки часто лгут просто так, например, из-за кокетства», – пронеслась успокоительная мысль в его голове.

А потом его словно ледяной водой окатило: «Ведь она может обо всем рассказать дяде!»

Что же он наделал? Почему не сдержался? Дядя никогда его не простит! Лишит всякого покровительства и просто вышвырнет из дома!

Мирон схватился за голову и забегал по маленькой полянке, поминутно натыкаясь на кусты и спотыкаясь на травяных буграх.

«У меня есть отчим! – ухватился он за спасительную мысль и тотчас выдохнул разочарованно. – У отчима нет денег, зато есть любимая жена, и он почти полностью зависит от дяди. Если дядя лишит Василия работы и крова, то он тоже окажется на улице… Конечно, не совсем на улице, – поправил себя Мирон, – но факт – что у разбитого корыта. В его возрасте начинать строить карьеру заново в другой компании весьма рискованно. Нет, отчим не станет рисковать своим комфортом ради нашкодившего пасынка…»

В дом Мирон пробрался только ночью, крадучись и вздрагивая от любого шороха, как воришка.

Но Евгения никому не рассказала о том, что произошло между ними в тот вечер в саду.

Несколько дней после этого она просто не замечала его, игнорировала, смотрела так, словно он – часть обстановки.

– Вы что, поссорились с Мироном? – спросил Валентин Гаврилович.

– С чего ты это взял, папа?

– Ты вроде бы его избегаешь.

– Тебе показалось.

– Может, и показалось, – насмешливо согласился он, ничего не заподозрив.

Потом жизнь вошла в привычную колею. И Мирон тосковал, не имея возможности поговорить с Женей, дотронуться до нее.

В начале декабря того года ему исполнилось восемнадцать, Евгения на празднике не появилась, и он сильно напился от отчаяния.

Была уже почти полночь, когда кто-то постучал в его дверь. Он распахнул ее и никого не увидел, только на полу белел небольшой конверт. На нем было написано: «От Жени».

Сгорая от нетерпения, непослушными пальцами он разорвал конверт и обнаружил короткую записку: «Приходи в двенадцать часов к кусту шиповника».

Он не мог поверить своим глазам. Что это могло значить? Ночью, в холод идти к кусту шиповника?! Да она смеется над ним!

Мирон сердито отшвырнул конверт, лег в постель. Но через секунду вскочил, оделся и выбежал из дома.

Его ноги проваливались в снег, он несколько раз споткнулся, пока добрался до назначенного места.

В небе висела удивительно яркая луна, напоминающая фонарь, освещающий все вокруг – снег, кусты и… никакой Евгении.

Он чертыхнулся и собрался уже вернуться в дом, как вдруг кто-то набросился на него сзади. От неожиданности Мирон упал в снег.

– Ты? – выдохнул он, увидев оседлавшую его Евгению.

А дальше начался такой шабаш, что любая панночка нервно летала бы вокруг на метле.

Мирон потерял счет времени и перестал ориентироваться в пространстве.

Его распахнутая шуба уже давно была засыпана снегом, который таял под его телом, сам Мирон терял остатки сил и готов был молить о пощаде, а девушка все скакала на нем. Ее зрачки расширились и глаза стали черными, волосы метались, как живые.

Наконец, когда Мирону уже казалось, что сознание вот-вот покинет его, Евгения вскочила с него и умчалась.

Он облизал губы и почувствовал соленый привкус своей крови. С трудом поднялся на ноги и, не запахивая шубы, качаясь и то и дело падая на колени в снег, добрался до дома.

Поднялся к себе, держась за перила и моля судьбу лишь о том, чтобы никто его не увидел.

Но в доме уже все давно спали – и хозяева, и обслуга.

Мирон с трудом стащил с себя одежду. Это несложное действие лишило его последних сил, он как подкошенный упал на постель и проспал так, лежа поперек кровати, до самого утра.

Когда он встал, то почувствовал себя значительно лучше. Забравшись под душ, он стал намыливать тело душистым мылом и вдруг увидел синяки…

Он повернул голову и посмотрел на себя в затуманенное зеркало, быстро вытер его полотенцем и остолбенел: все его тело было покрыто следами жадных поцелуев и укусов.

«Хороший подарок сделала мне сестра», – мрачно усмехнулся Мирон.

Целый месяц ему пришлось носить водолазки и свитера, закрывающие руки и шею.

А Евгения вела себя с ним так, словно ничего не случилось. Была весела и доброжелательна.

Глядя на нее, Мирон и сам начинал сомневаться, а была ли на самом деле эта безумная ночь? И точно ли он, Мирон, лежал распростертым на снегу, а Евгения скакала на нем так безумно, словно видела в нем жеребца, которого намеревалась загнать насмерть.

Было ли это явью? Или только безумным сном?

А как же следы ее страсти на его теле?

Однажды, не выдержав сомнений, которые буквально сводили его с ума, Мирон перехватил сестру в коридоре и, придержав ее за руку, тихо проговорил:

– Женя, нам надо поговорить.

– О чем? – искренне удивилась она.

– Ну, – замялся он.

– Ах, о той снежной ночи? – рассмеялась она беззаботно.

– Да! – вырвалось у него.

– Выбрось из головы, Мироша. – Она высвободила свою руку и отрезала: – Я больше тебя не хочу!

– Но…

– Никаких «но»! Считай, что я вернула тебе должок! – выдохнула она с ненавистью и ушла, не оглядываясь.

– Дура! – закричал он ей вслед. – Я люблю тебя!

– Не ори, – все так же не оборачиваясь, проговорила она и спросила ехидно: – Хочешь, чтобы папа услышал?

Нет, этого Мирон не хотел.

И больше ничего между ними не было.

Евгения повзрослела, стала еще красивее и желаннее. У нее появились поклонники, потом любовники. Наконец, на горизонте нарисовался Адам Верещак, который Евгении казался легким райским облачком, а Мирону черной грозовой тучей.

Евгения влюбилась впервые в жизни. И это перечеркивало все надежды Мирона.

Но тут судьба улыбнулась ему. Его дядя Валентин Гаврилович Бельтюков мечтал не о таком зяте, как цирковой артист Адам Верещак.

Возлюбленному Жени было отказано от дома.

У Мирона вновь прорезались крылья. Он повеселел и ожил. И вдруг дядя нашел для дочери жениха, который подходил ей, по мнению миллиардера, по всем параметрам.

И гордая, казалось бы, неукротимая Евгения согласилась на помолвку с сыном банкира и обувщика.

Как же ненавидел тогда Мирон Порошенков Марка Коноплева!

Но на улице Марка недолго музыка играла, помолвка была расторгнута, и Евгения вновь стала свободной.

Однако оставался Адам, с которым Евгения и не думала прерывать отношения. Об этом Марк случайно узнал от Инны.

Вернувшись домой поздно вечером, Мирон узнал о том, что его дядя скончался в больнице, так и не придя в сознание.

Еще через несколько дней было оглашено завещание. По нему две трети состояния миллиардера отходили его дочери, треть – племяннику.

Шурину, его жене и брату разрешалось жить в доме Бельтюкова, или же его дочь должна была купить им жилье. Кроме того, всем было положено ежемесячное содержание. Брату и шурину также выделялись акции в бизнесе, которые они не имели права в течение 50 лет продавать на сторону, все сделки можно было совершать только в семье.

Весьма приличные деньги завещались обслуге.

Что делать теперь с основной частью завещания, никто не знал. Кто может наследовать Евгении, тем более если она сама скончалась раньше завещателя?

Юристы принялись перелопачивать законы.

По всему выходило, что основными наследниками становились Мирон Порошенков и Филипп Яковлевич Бельтюков.

Мирон был откровенно рад свалившимся на него деньгам. Но он вовсе не собирался вкладывать деньги в бизнес.

Он заявил родственникам, что теперь воздвигнет Евгении усыпальницу, столь же прекрасную, как Тадж-Махал.

– По-моему, парень сошел с ума, – печально вздохнула Вера.

– Не могу с тобой не согласиться, – тихо проговорил ее муж Василий Афанасьевич Артамонов.

Он-то как раз весь был погружен в проблемы бизнеса, который лишился старого хозяина и не обрел нового.

– Что же нам делать? – спросил Василий Афанасьевич Филиппа Яковлевича.

– Представления не имею, – ответил тот, – ты ведь знаешь, Вася, что я не бизнесмен и не юрист.

– Так надо советоваться с юристами, – решительно вклинилась Вера, – и нанять лучших.

Мужчины согласились с ней.

Инна стояла у окна веранды и смотрела в сад.

Ее тонкие пальцы задумчиво скользили по холодному стеклу.

Она вспоминала свой короткий, но бурный роман с Мироном.

Казалось, что он случился только вчера.

Она приехала к матери на каникулы и была искренне рада, что Евгения в этом году отдыхала за границей.

А Мирон остался в доме дяди.

В детстве у Инны были хорошие отношения с Порошенковым. Они вместе играли, занимались с одними и теми же учителями, ухаживали за собаками и даже устроили свою школу дрессировки.

Евгения собак не любила, говорила, что от них псиной пахнет. Мирон смеялся и при каждом удобном случае подшучивал над сестрой.

Инна была его молчаливой союзницей.

Но потом дети подросли, и их отношения изменились. Инна стала краснеть и замыкаться в присутствии друга детства. Ей казалось, что у нее не такие длинные ноги, как у Евгении, не такая тонкая талия, на лбу прыщи и на бедрах лишние килограммы.

Мама ее не понимала, говорила, что у нее просто-напросто переходный возраст, все пройдет.

А когда однажды услышала, как дочь рыдает в подушку, достала из шкафа книгу, открыла ее и придвинула ее Инне.

Это была сказка Андерсена «Гадкий утенок».

Поступок матери тогда возмутил Инну до глубины души, она кинула книгу на пол и закричала:

– Мама, я уже не ребенок! И не верю в сказки!

– Ну и напрасно, – спокойно сказала мать, подняла книгу и ушла.

А Инна плакала до тех пор, пока не осипла.

В результате мать оказалась права, и со временем Инна превратилась в хорошенькую девушку, на которую обращали внимание многие мужчины.

Но на мать она дулась еще долго, да и потом не могла простить ей, что та не нашла ласковых, утешающих слов, когда дочь так нуждалась в них.

Мирон тем летом, увидев похорошевшую Инну, удивленно присвистнул:

– А ты расцвела, мать!

Девушка покраснела от смущения и даже не обиделась на обращение, которое ей не понравилось.

Сам Мирон, как потом заметила Инна, был мрачен и большую часть дня метался по участку, как лев в клетке.

Девушка не догадывалась о том, что парень скучает по Евгении.

Инна старалась как можно чаще попадаться Мирону на глаза, при первой же возможности садилась поближе к нему, старалась предугадать и предупредить его желания.

Сначала он не замечал ее попыток привлечь его внимание, а потом все же догадался, в чем дело.

И, когда они остались наедине, долго рассматривал ее, а потом задумчиво произнес:

– Тебе никто не говорил, что ты похожа на Женьку?

Инна покачала головой. Ей действительно никто об этом не говорил. Да ей и не хотелось быть похожей на дочку миллиардера.

Но, следуя наитию, она не стала переубеждать Мирона, когда он взял ее лицо в руки и жарко зашептал:

– Да, да, ты очень на нее похожа! – И он ее поцеловал.

У Инны закружилась голова. Но тут рядом послышались чьи-то шаги, и Мирон быстро отпустил девушку.

В комнату вошла мать Инны. Она с подозрением посмотрела на дочь, которая раскраснелась и хватала ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды.

– Инна, что с тобой? – спросила Нерадько. – У тебя нет температуры?

– Нет, мама, – с трудом проговорила девушка, облизывая пересохшие губы.

– Серафима Оскаровна, – насмешливо проговорил Мирон, – на улице почти сорокаградусная жара, а вы задаете дочери такие странные вопросы, – и вышел в сад.

Серафима Оскаровна стала говорить что-то про кондиционеры, установленные в доме, но Мирон ее уже не слышал, а Инне было не до них.

Она пробормотала что-то невнятное и поспешила в свою комнату.

Нерадько недоуменно посмотрела вслед дочери, пожала плечами и принялась за дела, которых у домоправительницы огромного дома всегда непочатый край.

После ужина Инна сидела на скамейке и зачарованно смотрела, как день пятился к закату и следом за ним текли реки алой краски, по берегам которых скакали солнечные зайчики и скользили блики золотыми рыбками.

– Ах, если бы у меня была золотая рыбка, – невольно вырвалось у нее. – И если бы она согласилась выполнить только одно мое желание…

Порыв ветра набежал на траву и сбил с верхушки длинного стебля крохотную капельку влаги.

Инна зажмурила глаза и представила, что эта капелька и есть ее золотая рыбка. Она еще не успела прошептать свое желание, как кто-то подошел к ней сзади и положил руки на плечи.

Инна сразу догадалась, кто это…

И когда Мирон спросил приглушенным волнующим шепотом: «Скучаешь?» – она не смогла вымолвить ни слова в ответ.

Он тихо рассмеялся и сказал громче:

– Я вот тоже, как видишь, скучаю. А не начать ли нам скучать вместе?

– Что ты имеешь в виду?

– Да ничего особенного. – Он обошел скамейку вокруг и присел рядом с ней, взял ее безвольную руку и погладил послушные пальцы.

Инна замерла и боялась пошевелиться. Он притянул ее к себе и коснулся губами ее подбородка, потом поднялся выше и стал пробовать на вкус ее податливые губы. Вскоре она прочувствовала его язык в глубине своего рта. Руки Мирона бродили по всему ее телу, потом сжали сначала одну грудь, затем другую.

«Ох, – подумала она, почти теряя сознание, – кажется, это случится прямо сейчас, здесь, на скамейке».

Но через несколько мгновений он выпустил девушку из объятий, и она, покачнувшись, едва не упала.

Мирон придержал ее, наклонился к ее уху и прошептал:

– Инночка, нам ведь с тобой не нужны посторонние глаза, даже случайные, правда?

Она покорно кивнула.

– Ну, вот и умница, – он ласково провел пальцами по ее щеке, – приходи сегодня ко мне.

– К тебе?

– Ко мне. Я бы пришел к тебе, но твоя мама, наверное, чутко спит и… может помешать нам.

Она снова кивнула.

– Так ты придешь? – спросил он более настойчиво.

– Приду, – прошептала она, моля судьбу только об одном: чтобы он не отрывался от нее и никуда не уходил.

Но он поднялся со скамьи и ушел, проговорив на прощанье:

– Так я жду тебя сегодня ночью около двенадцати часов. Дверь будет открыта.

Инна долго сидела в одиночестве, не находя в себе сил пошевелиться. Потом поднялась со скамьи и пошла в дом.

Матери она сказала, что ей нездоровится и поэтому она ляжет спать пораньше.

– Я тоже сегодня что-то притомилась, – ответила Серафима Оскаровна, – но даже не знаю, усну или буду всю ночь с боку на бок ворочаться.

– А ты выпей снотворное, – посоветовала ей дочь.

– И то дело, – согласилась Нерадько, – только будильник заведу.

Инна чутко прислушивалась к тому, как мать укладывается в своей комнате. Когда из-за двери донеслось мерное сопенье, Инна вернулась к себе и надела самое красивое платье, которое больше оголяло тело, чем скрывало его. Быстро выскользнула в коридор, добежала на цыпочках до лестницы, поднялась на второй этаж и вошла в квартиру Мирона. Дверь и правда была открыта. Девушка замедлилась на мгновение, не зная, нужно ли ее закрыть за собой. Решила все-таки закрыть, вернулась к двери.

И тут ее сзади обвили сильные мужские руки.

– Что ты так долго здесь возишься? – жарко прошептал Мирон, сминая руками ее груди.

– Я дверь хотела закрыть…

– Закрыла? – усмехнулся он.

– Не успела…

– Так закрывай, – его хриплый голос лишал ее сил.

– Не могу.

– Почему?

– Голова кружится.

Он засмеялся, сам закрыл дверь, потом подхватил Инну на руки и понес ее в спальню.

Но до кровати не дошел, опустил девушку на ковер, поднял подол тонкого платья, сдернул с Инны трусики и вошел в нее.

Она вскрикнула и выгнулась под ним всем телом.

– Извини, – прошептал он, энергично двигаясь в ней, – я так хочу тебя, что не могу сдерживаться.

Ей было немного обидно. Она совсем не так представляла их первую близость. Но она решила смириться, сделать вид, что все идет так, как надо, и просто закрыла глаза.

Через несколько минут он замычал, дернулся на ней и замер.

Она тоже не двигалась, с ужасом вспомнив, что он обошелся без презерватива.

После первого раза, приласкав ее небрежно на полу, Мирон перенес девушку на постель и, целуя, снял с нее всю одежду.

Его ласки стали нежными и неторопливыми, Инна успокоилась и расслабилась.

Она уже думала о другом: если она забеременеет, то это только к лучшему, тогда они с Мироном быстро поженятся.

Совершенно обессиленная и безумно счастливая, Инна уснула только перед самым рассветом.

Но Мирон не дал ей отоспаться, разбудил, велел принять душ, одеться и идти к себе.

Она хлопала глазами, как сова на свету, ничего не понимая.

– Ты же не хочешь, чтобы кто-то узнал, что мы провели ночь вместе?

– Почему? – спросила она наивно.

– Потому, что это не совсем прилично, – улыбнулся он с легкой иронией и погладил ее обнаженные груди.

– Но… – попыталась возразить она.

– Будь умницей, мы потом с тобой все обсудим. Договорились?

Она кивнула.

Мирон чмокнул ее в губы:

– Ну, беги в душ.

– А ты?

– Я – потом. Сейчас у нас нет времени. Солнышко вот-вот встанет, и дом проснется.

Инна была совсем не против того, чтобы проснувшиеся обитатели дома узнали, что она провела ночь в постели Мирона. Но спорить с ним она не решилась. По крайней мере, сейчас…

Следующей ночью она снова пришла к Мирону и была обрадована тем, что он ждал ее – дверь снова оказалась незапертой.

На этот раз Инна сама закрыла ее, прежде чем бросилась в его объятия.

И снова до самого утра сплетались их тела в ненасытной жажде наслаждения.

А через несколько дней Мирон попросил ее вечером выйти в сад. Заинтригованная девушка согласилась.

Мирон повел ее по едва заметной от разросшейся травы дорожке куда-то в глубину сада.

Травы цеплялись за подол ее платья, словно не хотели пускать.

Надо сказать, что буйный рост травы объяснялся вовсе не нерадивостью садовника – тот следовал настоятельной просьбе хозяина.

Миллиардер провел свое детство у бабушки в деревне, а трава там и на лугу, и в лесу росла так, как ей заблагорассудится.

Как ни странно, Валентину Гавриловичу эта природная дикость нравилась так же сильно, как маленькому Вале, который любил скрываться в травах, лежать там подолгу и мечтать о невозможном…

И что тут можно сказать, кроме банального – мечты сбываются?

К удивлению Инны, они оказались на лужайке, где не было ничего особенного – все та же трава и куст шиповника, роняющий нежно пахнущие лепестки.

Она уже хотела спросить его, зачем он ее сюда привел, как оказалась опрокинутой на траву. Мирон набросился на нее с пылом дикого зверя. Девушка испуганно закрыла глаза и не шевелилась, несмотря на то что лежать на сырой траве было неудобно.

Сначала он покрывал ее жгучими поцелуями и мял до боли тело, бормоча при этом что-то неразборчивое.

Инне показалось, что она пару раз услышала имя Женя, а потом «ведьма, ведьма проклятая».

Мирон начал вытворять с ней нечто совершенно невообразимое. Несколько раз она попыталась вырваться из его цепких рук, но это ей не удалось, его безумства лишь приняли еще более вычурный характер. Инна смирилась и просто терпела. Под конец, когда с Мирона не просто лился пот, а уже, кажется, падали хлопья пены, как со взмыленного жеребца, он упал рядом с ней в траву и выдохнул:

– Измучила ты меня, всю душу мою выжгла дотла…

Он умолк, и Инне показалось, что Мирон потерял сознание, но на самом деле он просто уснул, обессилев. Она прислушалась к его ровному дыханию и решила уйти в дом.

Натянув разорванное платье на истерзанное тело, покрытое липким потом любовника, она поспешила к себе.

Стараясь не разбудить мать, девушка вошла в душ и долго и тщательно намыливалась душистым мылом, а потом стояла под тугими струями и наслаждалась их обжигающим прикосновением.

Она не знала, выходил ли к завтраку Мирон и в каком он был состоянии.

Сама она вышла из своей комнаты только к вечеру.

А с Мироном они встретились через день. Он больше не звал ее в сад, они продолжали встречаться в его комнате.

И каждое утро, собираясь уйти, Инна ждала, что он попросит ее остаться и предложит стать его женой.

Но Мирон не предлагал.

А потом приехала Евгения, и Инна увидела, как он обрадовался ей. Мирон ходил за сестрой по пятам, стараясь предугадать любое ее желание.

Сердце Инны обливалось кровью. Она не понимала, что случилось. Ей даже в голову не приходило, что Мирон может испытывать к Евгении какието иные чувства, кроме братских. Ведь они кровные родственники!

Однажды она подстерегла его в столовой и спросила:

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – улыбнулся он, – просто все рано или поздно заканчивается, моя девочка.

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Только то, что наши отношения закончились.

– Но так нельзя!

– Почему? – спросил он удивленно.

– Мы ведь любим друг друга!

Он тихо рассмеялся:

– Что за глупости.

Она приготовилась возразить, но он упреждающе поднял руку:

– Я понимаю тебя! Но, Инна, я никогда не говорил тебе о любви. Да и ты мне ничего такого не говорила. Нам было хорошо вместе, я тебе очень благодарен за все подаренные мне ночи. Но они прошли…

Он наклонился, клюнул ее в щеку и ушел.

Больше она не пыталась говорить с ним. Зачем? Ее унижение ничего не изменит. Тем более что он был прав! Она не любила его. Но очень хотела стать его женой и испытывала к нему сильное влечение. Девушка замкнулась в себе.

– Инна! – услышала она голос матери и повернулась.

– Мне нужно кое-что сказать тебе. – Нерадько сжала руки на груди и отвела глаза от дочери.

Такое поведение было настолько несвойственно ее решительной матери, что Инна растерялась и спросила:

– Что случилось, мама?

– Ничего особенного пока не случилось. Просто Вера сказала, что огласили завещание.

– Нам-то какое до этого дело? – спросила Инна.

– В нем написано, что две трети состояния отписаны Евгении, а треть – Мирону.

– Ну и что?!

– Жени нет.

– Мама, юристы найдут, кому отдать капитал Валентина Гавриловича.

– Глупенькая, – как-то странно улыбнулась мать, и в глазах ее показались слезы то ли умиления, то ли радости.

Серафима Оскаровна приблизилась к дочери и ласково погладила ее по голове.

– В том-то и дело, – проговорила она, – что ты, Инночка, – теперь единственная наследница Вали.

– Что ты такое говоришь? – Инна посмотрела на мать с удивлением и страхом. – Мама, ты здорова?

– Здорова, как никогда, – быстро проговорила Нерадько, – но пришло время для того, чтобы сказать тебе правду.

Взгляд широко открытых глаз Инны остановился на материнском лице.

– Инночка, прости меня, но твой отец не Артур Нерадько, а Валентин Бельтюков.

– Мама!

Где-то совсем рядом скрипнула дверь.

– Тихо, доченька, тихо, иди к себе. Я тоже скоро приду, только вот справлюсь с одним срочным делом. А ты иди.

Нерадько заспешила к двери, а Инна осталась стоять у окна. Она была настолько ошарашена услышанным от матери, что не могла прийти в себя.

Разве можно поверить в то, что теперь она – единственная законная наследница всего состояния миллиардера Бельтюкова?

«Нет, мама скорее всего заблуждается…»

И тут Инна почувствовала, как что-то сдавило ее шею. Она попыталась схватиться за удавку и ослабить ее, но пальцы ее скользили, воздуха не хватало, она сделала последний рывок, и свет померк перед ее глазами.

Глава 12

Мирослава сидела на диване в гостиной и читала книгу. Торшер уютно освещал страницы.

Дон лежал рядом с хозяйкой, вытянутые лапы кота касались ее колен.

Вошел Морис и присел рядом, стараясь не потревожить кота.

На колени Мирославы он положил распечатку информации, выуженной им из Интернета.

Волгина стала быстро читать, сменяя один лист другим.

– Это проливает свет на то, что вас интересует? – спросил Миндаугас.

Она кивнула:

– Помогает составить представление об интересующей меня особе.

– Слухи могут быть неточными или даже лживыми, – заметил он.

– Конечно, – согласилась Мирослава, – но на безрыбье – и рак рыба.

– Наверное, ее подруги могли бы более… – Он хотел сказать – объективно, но тотчас спохватился и нашел более подходящее слово: —…подробно рассказать о ней.

– Они и рассказали, – улыбнулась Мирослава.

И тут же спросила:

– Может, нам с тобой куда-нибудь поехать?

– Куда?

– В ресторан или в театр…

– Я бы хотел в музей.

– Поедем в музей.

– Когда?

– Да хоть завтра.

– У нас будет время?

– Угу. Я решила устроить себе выходной.

Волгина выполнила свое обещание, и после завтрака они поехали в музей. Морис выбрал Художественный.

Детектив задержалась перед входом в музей, чтобы еще раз прочитать высеченную на памятной доске надпись: «Есть одна священная война – это война трудящихся против эксплуататоров».

Да, прав Наполеонов, никуда не делась из их крови классовая ненависть, бурлившая в крови их дедов и прадедов.

Мирослава была в Художественном музее уже не раз, но не стала роптать, когда Миндаугас купил билеты на всю экспозицию, а это два этажа со множеством залов.

Они ходили по музею четыре с половиной часа, пока окончательно не выдохлись и не потеряли способность впитывать прекрасное…

– Остальное – в следующий раз, – проговорил сжалившийся над Мирославой Миндаугас.

– А ты еще полон сил? – усмехнулась она.

– Не то чтобы очень, но… – улыбнулся он в ответ.

После музея они посидели в «Старой кофейне», потом отправились бродить по набережной.

Серая Волга сонно шевелилась, накатывая пенные волны на песок.

На другом берегу виднелась полоска безлиственного леса, а дальше синели горы.

С реки дул холодный ветер, поэтому гулять было некомфортно, и они решили возвращаться.

А когда подъехали к дому – увидели живописную картину. Шура Наполеонов, голодный и злой, бегал вокруг своей машины, ругаясь почему-то по-английски. Скорее всего, чтобы не распугать непристойными выражениями местных сорок, слетевшихся на него поглазеть.

Время от времени он забирался в автомобиль и гудел клаксоном, потом набирал один за другим номера телефонов и снова начинал бегать и ругаться.

Мирослава прыснула.

А Морис проговорил виновато:

– Мы же отключили в музее сотовые телефоны и забыли их включить.

Из-за забора Шуре отвечал степенным мяуканьем Дон. Он словно хотел образумить негодующего Наполеонова и донести до него очевидное: хозяев нет дома.

Но Шуру успокоить было не так-то просто.

– Чего ты мявкаешь? – огрызался он на кота. – Лучше открой ворота.

– Мяв, – коротко ответил Дон, – мол, не могу.

Как ни странно, но Наполеонов его понял и завопил:

– А что ты вообще можешь?!

Кот счел ниже своего достоинства продолжать разговор на повышенных тонах и гордо удалился на крыльцо.

– Ты меня слышишь?! – крикнул Шура.

Дон промолчал.

Зато ответила Мирослава:

– Слышу, слышу.

Шура резко повернулся и увидел неслышно подъехавший к нему почти вплотную «БМВ».

– Где вас носит целый день? – спросил он тоном, далеким от дружелюбного.

– В музей ходили.

– Куда?!

– В музей. А потом пообедали в «Старой кофейне».

– Пообедали?! – взъярился Шура.

– Потом гуляли по набережной.

– А почему не по Бродвею?!

– А мы – патриоты.

– И за что только Шумская вам деньги платит?!

– За то же, за что тебе платит государство из денег налогоплательщиков.

– Все! – сказал Морис. – Брейк!

Шура запыхтел как паровоз и обратился к Миндаугасу:

– Только не говори, что есть в доме абсолютно нечего.

– Почему же нечего, – миролюбиво отозвался Миндаугас, – сейчас разогрею тушеное мясо и быстро приготовлю цветную капусту.

– А что из сладкого?

– Полная коробка заварных кексов и мороженое.

– Я тебя люблю, – умиротворенно вздохнул Шура.

Мирослава весело расхохоталась.

А Морис молча отворил ворота, и два автомобиля один за другим въехали во двор.

Дон бросился навстречу хозяйке и запрыгнул ей на плечо, откуда сердито стал коситься на Наполеонова.

– Будешь теперь у него прощенья просить, – хмыкнула Волгина.

– Как же, сейчас, – отозвался Шура. Однако про себя подумал, что помириться с котом так или иначе придется…

С этим теневым хозяином дома лучше жить в мире.

Вскоре кухня наполнилась восхитительными ароматами тушеного мяса, лука, овощей, и все сели за стол. К приятным запахам прибавился тонкий аромат жасмина, который источал пар, поднимавшийся над чашками с чаем.

Шура погрузился в благостное состояние духа, тем более что и кот, получивший свою порцию вкусного мяса, решил забыть старые обиды и больше не фыркал на него презрительно.

Но Волгина решила, что пора вывести друга детства из мира сладких грез в реальность.

– Верещака нашли? – спросила Мирослава у следователя.

– Нет пока, – ответил он неохотно.

Она укоризненно покачала головой.

– А у тебя есть идеи? – спросил он.

– Вырисовываются.

– Поделись.

– Фигушки.

– А еще подруга детства. – Шура сделал вид, что обиделся.

Мирослава фыркнула, а потом сказала:

– Вот проверю, тогда скажу. Может, еще за помощью к тебе обращусь.

– Обращайся, – разрешил он великодушно, зная наперед, что все лавры достанутся ему.

И она обратилась через неделю:

– Шур, мне нужны сотрудники и ордер.

– Какой еще ордер? – удивился он.

– Для проникновения на дачу.

– Так…

– Там Верещак.

– Откуда ты знаешь?

– Интуиция…

– На основании интуиции ордер не выдается.

– Так вроде Верещак числится у тебя в подозреваемых?

– Не так, чтобы… – протянул он нерешительно.

– Тогда хотя бы сотрудников, а лучше – ОМОН.

– Все, приехали! ОМОН-то зачем?

– Для обезвреживания вооруженной до зубов охраны.

– Откуда ты знаешь, что они вооружены?

– Из своих источников, – парировала она.

– И больше ничего, никаких препятствий? – усмехнулся он.

– С волкодавами я сама справлюсь, – беззаботно отмахнулась она.

– С какими волкодавами? – поперхнулся следователь.

– Ну, там еще собачки.

– Понятно, – только и произнес он, потому что насчет собак не сомневался. За подругой было замечено с детства, что животные воспринимают ее как своего старшего друга или хозяйку. Трудно сказать, как ей это удавалось, но самые свирепые из них лизали ей руки. Сама Мирослава говорила, что это выходит само собой. А брат Виктор подшучивал: «Ну, чего ты, Шура, хочешь, колдунья – она и есть колдунья». – «Сам ты колдун», – фыркала сестра…

– Рассказывай подробней, – велел Наполеонов.

– Я уверена, что Верещак все это время находился на даче Лены Кокориной.

– Почему ты так решила? Только без ссылок на интуицию, – предупредил он.

– Подруга Евгении давно и сильно увлечена Верещаком. Предполагаю, чтобы поссорить их с Женей, она сняла на видео все, что произошло на вечеринке, потом показала запись Адаму. Напоила его и увезла.

– Версия так себе, – пробормотал он.

– Ты не хочешь рискнуть? – усмехнулась она.

– Ага, я рискну, и голова моя с плеч. Тебе хорошо, ты вольная птица…

– Как хочешь, – отозвалась она, – без тебя справлюсь, – и положила трубку.

Он тотчас перезвонил и засопел сердито:

– Ну чего ты сразу трубками бросаешься? – И, предчувствуя, что она опять отключится, быстро проговорил: – Да сделаю я, что ты просишь, сделаю! – И добавил: – Если из следователей меня выпрут, перееду к вам насовсем, будете кормить меня до пенсии.

– Шура! – весело расхохоталась Мирослава. – Если тебя выгонят с работы, то пенсии тебе не видать как своих ушей.

– Издеваешься? – спросил он.

– Ага, – радостно подтвердила она.

– Ладно, подъезжай по-быстрому в отдел, поедем задерживать этого особо опасного преступника.

– Подозреваемого, – поправила она.

– Точно, подозреваемого, – весело согласился он, уже окончательно решившись на действие.

Охрана элитного дачного поселка не посмела пререкаться с полицией и ОМОНом. Себе дороже.

Так что правоохранительные органы беспрепятственно добрались до дачи владельца «Му и компания».

– Открывайте, – забарабанил Наполеонов, – вот ордер на обыск.

– Шура, там есть переговорное устройство, – шепнула топтавшаяся рядом Василиса Воеводина.

Наполеонов собрался ответить, но не успел.

– Используй свой ордер знаешь, для чего… – заржали за забором.

– Открывайте, ребята, – махнул следователь высыпавшемуся из машины ОМОНу.

– Хорошо мальчики работают, слаженно, – подмигнула Василиса Мирославе. Та кивнула, соглашаясь с начальником убойного отдела.

Василиса Воеводина заняла эту должность не так давно. Она очень нервничала из-за своего, как ей казалось, несолидного возраста и всячески старалась выглядеть старше. Но сотрудники приняли ее довольно быстро, разглядев в ней профессионала и просто порядочного человека.

Василиса, как и Мирослава, не красилась и не носила высоких каблуков.

Но у женщин было существенное различие в жизненных ожиданиях. И если Мирославе было наплевать на карьеру и звания, то Воеводина страстно мечтала не о луне с неба, а о звездах на погонах. В перспективе – о генеральских.

Василиса не делала тайны из своих устремлений, но ни у кого не возникало сомнений, что все ступени карьерного роста она будет преодолевать достойно, не наступая на головы других.

В уголке губ Василисы почти постоянно виднелась соломинка. Она не так давно бросила курить и соломинкой заменяла сигарету.

Ворота были открыты, охранники лежали вниз лицом.

А на защиту бросившихся на полицию волкодавов грудью встала Волгина. Она сграбастала их, как кутят, и те, ошалев, лишь взглянули ей в глаза и стали вилять хвостами и тихо повизгивать.

– Где у вас тут вольер? – спросила Мирослава охранника, который лежал к ней ближе всех остальных.

Он пробурчал что-то невразумительное, но, судя по интонации, злое.

– Отвечай, когда тебя девушка спрашивает, – толкнул его один из сотрудников.

Получив ощутимый тычок, охранник сразу стал вежливым и доходчиво разъяснил местонахождение вольера.

– Так-то лучше, – усмехнулся полицейский.

Мирослава мигом отволокла собак в вольер.

– Посидите тут, пока все успокоится, – сказала она, потрепав их на прощание по загривкам. И бегом вернулась назад.

Хозяйка дачи тем временем звонила в полицию.

– Полиция, полиция! – кричала она в трубку. – Приезжайте скорее! К нам ворвались вооруженные люди.

– Адрес?

И, услышав ответ, весело проговорили:

– Так к вам уже уехала полиция.

Тем временем Наполеонов, Воеводина, Волгина и несколько оперативников уже поднялись на крыльцо, позвонили и на перепуганное «Кто это?!» вежливо ответили: «Полиция!»

Наполеонов и Воеводина раскрыли свои удостоверения.

Лязгнули замки, и дверь открылась.

Все увидели симпатичную тоненькую девушку с распущенными каштановыми волосами и перепуганными беличьими глазами. Шелковые полы ее роскошного длинного халата были расшиты райскими птицами.

– Красота, – тихо вырвалось у Василисы.

– Вы хозяйка этого дома?

– Да, я Елена Кокорина, – все еще испуганно ответила девушка и тут же спросила: – Вы правда из полиции?

– Так вы же видели удостоверения.

– А зачем вы сломали ворота? – неожиданно резко взвизгнула она. – И охрану мордой на землю положили?!

– Так не открывали же, оказывали сопротивление, – флегматично пояснил Наполеонов.

– Я буду жаловаться!

– Это сколько угодно, – усмехнулась Василиса и танком пошла на хозяйку дома.

Кокорина невольно отступила, и вся компания ввалилась в дом.

– Вы нам, собственно, и не нужны, – сказал Наполеонов.

– Что?!

– Верещак Адам Сергеевич находится в этом доме?

– Да, но… – проговорила девушка растерянно.

– Что «но»?

– Он пьян.

– Давно? – усмехнулся Наполеонов.

– Уже вторую неделю.

– Где Адам находился… – Мирослава назвала день убийства Бельтюковой.

– Да здесь же и находился! – ударила пяткой в пол Кокорина.

– А хороша кобылка, – обронил кто-то из оперативников. И, получив испепеляющий взгляд Воеводиной, прошептал: – Что, уж и пошутить нельзя, Василиса Никитична?

– Дома с тещей будете шутить, старший лейтенант.

– Так я не женат, – ответил тот и тут же прикусил язык.

– Когда вы приехали с Верещаком на дачу? – допытывалась Мирослава.

Кокорина назвала дату за два дня до убийства Евгении.

– Вы его привезли?

– Ну, привезла, привезла! – ответила Кокорина вызывающе.

– Прямо по песне Аллегровой выходит, – вздохнул Наполеонов печально, – я его угнала…

Видя, что Кокорина намерена отстаивать свое право увозить понравившихся ей мужчин, Мирослава сказала:

– Ваша подруга Евгения Бельтюкова задушена.

– Как задушена? – оторопела Кокорина, а потом взвизгнула и прикрыла себе рот.

– Кто может подтвердить, что вы и Верещак все это время находились на даче и не покидали ее?

– Охрана может, – растерянно проговорила Елена и тут же всполошилась: – Вы что же, подозреваете нас?!

– Мы всех подозреваем.

– Но это же глупо! А, да, еще охрана поселка может подтвердить, что мы никуда не выезжали.

– Проверим.

– Но кто, кто задушил Женьку? – закричала, внезапно осознав случившееся, Кокорина.

– Мы тоже хотели бы это узнать.

– А теперь нам нужно поговорить с Адамом.

– Но он…

– Неважно!

Хозяйка дома, уяснив, что спорить бесполезно, направилась в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

Адам Верещак лежал на спине в одежде и попеременно стонал и пыхтел.

– Зуфар Раисович, – обратился Наполеонов к медэксперту Илинханову, – ты можешь что-нибудь сделать с этим паровозиком из Ромашкова?

Илинханов тяжело вздохнул, посмотрел внимательнее на Верещака и проговорил с ноткой сожаления:

– Он жив…

– Конечно, жив! – воскликнул следователь. – Но мне надо, чтобы он мог говорить.

– Ладно, – сказал медэксперт, – выйдите все, кроме… – Он указал на дюжего оперативника. – Вы останетесь, помогать мне будете.

– Ну, чего застыли, как в заключительной сцене «Ревизора»! – замахал руками на присутствующих следователь. – Сказал же Зуфар Раисович: «Выметайтесь!»

– И вы, гражданка, тоже, – обратился он к Кокориной.

Василиса расхохоталась, подхватила Мирославу под руку, а когда они оказались в коридоре, шепнула:

– Любит наш Шура поруководить.

– Есть такое, – с улыбкой согласилась Мирослава.

– Правда, что вы дружите с ним с самого детства?

– А что, Шура не рассказывал вам, как мы в детском саду сидели на одном горшке? – тихо засмеялась Мирослава.

– Нет…

– Расскажет еще. Хотя ни я, ни он в детский сад не ходили.

– А как же?

– Просто таким образом Шура хочет подчеркнуть глубину исторических корней нашей дружбы. Если бы это было возможно, он бы стал уверять, что дружить мы с ним начали еще в античные времена. А в свидетели призвал бы Светония.

Василиса тоже рассмеялась.

– Но вообще-то мы с Шуркой действительно дружим с раннего детства. И я благодарна судьбе, что у меня есть такой друг, – добавила она серьезно.

Василиса понимающе кивнула.

– О чем шепчемся? – подлетел к ним следователь.

– Так, о своем, о девичьем, – отмахнулись они от него и одновременно прыснули со смеха – до того следователь в этот момент походил на сердито напыжившегося воробья.

– Ну, ну, веселитесь, веселитесь, – пробормотал он и быстро отошел.

Казалось, что время тянется очень долго.

Кокорина предложила пройти в гостиную и там подождать.

Но все упорно оставались стоять в коридоре.

Сама Елена прислонилась спиной к стене и обводила полицейских угрюмым взглядом. Их присутствие раздражало ее, но она понимала, что они не уйдут, пока не выяснят то, зачем пришли.

И она не знала, что для нее лучше – чтобы Адама не удалось привести в чувство или чтобы он протрезвел настолько, чтобы смог выложить им правду.

Наконец дверь приоткрылась, и медэксперт жестом пригласил их войти.

Но Наполеонов взял с собой только Кокорину, Мирославу и Василису, остальным велел дожидаться в коридоре.

Верещак теперь сидел на стуле. Его плечи были опущены, веки набрякли, а глаза поражали отсутствием в них даже проблеска мысли.

– Вот, сделал все, что мог, – развел руками медэксперт.

– Говорить он может? – спросил Наполеонов.

– Может.

– А соображать?

Илинханов пожал плечами.

– Как вы оказались здесь? – спросил следователь Верещака.

Ответом ему было молчание, Верещак даже головы не повернул.

– Как давно вы здесь находитесь?

Результат – тот же.

– Почему вы проигнорировали похороны Евгении Бельтюковой? – спросила Мирослава.

Голова Верещака повернулась в ее сторону.

– Какие похороны? – спросил он недоуменно и потер лоб тыльной стороной руки.

– Вашей любимой девушки.

– Девушки? Любимой? – переспросил он.

– Ну, мы не знаем. Может быть, вы разлюбили Евгению настолько, что убили ее.

– Как убил?! – стало заметно, что мысли в голове Верещака зашевелились.

– Задушили черным чулком. Вы, вы, гражданин Верещак! – не выдержал следователь.

– Я – Женю?! Да вы с ума сошли! – Адам вскочил со стула. Но был тут же водворен дюжим оперативником на прежнее место. – Вы лжете! – закричал Верещак, пытаясь вырваться из удерживающих его рук.

Но силы были неравные, накачанный оперативник без видимых усилий удерживал циркового артиста, организм которого был изнурен чрезмерным злоупотреблением алкоголя.

– Да не вертитесь вы, как уж на сковородке! – прикрикнул на него следователь. – Отвечайте, за что вы убили Евгению Бельтюкову?

– Я никого не убивал!

И обращаясь к оперативнику:

– Да отпустите же меня, наконец!

– А вы будете паинькой и станете сидеть смирно? – спросил тот голосом заботливой няньки.

– Буду!

– Обещаете?

– Обещаю!

– Отпусти его, – велел Шура, – но стой рядом.

Оперативник кивнул и разжал крепкие, но далеко не дружеские объятия.

Верещак встряхнулся всем телом, как бродячий пес, попавший под ливень.

Он изо всех сил пытался справиться с волнами накатывающей на него дурноты. Адам никак не мог уразуметь, что Женя убита. Вдруг его просто жестоко разыгрывают?

– Я вам не верю, – сказал он.

– В смысле? – удивился следователь.

– Женя жива и здорова.

– Так, – проговорил Наполеонов, – такое впечатление, что вы, гражданин Верещак, все это время пребывали не в загородном доме нувориша.

– Не имеете права! – неожиданно взвизгнула Кокорина.

– Не понял? – оглянулся следователь.

– Мой отец не нувориш! – Елена топнула ногой. – Он – честный предприниматель!

У Наполеонова уже вертелся на языке ядовитый вопрос: «А где твой папаша, так называемый честный предприниматель, деньги взял на открытие бизнеса?» Но ничего такого он не сказал, негоже следователю пререкаться со свидетелями.

– Ну, так вот, господин артист, – повернулся он снова к Верещаку, – у меня складывается такое впечатление, что все это время вы пребывали не в загородном доме товарища предпринимателя, – не смог он удержаться от иронии, – а в пещере каменного века.

– Почему это?! – взвилась Кокорина.

– Помолчите! – рявкнула Василиса и посмотрела на Елену таким тяжелым взглядом, что та невольно прикусила язык.

– Да потому, – ответил Наполеонов, – что о смерти Бельтюковой сообщали все газеты и местные телекомпании. А уж в Интернете, несомненно, об этом судачили все, кому не лень. И только вы, господин артист, и ваша новая возлюбленная ничего не знали.

– Она мне не возлюбленная, – хмуро проговорил Верещак, не глядя в сторону Кокориной.

– Ну, новая подружка, – легко согласился следователь.

– И не подружка! – рявкнул Верещак.

– Что же вы в таком случае здесь делаете? И зачем вообще сюда приехали?

– Я не помню, – уныло обронил Адам.

– Чего не помните?

– Как я здесь оказался и сколько времени тут нахожусь.

– Приехали! – всплеснул руками Наполеонов.

– А что вы помните? – осторожно спросила Мирослава.

– Последнее, что я помню – это ночной клуб. Я пил… А потом подошла она, – он кивнул на Кокорину.

– И стала с вами разговаривать?

– Нет, она больше молчала. Делала вид, что сочувствует, – хмыкнул Верещак.

– А вам нужно было сочувствовать?

– Я никого не просил!

– Адам, почему вы решили напиться?

– Это мое дело!

– Не совсем. Я разговаривала с вашими друзьями Колей Потаповым и Семеном Дулей, так они заверили меня, что вы не пьете.

– Вы видели Колю и Сеню? – встрепенулся он.

– Да, – подтвердила Мирослава, – и они очень беспокоятся о вас. И не только они, Иван Васильевич и Илья Савельевич тоже…

– Выходит, что я всех подвел, – опустил голову Верещак.

– Адам, мы очень хотим найти того, кто убил Евгению, помогите нам, пожалуйста, – Мирослава подошла поближе и присела перед ним на корточки.

– Значит, это правда, что Женю…

Мирослава кивнула.

– Поклянитесь! – потребовал он.

Она встала, вынула из кармана джинсов вырезанную из газеты статью и положила ему на колени.

Он читал ее молча, а потом вдруг зарыдал.

Верещак раскачивался из стороны в сторону, слезы градом текли по его лицу, а он их даже не вытирал.

Некоторые из присутствующих чувствовали себя неловко.

Непривычное зрелище: здоровый взрослый мужчина, плачущий навзрыд.

Мирослава оглянулась на Илинханова.

Он понял ее, порылся в своем чемоданчике, достал какую-то склянку, накапал из нее жидкости в стаканчик и добавил воды из стоящего возле кровати кувшина, после чего протянул питье Адаму. Тот покорно выпил, и вскоре рыдания прекратились.

– Адам Сергеевич, – снова подошла к нему поближе Мирослава, – скажите нам, пожалуйста, почему вы, человек в принципе непьющий, решили напиться? Поверьте, это очень важно! – Она сделала нажим на последнее предложение.

– Я не мог выносить боли! – Он поднял глаза на Мирославу и с силой ударил себя в грудь: – Не мог, понимаете?!

– Стараюсь понять, – ответила она, – отчего вам стало больно?

– От того, что я увидел на дискете. Понимаете, они там все! И Женька тоже! Что они там вытворяли! Боже мой! – Он закрыл ладонями лицо.

– Догадываюсь, – обронила она.

Он отнял руки от лица и, глядя на Мирославу, проговорил:

– Я даже представить себе не мог, что она способна на такое! Женька! Моя Женька!

Мирослава слушала его молча, понимая, что любое слово сейчас может оказаться не просто лишним, но губительным.

Все остальные тоже притихли, почувствовав, что Адам Верещак исповедуется сейчас только перед Мирославой Волгиной, и любая реплика другого человека спугнет его и заставит замолчать.

– Я когда это все увидел, – продолжил Верещак, – чуть не рехнулся от горя. Я решил – все! Порву с ней! Но это решение обезболило мое сердце всего на несколько минут. А потом опять стало так больно, хоть кричи и катайся по земле.

– И вы пошли в клуб? – выдохнула Волгина чуть слышно.

– Да, – кивнул он, – я впервые в жизни решил напиться. Но алкоголь так долго не действовал, что я уже потерял всякую надежду. Потом пришла она. – Он снова кивнул в сторону притихшей Елены Кокориной.

– Она предложила вам поехать к ней?

– Нет. – Он покачал головой.

– Но вы каким-то образом оказались здесь…

– Я ничего не помню. Настал миг, когда кто-то словно вырубил свет. И я ничего больше не помню. Вы верите мне?

– Верю.

И вдруг Адам вскочил со стула и бросился к Кокориной.

– Говори! – закричал он. – Это ты послала мне видео той оргии?! Ну, отвечай! – И он вцепился в горло дочери предпринимателя.

Подбежавшие оперативник и медэксперт еле-еле оторвали Адама от перепуганной девушки.

– Нет, это не я! – кричала она, топая и мотая головой.

– А кто, отвечай! – Адам снова кинулся к ней, но был остановлен ворвавшимися на крики двумя дюжими парнями в масках.

– Мирон! – выкрикнула она.

Мирослава взяла девушку за руку и повела в другую комнату.

Следом за ней вышли Наполеонов и Василиса Воеводина. Потом подтянулись оперативники.

– Мирон знал, что я влюблена в Адама.

– Откуда?

– Женька проболталась.

– Это он попросил вас снять происходящее на… – Шура щелкнул пальцами, подыскивая подходящее слово для характеристики действа.

– На вечеринке? – подсказала Мирослава.

Следователь кивнул:

– Да.

– Откуда он узнал о том, что она состоится?

– Да Женька сама ему сказала, еще и похвасталась, что мы там все оторвемся по полной программе.

– И вы согласились?

– На что? – горько усмехнулась она.

– Снять происходившее на видео.

– Да, почему нет? – Она пожала плечами.

– Но ведь Евгения была вашей подругой. Да и другие ваши подруги, предполагаю, смотрелись на пленке, мягко говоря, экстравагантно? – спросила Мирослава.

Но Елена вместо ответа только усмехнулась.

– Адам, увидев все это, пришел в ярость?

– Да.

– А Мирону было все равно?

Она пожала плечами:

– Не в курсе. Знаю только, что его целью было разлучить Адама и Евгению.

– Зачем?

– Откуда мне знать! – окрысилась она.

– Ну, что ж, вы лично получили то, что хотели.

– Чего я получила?!

– Адама.

– В стельку пьяного! Еле в машину его с помощью охранников загрузила, привезла сюда, выгрузила. А потом только и делала, что утешала его и выхаживала. А он опять требовал выпивки! Снова и снова!

– Надеюсь, что он все-таки полностью расплатился за вашу заботу в постели, – усмехнулась Мирослава.

– Издеваетесь?! Этот гад меня ни разу не трахнул!

– Ах, вот как! Сочувствую, какое разочарование!

Девушка закрыла лицо руками и заревела в голос.

– Ладно, чего убиваться, – брезгливо пробормотал Наполеонов, – молодая, красивая, богатая, утешители в очередь выстроятся.

– А мне не надо очередь! Я Адама хочу.

Глава 13

Неосторожные слова матери едва не стоили Инне Нерадько жизни.

А спасла ее материнская интуиция.

Торопившаяся по неотложным делам Серафима Оскаровна неожиданно остановилась от пронзившей ее сердце острой боли. Сначала она ничего не поняла, хотела положить под язык валидол. Но ноги вдруг сами понесли ее на террасу, туда, где она оставила дочь.

Обратный путь женщина проделала почти бегом. Убийца услышал ее тяжелые шаги и выпустил из рук девушку. Удавка из черного чулка на ее горле ослабла. Инна упала.

Звук падения ее тела показался Серафиме Оскаровне страшным грохотом.

Она ворвалась на террасу, откуда за считаные секунды до этого ускользнул преступник.

Увидев дочь на полу, домоправительница, тяжело дыша, упала перед ней на колени и стала тормошить девушку, а потом громко зарыдала.

На террасу выскочила Клара, потом прибежала Вера. Увидев Инну, лежащую без чувств, Артамонова сразу позвонила в «Скорую».

А Клара попыталась оторвать Серафиму Оскаровну от девушки.

– Ей нужен приток свежего воздуха, – повторяла она, тормоша обезумевшую женщину.

Вера же сначала попыталась допытаться, что произошло, но тут ее взгляд упал на черный чулок.

– О, господи! – вырвалось у нее, и она снова схватилась за сотовый, на этот раз позвонив в полицию.

Минуту спустя ей пришло в голову, что нужно позвонить Наполеонову.

– Клара, побудь здесь, – крикнула она на ходу и помчалась к себе.

Там Вера вытряхнула из сумочки кучу визиток, торопливо нашла нужную и набрала номер телефона Наполеонова.

– Да, – устало произнес он.

– Александр Романович! Это Вера!

– Какая еще Вера?

– Артамонова! Вы что, забыли меня?

– Нет, отчего же, помню.

– Приезжайте, пожалуйста, скорее, на Инну напали.

– Кто?

– Не знаю!

– Она жива?

– Не знаю…

– Еду!

Первой приехала «Скорая». Врач сказал, что девушка в очень тяжелом состоянии. Инну погрузили на носилки и перенесли в машину. Серафима Оскаровна поехала с дочерью.

Две испуганные женщины остались на месте дожидаться полицию, которая прибыла к усадьбе почти одновременно с белой «девяткой» Наполеонова.

– Где она? – крикнул он Вере на бегу.

– Увезли в больницу. Серафима Оскаровна поехала с ней.

– Кто обнаружил девушку?

– Наверное, Серафима Оскаровна, – пролепетала Клара. – Я услышала, как кто-то рыдает, вошла и увидела сначала Серафиму Оскаровну и только потом Инну. Она лежала на полу.

– А рядом валялся вон тот черный чулок.

– Вы ничего здесь не трогали?

– Нет, – ответили обе женщины.

Полиция приступила к месту осмотра преступления.

Наполеонов спросил:

– Кто сейчас находится в доме?

Вера ответила, что, кажется, у себя Филипп Яковлевич, вся обслуга на месте, и вот она сама.

– А ваш муж?

– Он на работе, как всегда.

– А Мирон?

– Утром он куда-то уезжал, не знаю, вернулся ли…

– Автомобиль его в гараже?

– Автомобиль в гараже, но Мирон им не пользуется.

– Почему?

– Говорит, что после смерти Жени у него с нервами совсем плохо…

– Понятно. Позвоните ему, узнайте, где он. Я поднимусь к Филиппу Яковлевичу.

Поднявшись по лестнице, Наполеонов постучал в дверь квартиры брата покойного миллиардера.

Вскоре послышались довольно легкие шаги, и дверь открыли.

– Вы? – удивился Бельтюков.

– Я, – кивнул Наполеонов, – и с печальными новостями.

– С печальными новостями? – недоверчиво переспросил Филипп Яковлевич. – Что еще может случиться в этом доме? – вздохнул он.

– Совершено покушение на Инну Нерадько, – внимательно глядя в лицо Бельтюкова, ответил следователь.

– На Инну?! – искренне изумился мужчина и пробормотал растерянно: – Ничего не понимаю.

– Я тоже, – признался Наполеонов.

– Но какое отношение может иметь Инна к убийству Жени и смерти Вали?

– Хотел бы я это знать.

– Проходите, – проговорил хозяин и пошел в глубь квартиры.

Когда они расположились в кабинете Филиппа Яковлевича, который одновременно был и библиотекой, Наполеонов сказал:

– Есть еще одна деталь, связывающая Женю и Инну.

– Какая? – быстро спросил Бельтюков.

– Инну, как и Евгению, пытались задушить черным чулком.

– Вот как?! Вы думаете, что преступник заранее планировал убийство Инны?

– Пока не знаю.

– Но не носит же он постоянно при себе этот чулок?

– И этот вопрос пока остается без ответа. Каюсь, полиция допустила ошибку, когда не стала искать второй чулок из пары.

– Наверное, преступник взял оба чулка.

– И вполне вероятно, что на момент опроса свидетелей чулок все еще находился у него.

– Но кто же мог такое предположить, – проговорил Филипп Яковлевич, попытавшись утешить удрученного следователя.

Наполеонов ничего не ответил, но через минуту проговорил:

– Филипп Яковлевич, я вынужден спросить вас, где вы находились час назад?

– Здесь.

– Кто это может подтвердить?

– Никто. Я ведь не знал, что мне понадобится алиби. Иначе заранее бы подготовил его.

Наполеонов кивнул и поднялся, у двери оглянулся:

– Вы ведь никуда не собираетесь уезжать из города?

– Не беспокойтесь, я даже из усадьбы не собираюсь выезжать в ближайшее время.

Наполеонов снова кивнул.

– Но погодите, Александр Романович!

Следователь остановился.

– Где сейчас Инна?

– В больнице. Но ездить к ней пока не нужно.

– Да, я понимаю…

Серафима Оскаровна сидела возле постели дочери, смотрела на ее неподвижное бледное лицо и прислушивалась к завыванию ветра за окном.

Ей вспомнился тот давний день…

Она с утра поехала на кладбище и долго плакала на могиле мужа.

Вдова чувствовала себя настолько одинокой и никому не нужной, что ей хотелось выть в голос от тоски и отчаяния.

Неожиданно пошел снег. Случайно заметивший женщину сторож вывел ее за ворота и посадил в вызванное им такси.

– Куда? – спросил ее таксист, молодой чернявый парень с черными блестящими глазами.

Серафима Оскаровна машинально назвала адрес коттеджного поселка.

Парень присвистнул и спросил:

– А почему же вы не на машине?

Женщина в ответ только пожала плечами. Ей совсем не хотелось объяснять таксисту, что в элитном поселке не живет. Вернее, живет, но только потому, что работает в доме богатого человека.

К тому времени, как таксист довез ее до дома, разыгралась настоящая снежная буря. Водитель, торопливо выхватив деньги из рук пассажирки, поспешил уехать.

А Серафима Оскаровна подошла к воротам и замерла.

«Господи, что я здесь делаю? – билось в ее голове. – Это чужой дом, в нем посторонние люди, и никому из них нет дела до моих страданий».

Но возвращаться в свой собственный домик было еще страшнее. В нем вообще не было ни души, зато полно было воспоминаний. И еще у нее не было денег. Если она уйдет с работы, то жить ей будет не на что.

Пока Серафима Оскаровна стояла у ворот, снег почти полностью замел ее, превратив то ли в Снегурочку, то ли в снежную бабу.

В это время с дороги к воротам подъехал автомобиль. Он погудел пару раз. Потом дверь автомобиля открылась, и из нее вышел Валентин Бельтюков. Еще достаточно молодой, статный и красивый.

Он подошел к ней вплотную и воскликнул:

– Это вы, Серафима Оскаровна?! Что же вы стоите под снегопадом?

Она завороженно смотрела на него и не находила слов для ответа.

Вероятно, он понял ее состояние, так как подал сигнал охране, ворота распахнулись.

Миллиардер распорядился поставить в гараж его автомобиль, а сам подхватил Серафиму Оскаровну под руку и потащил в дом.

Она не помнила, как оказалась в той квартире, что он выделил для нее, не помнила, как он раздевал ее.

Уже потом, лежа с ним в постели, она ощущала приятный аромат, исходящий от его волос, и чувствовала жар его тела.

Ей было хорошо, чего скрывать, очень хорошо. Она забыла обо всех своих проблемах и печалях, растворившись в его ласках.

Он был и нежен, и страстен одновременно.

Ей хотелось, чтобы его ласки длились вечно.

Уснула она в его объятиях на рассвете.

А когда проснулась, его уже не было рядом.

Она сладко потянулась и зажмурила глаза.

И вдруг! Вдруг все вспомнила! Резко села и зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Что же она наделала?! Как она могла допустить это?

Но, боже, как же ей было хорошо с Валентином. С Валей…

Да, она назвала его Валей, это вырвалось у нее само собой от избытка чувств, переполнявших ее во время соития.

И он тихо рассмеялся и поцеловал ее в губы долгим умопомрачительным поцелуем.

Она и впрямь лишилась разума от его ласк. И разума, и воли к сопротивлению.

Если бы он после всего случившегося погрузил ее голую в автомобиль, вывез на реку и столкнул в прорубь, она бы и тогда не сопротивлялась.

Но он оставил ее спать в уютной теплой постели, смятые простыни которой были пропитаны их взаимной страстью.

Этой их ночи любви не было суждено повториться.

Когда она на следующий день вошла к нему с докладом о делах в доме, он повел себя так, словно между ними ничего и не было.

Серафима Оскаровна была растеряна, потом подавлена, но, подумав хорошенько, решила принять предложенные правила игры и стала вести себя с Бельтюковым так, как и положено домоправительнице.

Тому, что у нее не пришли месячные, она не придала значения. Ведь так бывает на нервной почве.

Но потом, когда ее стало мутить утром, она перепугалась и побежала к врачу, который и сообщил ей, что она беременна.

Вернувшись домой сама не своя, она на ватных ногах поднялась к нему в кабинет и выложила с порога:

– Я беременна.

Он молчал.

Женщине казалось, что эта звенящая тишина сейчас раздавит ее.

Она закусила губу и тихо спросила:

– Мне делать аборт?

– Что за глупости?! – рявкнул он и добавил уже тише: – Рожай.

– Но как же? – вырвалось у нее.

– Я не дам пропасть ни тебе, ни твоему ребенку, – сухо проговорил он. И она поняла, что разговор окончен.

Точно тень, с опущенной головой выскользнула она из кабинета.

И все время до родов старалась как можно реже попадаться ему на глаза.

Когда пришел срок, она собралась в роддом, к которому была приписана.

Но рожать ее отвезли в элитную клинику, она лежала в одноместной палате, окруженная комфортом и заботой.

Ребенка записали на ее покойного мужа.

Так появилась на свет Инна Артуровна Нерадько.

Миллиардер не обманул свою домоправительницу. Как и обещал, он щедро спонсировал Серафиму Оскаровну.

Поначалу Инна вообще воспитывалась вместе с дочерью Бельтюкова Женей и его племянником Мироном.

Потом Инну отправили учиться. Несмотря на то что она сумела поступить на бюджетное отделение вуза, Валентин Гаврилович давал деньги матери на все нужды девушки, стараясь не демонстрировать свое участие в ее судьбе.

Но то, что Инна сначала воспитывалась вместе с Евгенией и Мироном, а потом была как бы удалена из их круга, в дальнейшем сильно ранило девушку.

Она была уверена, что ни в чем не уступает дочке миллиардера, просто у нее нет богатого папы.

«И это несправедливо!» – считала Инна.

Серафима Оскаровна часто рассказывала дочери о своем покойном муже, говорила, каким замечательным он был человеком и как они были счастливы вместе.

Но Инна пропускала слова матери мимо ушей, а потом и вовсе перестала ее слушать. Ну что ей за дело до человека, которого она ни разу в жизни не видела? Пусть он был ее биологическим отцом. Но в жизни никакого отца у нее не было…

Инне стало заметно лучше. Она уже могла разговаривать, но тем не менее молчала целыми днями.

А Серафима Оскаровна сидела рядом и тихо вздыхала. Она не решалась снова заговорить с дочерью о ее отце.

В душе Нерадько царило смятение. Она понимала, что будет вынуждена рассказать правду, и в то же время ей было боязно и стыдно. Хотя она не совершила ничего ужасного, ничего не украла, мужа чужого из семьи не увела. Да, позволила себя соблазнить и родила ребенка. Но разве это преступление?

Следователь приехал в больницу, и для разговора с ним Серафиму Оскаровну пригласили в кабинет главного врача, который тот временно уступил Наполеонову.

Нерадько вошла и замерла возле двери.

– Что же вы остановились, Серафима Оскаровна? – спросил он вежливо. – Проходите, садитесь.

И она прошла и села, сложила руки на коленях и поджала губы.

– Врачи говорят, что вашей дочери стало лучше и скоро она совсем поправится.

Нерадько кивнула, все так же не размыкая губ.

– Вы не знаете, почему преступник напал на вашу дочь? – спросил Наполеонов.

Серафима Оскаровна опустила голову, а потом зарыдала.

– Так, – сказал Наполеонов, не пытаясь ее успокоить, – рассказывайте все, что вам известно.

Но женщина молчала.

– Вы что же, намерены покрывать убийцу Бельтюковой? – повысил он голос. – Того, кто едва не лишил вас единственной дочери?

– Но я не знаю, кто на нее напал! – вырвалось у Нерадько.

– Зато знаете причину, по которой он это сделал!

Серафима Оскаровна кивнула.

– Рассказывайте!

– Да тут и рассказывать нечего, – начала она и выложила следователю всю свою историю.

После этого ей стало значительно легче, точно она сбросила с плеч огромный камень, который носила все эти годы.

– Кто мог знать об этом? – спросил Наполеонов.

– Не знаю…

– Почему на Инну напали именно теперь, а не год назад или еще раньше?

– Это я виновата, – вздохнула Нерадько.

– И в чем состоит ваша вина?

– Я как раз в тот день рассказала Инне, кто именно ее отец.

– И?

– Кто-то подслушал нас, – проговорила женщина.

– Почему вы так решили?

– Я услышала какой-то шорох.

– Вы знаете, кто это был?

Она покачала головой:

– Я сразу не придала этому значения, а потом меня точно кто-то в сердце ножом кольнул, я и бросилась бежать обратно.

– Преступник, услышав ваши шаги, сбежал, как я понимаю.

Она тяжело вздохнула.

– И вы ничего не заметили?

– Ничего…

– Серафима Оскаровна, подумайте хорошо, может, вы сами раньше кому-то говорили о том, что рассказали мне?

– Нет, никому, – ответила она уверенно.

– Может, подругам?

– Нет у меня подруг.

– Родственникам?

– Из родственников у меня только Осип Михайлович Белавин, который служит помощником садовника. Он в какой-то мере заменил Инне отца. Но я никогда ничего ему не говорила. Осип уверен, что Инна – дочь Артура.

– Ну, что ж, – вздохнул следователь, – вы можете вернуться в палату к дочери.

– Я знаю, что ничем не помогла вам, – проговорила она, вставая, – но, умоляю вас, найдите его! Хотите, я на колени перед вами встану?!

– Вы эти глупости бросьте! – рассердился Наполеонов.

– Но ведь, если вы не найдете его, он убьет мою Инночку! – заплакала Нерадько.

– Никто никакого вреда больше вашей дочери не причинит. – Следователь подошел к женщине и тихонько дотронулся до ее плеча. – Не волнуйтесь, Серафима Оскаровна, Инна будет под охраной. А этого негодяя мы непременно найдем.

Она посмотрела ему в глаза и всхлипнула.

– Возьмите себя в руки, – он снова погладил ее по плечу, – ведь если вы будете плакать, то и Инна станет расстраиваться. А ей сейчас необходим покой.

Она послушно кивнула.

– Ну, вот и хорошо, идите, умойтесь и возвращайтесь в палату.

Едва дверь за Серафимой Оскаровной затворилась, как ее снова открыли, и в кабинет заглянул главный врач.

– Заходите, заходите, Роман Ильич, – воскликнул следователь, – я как раз собирался освободить вашу территорию.

– Может, чайку? – предложил главный врач.

– Да нет, спасибо, – вежливо отказался Наполеонов, удивившись самому себе.

И чтобы хоть как-то оправдаться в своих глазах, подумал про себя: «Вечер на дворе, скоро ехать к Мирославе, а там пирожки…»

Морис и впрямь накануне обещал напечь пирожков и спросил у Наполеонова, с какой начинкой он хочет.

Шура проглотил слюну и ответил:

– С любой, только побольше.

Мирослава, как всегда, фыркнула, точно кошка, а Миндаугас сохранил невозмутимость.

Снега выпало много, но дороги успели расчистить, так что до коттеджного поселка Наполеонов доехал без дорожных приключений.

Чем дальше оставался город, тем явственнее становилось ощущение сказки…

За окном автомобиля плыла рождественская картинка.

Все было запорошено снегом, деревья покрылись инеем. Нежный свет затухающего дня разрисовал их вершины розовым и золотистым, точно обвел по контуру тонкой кисточкой, а потом пролил на все это трепетную синеву.

И теперь синь и серебро лились в просветы ветвей.

Из-за поворота вылетела «Тойота» и с визгом промчалась мимо.

Наполеонов крепче взялся за руль и сам себе сделал внушение: «Смотри на дорогу, а не на красоты природы, эстет выискался!»

В доме Мирославы вкусно пахло выпечкой и ароматным чаем на лесных травах.

– Ох, как хочется есть! – Наполеонов потер в предвкушении только что вымытые руки.

– Подожди немного, – сказал Морис.

– Все жди да жди, – пробормотал Шура.

– Ну что ты будешь делать, – усмехнулась Мирослава, расставляя на столе тарелки, – нудит и нудит. Просто нудист какой-то.

– Это по Фрейду, – ухмыльнулся Шура, – ты мечтаешь увидеть меня на нудистском пляже.

– А то, – весело отозвалась она, – вся извелась от мечтаний.

Дон, лежа в кресле, переводил взгляд с Мирославы на Шуру и обратно.

В дверях появился Морис с огромным подносом, на котором стояли тарелки с пирожками. Расставляя их на столе, он попутно информировал Шуру:

– Это с мясом и рисом, это с печенкой, это с капустой и яйцами, это с яблоками, это с клубничным вареньем…

– Ох, можешь не объяснять! – задохнулся от восторга Шура. – Я их все-все съем!

– Нам хоть попробовать оставишь? – поинтересовалась Мирослава.

– Попробовать, так и быть, оставлю, – отмахнулся от нее Наполеонов и тут же уселся за стол.

Дон терпеливо дождался, пока хозяйка разломит для него пирожок с печенью, после чего стал степенно есть, придерживая выданный ему кусочек лапой.

– Ты ему еще чаю налей, – не упустил момента Шура.

И тут же жалобно завопил, когда Мирослава ловко выхватила из его рук надкусанный пирожок с мясом и рисом.

– Вы просто как дети, – притворно вздохнул Морис и сел между Шурой и Мирославой.

После ужина все сидели в гостиной возле уютно потрескивающего камина.

Краем глаза Морис любовался тем, как отблески огня падают на лицо Мирославы, превращая его в лик, как ему казалось, неземного божества.

А она тем временем, внимательно выслушав рассказ Наполеонова о беседе с Нерадько, уточняла подробности.

О покушении на Инну он сообщил ей почти сразу, и у детектива было время подумать.

Так как она пока не спешила поделиться с ним результатом своих размышлений, Наполеонов решил начать первым.

– Филипп Яковлевич мог знать о том, что Инна – родная дочь его брата… – предположил он.

– Откуда?

– Он сам мог ему об этом сказать. Ведь они были близки с детства.

– Мог. Но не думаю, что сказал. И потом, какой смысл Филиппу Яковлевичу начинать с Инны? Ведь основная доля доставалась племяннику.

– Он мог подслушать разговор матери с дочерью и решил избавиться от объявившейся претендентки на наследство.

– А потом он собирался устранить Мирона?

– Необязательно. Может, он хотел, чтобы наследство досталось его племяннику.

– Выгоднее всего было убить Мирону… – задумчиво проговорила Мирослава.

– Может, и так. Но парень до сих пор не может прийти в себя после смерти сестры. Он утратил вкус к жизни. И потом, у него – алиби.

– Какое?

– Мы нашли таксиста, который подвез его к дому. Это было спустя полтора часа после покушения.

– Интересно…

– Очень!

– А откуда его вез таксист? Из какого именно места?

– От ресторана «Волжская красавица».

– Вы расспросили персонал?

– Да… – замялся Наполеонов.

– Ну и?

– Ресторан этот довольно большой… – Шура почесал свой острый нос и продолжил: – Короче, его сначала никто не узнал. Но потом он сам указал на официанта, который его обслуживал. И тот его вспомнил.

– А швейцар, гардеробщик?

– Сослались на то, что в этот вечер было слишком много народу, и они не могли запомнить всех.

– И все-таки у людей, служащих в таком месте, глаз наметанный… – проговорила она с сомнением.

– И на старуху бывает проруха.

– Выходит, Мирону повезло, что официант подтвердил его алиби.

– И таксист, – напомнил Наполеонов.

– А кто заказывал Порошенкову такси?

– Он сам.

Мирослава впала в задумчивость и стала молча смотреть на огонь.

Шура не был влюблен, к тому же не обладал похвальным терпением, поэтому, выждав несколько минут, он потряс подругу детства за плечо:

– Проснись, красавица, проснись!

Мирослава повернула к нему голову.

– Что-нибудь придумала?

– Есть одна задумка, – ответила она неторопливо, – но я сначала должна ее проверить.

– Ну вот, опять тайны Мадридского двора, – сокрушенно вздохнул Наполеонов.

– Потерпи, дружок. – Она легонько потянула его за нос и тотчас отпустила.

Мирон снова не спал всю ночь, он то и дело вставал с постели, подходил к двери, слушал, не раздадутся ли шаги…

Но за дверью было тихо.

Тогда он на цыпочках подбирался к окну, отодвигал в сторону портьеру и долго смотрел в ночь.

На асфальте перед домом растекались разноцветные лужи света от фонарей. А дальше темнел сад. Даже запорошенный снегом и облитый лунным сиянием, он казался Мирону темным…

Невольно он вспомнил разговор с дядей, в котором тот упомянул о своем завещании.

Дядя честно сказал ему, что основной капитал достанется Жене, а он получит только треть.

– А если Женя, не дай бог, скончается, кому тогда деньги? – спросил племянник, дурачась.

Дядя сначала насторожился, но, увидев игривое выражение лица Мирона, так же со смехом ответил:

– Тебе, кому же еще, племянничек.

«Выходит, что как в воду глядел», – подумал Мирон с тоской.

Валентин Гаврилович всегда мечтал о сыне и считал таковым Мирона.

Но Жени нет, им уже теперь никогда не быть вместе, так зачем ему деньги? Какой от них толк?

«Впрочем, толк есть, – подумал Мирон, – на них можно построить Жене усыпальницу не хуже Тадж-Махала».

Эта мысль постепенно захватила его и стала навязчивой идеей, за воплощение которой Мирон готов был отдать свою жизнь.

И не только свою.

Глава 14

Не спал этой ночью и Захар Борисов.

Накануне садовник признался горничной Кларе, что ему стало казаться, будто тень Евгении бродит в сумерках по зимнему саду.

– А что, вполне может быть, – ответила Клара, округлив от страха глаза. Потом потянула его за рукав и прошептала: – Ты туда, Захарушка, как стемнеет, лучше не ходи.

– Ну, вот, – грустно засмеялся он, – я надеялся, что ты переубедишь меня, скажешь, что все это глупости и первобытные страхи, а ты…

– А что я? – спросила она тихо. – Я верю в привидения. И если она бродит там, – Клара указала на потолок, – то, значит, душа ее не успокоилась, и неизвестно, чего можно ожидать от встречи с ней.

– Ладно, Кларусик, – Захар приобнял девушку, – спасибо тебе за совет, я, пожалуй, поспешу. Хозяев нет, а дела остались.

Клара кивнула с печальным вздохом, а когда он отвернулся, боязливо и неумело перекрестила его.

И вот наступила ночь, а он, вместо того чтобы спать, поднялся в зимний сад. Ему слышались шорохи, легкое потрескивание, неясные вздохи, торопливый шепот.

Он перевел дыхание и вдруг заметил у окна белый силуэт.

– Господи! – вырвалось у него.

Это была она! Евгения! Она стояла спиной к нему и смотрела в окно.

Захар почувствовал, как по его спине потекли струйки пота, ноги стали ватными, во рту пересохло. Он даже не мог закричать.

И тут с той стороны окна кто-то неведомый швырнул комок снега, он гулко ударился о стекло и рассыпался.

Кто это был?

«Кто-кто», – мысленно ответил сам себе Захар. Это вернуло ему часть самообладания. Мужчина нащупал выключатель, и яркий свет залил все вокруг.

Силуэт у окна не растаял и не испарился. Это был тюк белой тонкой сетки, который он сам же и принес сюда два дня назад.

Успокоившись, Захар сел на скамью.

Ему вспомнилось, как на исходе лета он до вечера работал в саду, а потом задремал на лужайке за разросшимися кустами шиповника, которые хозяин ни за что не разрешал подрезать.

Валентин Гаврилович был большим любителем естественного буйства природы.

И если он мирился с тем, что в цветнике и плодовом саду Захар поддерживал строгий порядок, то в глубине сада строго приказал ничего не трогать. Пусть, мол, растет, как само хочет.

Не наемному садовнику идти против воли хозяина – хочет заросли, пусть будут.

Именно эти заросли и скрыли спящего садовника от посторонних глаз.

А проснулся он оттого, что два голоса разговаривали совсем рядом с ним.

Он сразу узнал их. Женский голос принадлежал дочери хозяина Евгении, а мужской – его племяннику Мирону.

Захар хотел оповестить о своем присутствии, но что-то помешало ему это сделать, и он остался лежать, боясь пошевелиться и стараясь дышать как можно тише.

Девушка жаловалась брату, что отец просто озверел, хочет насильно выдать ее за ботинок.

Мирон тихо рассмеялся.

А Захар вспомнил, что дочь хозяина помолвлена с Марком Репьевым, сыном владельца сети обувных магазинов «Стойкий башмачок».

– Тебе смешно, – обиженно проговорила Евгения, – а мне – хоть плачь!

– Стерпится – слюбится, – отозвался ее брат.

– Издеваешься?! – зашипела сестра.

– Ничуть, – голос Мирона зазвучал примирительно, – просто, если ты не хочешь замуж за Репьева, надо действовать.

– Как?!

– Очень просто. Ты ведь не перестала встречаться с Адамом?

– Ну?

– Где вы проводите сладкие часы, если не секрет, конечно?

Она назвала гостиницу.

– Хорошо. Теперь нужен случайный свидетель, который вас застукает и сфоткает.

– Смеешься?!

– Не фырчи! Сначала выслушай! Фотография, – он усмехнулся, – на память отправляется твоему жениху.

– И что?

– А то, насколько я знаю Марка, он взъерепенится и расторгнет помолвку с тобой.

– Ты уверен? – спросила она нерешительно.

– Абсолютно!

– А что дальше-то? Отец найдет мне нового жениха. Так и будем рассылать фотокарточки на память? – в ее голосе прозвучал скепсис.

– Сначала нужно отвадить от тебя Марка. А потом уже дальнейший план разрабатывать.

– Не знаю, – протянула она, – может, ты и прав.

– Конечно, прав. К тому же тебе, Женечка, надо поторопиться, – проговорил он небрежно.

– Зачем?

– А затем, что твой отец может жениться и ничего не оставить строптивой дочери.

– И лоху племяннику, – хмыкнула девушка, – с чего ты вообще взял, что у отца кто-то есть?

– С того, что он – мужчина!

– Это не довод.

– Тебе доказательства нужны? – насмешливо спросил Мирон и добавил: – На вот, полюбуйся на престарелого ловеласа.

– Кто это?! – изумленно воскликнула Евгения.

И Захар догадался, что Мирон показывает сестре фотографии.

– Сама Шумская, – прозвучал голос Порошенкова, – я случайно увидел их в ресторане.

– Ну и что, это могла быть деловая встреча.

– Могла, но я заинтересовался и поехал за ними.

– И что?

– А то, что они укрылись в любовном гнездышке!

– Я не верю! – выкрикнула девушка.

– Я это предвидел, поэтому нанял детектива.

– Зачем?

Он замялся:

– Я решил выяснить все до конца, чтобы предоставить тебе доказательства.

Она молчала, а он продолжал:

– И результат превзошел ожидания! Вот, смотри!

– Что это?! Какая гадость! – ее голос был полон отвращения и злости.

– Это жизнь, дорогая, – проговорил Мирон довольно.

– Нет! Этого не может быть!

– Если ты не веришь своим глазам, то последи сама за отцом.

– Я так и сделаю!

– Глупышка.

Вероятно, брат захотел приобнять ее, так как Евгения воскликнула:

– Не прикасайся ко мне! – и убежала в дом.

Захар поднялся и, покинув зимний сад, отправился к себе. Он сидел на своей кухне, пил крепко заваренный кофе, и мысль о том, что Евгения не отпускает его как раз из-за этого подслушанного им разговора, все прочнее вживалась в его сознание.

Если он с кем-то поделится этим, то ее власть над ним ослабеет.

Но кому он может рассказать об этом? Конечно, Любе!

Едва дождавшись утра, он отпросился у Филиппа Яковлевича и позвонил невесте.

– Люба, – проговорил он торопливо в трубку, – нам необходимо встретиться как можно скорее.

– Что случилось? – забеспокоилась она.

– Ничего страшного. Но я должен поговорить с тобой немедленно!

– Я вообще-то работаю, – проговорила она нерешительно.

– Отпросись!

– Хорошо. Где встретимся?

– Давай у тебя дома.

– Хорошо, приезжай к десяти.

Подъехав к дому невесты и убедившись, что она еще не вернулась, Захар беспокойно расхаживал у крыльца.

– Чего ты снуешь, как челнок, – раздался у него за спиной голос Любы, которая выбежала из-за угла.

Он подхватил ее под руку, и они поднялись в квартиру.

Захар выложил невесте все. Умолчав, однако, о сексе с дочкой хозяина.

Люба, несмотря на то что обожала Толкиена, была девушкой благоразумной, поэтому, выслушав рассказ жениха, она сказала:

– Захар, по-моему, нам надо идти в полицию.

– Ты с ума сошла! – воскликнул он.

– Ничего подобного! – возразила она.

– Сама подумай, что это даст полиции? Они только посмеются над нами. В этой истории нет никакого ключа к убийству. Скорее всего это никак и не связано.

– Может, это и не связано. Но насчет того, что нет ключа, я не согласна!

Он усмехнулся.

– Нет, мы с тобой можем и не видеть этого пресловутого ключа, но у полиции мозги устроены по-другому.

– Как же, знаем, читали, серые клеточки, – хмыкнул он.

– Серые клеточки были у Пуаро, а он не полицейский, а частный детектив.

– Какая разница?

– Наверное, большая. Но мы все-таки должны пойти в полицию.

– Ни за что на свете! – воспротивился он.

Она задумалась, а потом радостно воскликнула:

– Я знаю, к кому мы пойдем!

– К кому?

– Ты говорил, что на фото была Шумская?

– Я не видел фотографий, я только слышал, как они об этом говорили.

– Не имеет значения, – отмахнулась Люба, – мы идем к Шумской!

– Ты точно сошла с ума! – уставился на нее Захар. – Подумай, кто такая Шумская? И кто мы?!

– Она – человек, и мы тоже люди.

– Люди верхом на блюде, – передразнил он, – да нас даже близко к ней не подпустят.

– Не подпустят, – была вынуждена грустно согласиться она.

Но тут же подпрыгнула на пуфике:

– Я придумала!

– Что ты еще придумала? – недоверчиво спросил он.

– Шумская – человек?

– Ну…

– А значит, у нее есть дом, в который она возвращается по вечерам.

– Она живет в охраняемом поселке.

– Ты знаешь, где?

Он кивнул.

– Мы будем ждать ее возле поселка.

– Охрана спустит на нас собак или вызовет полицию.

– Вот и хорошо! – вырвалось у девушки, но, поймав раздраженный взгляд жениха, она проговорила: – Мы будем ждать ее на подъезде к поселку.

– И что это даст? Машина пролетит стрелой. А мы останемся с носом.

– Не останемся.

– Люба, что ты еще придумала?

– У меня есть план, но я тебе его не скажу! – заявила она решительно.

– Как – не скажешь? – растерялся он от неожиданности.

– Так вот. Пойдем поедим в кафе, а ближе к вечеру поедем сторожить.

– Неохота мне в кафе, – пропыхтел он.

– Денег жалко на любимую девушку? – подколола она.

– Настроения нет.

– Ладно, тогда я что-нибудь приготовлю дома.

Он кивнул.

– Что ты хочешь?

– Мне все равно, что приготовишь, то и съем.

– Ладно, тогда иди пока в зал, не мешай мне.

– Можно, я лучше тут посижу? – просительно проговорил он.

– Ладно, – сиди, – сжалилась она, – но тогда будешь мне помогать.

– Буду, – кивнул он головой.

– Лук чистить.

– И лук буду.

Через десять минут Люба смотрела, как ее жених, обливаясь слезами, старательно чистит лук, и улыбалась.

В этот вечер им не удалось увидеть машину Шумской. Зато Люба сумела выведать у охраны, во сколько примерно она приезжает в обычные дни.

На следующий вечер они встретились в городе и покатили к перекрестку, через который нужно проехать Шумской, чтобы попасть домой.

Машины были страстью Глеба Земского, он знал все марки автомобилей местных знаменитостей и не раз рассказывал о них Захару, демонстрируя фотографии самых разных машин.

Тогда Захар слушал его из вежливости, а теперь полученные знания ему пригодились. Увидев машину Шумской издали, он проговорил с сарказмом:

– Вон летит ее иномарка, и что дальше?

Больше он ничего не успел сказать, Люба выскочила из машины и помчалась на дорогу.

Завопив благим матом, Захар кинулся за ней.

Но было поздно!

Закрыв глаза, он услышал, как завизжали тормоза, захлопали двери авто и послышался топот.

У Захара подкашивались ноги, он с трудом разлепил глаза, проклиная себя на чем свет стоит за то, что согласился на Любину авантюру, которая и стоила ей…

И тут он увидел живую и здоровую Любу, которая стояла с гордо поднятым подбородком. А над ней нависали два шкафа, которые поливали ее отборной руганью.

– Не смейте оскорблять мою девушку! – закричал Захар и с кулаками бросился на обидчиков.

– А это что еще за придурок? – спросил один шкаф другого и легонько щелкнул Захара, который тотчас отлетел метра на два.

– Не смейте бить моего жениха! – завопила Люба и, подбежав к толкнувшему Захара шкафу, забарабанила маленькими кулачками по его груди.

– Ну, цирк! – хмыкнул он, отстраняя девушку.

И тут из салона выбралась дама. Она подошла поближе и произнесла:

– Все! Все успокоились! Что за балаган вы устроили? – обратилась она то ли к девушке, то ли к своей охране.

– Карина Викторовна! – бросилась Люба ей на грудь, точно к родной матери.

Шумская от изумления отступила назад.

– Мы знакомы? – спросила она, встряхивая Любу.

– Ой, нет, но сейчас познакомимся!

Охрана онемела от подобной наглости, Шумская иронично хмыкнула, а девушка продолжала:

– Это Захар Борисов, садовник Бельтюковых. А я – его невеста.

– Вы садовник Вали? – тихо спросила Шумская.

Захар проглотил слюну и кивнул.

– Да, он его садовник, не сомневайтесь! – быстро встряла Люба. – И у нас важная информация для вас.

Шумская смерила обоих оценивающим взглядом и приказала:

– Оба в машину, живо!

Люба юркнула в салон, точно мышка, Захар тяжело ввалился следом за ней.

Они оказались втроем на заднем сиденье.

– Говорите! – приказала Карина Викторовна.

Захар начал рассказывать, запинаясь на каждом слове.

– Лучше я, – перебила его Люба и быстро выложила все, что ей было известно.

– Это все?! – жестко спросила Шумская.

– Все, – пропищала Люба, внезапно осознав, кто эта дама с царственной посадкой головы.

– Чего струсила-то? – усмехнулась Шумская. – Бояться надо было раньше.

Она позвала охрану и, когда все разместились, назвала адрес, по которому и велела ехать.

Автомобиль развернулся и помчался по шоссе в обратную сторону, потом повернул на одном из перекрестков.

Захар и Люба сидели тихо и молились о том, чтобы их приключение не закончилось плачевно.

Наконец они прибыли в какой-то коттеджный поселок, посигналив, взъехали в открывшиеся навстречу им ворота.

– Вытряхивайтесь, – велела Шумская.

Люба увидела потрясающе красивого высокого парня с голубыми глазами и копной светлых волос.

От растерянности она протянула руку и представилась:

– Люба.

– Очень приятно, – улыбнулся он, – Морис.

Люба услышала, как позади нее фыркнула Карина Викторовна:

– А я думала, детка, что у тебя жених есть.

– А, да, это Захар, вот он. – Люба не сводила глаз с блондина.

Тот спокойно поздоровался с Захаром, не реагируя на хмыканье развеселившихся шкафов.

– Ладно, идемте в дом, – сказала Шумская и сама пошла впереди Мориса.

– О! – воскликнула встретившая их Мирослава. – На ловца и зверь бежит.

Шумская улыбнулась:

– Не вы первая на меня охоту устроили.

– А кто еще?

– Вот парочка, гусь да гагарочка. – Шумская вытолкнула вперед девушку и парня. – Уж и не знаю, – добавила она, – не зря ли я вас потревожила. Но, на мой взгляд, вам стоит выслушать их рассказ.

Мирослава перевела взгляд с девушки на парня и спросила:

– Кто будет рассказывать?

– Я, – поспешил опередить невесту Захар.

Она укоризненно на него посмотрела, но промолчала. И Захар нашел в себе силы связно изложить свою историю детективу. Ведь он уже успел не один раз прокрутить ее у себя в голове.

Мирослава выслушала его, не перебивая. Потом спросила:

– Какие отношения были у Евгении с Мироном, на ваш взгляд?

Захар почему-то смутился, но взял себя в руки и ответил:

– Нормальные…

Глаза Мирославы встретились с глазами Захара, и он торопливо отвел взгляд.

– Все это очень занимательно, – сказала Шумская, вытягивая свои длинные ноги, – хотя я не знаю, какое отношение этот рассказ может иметь к убийству. Паршивец выследил нас с Валей, расстроил помолвку Жени. Это гадко. Но не вижу криминала.

– На первый взгляд вы правы, – согласилась Мирослава.

– А на второй? – спросила, улыбаясь, Карина Викторовна, взгляд которой при этом оставался холодным и цепким.

– А на второй, – улыбнулась в ответ Мирослава, – я буду думать.

Шумская кивнула.

– У меня появились непредвиденные расходы, – проговорила Мирослава.

– О деньгах не говорим, их будет столько, сколько вам нужно. Мне важен результат, – отрезала клиентка.

– Отлично.

– Вот, думаю, – притворно вздохнула Карина Викторовна, – что мне делать с этими Ватсонами, – она кивнула на притихших Захара и Любу, инстинктивно жмущихся друг к другу.

– А что с ними делать, – улыбнулась Мирослава, – вы ведь едете домой, захватите их с собой, отвезите туда, где взяли.

– Да, у нас там машина, – подала голос Люба.

– Ладно уж, идемте. – Шумская поднялась с кресла и попрощалась с Мирославой.

Усаживаясь в машину, Карина Викторовна задержала взгляд на Морисе гораздо дольше, чем позволяют приличия.

Он стоически выдержал его и облегченно перевел дыхание, когда лимузин выехал за ворота.

Вернувшись в дом, он вошел в кабинет Волгиной и сел напротив нее.

– Я не в восторге от этой дамы, – сказал он, разглядывая свои отполированные ногти.

– Да ладно, – усмехнулась она, – нам же не детей с ней крестить.

– К счастью, да, – охотно согласился он и спросил: – Что-то новое?

Мирослава пересказала ему услышанное от Захара.

Морис пожал плечами:

– И что?

– Думаю, садовник сказал нам далеко не все, – задумчиво проговорила она.

– И что же он утаил?

– Не знаю. Судя по тому, как он смущался в присутствии своей невесты, возможны два варианта. Либо ему нравилась дочь хозяина, либо она его домогалась.

– Я бы поставил на второе.

– Почему? – быстро спросила она.

– Потому что невооруженным глазом видно, что парень влюблен в свою девушку.

– Одно другому не мешает, – усмехнулась она.

– Кажется, у меня пробелы в русском языке.

– Да?

– Я неточно выразился, он не влюблен, а любит ее.

– Это меняет дело?

– Еще как! – с несвойственной ему горячностью воскликнул Морис. – Когда мужчина любит, он и душой, и телом предан одной-единственной женщине, вы уж поверьте мне.

– Что ж, придется поверить знатоку на слово.

Морис внимательно посмотрел на нее, но по выражению ее лица не смог понять, шутит она или говорит серьезно.

Он махнул рукой и направился к выходу.

– Ты куда? – спросила она.

– Ужин готовить. Скоро приедет, как всегда, зверски голодный следователь.

Глава 15

На следующее утро Мирослава набрала номер телефона своего хорошего знакомого Романа Ольшевского.

Роман был директором элитного охранного агентства. В нем работали бывшие спецназовцы, фээсбэшники, афганцы и прочие заслуживающие доверия люди.

– Привет, Ромашка, – произнесла Мирослава в трубку, услышав знакомый голос с хрипотцой.

– Слава, здравствуй, давненько не слышал тебя, совсем забыла старика.

– Не прибедняйся, – промурлыкала Мирослава.

Старику было сорок два года.

– Рома, мне очень нужна твоя помощь.

– А то!

– Не безвозмездно! – быстро сказала она.

– Значит, помощь нужна не моя, а моих ребят, – уточнил он.

– Да. Ты догадливый.

– Это похвала? – хмыкнул он.

– Нет, констатация факта.

– А я уж уши развесил…

– Ром, правда, очень нужно.

– Подъезжай, о деле поговорим с глазу на глаз.

– Лечу.

К полудню сотрудники охранного агентства Романа Ольшевского уже приступили к выполнению порученного им Мирославой задания.

Они должны были найти таксиста или частника, который отвозил в указанный отрезок времени Мирона Порошенкова от элитного коттеджного поселка. Всем были розданы фотографии.

Роман сразу сказал Мирославе, что работа эта сродни поиску иголки в стогу сена, так что гарантии нет…

Она кивнула, соглашаясь.

Но ее вера в сверхспособности ребят Ольшевского вселяла надежду, что их время и деньги Шумской не будут потрачены зря.

Она запаслась терпением и просто ждала результата, не тревожа Романа звонками. Найдут, он сам позвонит. Не найдут, тоже отчитается.

Поиски длились уже второй день, а звонка все не было.

Мирослава тем временем решила пообщаться с официантом, признавшим в Мироне посетителя кафе «Волжская красавица».

Мориса она решила взять с собой.

Официант оказался на месте. Юношу звали Стасиком.

Разговаривать с детективом он категорически отказался.

Мирославе пришлось обратиться к администратору кафе, она разъяснила ему ситуацию, дав понять, что если получит отказ, то вернется через час с полицией.

На администратора разъяснение произвело нужное действие. Официант был немедленно вызван в кабинет начальства и получил строгий приказ не запираться и рассказать все, что ему известно.

– Я и не запираюсь, – нервно запыхтел Стасик, – я уже все рассказал полиции!

– Еще раз расскажешь, язык не отвалится, – резонно заметил администратор.

Язык у Стасика, действительно, не отвалился.

Но с него сошло уже семь потов, а настойчивая детективщица все не отставала от него.

А еще ее напарник! Стоит, как колонна, и не сводит с бедняги официанта убийственно холодных глаз.

– Ей-богу, я больше ничего не знаю! – взвизгнул измотанный Стасик.

– Не поминай бога всуе, – заметил не покинувший кабинет администратор.

Официант не понимал, почему того не попросили уйти, в присутствии начальства он нервничал еще сильнее.

Но как раз по этой причине Мирослава и не попросила администратора удалиться.

– Да что вам от меня надо? – отбивался Стасик.

– Ничего особенного, – в который раз повторила Мирослава, – только скажите, сколько вам заплатил Порошенков за подтверждение его алиби.

– Не знаю я никакого Порошенкова! – Официант сорвался на визг.

– Веди себя прилично, – встрял администратор, – ты не поросенок, и тут не бойня.

– Да тут хуже бойни! Тут пыточная камера! – не выдержал Стасик.

– Ну, ну, – возмутился администратор, – не забывай, что ты находишься в моем кабинете!

– Вовек не забуду! – вырвалось у Стасика от отчаяния.

– Не наглей! – рявкнул администратор.

– Это он от нервов, – вступилась за Стасика Мирослава.

– Пусть учится держать себя в руках, иначе ему не место в приличном заведении.

Стасик побелел как полотно от страха потерять хорошо оплачиваемую работу.

– Я ничего такого не имел в виду, – залепетал он.

– Говори вон людям, чего они спрашивают, нечего тут лодыря гонять в рабочее время.

Упоминание администратором рабочего времени совсем подкосило Стасика. Он сник и выдавил из себя:

– Ладно, ваша взяла.

– Выкладывай!

Мирослава успела пригасить улыбку. Морис оставался невозмутимым и, кажется, даже неподвижным.

Зато администратор был полон решимости услышать правду.

– Короче, – обреченно выдохнул Стасик, – когда пришла полиция с этим парнем и он сказал, что был у нас и я обслуживал его столик, то я буквально чуть не задохнулся от возмущения. Каков наглец! Но тут…

– Что тут?! – прорычал администратор.

– Он мне подмигнул.

– В каком смысле? – опешил тот. – Ты что… не такой, как все? – подозрительно спросило начальство.

– Да нет, – испуганно замахал руками Стасик, – такой я, такой! У меня и девушка есть.

– Тогда чего он тебе мигать начал?

– Я так понял, что он вляпался во что-то и ему нужно алиби. А подмигнув, он дал мне понять, что отблагодарит.

– Вы все правильно поняли, – сказала Мирослава.

– Ну, вот, я и хотел помочь человеку. В смысле чтобы полиция отстала от приличного человека.

– С чего вы взяли, что он приличный?

– Ну, по одежде, по внешнему виду, – неуверенно проговорил Стасик.

– И за сколько же вы согласились покрывать приличного на вид убийцу?

– Как, какого убийцу?! – Глаза Стасика чуть не вылезли из орбит. – Он сказал мне, что все дело в разводе, жена обвинила его в неверности, а теперь хочет по суду получить много денег. И ему нужно алиби, что он один был в кафе, а не у любовницы, – лепетал Стасик, отчаянно пытаясь оправдаться.

– Любому остолопу известно, что полиция разводами не занимается, – устало сказал администратор.

Стасик упал на стул и зарыдал, как ребенок.

– Где и когда передал вам деньги Порошенков? – спросила Мирослава.

– Он позвонил мне через два дня и назначил встречу в скверике возле Посадской.

– Как он узнал ваш телефон?

– Он позвонил сюда, в кафе, и меня позвали.

– Кто присутствовал при передаче вам денег Порошенковым?

– Никто…

– В чем были деньги?

– В конверте.

– Где они сейчас?

– Дома.

– Конверт вы выбросили?

– Нет, деньги так и лежат в нем.

– Почему вы их не вынули?

– Не знаю, – всхлипнул Стасик, – я хотел их маме отдать на день рождения прямо в конвертике, – ответил он по-детски обиженным голосом.

– Когда Порошенков передавал вам деньги, он был в перчатках?

– Шутите? – недоверчиво спросил Стасик.

– Почему же шучу, на улице прохладно…

– Не было на нем перчаток.

– Виталий Семенович, вы отпустите Стасика с работы? – спросила Мирослава у администратора.

– Куда ж я денусь, – хмыкнул тот, – насколько я понимаю, сейчас поедете изымать вещественные доказательства?

Мирослава вздохнула.

– Забирайте это добро, – кивнул администратор в сторону официанта, размазывающего слезы по щекам.

Волгина отключила микрофон и стала звонить Наполеонову.

Через несколько часов вещественное доказательство было изъято, Стасик отпущен, его признание оформлено протоколом.

Шли третьи сутки, от Романа Ольшевского не было ни слуху ни духу.

Мирослава тоже не звонила ему…

На другой день она отправилась в гостиницу, где встречались Евгения и Адам.

Как ни странно, администратор гостиницы, взглянув на удостоверение Мирославы, не отказал ей в помощи, тихо проговорив:

– Как же, газеты читаем, телевизор смотрим. Жалко девушку. Хорошая была пара.

Мирославе показали номер, где постоянно останавливались влюбленные.

– Вы не слышали, они когда-нибудь ссорились?

– Нет, не слышали, и никто из проживавших на одном с ними этаже не жаловался.

– Может быть, просто шумно выясняли отношения, но никто не придал этому значения?

Дежурная по этажу покачала головой, а администратор пожал плечами.

– Вы не знаете, у них ничего из вещей не пропадало?

Администратор мгновенно покраснел, как помидор:

– Ну, знаете ли!

– Я не имела в виду, что кто-то из ваших служащих что-то. Просто к этому мог приложить руку преступник.

– Это другое дело, – пробормотал администратор, промокая вспотевший лоб белоснежным носовым платком.

– Могу я поговорить с горничной?

Администратор вызвал горничную, и та появилась почти мгновенно.

Высокая девица лет двадцати с короткой прической, раскосыми выразительными глазами, высокими скулами и длинными ногами внимательно выслушала администратора, потом Мирославу и ответила:

– Да, пропали туфли мужчины.

– Что?! – ахнул администратор.

Мирослава прижала палец к губам, и он сразу умолк.

– Туфли были далеко не новые, – добавила девушка, – мужчина шума поднимать не стал, просто попросил меня их поискать. Я посмотрела везде, где могла, но безрезультатно. Так я ему и сказала.

– А он?

– Махнул рукой и сказал – мол, ладно, наверное, бомж какой-то утащил. Я стала говорить ему, что это невозможно, так как никакого бомжа в нашу гостиницу не пропустят. А он только засмеялся.

– У вас действительно так строго? – спросила Мирослава.

Администратор кивнул.

– А списки жильцов, останавливающихся в гостинице, за последние месяц-два сохранились?

– Да.

– Можно на них взглянуть?

– Вам нужен кто-то конкретный?

– И да, и нет.

– То есть? – удивился администратор.

– Этот человек мог останавливаться не под своей фамилией

– Ладно, давайте посмотрим.

Они спустились вниз. Фамилии Порошенкова в журнале регистраций не оказалось. В общем-то, этого и следовало ожидать.

Мирослава уже думала о том, чтобы попросить Наполеонова официально изъять журнал и переписать фамилии и адреса тех, кто останавливался в гостинице в одно время с влюбленной парой.

Но администратор то ли уловил ход ее мыслей, то ли сам решил помочь девушке-детективу.

– Вы бы переписали нужные вам страницы, – проговорил он и добавил тихо: – Нам неприятности с полицией не нужны.

Мирослава тотчас воспользовалась его любезным предложением.

Она не стала переписывать адреса семейных пар и пожилых людей.

В ее списке оказалось несколько адресов одиноких мужчин.

На всякий случай она записала и данные одиноких женщин, вдруг Порошенков задействовал кого-то из своих знакомых.

Она показала фотографию Мирона, и его признал портье. Вернее, он сказал, что был человек, похожий на этого, но с бородой и усами. И волосы у него были темные, он еще все время до них дотрагивался.

Мирослава подумала, что до волос может часто дотрагиваться тот, кто в первый раз надел парик…

Однако если портье не ошибся, то Мирон останавливался в гостинице не под своей настоящей фамилией.

Портье добавил, что жилец только поднялся к себе в номер и никуда больше не выходил до тех пор, пока не съехал.

– Что так?

– Я тоже спросил, а он ответил, что нездоровилось ему. И очень он торопился, сказал, что к доктору.

Мирослава искренне поблагодарила всех служащих.

А администратор снова повторил:

– Нам неприятности с полицией не нужны.

Обойти всех не составило большого труда. В списке Мирославы оказалось всего четверо мужчин.

Первым был высоченный, широкоплечий красавец кавказец. Он жил у своего русского приятеля.

Когда Мирослава спросила его о гостинице, он махнул рукой:

– Понимаешь, Гера меня предупредил, что в этот день его может не быть дома, но у меня уже был билет. Я приехал и, как это говорят русские, поцеловал замок и ушел. Но я не домой поехал, а в гостиницу. Утром позвонил Гере, он – дома, я схватил свои вещи и был таков. И вот я здесь! Заходите!

– Нет, спасибо, очень тороплюсь.

– В другой раз заходите. Мы с Герой ждать будем. И не подумайте что-то плохое. Мы – приличные люди.

– Пока, пока, – улыбнулась Мирослава.

Вторым по списку был рыхлый полный блондин лет тридцати. Когда Мирослава задала свой вопрос, его глаза беспокойно забегали. Он то и дело облизывал губы, а потом начал вытягивать шею, по всей видимости, пытаясь разглядеть, есть ли кто-то за спиной детектива.

– Вы знаете Мирона Ильича Порошенкова? – спросила его Мирослава.

– Нет! – взвизгнул блондин. – Его фамилия вообще не Порошенков, а Зюзин!

– Зюзин? – переспросила Мирослава. – И кто такой этот Зюзин?

– Лялькин муж!

– А кто такая Лялька?

– Знакомая! Просто моя знакомая! У нас и не было ничего! Так и скажите Зюзину!

– В гостинице вы ждали свою любовницу Лялю Зюзину? – проявила догадливость Мирослава.

– Никакая она мне не любовница! – замахал на нее обеими руками блондин.

– Но вы встретились тогда с ней в гостинице?

– Мы просто пили чай!

– Вот и прекрасно, – улыбнулась Мирослава, – я так и передам Зюзину. А Порошенков вам знаком?

– Никакого Порошенкова я не знаю! – Блондин завопил, как поросенок, над которым занесли нож, и захлопнул дверь.

– Если вы такой нервный, – проговорила Мирослава у закрытой двери, уверенная в том, что блондин никуда не ушел, а просто затаился, – то не спите с чужими женами в номерах гостиниц.

– Я больше не буду, – донесся из-за двери испуганный шепот, – вы только Зюзину ничего не говорите.

– Не скажу, – пообещала Мирослава.

По третьему адресу ее встретил худой, несколько сутулый молодой человек.

Он молча выслушал Мирославу и пригласил ее в квартиру. Она вошла и, следуя за хозяином, оказалась на кухне.

Он поставил перед ней чашку кофе и придвинул тарелку с зачерствевшими бутербродами с сыром.

– Угощайтесь, – сказал гостеприимный хозяин.

– Спасибо, я недавно позавтракала.

– Значит, так, тут такое дело, – он запустил руку в кучу лохматых волос на голове, – к сеструхе приехал жених на побывку. Он – моряк. И я, чтобы им не мешать, временно съехал. Он вернулся на корабль, а я – домой.

– Понятно. А чем вы занимаетесь?

– Диссертацию пишу. – И парень назвал тему, которая сказала Мирославе лишь одно: она беседует с физиком.

По четвертому адресу ей никто не открыл. Она предположила, что хозяева на работе, и на всякий случай позвонила в соседнюю квартиру.

Дверь ей открыла древняя старушка.

– Чего тебе, милая? – спросила она дребезжащим голосом.

– Вы не знаете, где сейчас ваш сосед Матвей Горов?

– Как не знать, милая, Матюха в баре расслабляется.

Мирослава никак не ожидала услышать такие слова от бабушки и едва не прыснула, но сдержалась и спросила на всякий случай, в каком именно баре.

– Как не знать, милая, – ответила ей старушка, – у Федьки Бормотухина.

– Это название бара? – с сомнением спросила Мирослава.

Старушка весело захихикала и пояснила:

– Нет, бар называется просто пивной. А Федька Бормотухин – его хозяин. Вот там твой Матюха и зависает.

– Бабушка, а вы не подскажете, как его найти?

– А чего искать-то его, милая, выйдешь из подъезда, пройдешь арку и увидишь его. Стоит, окаянный, на той стороне дороги, людям честным глаза мозолит. Тьфу! – сплюнула старушка и закрыла дверь.

– Так Федю Бормотухина народ не жалует, – усмехнулась Мирослава и спросила сама себя: «А Матвея Горова?» – и сама себе ответила, вспомнив народную мудрость: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».

Бар, следуя указаниям старушки, она нашла быстро.

Народу в нем было мало, и Мирослава еще с порога заметила темноволосого парня с бородой и усами. К его столику она и направилась.

– Здравствуйте, Матвей, – произнесла она, усаживаясь на стул напротив него.

– Здорово, если не шутите. А что, мы знакомы? – Он уставился на нее далеко не трезвыми глазами.

– Я от Мирона Порошенкова.

– О! – расплылся в улыбке Матвей. – Опять Мироше однокашник понадобился.

– А вы что, учились вместе? – небрежно спросила Мирослава.

– А как же! Десять лет в одном классе протрубили.

И, заметив недоверчивый взгляд Мирославы, пояснил:

– Не глядите на меня так. Еще пару лет назад я был ого-го, – он всхлипнул и смахнул пьяную слезу, – а как батя мой в аварии разбился, так бизнес его пошел под откос. Маманя вовремя сориентировалась, нашла себе муженька и за бугор слиняла. А я тут вот один пропадаю.

«Прямо сирота казанская, – подумала про себя Мирослава неприязненно, – лоб эдакий». Но внешне своего отношения к опустившемуся сыну бизнесмена никак не выдала.

Вслух проговорила:

– Мирон снова на время ваш паспорт просит.

– Надо же, – восхитился Матвей, – вот перец! Что, по тем кредитам уже расплатился?

Мирослава догадалась, в чем дело, и спросила:

– А вам не страшно было выступать поручителем за него?

– А чего мне бояться? – удивился он.

– Вдруг Мирон не смог бы с долгами расплатиться и их стали бы взыскивать с вас?

Парень заржал от всей души:

– Чего с меня взыскивать-то?! Я гол как сокол.

– Понятно.

– Только я одного не пойму, – забеспокоился вдруг Матвей, – я слышал, сеструха его упокоилась, и дядя коньки отбросил. Зачем же ему брать кредиты? Он же теперь богатенький буратиночка.

– Так в права наследства еще надо вступить, – пожала плечами Мирослава.

– А, ну ладно, – успокоился он, – приходите вечером с деньгами. Расценки Мирон знает.

– Хорошо. – Мирослава легко поднялась со стула и незаметно выключила микрофон.

На улице сначала шел ледяной дождь, потом медленно закружил снег, словно давая понять, что зиме торопиться некуда, она терпеливо дождется, пока ноябрь подхватит свой серый мокрый хвост и уберется прочь…

Людям в такую погоду комфортнее всего находиться в теплом светлом доме, где пахнет вкусной едой и горячим чаем.

– Как успехи? – спросил Морис Мирославу за ужином.

– Помнишь следы, оставленные на клумбе обувью того размера, которого нет ни у кого из мужчин дома Бельтюкова?

– Конечно, помню.

– Когда Евгения развлекалась с Верещаком в гостинице, у Адама пропали туфли.

– Украдены?

– Да. И сделал это Порошенков. Я собрала доказательства.

– Шура обрадуется, – проговорил Морис.

– Еще бы! – усмехнулась Мирослава. – Но не забывай, что мы с тобой работаем на Шумскую.

– Не забываю, – насупился Миндаугас.

– И нравится она тебе или нет, но именно Карина Викторовна платит нам деньги.

– А как вы к ней относитесь? – неожиданно спросил Морис.

– Нормально, – Мирослава пожала плечами, – клиентка не хуже многих остальных.

Морис вздохнул.

– Да ладно тебе, – насмешливо посмотрела на него Мирослава, – тебя уязвило, что Карина ела тебя глазами? Но ни кусочка же не откусила, все осталось при тебе.

– Но я не экспонат музейный, чтобы на меня пялиться, – проворчал Морис.

– Сам виноват, – улыбнулась она, – не надо было рождаться таким красивым.

– Но я же в этом не виноват…

И немного погодя осторожно спросил:

– А вы считаете меня красивым?

– Конечно, – ответила она и лукаво подмигнула ему.

Морис уткнулся в тарелку и стал старательно разрезать мясо, придерживая его вилкой.

Наконец позвонил Роман и попросил срочно приехать.

– Значит, так, – сказал он, едва Мирослава вошла в его кабинет и примостилась на стуле напротив, – нам удалось найти одного мужика. Он живет в деревеньке в двух шагах от того коттеджного поселка, где дом твоего миллиардера.

– Он не мой, – заметила Мирослава.

– Не в этом суть. Слушай дальше, – усмехнулся Ольшевский, – наткнулись на него ребята чисто случайно, можно сказать, им повезло. У мужика заглох мотор, и он застрял на дороге, а наши ребята жалостливые, помогли починить его драндулет.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась Волгина.

– В виду я имею машину этого мужика. «Жигули»-«копейка».

– Понятно…

– Мужик разговорчивый оказался, отблагодарить захотел, пригласил к себе, ну, понимаешь, выпить, закусить. Ребята стали подшучивать над ним, мол, коньяк, наверное, хочет им предложить французский. Мужик слегка обиделся и сказал, что его самогон ничуть не хуже забугорного коньяка. Потом принялся хвалить свой «жигуль»: мол, не смотрите, что старый и поломки бывают, но бегает шустро. Вот на днях одного богатенького подвозил, он попросил гнать как можно быстрее, так я его на своем лимузине мгновенно в город доставил. Ребята насторожились: какого, мол, такого богатенького? Он и рассказал, что привозил в поселок коттеджный молоко заказчикам, а тут парень вылетает как ошпаренный и просит подбросить в город. Говорит, что у него машина сломалась, а в городе девчонка ждет.

– И он поверил? – спросила Мирослава.

Роман пожал плечами:

– Поверил не поверил, помнишь старый анекдот про обезьяну? Дура не дура, а три рубля в день имею. Так и тут. Сунул парень мужику приличные деньги, он и рад стараться – довез его до города без вопросов.

– Они показали ему фото? – спросила Мирослава.

– Обижаешь, – укоризненно покачал головой Ольшевский.

– И что?

– Опознал мужик паренька.

– Давай адрес, следователь снимет с него показания под протокол.

– Как там Шура поживает? – поинтересовался с улыбкой Роман.

– Вроде неплохо.

– С твоей помощью.

– Он и сам не промах.

– Как же, помню, помню, – улыбка Ольшевского стала еще шире, – мал золотник, да дорог.

– Что-то в этом роде.

– Вот. – Он выложил на стол небольшой сверток.

– Что это?

– Подарок для тебя. Ребята разговор с мужиком записали на диктофон.

– А как зовут мужика?

– Федул Иванович Колокольцев. И вот его координаты.

– Ромашка, спасибо тебе большое! Ты – настоящий друг!. Вот причитающиеся твоим ребятам деньги, пересчитай.

– Считать не буду. Ты меня ни разу не подводила. Если бы я работал сам, то сделал бы все для тебя бесплатно, но ребятам я должен платить.

– Не переживай, это деньги клиентки.

– Расписку? – спросил он.

Она кивнула:

– Да, мы должны будем отчитаться за каждую потраченную копеечку.

– Что, такая бедная клиентка? – хмыкнул Ольшевский.

– Клиентка богатая, но ты знаешь мои правила: ничего лишнего не брать и работать честно.

– Знаю, за то и уважаю.

– Пока, – сказала Мирослава, взяв из его рук расписку.

– Погоди минутку, – попросил Роман.

Она остановилась и выжидающе посмотрела на него.

– Слушай, – проговорил он смущенно, – ты не могла бы у своей тетки взять автограф?

– Влюбился? – усмехнулась Мирослава.

– Типа того, – улыбнулся он, – жена моя – ее большая поклонница, ни одной книжки не пропускает. И пилит меня: ты, мол, с Мирославой Волгиной знаком и не можешь выпросить автограф для любимой жены.

– А ты, значит, проболтался? – подмигнула ему Мирослава.

Роман развел руками:

– Какой мужик что-либо от жены утаит?

– Кроме заначки.

– Я и это не таю.

– Верю, верю.

– Ну, так как насчет автографа? – напомнил он.

– Будет тебе автограф.

– Точно?

– Точнее не бывает.

– Ну, спасибо!

Сразу после встречи с Ольшевским Мирослава поехала к Наполеонову, не удосужившись предварительно позвонить.

Она хотела устроить ему сюрприз и теперь, поднявшись на нужный этаж и влетев в приемную, с надеждой спросила секретаршу:

– Элла, солнышко! Наполеонов у себя?

– У себя, у себя. Насупленный как сыч, даже чай с печеньем его не развеселил, – обиженно проговорила Элла.

Мирослава невольно улыбнулась и пообещала самонадеянно:

– Сейчас я его развеселю.

– Что ж, риск – благородное дело, – улыбнулась в ответ Элла.

Мирослава влетела в кабинет следователя.

– А стучать вас, прежде чем войти, не учили?! – начал возмущаться Наполеонов, но, увидев Мирославу, сменил гнев на милость: – А, это ты, Слава. Чего не позвонила-то?

– Хотела сделать тебе сюрприз.

– Я и так сижу тут весь обсюрпризенный.

Мирослава положила на стол следователя дискету.

– Что это?

– Дополнительные доказательства того, что Порошенков сбежал из поселка сразу после покушения на Инну. Послушай.

Наполеонов развернул диктофон и включил его.

– О‐го-го, – сказал он, прослушав запись. – Как тебе это удалось?

– Не мне, а ребятам Ромы Ольшевского. Я наняла их.

Наполеонов вздохнул:

– Это же уйма работы!

Мирослава кивнула:

– Еще и подфартило. – Она пересказала рассказ Романа.

– А у полиции ног и рук не хватает.

– Ладно, Шур, вместо того чтобы кручиниться, бери ноги в руки и дуй к этому мужику – Федулу Ивановичу Колокольцеву, сними показания, и можно будет предъявлять обвинение Порошенкову.

– Доказательства у нас только по делу о покушении на Инну.

– Кстати, я была в гостинице, где проводили время Евгения Бельтюкова и Адам Верещак.

– И что?

– У Адама однажды пропали туфли…

– Туфли?

– Да, я думаю, те самые, которыми Порошенков наследил на клумбе.

– А как ему удалось утянуть обувь?

– Он снял номер в той же гостинице.

– На свое имя? – удивился следователь.

– Естественно, нет, взял паспорт у своего одноклассника, наплел ему что-то о кредитах. История неправдоподобная с самого начала. Но одноклассник – человек пьющий, и он поверил Роману и помог ему.

– За красивые глаза?

– Ну, что ты! За определенную мзду. Вот его координаты и запись разговора.

– Выходит, стащив у Адама туфли, Мирон намеревался подставить его, но при этом послал ему дискету с порнофильмом с вечеринки и таким образом собственными руками устроил ему алиби… Абсурд!

– Да, сглупил Мирон, хотя он ведь не знал, что Кокорина увезет Адама на дачу.

– Пусть так. На Инну точно напал Мирон, но Евгению он не мог убить! У него – стопроцентное алиби.

– Ты и с нападением на Инну считал его алиби стопроцентным.

– Но в этом случае…

– Будем блефовать!

– Да? И как?

– Да очень просто! Ты предъявишь ему обвинение в покушении на Инну и красиво его разоблачишь.

– Допустим.

– Шура! Это все, что ты должен сделать.

– А потом?

– А потом сориентируешься.

– Ох, подруга, в который раз ты играешь моей головой…

– Да ладно тебе. Я пока пойду. А как снимешь показания с Колокольцева, позвони мне.

– Слушаюсь, товарищ генерал! – отчеканил Наполеонов.

– К пустой голове руку не прикладывают, – рассмеялась Мирослава и прежде, чем он успел ответить, испарилась. До слуха следователя донеслись только звук ее шагов и несколько слов, которыми она обменялась с Эллой.

Глава 16

Порошенкову по всей форме было предъявлено обвинение в покушении на Инну Нерадько. Проведены очные ставки.

Сначала он хмурился и упирался, требовал адвоката, но потом признался: да, подслушал разговор и хотел избавиться от предполагаемой наследницы, так как ему были нужны деньги.

– На развитие бизнеса? – тихо спросила Мирослава.

– Нет, – он сверкнул на нее глазами, – я хотел построить для Жени Тадж-Махал.

Мирослава присвистнула.

А Наполеонов переспросил:

– Что, что построить?

– Для особо темных поясняю, – презрительно скосился на следователя Мирон, – Тадж-Махал – величественная и прекрасная усыпальница, построенная императором Шах-Джаханом в память о его третьей жене, Мумтаз-Махал, скончавшейся во время родов.

– Об этом мы наслышаны, – вздохнул Наполеонов, – да только вам, гражданин Порошенков, как эрудиту, должно быть понятно, что вы – не император и всех денег вашего дяди не хватит на малую частицу комплекса, который вы вознамерились строить.

Мирон зло мотнул головой:

– Это не ваше дело.

– Евгения не была вашей женой, – заметила Мирослава.

– Не была, ну и что?! – Он попытался испепелить ее взглядом.

Но Мирославе все взгляды были как с гуся вода, она продолжила:

– Но вы хотели, чтобы она была вашей, и только вашей.

– Что?! – взревел он.

Не замечая его воплей, Мирослава договорила:

– А она хотела Верещака, и поэтому вы ее задушили.

– Ложь! Гнусная ложь! – Мирон вскочил со стула и затопал ногами. – Ложь!

Два оперативника едва усадили его на место.

– Никакая это не ложь, вы уговорили свою сестру разыграть родных. Хотя представление предназначалось только вашему дяде. Вы сумели внушить кузине, что ее отец настолько испугается ее мнимой смерти, что, обретя ожившую дочь, согласится на ее свадьбу с Верещаком.

– Нет!

– Но в ваши планы свадьба Евгении с Адамом не входила. Вы намеревались заставить ее стать вашей женой. Каким образом? Точно не знаю, но скорее всего вы надеялись вырвать у нее клятву, угрожая ей смертью. Однако что-то пошло не так, и вы ее задушили.

– Нет! – Мирон сжал кулаки так, что костяшки его пальцев побелели. Потом он закрыл лицо руками: – Нет! – и замолчал.

За несколько минут молчания он пережил всю свою жизнь, и особенно отчетливо перед ним встали события последнего времени.

Он хорошо помнил тот день, когда ему удалось подговорить кузину притвориться задушенной.

Про себя он думал, что у дяди – слабое сердце, это убьет его, и они с Женей смогут получить свои деньги.

А Евгении говорил, что ее отец так перепугается, что согласится взять в зятья циркача.

Она сначала сомневалась. Но девушке так сильно хотелось выйти замуж за Адама Верещака, что она согласилась рискнуть здоровьем отца и припугнуть его как следует.

Дальше все пошло по их плану.

Вернее, по его плану. Выстроив алиби, он вместе со всеми поднялся к сестре и нашел ее якобы мертвой. Потом ему удалось, выпроводив всех, остаться ненадолго с ней наедине.

Он подошел к кровати, склонился над девушкой и, улыбаясь, стал затягивать чулок на ее шее. Он улыбался, глядя в ее перепуганные глаза, и шептал:

– Поклянись страшной клятвой, что станешь моей женой.

– Нет, – хрипло вырвалось из ее сдавленного горла, – пожалуйста, нет, ты обещал…

Евгения хваталась за чулок, но ее пальцы с него соскальзывали.

– Клянись! Иначе тебе – конец! – шипел он и, не осознавая того, что больше стягивать удавку нельзя, душил ее по-настоящему.

И уже потом, глядя на ее выкатившиеся глаза, он все еще не понимал, что она мертва, и лишь через несколько мгновений ужас сковал его. И дальше он действовал как сомнамбула.

– Я любил ее, – проговорил он тихо.

– Вы убили ее.

– Я не хотел! Клянусь, не хотел! Так вышло…

– Вы планировали убийство с самого начала.

– Нет!

– Тогда зачем, взяв паспорт своего однокашника, вы поселились в гостинице?

– Я хотел видеть Женю.

– Чушь!

– Вы выкрали туфли Адама, чтобы свалить убийство на него.

– Нет, да, я взял его туфли, но я сам еще тогда не знал зачем.

– Так ли?

– Да! Я послал дискету Верещаку, чтобы он порвал с Евгенией!

– А может быть, затем, чтобы Верещак разозлился и примчался выяснять отношения? Тут бы вы его тепленьким и сдали полиции.

– Нет, еще раз говорю вам – нет! Я не хотел убивать Женю! Это вышло случайно!

Следователь положил перед задержанным листы:

– Прочитайте, прономеруйте каждую страницу и распишитесь.

Порошенков подписал все, не читая.

Зазвонил телефон на столе следователя.

Сняв трубку, Наполеонов спросил:

– Что? Адвокат прибыл? Ну, что ж, пусть побеседуют.

При обыске в комнате Мирона были обнаружены женские трусики и прядь волос.

Экспертиза установила, что трусики и волосы принадлежали Евгении Бельтюковой. Волосы скорее всего были срезаны с неживой девушки.

– Бедная Евгения, – пожалела дочь миллиардера Мирослава, – ей настолько сильно хотелось выйти замуж за Адама, что она совершила опрометчивый шаг и сама подыграла Мирону, потеряв в итоге жизнь.

– Уж не будешь ли ты утверждать, что Бельтюкова любила Верещака? – неожиданно ощетинился Шура.

Мирослава пожала плечами.

– Любовь бывает разной, – тихо проговорил Морис, – вот древние греки…

– Только не надо мне впаривать про эрос, сторгэ, прагму, лудус, агапэ и прочее.

– Не будем, – милостиво согласилась Мирослава и спросила: – Шура, а где дискета с вечеринки Жени в честь расторжения ее помолвки?

– У меня, а что?

– Давай ее посмотрим.

– Тебя что, на порно потянуло?! – У Шуры от изумления глаза на лоб полезли.

– Не то чтобы… – отозвалась Мирослава и решила сказать правду: – Я хочу увидеть, что там делала Вера Артамонова.

– Скорее всего то же, что и все, – фыркнул Наполеонов.

– Я хочу увидеть это собственными глазами.

– Ты даешь, подруга! Ну, ладно, смотри.

– Я хочу, чтобы ты посмотрел вместе со мной. И Морис, – она посмотрела в сторону Миндаугаса, – если можно.

– Хочешь пощекотать нам нервы?

– Нет, хочу иметь свидетелей.

Они досмотрели снятый материал до конца, не отводя взгляда от экрана, хотя порой им хотелось зажмуриться.

– Тьфу! – сплюнул Наполеонов после финального кадра. – И вы еще после этого будете толковать мне про любовь!

Но Мирослава облегченно вздохнула:

– Веры Артамоновой на записи нет. Где она в это время отсиживалась, неизвестно. Но в оргии участия не принимала. Дискету нужно сохранить, – сказала она.

– Зачем?

– На случай, если кто-то вздумает шантажировать Артамонову.

– Но ее же там нет.

– Ее мужу могут сказать, что она там была.

– Дискета никуда не денется. Будет в архиве.

– Хорошо.

На следующий день детективное агентство «Мирослава» отчиталось перед своей клиенткой о проделанной работе.

Шумская осталась довольна.

– Кто бы мог подумать, что Валя пригрел на груди такую змею, – проговорила она сокрушенно, – ведь он растил его как сына, ничего не жалел для него. И такая черная неблагодарность.

– Бывает, – тихо обронила Мирослава.

– Увы, увы.

Карина Викторовна щедро расплатилась. Раздела на прощанье глазами Мориса Миндаугаса и укатила прочь на своем лимузине в окружении шкафов-охранников, сдувающих с нее каждую пылинку.

Мирослава задумчиво смотрела ей вслед.

– О чем вы думаете? – спросил Морис.

– Так, ерунда.

– И все же?

– О любви, о сексе. – Она одарила его насмешливым взглядом. И он пожалел о том, что настоял на ее ответе.

* * *

Вскоре после ареста Порошенкова Инну Нерадько выписали из больницы. Физически она чувствовала себя неплохо, чего нельзя было сказать о ее душевном состоянии.

Зато ее мать была полна энергии. Прямых наследников у Валентина Гавриловича Бельтюкова не осталось, и Серафима Оскаровна преисполнилась уверенности, что все богатство Бельтюковых теперь по праву принадлежит ее дочери Инне как родной дочери миллиардера, пусть и незаконной.

Она развила бурную деятельность, уже чувствуя себя хозяйкой дома, в котором много лет была всего лишь домоправительницей.

Ее пыл умерил Филипп Яковлевич, который заявил, что, если экспертиза покажет, что Инна является дочерью Валентина, он не будет препятствовать принятию ею наследства. Но пока нет документа, хозяин в доме – он.

Его поддержал Василий Афанасьевич Артамонов, который до сих пор не мог прийти в себя от известия, что его любимый пасынок оказался убийцей.

Жена его Вера также долго не могла в это поверить, она то и дело вопрошала:

– Может, это ошибка? Не может наш Мироша быть душителем.

– Еще как может! – по-военному резко пресек все сомнения Филипп Яковлевич. – У следствия имеются все доказательства.

Вера поплакала и смирилась.

На какое-то время весь дом миллиардера затих в печали и ожидании.

Никто из его обитателей не был уверен в своем будущем и не знал, что принесет ему грядущий день.

Василий Афанасьевич Артамонов больше всего беспокоился о бизнесе. Он был уверен, что, как только Нерадько вступит в права наследства, бизнесу, в который он вложил столько душевных, умственных и физических сил, придет конец.

Филипп Яковлевич, как мог, успокаивал его, надеясь прийти с наследницей к устраивающему всех соглашению.

Но Василий Афанасьевич не верил в добрую волю тех, на кого сваливается неожиданно огромное богатство.

– Вы, Филипп Яковлевич, – человек военный, далекий от дурманящего запаха денег, – вздыхал он.

– Да будет тебе, Василий Афанасьевич, – отвечал тот, – раньше времени Инну и Серафиму Оскаровну в злодейки записывать.

– Я и не записываю, я просто лучше знаю жизнь, – упорствовал Артамонов.

– Ну, ну, – похлопывал его по плечу двоюродный брат миллиардера.

* * *

Наступила зима. За окном лежал снег. И пусть покров его еще был тонким, но тем не менее мир, одевшийся в белое, выглядел умиротворяюще.

Однако в то утро все проснулись от громких рыданий, казалось, сотрясающих весь дом.

– Боже! Что еще случилось?! – вопрошал каждый, сбегая с лестницы.

В гостиной они и обнаружили плачущую навзрыд Серафиму Оскаровну.

– Ради бога, что случилось? – спросила подбежавшая к ней первой Вера.

Нерадько мотала головой и ничего не отвечала.

– Что произошло? Отвечайте немедленно! – рявкнул своим генеральским голосом Филипп Яковлевич.

– Экспертиза ДНК показала, что Валя – не отец Инны, – с трудом выдавила из себя Нерадько.

– Нашли о чем убиваться, – всплеснул руками Филипп Яковлевич и, вспомнив суть вопроса, проговорил: – Ах да.

Василий Афанасьевич облегченно вздохнул.

А Вера бросилась утешать домоправительницу:

– Вам, Серафима Оскаровна, радоваться нужно. Выходит, Инна – законная дочь вашего мужа.

– Но у нас с Артуром семь лет не было детей, – тяжело вздохнула Нерадько.

– Значит, произошло чудо!

– Но я все эти годы была уверена, что Инна – дочь Валентина, – снова заплакала женщина, но на этот раз тихо, без рыданий. – Что же мне теперь делать? – спросила она.

– Жить, – ответила Вера и спросила: – Разве вам здесь плохо?

– Неплохо, просто…

Нерадько утерла слезы и неожиданно улыбнулась:

– А Инна никогда не верила, что Валя – ее отец.

– Почему? – вырвалось у Веры.

– Наверное, сердцем чуяла. Она у меня такая чувствительная и ранимая.

С этого дня жизнь в доме Бельтюковых вошла в более или менее привычную колею.

Позднее Мирослава узнала, что все состояние миллиардера перешло к единственному оставшемуся у него наследнику – двоюродному брату Филиппу Яковлевичу Бельтюкову.

Тот поступил весьма справедливо и мудро – управлять бизнесом он оставил Василия Артамонова.

Вся обслуга осталась на своих местах. У садовника и водителя появились жены. При этом обеим парам была выделена значительная сумма на обзаведение хозяйством.

Чуть позже выяснилось, что Вера – беременна. Филипп Яковлевич настолько обрадовался этому известию, точно на свет должен был появиться его собственный внук. Василию и Вере он заявил, что будет крестным отцом ребенку и отказа не примет ни в коем случае.

Те отказываться и не помышляли.

У Инны после всего произошедшего случился нервный срыв. И участие в ее судьбе принял Наполеонов. Оказывается, у следователя имелся знакомый директор неврологической частной клиники, который был обязан Шуре не только раскрытием громкого преступления, в котором он был замешан помимо своей воли, но и спасением своего честного имени. Доктор с удовольствием принял Инну и заверил следователя, что поставит девушку на ноги.

Филипп Яковлевич был готов оплатить курс лечения, но доктор категорически отказался от денег.

Наполеонов несколько раз ездил навещать Инну в клинике и остался доволен наметившимся улучшением.

Девушка искренне радовалась приездам следователя, и они долго гуляли в зимнем саду.

Однажды она тронула его за рукав и сказала радостно:

– Смотрите, Александр Романович. – Инна указала перчаткой на дерево.

Наполеонов повернул голову в указанном направлении и увидел на рябине стайку снегирей. Они сидели на ветках и тихо переругивались между собой.

– Птицы выясняют отношения, – рассмеялась Инна.

– А что они, не люди, что ли, – улыбнулся Наполеонов.

Он так рад был смеху девушки, что забыл и о снегирях, и обо всех поджидающих его по возвращении новых делах.

Самым важным в эти минуты для него было то, что девушка наконец-то оттаяла и снова научилась смеяться.

Так что жизнь складывалась совсем неплохо.

Бельтюков, в свою очередь, пообещал Нерадько продолжать поддерживать их семью, как это делал его брат.

Владимир Константинович Драпецкий напросился в гости к Мирославе.

Окрыленный лестными отзывами о ней Шумской, он краснел от удовольствия и преисполнялся отеческой гордости, точно Мирослава Волгина была ему не просто знакомой, а родной дочерью.

На улице было холодно, мела метель.

– Как рано нынче пришла зима, – вздохнул Драпецкий, прихлебывая душистый чай с лесными травами из большой серебристо-розовой чашки.

– Может, еще все растает, – сказала Мирослава.

Владимир Константинович покачал головой:

– Поверьте стариковским костям, не растает.

– Тоже мне, старик, – усмехнулась Мирослава и спросила: – Как бизнес?

– Нормально, но не бизнес, а дело.

– Ах да, извините, я забыла.

С недавних пор Драпецкий величал себя не иначе как предпринимателем. Чуждое слово «бизнесмен» он изгнал из своего лексикона и запретил называть себя так всем родным и знакомым.

– Я теперь и отдыхать решил на родине.

– Хорошее решение, у нас много интересных мест.

– На Камчатку хочу съездить. Не хотите со мной?

Мирослава улыбнулась и покачала головой.

Драпецкий тяжело вздохнул:

– Многие мои дружки смылись. – Владимир Константинович покачал головой и принялся перечислять: – Лева Садиков уехал в Израиль, Семен Костюшков – в США, Геннадий Штубель – в Германию, Тимоша Лапшин – в Лондон, – усмехнулся Владимир, – как недавно в какой-то передаче по ТВ сказали – в резервацию российских миллионеров.

– А вы?

– А я и вы, Мирославочка, в России.

Она кивнула.

– Хотя стоит только вам захотеть, и сильно запавший на вас парень, – он сделал многозначительный кивок, – умчит вас отсюда прочь.

– В Литву? – улыбнулась она.

– Необязательно, насколько мне известно, у вашего мальчика есть и другие возможности.

– Есть, – согласилась она.

– Здесь его держит, предполагаю, только привязанность к вам.

– Не знаю, – честно призналась она.

Они помолчали.

– Но я никуда не уеду ни за какие коврижки! – констатировал Драпецкий. – Кто только придумал, что рыба ищет где глубже, а человек – где лучше?!

– Не знаю. Моя бабушка говорила – хорошо там, где нас нет.

– Вот, вот, мудрая у вас была бабушка.

– А еще мне кажется, – сказала Мирослава, – что цивилизацию спасают не те, кто бежит из страны, а те, кто делает жизнь лучше там, где живет он сам.

Владимир Драпецкий согласно кивнул и улыбнулся.

Content

Наталия Николаевна Антонова
Золотая удавка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16