Владимир Сагалов

Твоя Шамбала

© Владимир Сагалов, 2019

© «Буквально», 2019

* * *

Лета 7527

Пролог

Рассвет только-только перебросил солнце через подоконник, и оно пролилось по комнате до кровати, но ещё не взобралось по свисающему одеялу наверх. Габриэла ещё спала. «Какая ты красивая, Габи!» Одетый и собранный для отъезда, он тихо стоял у кровати и любовался женой, с которой провёл свою последнюю ночь перед отъездом на очень долгое время, а возможно, и навсегда. Он горел нежным желанием прикоснуться к ней и погладить бархатную, румяную от сна щёку своей любимой, но не хотел её будить. Уйти он решил не прощаясь.

Он тихонько вышел из спальни и так же тихо прикрыл за собой дверь. Конечно, мысль больше никогда не увидеть любимую женщину будоражила всё его нутро, и теперь, прикрыв глаза, прислонившись спиной к двери спальни, он стоял и, сдерживая нагнетающуюся в горле горечь, думал о том, что он в последний раз видел любимую Габи.

Георг вспоминал вчерашний вечер, когда они честно обсудили их отношения, которым, по предложению Габриэлы, пришло время завершиться, а также чудную, незабываемую ночь, в которой они обменялись энергиями земли и солнца, отдав друг другу все оставшиеся чувства. Простояв так некоторое время, он по-мужски успокоил себя и подошёл к рабочему столу, на котором лежали кое-какие документы, и ещё имелось немного времени, чтобы просмотреть то, что он, возможно, навсегда оставляет здесь. Сев в своё рабочее кресло и оглядев бумаги, которыми был завален стол, он взглянул на часы; опоздание было непозволительно, но времени имелось ещё достаточно. Не отрывая взгляда от циферблата, он задумался о ближайшем будущем, и изменить его он уже не мог.

Поездка, в которую он должен будет отправиться через час, имела, как и многие события в жизни людей, две стороны медали. Одна сторона притягивала его любопытный ум историка – жаждой познания, которая была присуща ему с юношества. Георг впитывал в себя любую информацию, касающуюся глубинных культур восточных этносов, и закончил историко-археологический факультет престижного европейского университета. Но другая сторона медали, которая являлась причиной его отъезда, несла внутреннее отторжение. Он даже не мог предположить, кто из высоких чинов СС мог заинтересоваться молодым учёным-историком, и куда, по велению того же СС, через неполный час увезут его, Георга Хайденкампа, в неизвестном направлении и на неизвестно какое время.

Предчувствие дальней и, возможно, опасной экспедиции привело его в состояние точки невозврата. Поэтому он спокойно и осознанно перебирал свои работы – наброски мыслей по когда-то начатым историческим проектам. В его руки попала старая Библия, которую он несколько лет назад получил от своего дяди. В книге имелось множество закладок, подчёркнутых слов, предложений и выделенных страниц. Многие заметки сделал ещё дядя и при передаче книги Георгу просил обратить на них особое внимание.

Он подержал её в руках, разглядывая старинную и уже потёртую оплётку, погладил её. Аккуратно раскрыв на первой попавшейся странице, отделённой закладкой, прочёл обведённый карандашом стих: «И дал Я вам землю, над которой ты не трудился, и города, которых вы не строили, и вы живёте в них, из виноградных и масличных садов, которых вы не насажали, вы едите плоды». «Итак, бойтесь Господа и служите ему в чистоте и искренности; отвергните богов, которым служили отцы ваши за рекою и в Египте, а служите Господу». Он перелистнул несколько страниц, затем ещё. Закладок было неимоверное количество, и большая часть была оставлена им самим при изучении книги. Она стала для него началом понимания структур управления человеческим духом, повергнув его в шок, но дав сильнейший толчок к поиску познания истины в природе и обществе, в историческом и, как следствие, в современном мире.

Он медленно откинулся в кресле, чтобы оно не заскрипело, и на прощание внимательно, будто фотографируя на память, оглядел комнату. Затем, посмотрев на приготовленную для отъезда сумку, стоящую рядом на стуле, раскрыл её и вынул из неё свёрток. Раздумывая некоторое время и глядя то на Библию, то на свёрток, принял решение и развернул его. В нём лежала завёрнутая в старые, высохшие от времени газеты тетрадь, на которую он положил толстую старинную Книгу книг, завернул и вновь положил свёрток в сумку. Он очень переживал за две эти вещи, не зная, сможет ли сохранить их в этой, покрытой туманом неизвестности поездке, но оставить их здесь он не мог. Инструкция гласила – брать только самое необходимое. Пробежавшись по столу, его взгляд остановился на небольшой книжке, которую он получил от своего старого и бесследно исчезнувшего друга. «Арктическая родина в Ведах» – прочёл он название книги и, взяв несколько газет, плотно завернул её, обвязал тесьмой и также положил в сумку. Поглядев на часы, затем в окно, он встал, оправился, глубоко вздохнув, и, подойдя к двери, за которой спала Габриэла, молча постоял некоторое время. Что-то говорило ему: «Она уже не спит и так же, не попрощавшись, ждёт твоего ухода». Он поднёс пальцы правой руки к губам и, оставив на них поцелуй, приложил их к двери, за которой находилась любимая женщина, вспоминая их прошлые пламенные поцелуи. «Счастья тебе, на всю твою жизнь», – прошептал он, взял походную сумку, вышел, не взяв ключи, и тихо прикрыл за собой дверь.

За спиной щёлкнул замок двери. Георг ещё раз обернулся, оглядел дверную ручку и замочную скважину. Он знал, что больше не вернётся в этот дом, но не знал, что с прощальным щелчком дверного замка был включён механизм времени, была запущена вселенская программа, которая через много лет всё расставит на свои места.

1

После приземления самолёта из Берна в московском аэропорту прошло уже около получаса, и первые пассажиры начали выходить в зону ожидания для встречающих. Рейс был не полный, а пассажиры являлись в основном командированными менеджерами, предпринимателями или банкирами, прилетавшими в Россию для налаживания деловых контактов, подписания договоров и сделок. Так же были и те, кто возвращался домой в Россию, побывав по тем же причинам в Европе. Частных лиц и туристов было совсем мало. Выходившие из-за матового стекла пограничной зоны пассажиров встречали в основном лично партнёры по бизнесу, иногда в присутствии переводчика, а некоторых встречали присланные водители, которые стояли с табличками и вглядывались в незнакомые лица в надежде, что их встречаемый – именно тот, кто выходит из-за стеклянной перегородки. На табличках были написаны имя встречаемого, название фирмы либо особое слово-пароль. Поэтому встречающие напряжённо вглядывались в лица прилетевших, пытаясь по взгляду и поведению опознать «своего».

Среди прилетевших был швейцарец в возрасте около сорока лет, который посещал Россию уже не первый раз. Во время его прошлых прилётов в Россию он так же, как и прибывшие с ним пассажиры, был лично встречен своим партнёром по бизнесу. Они так же, улыбкой и крепким рукопожатием, приветствовали друг друга, интересовались тем, как прошёл полёт, задавали многие стандартные вопросы, которые возникают в подобных ситуациях, и под такого рода диалог спешили выбраться из большого суетного здания, направляясь к незаконно, у самого входа запаркованному автомобилю.

О том, были ли все эти эмоциональные рукопожатия, улыбки, вопросы и ответы искренними, догадаться не сложно, и можно об этом порассуждать, но не это сейчас интересно. Более интересным является факт прибытия предпринимателя из Швейцарии, банкира Штефана Вагнера в Россию совсем в ином качестве. В этот раз его никто не встречал, да и не должен был встречать. В этот раз всё было по-другому. Вместо представительного, шикарного костюма, на что господин Вагнер при деловых, прежде всего международных, встречах обращал особое внимание, на нём были простые джинсы и футболка. На ногах вместо чёрных, лакированных и, как он любил, с острыми носами ботинок были обычные, лёгкие и удобные для долгой ходьбы мокасины. Как и многие другие люди, господин Вагнер имел свой талисман, которому во время деловых встреч нередко давал специально выглядывать из-под манжеты белой рубашки. Он носил любимые золотые часы, подаренные ему бабушкой на двадцатипятилетие. И он был уверен, что именно эти часы приносят ему удачу в заключении многих деловых сделок. Но и часов этих он в этот раз не имел.

В руке он держал небольшую спортивную сумку, в которой лежала лёгкая куртка, несколько сменных вещей, бутылка с водой и карта России. В этот раз он прибыл в Россию не по делам его фирмы, но и не как турист. Это было чётко заметно на его лице и во взгляде, которые выдавали лёгкое волнение и растерянность. Он практически не говорил на русском языке, но всё же не планировал приобрести переводчика для дальнейшего пути по этой огромной стране. Впервые за последние пятнадцать лет он прибыл за границу, где ему в одиночку предстоял ещё очень длинный путь, на котором он решил полагаться только на себя. Он взял такси и на ломаном русском языке произнёс таксисту заученную фразу: «Казанский вокзал, пожалуйста». Хотя таксист сам был не русский, но понял, куда ему нужно везти пассажира. Дорога длилась около часа, и таксист, весёлый парень, несколько раз пытался завязать разговор с иностранцем, но безуспешно. Таксист очень плохо говорил на русском, и поэтому господин Вагнер, вообще не понимая, что ему говорил водитель, автоматически переспрашивал на английском, но водитель, не понимая английского, переспрашивал вновь на очень ломаном русском. Так, весело пообщавшись и при этом довольно быстро доехав почти до места назначения, они за полкилометра до вокзала попали в пробку.

Было видно, что машины стояли уже дольше десяти минут, так как многие водители вышли из машин, курили и разговаривали. Кто-то пытался развернуться и выехать из пробки против движения, кто-то залез на порог машины для того чтобы разглядеть, есть ли продвижение вперёд, а таксист, который вёз Вагнера, спокойно сидел и наблюдал за набегающей суммой денег на счётчике. У господина Вагнера был куплен билет на поезд, который через пятьдесят пять минут уходил с Казанского вокзала в Бийск, поэтому он начал переживать, успеют ли они вовремя добраться до вокзала. Он пытался на английском и на немецком языках объяснить водителю, что может опоздать на поезд, и тот наконец понял, но, указав на стоящие вокруг машины, дал понять своему пассажиру, что не может ничего поделать.

Сама поездка на поезде по России не являлась целью визита гостя, но перед прибытием он навёл справки о российских железных дорогах и теперь знал, что бывают многодневные поездки в спальных купе, что проводники кипятят воду и предлагают чай. Прожив всю жизнь в такой маленькой стране, как Швейцария, он никогда не передвигался колёсным транспортом на расстояние дальше тысячи километров. Поэтому эта поездка в Бийск, которая должна будет длиться два дня и четырнадцать часов – несмотря на то, что он не мог себе представить, как такое длительное время находиться в закрытом пространстве, – была для него чем-то абсолютно новым и даже романтичным.

Перед такси, в котором сидел Вагнер, стоял туристический автобус, из которого вышли двое мужчин и одна женщина. Через лобовое стекло такси Вагнер наблюдал за тем, как они что-то интенсивно обсуждали, так же, как и он сам, глядели на часы и обращались к кому-то в автобусе. Вагнер уже не мог спокойно сидеть и решил выйти из такси. Таксист последовал его примеру и, встав у машины, указал рукой вперёд, на здание вокзала, которое было хорошо видно благодаря шпилю основной вокзальной башни, примерно в полукилометре от них. Услышав разговор пассажиров автобуса, которые собирали выходивших из автобуса школьников в шеренгу по двое, водитель такси понял, что они также движутся к вокзалу и собираются добираться до него пешком. Он тут же повернулся к своему пассажиру и, указав на автобус, прошёлся по крыше своего такси двумя, указательным и средним пальцами, дав понять: «Те идут пешком, и тебе лучше делать то же самое, если не хочешь опоздать на свой поезд». Затем, отвернувшись в сторону, сказал сам себе: «Чё не летит самолётом, иностранец, денег полно». Вагнер тут же расплатился за поездку, принял из рук водителя свою спортивную сумку, на всякий случай заглянул в неё и проверил сохранность содержимого, вышел на тротуар и двинулся в указанном направлении, стараясь не отставать от группы школьников. В десятке метров перед ним трое сопровождающих-преподавателей, быстро организовав двадцать пять десятиклассников из средней школы № 3 города Бийска, вели их к вокзалу. После поездки по Золотому кольцу с заключительным трёхдневным пребыванием в столице они также шли на Казанский вокзал, от которого через неполный час в направлении Алтая, в город Бийск должен будет отойти их поезд.

Вагнер не имел понятия о том, как организованы на российских вокзалах пути и перроны, а ещё его слегка беспокоило то, что, возможно, он не сможет понять объявление о прибытии его поезда и поэтому прибавил шагу для того, чтобы выиграть немного времени на поиск нужного ему поезда и вагона. Он обогнал группу школьников, и один из сопровождающих, подбадривая лёгкой армейской ноткой, громко заголосил:

– Так, ребята, подтянулись и быстрее, пожалуйста, быстрее двигаем ножками. Поезд ждать не будет.

И весь туротряд, как одно целое, прибавив ходу, вновь догнал оторвавшегося от них Вагнера. Хотя ни школьники, ни господин Вагнер не бежали наперегонки, но к вокзалу они подошли одновременно. У входа в здание вокзала сопровождающий педагог-мужчина вышел вперёд и громко, чтобы услышали все, и даже те, кто о чём-то друг с другом увлечённо беседовали, произнёс:

– Ребята, по вокзалу не разбредаемся, держимся так же вместе и движемся за мной к поезду. Он уже должен стоять на четвёртом пути. Те, кто хочет в туалет, поднимите руки.

Все девочки враз подняли руки и начали жаловаться на то, что они уже не могут терпеть и что они ещё в автобусе сильно хотели.

– Ну хорошо, – пошёл навстречу сопровождающий, – девочки, быстренько с Верой Николаевной, а парни с Сергеем Павловичем идут в туалеты, остальные, кому не надо, вместе со мной к поезду. Руки не забудьте помыть, и затем быстро к поезду. Да что я с вами как с пятиклассниками. Десятый класс уже, сами всё должны соображать. Всё, вперёд.

Группа вбежала в здание и разошлась в трёх направлениях.

Задрав голову, Вагнер стоял у большого табло – расписания поездов – и, сверяя буквы и цифры, пытался найти свой поезд для того, чтобы определить номер платформы, с которой он будет отправляться. По-русски он мог прочесть название города Москва, но вот Бийск… хотя он в этом городе уже бывал, но никогда не обращал внимания на написание названия города. Буква за буквой, он сверял написанное в билете и на табло. Он с большим облегчением вздохнул, когда, увидев на табло номер поезда 096 и время отправления 13:19, понял, что то слово, которое он так и не смог осилить, означало Бийск и поезд стоит на четвёртом пути. Внезапно с двух сторон его шумно обступили те же школьники. Поглядев на табло, перебивая друг друга, прочли номер перрона и, обращаясь к сопровождающему, уже почти хором, в голос: «Сергей Павлович, вон он, третий сверху – Бийск, 13:19, стоит на четвёртом пути» – и они быстро пошли на посадку оставив Вагнера стоять. Невольно подслушав разговор детей на непонятном ему языке, он всё же понял, что они так же едут в Бийск и ему нужен тот же поезд, вновь поспешил за тургруппой к поезду.

Господин Вагнер прошёл состав, вглядываясь в номера вагонов. Найдя свой, третий от головы поезда, попытался открыть дверь, чтобы войти в вагон, но дверь не подалась. «Гешлоссен?» – вопросительно проговорил про себя Вагнер, не понимая, почему дверь поезда, который вот-вот должен отправиться, закрыта и не открывается. Он поглядел влево и увидел человека в железнодорожной форме, стоящего у передней двери вагона и показывающего рукой в открытую дверь. Рядом стояли ещё несколько пассажиров с чемоданами. Вагнер направился к проводнику и на ходу заглядывал в окна купе, в которых благоустраивались для длительной поездки пассажиры. Несколько окон подряд показали ему всё тех же школьников, которые, по-детски суматошно споря друг с другом, делили места. Подойдя к открытой двери, у которой курил проводник, Вагнер предъявил ему свой билет, на что тот сухо поблагодарил его и так же сухо и преспокойно добавил:

– Вы подождите, пожалуйста, здесь минуты три или четыре. Мой коллега усаживает школьников, а то вы сейчас всё равно не проберётесь к вашему купе. Они там весь проход багажом забаррикадировали, сейчас разгребутся, и потом пройдёте.

Не поняв ни слова, Вагнер поблагодарил проводника, сказав ему «спасибо», и, всё ещё глядя на него, боком вошёл в тамбур вагона.

– Мужчина, я ведь попросил вас подождать несколько минут, пока школьники не усядутся, видите ведь, – указывая на стоявших рядом пассажиров, по-прежнему сухо окликнул Вагнера проводник, – люди ждут стоят, так что торопиться не нужно, все сядут, и без вас никто никуда не уедет.

В этот же момент из вагона в тамбур выскочил мужчина и, обходя Вагнера, начал разговор с проводником:

– Спасибо вам большое, мы всё уже, все уселись. Можете запускать оставшихся пассажиров.

Господин Вагнер в этот момент решил вернуться к проводнику, поняв, что он что-то сделал не так, но не понимал, что. Получилось так, что, поворачиваясь в узком тамбуре к выходу, он неаккуратно столкнулся с вышедшим мужчиной, в котором теперь узнал сопровождающего группы школьников. Тот же, в свою очередь, посчитал себя виновным в этом небольшом казусе, и они одновременно извинились друг перед другом. Несколько разволновавшись от того, что с проводником получилось что-то непонятное, да ещё это суматошное столкновение в тамбуре, Вагнер на мгновение забыл на русском слово «извините» и произнёс на немецком: «Ooo, verzeihen Sie mir bitte!» Он вышел из вагона и, повернувшись к проводнику, теперь уже по-русски, в оправдательном тоне сказал:

– Извините, но я не хорошо понимать русский.

На что проводник ответил:

– Теперь можете проходить в вагон и занимать купе. Уже всё в порядке. Немец, что ли?

Мужчина, с которым он столкнулся, также вышел из вагона, так как хотел обратиться к господину Вагнеру, тем самым дав оставшимся пассажирам без толчеи пройти в вагон. Вновь не поняв, что ему наговорил проводник, Вагнер стоял в замешательстве, глядя, как другие пассажиры почему-то проходят в вагон и к ним нет никаких претензий. Тут в ситуацию вмешался сопровождающий, обратившись к Вагнеру на немецком:

– Вы говорите на немецком, вы немец?

Вагнер от радости чуть не подпрыгнул:

– Вы говорите на немецком? Какая радость! Может, вы переведёте то, что говорит мне наш проводник, а то я не понимаю русский, тем более, когда говорят быстро?

– Да, конечно же, я постараюсь. Мой немецкий не такой уж блестящий, практики разговорной практически нет.

Мужчина объяснил иностранцу суть проблемы, которая вовсе не была проблемой, и Вагнер, слегка покраснев от смущения, обратился к проводнику с извинением, на что тот вновь своим преспокойным голосом ответил:

– Да господи, какие проблемы. Заходим, всё, ехать надо.

Все вошли в вагон и, двигаясь по проходу, говоривший на немецком мужчина спросил:

– Какое у вас купе? Нужно будет встретиться, пообщаться.

Вагнер не успел ответить, как проводник перебил их.

– Кстати, он едет с вами в одном купе, – обратился он к немецко-говорящему сопровождающему. – Так что можете с ним пошпрехать там, а то, представляете, два дня не с кем поговорить.

Двери нескольких купе открылись, и из них высунулись детские головы, с недоумевающими улыбками глядящие на их сопровождающего. Поняв, что дети услышали его, говорящего на немецком, и решили убедиться в том, что это был действительно их учитель, улыбаясь, он ответил на молча заданный ими вопрос:

– Да, вот видите, это действительно я говорю на немецком. А вы не верили, что я могу больше, чем позволяет школьная программа? Вот, будете хорошо учиться, и вы тоже сможете так же общаться на разных иностранных языках. А если этот господин не будет против, то вы сможете и с ним потренироваться в разговоре. Я имею в виду тех, кто изучает немецкий. Он едет в нашем купе. Ну, а теперь давайте по местам и книжки читайте, чтобы по поезду не лазили без дела.

Затем он обратился к новому иностранному знакомому:

– Проводник сказал, что вы едете в одном купе со мной и моими двумя коллегами.

– Вот мой билет, не пойму, если честно, где в нём указан номер моего места?! – протянув свой билет собеседнику, вопросительно проговорил господин Вагнер.

– Да-да, всё правильно, пятое купе, как и сказал проводник, едете с нами, – отвечая, сопровождающий надавил ручку двери купе, и дверь откатилась в сторону. – Вот наша общая «комната», в которой нам предстоит провести два следующих дня.

И, пригласив рукой гостя войти, обратился к своему коллеге, который только закончил переодеваться в типичную для поездок в поездах одежду – спортивные штаны и футболку:

– Сергей Павлович, познакомься, это четвёртый пассажир нашего купе. Он иностранец, не говорит на русском, только на немецком.

– А на английском, что, не может? – сходу пошутил Сергей Павлович.

– А тебе-то что английский? Ты на нём всё равно не бельмеса, – встречно пошутил стоящий в проёме двери переводчик.

– Ну, здравствуйте, господин, – протягивая свою большую крепкую руку, на немецком обратился к иностранцу Сергей Павлович. – Сергей, их хайсе Сергей.

– Штефан Вагнер, меня зовут Штефан Вагнер. Я из Швайц. Эээ, Швейцария, – на русском, пусть с некоторыми ошибками, но в общем неплохо ответил господин Вагнер. Но не решился сразу подать руку абсолютно до сих пор не знакомому человеку. Он оглядел обоих мужчин в купе, не понимая, почему обязательно нужно подавать руку. Это было для него слишком лично. Хотя, тут же решив, что находится не в своей стране и, возможно, здесь так принято, протянул свою руку и постарался сдержать крепкое рукопожатие спортсмена и учителя физкультуры.

– Ну, что сказать? Добро пожаловать, Штефан! Переводи давай, – тут же озадачил своего коллегу Сергей.

– Вы тоже хорошо говорите на немецком! – обратился к нему Штефан.

– Кто, я? Да не, я вообще не могу, вот только два слова, «их хайсе» и всё, – невзирая на то, что собеседник ничего не понял, на русском выпалил Сергей.

– Мой коллега сказал, что он только одно предложение на немецком знает, и ещё он сказал, что вы у нас «херцлих вилькомкен», – взглянув на Сергея, быстро, полушёпотом сказал ему переводчик: «Это я про твоё «добро пожаловать» перевёл. – Да, совсем забыл представиться. Меня зовут Виктор. Я, Сергей и ещё одна сопровождающая, с которой вам также предстоит познакомиться, мы преподаватели. Возили группу школьников по Золотому кольцу России, теперь возвращаемся домой, в Бийск.

В этот раз Штефан первым протянул руку и представился, в свою очередь:

– Штефан Вагнер. Мне очень приятно, и я очень рад, что встретил вас в этом поезде, да ещё и говорящего на моём языке.

– Можно, мы будем обращаться к вам просто по имени? Просто Штефан, – пояснил вопрос Виктор, на что тут же получил положительный ответ:

– Да-да, конечно, просто Штефан, конечно.

Из соседнего купе через стенку всё время доносился громкий разговор и девичий смех. Было хорошо слышно, как девочки закатываются смехом от чьих-то рассказов. Всё ещё стоявший в проёме открытой двери Виктор спросил у Сергея: «Что там Вера им такого рассказывает?» В тот же момент из соседнего купе вышла третья сопровождающая, а вслед за ней в проход вытек поток звонкого смеха и девичьи уговоры наперебой; «Вера Николаевна, ну расскажите, что дальше было! Ну пожалуйста!» Она обернулась и, закрывая дверь, так же смеясь, слегка успокоила девочек и пообещала, что зайдёт к ним ещё разок перед сном и расскажет историю до конца. Посоветовала им вести себя в поезде поспокойнее, громко не смеяться и переодеться в удобные вещи. Прикрыла дверь купе и повернулась к Виктору.

– У нас четвёртый пассажир! – обратился Виктор к Вере, которая, будучи ему замечательной женой, была ещё и очень хорошей коллегой.

– Кто? Мужчина или женщина? – шёпотом спросила Вера.

– Иностранец, из Швейцарии. Я с ним уже по-немецки поговорил.

Вера заглянула в купе, и Виктор познакомил её со Штефаном.

– Штефан, познакомься, это Вера – наша третья сопровождающая и моя жена.

Они также пожали руки, и Штефан хотел сказать, как это хорошо, когда супруги занимаются одним интересным делом, как в этот момент поезд, слегка качнувшись, плавно тронулся, и началось железнодорожное путешествие Штефана по России, которое он позже повторит не один раз. После знакомства посыпались вопросы от Веры, кто он, куда едет и т. д. Извинившись, Виктор перебил свою жену и предложил всем выйти в коридор для того, чтобы иностранец мог спокойно переодеться в лёгкую одежду. Проявив женскую инициативу, Вера пошла к проводнику узнать, как скоро можно получить чай, а Виктор с Сергеем стояли в проходе и глядели, прощаясь с Москвой, в окно. По неопытности Штефан не предусмотрел того момента, что в поезде удобнее ехать в лёгкой, удобной одежде, и, к его сожалению, он взял с собой только запасные джинсы. Поэтому, оставшись в купе один, он присел на диван, придвинулся к окну и, раздвинув занавески так же, как Виктор с Сергеем, только с противоположной стороны вагона, стал глядеть вслед уплывающей вдаль Москве. За дверью раздался разговор Веры с коллегами и, постучав в дверь, Виктор поинтересовался, можно ли войти.

– Да, конечно же, входите, я даже не переодевался. Я как-то не подумал взять с собой трико, поэтому буду так, в джинсах.

Поняв без перевода, что парню два дня придётся париться в толстых и жёстких штанах, Сергей молча вытащил свою сумку и, вынув из неё ещё упакованные, новые спортивные брюки, протянул их Штефану.

– На, надевай, битте. Они новые ещё, так что не брезгуй.

Виктор тут же перевёл сказанное Сергеем, но Штефан наотрез отказался принимать одежду, покраснел и стал себя неловко чувствовать.

– Вы только не обижайтесь, но не нужно, это лишнее. Я так нормально себя чувствую, в джинсах.

– Да нет никаких проблем, – спокойно ответил Виктор. – Не переживайте вы так. Сергей вам просто предложил возможность. Не хотите, тоже хорошо. Ну, а если позже, вечером или вообще, решитесь переодеться, то знаете, что эти спортивные брюки лежат вот здесь, на полке. Можете их спокойно взять и переодеться.

Вера в это время накрывала на стол, вытаскивая из большой сумки батон, консервы, пачки с соком и, конечно же, жареную курицу. Раздала каждому по тарелке и послала мужиков мыть руки перед трапезой. Виктор предложил Штефану пойти с ними мыть руки, на что тот очень охотно согласился. Когда они вернулись в купе, стол был накрыт. Все расселись у стола, за окном пропали из виду последние напоминания о Москве и мелькали деревья. Штефана посадили к окну, и Сергей, сидевший с ним рядом, предложил наконец-то начать трапезу.

Потирая руки и аппетитно облизываясь – для смеху, конечно, – Сергей произнёс:

– Откушаем за знакомство! Переводи давай, – обратился он к Виктору. – Штефан, налетайте, и приятного вам аппетита!

Штефан вновь почувствовал себя не в своей тарелке и ответил:

– Нет-нет, я не буду. Большое спасибо вам, конечно, но мне как-то неудобно. Вы покушайте спокойно, на меня не обращайте внимания.

Он привстал и, поглядев на Сергея, взглядом попросил дать ему пройти для того, чтобы выйти в коридор и не мешать людям кушать.

– Момент! – с очень доброй улыбкой сказал Штефану Сергей и сделал руками движение, которое означало «сядь пожалуйста и послушай».

– Переводи, – обратился он к Виктору. – Вы что, думаете, мы не знаем, что вы голодны и с удовольствием хотели бы хорошенечко покушать? Но вам просто неудобно, чужая еда, ничего вами на стол не поставлено, поэтому неудобно. Мы что, не понимаем, что ли, что вы понятия не имеете о том, как ездят в русских поездах и как тут всё происходит? Поэтому вы и не могли ничего на стол поставить. А так, как вы наш уважаемый сосед по купе, значит, вы наш гость, и мы приглашаем вас к столу. Без всяких стеснений, пожалуйста, ведь мы теперь на два дня одна команда. Договорились? Да, и давайте перейдём на ты. Ведь хорошо друг друга понимаем, значит, пора на ты, и давай кушать. Приятного аппетита.

Штефан заметил, как три пары глаз, говорящих ему: «Парень, расслабься и не порти компанию», смотрели на него, и действительно решил успокоиться и насладиться временем с этими приятными людьми, процесс и скорость знакомства с которыми для него всё ещё оставались непривычными.

– Извините и благодарю за тёплое приглашение, – оглядев всех, произнёс Штефан.

– Ну вот и прекрасно, ещё раз приятного аппетита, – пожелала всем Вера, и трапеза началась. После небольшой паузы в молчанье, когда над столом замельтешили руки, накладывавшие в тарелки еду, Виктор решил немного посвятить Штефана в годами выработанную культуру поездок в поездах дальнего следования:

– Понимаешь, Штефан, так повелось у нас в стране, что после отправления поезда и после того, как все пассажиры уселись, переоделись, поверхностно познакомились с соседями, начинается такой, можно это назвать, ритуал. Когда все пассажиры, как по взмаху волшебной палочки, во всём поезде начинают свои застолья. Как это обычно бывает в поездах, с типичной железнодорожной едой, которая хоть и походная и совсем простецкая, но именно в вагоне, под мантру стука колёс, а если ещё и весёлая компания, то эта простая, незамысловатая пища становится намного вкуснее, чем если бы вы ели её дома. Люди глубже знакомятся друг с другом, и чем дальше они едут, тем больше они узнают о культуре питания и питья, о специфических особенностях и привычках народов разных регионов нашей огромной страны. Люди заводят друзей, с которыми затем, как нередко бывает, общаются и дружат всю жизнь, а бывает, что в поезде люди встречают свою любовь и затем заводят семьи. Может, это звучит легкомысленно, но это факт. Ведь никто не знает, где и когда его настигнет любовь. По этой причине у них появляются новые родственники за тысячи километров от места их проживания. Например, пассажиры из Калининграда, которые едут, к примеру, в Новосибирск, знакомятся с пассажирами, которые живут во Владивостоке, и это очень интересное общение. Представляешь? Вроде одна страна, один язык, а всё равно очень много разного в быту народов, живущих по разные стороны континента. Люди находят также проблемы и врагов, но только лишь на время следования поезда до их станции назначения. Соседи по купе выходят покурить в тамбур и там знакомятся с другими пассажирами, находятся общие темы или споры на всю ночь. В общем, во время поездки на российском поезде дальнего следования в каждом купе появляются маленькие семьи, которые чаще всего дружно и интересно живут друг с другом несколько дней. А ещё есть наши хорошие проводники. Они разносят чай, вкусный «железнодорожный» чай в железных подстаканниках. Обычно это очень хорошие ребята, и нужно отдать им должное за их труд. Поэтому, Штефан, это не просто сесть покушать. Это намного больше, это разговоры, эмоции, игра на гитаре и губной гармошке. Это засыпание под убаюкивающий стук колёс. Это анекдоты и смех. Только тихо, чтобы не помешать соседям. Это пить чай, как дома на кухне, только здесь за окном убегают сотни, а потом тысячи километров красивейших пейзажей. Даже у наших учеников во всех их купе происходит то же самое. Они рассказывают друг другу истории и переживания из их жизни, которые в школе они бы никому не рассказали. А происходит это от того, что на этих, не знаю – наверное, четырёх квадратных метрах, – включается как бы другая программа общения друг с другом; а началом всему этому является вот этот небольшой столик, перед которым мы сейчас сидим. Неважно, есть у вас с собой продукты или нет, на столе уже есть всё что нужно. Чувствуй себя как дома среди друзей.

Это доходчивое и где-то даже романтичное объяснение смыло скованность Штефана, и он, заворожённый таким ярким объяснением простого явления, с облегчением вздохнул.

– Давайте выпьем в первую очередь за нашу единственную женщину! – Виктор обратил любящий, что невозможно было скрыть, взор, на свою жену, погладив её ладонью по плечу, – которая терпит нас, мужчин, в этом купе, и всё же, делясь своей красотой, она создаёт для нас вот такие шедевры гастрономии, даже в походных условиях.

Вера действительно, со вкусом накрыла этот небольшой вагонный столик, и даже придумала пару декораций из подручных предметов и продуктов. Подняв стаканы с соком и водой, все чокнулись, а Штефан произнёс:

– Прёштли!

– Что это значит, Штефан? – поинтересовался Виктор.

– Это как у вас «на здоровье!»

– Прёштли! Так у них говорят на наше «На здоровье»? Как-то коротко, фигня какая-то, – взглянув на Виктора и Веру, усмехнулся Сергей.

– А я, прежде всего, желаю поднять бокалы, – Штефан прошил взглядом гранёный стакан, который он держал в руке, и слегка стукнулся головой о верхнюю полку, пытаясь встать для произнесения тоста. – Предлагаю выпить за наше интересное знакомство. За вас, таких гостеприимных и хороших людей. Благодарю вас всех!

Сергей повернулся и вытянул из своей сумки бутылку коньяка.

– Мы не пьём, детей полно с нами. Понимаешь, да? А вот тебе с удовольствием налью чего покрепче.

Штефану и перевод Виктора не понадобился. Он вновь начал отказываться, поднимая свой стакан и произнося слово «Solidarität».

– Ты смотри, мужик, – также поняв без перевода, похвально произнёс Сергей. И добавил: – Зер гут!

…Поезд был на подъезде к Бийску и двигался очень медленно, ожидая разрешения от диспетчера. Был вечер, и Штефан задумчиво глядел в окно, думая о том, что для него эти два с половиной дня пролетели как один час. Что через несколько минут они выйдут на перрон, попрощаются друг с другом, и останутся лишь воспоминания о том, что в течение последних двух дней он испытал в своей душе. Он испытывал чувства, которым не мог дать названия. При мысли о том, что они сейчас разойдутся в разные стороны, Сергей в одну, Виктор с Верой в другую, ну а он в третью, у него по щеке покатилась слеза. Он думал о том, что, возможно, для них подобный процесс прощания на вокзале был чем-то приятным и привычным, а для него это было совершенно новое чувство, которое привело взрослого, состоявшегося человека, как маленького ребёнка, в восторг. Это был как бы аттракцион на поезде, но в нём было всё по-честному и по-настоящему. Его поразило всё, что происходило в этом вагоне во время всего путешествия, вплоть до мельчайших деталей, а прежде всего люди. Он думал о том, что поздно стал пересматривать свои жизненные приоритеты и поэтому поздно приехал в эту страну. Он думал, почему ему ни разу в жизни в Европе не довелось встретить подобную компанию. Почему? Штефан вспомнил, что после того, как он рассказал о себе, о своём бизнесе, они, глядя на него и поняв, что перед ними сидит очень богатый человек, искренне радовались его успехам, в их глазах он не заметил никакой зависти. Он подумал, что настоящий успех в его жизни пришёл лишь сейчас.

Он вспомнил, как он с Виктором ходил в купе к их школьникам, и они тренировались с ними в разговорной немецкой речи. У некоторых это получалось неплохо. Как Виктор играл на гитаре, а ученики, собравшиеся из всех купе, набились в одно, некоторым пришлось стоять в коридоре, и они вместе пели под гитару не известные ему, но всё же затронувшие его душу песни. Один школьник объяснил, что это походные песни о дружбе и о любви к родине. Штефан видел, как эти трое учителей любят свою профессию и всё то, что с ней связано. Он видел, с каким удовольствием дети, облепив своего учителя, то, затаив дыхание, слушали, то, с восторгом подпевая, проводили с ним время. Штефан думал о том, что в его обеспеченной и стерильной жизни не было ничего подобного. Его мысли нарушил Виктор.

– Мы подъезжаем, – произнёс он, сев к столику напротив Штефана, написал в блокноте свой адрес и телефон, вырвал лист и протянул Штефану:

– Возьми, пожалуйста, дружище. Это наши с Верой координаты, на всякий случай. Возможно, на обратном пути позвонишь и встретимся, или, может, смогу помочь, звони, не стесняйся. Мы с Верой всегда будем раду твоему звонку или визиту. Да кстати, а какая конечная цель твоего путешествия?

– Дальше в тайгу, – засмеявшись, ответил Штефан. Поезд дёрнулся и затормозил. В проходе вновь наперебой заголосили теперь уже хорошие знакомые школьники.

– Ну всё, нам нужно детей высаживать, – произнёс Виктор и, вставая, подал руку Штефану. Тот также встал, и, пожав руки, они по-дружески обнялись. Выйдя, уже из коридора, Виктор сказал:

– Удачно тебе добраться, куда бы ты ни ехал.

Гурьба школьников, нёсшихся с сумками по проходу, врезалась в своего учителя, и создалась пробка. Виктор ещё раз махнул рукой и скрылся в коридоре. Теперь Штефан уже знал, что нужно немного подождать в купе, для того чтобы школьники могли спокойно выйти из вагона. Мимо открытых дверей его купе проходили ребята, и каждый по-своему прощался с ним. Кто просто молча махал рукой и, непонятно улыбнувшись, проходил дальше, подталкиваемый сзади. Кто-то заглянул в купе и на немецком произнёс заученное «Ауфвидерзеен». Зашёл Сергей, пожал руку и так же по-дружески обнял нового иностранного друга. Пожелал на русском всего доброго и вышел. Последней шла Вера и, заглядывая в каждое купе, проверяла, всё ли забрали, не забыли ли чего дети. Зашла, пожала руку и на немецком пожелала: «Аллес гут». В вагоне стихло, и стало как-то пусто и одиноко. Мимо дверей проходили ещё оставшиеся пассажиры, и Штефан тоже решил, что пора выходить из вагона. Он взял свою сумку, из которой торчало горлышко наполовину выпитой бутылки коньяка, и, поглядев на трико, в которое он был одет, вытащил из сумки сложенные джинсы, быстро переоделся и побежал на выход в надежде догнать Сергея. Выйдя в тамбур, он подумал, всё ли он взял. Сунув руку в боковой карман сумки, нащупал паспорт и, достав, переложил его в нагрудный карман. Проверил другой карман сумки, в нём лежали бумажник с деньгами, карта России и ключи от дома. Застегнув замок и накинув сумку на плечо, он вышел на новенький перрон свеже отстроенного вокзала города Бийска. Поглядев в обе стороны, не обнаружил и следов, по которым можно было бы узнать направление ушедшего школьного отряда. Он повернулся к проводникам, которые курили в стороне от вагона и рассказывали друг другу анекдоты. Штефан спросил их на английском: «В какую сторону пошли дети с учителями?» и показал спортивные штаны, которые необходимо отдать владельцу. Проводники не понимали английского, но всё равно разобрались, о чём идёт речь, и показали направление, в котором ушли его новые друзья. Штефан так же пожал руки проводникам, пожелал им удачи на немецком языке. И побежал в указанном направлении.

2

– Наконец-то мы дома! – присев на диван и закрыв глаза, растворившись в приятном чувстве ощущать вокруг себя привычный домашний уют, выдохнула Вера. Заварив на кухне чай, Виктор вошёл в комнату и протянул жене её кружку.

– Ой, я, наверное, перепутал, ты ведь с мёдом хотела, а себе я с сахаром сделал. Попробуй, – и сам, тоже отпив глоток из своей кружки, с уверенностью заявил: – Не, всё правильно. У тебя с мёдом. Мы ведь в поезде планировали написать отчёт о поездке. Штефан как-то влился в коллектив, и поэтому неудобно было отстраняться от него. Придётся завтра с утра заняться. Ты по девочкам напишешь, я пацанов… Там два недоразумения произошли, помнишь, в Ярославле Новиков с Богачёвым чуть не подрались. Я с ними уже предварительно обговорил, но серьёзный разговор ещё впереди. Пока в отчёт для гороно писать ничего не стану. С отцами поговорю. Хорошие ребята, но вот за последние года полтора я, по крайней мере, заметил, что Новиков нос задирать начал. Папа крутой, ну и он себя так же в школе вести начинает. А тот-то тоже не из бедной семьи, я про Богачёва. Но там совершенно другой взгляд на вещи. Женя совершенно приземлённый парень. Если бы я не знал, что его папа большим бизнесом руководит, не поверил бы, глядя на Женю.

Встав перед ним, Вера обняла его за шею и глазами, говорящими совершенно о другом, не отрывалась от глаз мужа.

– У меня такое впечатление, что он после занятий в школе только читает и йогой своей занимается. Хотя по успеваемости он вполне тянет. Поэтому я не говорю, что я на его стороне. Но представляю, кто…

– Ты соскучился по мне? Я так соскучилась по тебе. Мы уже три недели толком не видели друг друга. Даже не целовались толком.

– А тайком, по вечерам, не помнишь? Тоже интересно, даже возбуждает, – забыв разговор о школьниках и переведя внимание на жену, от которой он был без ума, заметил Виктор. Он обнял её, и их губы потянулись навстречу друг другу.

С небес их вернул на землю громкий телефонный звонок.

– Родители, наверное, уже ищут, – произнесла Вера, потянувшись к телефону. В выражении её лица чётко виднелась напряжённость.

– Штефан, – не ожидая такого звонка, произнесла Вера. – Момент, битте.

Растерянно и быстро она передала трубку Виктору, сказав, что звонит Штефан. Виктор приложил трубку к уху, но прежде, чем начать говорить, он перебрал в уме некоторые соображения о причине столь скорого звонка их нового знакомого. Он отбросил все нехорошие мысли и произнёс в трубку: «Штефан, добрый вечер! Что случилось? У тебя всё в порядке?» Вера внимательно вглядывалась в глаза и мимику мужа, пытаясь угадать направление разговора. Не отрывая от него взгляда, она отхлебнула из кружки глоток уже остывшего чая и встала перед Виктором. Ей казалось, что так она лучше поймёт содержание разговора на немецком языке, не понимая ни одного слова.

Договорив, Виктор положил трубку, выпил из кружки жены остатки холодного чая и спросил:

– Как ты думаешь, что произошло?

Пока она думала, что сказать, он уже вышел в прихожую и, обуваясь, позвал Веру.

– Если хочешь, поехали вместе на вокзал. Возможно, придётся взять Штефана к себе, в общем…

– Ты скажешь мне, может, что произошло? – также обуваясь, на ходу, спросила Вера.

– Его обокрали, паспорт, слава богу, остался. По дороге расскажу всё, что услышал.

Подъехав к привокзальной площади, они сразу же увидели Штефана, стоявшего у той телефонной будки, из которой он звонил.

– Я извиняюсь, – огорчённо и с действительным сожалением в глазах обратился Штефан к подошедшим новым знакомым. – но в данной ситуации вы единственные, к кому я могу обратиться. Вы мои спасители! Так получилось, что я остался в том, что на мне надето, и мой паспорт, к счастью, оказался в нагрудном кармане. Остальное, то есть сумку с вещами, в которой также лежал бумажник, украли. Всё украли.

Виктор с Верой одновременно на двух языках начали успокаивать иностранца, попавшего в дурацкую ситуацию. Если честно, им было немного стыдно за то, что подобное произошло в их стране и их городе. Хотя они и не бывали ни разу за границей, но от знакомых, уехавших в Европу и приезжавших в отпуск на родину, неоднократно слышали, что на Западе ничего кроме гадостей о России не показывают и не пишут. А тут ещё такое.

– Да не переживай ты, Штефан, разберёмся как-нибудь! – подойдя и похлопав по плечу жертву преступления, произнёс Виктор. – Как получилось-то всё? Ты хоть запомнил их лица? Силой забрали или обманули? Давай рассказывай.

– Обманули меня. Меня вместе с таксистом. Но вы не подумайте, что я теперь тут плакать буду и говорить, что всё в этой стране так, и т. д. Нет, я в России уже несколько лет назад попадал в историю посерьёзнее. Поэтому тоже думаю, что разберёмся. Я подошёл к таксисту и поинтересовался, сколько он возьмёт за дорогу до Кучерла. Мне показалось, что он меня не понял, и, достав из сумки карту – у меня была с собой карта Алтайского края, я разложил её на капоте его автомобиля. Думал, что будет удобнее наглядно показать ему то место, куда мне нужно. Сумку и лежащую на ней куртку поставил на землю у колеса. Таксист, увидев то место, куда я ему указал пальцем, начал что-то говорить на русском, но я не мог понять. Мне показалось, что он отказывался в такую даль ехать. Чтобы выяснить, повезёт ли он меня или нет, я всегда без остановки показывал пальцами, вот так – потирая подушечки пальцев, ну, как во всём мире это делают. Думал, если он скажет цену, значит, едем, ну, а поторговаться всегда можно. Но в этот момент сзади чей-то голос что-то спросил. Мы обернулись. Перед нами стоял молодой парень, думаю, лет двадцати – алтаец по внешности. Мне показалось, что он спросил то ли сигарету, то ли зажигалку. В общем, таксист, видимо, не имея ни того, ни другого, ответил ему, повернулся ко мне и продолжил что-то говорить. Но оказалось, что парень этот не ушёл и стал вновь громко разговаривать; и ещё, я так понял, он стал оскорблять таксиста. Они начали ругаться, и таксист пошёл на парня. Я думал, что начнётся драка, но парень отбежал немного и вновь начал провоцировать. Таксист побежал за ним, но тот быстро убежал. Вернувшись назад, он собрал с капота мою карту и, свернув её, вручил мне, чем дал понять, что так далеко он не поедет, и показал пальцем на других таксистов, которые работали на частных автомобилях. Я хотел положить карту в сумку, но не обнаружил её там, где оставил. Обошёл вокруг такси и понял, что сумки нет. Таксист также догадался, что я ищу сумку, стал говорить, указывая в сторону того парня, с которым произошёл скандал. Они, видимо, вдвоём работали. Один отвлекал, а второй тайком, с другой стороны, сумку стащил.

– Блин, ты смотри, влип немец наш! На очень старый и всегда действующий способ воришек попался, – обернувшись к Вере и переведя ей краткое содержание рассказанного, добавил Виктор. – В общем, дела обстоят следующим образом. Пока ты останешься у нас, а там посмотрим. Завтра воскресенье, все госучреждения закрыты, поэтому нужно будет ждать понедельника, а сейчас пойдём в отделение милиции, заявление писать. Я переводить буду.

Домой они попали уже после полуночи, так как в милиции пришлось немного задержаться. Всё-таки иностранный гражданин был ограблен, необходимо было ответить на некоторые вопросы. По дороге домой они прикупили кое-что из продуктов для позднего ужина, и Вера вновь по-быстрому кудесничала на кухне. В двухкомнатной квартире-«хрущёвке» Штефан был первый раз в жизни. До сих пор ничего подобного в жизни он не видел. В первый момент ему показалось всё непривычно тесным и маленьким. Заметив недоумение в глазах богатого, преуспевающего европейца, который, скорее всего, живёт на большой и светлой вилле, Виктор вытянул его из тесных мыслей, громко и по-армейски сказав: «В тесноте, да не в обиде», а Вера завершила: «С милым рай и в шалаше». Виктор сразу же попытался передать смысл поговорок на немецком, и это действительно произвело на Штефана впечатление. «Узкие стены не могут нарушить лад в семье, да к тому же ты уже здесь, и деваться тебе некуда», – в шутку добавил Виктор. Вера вновь показала свою виртуозность на кухне, и через четверть часа они уже сидели за столом. Штефан восторгался их гостеприимством и особенно Вериными кулинарными способностями. Затем они быстро обсудили план действий и составили список необходимых визитов по милициям и чиновничьим кабинетам. Дальше разговор вышел на житейские дела. Штефан вспомнил поездку на поезде и пообещал при свидетелях повторить подобную поездку ещё раз:

– Я слышал, что поездка из Москвы до Пекина тоже очень интересная и красочная.

– Да, я тоже слышала, – поддержала его Вера, – но та поездка длится подольше, чем три дня, поэтому имей в виду, если решишься.

– А мне кажется, что на вашей кухне так же уютно, как и в купе вагона, да и размер примерно такой же.

– Всё гениальное просто! – с восторгом дополнил Виктор.

– Я никогда бы не поверил, что в помещении, чуть больше пяти квадратных метров, в котором ещё стоит мебель, сидят три человека и трапезничают. А главное, что чем дальше, тем больше места. Это фантастика! Это ваша, русская фантастика!

Они сидели и болтали почти до рассвета. Виктор и Вера рассказали о себе. О том, как они познакомились и полюбили друг друга, об их жизни и любимой работе. Штефан так же хотел рассказать о себе, но пришло осознание того, что он остался без копейки в кармане и не знал, что будет далее.

– Ты не переживай так сильно. Если нужно будет, то насобираем тебе денег на обратный билет. Ты расскажи лучше, куда тебе точно нужно? Как-то всё несколько раз начинали этот разговор, но ни разу не договорили до конца. К кому ты едешь?

Штефан призадумался и, ещё не понимая, как он будет действовать далее, выдавил из себя:

– Я прямо и не знаю даже теперь, как быть, ведь без денег остался. Но думаю, что в любом случае я пока возвращаться не собираюсь. Я не смог попасть на похороны моего деда, его недавно похоронили, но считаю нужным попасть на его могилу и встретиться с его соседом. Мне, видимо, необходимо каким-то образом добраться до немецкого или швейцарского посольства или консульства.

– Таких организаций у нас вблизи, мне кажется, нет, – неуверенно поглядев на Веру, сказал Виктор, – но это мы завтра узнаем. У нас, в соседнем доме, знакомая в овире работает, может, она знает или подскажет чего. А в крайнем случае в понедельник в милиции узнаем. Они-то должны в любом случае помочь. Это их работа. Так где же твой дед жил? Ты о Кучерле говорил! Там или в том регионе?

– Да, там деревня есть, Усть-Улаган, возле этой деревни в лесу, неподалёку. Трудно мне объяснить, один раз я там только был. А как попал туда, не знаю. Ну, это очень длинная история.

– Даа… – протянул Виктор. – Хочу туда не знаю куда, – вновь глядя на Веру, произнёс он. – Дела-а-а! Помочь придётся человеку. Как ты отнесёшься к тому, если я его отвезу туда? У меня ещё отпуск есть, пять дней. Не расстроишься, если оставлю тебя на пару дней? – вновь обратился он к жене.

3

К заимке они подъезжали уже поздно вечером, и в лесу, где находились два старых и слегка осевших деревянных дома, располагавшихся в паре километров от близлежащей деревни, Виктору приходилось напрячь все свои водительские способности. Дорога от деревни до заимки представляла собой две, глубоко продавленные в лесной почве тракторные колеи, но было заметно, что даже трактор не ездил здесь уже очень давно, так как в низине, перед подъёмом, то, что называлось дорогой, местами заросло молодым кустарником и высокой травой. От движения по высохшим отпечаткам тракторных колёс, создавшим труднопреодолимые ухабы для легковушки, иконка с образом Спаса Нерукотворного, висевшая на зеркале заднего вида, кружилась и прыгала из стороны в сторону, ударяясь уголками о зеркало. Ветви кустарника, возвращавшего своё жизненное пространство в лесу и отвоёвывавшего его назад у человека, который редко пользовался выделенной ему лесом полосой дороги, царапали бока машины. В салоне «жигулей», которые Виктор очень любил, скрежет усиливался, и создавалось впечатление, что ветви и сочная жёсткая трава соскребут весь лак с боков. Глядя на заброшенность местности, Штефан начал сомневаться в том, что на заимке ещё кто-то живёт, и встревожился из-за перспективы увидеть пустые, заброшенные дома: «Что тогда? Где искать Муклая? Перед Виктором будет неудобно, такой путь проделал человек впустую». Боковым зрением, несмотря на тряску, он непроизвольно встречался взглядом с ликом Спаса, который, как ему казалось, смотрел на него как-то не по-дружески. «Что за икона такая, мрачная?» – держась за ручку двери, удерживая себя в плавающей по кочкам машине, думал Штефан.

Напрягая весь свой зрительный потенциал, Виктор не отрывал взгляда от освещённого светом фар пространства, называемого дорогой. Казалось, что он, вытянув шею почти к самому лобовому стеклу, пытается забросить взгляд вперёд, под самые колёса машины, чтобы разглядеть лучшие возможности для продвижения. Но, несмотря на концентрацию взгляда, он изредка, на доли секунды, успевал бросить взор на иконку. Это было его давней привычкой. Перед началом пути он всегда обменивался взглядом со Спасом Нерукотворным и считал его своим покровителем. Может быть, это являлось одной из причин, по которой он никогда не имел дорожных неприятностей. Дорога пошла на подъём и выровнялась. Исчезли глубокие колеи, и ехать стало намного легче. В свете фар мелькнули силуэты построек и ворот, означавшие конец пути.

– Всё, Штефан, расслабься! – улыбаясь и с облегчением вздохнув, глядя на своего иностранного гостя, произнёс Виктор. – Надеюсь, не спят хозяева, или кто тут у тебя, дед?

– Да, я узнаю это место даже в темноте, – с радостью и душевным подъёмом, несмотря на сильную усталость от долгого пути, воскликнул Штефан. – Спасибо тебе, Виктор, за всё, огромное спасибо!

Виктор подогнал машину к большим деревянным воротам и, осветив их светом фар, выключил скорость, заглушил мотор и, глядя на иконку со Спасом, которая теперь только слегка покачивалась на цепочке, мысленно поблагодарил образ своего покровителя, но вслух произнёс:

– Для этого и существует дружба! Так ведь, Штефан? Давай, пошли хозяев будить.

Во дворе без умолку лаяла собака, и по высокому визгливому голосу можно было понять, что она вовсе не большая и, скорее всего, не такая уж и злая.

Виктор два раза нажал на сигнал, чтобы уже наверняка разбудить жителей отшельнической заимки, и вышел из машины. Штефан раскрыл дверь, запустив в салон свежий воздух, но остался сидеть. В этот момент он думал о том, что те десять минут дороги через темень леса показались ему вечностью, а теперь за секунду пробегают часы, которые уносят вдаль всё неимоверное количество его мыслей, и он никак не успевает за ними. Это были воспоминания о произошедших здесь два года назад событиях, и одновременно огромное волнение перед встречей с Муклаем, а может, даже и с дедом: «А вдруг мой сон был всего лишь сном, и дед ещё жив и встретит меня сейчас?» Также он вспомнил вокзал в Бийске, украденную сумку и деньги, Михаила, с которым их навсегда разлучила судьба в этих краях. Мысли и воспоминания кружились в его голове, как торнадо, поочерёдно подводя к его взору отдельные картинки воспоминаний: «Как мне повезло встретить этого человека!» Штефан глядел на Виктора, стоявшего у забора и пытающегося успокоить лающую собаку.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд, но не мог понять, чей. Виктора он видел совершенно чётко, тот стоял спиной к машине, и больше никого поблизости не было видно. Но он чувствовал присутствие. Мощный взгляд, который говорил, не издавая звуков: «Я с тобой, но не забывай никогда того, что ты здесь впитал». Штефан повертел головой, повернулся и поглядел сквозь заднее стекло, пытаясь что-нибудь разглядеть в темноте. Но нет. Никого не было. Темень, и лишь на траве тусклые отблески отражённого от ворот света всё ещё светивших фар. Он собрался выйти из машины к Виктору и встретился взглядом с глазами, взиравшими на него с той самой иконки, которая теперь совершенно спокойно висела, распространяя вокруг силу своего покровительства и покоя. Подобное состояние Штефану уже приходилось испытывать, но тогда природа воздействовала на его сознание. А здесь… Здесь его сознание попало под энергетику, исходящую от малюсенькой, за небольшие деньги купленной в церкви иконки. Можно даже сказать, продукция массового производства, не рукописная и, скорее всего, не намоленная, а просто напечатанная промышленным способом картинка. Осознав, что взгляд действительно исходит от маленького образа, Штефан стал наполняться уверенностью в том, что всё правда, что он делает всё правильно и в нужное время. Он почувствовал прилив сил, и вновь услышал никем не произнесённые слова, которые он отчётливо слышал. Слышал он их не по-немецки и не по-русски, он просто слышал и понимал их сердцем: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». Исходивший от иконки взгляд ослабел и отпустил Штефана полностью. Он почувствовал лёгкость, но всё помнил, а главное, понял. Он понял, что Георг, его дед, действительно умер, оставив после себя множество плодов, одним из которых Штефан посчитал себя, и решил стать его последователем, чтобы превратиться в отборное зерно, которое, когда придёт время, будет положено в землю для того, чтобы принести новый урожай. Ход времени нормализовался, приняв свой темп, а Штефан заметил, что Виктор всё также стоит в ожидании хозяев дома и пытается всячески успокоить собаку. Возможно, прошла всего одна секунда, может, две, а он вновь получил урок, на принятие которого, в его обычной повседневности, ему потребовались бы месяцы, а то и годы. Следом за Виктором из машины вышел Штефан и подошёл к нему, уже стоявшему у забора:

– Кажется, в доме кто-то есть. В окно выглядывали только что, – стоя у забора, полностью освещённый светом не выключенных фар, повернувшись к Штефану, сказал Виктор. На крыльце дома появилось свечение от керосиновой лампы и направилось к воротам.

– Тихо, Смородинка, тихо. Чего разлаялась на добрых людей? Свои ведь! Не узнала, что ли? – донёсся голос идущего во дворе, слабо освещённого тусклым светом хозяина дома.

– Это Муклай, – сообщил Штефан Виктору.

– Откуда ему известно, что свои, да ещё и добрые? – спросил Виктор.

– Он знает, Муклай уже всё знает. А добрыми становятся все люди, побывавшие когда-либо на этом дворе. Если даже злые были, то станут добрыми, – улыбаясь, с чувством гордости, что он – тот, кому повезло в своей жизни побывать в этом доме, ответил Штефан. Из темноты вышел старик-алтаец в накинутой на плечи телогрейке, одной рукой придерживая её спереди под воротником, в другой руке он держал керосинку. Увидев этого старика, Виктор тут же убедился в словах Штефана. Старик вышел один к незнакомцам, стоявшим перед ним в свете включенных фар машины, не зная цели столь позднего визита, и вообще, совершенно спокойно, подперев спиной створку ворот, мотнул головой в направлении дома, сказав лишь:

– Свет не забудь потушить, батарея сядет. Можешь не закрывать, никому она здесь не нужна.

И дождавшись, пока Виктор вернётся от машины и войдёт на двор, молча пошёл вперёд, освещая дорогу. Следуя за ним и Штефаном, Виктор думал о глазах этого маленького алтайского старичка. В них, маленьких, прищуренных, даже в темноте была видна, с большим перевесом, чем у него со Штефаном, вместе взятыми, невероятная сила. Огромная сила взгляда, способная заставить любой пистолет сделать осечку или пулю полететь совершенно не в том направлении, куда её направляет нажимающий на курок. Виктор ждал, что Штефан наконец-то начнёт разговор, но тот почему-то молчал. «Видимо, знает, как нужно себя вести здесь», – подумал он. Разговор начал старик:

– А я вас вчера ожидал, видимо, старость даёт о себе знать.

У Виктора по телу побежали мурашки и слегка поднялся волос на всём теле: «Будто к колдуну в дом попали. Ждал он нас уже, оказывается. Откуда мог узнать?»

– На целый день ошибся, или случилось чего в дороге? – произнёс дед, глядя на Штефана, но для получения ответа повернулся к Виктору.

– Да, была небольшая проблемка, но всё уладилось.

Дед пристально вгляделся в Виктора и несколько секунд разглядывал его. Затем, повернувшись к Штефану, сказал:

– Повезло тебе с ним, – Виктор понимал, что дед разговаривает через обращение к Штефану, который не понимает по-русски, с ним, и этим показывает уважение. – Я уже примерно понимаю, что произошло и что этот добрый человек сделал для тебя, – вновь по-русски обратился к Штефану дед. – Я скажу тебе, Штефан, что это будет большая и сильная дружба и много добра принесёт.

Виктор улыбнулся такому своеобразному общению с ним через непонимающего Штефана и сказал старику:

– Меня зовут Виктор. Должен ли я перевести на немецкий то, что вы ему говорите?

– Нет нужды в этом. Проснётся утром и всё поймёт сам. Он знает об этом. Я с его дедом покойным, Жорой, так раньше разговаривал, когда он русский плохо понимал. Меня зовут Муклай, собаку Смородинка. Всё остальное завтра.

Войдя в дом, в котором было две комнаты, Муклай предложил переночевать у него, а утром, если у Штефана будет желание, можно перейти в Жорин дом. Для Виктора Муклай пояснил, что Жорой он называл Георга, для простоты:

– Раньше так удобней было, а со временем прижилось. Во второй комнате вам на полу постелил.

И, больше ничего не говоря, Муклай снял с плеч телогрейку, отдал Виктору керосиновую лампу и, указав взглядом в проём двери второй комнаты, молча улёгся на деревянную кровать, больше напоминавшую широкую лавку, устланную в несколько слоёв тонкими ковриками.

В комнате вдоль обеих стен на полу лежали застеленные одеялами и пуховыми подушками матрасы. У обоих было одинаковое ощущение от перемены условий быта. Вчера они ложились спать в городе с его ночным шумом и освещением, они помылись в душе, почистили зубы, и это было нормой городской жизни. Сегодня они лежали на полу в таёжной избе, не имеющей даже, как понял Виктор, электричества и многих других, привычных городскому жителю вещей. При этом они чувствовали себя прекрасно. Штефан молча переглянулся с Виктором, также молча, дабы не тревожить хозяина дома, разделись и улеглись, каждый на свой матрац. Виктор затушил лампу, и наступила густая и тихая темнота. Полежав некоторое время и привыкая к новой обстановке, он вспомнил своё детство.

Тогда, вместе с младшим братом Серёжей, он очень много времени проводил у деда Ивана с бабушкой, которые жили на самом краю деревни и за оградой их дома начинался лес. Была какая-то схожесть ощущений, тех, из детства, и сейчас. А также в своих воспоминаниях он нашёл объяснение таинственности и способностям Муклая в экстрасенсорике. Он увидел чёткую параллель между Муклаем и своим дедом. Тот также, как казалось Виктору в детстве, имел необъяснимые способности. Иногда им с братом становилось даже страшновато от необъяснимости дедовских обрядов или рассказов. Они тогда, в детстве, воспринимали многое как волшебство, но дед Иван говорил, что ему во всём помогает сама природа, которую он научился понимать от своего деда. Дед Иван брал с собой в тайгу только одного из внуков, но всегда по очереди. Ни Витя, ни младший Серёжа не замечали в этом дедовского мудрого замысла. Он ещё с вечера распределял обязанности по хозяйству на следующий день. Один должен был выполнять якобы очень важные дела по дому, помогая бабушке, а другой шёл помогать деду в лес.

Дед никогда не говорил, что они будут делать в лесу. Определённые темы дедовского воспитания должны были быть пройдены индивидуально и серьёзно, без ребячьего баловства, которое часто возникало, когда Витя и Сергей были вместе. Поэтому он давал им играть и шалить дома, а воспитательный процесс проводился поодиночке и с тонким подходом. Дед Иван делал это так же, как и его дед проделывал это с ним, у которого было ещё пять братьев и три сестры. Но внучки деда не интересовали, ими занималась бабушка, а он воспитывал мужей, понимающих суть природных вещей и умеющих находить с ними равновесие. Всё это было в дополнение к чисто мужской части ведения хозяйства. Уходя в лес, они быстро, по-солдатски, выполняли свои дела по заготовке дров или лыка, собирали грибы и ягоды. Дед Иван очень красиво и доходчиво объяснял, как и где искать определённый гриб или ягоду. Все дела зависели от времени года, и поэтому оба брата постигали природу во всех её ипостасях. Дед водил его по кедрачу и показывал, как бьют шишку, зимой ставили петли на пушного зверька. А затем, после выполнения дел, начинался незаметный процесс постижения природной мудрости.

Дед Иван умел проводить его играючи, чего дети полностью, с детской серьёзностью, погрузившись в игру, даже не замечали. Чаще всего они поднимались на одну из сопок, дед рассчитывал силы внуков так, чтобы они не уставали и не теряли интереса к окружающему их волшебному миру. И затем наслаждались прекрасными пейзажами, простирающимися пред их взором. Дед Иван просил внучат запомнить ту картинку, которая простиралась перед ними в одно время года, а через какое-то время, уже в следующие каникулы, он приводил их на то же место, и восхищению не было предела. Постоянное изменение цвета и, как следствие, формы рельефа местности изумляло Витю с Сергеем. Приходя домой из леса, один всегда с восторгом рассказывал другому об увиденном и пережитом, чем вызывалось естественное детское любопытство у второго, а также непреодолимое желание увидеть и пережить то же самое.

Во время таких познавательных прогулок всегда, без исключения, дед Иван и Витя ложились под большое дерево, чаще под берёзу, головой к комелю, и просто молча глядели вдоль ствола, сквозь листву в небо. Витя поначалу всегда заводил разговор с дедом, либо, повернувшись на бок, следил за муравьями, либо ещё что-то затевал, а дед Иван предлагал ему игру. Условие той игры было совсем не сложное для взрослого, но очень трудно выполнимое для ребёнка. Лежать спокойно, не разговаривая, по возможности не шевелясь, и стараться почувствовать себя самого изнутри. Так же прислушаться ко всему, что вокруг. К дереву, у комеля которого находилась голова, к траве, на которой они лежали, услышать шелест одного определённого листочка на дереве, шорох ползущих у уха насекомых, а в конце игры нужно было услышать и прочувствовать себя. Для начала – всё тело, затем сконцентрироваться на отдельных его частях, затем впустить сознание внутрь и постараться представить себя изнутри, стать одним из органов. В конце нужно было стать мыслью, войти в неё, и тем самым не видеть и не ощущать её. Вначале, по причине естественной детской непоседливости и быстрой смены интересов, тем более, в лесу, где мальчику всегда очень легко найти новую забаву, эти игры не длились и двух минут. Но дед Иван мудро находил путь к достижению своей воспитательной цели. Он назвал эту игру очень интересным и загадочным именем – «Тренировка Святослава».

Дед рассказал историю о боевых способностях великого князя, да и вообще о старых, русских, казачьих войсках. О том, как они тренировались управлять временем во время боя, как могли опережать выпущенную стрелу, и даже мысль противника, при помощи способности находиться здесь и сейчас. О том, что один миг – это очень важная единица измерения времени, особенно в бою. О том, что есть ещё меньшая единица времени – сиг, познав которую, сможешь управлять временем. Дед говорил: «Будешь жить в равновесии с природой, будешь чтить свой род – тогда сможешь спокойно реагировать на все жизненные изменения и не пугаться их. Будешь чтить традиции рода, а главное, беречь их как самого себя – станешь как Святослав». После всех этих завораживающих рассказов Витя подходил к тренировкам очень серьёзно и не рассказывал об этом никому, даже Серёже.

Ложась спать и закрыв глаза, он представлял себя таким же, как Святослав. Верхом на белом коне он скачет впереди своего войска на полчища заклятых хазар. И взгляд его видит каждую летящую в него стрелу. Он отбивает их, словно брошенную горсть палочек, очень медленно летящих в него, а на самом деле хазарские стрелы очень быстрые и мощные, но он, Витя, умеет быть быстрее стрелы и мысли противника. Поэтому одерживает победу и возвращается домой победителем. С такими мечтами он часто засыпал, нередко размахивая во сне рукой, будто держал в ней меч.

4

Незаметно детские воспоминания перетекли в сказочные события. Сон всегда выжидает правильную секунду и, укрыв Виктора своим сладким и лёгким покрывалом, переместил его из детства, где он внимательно слушал своего деда Ивана, который рассказывал о Святославе, на самый верхний этаж ночной тайги.

– Очень интересные ощущения, не правда ли? – спросил Виктор, прыгая с верхушки одного кедра на другую, у человека, который приближался к нему, так же, как и он, паря над тайгой. – Это просто волшебное чувство! Мне кажется, что я в детстве так парил над тайгой, или мне это снится? Чувствовать себя частью этого сказочного мира, ощущая себя лёгкой пушинкой во Вселенной, летая в ночи… Это просто грандиозно!

Приблизившийся человек ничего не отвечал. Он встал носочками на верхушку одного из кедров и, вывернув карманы, в которых ничего не оказалось, произнёс на иностранном языке:

– Меня обокрали!

Подлетев ближе к незнакомцу и паря вокруг него, Виктор спросил:

– Я не знаю языка, на котором вы говорите, но почему-то я вас понял. Что у вас украли и где?

Человек, вращаясь в воздухе и следуя за взглядом Виктора, с явно выраженным удивлением в глазах сказал:

– Я вас тоже понял, но никогда не разговаривал на вашем языке. Интересно, как это происходит? А может, это действительно сон? Но я чувствую и осознаю себя, хотя сейчас это не важно. Кража совсем незначительна и не стоит вашего внимания. Украли сумку с личными вещами и деньги.

– Не держите зла на вора, – с ночным спокойствием произнёс Виктор. – Посмотрите лучше на красоту ночи. Видимо, ваши деньги были кому-то очень нужны. Может, они были жизненно необходимы. Очень важно не держать зла, ведь осудить легче всего, но я постараюсь вам помочь, если, конечно, вы хотите этого, – взлетев высоко над тайгой, ощущая ещё большее спокойствие и уверенность от плавности и естества движения, произнёс Виктор. Даже звук их голосов медленно тянулся из их уст и звучал размеренно и красиво:

– Я вас не знаю, незнакомец, но думаю, что мы сможем вместе найти то место, где находятся ваши вещи. Ведь мы находимся под самыми звёздами, на вершинах древних, мудрых и вещих кедров. Вселенная, звёзды и вещий лес помогут нам. Мы должны лишь увидеть знаки и следовать им.

– Да, я слышал о таком! Я слышал! Нужно попросить у мира помощи, и тогда получишь её обязательно.

– Может быть, и так, но мне кажется, что нет необходимости просить у Вселенной о помощи, она всегда помогает нам. Необходимо лишь увидеть или услышать знаки, которые она нам посылает. Иногда это происходит во сне. Скажу честно, я сам ещё не имел подобного опыта, но моё сердце говорит мне именно сейчас, в эту секунду, об этом пути познания и видения знаков.

– Вы можете разговаривать с вашим сердцем? – смущённо и с недоверием спросил незнакомец.

– Не то чтобы разговаривать, просто я иногда прислушиваюсь к голосу моего сердца, и это помогает. Голос сердца не подведёт никогда. Прислушайтесь к вашему сердцу, и оно подскажет путь. Оно само попросит у звёзд, у травы, у вещего леса о помощи в нахождении пути к пропаже и даст вам знак.

– А почему вы решили помочь мне в поисках моей пропажи? – заинтересовался незнакомец.

– Это тоже знак сердца, и я его услышал. Недавно я помог одному иностранцу в каком-то городе, он так же, как и вы, был ограблен, а говорил он на таком же языке, как и вы. Тогда я также услышал голос моего сердца и помог ему.

– Я ещё никогда не слышал моего сердца. Как можно его услышать, чем я могу его слушать, что оно может сказать, да и как? Не думаю, что это правда.

И в это мгновение незнакомец, на лице которого появились сомнение и недоверие, словно теряющий воздух надувной шар, отяжелевший и слабеющий, на глазах начал падать. Восторженное от невесомого полёта лицо наполнилось испугом и непониманием причины столь быстрого падения: «Что происходит? Почему я падаю?» Он падал вдоль дерева, пытаясь ухватиться за ветви, но ничего не помогало. Какая-то сила влекла незнакомца вниз, к земле. Он больше ничего не говорил и, как газовый сгусток, как облако в жаркий день, рассеивался в ночном пространстве. Он лишь озадаченно глядел Виктору в глаза, прося его взглядом помочь, вернуть его вверх, к вершинам кедров. Виктор сопровождал падающего, паря рядом с ним, тонущим в глубине ночной тайги. Он чувствовал, что должен что-то изменить и вернуть незнакомца наверх, он даже пытался удержать падение, держа его за руки, но ничего не помогало. И вновь он услышал голос сердца. Он напомнил ему того иностранца в Бийске.

– Вот, вот, я понял теперь! Я узнаю тебя! – громко, разливаясь эхом по ночной тайге, провозгласил Виктор, не переставая глядеть в теряющие надежду глаза незнакомца. – Тот иностранец, о котором я упомянул, он тоже был обворован, но я точно знаю, что сердце сказало ему не держать зла и обиды на грабителя. Он должен был его услышать, у него не было другого выхода.

Всё застыло. Падение остановилось. Но оба понимали, что это лишь на мгновение, и это мгновение было дано для принятия решения, для осознания или для того, чтобы Виктор смог договорить то, что сказало ему сердце. Приблизившись к незнакомцу и вглядевшись так глубоко в его глаза, насколько позволял свет звёзд, тихо, дающим надежду шёпотом произнёс:

– Он был так же обворован, всё как у тебя, а значит, он – это ты. Это ты тот иностранец с привокзальной площади в Бийске. Но ты там не осудил тех, кто тебя ограбил. И это лишь потому, что ты услышал голос твоего сердца. Иначе не могло быть! Ведь нашим мозгом, нашим умом мы никогда ничего не прощаем. Только сердцем мы можем простить, а значит, ты можешь его слышать. Так услышь его и сейчас! Вспомни! Как в детстве! Ведь детьми все мы общаемся с миром только через сердце. Пока жизненные обстоятельства не притупляют нашей связи со Вселенной, а потом, потом мы просто всё забываем, закрученные в бытовом вихре. Мне кажется, что от этого небольшого довода, но, я думаю, очень сильного, сильного потому, что о нём мне рассказало сердце, тебе станет спокойнее.

Виктор плавно отлетел от незнакомца и в любую секунду ждал его дальнейшего падения в темноту, на дно тайги. Он сделал всё что мог, и теперь всё зависело от того, который висел на волоске. От его решения и принятия сказанного Виктором всем его сердцем.

Волшебная тишина таёжной ночи, блеск звёзд, а также весь вещий лес застыли в ожидании. Всё ждало того момента, в который завязший в собственной путанице своего ума незнакомец откроет себя собственному сердцу или же упадёт.

Хрустнула, но не обломилась очередная ветка, не выдержавшая тяжести того, что осталось от фигуры незнакомца, и в темноту нижней тайги улетели сорвавшиеся с ветви иголки. Виктор встрепенулся от неожиданного в тишине треска ветви, но тут же почувствовал уверенность, посланную сердцем. «Он принял это! Он осознал! – спокойно проговорил голос в груди, и тут же Виктор увидел свет и радость во взгляде незнакомца. – Я поверил. Не знаю, как это получилось, но я поверил». Его глаза вновь наполнились радостью и в то же время спокойствием. С лица исчез страх падения в темноту, и можно было увидеть его стремление вверх, к звёздам. Надломанная ветвь, за которую он держался, легко поднялась в исходное положение и приросла к стволу, не оставив следа от надлома. Он вновь стал принимать свою прежнюю, целостную форму и вмиг, смеясь от счастья, оказался вместе с Виктором над макушками кедров:

– Я поверил тебе, а главное, поверил себе, моему сердцу. Не знаю, как это получилось. Просто поверил. Это просто пришло, само пришло. Я почувствовал стук в груди и понял, что это говорит сердце. Оно сказало мне, – он засмеялся, взметнувшись вверх. – Оно сказало всего два слова. «Это так!» И я услышал их. Я их услышал!! – звонко излучая радость в ночное небо, к звёздам, прокричал незнакомец. – Я смеюсь и радуюсь сердцем, не головой!

И сердце его также наполнялось радостью того, что тот, в чьём теле оно стучит и, не переставая, работает на его благо, наконец-то услышал его стук. Где-то внизу раздался какой-то очень звонкий, врезающийся в ухо звук. Через несколько секунд он повторился и потянул к себе плавающие в пространстве фигуры Виктора и незнакомца. Одновременно, один за другим, влекомые звуком, они, медленно паря вниз между могучих, тёмных стволов кедров, спускались всё ниже и ниже.

– Мы обязательно встретимся, и ты, ты обязательно найдёшь твои украденные вещи, – произнёс Виктор и вмиг быстро, как порыв ветра, влетел сквозь окно дома Муклая в комнату, где он спал. За ним последовала вторая фигура. Взлетев на ограду, петух вытянул шею, вздыбил перья и, размахивая крыльями, будто делая утреннюю гимнастику, в третий раз и так же звонко разлился эхом по просыпающейся тайге, объявив всем, что наступает рассвет.

Виктор открыл глаза, ни минуты не сомневаясь – несмотря на то, что спал на полу, уже давно не чувствовал себя так легко и хорошо. Он прекрасно выспался, ему хотелось скорее встать и выйти во двор, на свежий воздух. Тихо одевшись, он взглянул на ещё спавшего Штефана, оглядел небольшую, выбеленную известью комнату, в которую начало проникать утро, поглядел на тикающие часы и вышел из дома на крыльцо. Муклай уже подоил корову и, дав корм всем обитателям двора, отодвинув жердь ограды за сараем, повёл корову и лошадь на луг, пастись ещё оставшейся редкой травой. Виктор проводил его взглядом и, спустившись с крыльца, подошёл к умывальнику, прикреплённому на дереве. Набрал полные ладони холодной утренней воды и плеснул себе в лицо. Захотелось умыться полностью, он снял рубашку и, кряхтя от удовольствия утренней свежести, омылся по пояс, вытерся приготовленным Муклаем свежим полотенцем, которое висело рядом на крюке, оделся и, подойдя к колодцу, стоявшему посреди двора, сел на стоящий рядом пень. Он чувствовал, что скоро из дома должен выйти Штефан, поэтому решил ждать его на улице, наслаждаясь утренним воздухом осенней тайги. Он закинул обе руки за голову, прислонился спиной к колодезному срубу и стал разглядывать «имение» Муклая.

5

Двор, на котором располагались два небольших дома, сарай и мастерская, был огорожен лёгкими, такими же старыми, как и все постройки, жердями, которые служили не столько оградой или защитой от посторонних и диких животных, как просто очерчивали границы усадьбы. Любой дикий зверь, от мелкой лисицы до крупного хищника, мог с лёгкостью пролезть между этими жердями и похозяйничать на дворе или в сарае. Но за этим внимательно следила Смородинка. Вдоль изгороди, по всей площади, кроме дощатых тротуаров, двор был покрыт ровным, мягким ковром стелящегося спорыша, создавая эффект подстриженного газона. Мелкие обитатели сарая – куры, утки и гуси – преспокойно передвигались как по двору, так и за его пределами, так как ограды они не замечали. Но к вечеру, по свистку хозяина, сыпавшего корм в кормушки, все наперегонки возвращались, суматошно трапезничали, а затем занимали свои места в хлеву на ночлег. Для лошади и коровы были предназначены почётные места, и кормом они снабжались с большей заботой, хотя так же целый день паслись на близлежащих лугах. У стены сарая стояла телега, так же, как и гнёзда пернатых обитателей, уложенная соломой, а на стене висело всё необходимое для упряжи. В центре двора располагался колодезный сруб с воротом, а рядом с ним кадушка, наполненная водой для прогрева.

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь ветви деревьев, бросало чёткие линии лучей, в которых мельтешила всякая летающая и ещё не заснувшая на зиму мелочь. Свежий, утренний, таёжный воздух имел вкус, который можно было ощутить лишь здесь, в тайге. Вдыхать его было столь же приятно, как, изжаждавшись, пить чистую родниковую воду, которая имеет аромат всей природы. А напившись вдоволь, набрать во фляжку и взять с собой в дальнейший путь. Но таёжный воздух, к сожалению, с собой не возьмёшь. Им можно дышать только здесь, в тайге. Чистой, огромной, сильной и мудрой, не опаршивленной человеческим присутствием. А если и живут в ней кое-где люди, так только те, кто стал частью тайги – этого саморегулирующегося организма, приняв его правила и законы. Это чистые душой и сердцем люди или же те, кто пришёл в тайгу открыться и дать ей очистить себя от каких-либо житейских ошибок.

Одним из таких людей был Муклай. Он родился и вырос в тайге и никогда не имел помыслов покинуть свои родные места, поменять их на более комфортные, городские условия жизни. С детства, от своего отца, он впитал в себя уважение и любовь к месту своего рождения, а также к своим родовым корням, которые нельзя перерубить, выкорчевать и перевезти куда душе угодно. Когда он был ребёнком, отец ему говорил: «Семени, упавшему в землю и проросшему, а затем пустившему корни, став деревом, было указано природой упасть именно в этом месте. Иное семя ветер будет долго нести к другому, назначенному природой месту, и так со всем, и менять это нельзя». Ещё он говорил, что есть и другие семена, они так же падают в землю и пускают свои корни. Но их ростки стелются по земле во все стороны, они цепляются новыми корешками за большие деревья и питаются их соком. Передвигаются они, разрастаясь по земле, не имея постоянного места, а значит, не имеют мощи и мудрости. Их называют сорняками, стелющимися у подножья могучих деревьев. Но, даже несмотря на то, что у этих сорняков тонкие стебельки, если они разрастаются, в них можно запутаться ногами и упасть. Но и они живут так, как задумала природа. Поэтому выучив этот мудрый урок отца, Муклайс детства решил остаться у своих глубоких родовых корней и беречь их. Он понимал, что «чем глубже и мощнее корни рода, тем мудрее и сильнее род, как и могучий кедр. А в этом главное богатство человека». В своей жизни Муклаю довелось встретиться и долгое время прожить по соседству с человеком, семя которого было положено в землю очень далеко от Алтая и от тайги. И если вновь сравнивать человека с деревом, то у него даже были укрепившиеся корни. Но по велению всё той же природы или, можно сказать, Вселенной ему пришлось бросить, вырвать их из родной земли и привить их здесь, в тайге. Такие процессы, как и в случае с деревьями, несут с собой болезненные годы адаптации, пока эта земля не приняла его и не начала питать своим соком. И человек этот, начав питаться чистым соком этой земли, набирался знаний, которые структурировались, превращаясь в мудрость, и лишь к старости он осознал гениальность вселенского промысла. Он осознал, что не всё в его жизни делалось им самим. Что основная линия его судьбы была прописана с глубочайшей и на многие годы вперёд до мелочей продуманной перспективой, которая может быть организована только лишь высшим разумом – Вселенной. Часто мы воспринимаем происходящие события в нашей жизни как случайности или стечение обстоятельств. В некоторых случаях мы пытаемся найти виновного и ответственного за происходящие события. Иногда мы благодарим кого-то или ищем того, кого мы хотели бы поблагодарить за неожиданно оказанную помощь и поддержку, в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Кто-то умирает, погибает, кто-то рождается. Кто-то летит в самолёте, кто-то голосует на обочине дороги. Кто-то богат, но несчастен, кто-то счастлив, несмотря на бедность. Всё это наши заслуги, которые переплетаются с прописанным планом, становясь одним информационным фоном и в то же время единой программой огромного, целостного организма. В котором мы – маленькие клетки, день ото дня выполняющие свои функции, которые идут либо на благо, либо на зло этого организма, который, в свою очередь, живёт для нас и регулирует наше поведение в нём. И организм этот называется Вселенная.

Посмотрев на второй дом, стоящий в пределах усадьбы, Виктор подумал, что это и есть дом деда Штефана. В этот момент он вспомнил, но совсем смутно, сон, который приснился ему прошлой ночью. Положив голову на венец колодезного сруба и глядя ввысь, в чистое утреннее небо, он попытался воссоздать в памяти таинственный и непривычный сон. Вновь запел петух. Виктор повернул голову в его сторону и с улыбкой произнёс:

– Привет, будильник. Что, уже шесть часов?

В этот момент с лёгким скрипом отворилась дверь дома Муклая, и на крыльцо вышел Штефан. Не вставая, Виктор помахал ему рукой:

– Какой вкусный здесь воздух. Красотища!

– Я прекрасно выспался. Спал как младенец, – шагая к умывальнику, сказал Штефан.

– Ты знаешь, как этим пользоваться? – спросил Виктор у иностранного гостя.

– О да! Это чудо техники! Мне посчастливилось изучить это ещё в прошлый раз. Всё гениальное просто, – потянувшись и покружив руками, сделав лёгкое подобие утренней гимнастики, ответил Штефан.

– Муклай повёл скотину на выпас, думаю, что скоро вернётся. Я видел, как он уходил в ту сторону, – показал направление Виктор. Штефан в это время яростно плескался под умывальником.

– Я подолью воды, – набрав в стоящий рядом с бочкой ковш воду, Виктор подошёл к Штефану и наполнил умывальник.

– Ооххх!! Прелесть, просто прелесть! – вытираясь на ходу и подойдя к колодцу, заглянув в него, с радостью заявил Штефан. – Кстати, я так сладко и глубоко спал, что даже сон запомнил, хотя смутно, но запомнил. Я летал во сне. Как в детстве, помнишь? Говорят, если во сне летаешь, значит, растёшь. Посмотри, не подрос ли я? – засмеявшись, пошутил Штефан. – Нет, серьёзно. Как в сказке побывал. Летал над тайгой, какой-то человек там тоже был. То ли подсказал мне что-то, то ли направил куда-то.

Слушая сон Штефана, Виктор вновь сел на пень и, задумавшись, хотел сказать, что видел во сне нечто похожее. Но из-за сарая вышел вернувшийся Муклай и невольно прервал разговор и ход мыслей его гостей:

– Доброе утро! Выспались? – пройдя мимо и оглядев Виктора, который встал перед ним, он вымыл под умывальником руки и пригласил обоих к завтраку.

– Пошли. Он завтракать зовёт.

– Да я понял, – ответил Штефан, посмотрел на удивлённое лицо Виктора и, засмеявшись, добавил: – Вот так мы с ним и общаемся, я не знаю, как он это делает.

Муклай, не отличавшийся многословием, как уже заметил Виктор, молча прошёл в дом и также, молча, накрыл на стол простой, но калорийный завтрак. Мёд, варёные яйца, лепёшки, приготовленные на кислом молоке, ягоды и масло. Снял с печи чайник и через маленькое ситечко налил в кружки травяной отвар. Знаком руки пригласил гостей к столу и сел сам:

– Всё свежее, сегодняшнее, кроме мёда и ягод, конечно. Кушайте.

Поедая взглядом Муклая, Штефан горел желанием задать сразу кучу вопросов. Как его дед провёл последнее время, что он говорил перед смертью, просил ли он Муклая поведать ему что-нибудь? Где и как его похоронили? А также множество других вопросов. Но он уже немного знал Муклая и понимал, что всё, о чём нужно рассказать, он расскажет сам. А вопросы, вопросы можно и позже задать. И поэтому он, с жаждой получения любой информации, жуя кусок лепёшки, глядел в глаза старого алтайца.

Виктора не покидало желание узнать способ или технику общения Муклая со Штефаном. Он считал себя человеком, который много интересуется сверхъестественными способностями людей, изучает йогу, а также многие другие темы, которые в народе называют «эзотерикой». Но тут – Муклай, как бы обычный человек. Пусть даже потомок шамана или сам шаман. Виктор слышал очень много легенд о таинственности, мистической энергетике Алтая, о Беловодье и горе Белуха. Хотя всё это оставалось не доказанными официальной наукой вымыслами, он всё равно в это верил. Но, как часто бывает, не потрогав своими руками или не пережив что-либо сверхъестественное лично, человек это быстро забывает, как сказку из детства. Даже в детстве, бывая у деда Ивана в посёлке Усть-Кокса (это примерно в трёхстах километрах от того места, где он сейчас находился), они соседские ребята часто слышали мистические истории, связанные с шаманами. Такие истории они тогда называли страшилками. Собравшись где-нибудь на краю посёлка, они хотели создать команду, что-то вроде экспедиции, и отправиться на поиски такого шамана для того, чтобы внести в мир ясность насчёт подобных легенд. Но дальше этого ничего не происходило. Каникулы быстро заканчивались, и многие возвращались в город, к родителям. Однажды на вопрос Вити про шаманов дед Иван с удовольствием поведал внуку об этих людях, и даже сказал, что знает одного, очень сильного шамана, который живёт далеко и пешком до него не дойти. Он рассказал, что «эти люди никакие не колдуны или волшебники. Просто они знают и понимают устройство мироздания, соблюдают природную гармонию. Они учатся у природы, и некоторым из них она даёт способность, общаться с ней напрямую. Как бы телепатически». Но всё же Виктор представлял себе проведение определённого ритуала для того, чтобы шаман мог войти в состояние транса. В такое состояние, в котором он попадал на грань междумирья, и только потом мог общаться со Вселенной. «А Муклай делает это просто, в повседневной жизни. Даже в бубен ни разу не ударив», – с иронией и всё же восторженно подумал Виктор. Вспомнился вчерашний сон и даже чёткие отрывки сна, в которых он общался с каким-то незнакомцем на разных языках, но прекрасно понимал его, так же, как и тот; словно оба говорили на одном и том же языке. Вспомнилась ещё одна деталь сна. В ней он вёл разговор с иностранцем о способности человека разговаривать с собственным сердцем, слышать его. В этот момент Виктор был возвращён из воспоминаний и рассуждений в реальность. Он вгляделся в глаза Муклая и понял, что язык для него не важен. Сама речь, в виде материализованных мыслей, для Муклая не важна и, скорее всего, вторична. Он произносит слова больше для удобства Штефана. Ведь мы произносим слова по причине отсутствия других способностей передавать мысль. А он, Муклай, делает это просто. Он общается сердцем. Поэтому для него не играет роли то, на каком языке разговаривает собеседник. Видимо, он имеет способность налаживать связь между сердцами, так и происходит эффект телепатии. Муклай являлся наследником двух сильнейших шаманов – его, рано ушедшего из жизни, отца, Темира, и деда, великого шамана Амыра. Но посвящения от деда он не получал очень долго. Так сложились жизненные обстоятельства. Поэтому проводить сложные ритуалы лечения людей он не имел права. Такова была воля деда. Перед смертью Амыр призвал Муклая к себе и кроме просьбы передать имеющиеся у Муклая знания Георгу, он сказал: «Развивайся сам, таков твой путь, но в междумирье без моей воли не иди. Молод ты ещё и неопытен. Георга научи всему, чтобы помощник был хороший и сильный. Хоть и не нашего он рода, но дух его мощный, Вселенная таких принимает. Да и человек он добрый и честный. А я приду к тебе. Явлюсь, когда придёт время тебя в междумирье отправлять». После этих слов и унеслась душа его к Роду. А лет десять назад Амыр явился Муклаю во сне. Сказал, что время приближается, и дал наказ, как действовать для подготовки к ритуалу посвящения, а потом ждать следующего прихода. После этого Муклай ушёл на две недели в тайгу. Ничего Георгу не сказал, лишь дал понять, что Амыр во сне приходил. Через две недели вернулся оборванный, голодный. Шкуру телёнка марала принёс, для изготовления бубна. Молчал ещё две недели, не ел ничего, только чай пил. У благородного животного жизнь взяв, нужно было очиститься для того, чтобы вернуть гармонию в природу. Долго ждал Муклай следующего прихода деда для посвящения. Бубен наладил хороший, прослушивал его регулярно, мочил водой колодезной, сушил над костром. Разговаривал с ним о чём-то, лишь ему и Амыру известно было, о чём. Но дедова завета не нарушал. Ждал с терпением. Георг чувствовал, конечно, что долгое ожидание томит Муклая, но помочь ничем не мог. Завет есть завет.

Для посвящения Амыр явился к Муклаю во сне, примерно за два года до появления Штефана у них в доме. Тогда Георг с утра распознал, что из дома во двор вышел шаман. Не по внешнему виду, а по глазам понял. Взгляд у Муклая стал похож на взгляд Амыра. Да и в разговоре изменился он, осознаннее стал говорить, а по пустякам вообще молчал. Лишь через месяц объяснил он Георгу, что способность у него появилась молча разговаривать.

6

Муклай внимательно вгляделся в Штефана своими небольшими тёмными глазами. Его сухое, скуластое лицо излучало уже привычное спокойствие. Как будто уловив правильный момент, он тихо, но чётко, с нотой радости за мирно ушедшего друга, произнёс:

– Георг умер в мире с собой. Он достойно прошёл свой жизненный урок и был спокоен тем, что некоторые вещи, которые он желал тебе передать, ты получишь, и они не пропадут. В тот момент, когда его сердце перестало биться, ты сам узнал от него о его смерти.

Хотя Виктор уже привык к мистике этого места, но всё же его глаза вновь расширились, и по телу пробежала дрожь. Он повторил про себя последнее сказанное Муклаем предложение и вопросительно бросил взгляд на Штефана.

– Да, в мае. Он пришёл ко мне во сне и попросил приехать к нему, но почему-то приехать только сейчас. Приехать для того, чтобы забрать некоторые вещи, лежащие в его доме, а также вернуть то, что когда-то отнял. Последнего я тогда не понял, – так же спокойно произнёс Штефан. Новая волна гусиной кожи прокатилась по телу Виктора.

Муклай не стал заострять внимание на незаданном вопросе Штефана, сказав лишь:

– Ну, раз он так сказал, значит, вернёшь, а может, и вернул уже. Время даст знак, и сам всё поймёшь. Вот ключ, держи. Теперь он твой, – вынув из выдвижного ящика стола ключ от двери, Муклай протянул его Штефану. – Заберёшь его себе. Дом не закрыт. Георг никогда не запирал дверь на замок.

Штефан держал в руке, разглядывая, как драгоценный камень, абсолютно новый и к тому же простейший ключ для навесного замка. Затем зажал его в ладони и прижал к груди. Виктор понял, что передача ключа есть ни что иное, как получение разрешения от обоих стариков войти в их мир и стать частью их жизни, включая те загадочные вещи, которые должен будет забрать Штефан из дома покойного Георга.

– Всё, что он для тебя приготовил, лежит в таком же ящике, в столе. Найдёшь сам. Ты был в его доме. Теперь это хоть и не официально, но твой дом. Если желаешь, то можешь сегодня там спать. Ну, а если не сможешь, то у меня постелено. Много рассказывать нечего. Перед уходом он сказал, что с благодарностью осознаёт тот урок, который предоставила ему жизнь, что он счастлив тем, что судьба забросила его так далеко от родины и именно здесь дала ему возможность встретиться с внуком, – кивком головы Муклай указал на Штефана. – И в конце он сказал о том, что когда-то в этом месте ему помогли выжить. И он, в этом же месте, помог выжить тебе. Ну и тебе, Штефан, также уготовлен урок. Тебе тоже предстоит кого-то спасти, – Муклай сделал небольшую паузу, отпив из кружки чаю. – Возможно, это связано с тем, что тебе говорил во сне Жора. Видимо, ты когда-то кого-то обидел или обокрал и должен будешь вернуть нечестно отнятое. Ты сам должен в этом разобраться. Последнее, что сказал Жора, звучало так: «После того, как Штефан приедет ко мне на могилу, в его жизни, связывающей его с этим местом, начнётся продолжение». Я думаю, что смысл его слов в том, что ты, получив те вещи, которые он приготовил для тебя, полностью изменишь твоё мышление и вообще жизнь. Для тебя начнётся новый виток в развитии души, и вся твоя деятельность пойдёт совсем в другом направлении. Это моё предположение, и не больше. После тех своих слов Георг улыбнулся и закрыл глаза. Он придерживался древнего способа ухода в иной мир. Он не желал быть закопан в земле и просил меня сжечь его тело по древнему славянскому обычаю. Я выполнил последнюю волю покойного. Два дня горела крада. Костёр, на котором сжигают покойного, уносит душу, вместе с языками пламени, в небо, к роду. Тело, сгорая в огне, быстро теряет связь с душой и освобождает её, давая возможность эволюционировать дальше. Закопанное в землю тело долго разлагается и долгое время, хоть и на тонком волоске, но связывает душу с землёй. А душа Георга уже давно с родом, а может, уже и родилась в новом теле. Холмик со столбиком, для памяти о нём, стоит на могилках, неподалёку от могилы Амыра. Как встанешь у ног, то по правую руку, шагов двадцать. Они были хорошими друзьями. Сварщик в селе пообещал сделать оградку. Краска у меня в сарае есть, как будет оградка, покрашу, и будет у Георга привычная могилка. Я там лавочку сделал, можешь посидеть и пообщаться с дедом.

Прах, оставшийся от Георга, он попросил развеять на той самой поляне, где старая берёза. Ты знаешь, где. Это я тоже исполнил. Могилка его больше символична, ведь в ней никого нет. Но, если есть памятный столб с его именем, значит, существует и связь для общения. Если желаешь, схожу с тобой. Нет, сходи сам.

Глядя на Штефана, Виктор не верил в то, что он мог понять всё сказанное Муклаем. Он хотел верить, но в этом было столько мистики, с которой обычный городской человек практически не сталкивается. Ведь Муклай рассказывал долго. И слова, они были не простые, какие мог бы понять иностранец, имеющий небольшой запас русских слов для общения. Даже то, чему он сам сегодня был свидетелем и видел, как Штефан, без всяких научных объяснений, общался с Муклаем, не давало Виктору покоя. Он уже хотел спросить Штефана, не требуется ли ему перевод, но тот опередил его, ответив Муклаю на немецком:

– Спасибо тебе, Муклай, спасибо за всё, что ты сделал для моего деда. Но я схожу к могиле сам. Я попрошу Виктора, может, он сходит со мной. Посидим там, у могилы, и вернёмся к вечеру, – повернувшись к Виктору и увидев его большие удивлённые глаза, Штефан попросил: – Сходи, пожалуйста, со мной на могилку. Тут, по тропинке вдоль ручья, это недалеко.

Они вышли на край леса, ещё оставаясь в освежающей тени деревьев. Перед ними, в низине, лежала деревня, уже залитая утренним солнцем. С минуту они молча постояли, наблюдая лёгкую, размеренную и уютную деревенскую суету. Сверху, с пригорка, была очень хорошо видна вся деревня, до самой реки.

– Как приятно наблюдать за этим покоем и красотой, – произнёс Виктор. – Так хорошо, сразу детство вспомнилось.

Штефан осмотрелся и пошёл по тропинке вправо. Виктор поторопился за ним, понимая, что ему не терпится найти памятный столб своего деда, и, вероятно, он обдумывает и переживает эту предстоящую встречу, как встречу с живым человеком. Когда они прошли несколько десятков шагов, перед их взглядом появились оградки могил.

– Вот и пришли, – произнёс Штефан, остановившись у одной из могил. Оглядевшись по сторонам, он произнёс почти уверенно: – Кажется, это было с этого края. – И, указав рукой направление, сказал: – Если мне не изменяет память, то это должна быть она. Могила Амыра.

Они прошли между нескольких могилок, и Штефан остановился у одной.

– Да, это она. Здесь похоронен Амыр. Прочти, пожалуйста.

Обратившись к Виктору, Штефан продолжал идти и на ходу, чуть слышно, считал шаги. Виктор прочёл имя и дату смерти.

– Ты, наверно, как и я, заинтересовался отсутствием даты рождения? – уходя дальше, спросил его Штефан.

Виктор, догнав его, предположил:

– Я думаю, что никто точно не знал, когда он родился. А те, кто знали, давно умерли. В те времена, тем более здесь, в глуши, вдали от цивилизации, записывать дни рождений приходило в голову в самую последнюю очередь.

Штефан внезапно остановился у могильного холмика со столбиком, рядом с которым рос какой-то куст. На столбике чем-то было выжжено имя «Георгий» и дата смерти. Поняв, что его спутник стоит у могилы своего деда, Виктор остановился в нескольких метрах, облокотившись на оградку соседней могилы, и, не желая тревожить двух нашедших и потерявших себя здесь, на Алтае, иностранцев, просто стоял и наблюдал. Он ещё не знал всей предыстории того, как Георг оказался, прожил всю свою жизнь и был похоронен здесь, на Алтае. Он имел лишь пару своих догадок по этому поводу. Можно было бы предположить, что во время войны Георг оказался в плену, а после, не важно, по каким причинам, остался в СССР. С другой стороны, трудно представить, как европеец, пусть даже военнопленный, оставшись жить в Советском Союзе, очутился в такой глуши, вдали от цивилизации. Он мог бы жить в каком-нибудь городе, это было бы логичней. А может, он был в этих местах в заключении и не имел права выехать за пределы региона.

Это были лишь доводы, и Виктор не хотел делать из них никаких выводов, да и не имел такой цели. Он прекрасно знал, что если кто-то захочет ему об этом рассказать, то расскажут, а нет, так и не его это дело. В конце концов, он всего-навсего помог Штефану добраться до этого самого места, и, в принципе, миссия его подошла к концу. Но во всей этой истории проявлялось зарождение дружеских отношений. Несмотря на то, что оба практически не знали друг друга, Виктор чувствовал сердцем, что Штефан несёт в себе длинную, загадочную, а может, даже мистическую историю. Ну, а если случилось так, что Виктор по воле судьбы стал маленькой частью этой истории, значит, должно быть дальнейшее развитие. Только вот что это будет за развитие, Виктор пока не мог предположить.

Тем временем Штефан, как будто у постели, в которой лежал его дед, присел на корточки с левой стороны от того, что называлось могилой, и, положив правую руку на землю холмика, смотрел на белые ленточки, привязанные к ветвям куста, растущего прямо в изголовье, как в глаза своего деда. Их было несколько десятков, и они колыхались на тёплом ветру, как бы приглашали своим белым цветом на добрый, светлый разговор. Штефан начал говорить. Он говорил то с кустом, то со столбиком, на котором было написано имя его деда, будто он видел в них живого Георга. У Виктора, наблюдавшего со стороны, создалось впечатление, что Штефан специально приехал из Европы на Алтай, чтобы выразить бесконечную благодарность уже покойному деду. Человеку, с которым он виделся всего несколько дней в его жизни, но в эти несколько дней получил от деда что-то такое, чего он никогда не имел, и не мечтал иметь, несмотря на его богатую жизнь.

Виктор задавался вопросами: «Что это может быть? Каким был этот короткий, как вспышка молнии, для них обоих момент жизни, который, очевидно, перевернул весь жизненный уклад преуспевающего европейца?» А Штефан тем временем, не отрывая взгляда от ленточек, видимо, найдя в них связь с духом умершего или просто взирая на них и вовсе не ища никакой связи, вслух говорил. Он говорил Георгу о том, как видел его во сне, когда тот сообщил о своей предстоящей смерти. Спрашивал о том, почему нужно было приехать именно сейчас, а не раньше. Ведь он застал бы деда живым, и они могли бы увидеться. Затем на некоторое время он замолкал, как будто выслушивая ответ деда, и вновь продолжал говорить. Сказал, что Муклай дал ключ от его дома, достав его из кармана, молча рассматривал его. Что Муклай рассказал всё о последних минутах жизни деда и о предании тела огню. О том, что с нетерпением ждёт того момента, когда возьмёт из выдвижного ящика стола те вещи, которые унаследовал от деда. О том, что ему понадобилось длительное время для переоценки своего жизненного уклада и что он сделал множество важных выводов, поменявших его миропонимание.

Затем Штефан повернулся к Виктору и произнёс слова, которые тронули его сердце. Указывая рукой на Виктора, как бы представляя его кому-то, он продолжил:

– Дед, познакомься, пожалуйста, это Виктор. Я считаю его моим лучшим, а, впрочем, единственным другом, хотя знакомы мы всего несколько дней. Он помог мне добраться к тебе, – и, засмеявшись, добавил, – с комфортом, на автомобиле. Он провёз меня через красивейшие места Алтая. Ты представляешь? Он не знал меня, а я не знал его. И этот человек предложил свою помощь после того, как со мной приключилась дорожная оказия. Какая, не важно. Да ты и сам уже знаешь. Лишь за последние два дня я понял, что значит дружба. Понимаешь, дед? Мне уже за сорок, а я лишь сейчас почувствовал, что такое дружба!

По щеке Штефана потекла слеза радости от того, что он ощутил это чувство – иметь друга, надёжного друга. В то же время это была слеза горестного осознания тех лет его жизни, в которые ему не было известно это чувство.

– Ты знаешь, – продолжил Штефан, вновь глядя на белые ленточки, – я полюбил это слово, я понял его смысл. Потому что у меня дома, у нас, в Европе, в нашей «цивилизованной и нравственной» Европе вряд ли нашёлся бы человек, который повёз бы Виктора за пятьсот километров на собственном автомобиле, просто чтобы помочь. И обидно осознавать то, что если бы даже такой человек и нашёлся, то другие, узнавшие об этом, назвали бы его идиотом. Ну и ладно, бог с ними. Я хотел тебя вот о чём спросить. Ты не будешь против, если я расскажу Виктору всю нашу историю? С самого начала.

На мгновение он замолчал и стал ещё более внимательно вглядываться в развевающиеся ленточки, ожидая ответа. Через несколько секунд он чуть слышно добавил:

– В нём бьётся чистейшее сердце, и он может с ним общаться. В эти дни он стал для меня, как ангел-хранитель, – совсем тихо прошептал Штефан, и Виктор не услышал этих слов. Они были адресованы только Георгу. – А то, что Виктор способен разговаривать с сердцем, я видел сегодня ночью, во сне. Я запомнил его очень хорошо и сейчас расскажу тебе, – уже весёлым голосом и воспрянув, проговорил Штефан. – Слушай. Сегодня ночью мы спали в доме Муклая, он нам у себя постелил. Так вот, под утро мне приснился очень странный сон, где я, как бы паря в воздухе над лесом, ну, как это бывает в снах, когда летать можешь, вижу ещё одного человека. Он тоже парит над деревьями. Я, как лёгкая пушинка, от дуновения ветра подлетел к этому человеку, а он показывает мне рукой над лесом направление и говорит: «Лети туда, а по пути кедры и звёзды покажут тебе точный путь». Интересно то, что там, во сне, я точно знал, что этот человек хочет мне помочь и говорит правду. Я не знаю как, но чувствовал, что он говорил сердцем, которое наполнено верой, и поэтому оно сильное. И хотя я не знал, зачем он меня туда направляет, всё же полетел туда. Что-то мне подсказывало – раз он сказал сердцем, значит, ему нужно верить, ведь оно не может обмануть и сделать кому-то плохо.

Отдалившись от него на приличное расстояние и осмотревшись по освещённому луной и звёздами ковру кедровых вершин, над которыми я летел, вдруг увидел изумительное зрелище. Звезда упала с ночного неба и медленно спустилась вниз, меж деревьев, зовя меня за собой. Продолжая парить, медленно, не теряя её из вида, я спустился вниз, на землю, и увидел уже не звезду, а летающего маленького светлячка, который прошептал мне своим тонким голоском: «Ничего не бойся и следуй за мной». Он долго летел передо мной, иногда пропадая в темноте, но затем вновь зажигался поодаль от меня и, подзывая, просил не отставать. Это было как в сказке из детства. Это просто волшебство. Представляешь? В таком возрасте увидеть во сне сказку, да ещё и поверить в неё. Чудо просто! Я шёл за ним не задавая вопросов, а самое главное, даже не удивляясь происходящему со мной. Светлячок вывел меня к деревне и, остановившись у одного из домов, прошептал: «Войди в дом и найдёшь то, что забрал и потерял» и, тут же перестав светиться, исчез в темноте. Я огляделся по сторонам. Вся деревня спала, но в этом доме светились окна, несмотря на глубокую ночь.

У крайнего, углового окна, чуть выше, я увидел еле заметную табличку, прикреплённую к стене дома. Даже сумел прочесть: «Первого Мая». А рядом была ещё одна, маленькая. На ней была цифра четыре. Я понял, хотя плохо умею читать на русском, что это было название улицы и номер дома. Я прочёл эту надпись как бы не читая её. Просто понял, что написано. Сон ведь.

Услышав рассказ Штефана, Виктор тут же вспомнил и увидел перед глазами свой сон, но он был как отражённый в зеркале. Те же события, но глазами Штефана, да ещё и с продолжением. Тихо, спокойно, глядя себе под ноги и стараясь не шуршать травой наступая на неё, он подошёл к лавочке и присел у самой могилки. «Да, в этой истории, да и вообще в этом месте действительно присутствует огромная, какая-то мистическая энергия». – Подумал Виктор и с любопытством продолжил слушать рассказ Штефана.

– Ты слышал, о чём я начал рассказывать? – повернувшись к нему, спросил Штефан.

– Да, да, продолжай, пожалуйста. Что было дальше?

Штефан развернулся так, чтобы он мог видеть и Виктора, и могилу, продолжил:

– Моя сумка – украденная на вокзале, была в этом доме. Я её видел. И ещё мне кажется, что во сне я видел эту вот деревню, – кивнув головой в сторону низины, в которой лежала деревня, добавил он. – И деньги тоже видел, они тоже были в этом доме. Нужно пройти в деревню и посмотреть, есть ли там улица Первого мая и дом номер четыре. Уж слишком реалистично я всё это видел, правдиво, но и сказочно, конечно, тоже. Но правдивость этого сна, вернее, почему я так верю в то, что видел ночью, заключается в том, о чём вы ещё не знаете и не догадываетесь.

Вопросительным взглядом Виктор попросил Штефана не тянуть и продолжить рассказ.

– Я стоял у того дома и не знал, что делать. Под каким предлогом я мог бы в него войти? Да и что я там должен был найти? Но эти мысли покинули меня очень быстро, так как какая-то сила, как ветер, приподняла меня над землёй и сквозь стену провела меня в дом. Я очень напугался, когда подлетел к стене. Думал, расшибусь, и прикрыл лицо руками, но даже не заметил, как оказался внутри дома, посреди комнаты. Это, видимо, была спальня, так как, несмотря на темноту, я увидел в углу комнаты кровать, на которой спала женщина с очень больным видом. Я даже слышал по её дыханию, что она очень сильно больна. Скажу больше, я почувствовал на своём теле и внутри его, её смертельную болезнь, поняв, что без серьёзного медицинского вмешательства она не выживет. В то же мгновение меня понесло через комнату к двери, из-под которой пробивался свет, а за ней слышался мужской голос. Там были люди, а меня несло туда, и я не был готов предстать перед ними так внезапно; тем более не зная, зачем я пробрался в этот дом. Я вновь закрыл лицо руками, напугавшись предстоящего удара о дверь. Но и в этот раз прошёл сквозь неё, не причинив себе никакого вреда; очутившись в просторной комнате, освещённой маленькой, старой и, как сейчас помню, оформленной прозрачными пластмассовыми сосульками люстрой. Там сидели три человека, и ни один меня не увидел. Я был для них невидим. Это чувство невидимого присутствия среди людей, в их доме, принесло мне неприятное чувство. Я ощущал себя привидением или духом каким-то, невольно ворвавшимся в чужой дом и подслушивающим разговор чужих людей. Постояв некоторое время посреди комнаты и полностью убедившись в том, что меня действительно не видят, я прошёл вдоль дивана, на котором сидел мужчина, и тихо присел на стул. Он был лет пятидесяти, алтаец, с сильно загоревшим, скуластым лицом, огрубевшими руками. Одет он был в старенькую, клетчатую, с протёртым воротом и дыркой на локте рубашку. Напротив него сидели два парня, как я потом понял, его сыновья. Один из них был тот самый, с бийского вокзала. Сидя на стуле, я мог очень чётко разглядеть их лица, и первое, что мне бросилось в глаза, это были стыд и грусть. А ещё через несколько минут я понял, что был прав и почему им было стыдно и в то же время грустно.

На полу, у ног мужчины, стояла моя сумка, на ней лежал мой бумажник, а на нём лежали вынутые из него деньги. Как я догадался из их разговора, они были вынуты как вещественное доказательство при проведении какого-то расследования. Это и было расследование. Отец допрашивал своих сыновей. Увидев мою сумку, я обрадовался тому, что смогу наконец-то надеть свежее бельё, переодеться, да и деньги вроде все были на месте. Появился я в этой комнате точно к началу разговора. Как будто они ждали моего появления и не начинали без меня. Я услышал всё, что мне нужно было услышать, всё то, для чего меня отправил туда тот человек, летающий над лесом. А ещё я понял, почему дед попросил меня приехать именно сейчас. Пока я не пришёл в состояние готовности слушать, они находились как бы в режиме паузы. Как только я взглянул на мужчину, он тут же, будто очнувшись, начал говорить, обращаясь к сыновьям. Выяснилось, что эти два парня лишь за очень короткое время до моего появления в их доме вошли в дом, а отец не спал и ждал их, так как было уже поздно и он очень переживал, не зная, где они находятся. Войдя на веранду, один из них, старший, решил там спрятать мою сумку под лавкой. Но в этот момент вышел их отец, увидел это и заставил показать то, что он там прячет. В общем, он забрал сумку, вошёл в дом и позвал сыновей пройти за ним в ту самую комнату, где я и очутился.

Этот отец семейства строго или даже, можно сказать, жёстко спросил сыновей, что это за сумка и чья она. Спрашивая их, он был уверен в получении честного ответа, и он его получил. Если честно, я думал, что оба брата начнут выдумывать историю для того, чтобы выкрутиться из ситуации, но нет. По их лицам в той ситуации было чётко видно, что они и врать-то не могут. Я даже подумал, что они и сами бы всё рассказали, даже если бы отец и не застал их в тот момент. Возможно, некоторое время спустя, но рассказали бы всё отцу. Видимо, таково было воспитание в этой семье. Их глаза действительно были наполнены стыдом и позором, но и отчасти уверенностью и готовностью ответить за совершённый проступок. Во-первых, от совершённого преступления, во-вторых, от того, что они нигде не попались и, лишь добравшись домой, были моментально разоблачены родным отцом, который за всю жизнь не взял ничего чужого.

Младший из них с досадой вспоминал о том, что было в Бийске, после кражи. Они тогда убежали и встретились в уговоренном заранее месте, на замороженной стройке дома, где их никто не видел, затем исследовали содержимое сумки и нашли деньги, и он советовал своему старшему брату взять лишь деньги, а сумку бросить там же. Ведь сумка может привлечь внимание. Но старший брат есть старший брат. Он взял сумку и сказал, что «она тоже пригодится. Смотри, какая хорошая, фирменная».

А ведь я мог и на автобусе поехать. Получается, что с этими ребятами бы поехал и, возможно, заметил бы их и сумку мою. А возможно и то, что перед посадкой в автобус они могли бы меня увидеть и не поехать этим рейсом, оставшись в Бийске до утра, дожидаясь следующего автобуса. И тогда, тогда было бы всё по-другому. Может, и сна бы этого не было, и не знал бы я, где и у кого искать мои вещи. Получается, что всё произошло так, как должно было произойти. А дальше, вследствие объяснения совершённого ими поступка, я понял, что и кража должна была случиться. Всё произошло по великому плану, и теперь я понимаю всю логику того, что ты мне сказал, – обратившись к могильному холмику, а затем вновь вглядевшись в ленточки на ветках куста, с явным восторгом произнёс Штефан.

– После поставленного отцом вопроса прошло секунд десять. Старший брат, считая себя полностью ответственным за совершённое преступление, перебирал в голове варианты ответа. Вернее, варианты начала ответа. Затем прозвучал такой же уверенный и конкретный ответ, каким был и вопрос. Глядя прямо в глаза отца, он произнёс: «Я украл сумку, чтобы добыть деньги. Это была моя идея, и я втянул в это дело брата. Вся ответственность лежит на мне». Но силы глядеть отцу в глаза хватило лишь до этих слов. Ему стало невыносимо стыдно перед отцом и перед матерью. Он знал, что отец ни при каких обстоятельствах ничего не расскажет своей жене о проступке сыновей. Но ему было больше стыдно перед больной мамой. Он отвёл взгляд в сторону: «Сумка и вещи, которые в ней, не нужны. Нужны лишь деньги. Деньги на лечение мамы. Я понимаю всю подлость того, что я совершил, да и брата ещё втянул. Просто я не знал, как вернуть те деньги… Те, которые я взял в спальне, в шкафу под бельём. Те, которые вы копили на машину и которые ты, – он поднял взгляд и посмотрел отцу в глаза, – собирался заплатить за мамину операцию. Я их… Вернее, я хотел…» Отец резко перебил его: «О каких деньгах ты говоришь, о тех, которые у нас украли?» Уже понял, что его сын чем-то причастен к краже денег, которые они с женой так долго копили и которые были три года назад украдены. Но он всё же надеялся на оговорку сына или на то, что он ослышался. Да и как, где и на что его сын мог потратить все деньги? В его голове многое не укладывалось. Перед ним сидел его старший сын, который с самого детства был опорой для родителей. Он всегда хорошо учился и ответственно относился к ведению домашнего хозяйства. Отец никогда не замечал за ним склонности к расточительству ни в чём. Отец всегда знал, что для его сына домашнее благополучие, честь семьи и уважение родителей были первыми правилами, которых он всегда придерживался. А самое главное, что все эти правила его сын выработал себе в большей степени сам.

Когда заболела жена, сын взял в институте академический отпуск, чтобы помочь отцу по хозяйству, да и подзаработать денег на лечение матери. В голове отца затрещали шестерёнки, когда он услышал слова родного сына: «Я украл её». – «Так, стоп! – возбуждённо, поймав себя на этом и пытаясь успокоиться, произнёс отец. – Пожалуйста, начни всё сначала. Я не могу понять причину кражи и пропажи наших денег. Я не пойму и не верю тому, что ты говоришь. Должно ведь было что-то произойти, заставившее тебя, моего сына, пойти на преступление. Мне важно знать причину. Понять её! Расскажи всё по порядку, в твоей честности я не сомневаюсь. Хотя стой. Скажи просто, ты украл наши деньги?» – «Да, – опустив глаза в пол, ответил сын. – В общем, я ехал на автобусе из института в общежитие. Сидел у окна и, проезжая мимо какого-то банка, прочёл большой рекламный плакат. Содержание его говорило о вкладах под хороший процент, до девяти процентов. Тогда мама ещё не болела. В общем… подумал о том, что у вас есть накопленные деньги. Даже знал, сколько. Семь тысяч долларов. Вышел на следующей остановке, вернулся назад, к этому банку, и ещё раз внимательно прочёл, что они предлагали. Затем вошёл в банк, и меня там проконсультировали. Должен теперь сказать – теперь, когда всё уже получилось так, как получилось; я видел в их глазах обман. Но, видимо, не придал этому большого значения. Не думал, что так всё выйдет». – «Что так выйдет?» – опять раздражённо спросил отец, перебив сына. – «Сейчас всё расскажу, – спокойно и всё ещё опустив взгляд в пол, ответил сын. – Я приезжал тогда на выходные домой и хотел с тобой поговорить об этом. Но как-то, положившись не на сердце, а на ум, допустил ошибку. Я ошибся, подумав, что ты всё равно в этих финансовых делах ничего не понимаешь и, не доверяя ничему новому, всё равно не согласишься на вклад. Тогда я взял деньги без спросу и положил их на фондовый счёт. Как мне объяснили, деньги должны были работать через основной, материнский, швейцарский банк, Swissinvest Bank в европейской промышленности. А там всё стабильно и нету никаких рисков. Они ещё сказали: «Вы ведь понимаете, деньги будут работать в Европе, а там ведь всё стабильно и качественно». Я и поверил. Да ведь так и есть. Там ведь действительно очень качественная продукция, я и подумал, что и вклад туда будет надёжным. Так же они сказали, что «можно регулярно заходить и контролировать развитие фондовых рынков». Через три месяца этого банка не стало. Я пришёл туда, а там пустое здание. Ну и концов я так и не смог найти. Не стало и наших денег. Мне предложили взять адвоката, но на это не было денег. Единственное, что мне удалось узнать, так это то, что директора этого банка застрелили на охоте. Какая-то бригада, руководителя которой так же кинули на большую сумму в этом банке. Там всех расстреляли тогда, и директора, и всю его компанию. Ещё слышал, что все вклады, которые принимал этот банк, ни в какие европейские фонды не попадали. Они просто оставались у банкира и его команды. Чистый обман. А банк был действительно филиал швейцарского Swissinvest Bank.Тогда я приехал на вечернем автобусе к нам в деревню и, спрятавшись в лесу, переждал до утра. Ждал, когда вы все уйдёте из дома. Незаметно, чтобы соседи не видели, зашёл с задней стороны, разбил окно, влез в дом и инсценировал ограбление.

Потом заболела мама. И теперь, когда ей необходима операция, я решил таким образом вернуть хотя бы часть денег для её лечения».

Отец прервал его: «Ты представляешь, сколько бы тебе пришлось воровать, чтобы наворовать такую сумму? Или ты уже давно воруешь?» – «Нет, это первый раз, – тихо уверил отца сын. – И последний», – добавил он, полностью осознав свой проступок.

Я уже не буду рассказывать далее, что происходило в этом сне. Это был очень долгий разговор отца с его детьми. Скажу только конец всей этой истории. Они сегодня на автобус пойдут, который, как я понял, идёт днём в три часа, в сторону Бийска. Хотят там в милицию пойти и сдать всё, как найденное. Я думаю, что ты уже догадался о том, что мой сон был сплетён с реальностью. И я уверен, что в этой деревне есть такой адрес и там живут эти люди. Прошу тебя сходить со мной в деревню и отыскать их. Иначе эти ребята могут пострадать. Ведь в милиции им могут не поверить. Их могут заподозрить в воровстве, и бог знает, что выйдет из их затеи.

Виктор спокойно смотрел на возбуждённого своими мыслями Штефана, который собирался побеспокоиться о ребятах, ограбивших его.

– Да, конечно, пойдём поищем. Почему ты за них так переживаешь? Они ведь тебя ограбили, не ты их, – спросил Виктор, ожидая получить в качестве ответа примерно следующее: «Они молодые и совершили ошибку. Ведь они её осознали, и уверен, что больше не повторят ничего подобного». Но услышал Виктор совершенно не то, что ожидал. И от этого у него по телу в очередной раз побежали мурашки:

– Понимаешь? Это не они меня обворовали. Ты ведь слышал, как я говорил о том, что Георг, явившись ко мне во сне, сказал, что я должен буду что-то вернуть. Так вот, это и есть то, что я должен был вернуть. Они всего-навсего вернули то, что изначально принадлежало им. Понимаешь? Этот парень рассказывал о моём банке, понимаешь, о моём. О Михаиле Шляйхере, которого расстреляли в тайге. Он был моим партнёром и руководителем филиала моего банка. Я тебе о нём уже рассказывал в дороге. Помнишь? Я, честно, не знал, чем он тут промышлял с деньгами вкладчиков, честно. Это я ограбил этих и, видимо, многих других людей. И теперь я понял, почему Георг, наказал мне приехать именно сейчас, а не раньше. Потому, что эти парни решились на ограбление лишь сейчас. Георг просто всё знал, до минуты знал. И он знал, кому я смогу вернуть деньги для спасения жизни.

По щекам Штефана текли слёзы восторга. Виктор также не мог поверить тому, что находится в сказочном сюжете, где добрый волшебник начал побеждать злого. Штефан быстро поднялся и, взглянув на часы, спросил Виктора:

– Пойдёшь со мной? С тобой мне будет легче и быстрее отыскать этих людей.

– Да, конечно, идём, – с готовностью, поднявшись со скамейки и похлопав Штефана по плечу, ответил Виктор.

– Благодарю тебя за этот твой последний урок, который ты преподал мне! – утирая слёзы восторга, обратился Штефан к деду. И они пошагали по тропинке вниз, в направлении деревни.

7

– Вы ищете кого или туристы? Заблудились, что ли? – окликнула со двора шагавших вдоль забора и растерянно вглядывающихся в дома двух прохожих крупная женщина в домашнем халате, фартуке и завязанном назад цветном платке.

– Добрый день! Хорошо, что вы сами спросили, а то я думаю, стоит ли вас тревожить. Вы, смотрю, маринады делать собрались, банки моете.

Женщина вытерла мокрые руки, которыми только что полоскала в корыте банки, и молча приблизилась к подошедшему к калитке прохожему.

– Смотрю, незнакомые какие-то, может, ищут кого, думаю. Тут часто туристы проходят, а дом наш крайний, поэтому часто приходится в справочное бюро играть. – женщина обернулась, посмотрела на свои банки и, ничего не ответив на вопрос о маринадах, вновь спросила: – Так вы что ищете? Там, смотрю, на дом глядели, на соседский, теперь на мой. И на туристов вроде не смахиваете, без вещей, налегке. Помочь чем? Или мужа позвать?

– Да вы не переживайте, можете и мужа позвать, если хотите. Мы, ну, можно сказать, туристы. Мы там, на холме, в лесу, у деда Муклая остановились. Знаете такого? Заимка у него в километре отсюда.

– А! Ну да, знаю, конечно. Муклая тут все знают. Подлечиться приехали, значит?

– Можно так сказать, подлечиться.

Женщина прошила взглядом прохожего и поняла, что не лечиться они приехали.

– Подождите минутку, мужа позову.

– Ну смотрите, я в принципе дом ищу, на улице Первого мая.

Уходя, женщина обернулась и сказала на ходу:

– Сейчас мужа позову, он и покажет.

Из-за дома вышел бородатый крупный мужик в камуфляже и замызганной вязаной шапочке. Быстрым хозяйским шагом, с прямым хмурым взглядом, устремлённым в глаза, подошёл к стоящим у калитки прохожим и с ходу спросил:

– Что надо?

Следом из-за дома вышла его жена и, подойдя к корыту, вновь принялась полоскать банки, не отводя взгляда от мужа и двух незнакомцев.

– Здравствуйте. Я хотел спросить, нет ли в вашем селе улицы Первого Мая? Мы ищем дом номер четыре.

– Тебя Муклай послал, что ли? Жена сказала, вы от Муклая.

– Да, мы у него остановились, но дом этот мы ищем сами. Он нас не посылал.

Мужик положил вымазанные мазутом руки на забор и посмотрел вдоль улицы.

– А что, знакомые какие, или что ищете дом-то?

– Вы не переживайте, или мы так подозрительно выглядим? Скажу как есть. Это мой друг из Швейцарии, – повернувшись ко второму, в стороне стоявшему прохожему, сказал Виктор. Тот тут же с немецким акцентом поздоровался и медленно подошёл поближе.

– Гутен таг, – так же спокойно, лишь краем глаза поглядев на иностранца, ответил мужик. Вынул из кармана штанов уже измазанную мазутом тряпку, вытер ею руки и, открыв калитку, вышел на улицу, к собеседникам.

– Он ищет этот дом и хотел бы поговорить с его хозяевами. Это личный вопрос. Понимаете? А я его переводчик.

– В нашем селе всего две улицы и два переулка. Ленина да Первого Мая, – шагая вперёд вдоль забора и продолжая тереть руки тряпкой, произнёс мужик. Штефан с Виктором последовали за ним:

– Так что, есть такой дом в вашем селе?

Мужик остановился и осмотрел обоих.

– Я не пойму, пришли в село поговорить с человеком, но не знаете, есть ли дом этого человека в этом селе? Вы что-то странные какие-то.

– Да, должен согласиться, но он просто не знает, точно в этом селе этот дом или нет. Забыл он уже.

– А что, бывал он уже здесь? Что-то я не припомню его. В последние несколько лет точно не видел, – вновь направившись по улице вперёд, ответил мужик. Пройдя ещё метров двадцать, он остановился у переулка:

– Вот туда по переулку пройдёте, до конца. Вон там, где стог сена большой слева. Видишь?

– Да. Вижу.

– Вот. За ним налево и по улице до конца. Почти до реки. Там с правой стороны смотрите. Ещё вопросы есть? – И, не дождавшись ответа: – Ну если нету, то бывайте, иностранцы. Муклаю привет передавайте.

– Спасибо большое! Привет обязательно передадим. А от кого сказать?

Мужик, лишь слегка обернувшись, на ходу:

– Из крайнего дома.

Штефан хотя и не понимал, о чём шла речь, всё же догадался, что люди здесь осторожные, но добрые.

– Провёл, даже показал, куда идти, хотя и не понял, что мы ищем.

– Да мы и сами-то не знаем точно, что ищем, – засмеявшись, произнёс Виктор.

– Ну что? Есть такой дом?

– Да вроде есть. Через этот переулок и там влево, к реке. Так он сказал, – параллельная улица оказалась длинной и вела всё время вниз. – Вот, восьмой, шестой. Вон он, четвёртый. Последний. Или первый? Интересно. Вроде дальше домов нет, а где же тогда второй дом?

Подойдя к дому номер четыре, Штефан остановился и застыл, как будто во сне. Виктор стоял рядом, и спокойно, понимая, что тот сейчас ощущает, ждал. Штефан медленно прошёл вдоль дома и, немного повернув за него, вновь замер:

– Точно. Всё так и было. С этой стороны. Я вошёл в него с этой стороны. В эту стену. Вот и та табличка – Первого мая, четыре.

По телу Виктора гусиной кожей пробежала дрожь. Он так же стоял, не веря в то, что говорил его иностранный знакомый. Но вслух произнёс:

– Хоть верь, хоть не верь, а всё сбывается. Ну что, пошли стучаться?

Мимо, громко тарахтя и прыгая по высохшим ухабам улицы, проехал трактор и вернул Штефана в реальность.

– Что ты говоришь? Я не услышал.

– Пойдём, говорю, в двери стучать.

Штефан стоял и не двигался с места, глядя на боковую стену дома. Он что-то вспоминал, а по его лицу было видно, как он переживал свои воспоминания. Тем временем Виктор уже хотел подойти к калитке, как в окне показался силуэт мужчины.

– Нас уже увидел хозяин дома, сейчас выйдет, наверное. Иди сюда, не стой там в стороне, а то он нервничать ещё начнёт.

Не успел он договорить, как открылась дверь дома и на улицу вышел невысокий мужчина-алтаец. Посмотрев на стоящего у калитки Виктора, он слегка наклонился и, вытянув шею, посмотрел туда, откуда медленно приближался Штефан.

– Ты чего там ищешь? – взволнованно, с небольшим акцентом, спросил он незваных гостей.

– Здравствуйте! Мы к вам по делу. Можно войти?

Мужчина прикрыл за собой дверь, спустился с крыльца и с явной растерянностью, и даже с лёгким испугом произнёс:

– Чего надо? Говори быстро. Времени нету много.

Между делом он посмотрел в окна соседних домов, будто хотел убедиться в том, видит ли их кто-нибудь или нет.

– Если комнату ищете для ночлега, то я не сдаю. Нету у меня свободной. Туристы часто на параллельной улице, у тёть Маруси останавливаются. Она живёт одна, и место у неё имеется. Так что не могу вам помочь. А мне собираться надо. Автобус скоро. Мне в Бийск ехать, поэтому опоздать на автобус не могу.

– Да нет. Мы не комнату ищем. Мы у Муклая в лесу остановились, и с жильём у нас проблем нет. Вы, наверное, знаете Муклая? У него дом там, на холме, недалеко отсюда.

Мужчина слегка успокоился. Было чётко видно, как с лица спало напряжение, и он, даже чуть улыбнувшись, ответил:

– А! У Муклая! Я его хорошо знаю. На лечение значит, приехали? Он хорошо правит. Жену мою долго лечил. Рак у неё. Сказал, что сама она сопротивляется. Не даёт она её духу вылечить тело. Я в этом не понимаю, – слегка кивнув головой в сторону дома, – лежит дома, в комнате. Не знаю, как долго ещё. Он, что ли, просил передать чего?

– Нет. Муклай ничего не просил передать. Мы здесь по личному делу. Муклай и не знает даже, что мы к вам пошли.

Мужчина вновь напрягся. Вновь тревога возникла на лице.

– Так ты говори скорей, я же сказал тебе, времени мало. Чего надо?

– Вы понимаете, – начал Виктор, – дело очень деликатное. И возможно, если мы обговорим его, то вам и в Бийск ехать не придётся.

– Причём тут Бийск? Откуда ты знаешь, зачем я туда еду? Муклай сказал, что ли? Или что? Не пойму тебя. Что ты хочешь? Милиционер, что ли? Я ничего не натворил, честный всю жизнь.

– Да я и не сомневаюсь в том, что вы честный. Вот этот мужчина, – указав ладонью на Штефана и глядя в глаза хозяину дома, – приехал из Швейцарии. Он не разговаривает на русском, поэтому я перевожу для него. Ехал он поездом из Москвы до Бийска. И после прибытия, на Бийском вокзале, ну, так получилось, что его ограбили.

Алтаец забегал глазами и осмотрелся вокруг. Затем подошёл к забору и оглядел улицу. Было заметно, как он не хотел, чтобы этот разговор услышали соседи или кто другой.

– Может, мы войдём в дом или присядем? Мне кажется, а мой друг уверен, что нам с вами есть о чём поговорить. И разговор наш, мы – я уверен, и вы тоже – хотели бы оставить лишь в нашем узком кругу. Независимо от результата нашего разговора, он, останется между нами. Мы не из милиции, не переживайте. Я работаю в Бийской школе учителем, а этот молодой человек, – Виктор вновь указал на Штефана, – вообще не гражданин нашего государства. Поэтому не переживайте. Вам ничего не грозит, а также никто ничего не предъявляет.

– Я его не грабил. Что хочешь от меня? – сильно разволновавшись и выдавая трясущимися руками возможную причастность к озвученным событиям, произнёс хозяин дома. – Я в жизни моей ничего не украл! И в Бийске я был последний раз года два назад. Что хочешь?

Виктор объяснил Штефану, что хозяин дома об этой истории ничего не знает и не хочет знать: «То, что касается его явного волнения, так ведь каждый человек разволнуется, если его в чём-нибудь обвинить».

– Ладно. Я буду продолжать. Извините. Но я должен был перевести моему другу то, о чём мы с вами говорили. Не буду ходить вокруг да около и приведу вам наше главное предположение. У вас есть два сына, которые несколько дней назад были в Бийске и приехали оттуда с чужой сумкой. Сумку эту вы у них забрали и обнаружили в ней, кроме личных вещей этого гражданина, бумажник с большой суммой денег. Вы обсудили это с вашими сыновьями и, выяснив, что они приобрели её нечестным путём на Бийском вокзале, решили сегодняшним автобусом поехать туда и сдать сумку в милицию, как найденную. Поэтому я вам и говорю, если мы сейчас обсудим этот вопрос, то и ехать вам действительно никуда не придётся.

Хозяин дома молча, с полным недоумением, глядел то на одного, то на другого из незваных гостей.

– Ты что это? Как это ты? Как кёрмёс, как призрак, что ли? Откуда всё знаешь? Никого дома не было вчера. Я только с сыновьями был. Откуда знаешь? Кёрмёс!

Пришедшие спокойно глядели на удивлённого хозяина дома и ждали согласия на разговор.

– Ты как, подслушал вчера, что ли? Как узнал? Не пойму.

Вновь он некоторое время глядел на своих собеседников, и по его взгляду стало понятно, что он чувствовал себя загнанным в угол. Но, кроме этого, явно просматривалась его неопытность в подобных ситуациях. Его изредка потряхивало от волнения, и постоянно тряслись руки. Было видно, что в такой ситуации он оказался впервые, и сам лично к краже не имел никакого отношения:

– Ну… Пошли тогда в дом. Будем разбираться. Ладно, раз так.

Повернувшись и махнув рукой, приглашая идти за ним, алтаец, опустив от стыда голову, вошёл в дом. Войдя в комнату, Штефан изумлённо глядел не на то, как просто и, по его меркам, бедно или даже примитивно был устроен дом, но на диван, два кресла, стул, на котором он сидел прошлой ночью, и ещё на такую же старую, как и всё остальное, люстру с потускневшими от пыли пластмассовыми сосульками. Он чётко помнил всё до мелочей. Мужчина сидел на диване, а сыновья напротив него в креслах. На дощатом, выкрашенном коричневой краской полу стояла его спортивная сумка, а справа была дверь. Та самая дверь, сквозь которую вчера он прошёл в эту комнату и за которой лежит больная жена хозяина дома. Виктора не удивляло простое убранство дома. Он часто бывал в таких домах и не только в отдалённых деревнях. Таких домов было достаточно и в Бийске. Даже наоборот, в таких простых условиях жизни людей он видел больше логики быта, чем в бедности. Хотя настоящей причиной такого простого устройства быта всё же было второе. Не начиная разговора и не предложив пришедшим сесть, хозяин тихо отворил дверь в соседнюю комнату, заступил одной ногой за порог, наклонился, взял что-то, стоявшее на полу, вышел и так же тихо прикрыл дверь. В руке он держал сумку. Пройдя через комнату, он поставил её на кресло и, посмотрев на своих гостей, спросил:

– Это ищете? Ничего не тронуто. Всё на месте. Деньги можете пересчитать.

Он боялся за свою семью и за детей, которых, как он считал, к счастью, не было дома. Они были у родственников на соседней улице, а старший сын через час должен был прийти к автобусной остановке, чтобы ехать с отцом в Бийск. Он не мог не переживать и не бояться за семью, так как не знал, кто перед ним стоит и что будет происходить дальше. Хотя времена бандитских девяностых прошли и в их небольшой деревне не было перестрелок и бандитских разборок, но разговор шёл о краже. Были украдены деньги, а за это и в деревне могут убить даже сейчас. Он стоял, глядел в глаза стоявших перед ним незнакомцев и боялся. Он надеялся, что они, кто бы они ни были, возьмут сумку и уйдут. Он боялся их вопросов, потому что обманывать, как выяснилось, он не мог, а они всё равно знали обо всём не хуже его, и даже до мелочей. Он просто решил, что они какие-то спецагенты и у них имеется прослушивающее оборудование, иначе как бы они узнали, о чём он разговаривал вчерашней ночью с сыновьями. Пришедшие, заметив усилившуюся дрожь хозяина дома, в один голос начали успокаивать его, Штефан на немецком, а Виктор на русском:

– Скажи ему, чтобы он не переживал. Ничего страшного не случилось. Сумка нашлась, и всё хорошо. Пусть позовёт сыновей, чтобы они увидели меня и убедились в том, что я хозяин сумки. Ну, что мы честно хотим вернуть свои вещи.

– Да зачем тебе его дети? Ты смотри, он чуть живой стоит. Переживает сильно и не знает наших намерений. Поэтому, думаю, детей для опознания не надо требовать. У тебя в бумажнике есть документы с твоей фотографией? Паспорт-то у тебя при себе. Нужно вынуть из сумки документ, устанавливающий твою личность, а потом с паспортом можно сравнить. Имя там, фамилия. Давай лезь в сумку. Я с ним пока поговорю.

– Вы понимаете? Это турист из Швейцарии. Лишившись своей сумки, он даже, извините, нижнее бельё не может поменять, ведь, чтобы новое купить, денег тоже нету, портмоне ведь в сумке. Он сейчас найдёт в бумажнике какую-нибудь карточку или документ, по которому вы сможете увидеть, что это его сумка, и покажет вам. А потом мы уйдём.

Мужчина поверил услышанному. Он хотел в это верить, и его тело слегка расслабилось. Он начал спокойно дышать, и закончилась тряска.

– Мы не хотим дознаваться у вас и у ваших детей о причинах содеянного. Он, – указав на иностранца рукой, – всё равно всё знает, поэтому и не сердится.

Хозяин дома не знал, стоит ли верить во всё это. Уж как-то всё просто у них происходило. Заберут свою сумку и уйдут. Ещё и документы предъявить хотят. Чтобы всё по-честному. Ведь приехали за ней издалека. Обычно за такое первым делом рожу набьют хорошенечко или покалечат, а тут… Прям не верится. Но любопытство иногда сильнее всего остального, и он решил спросить:

– Скажите мне честно. Вы подслушивали ночью всё, о чём мы тут разговаривали? Вы из спецслужб? Откуда вы знаете всё до мелочей?

– Да вы что! Какие ещё спецслужбы? И не сидели мы тут ночью. Мы сегодня дом ваш искали, можете у соседей спросить. Мужик из крайнего дома, на параллельной улице, он провёл нас до переулка и показал, в какую сторону идти к вашему дому. Лучше не спрашивайте, как он всё узнал. Всё равно не поверите. Вы лучше потом, как-нибудь, у Муклая спросите, может, он вам расскажет, а то, что он всё слышал и видел вчера ночью, то в этом не сомневайтесь, – слегка иронизируя, чтобы расслабить хозяина дома, ответил Виктор.

– Нашёл, смотри. Думал, что дома выложил. Думал, не пригодится, вот, – иностранец протянул хозяину дома карточку с фотографией и инициалами. – это водительское удостоверение, смотрите. Вот это я на фото, и имя моё. А вот теперь смотрите в моём паспорте. То же фото и имя. Всё сходится. Ну, чтобы вы были уверены, что не чужим людям сумку отдали.

Не поняв ни слова, алтаец посмотрел на переводчика.

– Да он просто показал вам свои водительские права. Он ведь их из сумки, из портмоне вынул. И паспорт для сравнения имени предъявил. Спасибо за целую и сохранённую сумку. Ну, ты хочешь ещё что-то сказать? – обратился Виктор к Штефану.

– Да, конечно. Самое главное ещё впереди. Было бы, конечно, неплохо, если бы его сыновья были здесь.

– Зачем они тебе?

– Я хочу попросить прощения у них и его сыновей. За то, что из-за меня им пришлось идти воровать. И деньги. Я хочу вернуть деньги. Ведь они принадлежат им. Только на обратную дорогу немного оставлю. Как будет по-русски, простите?

– Простите. Обычно говорят: «Простите, пожалуйста». Я ему расскажу немного предыстории и причину возврата денег назад. Хорошо.

– Стой! Подожди. Сделаем проще. Переводи. Во дворе вы говорили, что ваша жена сильно больна. Как я понял, у неё рак и ей необходимо срочное квалифицированное лечение.

– Да. Рак у неё. А кто её лечить будет? Надо в Новосибирск, Томск или в Москву везти на лечение. А как? Вот и лежит тут, дома. Посмотрим. Что хотел-то?

– Вот тут семь с половиной тысяч швейцарских франков. Я их положу сюда, на стул, и пусть лежат, пока мы не уйдём. А потом вы с вашими сыновьями найдёте хорошую больницу, хоть и в Москве, возьмёте эти деньги и отвезёте её туда на лечение. Вот моя визитная карточка. На ней номер телефона и адрес. Если нужны будут ещё деньги, вдруг не хватит, я привезу ещё. Не стесняйтесь, я ваш должник, и у меня не убудет. Просто примите это как факт. Я ваш должник. Муклай вам расскажет подробнее. Сходите к нему после того, как жену на лечение отправите, и он вам всё расскажет. Хорошо? Только прошу вас, не пытайтесь отказаться от денег. Они вам сейчас очень нужны. А самое главное – это ваши деньги. Они ваши.

– Вы что? Не нужны мне ваши деньги, заберите. Вы что, такие деньжищи дарить вздумал. Пришёл забирать, так забирай и уходи. То забираю, то отдаю. Что такое? Вообще ничего не пойму. Вы кто такие? Забирайте свои вещи и уходите.

Мужчина не заметил, как стал кричать, и из комнаты, где находилась его больная жена, раздался слабый голос. Услышал голос только Виктор и показал почувствовавшему себя униженным подачей денег хозяину дома на дверь комнаты:

– Там вас вроде жена зовёт. Это знак. Примите это как знак.

Мужчина мгновенно умолк, прислушавшись, поглядел на дверь и, тихо открыв её, вошёл в соседнюю комнату. Дверь осталась открытой, и было хорошо слышно, как он тихо разговаривал с больной женой.

– Что он кричать-то начал? Не пойму.

– Деньги не хочет брать. Оскорбился. Гордый.

– Но ведь они ему необходимы. Он должен их использовать на её лечение.

– Да понятно, что должен. Надеюсь, что её голос именно сейчас, как кстати, отрезвит его, и он примет их. Ты себе на обратную дорогу хоть оставил чего?

– Да. Пару сотен взял, должно хватить.

Мужчина вышел из комнаты и тихо прикрыл дверь. Молча прошёл к окну, встав спиной к непонятным, странным гостям и импульсивно сжимая кулаки, вгляделся в улицу.

– Ну, я надеюсь мы всё решили, – произнёс иностранец, взглядом прося Виктора донести вопрос до хозяина дома. – Я забрал то, за чем пришёл. Это мои личные вещи и документы. Большего я и не хотел. Я отдал часть моего долга. И ещё. Я прошу прощения у вас, вашей жены и ваших сыновей. Прошу, посмотрите на меня. Я хочу сказать это, глядя вам в глаза.

Мужчина с ещё большим недоумением обернулся и подошёл к иностранцу.

– Вы что творите? Я просто не могу понять. Я не пойму, что вам нужно? Что всё это значит? Да! Мои сыновья совершили подлый поступок. Я с ними обсудил это и уверен, что это был первый и последний раз. Если вы намекаете на то, что мы перед вами не извинились, то примите это извинение от меня как от главы семьи. Я во всём виноват. Простите меня. Я виноват. Вы забрали всё что хотели, ничего не пропало. Деньги все до копейки на месте. Извините за дальний путь, который вам пришлось совер…

Штефан не дал хозяину дома договорить и, быстро подойдя к нему, крепко обнял, сильно прижав к себе.

– Замолчите! Замолчите! Вы не имеете понятия о том, кто я. Замолчите, пожалуйста. Вы не должны говорить этих слов. Я их не заслуживаю.

Мужчина не сопротивлялся. Он стоял в сильных, полных вины объятиях, опустив руки, и плакал. Он даже не понимал, почему плачет. Может, потому что сверху, на его ухо и шею, капали слёзы плачущего Штефана:

– Вы ни в чём не виновны, ни вы, ни ваши дети. Вы просто вернули то, что по праву принадлежит вам. Простите меня ещё раз.

Штефан отпустил свои объятия, врезался взглядом в наполненные слезами глаза всё ещё ничего не понимающего хозяина дома и, стараясь не допустить ошибку в главном слове, которое он хотел произнести на русском, тихо произнёс:

– Простите. Простите за то, что я создал эту проблему в вашей семье. И не будем прощаться. Я постараюсь заняться вопросом лечения вашей жены у нас в Швейцарии, а значит, нужно торопиться.

Виктор так же вытирал слёзы. Ему пришлось переводить всю эту трогательную и не понятную для хозяина дома сцену. Трое мужчин плакали. Двое знали причину, один нет.

– Я с вами свяжусь. У вас есть дома телефон? Запишите мне ваш номер.

– Телефон в клубе есть и у председателя. Я номер не знаю, не помню.

– Ладно, не важно. Мы пошли. Я забираю мою сумку, и мы уходим. То, что я положил на стул, примените по назначению, а я постараюсь как можно быстрей сделать вам выездные документы на лечение в Европе, вашей жене и вам как сопровождающему. Завтра я приду к вам ещё раз. Нужно будет собрать документы, а вопросами паспортов и виз я займусь сам. Теперь мы пошли.

Штефан отёр ладонью лицо, взял сумку, легко хлопнул по плечу Виктора, и они быстро вышли из дома. Закрылась входная дверь, а хозяин дома всё стоял, опустив руки, и глядел на рядом стоявший стул, на котором лежала сумма денег, намного превышавшая ту, которая когда-то исчезла из его дома.

8

Вернувшись к лесу у кладбища, где на пригорке стояла вкопанная лавка, они сели отдохнуть. Глубоко вздохнув и выдохнув вкусный таёжный воздух, Штефан восхитился вселенским промыслом, который расставил некоторые вещи на свои места:

– Если бы ты знал, как я рад, вернув этим людям деньги! Теперь я просто обязан помочь этой женщине попасть в Европу на лечение. Здесь такое красивое и спокойное место, оно подсказывает мне сделать это именно здесь.

– Что сделать? – поинтересовался Виктор. – Нужно ещё куда-то сходить?

– Да нет. Спасибо тебе, что сходил со мной и перевёл, теперь я уже сам дальше смогу. То, что я хочу здесь сделать, это рассказать тебе всю историю о Георге и о том, как я встретился с ним в этом лесу.

– Это очень интересно. Я с нетерпением хочу выслушать эту мистическую историю.

Штефан собрался с мыслями, и ещё раз вдохнув, начал свой рассказ:

– В тот раз мы с Михаилом, или Мишей, как у вас говорят, и ещё двумя его помощниками были в километрах тридцати от Усть-Улагана. Был сентябрь, прекрасный сентябрь в тайге. Это произошло по возвращении из Тувы, о чём я тебе рассказывал в дороге. Помнишь? Мы там налаживали контакты с чёрными копателями по скупке ценностей из кургана «Аржан». Эти ребята попросили залог в три тысячи долларов, и Миша как-то с лёгкостью дал эти деньги, даже не посоветовавшись со мной. Хотя, в общем-то, я, не понимая языка, на переговорах полностью полагался на него и доверял ему. Но мне не понравилось то, что он отдал деньги первым встречным, чисто на честное слово. Он сказал мне, что они пообещали привезти много интересных предметов. Договорились встретиться через десять дней для осмотра и оценки артефактов. Даже не понимая сути разговора, мне показалось, что как-то всё очень легко, до подозрения легко складывалось. Действительно говорю, в предыдущие разы было очень сложно вывести людей на разговор. Не доверяли, подозревали, что подставные из милиции, а эти будто ждали нас уже.

Мы уже собирались ехать к вертолёту, чтобы возвращаться, руки друг другу пожали; тогда один из тех парней, подойдя к Мише, с пронзительным таким взглядом спросил: «Миш на свете много, а ты, кажется, именно тот, о котором я наслышан». Понимаешь, Виктор, мы там не представлялись по именам, Миша представил лишь меня, и то не по имени, а просто как интересующегося иностранца. Да и не имена важны в таких делах, а наличие денег. Это потом уже, если дела пошли, тогда и познакомиться можно, но для этого время нужно. То, что мы там в тот раз делали, это в принципе работа нижних уровней, ею обычно люди Михаила занимались. Они набивали контакты, делали пробные покупки и привозили образцы к Мише на дачу. Там мы оценивали товар, и в случае, если нас всё устраивало, то передавали с ними же деньги, чтобы они рассчитались с поисковиками. Ну, а я, по своим каналам, переправлял всё это в Европу и там сбывал. В то время мы, так называемый «западный легион», вывозили вашу страну эшелонами. И на пути у нас официально никто не стоял. Ну, бывали случаи задержек и арестов некоторых, от безнаказанности терявших бдительность, да и эти вопросы решались, дело техники и суммы. Я рассказываю это не из гордости за совершённое мною тогда, да и не от желания насмехаться над твоей родиной, нет. Это факт, о котором, я думаю, ты и сам не хуже моего знаешь. Для меня не было в этом ничего личного, просто интересный и приключенческий способ заработать деньги. Как говорится, только бизнес. Теперь я смотрю на это совсем другими глазами, но это только я или, может быть, ещё пара человек где-нибудь в Европе, а по сути, ничего не изменилось. Западный капитал превратился в ненасытного паразита, пожирающего не только отдельные регионы, но и страны. Самым лакомым, большим и почти не тронутым куском для него является Россия.

Вот такими грязными делишками иногда занимаются некоторые уважаемые европейские банкиры, предприниматели и политики. Вот так это делалось обычно, но иногда, как и в тот раз, мы выезжали непосредственно «на передовую», потому что это, как бы адреналин, что ли, такой своеобразный. Как тебе объяснить, почувствовать самому этот вкус и запах найденных или ещё не найденных сокровищ и в то же время чувство опасности, витающее в воздухе? Ведь нас могли арестовать по наводке или ещё чёрт знает, что могло произойти. Ведь это рынок контрабанды. Понимаешь? В Туве у Миши не было хороших связей в милиции, поэтому не покидающее, и в то же время, манящее глубже ощущение опасности, всегда висело в воздухе. Это здесь на Алтае, Миша был царь и бог, у него всё и все были проплачены, а Тува являлась сферой чужого влияния, поэтому опасности приходилось ждать не так от власти, как от местных бандитов, а те могли явиться в любом облике. Так вот, тот парень, глядя Мише в глаза, сдавливая и не отпуская его руку, спросил: «Ты ведь Миша Шляйхер из Бийска?» Не растерявшись, Миша ответил: «С Мишей ты не ошибся, а в остальном я тебе ничем не могу помочь, парень». Вырвав свою руку и, сев в машину, через открытое окно он сказал ему: «Мои ребята приедут за пробными образцами в указанный срок, не забудь». Было видно, что он был сильно встревожен, хотя пытался это скрыть.

Когда мы ехали к вертолёту и во время полёта он сильно нервничал и уже явно выдавал свой испуг, нов то же время какой-то подлый огонёк бегал в его глазах. Было чётко видно, он понял, что его кто-то ведёт и сидит на хвосте. Я не знал всех его дел, кроме наших, но понял, что тёмные дела есть и дают свои плоды. Он сидел, глядя в иллюминатор и крутил в пальцах свою зажигалку, то постукивая ею по колену, то вновь начинал крутить её меж пальцами. Было видно, как его переполняли эмоции. Я спокойно спросил, всё ли в порядке, на что увидел насилу натянутую улыбку и услышал сухой, короткий ответ: «Да нет, нет, всё в норме, всё хорошо, просто…» И тут же переключился на своего водителя и второго помощника: «Или это вы, придурки, где-то проболтались, а? Имена кому говорили?» На что те в два голоса, дуэтом, начали оправдываться: нет мол, ничего и никому не говорили, порядки и установки знаем и придерживаемся их. Было понятно, что узнали его по совсем другим делам, по делам, с сокровищами кургана не имевшим ничего общего. Дальше всю дорогу молчали; приземлившись и пересев в машину, также не разговаривали. На подъезде к Усть-Улагану мы остановились в закусочной, все хорошо покушали, но мне еда почему-то не пошла, показалось, будто не первой свежести, хотя я всё-таки немного съел, о чём позже и пожалел.

У нас была запланирована охота, и поэтому, заехав в охотничье хозяйство, которое принадлежало одному хорошему знакомому, мы помылись, переоделись, на предложение посетить баню Миша как-то резко и грубо ответил отказом, чем привёл в недоумение хозяина. Миша как будто бы спешил уехать оттуда и скорей уйти в тайгу, где нас было бы трудно найти. Поэтому, взяв ружья и необходимое снаряжение, мы быстро уехали. После столь длительного и напряжённого молчания он, видимо, решил разрядить обстановку и рассказал анекдот. Я, не поняв ничего, лишь наблюдал, как те двое громко смеялись, но мне показалось, что анекдот был о чём-то пошлом. Затем начали говорить об охоте, о добыче, о том, кто чего свежего от охотников слышал. В назначенном месте нас уже поджидал проводник с лошадьми и провизией для четырёхдневного похода в тайгу, которого Миша заказал независимо от охотничьего хозяйства. Простой охотник-частник, занимающийся промыслом проводника, относительно неплохо зарабатывал за пособничество браконьерству. Мы все вышли из машины и, познакомившись с дядей Колей-так звали проводника, приступили к обсуждению плана и правил передвижения.

Уже как полчаса меня мутило от той еды, которую я через силу съел в закусочной, а теперь ещё начало крутить в животе, совсем некстати перед выходом в поход. Средства от головной боли и от расстройства желудка у нас были припасены, но мне нужно было срочно решить проблему и выпустить всё из себя. Я подошёл к Михаилу, объяснив, что мне нужно срочно в кусты, и побежал в лес, за деревья. Там, повернувшись в их сторону, мне показалось, что меня будет видно, да, возможно, и слышно и отошёл ещё чуть дальше в лес, под куст. Ещё раз убедившись в том, что меня не будет видно, присел. Оказалось, что из-под нижних ветвей кустарника открывалась полная картина нашей стоянки. Были видны машины, и Миша с его людьми. Искать новое место я уже не смог, так как процесс пошёл, а в такой момент уже всё равно.

Ты знаешь, Виктор, переломные моменты в жизни людей происходят при разных условиях и обстоятельствах; думаю, что одинаковых не бывает. Переломный момент в моей жизни наступил в очень необычный момент. Вселенная очень интересно и поучительно устроила мне этот урок. Сидя под кустиком, без штанов и занимаясь хотя естественным, но всё же не совсем уж приятным делом, я видел, как к нашей машине подъехали две другие, из которых вышли несколько человек, а точнее, их было пятеро. Недолго думая, они начали в упор расстреливать всех, даже две лошади были убиты. А я сижу в кустах и смотрю на это вот этими глазами, я такое даже в кино не любил смотреть, а тут, в двадцати метрах от меня, идёт убийство моих друзей. Проводника, Мишу, всех, всех перестреляли. Этот страшный механический звук от АКМ, который был слышен будто в замедленном действии, заложил мне уши. Рваные лохмотья от тел разлетались в брызгах крови на моих глазах, и это были тела людей. Человеческие тела, понимаешь, Виктор, это были люди, которых я знал, а не животные, хотя и по животным не стреляют с таким жестоким хладнокровием. На моих глазах расстреляли четверых человек и двух лошадей.

От испуга я заорал и салился назад, прямо в лужу собственного жидкого поноса. Организм перестроился на автономный режим и выпустил из себя всё, что находилось в кишечнике. Я валялся весь обделанный собственным дерьмом, мычал и скулил от страха. Меня спасло лишь то, что крик прозвучал во время стрельбы и они меня не услышали. Когда всё закончилось и грохот стих, я барахтался в массе смешанных с дерьмом сухих листьев, травы и мычал, глухо мычал и грёб ногами, пытаясь бежать. Это было состояние, которое иногда видят во сне, может, тебе тоже знакомы такого рода сны; ты хочешь бежать, но не можешь, как будто тебя держит что-то невидимое. Хочешь кричать и звать на помощь, но не можешь выдавить из себя ни одного звука; только глухое мычание, и всё это сопровождается ужасным, паническим страхом. Так вот, подобное я пережил наяву и видел это вот этими глазами.

Штефан медленно провёл указательным пальцем вдоль своих глаз, указывая на них, затем так же медленно положил руку на своё колено и замолчал. Наступила тишина. Виктор тоже молчал, и в этом молчании он думал о том, что ведь подобная трагедия произошла и с его братом Сергеем, который погиб таким же страшным образом, не достигнув двадцати лет. Он почувствовал накатившуюся слезу, смахнул её, для бодрости похлопал себя по щекам и, повернувшись к Штефану, молча положил руку на его плечо. Этот беззвучный знак в это мгновение нёс в себе большой смысл, он говорил о сочувствии и понимании, о правильности решения остановить этот страшный рассказ, или же, если бы Штефан захотел его продолжить, то это был знак согласия слушать его далее.

– Данке, спасибо, – повернувшись и посмотрев Виктору в глаза, тихо произнёс Штефан. – Спасибо, – ещё раз повторил он.

– Стрельба продолжалась наверняка пять, а может, десять секунд, которые для меня были вечностью в аду.

Затем грохот стих, и стало настолько тихо, как будто всё остановилось, даже воздух. Почувствовав лёгкое возвращение самообладания, я смог встать на четвереньки, но продолжил ползать по кругу со спущенными штанами и голым задом. Наступившая тишина насторожила меня, и я замер, глядя в сторону тех людей и тех тел, разбросанных на дороге. В голове зажгло, зажгло от страшной мысли, что они будут искать меня, и даже представил себя уже через несколько минут найденным ими и также зверски убитым. Меня вырвало. Был очень чётко слышен их разговор и мне казалось, что они разговаривают обо мне и собираются меня искать. Вскочив на ноги, я побежал, но, сделав пару шагов, свалился, подскочил, вновь ринулся в лес и тут же упал. Поняв причину падений, натянул штаны и побежал в глубь леса. Страх преследования бежал передо мной и глядел мне в глаза, отчего я на бегу разрыдался, обливаясь слезами. Они размывали видимость. Вытирая их своими уделанными дерьмом руками, я вновь свалился, так как отпустил штаны, которые сползли и запутали мне ноги. До сих пор не знаю, бежали ли они за мной или нет, но в тот момент мне казалось, что их дыхание было слышно за моей спиной. В тот момент я проклинал тот день моей жизни, когда мне пришла в голову идея приехать в эту ужасную страну, в тот страшный лес. Мне кажется, что я бежал несколько часов не останавливаясь.

Падая в очередной раз, у меня возникало желание влезть на дерево и сидеть на нём до ночи или до следующего утра. Но, отдышавшись, я продолжал бежать куда глядели глаза. Свалившись для передышки, пришла страшная мысль: «А что, если я бегу не прямо, а по кругу, и что всё ещё нахожусь рядом с этими убийцами?» И вновь паника, и вновь, еле волоча ноги, я плёлся между деревьев, держась почти за каждое, чтобы не свалиться от бессилия. Начинало темнеть, а я находился в каком-то ни мне, никому не известном квадрате бесконечной тайги. К этому моменту у меня от изнеможения притупились все чувства, кроме страха. Упав под какой-то куст, уткнувшись лицом в землю и зажмурив глаза, я попытался успокоить паническую тряску всего тела. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, пришло некоторое облегчение, тело начало расслабляться, и тряска утихла.

Гора мыслей, видений и звуков давила на меня, я слышал каждый шорох леса, эти звуки напоминали мне шаги приближавшихся ко мне людей. «Кто-то идёт! – промелькнуло у меня в голове. – Это они! Это они!» Вновь собрался бежать, но звуки исчезали и появлялись в другой стороне. Слёзы страха вновь залили мне глаза, тряслись руки и губы. Начинался истерический припадок, но я опять попробовал глубоко и спокойно дышать, и это помогло. Я отполз за большой, толстый ствол дерева, спрятавшись за ним, вглядывался сквозь слёзы в ту сторону, откуда доносились предполагаемые шаги и разговоры. Пролежав так несколько минут на животе, как черепаха, руками и ногами я стал забрасывать себя листвой, мхом и всем, что смог сгрести в кучу. Скорей всего, любой проходящий мимо человек увидел бы меня, но тогда мне казалось, что я засыпал себя толстым слоем листвы и меня никто никогда не сможет найти. Это помогло мне найти покой и расслабиться.

Вдохнув несколько раз полной грудью вечерний, уже остывший сентябрьский воздух, в тело стало приходить сознание, которое, как мне казалось, потерялось где-то в пути. Стемнело, и всё утихло, как по команде, природа приготовилась ко сну. С приходом темноты усилился страх. О, этот страх, он почти довёл меня до грани сумасшествия. Он принёс с собою галлюцинации, к моему счастью, только акустические, были бы визуальные – я бы не справился с собой в тот «судный» вечер. Это теперь ясно, что Вселенная осознанно остановила меня на этой грани, на этом лезвии бритвы, дав мне шанс на спасение ради осознания. Но в тот момент моей жизни я не мог об этом думать, вернее, не знал, что об этом можно задумываться. До того происшествия я действительно считал себя хозяином положения всегда и во всех жизненных ситуациях. Боже мой, как смешно это вспоминать! Ты представляешь, Виктор? Я думал, я был уверен в том, что та горстка, мизерная горстка информации, которую я получил в университете и всю жизнь воспринимал её как большой объём знаний, конечно, давших мне возможность заработать много денег и положение в элите общества, даёт мне право и возможность считать себя хозяином положения. А какого положения? В каких жизненных ситуациях я бывал до приезда в сюда? Я маршировал по начертанной линии, придерживаясь одного и того же шаблона – иди по линии уюта и комфорта, а сойдя с неё, попадёшь в неизвестный и опасный мир, поэтому необходимо организовать свою жизнь так, чтобы не выйти за рамки шаблона. И я считал себя при этом свободным человеком, знающим толк в жизни. Даа… Я знал толк в жизни. До тех пор, пока жизнь не открылась предо мной во всём своём величии, и тот хозяин положения, по движению пальца Вселенной, навалил себе в штаны и чуть не сошёл с ума, хорошо, что не умер от страха.

Мне уже не стыдно за тот мой взгляд на жизнь, теперь я горжусь собой за всё то, достойно пережитое и принятое, за большой урок.

На мгновение он замолчал, глядя вдаль. В тот момент он находился в состоянии счастья от того, что, когда-то пережив столь жуткие события, мог теперь спокойно изложить свои чувства и эмоции от пережитого. Он мог рассказать о том, кем он был и кем стал теперь. А ещё о том человеке, его деде Георге, который за очень короткий промежуток времени сделал из духовно пустого, расчётливого и эгоистичного существа зачаток нравственного человека. Он был счастлив оттого, что в лице Виктора нашёл друга, которому он, как на исповеди, может открыть свою душу. Такого человека на протяжении своей прошлой жизни он не встречал.

Вновь глубоко вдохнув, Штефан продолжил свой рассказ:

– Стараясь не открывать глаза, чтобы случайно не увидеть чего страшного, я так же лежал на животе и думал о причинах убийства Михаила. Было понятно, что помощников убили заодно, как свидетелей. А вот проводника дядю Колю наверняка перепутали со мной. Значит, и меня вместе с Мишей должны были убить. А может, и нет. Лучше нет. Если да, то тоже как свидетеля. Кто были эти люди? Кто их послал? За что? Те, с Аржана, не могли быть, ведь мы на вертолёте улетели, а расстояние не близкое. Хотя они тоже не по-доброму глядели на Мишу. Кому-то он крупно помешал или кого-то обманул.

Я считал себя стопроцентной жертвой событий, спровоцированных Михаилом. Мне и на ум не пришло вспомнить о наших банковских проделках. По-другому их и назвать-то нельзя. О сотнях или тысячах людей, которые ещё с советских времён, кто как мог, копили сбережения и вкладывали их в нами выдуманные фонды. Михаил сформировал их на бумаге и дал им юридическую основу, а я, как глава банка, не отказавшись от крупных чёрных денег, давал ему зелёный свет. Он говорил: «Деньги у людей есть, их только лишь нужно красиво взять. Взять так, чтобы люди сами желали их отдать, а значит, необходима красивая сказка, в которую они поверят».

Я пытался говорить ему о законах, о правилах, но только лишь пытался. Жадность и скупость заставляли меня говорить очень тихо и тут же соглашаться с любым контраргументом Михаила. Я понимал, что та система, которую мы предлагали людям, была чистейшим обманом, но Миша говорил: «Штефан, если люди сами захотят принести тебе деньги, то мы сами будем делать закон». И, похлопав меня по плечу, добавил: «Это Россия, друг мой, это Россия. Здесь можно делать всё. Мы возьмём отсюда всё, что возможно, озолотимся и свалим в вашу Европу или в Израиль. А эти, пускай с голоду пухнут, им не привыкать». Потом, позже, я узнал, что после всех этих финансовых махинаций многие пенсионеры, не имея даже средств купить себе хлеб, просто вешались. Они вешались, оставшись без всего, даже без еды. Вешались от безысходности, от чувства страшного обмана, оскорбления и унижения. Это люди, которые прожили свою жизнь за эту страну, и они думали, что вот так она их отблагодарила. Они думали, что их родная и любимая страна их обманула, ведь они не знали, что страна их не бросала и не обманывала, и никогда бы этого не сделала. Их страна была так же обманута и ограблена, но в ещё более страшных масштабах. И в этом обмане допустила ту страшнейшую ошибку, которая повлекла за собой огромное горе. Она позволила проникнуть на свои просторы таким, как я.

Так вот, я лежал, зажмурившись, присыпанный мхом, перегнившей хвоей и ещё там какой-то грязью, изнемогая от страха, а также от гнева и ненависти к уже покойному Михаилу. Перед глазами поплыли картинки, такие размытые, пожелтевшие и трясущиеся, как испорченная временем плёнка с короткими, по несколько секунд, фильмами. Во всех я видел примерный исход моей ситуации, и они меня не успокаивали. То, заблудившись, умираю в тайге от голода, то меня ночью съедают дикие звери, то находят бандиты и убивают. Вновь полились слёзы безысходности и страха. Но был один, последний и самый короткий фильм. Он дал мне надежду, и я зацепился за его исход всеми моими мыслями. В этом коротеньком фильме я увидел себя болевшим, но выздоровевшим, и в конце я вышел на залитый утренним солнцем двор какого-то дома, радостный. «Хочу, чтобы было так» – плача, проговаривал я себе много раз, не останавливаясь. Повторяя это, как мантру, нескончаемое количество раз, я не заметил, как отключился в бессилии и уснул.

Как ни странно, но мне приснился сон, который я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Сон был не связный, а больше, как те же короткие фильмы, но это было уже во сне и у меня отсутствовало чувство страха.

Я видел какие-то графики роста курса акций, цифры, летающие на ветру деньги, какие-то газеты и мусор. Чей-то постоянный плач, но я не знал, чей. Я видел маму и бабушку. Мы стояли в каком-то огромном саду, перед мощной кованной оградой, за которой стояло много людей, и все они что-то просили. Я был ещё совсем маленький, не мог понять, чего они просят, почему тянут ко мне через ограду руки. Бабушка разрезала большой торт, который был мастерски украшен красивыми драгоценными камнями, они так сверкали и переливались на свету, что мне не хотелось отрывать от них взгляда. Но эти люди за оградой отвлекали меня от торта. Среди них были дети, они молча, просящим взглядом смотрели на меня, а разговаривали они не на моём языке, я их не понимал. Может, это был русский? Не знаю, думаю, да. Они тоже хотели кусочек этого торта и просили дать им немного. Бабушка сказала моей маме, чтобы она била по рукам тех, кто просовывает их сквозь ограду. Мама не хотела выполнять бабушкино повеление, но боялась перечить. А я всё это время стоял за бабушкиной спиной и наблюдал за происходящим, мне хотелось скорей начать кушать этот искусный торт. Бабушка повернулась ко мне и спросила: «Может, ты сможешь ударить по их жадным рукам? Ты посмотри, ведь они хотят отобрать у тебя торт, который я приготовила на твой день рождения. Ты знаешь, что у тебя сегодня день рождения? Иди же и бей их по рукам, заработай свой праздничный торт». Я очень хотел покушать этот торт и, подойдя к ограде, боясь этих людей, а также боясь глядеть им в глаза, замахнулся. «Молодец, – сказала бабушка маме, – из него будет толк». Мне нравилось, когда бабушка меня хвалила, и я собрался уже ударить по одной руке из протянувшихся сквозь прутья ограды, но не смог. Мою руку ухватила чья-то крепкая, большая рука. Я обернулся и увидел старого мужчину с бородой, которого никогда ранее не видел. Он мягко и нежно опустил мою руку вниз, произнеся: «Не нужно никого бить», улыбнулся и повёл меня к воротам на выход. Я не мог понять, кто это и откуда он там появился. Но что-то подсказывало мне, что с ним можно идти, и я шёл, правда, всё время глядел на маму. Бабушка кричала этому старику одно и то же: «Ты ведь пропал без вести!», а мама с улыбкой и одобрением глядела на меня и на того старика. Когда мы вышли за ограду, я вновь обернулся и увидел, как бабушка собралась было бежать за нами, но, увидев нарезанный торт, не решилась оставить его без присмотра и оставила погоню, а мама радостно глядела нам вслед, одобрительно кивнув головой.

9

Сквозь сон Штефан почувствовал, как кто-то ткнул его в бок. Это частично вырвало его из сна, но не разбудило полностью. Ещё оставалась лёгкая, сонная дрёма, как вдруг в глубокую тишину его головы внезапным взрывом ворвалась масса лесных звуков. Птицы щебетали утренние распевы, лёгкий ветерок шелестел травой и кронами деревьев. Он услышал фырканье лошади, позвякивание сбруи и звук глухого колокольчика. Подобный звук он слышал на альпийских лугах в Швейцарии. Такие брякалки надевают на шеи коровам. Этот звук приблизил Штефана к родине и вновь утянул в сон. В голове вновь наступил и тишина и покой. Перевалившись с живота на бок, он почувствовал, как очень захотелось потянуть на себя одеяло. Сильное переохлаждение, вытягивало его из тишины сна. Трудно было понять, почему было так неудобно лежать и почему так холодно. Вновь кто-то толкнул в бок, совсем рядом с ним тихо заржала лошадь. Вновь толчок в бок, и речь, мужской голос, говоривший на русском языке. Мужская русская речь мгновенно вернула его в реальность. Попытавшись раскрыть заражённые и склеившиеся глаза, первое, что он почувствовал, это была вонь, исходившая от рук, которые находились прямо перед носом, и от всей его одежды, уделанной высохшими вчерашними испражнениями. Но всё же не эта мерзкая вонь и не желание согреться заставили Штефана вскочить на ноги.

Паника, испуг от услышанного мужского голоса, как катапульта, подбросили его на колени. Сквозь склеенные гноем, частично раскрывшиеся глаза он пытался оглядеться по сторонам, чтобы выбрать направление бегства. «Они нашли меня, они нашли меня, – пульсировала больная, вчерашняя мысль в его мозгу. – Всё, наверное, всё». Справа, в метре от него, кто-то стоял. Слипшийся край глаза не давал возможности видеть всю картинку сбоку, поэтому пришлось повернуть голову. Поворачиваясь лицом к стоящему возле него человеку, он уже понял, что всё кончено, что даже и не стоит пытаться бежать. Он ожидал увидеть ту самую пулю, которая должна будет его убить. Вновь начало трясти от страха умереть; умереть так, как какое-то животное, за которым охотник следил всю ночь. Жутко, жуткое состояние.

Перед ним стоял старик, седой, старый алтаец, и что-то говорил. Заметив, что у него вообще не было с собой оружия и экзекуция произойдёт не сразу, Штефан стал оглядываться по сторонам, пытаясь найти ещё кого-нибудь рядом. Никого не было. Только лошадь паслась в нескольких метрах от него, на лужайке. Жжение от страха во всём теле потухло, и он встал на ноги. «Ты кто?» – спросил старик. Штефан понял его, но ничего не смог сказать. Блокада ещё не отпустила его разум, и попытавшись попросить ничего ему не делать, он, издав несколько мычаще-дрожащих звуков, решил убегать. Бросившись в сторону от старика, он забежал в лес. Споткнувшись обо что-то, свалился и, поднимаясь на ноги, взмолился Богу: «Боже Всевышний, пощади меня». Но дальше не знал, что говорить. Обернувшись, увидел старика, так же стоявшего на своём месте и, вероятно, даже не собиравшегося гнаться за ним. Не зная, кто этот человек, Штефан боялся его. В тот момент он боялся всех и вся. В голове молнией промелькнула мысль не бежать в лес, и, развернувшись, он подскочил и побежал на лужайку, огибая большой дугой спокойно наблюдавшего за ним старика. Не отводя от него взгляда, Штефан бежал на большой луг, которого прошлым вечером даже и не увидел. Он проспал всю ночь на самом краю леса, и оказалось, что перед ним расстилался огромный простор, и лишь где-то далеко вновь виднелся лес. После вчерашнего скитания по лесу он боялся вновь быть затерянным, в его бесконечных просторах. Поэтому равнина, хоть и делала его видимым отовсюду, но в то же время давала возможность контролировать пространство. Отбежав на небольшое расстояние, он вновь обернулся в сторону старика, который всё ещё неподвижно стоял, наблюдая за его непонятным перемещением на местности. До него наконец-то дошло, что этот старик – простой местный житель, не имеющий ничего общего с его проблемами. «Не убегай от него, вернись» – подсказало Штефану что-то, заставившее остановиться. Он стоял и смотрел на старого алтайца, а тот смотрел на Штефана. Между ними паслась лошадь. Если бы старик имел целью догнать его, верхом ему не доставило бы никакого труда это сделать, даже на неоседланной кобыле. Расстояние между ними составляло метров пятьдесят, и это придавало Штефану немного спокойствия. Несколько минут они стояли и глядели друг на друга, пока старик не повторил вопрос: «Ты кто?» Штефан вновь понял смысл вопроса и, окончательно решив, что это обычный местный житель, собрался с духом и пошёл обратно в его сторону. Когда он неуверенно и осторожно шагал в сторону старика, к нему начало возвращаться ощущение собственного тела, которое выразилось через боль в мышцах и костях. Его глубоко пробрал холод на лесной земле ночью. Пройдя несколько метров вперёд, он ощутил, как закружилась голова и начало тошнить. Ничего не выходило наружу, так как желудок очистился за день до этого, но головокружение бросило его на колени. Хотелось лишь лечь в тёплую постель и крепко уснуть. Озноб и бессилие овладели им, и он понял, что ему необходима медицинская помощь, а соответственно, помощь этого старика. Штефан даже не заметил, как старик подбежал к нему и, подхватив под плечо, приподнял, выпрямил и, глядя в глаза, вновь спросил: «Ты кто?» Штефан пытался объяснить, кто он и как сюда попал, но произнёс лишь, «Bitte, hilf mir, bitte». Затем, вспомнив, что говорит на немецком и старик ничего не поймёт, собрался сказать на русском, но старик сам, перебивая его, спросил: «Немец, что ли? Немец?» Штефан согласно кивнул головой, готовый на всё, что старый алтаец мог ему предложить. Старик, показывая пальцем в сторону, повторял без остановки: «Там немец, там немец. Георг там, немец». При этом он поднял Штефана на ноги и, подхватив под руки, повёл вдоль кромки леса куда-то в неизвестность, которая была для него спасительной. Старик шёл и говорил:

– Битте мир хильф, – пытаясь повторить услышанное. – Я нихт ферштеен – немецкий ваш. Там Георг, он ферштеен ваш немецкий. Там, через сто метров.

Чувствуя поддержку, Штефан полностью подчинился и, еле передвигая ноги, послушно следовал в направлении уже видневшихся сквозь деревья домов, которые он обязательно бы увидел прошлым вечером, если бы вышел на лужайку.

Старик ещё что-то говорил, но понял Штефан лишь слово «хорошо» и успокоился этим.

У дома чем-то занимался ещё один старик, который, заметив идущих, бросил свои дела и быстро поспешил к ним навстречу. Он был не алтайской внешности – европеец, с густой, ухоженной, седой бородой и голубыми глазами. Старик, который вёл Штефана, уже издалека завидев второго, начал кричать ему:

– Георг, иди скорее, тут немец к нам пришёл. По-русски не может совсем.

Второй старик на ходу с ног до головы окинул Штефана взглядом и, подхватив его с другой стороны, помог пройти через двор, по ступенькам, в дом, и там уложил его у печи на широкую, застланную чем-то скамью.

– Меня зовут Георг, – на чистом немецком проговорил он. – А тебя? Какое твоё имя? Ты один или ещё кто с тобой есть? Ещё кому-нибудь помощь нужна?

Штефана сильно морозило и болела голова, но в то же время радовало вдалеке от родины, в тайге, слышать родную речь и чувствовать желание этих людей помочь ему.

– Нет, я один. Меня зовут Штефан, я из Швейцарии, – ответил он, успокоившись от того, что ему ничего не угрожает, и прикрыл глаза. Старик ещё что-то говорил, но он уже не мог ничего воспринимать и уснул. Через какое-то время Штефан почувствовал, как его трясут за плечо. Открыв глаза, он увидел Георга, склонившегося над ним и просящего присесть на скамейке. Сквозь больной, глубокий сон, с его помощью, Штефан сел на лавке и увидел перед собой, на подставке, большущий таз с водой.

– Нужно снять грязную одежду и помыться, – сказал ему Георг и вместе со стариком-алтайцем принялся снимать с него смердящую одежду.

– Давай, Штефан, привстань немного, тебе нужно обмыться, а затем ляжешь отдыхать, – каким-то добрым и завораживающим голосом, как показалось в том сонном состоянии Штефану, сказал Георг. Рядом, на спинке стула, висело чистое белое полотенце. Ему в тот момент это показалось волшебством, невозможным волшебством. Ведь он чувствовал себя сплошным куском грязи и вони, а тут перед его глазами возникла сияющая белизна полотенца и чистой воды, всего лишь полотенца и воды.

Они, как заботливые родители, помогли ему снять всю одежду и помыться. Старик-алтаец несколько раз бегал за свежей водой, Георг дал свежее бельё, помог одеться, затем, проведя в комнату, уложил на кровать и укрыл. Штефан ещё не успел закрыть глаза, как в комнату вошёл старик-алтаец и передал Георгу чашку, из которой шёл пар. Поднеся её к губам Штефана, Георг приподнял его голову и попросил выпить содержимое, сказав:

– Это травяной отвар, Муклай сказал, что он тебе поможет быстро поправиться и даст силы. Пей маленькими глотками и осторожно, он горячий. Муклай сказал, что нашёл тебя в лесу спящим на земле, а ночи уже холодные, поэтому ты так сильно простыл. Ну ничего, всё будет хорошо.

Штефан отпил глоток и почувствовал, как горячая энергия струйкой стекает внутрь его тела и растекается там живительной силой, возвращая назад то тепло, которое он отдал ночью земле. С жадностью допив быстрыми глотками содержимое, он вернул Георгу в руки пустую чашку, и его веки опустились.

– Филен данк, – уже засыпая, произнёс он, надеясь, что его благодарность, произнесённая очень тихим, засыпающим голосом, будет услышана этими двумя стариками. Он не помнил, как долго спал, помнил лишь длинный глубокий сон, в котором его регулярно будили. То Георг, то алтаец Муклай – для того, чтобы дать ему очередную порцию лечебного отвара. Было то темно и горела свеча, то за окном светило солнце, то в тёмной комнате, в большом тазу, горел огонь и казалось, что комната была наполнена дымом, пьянящим дымом, который имел запах чего-то усыпляющего, а старик-алтаец что-то тихо распевал на непонятном языке. Но Штефан воспринимал это как растянутое мычание и вновь проваливался в сон. После того, как старики уложили Штефана в кровать, и он крепко уснул, выпив специального травяного отвара, они сели за стол, чтобы обсудить ситуацию и решить, что с ним делать.

– Думаешь, это он? – надеясь на положительный ответ, спросил Георга Муклай.

– Сильно много совпадений. Уверен, что он, но нужно потерпеть несколько дней, пока он не поправится, и тогда узнаем больше.

– А если не он? Тогда лучше было бы в деревню сообщить, председателю, или как ты думаешь? Случится ещё чего, осложнение или чего похуже, что скажем тогда в деревне? Ведь спрашивать станут: «Почему сразу не сообщили?» Иностранец ведь. И так собираем с тобой по тайге всех больных бродяг. Ведь помнишь наверняка, как беглого отхаживали…

– Да ладно, хватит тебе уже. Правильно всё говоришь, не спорю. Должна официальность место иметь, да; а если бы мы с тобой тогда не спасли беглого, не выходили, сдали бы сразу в милицию. Помер бы он там и всё. А мы, найдя его, не знали вовсе, что он беглый. Человек да человек. Сразу ведь не знаешь, кто есть кто. Точно так и с ним, со Штефаном. Может, учёный какой, а может, бандит – их теперь везде полно стало. Поправится – разберёмся. Ведь пусть лучше здоровый в тюрьме сидит, чем больной. Это я о беглом том, – чуть разгорячившись, но тут же успокоив себя, перебил Муклая Георг. – Давай-ка лучше по сути. Ведь он пришёл к нам, нам его и на ноги ставить.

Муклай, как бы в знак примирения, успокаивающе поглядел на Георга и с лёгким возмущением, но с улыбкой сказал:

– Чего громко говоришь так? Ведь сами договорились, после беглого-то. Обсуждать всегда про официальность.

– Ну вот, обсудили. Теперь как всегда – лечить будем. Сейчас уже смеркается, надо идти смотреть. Чего сидеть, пошли.

Старики тихо встали от стола и вошли в комнату, в которой спал Штефан. В то время, пока таинственный и больной заграничный гость спал и поправлялся, старики стояли у его постели и несколько минут вглядывались вскользь, поверх его тела и особенно головы, считывая информацию о его текущем состоянии; затем вышли из комнаты, сели за стол и шёпотом стали обсуждать и сравнивать увиденное ими свечение, которое излучал Штефан. После диагностики его состояния они принялись обсуждать примерную тематику и направление его сновидений, из чего им стала очень быстро понятна очевидность психической травмы.

– Разорванная она вся, и серый мощный фон в области шеи, – тихим голосом, потягивая травяной отвар, сказал Муклай.

– Да. Я тоже вижу разрыв, но он плавающий какой-то, непостоянный и со всполохами во все стороны, – призадумавшись, Георг некоторое время глядел в небольшие глаза Муклая и медленно-предположительным тоном произнёс: – Я вижу страшнейшее нервное потрясение. Истерия. У него страшная истерия. Видимо, он был готов бежать во все стороны, это и показывают сполохи его ауры, тянущиеся по всем направлениям. Да и серое свечение ауры, также подтверждает состояние страха и депрессивности его сознания. У шеи, обычно замечается голубоватое свечение, до тёмно-голубого. Помнишь, в прошлом году орнитологи были у нас?

– Да-да, конечно.

Муклай предположил, что Георг говорит о той истории, когда группа барнаульских учёных из Алтайского государственного университета, около года назад, была в их краях. Тогда, двое членов экспедиции – руководитель группы и ещё один, сплавляясь по реке, вывалились в воду и изрядно покалечились в холодной и полноводной реке, которая около километра тащила их обоих на большой скорости по камням и бросала с порогов. Тогда, по настоянию самих потерпевших, не стали прерывать экспедицию и вызывать вертолёт для эвакуации. В тот раз, так же, как и в случае со Штефаном, Муклай с Георгом оказались в нужное время на нужном месте. Они собирали травы в лесу у реки и, услышав крики, разглядели людей, которых река несла вниз по течению в их направлении. Они и помогли им тогда спастись. Затем вся экспедиция осталась у них на заимке, до выздоровления обоих пострадавших. Правда, слово «орнитологи» Муклаю ни о чём не говорило, поэтому он предположил, что Георг говорит именно об этом случае.

– Помнишь? Начальник их, Николай Васильевич, помнишь, что он рассказывал после того, как окреп? Он говорил, что был переполнен страхом, у него истерика началась от паники. И вместо того, чтобы беречь силы на борьбу за выживание, он истерически орал, и поэтому быстро обессилел. Потеряв силы бороться со стихией, он утратил надежду на спасение, и его сковал страх за жизнь. Ты, когда вытаскивал его из воды, помнишь? Он ведь был жёсткий, как бревно. Даже не мог сам шевелиться. Сергей, второй, почти сам выбрался, ухватившись за палку, которую я ему протянул, подтянулся и сам выбрался на берег, а вот Николай Васильевич был заключён в истерику и панический страх.

– То ты к чему о них вспомнил-то? – не совсем видя взаимосвязь между этими двумя событиями, спросил Муклай.

– Он спас себя и своего коллегу своим способом. Если бы он не кричал, то мы просто не услышали бы ничего и не обратили бы внимания на тонувших людей.

– Да, согласен. Всё произошло так, как должно было произойти. Но предыстория случившегося в этом случае не важна. Важно свечение ауры. Меня интересует свечение. Когда они оба лежали в этой же комнате и Николай Васильевич, уснув, не приходил в себя двое суток. Помнишь? Так вот, как Николай Васильевич, так и Штефан перенесли страшный нервный срыв от возможной угрозы их жизни. А свечение и вообще поведение их ауры совершенно разное. У Николая Васильевича прослеживались сполохи, говорящие об истерии в подсознании, но они были едва заметны. Аура оставалась целой и не было смены цвета. В области шеи она у него оставалась стабильно синего цвета. А у Штефана идёт плавающий серый тон, подтверждающий большую потерю жизненной энергии и наличие страха. Поэтому я и говорю, что причины проблемы разные. В первом случае – естественная, природная. Человек попадает в опасную ситуацию в естественных условиях. А вот в истории со Штефаном причина, скорей, противоестественная. Поэтому я предполагаю ситуацию, несущую опасность жизни не природным, не натуральным путём. Попытка убийства или ещё что-то в этом роде. Люди щедры на фантазию в этом отношении, – совершенно уверенно сказал Георг и спросил, как бы сам себя, проворачивая по чуть-чуть стоящую на столе кружку, держа её сверху двумя пальцами и вглядываясь в находившийся в ней отвар, пытаясь прийти к решению, – что же могло произойти с их гостем в тайге?

– Может, заблудился, да зверя встретил – медведя, например, да и перепугался, еле ноги унеся? – предположил вслух Муклай.

– Да, от такой встречи вполне возможно для неопытного, тем более европейца, заполучить такой психический удар. Но я ещё не встречал разрыва ауры от естественной, природной причины испуга. Да и свечение у горла от встречи с «хозяином» не может стать серым. Я больше склонен думать, что он человека встретил нежеланного или чего хуже; со смертью у меня ассоциация идёт. Убийство, может быть, видел. В общем, так, Муклай! Вот что я хочу предложить. Ты сейчас обряд проведи. Бубен будет его будить, поэтому, может, огнём и курением очистишь его, да загляни в пространство. Может, и выяснишь чего. Но главное, постарайся без бубна ауру исцелить. Ну, а если так не сработает, то займёшься им, когда встанет. Тогда сотворишь весь ритуал у костра.

Муклай был потомственным шаманом, но по большей части он был самоучкой. Его отец Темир, в своё время переняв все знания от своего отца Амыра, был сильнейшим шаманом в регионе. Но когда Муклай был ещё совсем юношей, отец его погиб при довольно мистических обстоятельствах. Поэтому те знания, которые Муклай успел от него получить, он достаточно хорошо развил, но всё же находился очень далеко от способностей своего отца. Дед Муклая Амыр был великим шаманом. Тогда люди говорили, что ему вообще не было равных. Жизнь его была долгой, он и Георга успел кое-чему научить. К нему обращались многие безнадёжные больные, даже шаманы из других мест, которые просили его о помощи в вопросах, которые они не могли решить самостоятельно. Амыр не считал себя «монополистом» в особых способностях. Понимая, что он ими владеет, не скрывал их, а делился и обучал, но только в том случае, если его об этом просили. Как говорится, старался не отвечать на незаданные вопросы. Все его ритуалы были фундаментально сложными, и поэтому требовали от него невообразимого количества энергии, потеря которой сказывалась на его собственном здоровье. Так как энергия вытягивалась не только из него самого, но и из всего живого, находящегося рядом, то он не разрешал присутствия зрителей. Даже родным больного во время проведения ритуалов не разрешал находиться рядом, для безопасности самих присутствующих. Бывали случаи, когда во время проведения Амыром глубинных ритуалов у костра, под бой его чудо-бубна, который издавал звук, вызывающий все астральные тела человека на разговор, многие находившиеся в непосредственной близости от него испытывали тошноту, боли живота или головы, а бывало, и теряли сознание. Поэтому он запретил посторонним присутствовать во время камлания. Только больной, он и ассистент. Его способности доходили до того, что ему не один раз удавалось побывать, как в преисподней, так и в раю. Такое позволение он имел от Богов, от Вселенной или от кого-нибудь другого, как бы это не называлось. Но главное, что он мог – не только бывать в потусторонних мирах, но выносил из тех измерений информацию. Даже на это вышние силы закрывали глаза. Но такое не даётся бесплатно, это был колоссальный труд, который за время его трансового путешествия в поисках причин различных недугов или ответов на сложные вопросы, высасывал из Амыра энергию до критического минимума. Некоторые, особой сложности обряды, он проводил, взяв в ассистенты сына Темира. Амыр заходил в такие глубины навьих, параллельных миров, что заданием Темира было чётко следить за состоянием отца, не дав жизненной энергии закончиться до завершения обряда и вовремя вернув его назад. За дозволение путешествовать там, где человеку быть не дано, нужно платить, а оплата берётся в виде быстро утекающей жизни и жизненной силы, которая во время таких путешествий вытекает из шамана, как вода из бочки, в которой полностью открыт кран.

Бывали случаи, когда у Амыра иссякал весь запас жизненной силы до предела дозволенного, а для нахождения предмета поиска требовались ещё одна или две минуты. Тогда в дело вступал Темир, получив от отца определённый знак. Он перекачивал часть своей жизненной энергии отцу, чтобы тот благополучно вернулся в явь. После такого рода ритуалов они оба, от нескольких дней до недели, не выходили из дома. Лечились травами, окуриванием и сном. Следующий, подобной сложности обряд он мог проводить лишь через пару недель. От своего отца Амыр выучил одну важную истину, суть которой сводилась к следующему: «Во время шаманского обряда, какой бы сложности он не был, самым главным и важным остаётся сам шаман. И поэтому он не имеет права допустить ухудшения своего здоровья через камланье». Амыр всегда придерживался этого правила и процесс восстановления доводил до конца. Он прожил очень долгую жизнь, вылечив многих людей, оставив о себе добрую память и умер в сто шесть лет, с улыбкой на губах.

10

Состояние пробуждения принёс солнечный луч, который, пробиваясь через небольшую щель между занавесками, тонкой полоской через всю комнату насыщенным розовым светом, сквозь закрытые веки, бил Штефану в глаза. Кроме пробуждающего солнечного света будило и постоянное жужжание ещё не уснувшей и бившейся о стекло мухи. Открыв глаза, он несколько минут глядел на выбеленный, протянутый деревянными балками потолок, затем стал разглядывать комнату, пытаясь собрать в общую картину те отрывки событий, при помощи которых можно было бы понять или вспомнить, где он и как попал в эту кровать в каком-то непонятном доме.

Рядом с кроватью на стуле лежали его личные, постиранные и аккуратно сложенные вещи. Уют этой небольшой, но приятно устроенной комнате придавали часы с гирьками. Их механический, но в то же время приятно завораживающий равномерный ход наполнял эту комнату таким же равномерным и бесконечным спокойствием. Что касалось простуды, то чувствовал себя Штефан вполне хорошо, дышалось легко, и ему просто хотелось встать и выйти на свежий воздух. Но он не знал, где находится, и лишь совсем размыто вспоминал о хозяевах дома. Разобравшись с убранством комнаты, его настороженный слух воспринял звуки, доносящиеся с улицы. Куры закудахтали общим воплем и заставили Штефана сесть на край кровати, закружилась голова, и чтобы привыкнуть к вертикальному положению, он вновь положил голову на подушку. Он не знал, что проспал, не просыпаясь три дня и три ночи.

«Как неудобно перед людьми – вещи мои постирали. Что произошло? Я бы и сам мог постирать. Это что, они всю ночь не спали из-за меня?» Он вновь медленно сел и начал одеваться, разглядывая свою одежду, не понимая, зачем нужно было её стирать. От состояния неизвестности накатывало волнение, но в то же время в его голове проплывали короткие туманные воспоминания о двух стариках, которые приняли его в этом доме. «А где Михаил? Ведь мы собирались на охоту. Чёрт! Что произошло, почему я ничего не помню?» Между делом одевшись, он решил, что Михаил должен быть во дворе или эти дедушки скажут, где он может быть. «А может, я у проводника дяди Коли? Вроде так его звали?» Головокружение прошло, и, почувствовав себя уверенно на ногах, он стоял одетый посреди комнаты и не мог решить, что ему делать, как поступить. Где-то в глубине памяти он как бы чувствовал присутствие дурных или даже страшных событий, но не мог ничего вспомнить. Стараясь не шуметь, он, тихо ступая, сел на кровать и почувствовал выступивший на лбу пот. Сердце заработало интенсивнее, разнося по всему телу нарастающее волнение, переходящее, как ему показалось, в лёгкую атаку паники.

«Так, так, так. Стоп. Без паники, – Штефан оглядел свои руки, и только сейчас заметил затягивающиеся от порезов и ссадин раны на пальцах и ладонях. – Что это такое, где я мог так порезать руки? – невольно поднявшись с кровати, он забегал глазами по комнате в поисках зеркала. – Чёрт, зеркала, что ли, нет в доме? – Он судорожно начал ощупывать лицо и глаза. Под правым глазом он нащупал небольшой, продольный и уже затянувшийся корочкой след пореза или царапины. – Чёрт, на кого я похож! Что происходит? Как я в таком виде полечу домой?»

Подойдя на цыпочках к окну и немного раздвинув занавески в надежде увидеть кого-нибудь, Штефан разочаровался. Окно выходило на сторону леса, и кроме деревьев он ничего не увидел. «Может быть, в другой комнате есть зеркало?»

Так же, на цыпочках, он подошёл к закрытой двери, ведущей в другую комнату, взявшись крепко за ручку и надавив всем телом, так, чтобы дверь не заскрипела, легко открыл её и заглянул в соседнюю комнату. В доме стояла полная тишина, и ему казалось, что везде и даже на улице было слышно, как он передвигается по дому. Передняя комната была залита светом, занавески были стянуты к краям окон, которые выходили на сторону двора. Остановившись в дверном проёме, он не мог пошевелиться. Напротив него были окна, и сквозь них он сразу увидел одного из стариков. Застыв, как вкопанный, он чувствовал себя вором в чужом доме. Понимая, что хозяева знают о его присутствии, он всё же не знал, кто эти люди. Не отрывая взгляда, он наблюдал за передвижением старика, который что-то переносил с места на место. Штефан не хотел, чтобы хозяин вошёл в дом сейчас. Ему не хватало воспоминаний со вчерашнего дня. Мозг судорожно пытался структурировать отрывки событий, которые остались в голове, пытаясь выстроить хоть небольшую логическую цепочку до встречи с хозяином дома. Он стал разглядывать комнату, пытаясь найти в ней что-нибудь знакомое. Ведь логика подсказывала ему, что, если он пришёл в этот дом, тогда должен помнить, как он сюда входил, что видел и откуда он пришёл.

Напротив, меж окон, располагался кухонный, деревянный стол, накрытый скатертью, два стула, аккуратно приставленных к столу, и широкая деревянная скамья, устланная какими-то домоткаными ковриками. В углу у входной двери, на невысоком, но крепком табурете стоял бачок, накрытый деревянной кадушечной крышкой, на которой помещалась перевёрнутая вверх дном эмалированная кружка. Слева за дверью он увидел кухонный деревянный шкаф, а справа от дверного проёма до самой входной двери – большая высокая печь, от которой исходило лёгкое приятное тепло. Это было всё убранство в этой комнате. Взгляд вновь упёрся в скамью. Несколько секунд не отрывая взгляда, он вглядывался в старую, крепкую, искусно сделанную и по своей ширине больше похожую на лежанку скамью. Он чувствовал с ней какую-то связь, будто он уже сидел или лежал на ней: «Почему я ничего не помню?» Штефан заметил, что старик вошёл в сарай и не мог его видеть. Быстро подбежав к окну, он оглядел двор. Напротив, с левой стороны был ещё один дом, но виден он был лишь наполовину, прикрытый сараем. Напротив того дома через двор стояли большие деревянные ворота, одна створка которых была открыта. Посреди двора находился колодец, увенчанный деревянным срубом, и все строения были соединены сбитыми из досок дорожками, сходившимися в центре двора к колодцу. Больше никого не было видно.

Старик вышел из сарая и направился в сторону дома, в котором находился Штефан. Он шёл не спеша, отряхивая с одежды солому. Паническая атака, как кипятком ошпарила Штефана, Отпрыгнув от окна, он уселся на скамью, вдавившись спиной в стену. Его вновь бросило в жар, сердце колотилось так, что стук его, как ему казалось, был слышен во всём доме: «Сейчас он войдёт, и всё прояснится. Пусть тогда так. Надеюсь, я не в плену. В крайнем случае можно будет убежать. С одним стариком уж я как-нибудь справлюсь. Толкну его и убегу. К счастью, на дворе больше никого нет». Ожидание показалось вечностью. В дом никто не вошёл ни через минуту и ни через пять. Немного успокоившись, он пересел к окну и стал подглядывать во двор. На этот раз он увидел сразу двух стариков. Один, сидя в телеге, заехал на двор, а другой закрывал ворота. Затем один начал снимать с лошади упряжь, а второй разгружать из телеги ульи. Их слаженная работа вернула памяти Штефана несколько моментов, которые дали ему немного пищи для создания его долгожданной логической цепочки. Он отодвинулся от окна, и окинул взглядом скамью, на которой сидел. Пришли воспоминания, как он, всё ещё думая, что это было вчера, лежал на этой скамье в каком-то больном, нехорошем состоянии, а старички так же дружно и слаженно обихаживали его. Воспоминания потекли рекой. Он вспомнил, что один старик европейской внешности, а другой – алтаец с маленькими прищуренными глазами, которые, как ему казалось, он видел во сне.

Хоть очень затуманено, но кое-что удалось сложить в ряд. Теперь он вспомнил, что пришёл сюда один, без Михаила. Поэтому его здесь не может быть: «Но тогда, где он, и каким образом я пришёл сюда один? Что, чёрт возьми, произошло и продолжает происходить? Успокойся. Чего тут гадать. Сейчас всё решится. Они войдут в дом, и всё решится, – глубоко вздохнув, вытянув вперёд ноги и немного расслабившись, успокоил себя Штефан. – Всё равно уже ничего не изменишь. Только нужно как можно быстрее найти Михаила, ведь послезавтра у меня самолёт». Вдруг в голову пролился свет, и, подскочив на ноги, Штефан чуть не закричал вслух. «Старик ведь немец! Тот, который с бородой! Я ведь с ним на немецком общался. Нужно идти к нему». Подойдя к входной двери и взявшись за ручку, он остановился и подумал, как начать разговор, о чём спросить в первую очередь, но ничего не пришло в голову. «Ладно, когда они меня увидят, разговор завяжется сам собой». Он не успел надавить на дверь, как вновь поплыли воспоминания. Поток чётких картинок заполнил его, лишённый воспоминаний последних событий, наполовину пустой мозг. Он отпрянул от двери и с выраженным испугом в глазах, на подкосившихся ногах, с трудом, опираясь на стул, добрался до скамьи и, свалившись на неё, закрыл лицо руками.

– О майн гот! О майн гот! – теперь уже в полный голос кричал Штефан. – Не может быть, нет!! Это ужасно!! – Перед его глазами застыла сцена убийства Михаила и всех, кто находился рядом. Он вновь видел себя, в ужасе убегающего по лесу, и опять расстрел, и опять, и опять. – Что теперь будет? Что теперь? О майн гот!

Крик был слышен даже во дворе.

– Парень наш пришёл в себя.

Услышав крики, Георг побежал в сторону своего дома. Муклай, также оставив дела, поспешно направился вслед за Георгом. Подбежав к входной двери, Георг остановился, вздохнул и, спокойно открыв дверь, вошёл в комнату. За ним вошёл Муклай и, тихо прикрыв за собой дверь, сразу направился к печи, на которой стоял чайник с тёплым травяным отваром, и налил в кружку. Сев на скамью рядом со Штефаном, Георг крепко взял его за плечи, повернул к себе лицом, прижал к себе и тихо, но в то же время властно сказал:

– Мы рядом, с тобой ничего не случится. Всё, что произошло, уже произошло, и ничего нельзя поменять. Ты сейчас в безопасности, мы поможем тебе чем сможем. Это я, Георг, а это Муклай.

Услышав родную речь от человека, в объятиях которого он находился, Штефан действительно притих и задышал спокойней. Муклай протянул Георгу кружку с отваром и отошёл к печи.

– Вот выпей, тебе необходимо много пить. Это хороший отвар, – поднеся кружку к самым его губам, так же спокойно произнёс Георг. Крепко схватив её обеими руками, Штефан в два глотка выпил содержимое и принял из рук Георга влажное, прохладное полотенце.

– Оботри лицо и подыши, спокойно подыши.

Обтерев лицо влажной свежестью, глядя Георгу в глаза, сквозь сдавленную горечью грудь он выдавил трясущимся голосом:

– Их всех расстреляли, из автомата расстреляли. Михаила, всех. Даже лошадей, – он медленно и прерывисто сделал глубокий вдох, и было слышно, как дрожит грудная диафрагма от вновь напавшего на него страха.

– Всё будет хорошо. Тебе ничего не угрожает. Ты в безопасности, – продолжал успокаивать его Георг. – Пойдём, выйдем на свежий воздух, подышишь, подвигаешься немного, и станет легче, вот увидишь. Пойдём, вставай.

Штефан растерянно встал и двинулся вслед за Георгом во двор. В голове происходила кутерьма, он не знал, как себя вести: «То ли просить стариков, чтобы сообщили в милицию, то ли просить, чтобы молчали и ничего не разглашали; а может, пусть просто помогут добраться до ближайшего города, где есть какое-нибудь западное представительство?» Справа от крыльца под небольшой молоденькой берёзой стояла скамья и стол.

– Присаживайся, Штефан, – пригласил сесть Георг и, держа свою руку на его плече, слегка похлопав, обошёл стол и присел напротив. Муклай сел рядом со Штефаном.

– Ты можешь всё рассказать, если хочешь. Если выльешь из себя то, что тебя тревожит, то тебе станет легче. Выплесни из себя страх, и тогда мы все вместе решим, как действовать далее. Ты можешь полностью нам довериться. Муклай не говорит на немецком, поэтому не смущайся его присутствием. Если желаешь, то он оставит нас одних.

Солнце вышло из тени деревьев и, прорезая пространство, направленным лучом осветило Георга. В этот момент Штефан поднял глаза и впервые осознанно оглядел старика, в чьём доме он сегодня проснулся. Залитый солнечным светом, излучающий спокойствие и уверенность, Георг был воспринят Штефаном как родной, как спаситель, который сделает всё, чтобы помочь ему в этой ужасной ситуации. Серебряная гуща бороды и бровей отражала солнечный свет, и Штефану казалось, что он ослеплён этим отражением. Из всего этого серебристого свечения прямо и гордо глядели большие синие глаза, взгляд которых мощным, светлым потоком заливал сознание Штефана и приводил его в состояние покоя. Он не хотел оторвать взгляда, чувствуя, какое облегчение втекало в его тело. Все молчали. Седой старик продолжал глядеть на Штефана, переливая в его глаза энергию покоя, которую в Штефане сжёг страх. Муклай сидел рядом со Штефаном и напряжённо наблюдал за глазами Георга. Руки его лежали на завёрнутом в полотенце для поддержания тепла чайнике, который он принёс с собой. Не отрывая взгляда от глаз Георга, он медленно раскутал полотенце, взял чайник и налил в рядом стоящую кружку отвар. Взял её в руку, но не стал пить, а лишь приподнял её над столом и слегка направил руку к Штефану. Он выжидал нужный момент, в который должен был отвлечь взгляд Штефана от глаз Георга. Перекачка энергии была для него обычным делом, и он знал, что нужно иметь чувство меры и вовремя остановиться или остановить, как в данном случае. Муклай понимал, что сейчас, имея возможность помочь своему земляку, а может, и родственнику, Георг может отдать больше, перейдя черту возможного. Хотя прошло не более двух минут, но Штефан потерял чувство времени и был возвращён в реальность лёгким похлопыванием по плечу. Перед его взором, перекрыв возможность видеть глаза Георга, появилась рука, держащая кружку, из которой исходил аромат и пар. Он отпрял назад и взглянул на Муклая, который говорил ему что-то на русском языке.

– Выпей, Штефан. Заботе Муклая нет границ, – с улыбкой произнёс Георг. – Тебе нужно много пить, выпей, пожалуйста.

Терпимо горячая, горьковатая жидкость травяного отвара полностью пробудила Штефана, и он почувствовал себя готовым к разговору с седым стариком, который сидел напротив него. Сделав несколько глубоких вдохов, понимая, что его никто не торопит, он начал рассказывать о событиях, которые произошли с ним два дня назад.

Изложение произошедших с ним событий заняло более часа. Штефан рассказывал медленно и подробно, начиная с поездки к кургану «Аржан» и заканчивая настоящим моментом. Его никто не перебивал и не переспрашивал. Оба старика слушали эту страшную историю не из любопытства. Излагаемые события им были не интересны, но нужно было понять причину психического потрясения, произошедшего с человеком, который сидел напротив и нуждался в духовной поддержке. Было необходимо дать ему чувство присутствия настоящего друга рядом. Георг и Муклай чётко понимали и видели разорванность энергетических, информационных тел Штефана, а также понимали, что в таком состоянии отправлять его домой, на родину, нежелательно.

– Я не знаю, где я сейчас нахожусь. Михаила больше нет, и теперь я даже не знаю, как мне попасть домой. Послезавтра, пятнадцатого числа, у меня обратный билет до Москвы и дальше в Швейцарию. Что мне теперь делать, как поступить? Я просто хочу уехать отсюда, лучше ещё сегодня, – растерянным голосом, с просящим о помощи взглядом, тихо произнёс Штефан. – Вы не могли бы мне помочь?

Поняв, что «турист» вряд ли улетит в назначенный срок, Георг обратился к Муклаю:

– Паспорт у него в кармане, а вот билета я не видел. В его куртке кроме паспорта ещё что-то было? Ты не видел билет? У него на сегодня билет до Москвы. Я думаю, что рейс из Барнаула, Бийский аэропорт то работает, то нет.

– Только паспорт был в кармане, во внутреннем, а в наружном, вот здесь, – Муклай похлопал себя по бедру, – там какой-то камушек был. И всё. – И Муклай добавил: – Пятнадцатое сентября сегодня!

– Да, я понял, что он ещё не осознал свой трёхдневный сон. Он думает, что вчера к нам пришёл. Прозевать самолёт – это полбеды, улететь можно и следующим рейсом. Тут другая проблема. С психикой его надо что-то делать. Я предлагаю подлечить его немного, чтобы пришёл в себя, чтобы уравновесился. Да и личное необходимо выяснить и обговорить. Я уверен, что это он.

11

Муклай молча поднялся и пошёл растапливать баню, оставив двух встретившихся немцев одних: «Георгу приятно будет, хоть и в такой невесёлой ситуации, но всё же на родном языке пообщаться с земляком. Уж сколько лет не имел он собеседника, земляка. А тут ещё и такой. Может, родной?» Войдя в предбанник, он взял из корзины один небольшой, подсохший и свернувшийся в трубку кусок берёзовой коры, присел у печи, поджёг и положил его на уже приготовленные в топке дрова. Печь была сложена хоть и давно, но хорошим мастером. С тягой проблем не было никогда, и огонь разыгрался моментально, запуская свои языки под поленья, отчего те быстро затрещали. Он пододвинул к себе низкий табурет, уселся на него и, слегка прикрыв дверцу топки, так, чтобы оставался виден огонь, упёрся локтями в колени и задумчиво уставился на вечно завораживающее пламя. Он вспомнил, как две недели назад они с Георгом поехали на телеге к реке. Рыбы захотелось свежей. Утро было раннее, туманное, на два метра ничего не было видно. Хорошо, что лошадь сама знает везде дорогу. Видит, снасти в телегу укладывают – идёт к реке. Косы и грабли готовят – значит, к лугам повезёт. Так вот, сидят они в телеге, тайги от тумана не видно и не слышно, только глухой скрип от колёс слышен. Воздух мокрый, холодный, прекрасная погода для рыбалки.

– Ты чего задумчивый такой спозаранку? Спал, что ли, плохо? Да с чего бы? – тихо, глядя в белую гущу, спросил Муклай.

Прошло несколько минут.

– Сон ночью был. Даже не знаю. И верится, и нет, – опять наступила пауза, дорога пошла вниз, а туман сгустился ещё сильнее. Муклай больше ни о чём не спрашивал и пытался в молочном воздухе пересмотреть лошадь.

– Внук должен приехать, – спустя ещё несколько минут заговорил Георг. – Да и не то, чтобы приехать, а прийти или прибежать, что ли. Вот как в этом тумане сон был. Сейчас как продолжение. Такой же белый. И вот в таком тумане я всё видел. Он как из ниоткуда появился. И не знает он меня, и недуг у него. Так и не разобрался я. Туман сильный был. Но в том, что он придёт, я уверен.

Телега пошла быстрее, и Муклай притормозил прибавившую на спуске скорость лошадь:

– Нууу. Куда несёшься? Чёрт глаз выколет в этом молоке, а ты несёшься.

Лошадь чувствовала близость воды и имела свои интересы в этой поездке. Раннее купание в реке она любила ещё жеребёнком, а тут ещё и в полном тумане – такой возможности она упускать не хотела и, пока не рассеялся туман, вновь прибавила ходу.

– Когда придёт? Взрослый уже? Не знал я, что у тебя внук есть. Ты посмотри, она, что, не слышит, как телегу трясёт? Дорога плохая, не видно ничего, а она купаться торопится. Телегу развалить хочешь? Уухх тыы!! – вновь притормозил лошадь Муклай.

– Да я и сам не знал. Значит, и ребёнок взрослый у меня есть. Интересно, мужик или женщина?

Муклай положил в топку ещё одно полено, закрыл дверцу, приоткрыл поддувало и вышел на двор.

«Вот он и пришёл, весь в тумане. Как и во сне», – глядя на сидящих за столом возможных родственников, подумал Муклай.

– Через двадцать минут можно заходить. Ему, не привыкшему, сильно жарко пока не надо, – сообщил он Георгу и стал снимать с телеги оставшиеся в ней ульи.

– Пойдём, Штефан, прогуляемся по лесу пару минут, а затем в баню пойдём. Тебе необходимо хорошо пропотеть, чтобы оставшаяся в тебе хворь вышла.

Они встали, и, Георг повёл Штефана показывать их хозяйство, чтобы немного отвлечь его от переживаний.

– Знаешь, Штефан, я понимаю, что ты сейчас взвинчен, также понимаю, что происходит в твоей голове. Но всё равно должен тебе это сказать. Ты спал целых три дня. Сегодня пятнадцатое сентября, и твой самолёт, на котором ты собирался улететь, возможно, уже в воздухе. Но главное, что ты поборол сильную простуду, которая в совокупности с надорванной психикой могла бы очень плохо закончиться. Ты не дал ей перейти в воспаление лёгких. Это очень важно. Если пожелаешь, улететь можно и завтра. Ты ведь сам чувствуешь, как подорвана твоя психика, и не думай, пожалуйста, о том, что ты должен сообщить об этом в милицию. Станет ещё хуже.

– Как, пятнадцатое? – Штефан застыл в недоумении. – Я проспал в твоём доме, не просыпаясь, три дня? – Он не мог в это поверить. Повернулся и пнул ботинком пень, в который был воткнут топор. – Чёрт!! Что теперь делать? – Опять пнул пень, опустил голову и носком ботинка стал ковырять землю.

– Да, всё свалилось за один раз. Так бывает в жизни. Бывает, понимаешь. Просто это небольшой тупик, в который ты попал, но из него вполне можно выйти. Поверь мне, – хотя сердце Георга разрывалось, он говорил спокойным, уравновешенным голосом. – Главное, не суди себя за произошедшее. Ты такая же жертва обстоятельств, как и твои друзья. Но, по очень важной причине, которая пришла откуда-то сверху, ты единственный, кто остался жив. Ты должен ценить это. Значит, ты должен жить. Понимаешь? Это была бандитская разборка, и ты оказался в ней случайно. Сейчас в стране такое время, когда сама милиция смотрит на всё со стороны. Понимаю, что ты хочешь просто уехать отсюда. Но я хочу предложить тебе задержаться у нас на несколько дней для того, чтобы поправить твоё состояние. Успокоиться. Мы поможем тебе.

Георг сам очень переживал за Штефана, он всегда доверял своим сновидениям и был уверен, что Штефан действительно его внук. Ему очень хотелось расспросить своего гостя о том, кто он, кто его родственники и как их зовут. Но он ждал, что ответит Штефан на его просьбу остаться у него хотя бы на три дня. И лишь тогда начать разговор о возможном родстве. Георг внимательно изучал черты лица, голос, глаза Штефана, и, может, по самовнушению или нет, но он узнавал в нём его возможную бабушку, первую и последнюю любовь Георга, Габриэлу.

– Баня уже готова. Я попрошу тебя не отказываться, пойти и прогреться. Это очень важно. Необходимо выпустить с потом возможные остатки простуды. Я пропарю тебя веником. Ты уже бывал в русской бане? Сегодня всё равно не улетишь, но зато подлечишься.

Георг положил руку на плечо Штефана и, направляя его в сторону бани, чётко, каждой клеткой своего тела чувствовал, что обнимает родного человека. Штефан ничего не ответил и, молча приняв предложение, последовал за старым Георгом. Раздеваясь в предбаннике, Штефан внезапно задал первый за всё время, нейтральный вопрос, что очень обрадовало Георга.

– Ты русский немец? Или как ты оказался в России? Я слышал, как говорят на немецком языке русские немцы, уехавшие в Германию. У них заметный акцент, а твой немецкий, как я слышу – натуральный. Наверное, ты рождён в Германии, а на войне попал в плен и остался здесь?

– Не совсем так. Да, я родился и вырос в Германии. А вот как я попал сюда, расскажу тебе попозже. Не обижайся, пожалуйста. Просто это очень длинная история.

Георг предложил Штефану войти в баню, ошпарил кипятком два низких, стоявших на полу табурета, также облил кипятком полок, а затем омыл всё холодной водой и предложил Штефану сесть на один из табуретов.

– Посиди пока внизу, пусть тело привыкнет к жару. Табурет уже не горячий, можешь спокойно садиться. Здесь, в бочке, вода, захочешь охладиться, можешь набрать в ковш и облиться. Полок сделан из осиновых досок. Осина хороша тем, что вытягивает болезни, особенно простуду, а берёзовый или дубовый веник закрепляет здоровье в теле и чистит дух человеческий.

Георг продолжал рассказывать о различных банных обрядах, различающихся в разных уголках этой большой страны. Говорил о тайге и просто пытался отвлечь сознание Штефана от глубоких переживаний. С небольшими интервалами перед Штефаном возникали воспоминания увиденного и пережитого им во время трагедии с Михаилом Шляйхером. Они переносили его в то состояние страха, которое ему пришлось пережить. Он терялся и путался в своих чувствах, не понимая, кого ему более жалко: Михаила, бедного, не вовремя оказавшегося не в том месте проводника дядю Колю, двух помощников Михаила или себя. Четыре человека лишились жизни, а он, оставшись живым, переносит последствия страшного психического удара от пережитого.

Ему действительно стало легче, и, расслабившись, он почувствовал себя намного лучше. Усталость от пара и веника принесла с собой лёгкое, хотя бы временное, но успокоение.

– Теперь пойдём пить чай, с малиновым вареньем или мёдом. Наверное, Муклай уже всё приготовил, – бодрым голосом, накидывая на Штефана длинный овечий тулуп, чтобы он, сохранив тепло, мог дойти до дома, сказал Георг.

– Я так дойду, – пытаясь вывернуться из-под тулупа, слегка брезгуя непонятным и непривычным одеянием, ответил Штефан.

– Ты был сильно простужен, теперь лучше поберечь возвращённую энергию, которую ты получил здесь, в бане. Не переживай, этот тулуп чистый, смотри, мех как новый.

Но по взгляду Штефана было видно, что это бесполезно, и Георг подал ему его куртку.

– Только давай быстро в дом, бегом. Чтобы холод не зашёл под куртку.

Быстро пробежав через двор и войдя в дом, они действительно увидели Муклая, ставившего на стол горячий самовар.

– Если уж встречать гостя, то с самоваром, – приветливо встретил распаренных немцев старый алтаец.

– Муклай очень любит готовить чаи и целебные отвары. Тут нужно сказать, он профессионал своего дела, и у него можно поучиться. У вас в Европе он мог бы стать очень богат. Он мог бы открыть сеть чайных ресторанов, где можно было бы насладиться ароматом тайги, не выезжая из Европы, – пошутил Георг и добавил, обратившись к Муклаю. – Шутки шутками, а твой чай действительно самый лучший.

Они сели к столу, и Георг, наполняя чашки, сразу предложил Штефану выслушать предложение, в котором он хотел изложить, своё видение дальнейших действий.

– Понимаешь, Штефан, – глядя ему в глаза, пытаясь увидеть в них способность к пониманию такого, не известного ему метода целительства, который он хотел ему предложить, размеренно продолжил Георг. – То, что тебе пришлось пережить и видеть некоторое время назад, очевидно, очень сильно потрепало твою психику. Ты, парень, родившийся, воспитанный и состоявшийся как взрослый человек в Европе, без серьёзного психиатра, скорей всего, не нашёл бы решения данного психического кризиса. Возможно, было бы вполне разумно помочь тебе как можно быстрее добраться до ближайшего консульства или посольства какого-нибудь западноевропейского государства – лучше Швейцарии или Германии. Они бы быстро помогли тебе вернуться домой, на лечение. Я уверен, что ты и сам хотел бы того же развития событий. Если ты этого желаешь, то мы немедленно поедем в соседнее село, оно здесь, рядом, в километре от этого места. У меня там есть очень хороший знакомый, он отвезёт нас на машине куда надо, да и посоветует, может быть, чего полезного. Но, прежде чем ответить, выслушай, пожалуйста, одну мою просьбу или же альтернативное предложение.

Не отводя взгляда от глаз Штефана, Георг вновь выдержал небольшую паузу, во время которой дал ему подумать, желает ли он в его состоянии выслушивать какие-либо просьбы или альтернативы скорейшему возвращению на родину из этой российской глухомани. Но, несмотря на сильный психический сбой Штефана, в его мозгу сработал рефлекс, с годами выработанный деятельностью на финансовых рынках с акциями и фондами. Он имел способность молниеносно принимать решения при покупке или продаже ценных бумаг и практически никогда не ошибался.

– Конечно же, я выслушаю твою просьбу или это твоё предложение, – моментально ответил Штефан. – Главное, чтобы я как можно быстрее попал домой.

Почему-то прежде всего он подумал о желании Георга назвать ему цену за свои услуги. И уже собрался произнести заверение о том, что он будет отлично вознаграждён в любой желаемой им форме, да и сам Штефан со своей стороны, в случае прибытия на родину, оценит это по достоинству и вознаградит его от себя лично, кроме цены, за совершённые услуги. Но не стал забегать вперёд, желая первым выслушать предложение Георга, сказал:

– Да-да, конечно, говори, я внимательно слушаю.

Хотя Георг и не был врачом, но принял быстрый и осознанный ответ Штефана положительно и с радостью, как это сделал бы врач при определении диагноза пациента, увидев знак того, что ещё не всё потеряно. Затем, не показывая своих эмоций по этому поводу, изложил своё предложение:

– Я буду говорить прямо, как здесь говорят – глядя правде в глаза. Европа, Швейцария, как и психиатры с психологами, очень далеко отсюда. Несмотря на то, что здесь неподалёку есть пара деревень и федеральная дорога, по которой можно добраться до «цивилизации», мы всё ещё находимся в очень далёкой глуши, а помощь твоей психике нужно оказывать даже не завтра, а сейчас. И я могу тебе её оказать, – уверяющим тоном произнёс Георг. – Много лет назад я пришёл сюда, на это самое место, в состоянии намного худшем, чем у тебя сейчас. Об этом я обещал тебе рассказать и сделаю это обязательно. В отличие от меня того, много лет назад, ты практически здоров и даже не ранен, – без преувеличения о тех, бывших с ним событиях говорил Георг и подбодрил Штефана намёком на его сравнительно не такое уж трагичное психическое состояние. – Мою историю я расскажу тебе через несколько дней – конечно, в случае твоего согласия на моё предложение и желание выслушать эту историю. Когда я пришёл сюда, меня за неделю восстановил человек, никогда даже не слыхавший таких слов, как психология или психиатрия. Он просто знал и понимал суть вещей. Как устроен человек, человеческая природа, Вселенная, как они взаимодействуют. Он мог править тело и ладить душу. Он знал, как уравновесить энергетическую пульсацию человека, если он выбивался из ритма Вселенной. Этот великий шаман уже ушёл в мир иной, но долгое время он передавал свои знания и обучал своего сына и внука, – Георг указал головой в направлении Муклая. – Он же передал их мне. Так завещал его дед. Его звали Амыр. Так вот. Я не уверен, что в Европе врачи смогут восстановить твою целостность. Ещё раз повторю, не уверен. Но я полностью уверен в своих способностях сделать это. Для этого мне понадобятся три дня. В эти три дня не будет ни мягкого дивана, ни кресла, на котором ты в течение часа изливаешь доктору душу, как это принято в Европе. Я не стану выставлять тебе счёт за лечение. Всё будет не так, как там.

– Но я готов заплатить. Я думал над этим. Я богат и с этим нет проблем, – как-то взволнованно забегав глазами, выпалил из себя Штефан, чем выказал лёгкую неадекватность, которую Георг воспринял как очередной симптом и с привычным для него спокойствием продолжил:

– Я очень хочу надеяться на то, что у вас в Европе тоже есть люди, которые будут готовы безвозмездно помочь попавшему в твою ситуацию человеку. Я не могу предоставить тебе какие-либо доказательства того, что я могу это сделать, что я уже это делал, кроме одного свидетеля, Муклая, – Георг вновь кивнул головой в сторону, где сидел алтаец. – Хотя и в Европе врачи также не дадут тебе гарантий того, что они это смогут. Это будет для тебя непривычный, я уверен, абсолютно непонятный и, скорее всего, неприятный опыт. По крайней мере, в первый день. Затем пойдёт на улучшение. Я тебя не пугаю, – Георг заметил тревогу в глазах Штефана, но такой реакции он вполне ожидал. – только не представляй себе, пожалуйста, ничего страшного и ужасного, я не предлагаю тебе провести сеанс экзорцизма. Ты поможешь себе сам. Сам, с помощью природной силы, которая ежесекундно желает тебя исцелить, которая с нетерпением ждёт твоего разрешения сотворить это. Поэтому в эти три дня ты заметишь присутствие лекаря-природы вокруг тебя, примешь его в себя и разрешишь исцелить твою душу. Ты должен будешь просто научиться обращать внимание на определённые явления, так называемые знаки, которых ты до этого не замечал, и даже не знал об их постоянном присутствии рядом с тобой. Ты справишься с этим в три дня, три ночи и поедешь на родину здоровым человеком. Поэтому только твоё полное согласие, и прежде всего желание излечиться от твоего недуга дадут мне право помочь тебе. Если до вечера дашь согласие, рано утром на рассвете начнём. Ну, а если нет, если пожелаешь, можем завтра отправить тебя на машине домой. Да и ещё! После сделанного тобой выбора любого из вариантов я желал бы поговорить с тобой на одну очень личную тему, но это уже позже.

– Нуу, в общем-то, я не против. Я чувствую, что мне нужна помощь психолога. Но я не знаю, что ты можешь сделать. Ты врач? – неуверенным голосом спросил Штефан.

– Нет, я не врач. Я просто давно живу в тайге. Но с удовольствием объясню несколькими предложениями проблему твоего настоящего состояния и как я смогу его восстановить.

Потревоженная психика – это очень серьёзно, а у тебя она потревожена. Я уверен, ты и сам это понимаешь. Чтобы лучше понять принцип нарушения психики, можно представить себе, к примеру, искусство, где красоту картины можно увидеть, лишь видя её полностью. Это можно назвать «целостность красоты». Это как если с красивого пейзажа вдруг исчезнет объект, несущий основную суть композиции, и останется лишь стаффаж. Такая картина будет всё ещё настоящей, но уже никак не целостной. Или же наоборот – пусть останется вся основная идея этого пейзажа, но, если убрать изображения, несущие второстепенное значение, хотя бы один из многих, картина так же останется настоящей, но потеряется целостность всей композиции. Или ещё один, самый простой пример, с обычными пазлами, которые бывают разных размеров и разной степени сложности, но даже, если взять самый большой, сложный и невероятный по красоте пазл, который уже собран и на него было потрачено определённое количество времени и эмоций. Если представить себе, что потерян один элемент, и он теперь отсутствует в этой картине, то он также оставляет её настоящей, но делает не целостной. Конечно, на предметах, созданных человеком – таких, например, как недоработанная картина или книга, из которой вырван один или несколько листов, хотя для их создания были затрачены духовные и креативные ресурсы, – легко объяснить суть явления целостности предмета. Но речь идёт о живом человеке. Человеке, который имеет живое тело, живые дух и душу. Живому человеку не дорисуешь недостающие облака или цветы, как на пейзаже. Так же не вклеишь выпавшие листы, как в книге. Целостность неодушевлённого предмета зависит от живого человека, который не спрашивает этот предмет о его желании остаться целым, или разбитым. Потому что этот человек имеет волю создания или разрушения сего предмета. При этом сам живой человек часто теряет и не считает нужным вновь приобрести или, что хуже, не знает о том, что в нём отсутствует часть его человеческой духовной составляющей. По этой причине он не может её в себе выработать или развить. Для этого человек должен, во-первых, осознать, что он имеет невидимые духовные дыры. Во-вторых, он должен от всего сердца желать залатать их, а в лучшем случае, после этого работать над тем, чтобы подобные дыры больше не появлялись, а душа вскармливалась и взрастала. Но осознать наличие таких духовных дыр и пожелать их залечить человек будет в состоянии лишь тогда, когда он примет для себя один простой факт. Человеческое тело есть одушевлённый предмет, основной природной или, можно сказать, божественной функцией которого является предоставление услуг по транспортировке той самой вышеназванной души до самой смерти. Той души, которая и делает человеческое тело одушевлённым и способным перемещаться по горизонтали в нашем явном мире. В том самом мире, в котором мы все живём. Куда и в каком душевном, духовном и физическом состоянии придёт это человеческое тело в этом явном-горизонтальном мире к концу своей жизни, зависит от степени развития вертикальных энергетических структур, к которым непосредственно принадлежит тело живого человека. Без них он не был бы живым. Под этими вертикальными энергетическими структурами, которые в человеке первичны, подразумеваются любовь, душа и дух. Они ведут человека по конусной спирали либо наверх, к счастью – Сочастию, где человек приходит к состоянию соединения всех ЧАСТЕЙ и становится СОЧАСТЛИВЫМ или, как говорят, СЧАСТЛИВЫМ, а значит, Цель-Ост-ным, и тем самым приближается к Богу. Либо человек вращается всю свою жизнь на истоке спирали, в точке ноль, не предпринимая никаких попыток для продвижения вверх, по вышесказанным причинам. Ты очутился в этом, как ты считаешь, богом забытом месте, не зря. Ничего в этом мире не происходит случайно, поверь мне, я это испытал и всё ещё испытываю на себе. Ты очутился здесь потому, что твоя душа привела тебя сюда, а вот зачем – ты должен разобраться сам. Я предлагаю лишь мою небольшую помощь и уверен, что она пойдёт тебе на пользу. Не стану говорить, как это будет выглядеть, ты всё узнаешь в процессе трёх уже упомянутых мной дней. Послушай своё сердце и прими решение. И чай не забывай пить, остыл уже, – Муклай тут же взял чашку Штефана и добавил кипятку.

– Я немного запутался, но примерно понял, о чём ты говоришь. Просто голова не соображает сейчас.

– Если ты спросишь психолога в твоём городе, что он будет с тобой делать, то он расскажет тебе примерно то же самое. Просто у психолога почему-то не спрашивают, а отвечают на вопросы. Но не в этом дело. Если немного понял, то это уже хорошо.

– Вы и так уже многим мне помогли, и твоё предложение я тоже с удовольствием приму. Хотя очень хочется как можно скорей уехать домой, но три дня ничего не решат, поэтому соглашусь, – нервно глядя в свою чашку с чаем, ответил Штефан.

– Тогда ложись спать, а завтра я тебя разбужу. Очень рано разбужу.

12

В этот день погода для алтайского сентября была просто изумительная. Штефан то вглядывался в небо, то пытался сосредоточиться на отдельных, после вчерашнего вихря едва державшихся на нитях ветвей листочках. Он также лежал под этой же берёзой, одетый, чтобы не было холодно, в тот же тулуп, засыпанный кучей тех же листьев. Сегодня он чувствовал себя спокойнее, чем вчера, хотя род его занятий не изменился. Рано утром, ещё до восхода солнца, дав выпить горячего отвара и освободив от листвы лицо Штефана, Георг, как и вчера, ушёл домой. Ушёл, оставив его одного в лесу, примерно в получасе ходьбы от дома. У Штефана не было часов, он не знал, сколько времени, не имел ни бутерброда, ни термоса с чаем, ни зонтика, чтобы укрыться от дождя. Сегодня он вновь остался один под этой берёзой с момента восхода первых солнечных лучей, с большой надеждой на то, что с заходом солнца Георг, как и вчера, вернётся за ним. Впрочем, очутившись в подобной ситуации, разгонять сомнения очень трудно, но позавчера был тот разговор, который состоялся после бани, и он не оставлял мыслей Штефана ни на минуту.

«Целостность. Человеческая целостность. Неужели всё так, как он говорил? Но почему он всегда уходит? Почему оставляет меня одного? Ведь после того, что он мне рассказал, он не может просто уйти! Мы должны были или могли бы весь день общаться. Он мог бы рассказать ещё больше, но он сказал: «Так надо». «Так надо» – он сказал! Почему надо именно так? Почему он бросает меня под этим деревом?»

Вспомнился вчерашний день под этой же берёзой: «Всё то же самое. Что за бред? Даже вспоминать противно. Просто провалялся целый день под дождём на земле. Почему я согласился на эту глупость? Да ладно бы согласился, так я ещё и придерживаюсь его условий, условий этого, мне совершенно не знакомого старика. Тоже мне, психолог-самоучка. Ну и что с того, что он тоже немец? Ну и что с того, что он показался мне внушающим доверие? – эти рассуждения происходили в голове Штефана в то время, когда он разглядывал крону берёзы, и именно это остановило ход его мыслей. – Вчера было намного больше листвы на этой берёзе. Точно. Их было больше. Нет. Не всё то же самое, не всё. Вчера я целый день психовал. В прямом смысле слова, как псих, орал и ругался на весь лес. Четыре раза вставал и хотел уйти. Нет, не всё, как вчера. Даже то, что я сегодня заметил меньшее количество листвы на дереве. Надо забыть вчерашний день. Вёл себя как дитя малое или, может, не нужно забывать, может… Это ведь опыт, и теперь, глядя на себя вчерашнего, я могу видеть, какой я сегодняшний и что поменялось».

Подходил к середине второй день в листве под берёзой, наедине со своими мыслями. Он чувствовал в себе изменение, но не мог разобраться, какое именно. Просто что-то было по-другому. Было не так, как вчера, в нём самом и даже в воздухе. Спокойным взглядом он разглядывал чистое голубое небо и думал о том, что лишь в детстве он последний раз так пристально и осознанно вглядывался в его бездонность. Он вспомнил, как завораживала его эта глубина и мысли о том, что же там дальше, и дальше, и дальше, пока ему не становилось страшно от той далёкой неизвестности. «Как хорошо, что сегодня солнечный ясный день. Вот вчера было ветрено, пасмурно и весь день лил дождь. Мерзко. Особенно, когда на мокрое лицо падают листочки, прилипают, и не сдуешь их никак. Почему Георг попросил не убирать опавших листьев с лица? Его взгляд. Он глядит на меня как-то странно, чрезмерно заботливо. Наверное, земляков давно не встречал. Моего деда тоже звали Георг. Интересно. За всю мою жизнь я лишь несколько раз слышал о моём пропавшем деде. Хорошо, что имя хоть помню. Хотя другой дед всегда рассказывает о своей давно умершей жене, моей бабушке, которую я видел лишь в детстве. А я что о ней, что о пропавшем дедушке Георге тоже никогда никого не спрашивал. Как будто не существовало этих людей. А ведь благодаря им я живу. Приеду домой, обязательно расспрошу про обоих. А этот Георг всё-таки… А не дед ли он мой?» – усмехнулся он своему предположению. Штефан активно пошевелил ступнями ног и несколько раз сжал кулаки, чтобы немного разогнать кровь, и сразу для подстраховки ещё раз проверил лежащий под правой ладонью охотничий нож, который ему положил Георг на случай защиты от какого-нибудь любопытного зверя: «Зверя не бойся, не придёт. Раз полуголый в лесу переночевал и не съели тебя, то и сейчас не съедят. Ну, а на всякий случай пусть лежит под рукой», – говорил Георг, укладывая Штефана в первый день в листву. Он вновь вгляделся в небо сквозь уже наполовину потерявшую листву, но все ещё налитую золотой мелодией берёзу: «Настроение можно узнать по погоде. Сегодня солнечный, тёплый день, и настроение мое соответствующее. Вчера было ветрено и дождливо – соответственное настроение. А может быть, всё как раз наоборот? Может, настроение притягивает погоду своими грустными или весёлыми мыслями? А всё-таки Георг не зря придумал это с берёзой!»

Он заметил высоко-высоко в небе едва различимый взглядом самолёт. Его было видно лишь благодаря отблескам уже спускающегося к горизонту солнца на его металле. Ему было очень удобно глядеть вверх лёжа, не задирая головы, и наблюдать за улетающей куда-то и уносящей кого-то машиной. Он не мог сориентироваться по сторонам света и поэтому не мог понять, откуда и куда летит этот самолёт. Долго наблюдая за ним, уже исчезавшим из поля его зрения, он всё-таки запрокинул голову и закатил чуть ли не под брови газа, но и этого перестало хватать. Самолёт скрылся. Несколько минут Штефан пытался определить стороны света и направление полёта, но ничего не получалось: «Ну и ладно, какая в конце концов разница, куда и откуда он летел? Главное, чтобы пилоты знали, куда им вести машину». И следующие несколько минут он лежал, отключив все мысли, и просто наблюдал красоту осени. Теперь у него для этого было много времени.

Понаблюдав немного, он сделал для себя открытие. Он первый раз в жизни осознанно обратил внимание на то, как красива берёза. «Во-первых, почему она белая?» Нет, он сотни раз видел берёзы, но никогда не обращал на них внимания. Он понял, что он не только на берёзу не обращал внимания, но и вообще ни на что. Он просто видел предметы, не задумываясь о том, что, как и почему. А сейчас он так же, впервые в жизни, обратил внимание на её тонкие, как нити, свисающие ветви, на которых таким красивым контрастом сверкали золотом на фоне волшебной, бесконечно синей глубины неба листочки. Он вновь вспомнил пролетавший недавно самолёт и подумал о том, что самолёт появился из-за кроны берёзы, ровно над ним. Он летел как бы от ног, вдоль его тела, затем поравнялся с его прямым взглядом и затем скрылся за головой, так что ему пришлось закинуть назад голову и закатить глаза. А увидел он его благодаря отблескам солнца: «Может, это что-то значит и имеет скрытый смысл? Может, это служит мне знаком? Интересно!»

В потоке этих рассуждений он внезапно заметил интересное явление, происходящее с ним, которого он никогда за собой не замечал. Все те мысли о самолёте, о красоте берёзы и о голубом небе шли не из головы. Ему показалось, что они исходили из груди или из сердца и окружали ближайшее пространство вокруг того места, где он лежал. От этого он приятно разволновался, и в тот момент ход так завороживших его мыслей, как топором, был перерублен внезапным возвратом в реальное и осознанное мышление. Начался внутренний диалог, исходящий уже из головы, из мозга: «Парень, ты себя слышишь? Тебе за сорок, какие знаки, какие скрытые смыслы, какие к чёрту самолёты?! Как дитя малое! Ты торчишь лишь богу известно где – ну ведь это так и есть. Ведь ни один знакомый тебе человек не знает, где ты и где тебя искать. Ты лучше думай о том, какие у тебя есть возможности для скорейшего возвращения домой. И поговори серьёзно со стариком, что значат все эти дурацкие непонятные ритуалы с листьями, и вообще?! Хорош старик, выбросил в лес под дождь, и сидит себе в тёплой комнате, а ты уже два дня, как бездомный, на земле валяешься. Дед он твой! Конечно». Распаляя себя тяжёлыми мыслями, его взор так же тяжелел и спускался по стволу берёзы вниз. Опустив взгляд до комеля, где берёза имеет больше тёмных тонов, он впился взглядом в белую, кривую полосу коры и вновь задался вопросом: «Почему она белая? Почему она белая?» В нём столкнулись два мира, ум с разумом, внутренний диалог с голосом сердца. От этого сердце его забилось сильнее, и по телу, к кончикам пальцев рук и ног, потекло приятное тепло. Ему стало уютно, и он, прикрыв глаза, вновь увидел улетающий за пределы его зрения самолёт; и тут же, с выражением лица учёного, только что совершившего сенсационное открытие, широко раскрыв глаза, произнёс вслух: «Это знак! Это знак! Так, спокойно, спокойно. Самолёт улетает за меня, значит, зовёт меня обернуться назад. Он говорит мне, он хочет, чтобы я… Стоп! Нет, не самолёт, это не самолёт хочет. Солнце своими отблесками зовёт меня обернуться назад. Посмотреть назад, то есть в прошлое. Это солнце просит подумать о прошлом! Но о каком прошлом, у меня сорок лет прошлого». На его лице появилась естественная, приятная улыбка. Он так же, впервые в жизни, занимался тем, чем он в данный момент занимался, и это доставляло ему огромную радость. Он затаил дыхание, прислушался к себе и своему сердцу, которому он сейчас, также первый раз в жизни, открыл дверь.

«Голос сердца сильней ума, – прошептал Штефан. – Да что же это такое? Что за бред? – попытался отыграть себе баллы внутренний голос. – Ты своим умом создал тебя таким успешным, влиятельным и богатым. Ты не имеешь нужды ни в чём. Ты устроил свой бизнес, и люди нуждаются в тебе, а не ты в них. Они несут к тебе, и просят они у тебя, а ты решаешь, с кем как обойтись. Не каждому по силам создать такое влияние на общество, и создал ты это только благодаря твоему уму. Ещё раз повторяю – твоим умом, но никак не сердцем. Его там даже рядом не было, когда всё это создавалось, а теперь оно вдруг заявляет о себе – смотрите, какое я хорошее. На что оно претендует? На половину состояния или что?» В глазах накатились слёзы. Он прикрыл их и вновь увидел отблески солнца на металле улетающего вдаль самолёта. Яркая вспышка в глубокой синей дали неба, отделившись от борта самолёта, в мгновенье явилась пред ним и на мгновение застыла. Через несколько секунд ещё две вспышки предстали пред ним. Последняя была столь кратковременна, что он едва различил её: «Интересно, а кто-нибудь ещё видел этот самолёт и эти три солнечных отблеска или только я один? Мне повезло, именно в этот момент времени рассматривать небо, а много ли людей глядят в небо просто так? Больше как-то под ноги, вниз, да и я тоже. Груз забот делает взор тяжёлым, и поэтому он всегда стелется по земле, путаясь под ногами прохожих, люди наступают на него, спотыкаются он его. Я не несу взгляд передо мной, я толкаю его по земле, собирая на него всю дорожную грязь и проблемы, топчущихся по нему прохожих. Потом я прихожу домой, поднимаю глаза и осыпаю им своих ближних, стены дома и своё отражение в зеркале, не догадываясь, что принёс в свой дом целую гору чужих проблем и забот, которые в моём доме становятся моими. А происходит это по одной простой причине – я потерял способность и желание поднимать взгляд в небо, осознанно глядеть на мир прямо, замечать предметы, окружающие меня. Может быть, я бы тогда в мои сорок с хвостиком не стал удивляться белому стволу берёзы. Было три солнечных отблеска, – вновь заговорило сердце, – первый был более продолжительным, второй покороче и третий едва заметен. Если это информация к размышлению, то я должен разобраться с этим. Ведь не случайно я именно в этот момент смотрел в небо, а не на дерево или ещё куда».

Зашумел деревьями ветер, крона берёзы закачала свисающими нитями ветвей, и с них посыпались, вырисовывая в воздухе мелкие и густые кружева, жёлтые листочки. Штефан наблюдал за ними, стараясь сконцентрироваться на одном из многих, и пытался довести его взглядом до самого низа, но ветер делал свою работу и путал их, делая игру Штефана невыполнимой. Ветер стелил по поляне вокруг дерева жёлтую позёмку. Эта берёза стояла на этой огромной лужайке совсем одна и была окружена полукольцом из огромных кедров и пихт, поэтому в этом почти замкнутом пространстве ветер гонял эту жёлтую массу листвы от одной стены арены к другой. Он сдувал их в кучу, затем делил на две, на три части или беспорядочно разбрасывал их по всему лугу, а затем закрутил вихрем, подняв эту жёлтую массу в воздух и внезапно стих. «Весь день стояла прекрасная, тихая и безветренная погода, что это вдруг так задул ветер? – подумал Штефан, с восторгом наблюдая этот грандиозный природный спектакль, в центре которого находился он сам. – Интересно, как внезапно пришёл, так же и исчез. Как интересно». И созерцал снизу вверх этот прекрасный жёлто-берёзовый дождь листьев, опускающихся, как карнавальные конфетти, навстречу его взгляду, мягко и нежно ложившихся на его лицо и глаза, которые он прикрыл. Его полностью засыпало, и если бы какой-нибудь грибник случайно проходил мимо, то никогда бы не увидел и, тем более, не догадался бы, что в куче листвы лежит совершенно живой человек.

Он мог бы стряхнуть листву с лица, но не стал высвобождать руку, вспомнив о просьбе Георга не убирать листьев с лица: «Если ветер не сдует, значит, так надо». Он немного приоткрыл глаза и увидел восхитительную картину, напомнившую ему калейдоскоп, который был у него в детстве. Сквозь мягкую, лёгкую, опавшую листву, которая ещё несла в себе жизнь, как сквозь витражное стекло, жёлтыми переливами разных оттенков лился нежный, предвечерний, солнечный свет. Ему было спокойно и уютно. Прочувствовав это блаженное состояние, он согласился с просьбой Георга не убирать листву с лица. Штефан вновь прикрыл глаза и вскоре уснул. Спал он очень крепко и видел во сне, как летит на самолёте домой. Прилетев, он мчится к Еве, его матери, и, лишь на ходу поздоровавшись, бежит к шкафу, в котором лежат фотоальбомы. «Мам, где она? В каком альбоме? Фотография деда, отца твоего, в каком альбоме?» – «Что с тобой? Что произошло?» – не понимая происходящего, интересуется его мать. – «Я должен вспомнить, как он выглядел». – «Да я тоже уже не помню точно, – сев рядом и взяв в руки альбом, Ева открыла сразу нужную страницу. – Вот эта фотография». Штефан отодвинул всё мешавшее ему на столе, положил перед собой раскрытый альбом и пристально вгляделся в старую, неудачную, но единственную фотографию с изображением деда. Запечатлён он был в профиль, среди людей, и невозможно было увидеть его глаза. Но нос. Профиль. Штефан не просто рассматривал старое фото, он изучал его как физиогномист: «Лупа есть? У тебя есть лупа?» – «У меня хорошее зрение, я никогда не пользовалась лупой. Что в конце концов происходит? – в недоумении повторила свой вопрос Ева, почему-то повернув голову вправо и вверх. – Три отблеска солнца – три дня. Первый – длинный, тягучий, почти бесконечный и сложный. Второй – легче и быстрее. А третий – как вспышка эмоций. Короткая, но приводящая к прояснению». Она продолжала глядеть вверх. «Мам, ты что? Куда ты смотришь? Что три дня?»

Штефан внезапно очень широко раскрыл глаза. На поляне было уже темно, а справа над ним светила керосиновая лампа. Держа свой светильник, Георг легонько тряс его за плечо:

– Просыпайся, внучок. Сейчас чайку тебе налью.

Штефан несколько секунд не мог понять, где сон, а где реальность. Но почувствовав запах горячего травяного отвара, который Георг давал ему и вчера, ощутил себя проснувшимся.

– Давай, внучок, попей горячего.

Пока Штефан дул в кружку и тянул маленькими глотками чай, Георг подошёл к берёзе, обнял её и начал что-то шептать. Затем приложил к стволу лоб и молча простоял около минуты.

– Ну что? Согрелся немного? – спросил Георг у удивлённо глядевшего на него Штефана. – Ничего не спрашивай. Вставай потихоньку и пойдём. В баньку. Париться.

13

Так же, как и предыдущие два дня, он лежал, завёрнутый в тот же просторный, тёплый тулуп, засыпанный кучей листвы, и глядел на хмурое небо, изредка сбрасывавшее вниз мелкий дождь. Долетая до земли, капли превращались в водяную пыль, это сопровождалось небольшими порывами ветра и поэтому не могло вызывать никаких приятных чувств. Но всё же, исходя из внутреннего состояния, несмотря на погоду, он чувствовал себя намного лучше вчерашнего. Мысли беспорядочно и судорожно сбивали одна другую, тут же теряясь или запутываясь, не давали покоя его сознанию. Может быть, те мелкие мысли, а также те, которые он считал неважными, составлявшие почему-то большую часть всей суеты в его голове, он смог бы организовать, чем он и пытался заниматься всё время; если бы не та одна, та большая и страшная, которая, как большой, жестоко брошенный камень вновь и вновь разбивала восстановленный витраж окна. Эта мысль-воспоминание, мучая сознание Штефана, всякий раз переносила его в то состояние страха, в тот день и в тот лес, вызывая почти ту же лихорадочную дрожь в его теле.

Перед глазами ползли медленные, мучительные видения, в которых он видел себя со стороны, не способного ориентироваться и бегущего целый день по тайге. Он видел бесконечно льющиеся и размывавшие видимость слёзы, видел своё лицо, руки и одежду, отвратительно измазанные собственными испражнениями. Но страшнее всего ему становилось от страха. Страха в тех его глазах, которые выказывали истерический крик, обвинение и проклятие всех и всего вокруг за ту ужасную ситуацию, в которую он был втянут. Лёгкий порыв ветра холодной дождевой пылью освежил выглядывающее из листвы лицо, вернув его в реальность. Поморгав и освободив от капель ресницы, он вгляделся в вот уже третий день стоявший перед его взором массивный ствол старой берёзы, уходивший в крону, а затем ввысь, к небу. Это отвлекло его от ужасных воспоминаний, он даже почувствовал состояние как будто вливающегося в него тонкой струйкой спокойствия. По мере наполнения его сознания этим чувством, которое расковало напряжённое воспоминаниями тело, его начало пьянить то счастливое состояние, которое ему не хотелось никогда терять. Он прикрыл глаза и быстро уснул.

Ему снился дом, в котором он жил один, не чувствуя при этом одиночества, и всегда любил в него возвращаться. Когда он увидел себя дома, ему стало ещё спокойнее. Он почувствовал себя в полнейшей безопасности, и сон утянул его ещё глубже. Дом принадлежал Штефану, но достался ему от бабушки, которую он очень любил, и поэтому она сиюминутно появилась в его сне. Ещё совсем не старая, она ходила по просторному дому из комнаты в комнату, ища и зовя его, но она искала его как будто ещё совсем маленького.

«Штефан, Штефан, ты где так спрятался? Выходи уже, я тебя давно ищу». А он, затаившись в самой середине огромной гостиной, лежал на полу и с трудом удерживал смех, зажав рот рукой, молчал и ждал, когда она его найдёт. Бабушка спустилась с верхнего этажа, вошла в гостиную и охнула, как охнул бы любой человек, увидевший в своём доме что-то такое, чего не только никогда в этом доме не было, но и не могло быть. Вся комната была усыпана толстым слоем жёлтой опавшей листвы, а в середине комнаты, которая почему-то стала очень высокой, стояла огромная белая берёза. С неё как дождь сыпалась бесконечная золотая листва. «Боже мой! Какая красота! Но что здесь происходит?» – застыв в полном замешательстве, тихо произнесла бабушка Габриэла. Она стояла на нижней ступеньке лестницы с чувством испуга и очарования одновременно. Но очарование победило испуг и помогло ей почувствовать себя в сказочном сне. Она сделала несколько шагов к середине комнаты в направлении сказочного дерева и заметила личико маленького Штефана, выглядывавшее из горы маленьких, золотых листочков. Почувствовав себя найденным, он не выдержал, выскочил из своего укрытия и закатился созвучным берёзовому листопаду смехом. «Это Георг мне подарил, Георг подарил! – весело кричал бабушке Штефан. – Георг, который далеко, далеко! Моего деда тоже звали Георг!» Вдруг в гостиной появилась молодая девушка, которая неуверенной походкой, разгребая перед собой листву, прошла через всю комнату, подошла к маленькому Штефану и строго, с упрёком произнесла: «Господин Вагнер! У вас завтра утром, в восемь тридцать, очень важная встреча, приедет господин Брюггер. Вы прекрасно знаете, что эта встреча представляет очень большую обоюдную важность и запланирована она была целых четыре недели назад. Как вы себе представляете её проводить, если вы лежите неизвестно где, под каким-то деревом, и вид ваш… Извините! В общем, что я должна сказать в случае отказа во встрече?» Штефан стоял с озадаченным лицом и молча смотрел на ругавшую его девушку, не зная, что он должен ответить. За окном облако прикрыло солнце, и эта большая, светлая гостиная, залитая ещё пару мгновений назад яркими, играющими цветами, потускнела. Пропало то детское веселье, и Штефан увидел себя таким, каким он был сейчас. Теперь он стоял в недоумении, одетый в тяжёлый тулуп, и недоумённо глядел то на бабушку, то на незнакомую девушку. «Ты что, Штефан, не узнаёшь госпожу Пиппер? Не узнаёшь твоего секретаря? О каком Георге ты говорил? С кем ты связался? Боже мой! Я тоже когда-то, в молодости, связалась с одним Георгом, и ничего хорошего из этого не вышло». Штефан недовольно бросил взгляд на бабушку Габриэлу, и она куда-то пропала, но госпожа Пиппер, как заевшая пластинка, продолжала задавать один и тот же вопрос: «Что я должна сказать в случае отказа, что я должна сказать в случае отказа?» Быстро и широко раскрыв глаза, он ещё не совсем осознавал, что проснулся, а в голове остались последние воспоминания из его сна: «Встреча! Ведь у меня завтра встреча, очень важная встреча. Госпожа Пиппер, пожалуйста! Вы сможете, вы же опытная, придумайте красивую, честную отговорку. Пожалуйста! Я не останусь в долгу, – мысленно умолял Штефан своего секретаря, которая находилась за тысячи километров и действительно уже в течение недели потеряла всякую надежду разыскать своего шефа. – Если здесь примерно шестнадцать часов, то дома ещё не наступил обед, есть ещё время красиво, достойно отложить встречу. Надеюсь, она придумает что-нибудь правдоподобное. Недаром же я плачу ей деньги, да и неплохие, надо заметить» – продолжал рассуждать Штефан. Он начал жалеть о сделке, которой завтра было не суждено состояться. Его начало злить то, что уже послезавтра у господина Брюггера должна будет произойти встреча с последним интересующимся инвестором из Рурского региона: «А те, узнав, что я сброшен со счетов, – причина не будет важна, уверен, не упустят этот лотерейный билет».

В городе Дуйсбург, что в Северной Рейн-Вестфалии, находится большой речной порт, и по товарообороту он является одним из крупнейших в мире. В последнее время объёмы проходного товара стабильно росли, и порту потребовались новые мощности в сфере логистики и наземной транспортировки. В этом и заключался смысл проекта, который Штефан называл «Лотерейный билет с шестью правильными числами». Он был очень заинтересован инвестировать серьёзную сумму в строительство нескольких новых центров транспортной логистики. В его прогнозах выходила очень хорошая, долгосрочная прибыль. Поэтому для него как для крупного предпринимателя такой провал сделки бил по нервам: «Почему это случилось со мной? Нес каким-нибудь там, – ему не приходило на ум ни одного имени, вернее, их было очень много, и они бежали в его голове быстрой бегущей строкой, так что он не мог выбрать ни одного. – Да и к чёрту всё, всё к чёрту, к чёрту!» – закричал он во всё горло, затем последовали некоторые аналогичные ругательства уже на английском языке – в Европе они очень распространены.

Незаметно его вновь поглотили эмоции, они стали распирать его изнутри истерической безысходностью. Он забил в пространство руками и ногами, разметав по сторонам листву, ярость наполнила его сознание, и он, как будто подброшенный неведомой силой, несмотря на тяжёлый, намокший снаружи и ещё более набравший в весе тулуп, вскочил на ноги и, повторяя себе под нос «к чёрту…», побежал по поляне куда глядели его глаза. А глаза глядели только на лес, куда бы он не обернулся. Пробежав метров пятьдесят и наполовину приблизившись к кромке леса, он остановился; постоял, повертел головой, почувствовав себя в панорамном зале, развернулся в обратную сторону и увидел, как будто дверь, ведущую из зала. Узкий, метров пятнадцать шириной, поросший подсохшей травой и мелким кустарником проход – выход из леса, за которым простиралась даль. Он бросился на свободу. Пробегая мимо берёзы, он сбросил с себя в расшвырянные им листья мешавший ему тяжёлый тулуп и, наполняясь новым, с запахом свободы и победы эмоциональным состоянием, подбежал к невидимой черте, где по обе его стороны был угнетавший его в данный момент лес, и там остановился.

Перед ним проглядывался простор, в котором Штефан видел избавление от всех проблем, которые мучили его в данный момент. Он стоял и смотрел вдаль, представляя себе, как где-то там, вдалеке, он выйдет на дорогу, затем остановится какая-нибудь проезжающая мимо машина, которая довезёт его, куда ему понадобится. Только он даже не знал, где находится и куда ему надо. Его везде возил Михаил, и Штефан даже не интересовался названиями населённых пунктов. Заморосил дождь, на который он не обращал никакого внимания, пока резкий порыв ветра не прошил холодными каплями его, уже успевшую слегка подмокнуть, одежду. Почувствовав мокрый холод, он вдруг пришёл в себя. В этом узком лесном коридоре ветер, как турбина, дул ему в лицо, пытаясь вернуть его назад, затем, продувая по кругу этой лесной арены, возвращался обратно и дул в спину, говоря ему: «Иди на все четыре стороны». Он повернулся к ветру боком и прикрыл плечом ухо, при этом от встречного и бьющего со всех сторон ветра скривил лицо. Ему стало холодно. Он посмотрел на лежавший у берёзы, брошенный им тулуп, который так же бессмысленно мок под дождём. Порывы ветра усилились, но он стоял и теперь уже смотрел на берёзу, которая всей своей кроной наклоняясь в его направлении и протягивая нити ветвей, как нежные тонкие руки, тянулась к нему; и при стихании ветра вновь опускала свои ветви, как бы давая ему понять, что она зовёт его и просит вернуться.

Опустив голову, он пошёл вперёд, поперёк ветра, и через минуту вошёл в лес. На поляне за его спиной разыгрывалась настоящая буря. Разъярённый ветер налетел на теперь уже одинокую берёзу, растрепав её тонкие, длинные, красиво убранные, как женские волосы, нити ветвей. Он трепал их так, что они, как кнуты, как розги, били и хлестали друг о дружку, причиняя ей боль, которая проходила в старый ствол, а по нему в широко разросшиеся корни. Ветер наказывал берёзу за то, что она не смогла выполнить своей природной сути – символа материнства, чистоты и невинности. Хлестал её за то, что она, не доведя до конца своего дела, отпустила человека с только начавшей раскрываться, очень отяжелевшей от недавно пережитого душой. Ветер закрутил вокруг дерева смерч, собрав всю её потерянную листву, сорвав остатки листьев, которые ещё держались на ветвях, взвинтил их в трубу над берёзой, и даже над кедрами, которые, стоя полукольцом, охраняли её. Он рванул ещё раз с невообразимой силой ввысь, свистнув ей: «Ищи его!», швырнул всю эту жёлтую, мельтешащую массу над вершинами леса и мгновенно стих. Берёза с должной покорностью и женским терпением вынесла кару ветра: «Ведь это ветер». Вздыхая и стеная, она расправила свои истерзанные ветром ветви, опустила их к корням и стала дожидаться вестей от посланных ею вслед за Штефаном листьев.

Он шёл, не поднимая головы, обходил деревья, кусты, иногда поворачивал вправо, влево, будто точно знал, что идёт абсолютно правильно. Споткнувшись о камень, он упал и, не заметив этого, встал и пошёл далее. В лесу не было ветра, и ему стало теплее. Под ногами хрустела сухая хвоя и старые кедровые шишки. Он вновь споткнулся и упал, полежав пару минут лицом вниз, перевернулся на спину и увидел бушующее море вечнозелёного верхнего леса, шум которого он воспринял лишь сейчас. Здесь, внизу, было спокойно, но там ветер гнул эти могучие деревья как траву. «Боже, какая сила», – прошептал он, зачарованный природной стихией. Вдруг всё стихло и стало тихо-тихо как внизу, так и вверху. Штефан сел и огляделся по сторонам, он не знал, где он, с какой стороны он пришёл, но вернувшееся к нему сознание говорило ему, что нужно вернуться назад, к дереву.

Он растерянно огляделся по сторонам. Кедры, кедры, местами торчащие из-под мягкого лесного хвойного покрова камни, однообразно предстали перед его взором. Он собрался с мыслями и попытался вспомнить свой путь к этому месту. Где он шёл прямо? Где поворачивал и сколько раз поворачивал? Но это ни к чему не привело. Тогда он попытался найти приметные стволы деревьев или камни, о которые он спотыкался, но всё это ему также казалось однообразным и не могло помочь в поиске обратного пути.

– Неужели я так долго шёл? – произнёс он вслух. – Неужели так долго и глубоко? – оставаясь на удивление совершенно спокойным и рассудительным. – Идти в примерном направлении? А где оно, это примерное направление?

Он откинулся назад, распластавшись на подмокшей хвое, застилавшей всё дно леса, и вновь вгляделся в теперь уже спокойное, тихое море верхнего леса. Это море больше не бушевало, но он чувствовал себя маленькой одинокой лодочкой, которая в шторм безрассудно вышла в море и была утянута им в неизвестную морскую даль, откуда не было видно берега. «Что же я видел, когда шёл сюда? Не может же быть такого, чтобы я ничего не запомнил?» Он ещё раз напряг свою память и действительно вспомнил кое-что. Ноги. Его собственные ноги, в его ботинках, рассеянно шагавшие, почти плетущиеся и спотыкающиеся о камни. Ему стало понятно, что он глядел лишь себе под ноги. «Зачем я распсиховался? Зачем ушёл от берёзы? Ведь… – на короткое время он остановил ход своего рассуждения по причине того, что пришёл в приятное оцепенение оттого, не договорённого им предложения, и медленно, обдумывая каждое слово, завершил его. – Ведь я должен согласиться с тем, что… что во мне происходит что-то. Ведь действительно идёт какой-то процесс. Изменилось моё поведение, да и ход мыслей. Почему я ушёл от берёзы?» – подумал, упрекая себя, Штефан и смахнул упавший на лицо маленький жёлтый лист. Слегка подмокшая одежда, свежесть от осенней лесной почвы и леса дали о себе знать. Он почувствовал, что ему постепенно становится холодно, и решил действовать быстрее.

Привстав с земли, но ещё оставаясь сидеть, он заметил, как с его свитера упал на землю ещё один берёзовый лист. Взяв его пальцами и поднеся близко к глазам, вертя его за корешок, начал внимательно рассматривать. Мимо пролетел ещё один и лёг на землю, затем другой лёг ему прямо в руку. Он поднял голову и, посмотрев вверх, увидел, как тысячи, а может, и десятки тысяч таких берёзовых листьев, медленно, в спокойствии леса, опускались вниз. Он вновь посмотрел на тот лист, который держал в руке. «Теперь я никогда не забуду, как они выглядят», – подумал Штефан и вдруг, словно напуганный чем-то, но в то же время восторженный, быстро вскочил на ноги и стал кружиться, вглядываясь в деревья вблизи его, а также в те, которые росли дальше. Он прочёсывал лес своим взглядом, докуда только его хватало. Вдруг он рассмеялся, как смеётся счастливый ребёнок. Даже слёзы счастья появились на его до этого грустных глазах. Он всё понял.

– Я всё понял! Я всё понял! – кричал Штефан во всё горло, переполненный счастьем быть вновь найденным ею. – Я не вижу ни одной берёзы, насколько достаёт мой взгляд, нет ни одной берёзы. Она нашла меня, она вновь спасла меня!

Глядя вверх, обворожённый этой природной сказкой, он наблюдал, как перед ним узкой жёлтой дорожкой выстилались листья и указывали направление туда, где ждала и звала его та мудрая, волшебная целительница – русская берёза. Штефан бежал по этой дорожке с чувством радости, но в то же время недоверия к своему чувству, этой ситуации, и с внутренним чувством ребёнка, который потерялся и, будучи до слёз перепуганным той мыслью – навсегда остаться без мамы, был найден ею и бежал, плача от счастья, в её объятия. Выбежав на поляну и увидев в нескольких десятках метров от себя ту, одиноко стоящую берёзу, он остановился. Остановился, чтобы убедиться в том, что это была действительно та поляна и та, его, берёза.

– Да, да, она! – радостно, на бегу к ней, сбитым от бега и волнения голосом, сдерживая в себе желание зареветь, проговорил Штефан. Он возвращался к ней как к живой и ждавшей его возвращения. Он бежал к ней, как к оставленной им женщине, перед которой он обязан был извиниться и намеревался это сделать. Остановившись в нескольких метрах от берёзы, он пристально вгляделся в структуру ствола, поднял голову и, взяв в руку несколько свисающих кончиков ветвей, посмотрел на них, помял их в ладони, понюхал, вновь посмотрел на ствол, и из его глаз полились слёзы. Он не верил, что это происходило с ним. Он не мог понять, как это должно называться и есть ли вообще у происходящего с ним название. Шагая вполоборота вокруг дерева, не отрывая от него взгляда не потому, что боялся вновь его потерять, но от того, что перед его взглядом стояла обычная берёза: «Как ты… Как ты это сделала? Или это я… Или это моё… Это мой разум помутился? Ведь ты же нашла меня в лесу! Но ты дерево! Ты простая берёза!»

Он почувствовал присутствие ещё чего-то рядом с ним, это что-то продуло ему одежду и заставило вспомнить о брошенном им тулупе, который лежал рядом. Ветер за мгновение облетел всю поляну по кругу, как домино, наклоняя одну за другой верхушки деревьев, затем, спокойно вернувшись к берёзе, абсолютно лёгким, любящим, коротким дуновением качнул его так, что нижние нити ветвей нежно погладили Штефана по щекам, как бы утирая его слёзы. Не перестав плакать, он подошёл и крепко обнял белый ствол, насколько хватило его рук. Теперь он плакал спокойно, он плакал слезами счастья и преклонения перед гением природы. Он взял свой тулуп, который, к счастью, лежал мехом вниз и не промок изнутри, накинул его на себя, огляделся и, поняв, что вокруг дерева недостаточно листвы для того чтобы сгрести её в кучу, сел, упёрся спиной в берёзу, вытянул перед собой ноги и, прислонив голову к стволу, устало прикрыл глаза. Он подумал о том, что полюбил это место, которое ещё два дня назад называл «средой обитания». А также о том, что это место и это дерево, в отличие от него самого и многих, многих других людей, всегда готово принять любого человека и помочь ему своей невообразимой и волшебной силой безусловной любви.

Ветер ещё один раз побежал по поляне, пошумев деревьями, играючи качнул берёзу, весело дунул Штефану в лицо и улетел. Теперь берёза, с разрешения улетевшего ветра, расправилась, нежно спустила свои низко свисавшие нити ветвей и, как нежная няня, склонилась всем своим существом над человеком, в котором начало зарождаться понимание присутствия в этом мире чего-то большего, чего-то безусловного, любящего любого человека, а значит – божественного. До глубокого вечера Штефан просидел под оберегавшей его кроной берёзы, которую он, для себя, решил называть «своим» деревом. Он даже не заметил, как стемнело, и не услышал шелеста шагов подошедшего к нему Георга. Потом, позже, уже будучи дома в Швейцарии, часто, сидя вечером у камина и наслаждаясь уютом огня, он будет вспоминать этот день как тот первый день, в который ему открылись новые, ещё неведомые стороны мироздания. В этот день в сердце Штефана поступил первый, но очень мощный импульс, который дал ему информацию о настоящей, целостной жизни. Настоящей не потому, что до этого он жил не настоящей жизнью, а потому что именно в этот день, через пережитые им, а главное, принятые его сердцем, как божий промысел события и последующую беседу с Георгом, к нему начало приходить понимание сути жизни.

Ещё была едва видна полоска заходящего за тайгу света, как пришёл Георг. Как и вчера, он прежде всего подошёл к берёзе, приложил обе ладони и лоб к стволу. Штефан только сейчас заметил пришедшего и что-то делавшего у дерева Георга, но, в отличие от вчерашнего вечера, терпеливо, в течение нескольких минут ждал, пока Георг обратится к нему. Сегодня, как и вчера, он не понимал, как Георг общается с деревом, но начал понимать, что это обмен информацией, который теперь стал иметь место и для него в его представлении о средствах и техниках коммуникации с миром. После того, как Георг с довольным видом, молча повернулся к нему, достал из сумки маленький термос, налил в кружку травяного отвара и, подавая его Штефану, сказал: «Я очень доволен результатом этих дней, я очень доволен тем, что произошло сегодня…» – Штефан перебил его, упрекая, но с удивительным даже для него самого спокойствием: – «Значит, ты всё видел? Ты всё время наблюдал за мной?» На что услышал такой же спокойный ответ, давший ему понять, что общение с обычным деревом намного эффективней, чем камеры наблюдения или подслушивающие приборы: «У меня и Муклая сегодня было столько же важных и ответственных дел, как и у тебя. Поэтому зачем впустую терять дорогое время на подглядывание за кем-то, если обо всём можно узнать – правильно спросив у берёзы, у ветра или у камня». Вновь озадаченный только что увиденным и услышанным, молча, маленькими глотками, он опустошил кружку и попросил ещё. Конечно, ему хотелось встать и наконец-то пойти в дом, в натопленную баню, поговорить с Георгом о сегодняшнем дне, да и вообще расслабиться в домашнем уюте. Но этот восторг, это чувство невозможного, нереального, какого-то, наверное, неземного и ещё сегодня утром немыслимого для него опыта, который он приобрёл в течение последних дней, заставляли его ещё хотя бы одну лишнюю минуту побыть на этом месте, которое стало для него святым. В тайге уже стемнело, и Георг достал из сумки керосиновую лампу, чиркнул спичкой, на мгновение осветив прыгающим светом разгорающейся серы всё ещё восторженные глаза Штефана, запалил фитиль и, встав на ноги, тихо сказал:

– Ну, если напился, то пошли. Дома Муклай баню растопил, парить тебя буду.

14

Возвращались в молчании. Георг чувствовал желание Штефана засыпать его вопросами и обсудить произошедшие с ним прошедшим днём события, но не стал заводить разговор. Кроме того, он нёс керосинку, и ему часто приходилось направлять Штефана. Тот, в свою очередь, сдержанно не задавал вопросов, быстро поняв, что на ходу, идя через тёмный лес, лучше смотреть в оба и быть сосредоточенным на небольшом, тускло освещённом небольшой керосиновой лампой, пространстве леса. На дворе их встретила Смородинка. Подбежав к Штефану, бодро виляя хвостом, она приветливо и радостно взвизгнула.

– Ты заметил? – обратился к Штефану Георг. – В этот раз её приветствие распространяется и на тебя. – И, проходя дальше в глубь двора, Георг, не останавливаясь, обернулся, сказав: – Начала признавать!

Сквозь запотевшее стекло банного окошка мерцал огонёк. С превеликим удовольствием и покряхтывая от наслаждения, Штефан лежал на полке под разгоняющим пар берёзовым веником в знающей дело руке старого Георга, углядевшем в поведении Штефана отсутствие прежней брезгливости к этой старенькой, но очень уютной баньке, которая ещё два дня назад высказывалась в каждой его эмоции. Сегодня было абсолютно искреннее чувство наслаждения этим банным, пропитанным пихтой, жаром. Георг налил в ладонь тёплое пихтовое масло, и мягко, равномерно растирая его по спине Штефана, начал умело массировать. В каждом движении его старых, но крепких, наполненных опытом жизни и мудростью пальцев, был смысл и передавалась нужная энергия в нужное место тела Штефана, не оставляя свободного пространства ненужной, больной энергии. Он действительно был очень доволен результатами корректировки психического состояния Штефана последних дней. Он точно знал, что на его психике уже послезавтра не останется никаких следов скрытого шока и страха от пережитого. Он чувствовал под своими пальцами совершенно расслабленное тело, без всяких мышечных блокад и узлов. Георг был уверен – не встретились бы они здесь в тайге, в Европе, Штефану не помог бы ни один психиатр. Он молча улыбался, пробирая умелыми пальцами тело человека, который по воле судьбы завтра, после обещанного им трёхдневного лечения, не только действительно станет совершенно здоровым человеком, но и услышит то, что станет последней каплей на весах его судьбы.

Это был момент наступавшего счастья, которого Георг ждал многие годы.

– Поддай-ка ещё пару, – пробубнил уткнувшимся и растянутым по берёзовым веникам ртом Штефан.

– Ах ты, смотри, разошёлся! Не задымишься с непривычки-то? Нужно привыкать постепенно, не торопись.

Штефан присел на полке и, глядя Георгу в глаза, прямо спросил:

– Ну теперь-то хоть мы можем с тобой поговорить обо всём? Ты же прекрасно видишь и понимаешь, что меня переполняет любопытство от целой кучи вопросов, которым я не могу найти ответов. Что со мной произошло, как всё это получилось с берёзой, с листьями и ветром? Что это за сила, которая на меня подействовала? Как ты узнал от дерева, что со мной происходило? Три дня закончились, теперь нам нужно их обсудить, и ты должен мне всё это разъяснить.

Георг очень легко прервал словесный марафон Штефана:

– Во-первых, тебе никто ничего не должен. Во-вторых, третий день ещё не закончился, он ещё продолжается и делает своё дело на твоё благо.

Георг надел варежку, достал из кадки и, подставив перед лицом Штефана тот веник, которым он только сейчас его парил, спросил:

– Что это?

Без задержки и запинки Штефан выпалил из себя по-русски:

– Веник, – сам не ожидая от себя столь солдатского ответа.

Георг махнул веником в сторону, указывая на два других, лежавших на полке и служивших подкладкой для головы.

– А это?

– Auch, тоже веник, – ответил Штефан, вновь произнеся слово «веник» по-русски.

– На остаток третьего дня я не буду заводить с тобой дискуссий. Они не запланированы мной в содержание этих дней. Постараюсь в двух-трёх предложениях угомонить и насытить твоё любопытство, которому ты завтра сможешь дать свободный ход, – глядя сильным и успокаивающим взглядом на Штефана и, утерев варежкой с лица банный пот, произнёс Георг. – Во-первых, поздравляю тебя в продвижении по изучению русского языка. Ты выучил слово «веник», – с улыбкой похвалил своего подопечного Георг. – Во-вторых, каждый человек изначально владеет способностью видеть суть предметов. Современный, городской человек эту способность утратил. Суть этого веника, – приподняв и тряся его вновь перед лицом Штефана, – есть та самая берёза, которую ты имел удовольствие созерцать, а главное, изучать на протяжении трёх дней. В-третьих, увидев и узнав суть предмета, важно её понять. Если ты поймёшь суть, в данном случае, всё того же берёзового, банного веника, тебе должны стать совершенно понятными мои слова. Слова о том, что третий день ещё не закончился и он творит всё возможное на твоё благо. Эта старая мудрая берёза на протяжении этих дней работала над твоим духом, но ты не заметил, что она же по вечерам, в этой самой бане, работает над твоим телом. И сейчас это происходит тоже. Больше не задавай никаких вопросов. Есть старая русская мудрая пословица «Утро вечера мудренее», поэтому давай омывайся и отдыхать.

Георг подал Штефану деревянное ведро со слегка подогретой колодезной водой и вышел. Уже научившись за последние дни заканчивать банную процедуру, Штефан присел на низенький стульчик и махом выплеснул на себя из ведра бодрящую живую жидкость. «Ооо, как мне нравится этот момент, как мне это нравится! Я обязательно построю у себя дома такую баню» – зафыркал Штефан, разбрызгивая стекающую с волос на нос и губы воду. При обливании прохладной водой из ведра получался эффект контраста, который приводит тело и дух после горячего банного марева в восторг. Он вышел в предбанник, завернулся в простыни и присел на широкую скамью, которая стояла против печи. Дверка печного поддувала была открыта полностью, её открыл Георг, когда уходил. Жар от тлеющих углей бросал достаточно света, чтобы осветить небольшое помещение предбанника, и отпадала необходимость жечь свечи или керосиновую лампу. В то же время распаренное горячее тело не должно быстро остыть. Поэтому льющееся тепло от тлеющих углей сохраняло самую необходимую температуру для отдыха после бани. Красный, плавающий свет от тлеющего жара убаюкивал и одновременно не давал закрыть глаза. Этот свет не завораживал, как завораживает весёлый, яркий и играющий огонь, придающий наблюдателю такую же весёлую и полную жизни энергию, желание радоваться, танцевать и в то же время не прекращать наблюдать за ним. Пылающий огонь есть суть солнце на земле, а значит, жизнь. Теперь же, в завершение дня, когда тело должно расслабиться и вместе с солнцем пойти на покой, чтобы увидеть лёгкие и красивые сны, очень своевременной была магия тлеющего жара; того же огня, но уже перешедшего в другое состояние и принявшего другую суть. Суть покоя и ясности мыслей, которую он излучал на наблюдателя. А перед сном, в совершенном спокойствии, уравновешенно обдумать кое-что важное из пережитого прошедшим днём.

Он сидел и медленным взглядом разглядывал едва различимые в плавающем красноватом свете предметы, которых он не замечал в предыдущие дни. По правую сторону от скамьи стоял такой же массивный деревянный стол, а на нём – большая толстая восковая свеча в глиняной чаше. Рядом с ней керосиновая лампа, а над столом, на крючках, висели драные лыковые мочала. Штефан протянул руку, стянул одно с крючка и стал рассматривать, мять, словом – изучать непонятный предмет. Затем, наклонившись ближе к отворённой печной створке, напрягая зрение и фантазию, он пытался разглядеть и догадаться, что же это и из чего сделано. В этом положении, сидящим у открытой печи с таинственным предметом в руке, его застал Георг. Приготовив в доме травяной отвар, который уже стал нравиться Штефану, Георг пришёл позвать его в дом.

– Если ты хочешь побольше огоньку, то подбрось полено, а мочало жечь не нужно, – шутя сказал Георг.

– Я и не хотел его жечь, я не пойму просто, что это. Мягкое и не мягкое, вроде из травы сухой или нет? – смеясь, ответил Штефан.

– Ты дома чем моешься? Ты что, мочало не видел никогда?

– Да я, конечно, догадался, что это мочало, – вставая, ответил Штефан, – просто подумал, что я, да и многие мои знакомые, заказываем подобные вещи в дорогих магазинах, за большие деньги. Будь то мочало или другие предметы гигиены. Мы думаем, что имея возможность заплатить бешеные деньги за биологически натуральный продукт, даже за такой маленький, как это мочало, мы… Как бы это сказать? В общем, не каждый может себе позволить подобную роскошь. Мы, я имею в виду тех, кто в состоянии позволить себе вот такое мочало, относим себя к элите общества. Мы определяем наш социальный статус по способности человека купить себе вот такое точно мочало. Ты меня понимаешь? Мы, имеющие средства на покупку такого мочала, как бы возвышаемся над теми, кто не в состоянии позволить себе приобрести подобную вещь и вынужден пользоваться дешёвым синтетическим продуктом. И вот теперь я смотрю на твою полку и вижу, что здесь, в этой старенькой бане, на вот этих крючках, висит целое состояние. А самое важное, что ты об этом не знаешь и не хочешь знать, потому что для тебя это не важно и это является нормой твоей жизни, совершенно обычной вещью. В то время как для меня это не норма и вовсе не обычная вещь, а очень дорогая. Так кто из нас с тобой выше в социальном статусе? Да и есть ли он вообще? Вот это то, о чём я тут, сидя у печи, подумал.

Георг промолчал, задумчиво посмотрел в глаза Штефана и, дав ему надеть свежий, сухой и тёплый тулуп, повёл его в дом спать.

15

Первые катящиеся по земле лучи едва выглянувшего из-за горизонта солнца ещё совсем тускло освещали выбеленные стены комнаты. Отражаясь от них, они набирали силу, и этого было достаточно, чтобы осветить двух сидящих за столом, родственных друг другу взрослых людей, по воле судьбы увидевших друг друга первый раз в жизни лишь несколько дней назад. Несмотря на это, они молча разглядывали друг друга так, как будто виделись впервые. Только сейчас они начали изучать друг друга по-настоящему, благостно, с наслаждением и без суеты. Они не договаривались о столь раннем часе их встречи. Внутренний сакральный голос пробудил Георга, который собрался, приготовил самовар и сел к столу в ожидании своего внука. Штефан был пробуждён несколько позже, но уже знал, что в комнате ждёт Георг, его дед. Он оделся, вошёл в комнату и сел к столу.

На улице пропел петух. Тишина, несущая невероятную радость, пролила слёзы счастья, которые покатились по щекам близких родственников. Любящий взгляд Георга плавал по лицу своего внука и желал найти как можно больше сходства со всё ещё любимой им Габриэлой в чертах лица. Незаметно для себя он погрузился в глубокие воспоминания большой давности. В его памяти они были абсолютно чётко сохранены и не покрылись даже лёгким налётом желтизны, как это бывает со старыми фотографиями – вторым по честности средством воспроизведения бытия после памяти. В воспоминаниях своей жизни Георг не имел белых пятен и видел лицо любимой Габи рядом с лицом Штефана.

– Мне кажется, что только нос мой, а глаза, брови и губы от твоей бабушки, – Георг разлил по чашкам из самовара чай и одну пододвинул к Штефану. – Так рано чаепитием, конечно, не занимаются, но с чаем разговор всегда уютней. Тем более это будут воспоминания, а запивать их чаем очень вкусно. Угощайся.

На улице второй раз пропел петух, и Георг попросил своего внука рассказать о том ребёнке, который родился в середине сорок пятого года, в то время, когда его отец, потерянный всем миром, двигался в направлении Алтая.

– Я ведь даже не знаю, по чьей стороне являюсь твоим дедом.

– По маминой, – подхватил разговор Штефан. – Мама родилась девятого мая сорок пятого, в Швейцарии. Мой прадед, бабушкин отец, ты его знаешь – он вёл банковский бизнес и поэтому имел возможность во время начавшихся в Германии бомбёжек увезти семью в Женеву. Там и родилась мама. Бабушка назвала её Евой.

– Прекрасное имя! – с умилением, вытирая катящиеся по щекам и теряющиеся в бороде слёзы, произнёс Георг. – Ева!

– У мамы в фотоальбоме есть одна-единственная фотография, на которой я тебя видел. Но она очень плохого качества, и на ней ты изображён в профиль, среди множества людей. Тебя все считали погибшим где-то в Гималаях, а бабушка предпочитала не рассказывать о тебе. Не знаю почему. Имя моего отца Вольфганг Вагнер, бабушка познакомила маму с ним. Он был банкир, но, к сожалению, два года назад умер.

– Сожалею.

– После замужества мама переехала в Женеву к моему отцу, туда же, где родилась. Там я родился и живу. Бабушка умерла прошлым летом.

– Я знаю. Она приходила ко мне, – тихо подтвердил Георг.

– Куда приходила? – не поняв, о ком это говорит дед, переспросил Штефан.

– Во сне приходила – попрощаться. Но, о тебе и Еве ничего не сказала. У тебя есть дети?

– Нет. Я даже не женат. Некогда семьёй заниматься, дел много. Ну вот, в общих чертах о нашей семье. Ты о себе расскажи. Мы-то живём привычно, а вот твоя судьба покрыта тайной, я бы сказал, мистикой. Расскажи мне, пожалуйста, о себе всё, в самых мелких подробностях. У меня даже волосы на теле зашевелились, когда я понял, что это ты, мой дед.

Петух пропел третий раз.

– Я очень хорошо помню и как сейчас вижу это время. Мне тогда было шесть лет, и к нам в Саарбрюккен в очередной раз приехал погостить мой дядя. Брат моего отца с севера Германии, из маленькой деревушки с названием Роггов. Он приезжал редко, и встречались мы с ним в моей жизни всего три раза. Два раза он был у нас в гостях, а несколько позже я, уже будучи студентом, навестил его во время моей небольшой экспедиции на север Германии. Он сильно запал в мою память. Звали его Вольфхарт. Когда я был ребёнком, его имя ассоциировалось у меня с чем-то сильным, большим и бесстрашным. Да и само оно изначально несёт в себе образ – волчья сила, крепость и твёрдость. Не знаю, имя ли его сделало таким или он создал таким образ своего имени, но всё сходилось. Он был здоровенный, плечистый с обветренным морским воздухом суровым лицом и слегка прищуренными, добрыми глазами, в которых светились небесного цвета, излучающие мудрость, зрачки. В детстве он привлекал меня тем, что жил, по моим детским меркам, очень-очень далеко, куда обычному человеку практически невозможно было добраться. Для меня это создавало огромную тайну неизведанной дали. К тому же он подарил мне высушенных морских крабов, ракушки и ещё несколько мелочей, присущих приморскому быту. Лишь позже я узнал от отца, что жил Вольфхарт бедно, даже относительно нашей семьи, которая также не отличалась изобилием, по меркам нашего города. Но именно эти дары, полученные из его рук, хранимые им в дороге, чтобы лёгкие, сухие крабы не поломались в дорожной тряске и не испортили моей радости, стали для меня очень дороги.

Он очень рано потерял жену. Она была беременна, когда погибла, и с тех пор он более не женился и жил один. Поэтому я чувствовал, какую важность я имел для него и как он меня любил. Как родного сына! Уже позже, будучи студентом, я понял, что, по сути, он приезжал не так к моему отцу, как ко мне. Вечером перед сном он был со мной, пока я не засыпал. Рассказывал мне о море, отвечал на все вопросы. Мне было интересно – какое оно, море, что он там делает, как называется город, в котором он живёт? Но, кроме ответов на мои вопросы, он ещё очень красиво и как-то сказочно описывал ту жизнь, тот быт и то место, откуда он приехал. Тогда я его спросил: «Что это за название твоей деревни, Роггов, какое-то ненемецкое. Это не в Германии?» И то, что он мне ответил, повлияло на весь мой жизненный путь. За что я до сих пор благодарен моему дяде.

Рассказ деда настолько заворожил Штефана, что он даже не заметил, как фантазия унесла его в старинный Саарбрюккен, в то давнее время, когда Георг был ещё ребёнком. Он видел себя в той же комнате, где Вольфхарт разговаривал с маленьким Георгом, а все последующие события воспринимались им, будто он видел их как широкоэкранный фильм, который комментировался голосом за кадром.

…Следующим утром Георг с нетерпением побежал к своему другу на соседнюю улицу, чтобы показать ему экзотические подарки, полученные от дяди. Был выходной день, раннее утреннее солнце стекало с крыш на стены домов, а на рыночной площади в своей суете все люди уже были облиты солнечным радостным светом. Он остановился на грани тени узкой улочки и сияющего, уже тёплого, залитого солнцем булыжника рыночной площади. Окинув взглядом всю эту базарную суету, Георг представил себе Роггов – ту маленькую деревушку, так же залитую солнцем.

«Как красивы должны быть дома с пышными соломенными крышами, о которых рассказывал дядя, залитые солнцем на фоне чистого, прозрачного, летнего дня. Наверное, там нету такой суеты, как здесь» – представил себе Георг. Только представил он себе ту дальнюю деревню сказочной, волшебной и зовущей к себе. В тот момент он пообещал себе обязательно накопить денег и когда-нибудь поехать к дяде Вольфхарту в его деревню. Он был уверен, что отец всё равно не согласится потратить столько денег, чтобы свозить его к дяде. Отец получил новую работу, которую очень ценил, и не мог себе позволить её потерять, несмотря на совершенно несправедливую оплату. Работал он на одном складе, где нужно было упаковывать и складывать в грузовик типографскую продукцию: газеты, журналы и книги. Работа была тяжёлая, его не было дома с утра до позднего вечера, и он сильно уставал. Единственное, что для Георга было положительного в деятельности его отца, так это то, что иногда на его фирме происходили разные оказии, в виде перевёрнутой и рассыпанной на пол упаковки журналов, книжек или открыток. При этом всегда получался небольшой брак в виде замазанного или надорванного печатного продукта. Для того чтобы не выбрасывать испорченную продукцию, начальство разрешало рабочим забирать домой некоторые сильно попорченные вещи. Поэтому у Георга над кроватью висело множество принесённых отцом ярких открыток и плакатов с красивыми пейзажами, глядя на которые, он мечтал о путешествиях и познании мира. «Ну ладно, сказано – сделано, – подумал Георг, дав себе обещание. – Придёт время, и я поеду в Роггов».

Он заметил, что суета на рыночной площади разрослась, покупатели с корзинами ходили туда-сюда, и кто-то, случайно толкнув Георга, вернул его из мечты в реальность. Он вспомнил о своём драгоценном подарке – хрупком крабе, которого он держал в руке, и пока суетливые покупатели не раздавили его, он побежал дальше вдоль прилавков, к Рейнгольду. Дверь открыла мама его друга и сообщила:

– Рейнгольда нет дома, он ушёл с отцом, помогать бабушке переставлять мебель, и вернётся, скорей всего, лишь под вечер.

Увидев экзотическое высушенное существо в руке Георга, она умышленно удивилась и сказала: «Рейнгольд умрёт от зависти, когда узнает о том, что у тебя есть», попросила передать привет родителям и тихо закрыла дверь. Георгу было очень жаль, что он так далеко пронёс столь хрупкую драгоценность и не смог удивить своего друга. Выйдя на улицу, он почти на вытянутой руке нёс краба перед собой, чтобы все могли видеть его подарок.

Неподалеку от дома ему встретился один его знакомый, который был несколько старше Георга и общался с другими ребятами. Познакомились они на соседней улице, когда вместе играли в футбол, улица на улицу. Уже тогда Георгу понравилась черта характера этого парня, который не обращал внимания на принадлежность к команде и на возраст. Если даже его лучший друг нарушал правила и пытался отговориться, то Вальтер – так его звали – вставал на сторону правых. Его отец был очень богатым фабрикантом, производящим рояли и разные клавишные инструменты. Жили они в большом достатке, поэтому и друзья Вальтера в основном были из того же круга, но нос он никогда не задирал и был довольно социален, хотя очень дотошен и мелочен. Увидев краба, которого держал в руке Георг, Вальтер с некоторым любопытством поинтересовался, откуда у него это. Душа Георга прямо развернулась от предоставленной возможности похвастаться своим экзотическим подарком, и он на одном дыхании, с восторгом выпалил Вальтеру всю историю о дяде, откуда, как и что, а также то, что он когда-нибудь обязательно поедет к нему, в его сказочную деревушку. Самые первые слова Вальтера после того, как он дослушал рассказ, опустили Георга с небес на землю и начали рушить его мечты о красоте той маленькой и далёкой деревни с непонятным названием Роггов, которые он выстроил в своём детском воображении:

– Да я таких крабов, живых даже, да и крючков таких морских, знаешь, сколько уже видел! И на море я тоже уже много раз был. В Италии, на Средиземном и на Северном море был, я даже звёзд морских видел и ежей. Так что меня этим не удивишь. Да и Роггов этот твой, хотя точно не смогу сказать, но недалеко, думаю, ближе, чем до Италии.

Георг понимал, что Вальтер без всякого плохого умысла говорит ему всё это, но это всё равно огорчило его и, не отрывая глаз от ненаглядного краба, он побрёл далее к дому. Пройдя некоторое расстояние, он собрался с мыслями и начал восстанавливать свою, небрежно разрушенную Вальтером, мечту: «Во-первых, Вальтер на три, а то и на четыре года старше меня, и поэтому смог высчитать расстояние. Наверное, они в школе такое уже проходили. Во-вторых, он никогда не отличался склонностью к мечтаниям и фантазиям. Ведь он полнейший, скучный реалист. Поэтому и кажется взрослее и умнее других. Видимо, характер от отца достался ему по наследству. Наверное, очень скучно и сухо быть фабрикантом, производящим рояли, очень скучно и сухо. Даже не о чем помечтать»

…Фильм внезапно прервался. Заданный Георгом вопрос вернул Штефана из кинотеатра, в котором он представлял себе просмотр фильма о детстве своего деда.

– Штефан, ты слышишь меня? Я говорю, горячего давай подолью, а то остыл чай-то уже.

– Ой, да-да, конечно. Я просто так был увлечён твоим рассказом. Продолжай, пожалуйста, – приняв наполненную свежим, ароматным чаем чашку, попросил Штефан.

…Через несколько месяцев, возможно, по причине падающего спроса на клавишные инструменты и, как следствие, плохого финансового положения на фабрике, вся семья Шелленбергов перебралась в Люксембург; там отец Вальтера имел ещё одну фабрику. Поэтому с ним во времена моего детства я больше не встречался. Но позже жизнь пересекла нас вновь, и даже дважды. Уже будучи студентом, когда я поступил на факультет истории и археологии в университете города Гейдельберг, мы с группой друзей, занимаясь римской эпохой, решили посетить Рейнский краеведческий музей и поехали в Бонн. Этот музей являлся одним из старейших в регионе и имел богатый запас археологических изысканий римского присутствия на территории Рейнского региона. В Бонне я и ещё двое моих друзей зашли вечером выпить пива в одну небольшую забегаловку. В помещении были заняты всего два столика, и, долго не раздумывая, мы заняли большой стол в углу и взяли по одному маленькому пиву. На большее денег не было, и мы смаковали пиво маленькими глотками, чувствуя на себе взгляд хозяина, который недовольно наблюдал за тем, что в наших кружках не убывало, а новые заказы не предвиделись. После увиденного днём в музее между нами завязалась интересная беседа, и я даже не заметил, как в заведение вошла ещё одна группа студентов, которые расположились за соседним столиком. Наш разговор прервал один из пришедших молодых людей, спросивший разрешения взять от нашего стола пустой стул, которого не хватало их компании. Мы все дружно прервали наш разговор и обернулись к парню. Оглядев его, я заметил, что он пристально глядел на меня, а его лицо было мне очень знакомо. Его взгляд говорил то же самое. Он придвинул стул к своему столу, сел на него, но тут же обернулся и, вновь посмотрев на меня, встал.

– Извините. Мы знакомы? Я уверен, что мы знакомы, но не могу вспомнить, где мы встречались.

Я также перебирал в голове все возможные варианты с картинками лиц, которые я когда-либо встречал. Но что-то говорило мне – это не могла быть просто встреча где-нибудь; это не было просто мимо проходящее лицо, это было общение, мы хорошо знали друг друга, но когда-то очень давно. В его голове происходило то же самое, я видел это в его глазах.

– Саарбрюккен!! Точно! Я вспомнил! – воскликнул он и обратился к своей компании, в которой так же были девушки, и одна из них, как я позже узнал, была с ним. Он попросил прощения у своих друзей, объяснив им, что уверен в том, что встретил знакомого из детства, и вновь повернул свой стул к нашему. В этот момент меня тоже осенило.

– Вальтер!! Точно, Вальтер!! Я тебя вспомнил!

– А ты тот… – он закинул голову и, глядя на колесо от телеги, которое висело над нашим столом, вновь воскликнул: – Георг! Маленький Георг! Ты как очутился здесь, в Бонне?

Я встал, мы пожали руки и представили своих друзей друг другу.

– Давайте сдвинем столы и повеселимся вместе. Вот это встреча! Как я рад. После нашего переезда из Саарбрюккена я ни разу там не был, но, кстати, должен сказать, что в ближайшее время собирался навестить город нашего детства, – передвигая стулья, говорил Вальтер.

– А я с друзьями в Бонне, по учёбе, мы все учимся в одной группе. Будущие археологи и историки.

– Где же вы в Бонне нашли такое учебное заведение, которое преподаёт такие науки?

– Мы учимся в Гейдельберге, а в Бонн мы приехали в музей.

Все вновь уселись, перезнакомились, и, на нашу удачу, Вальтер встал и громко всем заявил:

– В честь нашей встречи я сегодня угощаю. Весь вечер!

Такое высказывание было воспринято на ура, и все восторженно загудели. Вальтер поговорил со своей девушкой и подсел ко мне.

– Так, Георг, я буду сидеть рядом с тобой, потому что нам нужно многое вспомнить. Давай рассказывай о себе. Последнее, что я помню, – это маленький Георг, стоявший с высушенным крабом в руке. Давай рассказывай, как живёшь, чем интересуешься, и всё, что считаешь нужным и интересным, всё рассказывай.

Я рассказал ему о моей жизни, о родителях и о том, как мой отец, тяжело работая с утра до ночи, накопил денег, с помощью которых я получил возможность записаться в университет. О том, что через месяц моего пребывания в Гейдельберге мой отец умер от многочисленных болезней, которые он носил в себе, не считая нужным расходовать деньги на лечение. Он всё откладывал для моего обучения. Рассказал, что в частном порядке изучаю китайский, хинди и ещё немного русский. Потому что кроме истории и археологии языки мне даются очень легко, и поэтому использую любую возможность полистать словарь или разговорник. Тогда я и думать не думал, что именно эти три языка и упоминание о них Вальтеру сначала поставят меня на грань гибели, но затем помогут мне выжить в самые критические годы моей жизни.

Вальтер встал, и, подняв кружку с пивом, громко объявил:

– Друзья! Я хочу. Нет, я просто считаю своей обязанностью. Обязанностью немца и патриота великой Германии выпить в честь таких отцов немецкого отечества, как отец моего друга Георга. Только что я узнал от моего друга о том, что его отец положил свою жизнь, работая с утра до ночи, за возможность получить место в университете для своего сына Георга. Это делает меня гордым быть немцем, по причине того, что в нашем отечестве есть такие люди, как отец Георга. Нам нужны такие люди. И мы, молодое поколение великой Германии, отблагодарим таких отцов, укрепляя и возвеличивая нашу страну трудом и очищением немецкой крови от грязных серых пиявок, присосавшихся к нашей чистой арийской расе! – он залпом выпил всю кружку пива, поднял её над головой и добавил: – За моего друга Георга!!

Все его друзья встали и повторили за Вальтером. Мои друзья остались сидеть, переглядываясь и косясь на меня с недоумением.

До того момента я не сталкивался так близко с поклонниками Гитлера. Меня, как и моих друзей, политика не интересовала, и мы старались избегать подобных собраний, которых становилось всё больше и больше. Поклонники Гитлера в то время были почти в каждой семье и в каждой компании. Но для меня это шло как-то параллельно моей жизни, я старался с этим не пересекаться. Не потому, что я не поддерживал Гитлера. Просто потому, что я этим просто не интересовался и не хотел интересоваться. К счастью, все мои друзья придерживались такой же линии. Хотя практически каждый день приходилось общаться с ребятами, которые восхваляли Гитлера и регулярно приглашали меня посетить очередное собрание, организованное НСДАП. Эта партия или это движение затягивало молодёжь с головой в партийную деятельность, а также, как ты и сам знаешь, в «Гитлерюгенд». Тогда никто сильно не задумывался о том, что из всего этого выйдет. Для коричневорубашечников были открыты многие двери в различных сферах социальной жизни. И это не могло не привлекать. Все только и говорили о великой германской нации, о величайшем будущем нашей страны и о неизбежности прихода Гитлера к власти; после чего нам больше никогда не придётся голодать и не знать, где заработать хоть немного денег на покупку пищи или того же мыла. Конечно, всё это было очень интересно и заманчиво, но я имел совершенно другие интересы. Должен признаться, что один раз, в моё студенческое время, я чуть не надел коричневую рубашку.

Один знакомый, который вступил в НСДАП, рассказал мне, что, надев коричневую рубашку, он получает небольшой паёк и одежду. Это давало ему возможность регулярно кушать и меньше тратиться, даже раз в неделю хватало на пиво. Так как найти подработку тогда было очень сложно, то любая возможность получить хотя бы небольшую поддержку тянула как магнитом. Но затем я увидел, как коричневый отряд вечером избивал какого-то парня на улице. И для меня создалась определённая картина сего явления, которым являлась НСДАП.

Вальтер сел и, повернувшись ко мне вполоборота, положил руку мне на плечо и спокойно, но, главное, как-то внушающе заглядывая в самую глубину моих глаз, так, что я начал себя неловко чувствовать, произнёс:

– Я горжусь тобой и уверен, что великая Германия ещё воспользуется твоими талантами и способностями. Если тебе нужна или в будущем будет нужна помощь, обращайся ко мне, я всегда найду способ решить вопросы или проблемы. Для тебя – всегда.

Тогда я только догадывался, что Вальтер партийный активист, и заметил то же самое в поведении его друзей, а главное, девушек, а ещё по реакции моих друзей, которые не знали, как себя вести. В конце концов мы все были младше их, как минимум, на лет пять. Вальтер был среди них самый молодой, но в то же время самый деловой. Это бросалось в глаза – они раскрывали рты и внимательно слушали, когда он начинал что-либо говорить.

– Не переживай, Георг, я вижу, что ты и твои друзья не совсем ловко себя чувствуете, находясь в нашей компании, слушая такого рода высказывания. Не переживай. Всегда есть те, кто начинает первым, а есть те, кто идёт следом. Но есть и те, кто, придя следом, оказывается впереди всех. Я вижу в тебе потенциал такого человека, и ты вспомнишь эти мои слова, когда дойдёшь до уровня моего взгляда на мир. К мировоззрению чистого арийца. Но меня, ты тогда уже не догонишь, Георг, – рассмеявшись, он хлопнул меня по плечу, вынул из внутреннего кармана записную книжку и карандаш, записал адрес, где его можно найти. – Если честно, Георг, я не член НСДАП, но полностью разделяю их стремления и планирую вступить в партию. Как ты думаешь, почему мы зашли сюда попить пива? Никогда не догадаешься. Уже второй день я с друзьями отмечаю мой диплом юриста. Позавчера я закончил учёбу в нашем Боннском университете. Теперь я молодой, полный идей и амбиций специалист права. А с таким образованием в партии Гитлера я планирую сделать карьеру. И ты сможешь, если захочешь.

Так выглядела моя первая встреча с Вальтером Шелленбергом после их переезда из Саарбрюккена. Не скажу, что она была приятной, но и неприятной она также не являлась. К политическим движениям молодёжи в то время, так же, как и к сторонникам партии Гитлера, люди относились абсолютно нейтрально. Примерно так же, как ты относишься к какому-либо из твоих знакомых, который занимается партийной деятельностью, независимо от того, как называется его партия. У тебя твои интересы, а у него другие, и ничего предосудительного ни в том и нив другом нет. При условии, что человек не вникает в суть того или иного движения. Оно есть и существует параллельно с твоими интересами. Мы посидели одной компанией ещё около часа, а затем разошлись, нам нужно было выспаться, чтобы не опоздать на утренний поезд. Записку Вальтера с его адресом я положил в задний карман брюк и забыл о ней. Лишь после стирки, вынув из кармана остатки того, на чём был написан адрес, я выбросил это и решил, что, видимо, так должно было случиться. Кстати, двое из моих друзей, с которыми я был в тот раз в Бонне, через некоторое время также были унесены тем, «свежим», как его тогда называли, ветром политической моды. Но, несмотря на застиранный и выброшенный листок с адресом, спустя несколько лет произошла ещё одна встреча с Вальтером, которая уже не носила добровольного характера.

Учёба давалась мне очень легко, хотя должен сказать, что по причине активной работы идеологической машины того времени многое приходилось учить чуть ли не принудительно, только чтобы сдать зачёт. А в общем, это была моя стихия, и я с отличием закончил университет. Благо, нам везло на хороших и идущих навстречу преподавателей, которые в последние полгода брали некоторых из нас на различные научные конференции или приёмы в знатных домах, таким образом помогая нам вливаться в научное и привилегированное общество. Знакомили нас с интересными людьми и всё такое. Большая часть профессоров, работавших в направлении истории и археологии, в то время уже являлась активными деятелями либо советниками в «Аненербе».

Я не собираюсь защищать Гиммлера, а также всех его пособников, которые сделали возможным создание этой организации, но для меня как для историка было непаханое поле новой информации. Даже сейчас я не берусь судить о том, что во всей той массе новой, до тех пор неизвестной информации, было идеологическим вымыслом, а что правдой. Как и сегодня у вас в Европе, демократия как идеология, и народ не ставит под сомнение истинность сего явления. А в то время элиты, начитавшись Ницше, о демократии имели совершенно другое представление. Кстати, когда я познакомился с твоей бабушкой, её отец, а твой прадед, не выпускал его книги из рук. Ницше, если я не ошибаюсь, «Воля к власти» в их доме была настольной книгой. Вот и представь себе следующую картину. Твой прадед – уважаемый, богатый, вхожий в элитарное общество человек. Ты – также богатый, уважаемый и также вхожий в элитарное общество человек. Между вами исторически мизерный временной промежуток, но для тебя демократия – это свобода, а для него та же демократия была инструментом для подавления воли. Чем она в принципе и является. Ты ведь понимаешь, что те, кто создаёт идеологию, никогда не будут придерживаться собственных, созданных ими правил. Элиты того времени были перенасыщены идеями Ницше и считали их эталоном так же, как и ты веришь в сегодняшнюю демократию. «Мы будем, по всем вероятиям, поддерживать развитие и окончательное созревание демократизма: он приведёт к ослаблению воли…» – если я не ошибаюсь, примерно так было написано в книге, которая лежала на столе твоего прадеда. И как бы вы нашли общий язык на эту тему? Во время беседы друг с другом вы разговаривали бы со стеной. Вот такое это явление – идеология!

С Габриэлой, твоей бабушкой, мы познакомились на одном из приёмов у бюргермайстера Гейдельберга, господина Найнхауза. Она приехала туда с отцом. Как я понял из твоего рассказа, ты знаешь о своём прадеде – потомственном банкире. Он входил в дом Найнхауза, как говорится, без стука и приглашения, в любое время дня и ночи. Ну а я пришёл туда по приглашению профессора Шахермайера. Он был прекрасным учителем, но личностью не моих взглядов. Он заметил моё рвение к учёбе, я всегда задавал много вопросов на его лекциях, и он приблизил меня к себе, а иногда подсовывал мне очень редкие книги, давал интересные направления для взгляда на определённые историко-археологические проблемы. Но он был ярым членом НСДАП, а также активно развивал норманнскую теорию и теорию расового превосходства. Шахермайер слишком далеко зашёл эмоционально, и тем самым отталкивал от себя не только студентов, но и своих коллег; даже тех, кто придерживался идей Третьего рейха. Шахермайер сказал мне, что на приёме, возможно, будет сам Эрнст Шефер. Он знал, что я интересуюсь темой Китая и Тибета, поэтому предложил мне пойти с ним как коллеге и поклоннику Шефера. В тот раз Шефер не приехал, но моё разочарование от несостоявшейся встречи с человеком, не один раз побывавшим на Тибете, было вмиг смыто взглядом красавицы, которая стояла рядом с мужчиной много старше её и придерживала его рукой за локоть. На ней было белое, в мелкий, слегка розовый цветочек платье, с пышными рукавами и красиво выделенной изящной талией под ремешок, а также лёгкого розового цвета туфли, прекрасно подходившие к платью и небольшой бабочке в лёгких, пышных и волнисто уложенных, волосах. Она была единственным представителем моего возраста на этом сборище хоть умных и заслуженных, но стариков. Поэтому, заметив её, я понаблюдал за ней несколько минут, конечно же, желая подойти и представиться, но как-то не решался. Должен признаться, всё моё студенческое время я очень мало думал о девушках. У меня была цель – отлично отучиться и оправдать инвестицию отца. Где-то в подсознании я понимал, что этот сладкий плод может увести далеко от учёбы, и, понимая, что впереди ещё целая жизнь, отложил увлечение слабым полом на будущее. Она меня также заметила, и в её взгляде я смог чётко прочесть, что ей скучно в компании людей поколения наших родителей. Мы скромно улыбнулись друг другу, и она опустила глаза на туфельки, начав их как бы специально разглядывать.

Во мне словно загорелся огонь! Мысли, мысли, как подойти к этим господам. Я надеялся, что мужчина, с которым она стояла под руку, был её отец и никто другой. Но меня должен кто-то представить! Быстрым шагом я пошёл полукругом, обходя их и взглядом рыская по монотонно гудящей толпе, надеясь увидеть того единственного человека, которого я мог попросить о помощи. Шахермайер был в саду и, активно жестикулируя, рассказывал своему собеседнику о том, что Гейдельбергский университет его не вполне устроил, а в частности, отношения с коллегией, и что в следующем семестре он начнёт работать в Грацком университете, куда его приняли с распростёртыми объятиями. Увидев меня и прочитав в моём взгляде желание срочного разговора, он прервал свою жалобную речь и с радостью воскликнул: «А вот и наш молодой и подающий большие надежды… Будущее за ним, я уверяю вас, господа», – обратился он к своим собеседникам. Тогда я заметил, что он изрядно выпил. Он с удовольствием представил меня своему собеседнику, имя которого я даже и не услышал. Оно меня в тот момент вообще не интересовало. Я формально пожал руку и, извинившись, отведя профессора в сторону, как-то по-ребячьи попросил его помочь познакомиться с красавицей: «Пожалуйста! Давайте подойдём к одной компании, вы ведь тут всех знаете». Мне было слегка неудобно просить своего профессора о таком одолжении, но так было нужно. В таком обществе было бы неприлично незнакомому человеку подойти к девушке, стоящей рядом, пусть даже с отцом, и попробовать заговорить. «Там девушка, понимаете! – шёпотом воскликнул я. – Вы заговорите с ними, представите меня, а там уж будь как будет, я непременно должен с ней познакомиться». – «А-а-а!! – он похлопал меня по плечу. В тот момент его полупьяное состояние было мне на руку, и я надеялся, что он согласится мне помочь. – Ты знаешь, сколько у меня было красавиц в мои студенческие годы? Тьма!! Отбою не было. Я мог спокойно выбирать самую красивую, хоть каждый день».

Слушать его пьяное враньё мне было совершенно не интересно, но приходилось, ведь мне нужна была его помощь. Делая вид, что слушаю, и даже иногда восхищаясь, я потихоньку вёл его под локоть в сторону большого зала, где, как я надеялся, ещё стояла та, которая в тот момент заняла всё пространство моей черепной коробки и, наверно, даже всё моё воображение. До тех пор я ни разу такого не испытывал и поэтому от этого, абсолютно нового мне чувства, волновался.

– Они бегали за мной, как ненормальные. Но я так обернусь и говорю им…

– Где она? Неужели ушла? Не может быть, – перебил я пьяный бред моего профессора.

– Кто где? – обернувшись и вонзив в меня пьяный взгляд, спросил Шахермайер.

– Девушка, ведь я вам говорил только сейчас. Просил представить меня.

– Добрый вечер господин Шахермайер! – за нашей спиной кто-то обратился к профессору.

– Добрый вечер! – услышав свой титул, профессор моментально ожил и, гордо подняв голову, развернулся на голос. Мне пришлось его слегка придержать, так как от быстрого разворота его повело вправо. Удерживая его и сосредоточившись на том, чтобы это произошло незаметно, я не видел тех, кто обратился к Шахермайеру, да и мыслями я находился не там. Перед моими глазами был её облик. Ещё раз слегка оступившись, Шахермайер так же пьяно воскликнул:

– Ааа! Господин Бауманн! Приветствую вас!

И лишь в тот момент до моих ушей долетел звук, вернее, смех – красивый, короткий, молодой, девичий смех. Только тогда я отвёл мой сконцентрированный на равновесии профессора взгляд и повернулся лицом к компании, из которой обратились к профессору. Передо мной, прикрыв рукой рот и мило смеясь над нашим с профессором представлением, стояла она.

16

К морю я попал осенью 1942 года. Уже подходил к концу октябрь, и солнце теплом не баловало. Но, несмотря на пронизывающий, холодный, северный ветер, я наслаждался этим, долгожданным для меня открытием. Наконец-то я увидел и ощутил эту стихию. Восторгу не было предела. Сочетание штормящего моря и великолепных, бескрайних, балтийских, песчаных дюн создавало картину, превосходящую всё, до тех пор мной увиденное. Сквозь низкие, но не затяжные тучи иногда пробивалось солнце и создавало непередаваемый контраст красок. Меня переполняли эмоции, и я даже начиркал небольшой лирический стих, который забыл у дяди, и он остался у него как память о моём приезде. Когда-нибудь прочту. Он небольшой, но для первого и единственного стихотворения в моей жизни вполне неплох. Это был первый и последний раз, когда я стоял на берегу, наслаждаясь силой и очарованием моря, несмотря на выдувающий из глаз слёзы ветер.

В тот момент исполнилась моя детская мечта, а вместе с ней закончилась моя юность. Октябрьская ветреная и дождливая погода не предоставила мне больше возможности спокойно наслаждаться красотой приморских пейзажей, но зато дала возможность провести много времени с дядей. За те несколько дней пребывания и общения с ним в очередной раз перевернулся мой привычный ход жизни. Жизни такой, какой я её воспринимал и планировал. Там я научился латать сети. Вечерами мы сидели у небольшой печи, от тепла которой исходил какой-то северный уют и спокойствие. Мы чинили рыболовные снасти, он много рассказывал о быте, связанном с жизнью у моря, о своей давно умершей жене, но всё это было как бы между прочим. Он сожалел, что мы так далеко живём, что не было возможности раньше передать мне, как единственному наследнику нашего рода, то, что он хранил и собирал всю жизнь. Он торопился и волновался, говоря, что за короткое время моего пребывания у него он не то что не успеет рассказать мне, что хотел, но не сможет даже заинтересовать меня, зацепить моё любопытство важностью его информации.

Я слушал его и не мог понять, как нужно было воспринимать услышанное. История звучала как сказка, но что-то заставило меня поверить в неё. Может быть, это было то тепло печи, и очень простая, даже проще, чем простая, обстановка и убранство его дома. Может, то, что разговор шёл о нашем генеалогическом древе, о котором я раньше никогда не задумывался. А может, то, что он был единственным, кто хранил историю нашего рода, хотя считался самым безграмотным, но в то же время единственным, кто понимал важность этих знаний. Может быть, из-за его безграмотности, но глубокой мудрости, которая ставила его намного выше некоторых образованных людей. А ещё в этом была неоспоримая и какая-то притягивающая логика событий и слов, я чувствовал её внутри моего сознания.

Отец никогда ни о чём подобном со мной не разговаривал, возможно, по причине постоянной усталости от тяжёлой работы, и поэтому важность знания и понимания структуры рода была мне, да, впрочем, как и ему, неведома. Хотя в тот момент, сидя напротив моего дяди, я смог выстроить очень простую цепочку взаимосвязей. Я вспомнил, почему меня не покидал интерес к познанию истории и вытекающий из этого интерес к языкам. Время делало своё дело. Я рос, менялись интересы, руководимые естественным любопытством. Пробовал себя в разных сферах, размышлял о моём будущем, даже представлял себя уже женатым, семейным человеком. Моей женой была девочка Инга, жившая недалеко от меня. Она мне тогда очень нравилась, но я стеснялся и не мог решиться сказать ей об этом. Было влияние родителей, также желавших мне благополучия и, по их возможностям, старавшихся помочь мне в создании моего будущего. Но ни я, ни родители не могли понять происхождение моего влечения к истории. И лишь тогда, у дяди, в его доме, я вспомнил, что ещё в раннем детстве дядя Вольфхарт забросил в моё подсознание это семя к познанию истории и языков. Я вспомнил о том, что моей главной целью приезда к нему был не столько сам визит, как я думал, с прилагающимися прогулками вдоль берега и любованием на красоту меняющихся морских пейзажей, но одно его предложение. Предложение, которое он произнёс в моём далёком детстве. Это был ответ на мой вопрос. Я вспомнил, и даже увидел перед собой, как наяву, меня, лежащего в кровати, и его, сидящего рядом на стуле.

– Что за странное название у твоей деревни, Роггов? Это звучит как будто это где-то далеко за границей, и звучит совсем не по-немецки.

На что он мне ответил:

– Да, ты прав. Можно так сказать – за границей. Но не за географической границей, не за границей страны, а за границей нашей истории и нашего языка. И я очень хотел бы, – всем сердцем и душой обратился он ко мне, – чтобы ты, Георг, когда вырастешь и станешь большим, попытался бы разобраться в этом запутанном клубке истории. А я помогу тебе, чем смогу.

В тот вечер он с этого и начал, словно наш разговор в детстве не заканчивался.

– Помнишь, в детстве ты хотел узнать о происхождении названия нашей деревни – Роггов? Поняв происхождение названия тех мест, где проживали наши предки, ты сможешь найти для себя ключ к двери, открывающей познание языков и истории происхождения тех народов, которые говорят на них в настоящее время. Я не буду тебя учить и доказывать пока ещё не понятные тебе истины. Я преследую лишь одну цель. По воле судьбы я не имею детей. Поэтому, как ты уже, возможно, догадался, ты, Георг, являешься единственным продолжателем нашего рода, и ты должен будешь найти ключи и с их помощью понять, кто были наши предки, на каком языке они говорили, живя на этой земле. Почему мы сейчас говорим и пишем на совершенно другом языке. Ведь мы никуда не уезжали с нашей земли. Иначе было бы всё понятно: сменили страну и забыли язык, а также культуру предков. Но ведь всё совсем не так. Мы живём на той же земле, на которой многие века проживали наши рода и создавали здесь свою культуру, о которой мы теперь также ничего не знаем. Наша маленькая деревушка вот уже как несколько веков утратила своё практическое значение, а прежде всего, на уровне энергетической вибрации слова. Я имею в виду значение названия деревни, как словообраза. Я думаю, ты заметил, когда добирался ко мне? На дорожных указателях названия поселений и направлений дорог в наших местах, для нашего немецкого уха не понятные. Не заметил? Ну, к примеру, в неполных трёх километрах от нас находится населённый пункт Руссов, а чуть далее восточней – Рерик, ещё Сатов, Глазин и много, много других названий, мне, немцу, как и тебе, немцу, ни о чём не говорящих. Но, хотя эти названия нам непонятны, они тёплые такие, приятные и мягкие на слух. А раз непонятное легко и приятно воспринимается нашим сознанием, значит, родное, но почему-то забытое.

Я сидел, как камень, боялся пошевелиться, чтобы не разрушить ту визуально выстроенную сказку, которая предстала предо мной. Ещё только начавшийся рассказ дяди Вольфхарта не давал моему сознанию никакой чёткой структуры для понимания сути его повествования. Сознанию требовались время и дальнейшая информация для постройки взаимосвязей и осознания предметности даваемой им информации. Лишь после этого сознание способно склонить мозг к принятию решения – за или против, интересно или скучно. Но в подсознании происходил совершенно противоположный процесс. Там жизнь кипела и выстраивала целые миры и галактики. Там, в подсознании, малейшей капли неведомого тебе знания вполне достаточно, чтобы произошёл взрыв чувств и эмоций. Поэтому для моего любопытного характера археолога и историка его рассказ являлся срезом культурного слоя земли, в котором, как мне казалось, таились все события, случившиеся когда-то на территории нашей земли или страны, но пока ещё просто сваленные в кучу и требовавшие глубокого изучения.

В самом начале учёбы в университете мы поверхностно пробежались по истории севера Германии, но не было ни одного факта, который зацепил бы мой интерес для более глубокого исследования той культуры. Возможно, это зависело от преподавателей и политической линии того времени, возможно, в то время я был заинтересован чем-то другим и не уловил изюминки, а возможно, что всему своё время, и оно наступило именно в доме дяди Вольфхарта, который сумел свести все, до того не хватавшие мне части воедино. Он вытянул из моих рук сеть, которую яначал путать, а не чинить, сосредоточившись на его рассказе. Он заметил это и предложил мне просто слушать, если сеть отвлекает меня от его истории. Я тоже заметил, что концентрация взгляда на вязании узелков при починке сетей может хорошо способствовать медитации, но не пониманию истории из уст рассказчика.

– Так вот, поэтому я и прошу тебя разобраться в том, почему язык и культура наших предков стали нам непонятны и ушли в забвение.

Он отложил в сторону челнок, аккуратно сложил на коленях сеть, так же аккуратно отложив её в сторону, встал и, подойдя к печи, положил в неё ещё одно небольшое полено, а затем вышел в другую комнату. Было слышно, как открылся шкаф, и он долго из него что-то выкладывал, затем вернулся с маленьким старым пакетом, обвёрнутым в газеты и обвязанным тесьмой. Сел на своё место и стал развязывать тесьму. Я ещё не знал, что он держит в руках, но в каждом движении чётко прослеживалась ритуальность действий. Он держал свёрток как какую-то древнюю рукопись. Также было заметно, что не только внутреннее содержание свёртка имело для него ценность, но даже старые газеты, служившие обёрткой, и тесьма. С большой осторожностью, сняв тесьму и разгладив её ладонями, он положил её на стол рядом с собой и ещё раз разгладил. Так же осторожно развернул обёртку из газет, на которых от времени уже сформировались точные линии сгибов, и поэтому он старался развернуть их так, чтобы газеты не дали надрыв бумаги. Вынул из свёртка небольшую, но, видимо, очень старинную, то ли тетрадь, то ли книгу, и также положил её на стол. Затем, не разглаживая, положил на стол обёртку из газет и вновь взял в руки тетрадь. Аккуратно держа её на одной ладони, погладил обложку другой и взял её крепко обеими руками. Всё это время он ни разу не отвлёк своего взгляда ни на меня, ни на что-либо другое. И так же, сконцентрировав свой взгляд на том, что держал в руках, он произнёс:

– Вот, Георг! Вот это то, что я берёг всё время. Это досталось мне от деда, а ему от его деда, и т. д. Это то, что связывает меня и тебя с разгадкой нашей запутанной истории. Это наша родовая книга или, если хочешь, родовое древо.

Он поднял взгляд и, вглядевшись в мои глаза, будто проверяя меня на верность и выискивая заинтересованность, продолжил:

– Первые записи в этой книге были сделаны более восьмисот лет назад. Поэтому, я думаю, ты понимаешь ценность этого предмета. Не для науки. Нет. Она меня не интересует. А для нас с тобой. Теперь я скажу тебе самое главное, и уверен, это будет то, что приведёт тебя в восторг. Первые листы этой книги написаны не на немецком и не латинским письмом. Я не знаю и не могу читать того языка, но мой дед говорил, что его дед говорил ему о том, что начинается наш род от самого Никлота. Кто такой Никлот, надеюсь, знаешь, а если нет, то, думаю, разберёшься сам и найдёшь всю информацию о нём в твоих исторических архивах. Он был последний славянский князь-язычник в наших землях. И говорил он на том языке, которым написано древнее содержание нашего генеалогического древа. Он был последним, кто до своей погибели отстаивал ведическую культуру от серого распухания христианства в Европе. Он погиб за своё природное мировоззрение, за то, что он предвидел ложную суть христианства в том виде, в котором мы его знаем сегодня.

Я не являлся ярым верующим и относился к христианству не больше, чем к общепринятой государственной религии, никогда не задумываясь о сути всех тех, ветхо- или новозаветных историй. Но почему-то во мне встрепенулась тревога. Как-то неловко стал себя чувствовать. Ведь мы все ходили в церковь, молились там и песни всякие пели. Где-то в подсознании чувствуешь себя зацепленным за христианскую церковь. Ведь не мусульмане мы, не буддисты, тем более, не иудеи. Все мы католики да лютеране. А тут дядя твой такое говорит. Бога нашего серой опухолью называет. Он прочёл мои глаза и прописанное в них недоумение.

– Ты, Георг, сейчас много не спрашивай. Времени столько нету, на вопросы отвечать. Ты просто слушай и впитывай, голова у тебя молодая и любопытная, всё запомнит. А по дороге в Гейдельберг и дома будешь обдумывать и искать ответы – в книгах, которые дам тебе с собой. Я уже много подготовил для тебя, закладки положил и подчеркнул определённые места. Но ты должен самостоятельно всё прочесть, не обращая внимания на мои выделения. Сам найди суть подлога.

– Ты о какой книге говоришь? Не пойму? О Евангелии?

Он вновь встал и вышел в другую комнату. Вновь скрипнула дверь шкафа. Вернувшись назад, он держал в руках древнюю, в старом тиснёном, но ещё хорошо сохранившемся переплёте книгу.

– Это – Книга книг. Не так уж стара, как первая, но всё же двести лет ей уже. Займись, серьёзно займись её прочтением, и она расскажет тебе, как писалась история и почему мы говорим не на языке наших предков. Узнаешь, что из себя представляет богоизбранный народ и их Бог. В том, что я тебе сейчас говорю, нет ни капли национализма и экстремизма. Это чистая констатация изложенных в этой книге фантазий или фактов. Не знаю, какое слово лучше подходит. Ну, это я так, в краткой и грубой форме передал тебе этот первый «золотой ключик». Георг! Если откроешь этим ключиком дверь знаний, все остальные станут открываться в логической последовательности. Только входи и познавай. Этот ключ я назвал золотым неспроста, и не потому, что он волшебный. Просто золото есть суть ветхозаветной концепции. Ну, может, слышал о золотом тельце, это суть подлости и заговора. Все двери, которые будут открываться этим ключом, ведут к разоблачению подлых заговоров, которые царят со времён нашествия религии на солнценосную культуру наших предков, а по родовой памяти, значит, и нашу. Все другие ключи – ключи познания древнего языка и слова – будут солнечными, ибо они покажут тебе направление в светлое прошлое наших предков, которое ты обязательно должен познать. Для этого у тебя есть все предпосылки и возможности. Это мир слов и обрядов. Мир светоносный, память о котором тщательно зачистили наши правители, банкиры и кардиналы. Жаль, что времени у нас так мало. Столько хотелось бы тебе поведать. Да, впрочем, я и сам-то ничего толком не знаю. Возомнил из себя знахаря. Но всё же сохранил нашу книгу родовую. Это было моё предназначение. А твоим будет найти во всём этом истину и понять язык нашего рода. Я просил твоего отца рассказать тебе о нашем происхождении, он знал об этом. Но что может младший брат советовать старшему! Он был другим и хотел жить по-другому. Он видел свою жизнь в городе. Не так, как мы, в деревне. Но не всё в жизни выходит так, как бы нам этого хотелось. Пусть земля ему будет пухом.

Ну что, Георг, поздно уже, и тебе необходимо переработать всё, что ты сегодня услышал. Будем ложиться спать, а завтра, если захочешь, продолжим, ещё будет время до обеда.

Несмотря на то, что я был профессиональным историком, проходил аспирантуру в университете Гейдельберга и читал много исторической и археологической литературы, для меня, как-то неожиданно, открылся совершенно новый горизонт для изучения. Но интересно то, что он всегда находился у меня перед носом, а я его не замечал. Охота было много спросить, но я не стал перечить мудрому – каким он стал для меня – дяде и пошёл ложиться спать.

Улёгшись поудобнее и закрыв глаза, я понял, что не смогу уснуть. В голове разыгрывалась история из далёкого прошлого. Я когда-то читал о Никлоте, но информации было немного, и она не вызвала во мне никаких зацепок для поиска вглубь. Параллельно с видениями князя Никлота и представлениями о его жизни приходило осознание зашоренности моего изучения истории. Я изучал то, что мне преподавали. Но в системе преподавания уже заложены ограничения взглядов на определённые исторические моменты, как нашей страны, так и истории мира. Даже возникло какое-то бунтарское настроение по отношению к моему университету и преподавателям. Охота было по возвращении в Гейдельберг пойти прямо к ректору и по молодой наивности поговорить с ним о белом пятне в программе преподавания истории. Перед глазами поплыли слова, написанные моими предками на непонятном языке. Захотелось полистать книгу нашего родового древа, которую дядя так и не дал подержать в руках. Мозг почувствовал жажду, жажду нового знания. Ещё не успев уснуть, хотелось скорей проснуться для продолжения разговора. Я даже ни разу не вспомнил о Габриэле. За всё время с момента нашего знакомства ни один научный, исторический или археологический феномен ни разу не ввели меня в состояние, в котором я забыл бы о моей возлюбленной. Но там это произошло, и заметил я это лишь в дороге на обратном пути.

Проснулся я рано, от того, что дядя уже возился у печи, укладывая в неё дрова. Ночь была ветреная, и дом быстро остыл.

– Выпрыгивай из-под одеяла, – заметив, что я проснулся, приказным тоном сказал мне дядя. – Вставай и пошли на улицу – умываться.

Я так глубоко спал и, под впечатлением вчерашнего разговора, всю ночь путешествовал в древности. Красивейший сон продолжался даже после пробуждения. Не хотелось вылезать из кровати в остывшую комнату и разрывать состояние сна.

– Вставай, дел много ещё, – вновь позвал он. Я вышел на двор к умывальнику, мгновенно покрывшись гусиной кожей. Холодный морской ветер, даже не обратив внимания на ночную рубаху, продул меня насквозь, заставляя не стоять и мёрзнуть, а быстро шевелиться. Это было уже последнее, третье утро у дяди, и я, уже сумев понять суть этого утреннего ритуала, с радостью стянул с себя рубаху и принялся полоскаться холодной водой из деревянной купели. Чувствуя жгучий холод воды, я уже заранее радовался жару в моём теле, который сменит холод уже через минуту после вытирания.

– Хватит, добро, добро, – дядя обернул меня в простыню и указал рукой в сторону двери, молча направляя меня в дом. Сам же опрокинул на себя ведро воды и так же, обернувшись, вошёл следом. Я оделся для дальней дороги, начав собирать немногие вещи, которые привёз с собой. В это время Вольфхарт поставил на стол стандартный, простой, но очень сытный завтрак, состоящий из чая, варёных яиц, сыра и хлеба. Мёд всегда стоял на столе. Мой взор упал на вчерашние артефакты, которые, как я понял, должен буду взять с собой. Но они ещё не были моими. Дядя мне их ещё не вручил. Поэтому, оставив сумку открытой, я сел к столу, а дядя, сев напротив, налил в кружки чай.

– Второй, «солнечный» ключ. Он откроет тебе настоящую историю. Ключ этот есть Слово. Займись его познанием, и тебе не понадобится большая часть исторических книг. В них очень малая доля правды. Даже древние артефакты, найденные вашими археологами, не расскажут столько, сколько это сделает Слово, если ты его поймёшь и сможешь увидеть в нём свет творца. Иоанн в Евангелии не зря ведь говорит: «В начале было Слово, и Слово было у Бога и Слово было Бог», так и есть Георг! Так и есть! Не верь мне, но разберись сам с тем, о чём я тебя прошу. Ну, а как разберёшься, так и прозреешь.

Тут я решил возразить. По моему молодому темпераменту, хотел показать, что я хороший ученик и отлично усвоил вчерашний урок.

– Дядя, ведь ты вчера рассуждал о религии как об обмане, а сейчас приводишь мне цитату из Евангелия.

– Читать нужно совершенно спокойно и внимательно. В Евангелии очень много истинных текстов, взятых из язычества. Но ты дай мне договорить. Наши предки владели светоносным словом до последнего языческого князя наших земель – Никлота. Поэтому ты должен… хотя никому ты ничего не должен, – он пристально взглянул своим сильным и уверенным взглядом в мои глаза и тихо добавил: – Твои деды, отец твой покойный, сам Никлот, все души нашего родового гнезда вздохнут и обрадуются. Они воплотятся в твоём будущем ребёнке или внуке, а те продолжат начатое тобой дело.

Его глаза… Выветренные морем и ветром. Этот взгляд… Для меня, не ведающего, но лишь ощутившего моим сознанием влагу огромного моря – нового, пока ещё не ведомого знания, которое мне ещё предстояло вкусить. Его взгляд воспринимался мной как мудрый, глубокий, но в то же время сумасшедший. Первое подозрение в сумасшествии дяди у меня возникло, когда он говорил о светоносности слова. «Какого слова? Какой свет?» – думал я, скрывая чувства. Но, встречая его взгляд, я видел трезвомыслящего человека, он был сильнее меня. Поэтому я отводил глаза и проигрывал, соглашался с ним. Правда была на его стороне. Его взгляд был мудр.

– Я сам не знаю этого языка, за исключением нескольких догадок. Не получилось у меня посвятить жизнь поиску и изучению, но я полностью верю словам деда. Он говорил мне, что история похоронила этот язык и нашу принадлежность к нему, а потом с удовольствием забыла, где находится могила. Но слово есть выраженная мысль, а значит, энергия, и поэтому не может сгинуть в небытие. Эта энергия просто видоизменилась под воздействием многих внешних факторов. Но она жива. Поэтому ты можешь считать меня старым сумасшедшим дураком, при этом я всё равно буду утверждать, что всё, тобой услышанное в эти дни, есть истина. Ты только постарайся её найти. Ты последний из нас, на кого есть надежда. Для любого замка есть ключ, как и то, что из любого лабиринта есть выход. Нужно лишь понять, что этим ключом, или знаками, указывающими направление к выходу из лабиринта, является то самое древнее знание, что имело человечество на этой планете. Это один исконный язык, тот, который был первым и единственным на этой планете. Ведь та же книга, – он кивком указал в сторону древней Библии, лежащей на столе, – она говорит: «На земле был один язык и одно наречие». Ведь это правда, а правда всегда одна.

Теперь он меня зацепил, зацепил по-настоящему. Я ему полностью поверил, но не мог даже предположить, о каком языке может идти речь. Почему-то первой пришла в мою голову латынь. Я знал, что это древний язык, на котором написано множество древних книг, а также то, что этот язык исчез из обихода, как говорится, умер. С другой стороны, Никлот был славянин, а славяне не говорили на латыни. Скорей, наоборот, латынь съела язык славян. Но я также читал, что существовало большое множество славянских племён, которые были дикими и безграмотными, а также не имели письменности.

Тогда я прямо спросил:

– Вольфхарт, если Никлот был славянином, а они, то есть славяне, были, как всем известно, безграмотными варварами, тогда что же может быть светоносного в языке, даже не имевшем письменности?

– Послушай меня, я не стану сейчас пытаться разъяснить весь ответ на твой вопрос, хотя он этого заслуживает. Но я дам тебе тему для размышления. Я не изучал, как ты знаешь, но слышал, что по официальной, историками признанной теории все европейцы, большей частью северные европейцы, произошли от так называемых норманнов, и языки их соответственно тоже. Так называемая «норманнская» теория. От нас, значит, произошли. И мы это просто воспринимаем как доказанный факт. Всё! Этот вопрос не ставится под сомнение. А если всё было как раз наоборот? Просто представь себе, что те, кто считают себя вот уже несколько веков хозяевами положения в Европе, произошли, вместе с теперешним языком, как раз от тех, о ком усиленно пытаются забыть. Ведь, если умышленно и открыто игнорируется и занижается значение какого-то периода истории определённого народа или языковой группы, то для меня это о чём-то говорит. Не так ли? А говорит это о том, что существует поговорка «Кто громче всех кричит – держи вора?» Ответ ясен. Так вот, ты порассуждай об этом. Это то же самое, что и история с наименованием нашей деревни. Я хотел поговорить с тобой об этом ещё вчера, но так много хотелось рассказать, что весь разговор ушёл в сторону. Ну, а с другой стороны, если уж мой рассказ всё же вывел наш разговор к началу, значит, логика во всём этом есть. Роггов для меня, моего соседа, для тебя или любого жителя какого-либо немецкого города будет просто Роггов. Будет простым наименованием населённого пункта, одним из многих других, как, например, Франкфурт или какой-нибудь там Альтенкирхен. Согласен?

– Ну да, конечно, – ответил я, не понимая, куда он ведёт разговор.

– Только вот нельзя так сразу соглашаться с этим. Согласиться значит принять как истину и не сомневаться. Не так всё просто.

Он повернулся к печи и открыл дверку, полено уже прогорело, и он, положив ещё одно, не стал сразу прикрывать и несколько минут глядел на разгоравшийся огонь. Я последовал его примеру и, подсев к печи рядом с дядей, поедал глазами пламя. Как важна была эта пауза! Растущее пламя втянуло в себя мои мысли и своим весёлым жаром дало мне уверенность в истине происходящего. Чистый огонь вернул мне очищенные мысли, спалив все сомнения.

– Задам я тебе загадку, – посмотрев мне в глаза своим несгибаемым взглядом и улыбнувшись, сказал Вольфхарт. – Что отличает эти три названия?

Я оказался на высоте, ответив:

– Дядя, это вопрос для младших классов. Это то же, что и выбрать один из нескольких предметов, не подходящий к другим функционально.

– Говори ответ, – выпалил он самодовольно.

– Я понимаю смысл названия Франкфурт. Якобы на том месте франки переходили реку вброд. Получаем «франк» и «фурт» – брод. Ну, а Альтенкирхен понятно даже ребёнку. Видимо, в деревне стояла старая церковь. А вот Роггов я не понимаю, и поэтому не могу поставить его в один ряд с двумя другими. Я не понимаю значения и смысла этого наименования и слова.

– Молодец, Георг, молодец! Если ты обратил внимание – хорошо, нет – так сделай это сегодня, на обратном пути, по дороге домой или дома посмотри на карту. Половина Германии с востока и большая северная часть имеют наименования городов и деревень, которые нашему немецкому уху и уму ни о чём не говорят. Ни о чём! В том числе и Роггов. Но в то же время эти названия исконные. Роггов так звался всегда. Но так не бывает! Все названия рек, озёр и населённых пунктов когда-то кем-то были даны с конкретным указанием на что-то или кого-то. В названии должен присутствовать образ, осмысленное значение. Понимаешь? Иначе имя или наименование не имеет жизненной силы и может умереть, исчезнуть. Но Роггов существует уже сотни лет, и это наименование не изживает себя и не умирает. Значит, оно живое, хотя нам и не понятное. Вот здесь начинается история слов, народов и языков. Для этого необходим «солнечный» ключ. Ключ языка наших предков, которым, к сожалению, ни ты, ни я, не владеем.

Мой дед говорил, что ему рассказывал его дед, которому рассказывал его отец, что Роггов писался раньше с одной буквой г, а населяли его, так называемые навигаторы. Специалисты, знающие все морские пути, умеющие читать звёздное небо. Сегодня таких людей называют штурманами. Профессия такая есть. Они жили здесь из рода в род, и мореходы брали их с собой в плавание. А карты рисовались в Арконе, на Рюгене, но раньше он как-то по-другому звался. Вот тебе первая параллель – Роггов и навигаторы. Поищи взаимосвязь, может, докопаешься до истины. Я думаю, что суть слова «навигатор» должна лежать в названии деревни Роггов.

– Аркона. До чего интересное, даже сказочное наименование, – произнёс я вслух и повернулся к уже закрытой печной дверке, с желанием вновь увидеть огонь.

Сознание требовало жара и огня для того, чтобы закрепить, обжечь, как только что изготовленный глиняный сосуд, те мысли и образы, распиравшие мою голову. Их нужно было организовать, структурировать, дать им укрепиться. Можно было бы подсесть к печи и открыть дверку, но я молча встал и, оглядевшись, выдавая всем своим видом необходимость в опоре, во внутренней опоре, быстрым шагом подошёл к окну и уставился вдаль. Моря видно не было, но я знал, что оно там. Я чувствовал всем своим нутром, что эта огромная даль, до самого горизонта, эта энергия пустоты пространства, расходящаяся своими бесконечными сторонами угла из моих глаз, как и огонь, сможет сконцентрировать всё происходящее в моей голове. Несколько минут я непрерывно и не двигаясь глядел вдаль, как через огромную воронку, впускал в себя пространство, которое уплотнялось в моём сознании и расставляло по местам весь объём полученной мной информации. Моё тело постепенно расслабилось и, повернувшись к Вольфхарту, я спокойно произнёс:

– На первый взгляд, ничего сложного или заумного с научной точки зрения не произошло. Но в то же время это подобие взрыва, который разрушил шаблон моего мышления. Я понял, чему я посвящу себя, в каком русле я буду копать историю.

– Уже время собираться, – с грустью в голосе напомнил мне Вольфхарт. – Машина скоро подойдёт. – Он встал и так же размеренно, как и вчера, запаковал книгу и тетрадь, также перевязав их тесьмой, и сам уложил их в мою сумку. – Сбереги обязательно, тетрадь особенно. Надеюсь, ты приложишь достаточно усилий, чтобы разобраться с этим материалом.

В комнате повисла тишина, её нарушил дрожащий сигнал грузовика, который должен был увезти меня до ближайшей железнодорожной станции. Мы всё стояли, молча глядя друг другу в глаза. Мы оба понимали, что это была наша последняя встреча.

– Постарайся не попасть на войну, тебе жить надо, – Вольфхарт вышел на улицу и махнул водителю, приглашая его войти в дом. – Сделай всё возможное, чтобы тебя не забрали в солдаты на фронт. Не с теми воюет он. Ты понял?

В дом вошёл водитель грузовика.

– Ну что, вперёд? Дорога ещё дальняя и небо затягивает, дождь пойдёт, далеко не уедем по просёлочным дорогам.

Дядя усадил нас за стол, налил горячего чаю и предложил перекусить перед дорогой. Он остался в моей памяти таким, каким я видел его в последний раз. Он стоял у двери своего дома, глядя вслед грузовику, в котором я уезжал от него навсегда. Конечно, я не видел его глаз, но уверен, что, несмотря на грусть от расставания, несмотря на его очень скупой на эмоции северный морской характер, он ликовал от счастья. Он мог считать выполненным свой долг перед родом.

17

Я не знаю, насколько сегодня засекречена информация об этой экспедиции, возможно, что-то уже и просочилось в руки историков и журналистов; но тогда можно было пересчитать по пальцам тех людей, которые были посвящены в осуществление этого плана. Уверен, что даже если кто-нибудь говорит или пишет об этом сегодня, то основывается только на пока ещё недоказуемых предположениях. Возможно, я последний, живой свидетель тех событий, а, впрочем, какое это имеет сейчас значение? Хотя Гиммлер приложил все усилия для сдерживания полнейшей секретности экспедиции, она всё равно провалилась на самом начальном этапе. Она была ничем иным, как импульсом агонии уже умирающего рейха, и причина провала неудивительна. Ведь агония является предвестником смерти. Но Гиммлер и Гитлер всё ещё надеялись на чудо, на поддержку тибетских мудрецов, которые, как предполагалось, всё же откроют доступ в Шамбалу и тем самым дадут рейху возможность изменить ход событий на фронтах с последующей победой и полным овладением мира.

…Это не было прочтением книги о тайных экспедициях, и даже не документальным фильмом об оккультных практиках Третьего рейха. Это был рассказ живого свидетеля тех событий, который, хоть и совсем коротко, но вдохнул в себя тот зловонный воздух.

Упёршись локтями в стол и обхватив двумя руками чашку с чаем, не заметив, что тот уже вновь остыл, Штефан, не шевелясь, вслушивался в живую историю, произошедшую с его дедом. Сделав несколько больших глотков, Георг поставил кружку, отёр ладонью усы и бороду и положил руки на стол. Это был знак, который Штефан воспринял как открытость и готовность рассказать о самом тяжёлом периоде жизни деда. Он последовал примеру Георга и так же выпил чай, не отрывая от него глаз. Георг немного помолчал, подумав, с чего начать, и решил рассказать с самого начала:

– Сейчас я расскажу о моей третьей и последней встрече с Вальтером Шелленбергом. Как я уже говорил, она произошла совсем в другой обстановке и не носила случайный или добровольный характер.

…В кабинет, в котором вместе с Георгом Хайденкампом работали ещё трое сотрудников, вошла секретарь начальника отдела и, подойдя к каждому из коллег Георга, что-то пошептала, и все они, оставив работу, вышли вместе с ней. Не обратив на это большого внимания, Георг продолжил работу. Но через некоторое время в дверь постучались, и в кабинет вошёл высокий, рыжий офицер СС. Он огляделся вокруг и, убедившись, что в кабинете кроме него и Георга никого нет, вежливо представился: «Лейтенант Хильсманн» и попросил разрешения сесть. Офицеров СС Георг видел регулярно, но личных контактов никогда не имел. Поэтому был неприятно удивлён этим визитом и разволновался, хотя с его стороны не было для этого причины. Но кто его знает, что у них на уме.

– Да, конечно, присаживайтесь. Чем могу быть полезен?

– Благодарю. Вы позволите, если я возьму тот стул? – тем же вежливым тоном спросил офицер и, подвинув себе стул от соседнего стола, медленно, как будто боясь помять свой чистый и наглаженный мундир, сел и пристально посмотрел в глаза Георга. – Ваше имя Георг Хайденкамп?

– Да, это так. Что-то случилось?

– Нет, нет. Не переживайте. Уверен, вам незачем переживать. Тем более у вас есть хороший покровитель, который приказал мне доставить вас к нему, – не моргая и не отрывая своего взгляда, наблюдая за мимикой и реакцией на услышанное Георгом, произнёс офицер.

– Покровитель, который приказал меня доставить? – почувствовав, как всё тело непроизвольно напряглось, растерянно ответил Георг. – Прямо сейчас? Я должен идти с вами прямо сейчас?

– Вы не волнуйтесь так сильно, – моментально заметив испуг в глазах Георга, успокоил его офицер. – Нет ни малейшего повода для волнения. Если только… – Он сделал небольшую паузу, будто решил не успокоить разволновавшегося учёного, а ещё больше напугать. – Если только вы не являетесь, русским шпионом.

Рассмеявшись своей неудачной шутке, он продолжал наблюдать за собеседником. Георг не мог понять, что происходит и к чему это шуточное обвинение. Офицер СС, присланный каким-то неизвестным покровителем, решил поиздеваться над ним, пользуясь своим служебным положением.

– И кто же этот покровитель? – выдавив из себя и показав тем самым, что этот разговор ему неприятен, спросил Георг.

– Об этом вы узнаете сами. Завтра. Я не имею права вам об этом докладывать. Сегодня вы можете спокойно идти домой, с вашим начальством я уже всё решил. Так что завтра, в семь тридцать, за вами домой приедет моя машина, и водитель отвезёт вас куда нужно. Возьмите с собой самые необходимые вещи, с расчётом на долгий, а может быть, очень долгий отъезд. Ну и, соответственно, предупредите вашу супругу – Габриэлу Бауманн. Так ведь её зовут? Насколько нам известно, она, выйдя за вас замуж, оставила фамилию отца. Не так ли?

Это уже переходило все рамки приличия и касалось личной жизни Георга, но он сдержался и попытался не показывать своего возмущения, понимая, с кем имеет дело.

– Это… Я так понимаю, такое приглашение от моего покровителя без права выбора? Это арест?

– Нет, нет, ни в коем случае. Это не арест. Но выполнить то, о чём я сейчас сказал, лучше и безопаснее для вас. Если бы была необходимость в вашем аресте, то всё выглядело бы совсем по-другому. Зачем бы я тогда приходил к вам и просил разрешения сесть к вашему столу?

Офицер встал, оправил свой мундир, надел фуражку и повторил:

– Итак, господин Хайденкамп. Завтра, с небольшим количеством личных вещей первой необходимости, – он вынул из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и протянул его Георгу. – Это список вещей, которые вы можете взять с собой. И, желательно, в указанное мной время ждите машину на улице. Хочу вам посоветовать – не пытайтесь сбежать или где-нибудь спрятаться. Этим вы создадите проблемы себе и рейху. А этого никто не желает. Не так ли? Всё должно быть чётко и быстро. Вы ждёте у дома, подходит автомобиль, вы быстро садитесь и едете в назначенное место.

Улыбнувшись, он добавил:

– Как в нашей доблестной армии, которая благодаря чётким и слаженным действиям добилась великих побед над врагами великой арийской расы. – Затем спокойно, можно даже сказать, вяло, машинально произнёс: – Да здравствует великая Германия! – вышел и почему-то хлопнул дверью.

Георг медленно сел в своё кресло. Буря различных предположений и доводов пронеслась в его голове. «Хороший покровитель. Что, чёрт возьми, происходит? Что от меня нужно СС, и кого я знаю в их составе? Вроде никого». Он посмотрел на свой письменный стол и понял, что работать в данный момент не в состоянии, да и вообще будет ли он ещё когда-нибудь здесь работать? Встав, он быстро вышел в коридор и направился к секретарю своего начальника. Увидев его, секретарь – крупная, совершенно неприглядная женщина, фрау Брумм, – с напуганным лицом подскочила со стула и, взяв уже готовый, лежавший на столе приказ об увольнении, молча протянула его Георгу. Даже не успев спросить, кто был этот офицер и будет ли являться, его, уже обговорённый с начальством, отъезд рабочей командировкой, он молча принял лист бумаги и пробежал по нему глазами. Не поднимая их, он разочарованно произнёс:

– Как быстро всё происходит у нас в университете. Как быстро все навалили в штаны, а если честно, я тоже. Хорошо, что с правом восстановления. А то я уже подумал, что уволите и забудете о вашем сотруднике. Я так понимаю, к шефу заходить смысла нет?

Фрау Брумм молча покачала головой и, опустив взгляд, села на свой стул.

– Понятно. Ну что же? Я соберу мои вещи и ухожу. Надеюсь, что мы ещё встретимся в вашем кабинете. Да, и ещё. Могу я получить мой расчёт?

Фрау Брумм, не подняв взгляда, кивнула головой и стала суетливо перебирать бумаги на столе, давая понять, что она очень занята и ему лучше уйти.

– Прощайте, фрау Брумм.

Георг вернулся в свой кабинет, закрыл дверь и несколько минут молча, всё ещё не понимая, что произошло, глядел на свой рабочий стол. В кабинете было так тихо, что он мог слышать стук своего сердца.

«Как и что я должен сказать Габриэле? Собрать вещи с расчётом на долгий отъезд. Отъезд куда? Как долго? Может, на фронт? Но хороший таинственный покровитель не станет отправлять меня на фронт. На фронт забирают по-другому, без всех этих церемоний. Да что тут голову ломать. Что теперь с Габриэлой?»

За спиной ударила клавиша печатной машинки. Вздрогнув, Георг мгновенно обернулся и только теперь заметил, что все его коллеги уже вернулись и молча, глядя на него с каким-то сожалением, сидели за своими рабочими столами. Лишь Хольгер, случайно задевший клавишу печатной машинки, покраснел и всем своим видом, также молча, просил прощения за нарушенную тишину.

Никто не произнёс ни слова. Коллеги понимали, что, если офицер СС пришёл лично для конфиденциальной беседы с Георгом, из этого могут быть лишь два выхода. Выйти из этого кабинета – и больше никогда не вернуться, или выйти – и через несколько недель вернуться титулованным учёным и героем рейха. Не нарушая тишины, Георг мысленно попрощался с каждым из них, повернулся к своему столу и вновь вспомнил Габриэлу. «Я ведь должен буду её оставить на неизвестное мне время. Надеюсь… – он подошёл к столу, сел в кресло и стал прокручивать в голове события последних месяцев их совместной жизни. – Надеюсь, на короткое». В последнее время Габриэла была не та, что раньше. Она находила разные отговорки, когда Георг заводил разговор о желании завести детей, говоря, что ещё рано и она не готова. Её интерес к нему тоже заметно остыл. Создавалось впечатление, что она готовит его к расставанию. Он чувствовал это, но всеми силами пытался найти что-то общее, что могло скрепить их союз. Она больше не просила его рассказать что-нибудь интересное о других странах, как это было раньше, когда он, ещё будучи студентом, много читал о странах юго-востока. А она, любопытная красавица, завороженно слушала его часами. Не было той прежней нежности в их отношениях. «Может, именно так должно всё закончиться? Может, это будет ей облегчением? И её отец. Он тоже будет бесконечно рад, если я уеду и не вернусь. Чёрт! Что за мысли? Почему я не должен вернуться? Может, этот отъезд вообще какая-нибудь мелочь, и я вернусь через пару недель. Не на смерть ведь меня отправляют. Хотя все эти СС и гестапо, там чёрт ногу сломит. Чем они там занимаются? Одни воюют, другие что-то выискивают и вынюхивают. Ладно, буду исходить из худшего, с надеждой на лучшее. Что взять с собой? – Он пробежался взглядом по столу, усыпанному стопами книг и различной документацией. – Что тут взять? Мусор! Пусть всё остаётся. Всё равно всё пустое. Вернусь – продолжу, нет, так нет. Всё!» Он встал и, оставив свои мысли о работе на рабочем столе, вышел из кабинета. Теперь он шёл к любимому человеку и имел лишь одно желание – до завтрашнего утра счастливо провести время со своей женой. Он даже не стал думать о том, как он должен ей сказать о своём таинственном отъезде и о чём они будут разговаривать весь вечер, а может быть, и ночь. Он просто хотел вдоволь наглядеться на свою красавицу-жену и надеялся на взаимность. Выйдя на улицу торопливыми и большими шагами, он не замечал ни прохожих, ни коллег, здоровавшихся с ним, проходящих мимо и оборачивающихся ему вслед, не получив ответа. Он считал время, которого вообще не оставалось. Ему казалось, несмотря на то, что он почти бежал, что время летит неимоверно быстро, а он не может продвинуться вперёд. «Может, нам с Габриэлой сбежать? – подумал Георг, остановившись. – Может, сбежать?» Обдумывая внезапно залетевшую в его голову мысль, он обернулся и огляделся вокруг. Ведь одна лишь мысль обмануть СС вызвала чувство опасности и слежки за ним. Он двинулся дальше и теперь уже вглядывался в лица и в глаза прохожих. «Думай только о ней, и всё. Куда сбежать? Что за глупость». Георг подбежал к отходившему от остановки трамваю и, запрыгнув на подножку, поехал, выигрывая своё утекающее время. Открыв входную дверь, он с порога окликнул жену:

– Габи, ты уже дома? Мне пришлось раньше вернуться. Создались непредвиденные обстоятельства, и я должен буду завтра уехать, возможно, надолго.

Говоря всё это, он ходил по комнатам дома, предоставленного Габриэле её отцом. Габи не отзывалась.

– Милая, ты дома?

Жены дома не было. Чтобы не терять время, он вынул из кармана полученный от офицера список и быстро осмотрел его содержание. «Что тут читать? Сказал бы просто взять сменное бельё да мыло с полотенцем».

В течение нескольких минут он собрал сумку и, войдя в свою рабочую комнату, бросил её на стоящий рядом с рабочим столом стул. Сел в кресло, оглядел рабочий стол: «В инструкции о книгах ничего не сказано. Неужели, неужели придётся всё бросить? Как я могу это бросить? Столько ценного материала, весь этот колоссальный труд. Как так? – Георг ещё раз прокрутил в голове весь разговор с офицером СС. – Он сказал об отъезде, возможно, очень долгом, но ведь не навсегда. Зачем я себя накручиваю?» Пытаясь успокоиться и настроить себя на скорейшее возвращение, в глубине души он чувствовал, что это будет путешествие в один конец. Вот уже несколько лет Георг работал в университете, где он со своей группой научных сотрудников выполнял правительственный заказ, чем в то время занималась большая часть гуманитарных институтов рейха, он составлял новую историю великой Германии. Материал доставлялся в больших количествах, и вся группа просто не успевала перерабатывать и описывать новоделы древнегерманских артефактов и текстов. Георг хоть и не имел большого практического опыта в истории и археологии, но даже своим неопытным взглядом видел, что все так называемые артефакты являлись хорошими подделками. Говорить об этом было запрещено, поэтому он просто выполнял свою работу. Его угнетало то, чем он занимался. Ведь во время учёбы в университете он представлял свою будущую работу совсем по-другому. Но теперь, понимая ситуацию военного времени и нагнетаемой идеологии, нужно было выполнять то, что приказывали сверху, и бросить работу он не имел права, поэтому каждый день, вместо написания действительной истории, к чему он так долго стремился, писал вымышленные сказки. Но дома, на его рабочем столе, лежали настоящие артефакты, и только здесь, в течение последних нескольких лет после посещения дяди Вольфхарта, сперва в его малюсенькой комнате, в которой он проживал студентом, а затем в этом рабочем кабинете он отдавался стихии, поглотившей его с головой. Он нашёл своё призвание в познании исторических событий европейских народов через слово.

Вернувшись тогда из Роггова и разложив на столе полученные от дяди книги, для начала он решил, что начнёт с генеалогического древа, вписанного в старую хрупкую тетрадь. Читая с конца в начало, произнося имена и фамилии людей, являвшихся его предками, он удивился тому, что из всех их он знал лишь отца с матерью и дядю Вольфхарта. «Господи! Я вообще ничего не знаю о себе. Если я не знаю прошлого моей семьи, какое я могу иметь право писать о глобальном прошлом?» Он листал далее, уже не читая имён, но лишь вглядываясь в написание текста, в письменные знаки, которые изменялись частично, затем в большем объёме, и, в конце концов, дошло до того, что он смог прочесть лишь пару букв в слове, но не мог понять смысл. Ведь кроме имён было множество комментариев, которые, скорее всего, несли основную, фундаментальную информацию о происхождении и, возможно, переселении тех людей, о которых говорили древние страницы.

Со временем появилась структура подхода к изучению. За основу был взят факт проживания всех записанных в родословной книге предков на территории севера и северо-востока Германии, возможно, части Дании. Начал Георг с изучения всех возможных карт, как современных, так и раннего Средневековья, всех, которые только смог достать. Неделями сидел в архивах и читальных залах библиотек. Через лупу, неимоверно напрягая зрение и непрерывно записывая, он изучил множество карт, от Птолемея и Меркатора до Лоттера, а также актуальные карты территорий Европы. Затем, разбирая свои записи, он путался в изменениях границ как самой Германии, так и соседних государств. Они то пропадали, будучи поглощёнными, интегрированными в другие, то появлялись вновь, но уже в других границах. Территории расселения лангобардов, вандалов, силингов, ободритов и других племён путали понимание за отсутствием точных исторических данных. Даты разнились на сотни лет, и у Георга ничего не складывалось. Сотни топонимов со славянским происхождением на территории Германии прописывались на латыни, итальянском, французском языках, и сложно было понимать их значение. Шли недели, месяцы догадок и головоломок. Стало понятно лишь то, что все эти территории были издревле заселены славянскими народами, которые в раннем Средневековье овладели огромными территориями, включая Северную Африку. Через семь месяцев интенсивного труда он понял, что в одиночку осилить такой пласт информации ему будет не по силам, и рассказал о своём тайном проекте хорошему знакомому и сокурснику Паулю Шмитту.

Когда-то его родители эмигрировали из России во Францию, где по прошествии нескольких лет развелись, а затем мама Пауля вышла второй раз замуж, и они переехали в Германию к его отчиму. Фамилию отца он оставил, хотя, по настоянию отчима, пришлось записать её в немецком переводе. В действительности его звали Павел Кузнецов, и в среде друзей он предпочитал называться Павлом. От него Георг усвоил интерес к русскому языку и просил его при общении чаще и чётче произносить русские слова, которые он повторял вслух и практически сразу запоминал. Русский давался Георгу намного легче китайского и хинди. Рассказав Паулю о своём тайном проекте, Георг понял, что принял правильное решение и что сделать это нужно было уже давно. Он раскрыл для себя кладовую знаний в направлении топонимики и старославянской образной азбуки. Раньше Пауль рассказывал, что его отец также перебрался из Франции и проживал недалеко, в Дармштадте. Но о том, что он имеет огромный запас знаний в области славистики и отлично владеет старославянским письмом, которое, как выяснилось, называлось «образами», Пауль не рассказывал никогда. Просто никогда не возникал разговор в этом направлении.

Пролистав рукописи, Павел уверил Георга в том, что сможет ему помочь. Все записи и комментарии в корневище древа были написаны старославянской буквицей, и он сразу, хоть и с трудом, но начал читать имена и комментарии к ним. Через несколько вечеров они смогли довольно далеко продвинуться и пришли к выводу, что в этой древней рукописи параллельно были прописаны два генеалогических древа. Одно исходило действительно от Никлота, а второе – от его среднего сына Вартислава. Хотя в первом, основном древе Вартислав был также прописан, но его линия продвинулась лишь на одну строчку вверх. Его сын Никлот первый не оставил после себя наследников, и родовая ветвь Вартислава в основном древе Никлота была закончена. Но вот параллельное древо, которое произрастало от Вартислава, независимо от основного Никлотского древа разрослось и дошло до наших дней. Возникло предположение, что древний предок Георга Вартислав имел незаконного сына, имя которого было Радомир. Но вот кто начал записывать и вести родовую книгу, пока не было понятно. Также чётко прослеживалась германизация родовых имён. После гибели Никлота, затем казни Вартислава и после, когда старший сын Никлота Прибислав, оказавшись, как он думал, в безвыходной ситуации, принял христианство и условия саксонского герцога Генриха Льва, Прибислав остался жить и править землями Мекленбурга, но уже не разрешалось носить и передавать по роду славянские имена. И уже один из внуков Прибислава получил германское имя, а дальше и имена были германизированы, и написание их перешло на латиницу. В то время, как параллельная линия Вартислава была прописана буквицей и имена в ней оставались славянскими, по расчётам Георга, почти до конца восемнадцатого века. За исключением редко встречающихся германских имён, большей частью женских, линия Вартислава осталась славянской. К ней и принадлежал род Георга. Павел владел церковнославянским письмом, но и он во многих местах текстов комментариев заходил в тупик и предложил показать семейную реликвию Георга своему отцу, сказав, что в церковнославянском всего сорок буквиц, а отец знает всю матрицу из сорока девяти образов со всеми образными значениями и наверняка поможет разобраться с текстами глубже. Павел также смог разобраться с названием деревни Роггов.

– Понимаешь, Георг, кроме образности буквиц, старорусский, да, в общем, и все старославянские языки имеют ещё и слоговую образность. Его и называют образно-слоговой язык. Каждый слог чаще всего имеет свой образ, и так создаются аббревиатуры. К примеру, в названии Роггов, я вижу, три слога, несущих образность. Думаю, что одна буква «г» была добавлена позже, а так получается РО-ГО-В. Где РО обычно означает род или принадлежность к роду, ГО есть движение, развитие, путь, ну а В – это всегда ведание чего-либо, глубинное знание. Образный ряд по смыслу читается с конца в начало, как в арабском языке. Вот так мы получаем образ названия твоей деревни. Род, Ведающий, или знающий пути, или направление путей.

– Это невероятно! Павел, это просто чудо! – воскликнул Георг, обняв своего друга. – Ты знаешь, что мне говорил мой дядя? Он сказал, что раньше Роггов заселяли люди, понимающие в навигации. Они знали толк в морских путях, и их брали в море в качестве штурманов или навигаторов. Поэтому всё сходится. Это невообразимо, Павел! Ведающий Пути Род, – с наслаждением, тихо произнёс Георг.

Через две недели отец Павла, Николай Петрович Кузнецов, сам приехал в Гейдельберг, чтобы сообщить сыну о срочном отъезде из Германии, но не стал говорить, куда. Сказал лишь, что жить с русскими корнями в Германии стало невозможно. Только недавно закончилась гражданская война в Испании, где Германия играла не второстепенную роль, и к тому же СССР в Испании был врагом Германии. Аннексия Австрии, части Чехословакии, теперь нападение на Польшу, а дальше всё понятно. Дальше СССР, и Николай Петрович был уверен, что договор о ненападении не остановит Гитлера. Этнические чистки проводились повсеместно, и отцу Павла уже не раз приходилось скрываться. Поэтому, бросив всё в Дармштадте, он приехал к сыну попрощаться и сообщить, что покидает страну. Павла Георг больше не тревожил, так как видел его переживания за отца. Он не знал, смог ли его отец перебраться через границу, где он сейчас и увидятся ли они когда-нибудь.

Пауль рассказал Георгу лишь это о своей встрече с отцом и извинился за то, что не получилось поговорить о вопросе его родословной. Но сказал, что отец привёз ему некоторые личные вещи, и среди них много полезного для расширения знаний по истории и вообще по мирозданию. Протянув Георгу небольшую книжку, сказал, что это от отца и он дарит её Георгу на долгую память. Это была нашумевшая в начале века книга индийского брахмана и учёного Бал Гангадхар Тилака «Арктическая родина в Ведах», изданная на английском языке. Ещё через неделю Павел пропал. Георг несколько раз ходил к нему домой, но там никто не открывал. Ещё через неделю, от знакомых, Георг узнал, что Пауль в очередной раз подрался с тремя молодыми штурмовиками СС. До войны их называли коричневорубашечниками, и он сильно повредил их лица. Тогда Георг ещё раз постучался в дом Пауля, и наконец дверь открыли. Его отчим, господин Набер, всегда очень хорошо относился к Паулю и сильно любил свою жену Елену. При виде Георга у него потекли слёзы, и он произнёс лишь, что Пауль арестован без права свиданий и что Георгу лучше уйти. Извинившись, он закрыл дверь.

Обеспокоенный этой новостью, Георг пошёл разыскивать Пауля, но в полиции порядка ответили, что за такого рода преступление заключённые находятся под ведомством полиции безопасности, или гестапо, и сразу посоветовали оставить поиск в интересах его личной безопасности. Этот удар надолго выбил Георга из колеи и повлиял на сдачу выпускных экзаменов. Профессору Шахермайеру о Пауле Георг не сказал ни слова. Тот был ярым нацистом и не понял бы его переживаний, но всё же, заметив подавленное внутреннее состояние Георга и понимая, что он знает материал на отлично, поддержал его; Георг получил диплом Гейдельбергского университета, с которым в первую очередь поехал на могилу отца в Саарбрюккен. Затем полетели счастливые недели и месяцы с Габриэлой. Сколько бы времени они не проводили вместе, его всё равно не хватало. Возвращаясь домой после свиданий, они писали друг другу письма и при следующей встрече обменивались ими, а затем, с трепетом в душе, ждали момента, чтобы прочесть их. Ведь в письмах они описывали свои чувства, о которых ещё не решались друг другу сказать. Германия напала на Советский Союз, и Георга хотели забрать в солдаты, но помог всё тот же профессор Шахермайер. Он договорился с нужными людьми, и Георга приняли на работу в университете. Шахермайер активно занимался разработкой теории расового превосходства, и ему нужны были молодые амбициозные специалисты для написания истории германской расы.

В то же время господину Бауманну, отцу Габриэлы, молодой специалист-историк был не нужен совершенно. Он сильно расстроился, узнав, что Георг не пойдёт на фронт и останется работать в Гейдельберге, а значит, будет путать его планы, связанные с личной жизнью его дочери. Жених без рода и денег его совершенно не интересовал, и он не желал слушать, когда его жена вместе с Габриэлой отстаивали не соответствующего семейным традициям Бауманнов Георга. Закатывались семейные скандалы со слезами и всеми вытекающими последствиями. Вода камень точит, и через какое-то время господин Бауманн согласился стать тестем Георга. Была лишь скромная церемония венчания. Свадьбы с платьем и гостями не было. Молодые этого и не желали, а новоиспечённый тесть с радостью поддержал их, говоря себе, что союзу долго не продержаться и незачем тогда нести бессмысленные расходы.

Главным условием, выставленным Габриэле в обмен на отцовское благословение выйти замуж за Георга, было удержание её девичьей фамилии. Она безоговорочно согласилась и осталась госпожой Бауманн. Из своих активов господин отец Габриэлы выделил небольшой дом, который записал только на неё и разрешил Георгу, как мужу её дочери, жить в нём без всяких прав на претензии по наследству. Молодых все эти проблемы с капиталами совершенно не интересовали, они просто наслаждались друг другом и тем, что им не нужно было больше расставаться не ночь. А господин Бауманн стал водой и начал точить камень в своих интересах, регулярно беседуя с дочерью об их семейных традициях и его желании ввести её в банковский бизнес, хотя во время войны он был на краю гибели. О текущих проблемах в банке он ей, конечно, не говорил, но был уверен в скором завершении войны с русскими, разгроме СССР и будущих перспективах послевоенных инвестиций, которые всегда приносят огромные прибыли.

Медовый месяц, который молодые провели дома, закончился очень быстро и незаметно. Начались будни. Георг ходил на работу в университет и, соскучившись по красавице-жене, каждый вечер бежал с работы домой, незаметно прихватив с какой-нибудь клумбы пару цветков. Он боготворил Габи и не мог насытиться её прекрасными синими глазами. Но, несмотря на пылавшие чувства, Георг находил немного времени для изучения древней семейной реликвии. Кроме этого, он прочёл книгу, подаренную ему Павлом, и фундаментально поменял своё отношение к истории на евразийском континенте. Содержание книги Тилака «Арктическая родина в Ведах» чем-то напоминало ему новую историю германо-арийской расы, которую он создавал в университете под руководством профессора Шахермайера и, конечно, СС. Тилак был человек, не заинтересованный в превосходстве рас, и писал он не об индусах или арийцах. Он писал об астрономических явлениях и географии тех времён, описанных в древнейших книгах «Авеста» и «Веды», написанных на санскрите, к которым он как брахман имел доступ и мог их читать. В книге не было ни слова о превосходстве одних над другими. Книга говорила лишь о природе и природных явлениях того давнего времени, когда люди, выйдя из Заполярья, заселили весь континент. Профессиональное любопытство не могло оставить Георга в покое, и он начал разбираться, кто же были те люди, жившие на Крайнем Севере и имевшие высокоразвитую культуру.

Однажды вечером, сидя за своим рабочим столом, Георг задумался над тем, что уже долго работает над темой, полученной от его дяди, и решил подсчитать свои успехи. Он разобрался с названием Роггов. Ему удалось разобраться, кто был родоначальник их родового древа и как его звали. Выяснил, что по линии Прибислава род слился с линией российской монархической семьи Романовых и даже, в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков, большая часть Мекленбургской династии проживала в России. А после Ноябрьской революции в Германии исчезла монархия и появилась республика, вслед за которой стала угасать Шверинская ветвь Никлотского рода, оставив брызги лишь в России. Георг вспомнил Павла Кузнецова, сгинувшего в неизвестность в шестерёнках гитлеровской машины. Он вспомнил, как Павел говорил о русской земле, называя её матерью. «Интересно, почему у русских земля – мать, а у нас, у немцев, – отец. Фатэрланд». И вдруг он вспомнил ещё одно высказывание Павла. В то время, когда он рассказывал о буквицах, об образности русского языка, Георг не мог понять, что это значит. Тогда Павел привёл один пример.

– Это так же, как и имя твоего дяди Вольфхарт, оно состоит из двух осмысленных слов – «волк» и «твёрдость», это и есть образы имени, образы выстраиваются из буквиц и слогов. Каждая буквица есть образ, несущий большой пласт информации о мироздании, а в сочетании буквиц в слоги эти образы трансформируются и преображаются. Вот, к примеру, женщина рождающая. «Рождающая» состоит из трёх буквенно-слоговых образов. Ро, Ж, Дающая. Это значит Роду Живот (Жизнь) Дающая. Это начало материализации Божественной мысли, исток. Не зря ведь первые строки у Иоанна звучали: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Зная слово и его образ, можно разобраться во всём. Слово есть ключ к пониманию мироздания. И в истории с твоим родовым древом тоже. Ведь слово есть не что иное, как материализованная мысль. И опять у нас из слова «материализация» появился корень «мать». Поэтому, Георг, Земля в русском языке материализует всё. Ведь слово «мать» – такой же образ. Во-первых, мягкий знак в конце слова есть образ «Ерь», он означает законченное творение. Буква Т несёт образ «Твёрдо» и означает – утверждённая, материализованная форма чего-либо. Буква А – это первый, божественный образ «АЗЪ» и означает он Исток, Божественное начало, Бог, живущий на земле, а буква М есть образ «Мыслить», он говорит сам за себя. Ну вот так у нас появилось объяснение образа слова «Матерь» – «Сотворившая и утвердившая изначальную божественную мысль» или, другими словами, «Проявляющая изначальную Мысль», а изначальное – это всегда божественное. Ну? Как тебе? Понял теперь немного, что такое образный язык? Судя по твоему родовому древу, это и твой язык, ведь Никлот на нём раньше говорил. Это я тебе так, по верхушкам языка нашего пробежался. В глубину этих слов можно ещё очень далеко идти. С отцом бы моим встретиться, он очень много знает об исконном языке. Уверен, что он бы тебе за два часа перевёл всю тетрадь, включая комментарии.

Георг почувствовал крепкую, настоящую зацепку, по которой он сможет добраться до завершения своего исторического расследования. «Почему человек не воспринимает истину сразу? Почему он теряет время, прослушав или проглядев её? Может быть, для того, чтобы вернуться и пройти путь осознанно? Боже мой, сколько я потерял времени, изучая кем-то нарисованные карты в различных исполнениях, а может, и с различным умыслом. Как этому доверять? Как должен историк доверять тому, что кто-то создал в своих интересах или на заказ? Что карты, то и летописи. В слове нужно искать историю! Вот, к примеру, «из земли вышло, в землю и уйдёт». Раз род Никлота на русские земли ушёл, значит, из них он когда-то и вышел. Всё возвращается на круги своя. И написание нашей родословной это хорошо подтверждает». Порассуждав и сделав выводы, Георг решил в будущем подходить к изучению исторических вопросов через слово, которое ему предстояло познать. Слово того народа, который уже несколько веков подряд, а также в данный момент пытается уничтожить следы, связывающие его историческими и языковыми корнями с его предками, славянами.

Через того же профессора Шахермайера Георг нашёл множество старинных русских книг, написанных на церковнославянском, а также старинные учебники по старославянской буквице, которые Шахермайер достал по знакомству, в каком-то архиве, и сказал, что возвращать не нужно. Это был лучший подарок, какого желал себе Георг. Он стал интенсивно изучать этот древнейший, образный вид письма, как восприятия мира и Вселенной. Это поражало его своей бесконечностью и позволяло делать исторические, но прежде всего этнографические открытия единства языка немцев, поляков, датчан, не говоря уже о восточно- и юго-восточных славянских народах. Единый в прошлом язык, как фундамент для надстройки культуры и быта всех народов Европы и России, которая в совсем ещё недавнем прошлом называлась Тартарией, восхищал ненасытное познанием истории сознание Георга. Он был переполнен эмоциями от новых открытий, которые абсолютно логично складывались в общую картину. Но не мог об этом говорить. Он не мог себе позволить говорить об этом, даже с друзьями, так как эти его мысли и выводы полностью противоречили текущей линии сотворения истории великой Германии. Тогда он решил всё излагать на бумаге для себя и для дяди Вольфхарта, которому он пообещал разобраться и выяснить прошлое своего рода. Ему было жаль, завтра уезжая в неизвестность, оставлять столь огромный труд, на создание которого он потратил не один год. Георг завернул старинную родословную тетрадь в несколько свежих газет и, открыв свою собранную походную сумку, аккуратно спрятал свёрток меж личных вещей. Затем, сложив все материалы в несколько больших, тяжёлых стопок, он связал их верёвкой, обернул бумагой и, написав на них: «Габриэла, пожалуйста, сохрани на будущее», оставил лежать на своём письменном столе. Ему оставалось лишь надеяться, что в случае его невозвращения рано или поздно она начнёт разбирать его вещи и, прочитав написанное, сохранит столь важные рукописи учёного, историка-слависта, её мужа, Георга Хайденкампа. Открылась дверь, и в комнату вошла его красавица, ненаглядная Габи:

– Ты уже дома? Так рано? Я не знала, что ты вернёшься раньше. Что-то случилось? Что за сумка? Ты собираешься уезжать? – засыпала его своими женскими вопросами, не дав ему возможности отвечать последовательно, Габриэла.

– Ты знаешь, я должен тебе что-то рассказать. Да. Я должен буду завтра уехать, даже не знаю, куда и на какое время.

Выпалив все вопросы, Габриэла вышла из комнаты, как будто не собиралась слушать ответы на них. Георг пошёл за ней, на ходу рассказывая о произошедшем с ним сегодня. Она, молча переодеваясь в домашнюю одежду, стоя к Георгу спиной, давала ему понять, что слышит его, но не очень сильно интересуется тем, о чём он говорил.

– А я у родителей была, – перебив рассказ Георга, произнесла Габи. – Ты знаешь, папа вновь предложил мне войти в его банковское дело. Он хочет, чтобы это осталось семейным предприятием, и считает, что мне необходимо постепенно вникать в дела. Я бы очень хотела. Особенно в последнее время я поняла, что мы с папой совершенно одинаково думаем. И мне стало нравиться то, чем он занимается. Что ты скажешь?

Георг стоял в дверном проёме позади своей красавицы Габриэлы, взирал на неё и восторгался её красивым телом. Он не хотел думать о том, что завтра уедет и очень долго, а может, и больше никогда не увидит её. Медленно подойдя к ней, не переставая что-то говорившей и копошащейся в платяном шкафу, нежно обнял её за талию, прижал к себе и тихо прошептал ей в ушко слова любви. Габриэла спокойно освободилась из его объятий, повернулась к нему лицом и холодно произнесла:

– Я знаю, дорогой, что ты меня любишь. Ты ведь мне об этом каждый день говоришь. А что ты скажешь о предложении моего папы?

Затем вновь отвернулась и, накинув на плечи лёгкий домашний халат, не дожидаясь ответа на вопрос, вышла, оставив Георга стоять одного посередине комнаты.

– Да ради бога. Почему я должен иметь что-то против ваших общих с твоим отцом интересов? Если желаешь и тебе это нравится, то делай это. Более того. Мне кажется, что ты спрашиваешь меня просто формально. Решение уже принято господином Бауманном. Не так ли? – спокойно, слегка повернув голову в сторону ушедшей Габриэлы, сказал Георг. Она тут же вернулась в комнату и в тоне претензии спросила у мужа:

– Почему у тебя сегодня такое плохое настроение?

– Габриэла! Я завтра утром уезжаю. Не знаю, куда и на какой срок. Сказали, что, возможно, надолго, – немного помолчав, глядя жене в глаза, надеясь найти в них возможное удивление или расстройство от услышанного, ноне увидев ни того, ни другого, добавил: – Я думаю, навсегда. У меня предчувствие такое.

Помолчав некоторое время, она отвела взгляд и произнесла:

– Ну вот, наконец-то ты попал в большую и долгую экспедицию. Я рада за тебя. А пока ты будешь в отъезде, я смогу с головой погрузиться в банковские дела. Папа сказал, что он постепенно будет мне всё объяснять, дело ведь такое, серьёзное. С налёта такими делами не занимаются. Деньги любят покой. Так папа всегда говорит.

– А тебе не интересно?.. Да что там. Ладно. Всё понятно. Тебе вообще больше ничего не интересно. Габи, давай поговорим. Пожалуйста, давай поговорим о нас. Ведь в последнее время нас, тех, которые были ещё год назад, не стало. Мне кажется, что нас больше нет. Нет этого восторга, этого взрыва, этой сказки. Нет даже привычки друг к другу, которая появляется у некоторых семейных пар после долгих лет совместной жизни. Знаешь, что это? Это когда о любви уже забыли, а раздельно жить не хотят. Вот и живут друг с другом по привычке. Но ведь и этого у нас нету. Куда всё делось? Куда всё делось за такое короткое время? Три года! Ведь это, по отношению ко всей жизни, ещё медовый месяц. А у нас конец. Что случилось? Я уезжаю. Говорю тебе, что, возможно, навсегда, а ты решила проблему с пользой. Будешь заниматься банковскими делами с папой. Ну что ты плачешь? Я ведь не хотел тебя обидеть. Прости.

Опустив глаза в пол, Габи громко всхлипывала, утирая слёзы. Георг, тут же обняв, прижал её к себе и, наслаждаясь запахом её волос, глубоко вдохнул, также пытаясь успокоить себя.

– Пройдём в комнату. Сядем и спокойно поговорим.

Уселись вполоборота друг к другу на диване, Георг утёр её застывшие на щеках слёзы, поцеловал её и спросил:

– Габи, что с нашими отношениями? Скажи мне. Что я делаю не так? Почему ты так охладела ко мне? У меня создаётся впечатление, что ты просто терпишь. Ты не хочешь быть со мной, но терпишь. Зачем? Я понимаю, что ты привыкла жить по-другому. Ты купалась в достатке, а теперь твой муж зарабатывает только на то, чтобы прожить месяц до зарплаты. Я убираюсь в доме, потому что ты не можешь и никогда этого не делала, а уборщицу мы не можем себе позволить. Я вижу, что, столкнувшись с реальностью супружеской самостоятельной жизни, ты разочаровалась и, мне даже кажется, напугалась. Но ты ничего не говоришь. Просто уходишь к родителям, потому что ты скучаешь по той жизни. Тебе её не хватает, и ты хочешь её вернуть. Я всё вижу. Ты говори со мной, пожалуйста.

Габриэла подняла взгляд и несколько секунд молча глядела Георгу в глаза. Аккуратно вытерла с глаз потёкшую со слезами тушь. Глубоко вздохнула, задержав на мгновение воздух в лёгких, чтобы выровнять дыхание, и, крепко взяв Георга за руку, выдохнула:

– Ты прав, дорогой. Ты полностью прав. Я всё время видела, как ты стараешься. Несмотря на твою работу, на эту проклятую войну, которая, к счастью, нас не касается, на гору обязанностей, которые ты молча выполняешь за меня, на все другие проблемы. Ты всё равно находишь для меня нежность и любовь. Я благодарна тебе и буду помнить это всегда. Ты прав. Дело во мне. Я сломалась уже давно. Ещё до того, как стала твоей женой. Я сломалась и встала на сторону папы. Ты хочешь детей. Я тоже хотела бы, но он мне запретил. А перечить ему я не могу. Потому что боюсь остаться без средств. Ты знаешь, я поняла, что между нами был просто роман. Очень красивый, долгий роман. Но мы не друг для друга. Мы разные. Очень разные. Я давно хотела с тобой об этом поговорить, но боялась тебя обидеть.

У Георга по щекам лились слёзы. Он гордо слушал запоздавшие откровения своей жены, глотал горечь правды, но продолжал любить её. Он понимал, что разговор, на который он вывел её сам, этот день, а также предыдущая ночь – последние в их жизни. Георг понял, что если бы и не его завтрашний отъезд в неизвестность, то он всё равно ушёл бы из этого дома, самое позднее, завтра. Ушёл бы, унеся с собой образ его первой и единственной любимой женщины.

– Решение принято уже давно. Я должна тебя покинуть. Папа спрашивает меня каждый день, сказала ли я тебе об этом. Он, он даже переживает… Извини… – Габриэла также не сдержалась и разразилась горестным рёвом, который обычно приводит к успокоению перенапряжённой психики. – Прости меня, дорогой! Прости! – Она бросилась к Георгу и, обняв его, начала целовать и гладить его мокрое от слёз лицо. – Прости! Прости! – Она утирала его слёзы, размазывая их по всему лицу, и продолжала одержимо целовать. Меж поцелуев она говорила: – Я не хочу. Понимаешь, не хочу. Но мы должны. Я должна оставить тебя. Прости! Прости! Но пока ты ещё здесь, я хочу тебя любить. Как раньше любить.

Время вернулось назад. Аккуратно, но с силой любовной страсти положило их на брачное ложе и остановилось до следующего утра. Он, любивший её безусловно и принявший путь, уводивший его от неё навсегда. И она, любившая его, но не осмелившаяся признаться себе в этом. Побоявшаяся быть отвергнутой жёстким отцом и потерять зону комфорта. Они, сказавшие друг другу всё, что нужно было сказать, и сделавшие всё, что нужно было сделать, любили, наслаждаясь друг другом, осознавая, что происходит это в последний раз.

18

Поглядев на часы, затем в окно, он встал, оправился, глубоко вздохнув и подойдя к двери, за которой спала Габриэла, молча постоял некоторое время. Что-то говорило ему: «Она уже не спит и так же, не попрощавшись, ждёт твоего ухода». Он приложил пальцы правой руки к губам и, оставив на них поцелуй, приложил их к двери, за которой находилась его любимая женщина, вспоминая их прошлые пламенные поцелуи. «Счастья тебе, на всю твою жизнь», – прошептал он, взял походную сумку, вышел, не взяв ключей, и тихо прикрыл за собой дверь. За спиной щёлкнул замок двери. Георг ещё раз обернулся, оглядел дверную ручку и замочную скважину. Он знал, что больше не вернётся в этот дом, но не знал, что с прощальным щелчком дверного замка был включен механизм – другими словами, была запущена вселенская программа, которая через много лет всё расставит на свои места.

Машина подошла ровно в назначенное время. По совету вчерашнего офицера Георг быстро запрыгнул в машину, дверь он закрывал уже на ходу. Водитель с пробуксовкой рванул с места и сразу начал кружить по переулкам. Несколько минут машина бессмысленно каталась по улочкам района и в конце концов взяла направление на Франкфурт-на-Майне. Георг поздоровался с водителем и назвал своё имя. Тот молча глядел на дорогу, делая вид, что не слышит. Хотя теперь уже бывший тесть Георга был богат и имел два довольно солидных «мерседеса», Георгу не посчастливилось поездить в богатом автомобиле. Это был первый раз в жизни, когда его забрали из дома на шикарном автомобиле. Поняв, что собеседника в кабине нет, он стал разглядывать салон и внутреннюю отделку автомобиля. Проехав Франкфурт, автомобиль взял направление на Гиссен, а затем на Зауэрланд.

С беспокойством в душе Георг разглядывал красивые осенние пейзажи гористого региона. Из салона автомобиля ему ещё не приходилось наблюдать красоту сентябрьской природы. Со временем ландшафт выровнялся, и дорога повела в сторону города Падерборн, а затем, начав извиваться, привела в небольшой населённый пункт, перед въездом в который стоял пропускной пункт. Водитель, предъявив документы и пожаловавшись на почти непрерывный шестичасовой автопробег солдату охранной службы гестапо, проехал под поднятый шлагбаум.

– Могу я узнать, куда вы меня привезли? Ведь, не сбегу уже никуда. – в надежде получить ответ спросил Георг.

Машина поехала по улочкам на подъём, и Георг увидел идущих по дороге заключённых. В полосатых, грязных и порванных робах, выстроенные в строй, в сопровождении вооружённых солдат, шли заключённые. Но среди жителей. Такого Георг ещё никогда не видел. Он слышал о концентрационных лагерях, но вот так, рядом с собой, воочию, никогда.

– Это русские пленные? – не надеясь на ответ, всё же спросил Георг.

– Всякие, – коротко выдавил из себя, видимо, также уставший от долгого молчания водитель.

– Ужас, это же ужас, – тихо говорил сам себе Георг. – Мы в концлагере? Вы привезли меня в концлагерь?

Водитель поглядел на Георга в зеркало, помолчал мгновение и вновь очень коротко ответил:

– Да.

Через некоторое время на вершине, куда они заехали, перед взором Георга встал старинный замок или крепость. Машина преодолела ещё один контрольно-пропускной пункт и въехала на территорию замка.

Солдат-водитель молча вышел из автомобиля и, обойдя вокруг, открыл Георгу дверь:

– Следуйте, пожалуйста, за мной, господин Хайденкамп.

Закрыл дверь и, положив руку на кобуру, расстегнув её, соблюдая дистанцию в три шага справа, стал сопровождать чувствовавшего себя уже пленным Георга. Подойдя к массивным дверям, у которых стоял здоровенный охранник с расставленными ногами и автоматом на груди, водитель предъявил ему какой-то документ, тот оглядел Георга с ног до головы и, отдав честь, распрощался с водителем, который тут же развернулся и ушёл. Георг не понимал, как он должен себя вести. Его передали, как какую-то вещь, из рук в руки, не спросив его ни о чём. Затем провели обыск вещей, одежды, заставили снять обувь и верхнюю одежду. Разговаривать было нельзя, тем более задавать вопросы. Сообщили, что личные вещи пока останутся внизу и что с ними ничего не случится. Дежурный офицер поднял трубку телефона, сказал, что всё готово, и вновь положил трубку. В комнату вошёл офицер СС и предложил пройти с ним наверх. Георг не мог понять, где он оказался. Водитель сказал, что это концлагерь, но в этом замке было что-то другое. Поднявшись по винтовой лестнице внутри сторожевой башни замка, они вышли в длинный коридор, в котором вдоль стен, почти у каждой двери, стоял вооружённый солдат охраны. Дойдя до середины коридора, один из охранников выкинул правую руку вверх, выпалив «Да здравствует Гитлер», повернулся, открыл дверь и встал смирно. Офицер встал у двери и пригласил Георга войти в кабинет. В голове «пленного» историка было пусто. Он не понимал, куда и зачем его привезли. Он даже не ощущал усталости от дальней дороги. И не задумывался над тем, кого он увидит в этом кабинете. Три шага, которые потребовались ему для того, чтобы войти в кабинет, показались нескончаемым мучением, ведущим его в страшную темноту. Он вошёл, глядя строго перед собой, не решаясь оглядеть кабинет и присутствовавшего в нём человека.

– Оооо! Маленький Георг! Ну, здравствуй, Георг! Здравствуй, дружище!

Георг повернул голову в сторону неожиданного приветствия в его адрес и опешил. Встав из-за письменного стола, с распростёртыми для объятия руками, с естественной улыбкой и искренней радостью на лице к нему шёл его старый и забытый знакомый, Вальтер Шелленберг.

– Дружище! Как я рад вновь видеть тебя. Видишь? Жизнь, вновь свела нас. Это разве не знак, а? Мне кажется, знак. Ах да. Как ты добрался? Устал, наверное? Я всегда устаю как собака, когда сюда еду. Ну ничего. Отдохнёшь сейчас. Пить или кушать хочешь чего?

Георг не знал, как себя вести. Понимая, что Вальтер его старый знакомый и ничего страшного не должно случиться, чувствовал он себя всё равно как пленный и стоял молча, не способный выдавить из себя даже приветствия, глядел на радостного Шелленберга.

– Да расслабься ты уже, Георг! Расслабься, пожалуйста. Мы несколько лет не виделись, а ты стоишь как столб. Расскажи, как живёшь, и вообще. Ну поздоровайся хотя бы со мной, – рассмеявшись и взяв в руку трубку телефона, пошутил Вальтер. – Обед на двоих, через десять минут. Нет, мы спустимся, – он положил трубку и сел в кресло, закинув ногу на ногу. – Повзрослел ты. Последний раз, в Бонне, ты выглядел как юнец, а теперь мужчина. Сейчас кушать пойдём. Поешь, подкрепишься, потом комнату твою покажу. Вещи твои уже там. Тут всё как в отеле, – вновь засмеявшись, проговорил Вальтер. – Ты не переживай, Георг. Пойдём, помоешь руки, лицо, освежишься немного и придёшь в себя. Надеюсь, за обедом разговоришься.

Обняв Георга по-дружески за плечо, Вальтер повёл его, всё ещё молчавшего, обедать. Войдя в уборную и омыв лицо свежей водой, Георг действительно пришёл в себя и немного успокоился. В голове бежали разные мысли о причине интереса к нему Вальтера Шелленберга. Было непонятно, кем он является в этом таинственном охраняемом замке. Одет он был в гражданский костюм, но ему подчиняются офицеры, значит, имеет высокое офицерское звание. Георг вспомнил, что ещё в Бонне, при их последней встрече, Вальтер говорил, что собирается делать карьеру в партии Гитлера. «Вот и сделал». Посмотрев на себя в зеркало, вглядевшись в свои глаза, он подумал: «Что ты будешь теперь делать, Георг? Всегда избегал связей со всей этой нацистской грязью, но она пришла и взяла тебя сама. И что дальше?»

Ещё раз омыв и вытерев лицо, он вышел к ждавшему его Вальтеру, и они вошли в столовую.

– Вот видишь. Я ведь говорил, полегчает, если умоешься. Смотри, как гуляш уплетает! Одно из двух. Либо ты так голоден, что готов съесть всё, либо наши повара отлично готовят? – вновь рассмеялся Вальтер, отглотнув из бокала уже налитого вина.

– И то и другое, – впервые за время нахождения в замке произнёс Георг.

– Ооо. Георг заговорил! Значит, всё будет хорошо. Кушай хорошо. Кушай. Не буду тебя отвлекать. Думаю, потом лучше поговорим. А разговор будет очень интересный. Особенно для историка и научного сотрудника исторического факультета Гейдельбергского университета Георга Хайденкампа. Особенно для него. Разговор пойдёт о твоей мечте. Ну всё, ладно. Кушай спокойно.

– Ты можешь мне сказать, где я сейчас нахожусь? Куда меня привезли? По приказу «хорошего покровителя».

– Что за покровитель? – не понимая, о ком идёт речь, переспросил Вальтер.

– Ну, вчера твой посыльный офицер сказал, что у меня есть хороший покровитель, к которому меня нужно доставить.

– Вот болван этот Хильсманн. Прям так и сказал?

– Ну да.

– Ну, в принципе, может, он и прав? Посмотришь сам, покровитель я или нет, – вновь засмеялся Вальтер. – Теперь у меня есть ещё одно звание, вернее, священный сан. Покровитель! Ты пива или чего другого, может, хочешь? Что воду-то пить сырую?

– Нет, спасибо. Я просто воду.

– Ты, Георг, находишься в замке Вевельсбург. Для ориентации скажу, возле городка Бюрен. Может, тебе это ни о чём не говорит, но замок этот восстановил, можно сказать, из руин, наш многоуважаемый рейхсфюрер СС, господин Гиммлер. С ним ты познакомишься завтра. Он ещё не приехал. Он тут такого понастроил, о-го-го! Не думаю, что для вас завтра будет проведена экскурсия по замку, но может быть, если заслужите такую честь, то он и сам введёт тебя в зал чёрного солнца.

Георг не понял, что это за зал, да и не интересовало его это.

– Для кого для нас? И чем заслужить честь?

– Ты прям осмелел уже. Молодец. Вопросы прямые задавать начал. Хорошо. Пошли, если насытился уже, а нет, так ещё принесут. Хочешь?

– Нет, спасибо, я сыт.

– Ну, тогда к делу. Ах да. Ты переодеться не желаешь? Я ведь обещал комнату твою показать. Как ты? Сейчас или потом?

– Мне без разницы.

– Ну, я действительно очень рад нашей встрече, Георг. Ты, я вижу, пока не очень, но надеюсь, что и к тебе радость придёт. Жизнь такая короткая штука. Зачем грустить и переживать из-за всякой ерунды. Ну, привезли тебя сюда по приказу. Да. Ну и что? Время сейчас такое. Война вон какая. Военные командуют везде. А они только по приказу работают. Это ведь тебе не исторический факультет. Поэтому расслабься и, как говорится, получай удовольствие. Шутка. Не обижайся.

Вернувшись в тот же кабинет, Вальтер предложил Георгу сесть, указав на большое кресло, а сам подошёл к рабочему столу, открыл ключом замок выдвижного ящика и вынул из него папку с довольно объёмным содержанием. Георг же, утонув в мягком, удобном кресле, закинул голову и прикрыл глаза. Только сейчас он почувствовал, как на него наползает усталость.

– Это твой рабочий кабинет? Ты кем тут работаешь? – не раскрывая глаз, почти засыпая от усталости, вызванной не столько бессонной ночью и дорогой, сколько нервным напряжением, спросил Георг.

– Эээ, друг мой! Ты спишь на ходу. Пока у меня есть возможность поговорить с тобой наедине, нужно ею воспользоваться. Проснись на полчаса, а потом можешь идти спать в твою комнату. Ты должен был приехать только к полуночи, как и остальные участники экспедиции.

– Слава богу, – монотонно, не открывая глаз, произнёс Георг и, оторвав голову от спинки кресла, открыл глаза и похлопал себя по щекам. – Что ещё за экспедиция? Если экспедиция, то почему нельзя было мне всё объяснить дома? Обговорить всё по-человечески. Зачем нужно было пугать какой-то странной неизвестностью? Я чуть в штаны не навалил. Представь! Приходит к тебе СС и ставит тебя перед фактом, без права выбора. Представь!

– Я, Георг, не могу представить этого с твоей перспективы. Я сам СС. Но тебя понял. И переживания твои справедливы. Но сейчас скажу жёстко, для лучшего понимания. Ты, конечно, не можешь этого знать. Моё звание – генерал-майор полиции и бригаденфюрер СС. Есть ещё должности, но тебе это не нужно знать. Я занимаюсь серьёзными государственными делами и выполняю их хорошо. Я не в той должности, где жуют сопли. Понимаешь? Далее. То, что ты сейчас разговариваешь со мной лично, это моя инициатива, которая направлена не против тебя, а для подготовки, для твоей психической подготовки. Те, кого привезут вечером, будут брошены в холодную воду. Будут просто поставлены перед фактом выполнения задания, и всё. Разговор короткий. Но они офицеры, тренированные войной и спецоперациями. Им не привыкать. А ты! Ты… Ладно. В общем, дело в следующем. Две недели назад мне на стол, не на этот, нет… Это не мой кабинет. Это один из общих рабочих кабинетов для приезжих офицеров. Ты ведь спрашивал о кабинете. Так вот. Мне принесли документы потенциальных кандидатов на отбор для срочной экспедиции в Тибет.

Георг вскочил с кресла. Давняя студенческая или даже детская мечта стояла на пороге воплощения. Эмоции свершения чуда в доли секунды осчастливили его, и он почти уже выказал свой восторг тем, чего Вальтер даже ещё не договорил. Но также быстро, как и восторг, в голову прибыли отрезвляющие мысли. «Это никакая не научная экспедиция. Раз за этим стоит СС и дело покрыто такой тайной, то это нехорошее предприятие». Он вновь сел и, посмотрев на Вальтера, попросил продолжать.

– Ты в порядке? Чего прыгаешь? От радости, что ли? Я давно знал, чем ты интересуешься, – Вальтер показал Георгу папку, на которой под символикой Третьего рейха были написаны инициалы и дата рождения Георга. – У меня работа такая. Не начинай сейчас спрашивать, кто вёл твоё дело и по какому праву. Я знаю о тебе очень много. Очень много. В твоём деле нет ничего особенного, что могло бы заинтересовать мою службу. Но. Всегда и во всём есть «но». В твоём личном деле этим самым «но» является твоя профессия, знание языков, а самое главное, что очень важно для меня, это твоя нейтральность. Ты всегда был политически нейтрален. Это очень важно.

– У вас, что, на каждого гражданина есть такая папка? – недоумевая, спросил Георг. – Можно мне посмотреть? Интересно. Никогда не думал, что мной могут интересоваться какие-то службы.

– Нет. Зачем нам дела на всех? Бумаги не хватит. Но твоё дело велось по моей инициативе. – Георг с непониманием и злобой бросил взгляд на Вальтера. – Не обижайся. Такие профессии, как твоя, Георг, пользуются большим спросом у разведок разных, в том числе, вражеских нам стран. У вас есть доступы к различным историческим, секретным архивам. А также большие знакомства в мире науки. Шпионы вокруг таких, как ты, кружатся, как … Ну, надеюсь, ты понял. Ты можешь посмотреть.

Вальтер протянул Георгу толстую папку. Ведя этот разговор с другом детства, тем более показывая ему материалы, о наличии которых обычный человек, каким являлся Георг, не должен даже подразумевать, Вальтер нарушал все дозволения, несмотря на свою высокую должность во внешней разведке. Не переставая думать о возможной экспедиции в Тибет, Георг раскрыл своё личное дело и, не вникая, листал страницы. Затем взял сразу несколько страниц за серединой и, перелистнув, замер, вернувшись в реальность.

– Ты знаешь, где он? Ответь сейчас же! Ты всё знал? Или ты лично организовал его арест? – взорвавшись от ярости, оскорбления и беспомощности, закричал Георг.

– Ты о ком? Успокойся и веди себя достойно. Ты у меня в гостях, – Вальтер заглянул в открытую папку и увидел маленькую фотографию Пауля Шмитта. – Ах… Теперь я понял. Да, твой хороший знакомый.

Георг быстро перелистывал страницу за страницей и поражался информированности Вальтера о нём. В его личном деле были даже фотографии карт, которые он просматривал в архивах и библиотеках. Так же было описание его характера из уст его давнего попечителя Шахермайера.

– Как подло. Как это подло! Какая ты сволочь, Шелленберг. Крыса! – У Георга возобладали эмоции, и он бросил папку Вальтеру на колени. – Он жив? Только не говори, что его расстреляли за то, что он этнический русский. Если да, то я пошёл. Можешь и меня пристрелить. Тебе, как я понял, это как дышать.

Георг встал напротив Вальтера и, наклонившись к его лицу, напрягая от ненависти к Шелленбергу все мышцы лица, так, что прижались уши и прищурились глаза, почти прошипел:

– Отвечай. Он жив? Он жив?

Шелленберг невозмутимо и без малейшего чувства возможной угрозы, которая могла исходить от разгневавшегося Георга, встал, сделал шаг вперёд, подойдя вплотную и дыша в лицо Георга, спокойно сказал:

– Он жив и здоров. Это первое. Не ори. Это второе. И третье. То, что касается его, этого Шмитта, мы обсудим завтра. Я обещаю. А сейчас нам нужно довести до конца разговор, который я начал.

Подойдя к столу, он бросил на него папку и, развернувшись к Георгу, присел на край стола:

– Что ты слышал о Шамбале?

Получив успокоивший его ответ, Георг стоял посреди кабинета и, не желая более разговаривать, глядел в пол.

– Если мы сейчас не обсудим все вопросы, тебе будет нелегко в этой экспедиции. Ты просто не будешь знать куда, зачем и в какой роли ты направляешься. Я, Георг, нарушая все правила и даже рискуя моим положением, привёз тебя сюда раньше назначенного времени и рассказываю то, чего ты вообще не должен знать. Только потому, что ты – тот маленький Георг с засушенным крабом в руке. Ты честный. Хоть я и сделал очень много плохих дел в моей жизни и руки мои по локоть, а то и выше, в крови, с тобой я тоже хочу быть честным. То, что я делал, выполняя мою работу, это одно. А сейчас, хотя это тоже часть моей работы, вопрос, связанный с детством. Я просто хочу рассказать тебе то, чего ты не должен знать. Итак. Что ты знаешь о Шамбале? В твоём личном деле об этом ничего не написано. Но судя по широте твоих интересов к древним культурам, я уверен, что ты интересовался феноменом Шамбалы.

Георг поднял голову, безысходно посмотрел на Шелленберга и сел в кресло.

– Да. Раньше я много об этом читал. И что? Хочешь отправить экспедицию в Шамбалу, которой нет? Экспедиция в миф? Интересно.

– С чего ты взял, что её нет? Шефер три раза в Тибет ходил. Думаешь, просто так? Для науки? – подойдя к Георгу, прошептал ему на ухо. – Сам Гиммлер стоял за всеми экспедициями. Там всё намного сложнее, чем ты думаешь. Эту экспедицию также курирует Гимлер. Но, я думаю… – также шёпотом проговорил Шелленберг, – думаю, что это последняя. Он просто уже не знает, как завершить войну с русскими. Не сработал ни один план. Мрут как мухи, десятками тысяч в день, а мы всё равно отступаем и проигрываем. Да и вообще. Кто туда не ходил за последние сотни лет, всё шло по одинаковому сценарию, такому же, как и сейчас.

– А что, Германия проигрывает? По радио ежедневно передают о победоносных наступлениях германских войск.

– Нашёл что слушать. Так вот. Гиммлер, вернее, по его команде, мои люди уже давно ползают вокруг СССР. Ищем, а найти не можем.

– Что ищете-то?

– Защита висит над всей страной. Понимаешь? Как энергетическая защита, ну вроде обережного круга. С ними как не воюй, а всё равно проиграешь. Поэтому, Георг, в Тибет тебе идти надо. Противоположность, отговор найти и привезти в рейх. Я-то сам в эту чушь сильно не верю, а наш рейхсфюрер… Он просто убеждён. Верит, что наша арийская сила в Шамбале спрятана. Только вот за три экспедиции ни капельки силы этой никто не принёс. Слова одни. Я сейчас с тобой не как офицер СС разговариваю. Просто по-человечески охота пообщаться. Надоела уже вся эта грязь. Но мне уже обратной дороги нет. Прилип я к этому говну, очень крепко прилип. И не сбежать уже. И не спрятаться. Придётся с нашими головорезами до конца идти. Я ведь солдат.

С тобой ещё трое пойдут. Они все офицеры СС. Серьёзные ребята. Тебя, Георг, тебя как переводчика и носильщика берут, чтобы не зря кормить, будешь мешки таскать. Будешь идти вслепую. У тебя, возможно, будет компас, но не будет карты. Ты просто рабочий, который знает их язык. Спросишь, почему? Потому, что операция эта совершенно секретная. Он финансы на неё кое-как у Адольфа выпросил. Всё тайно, а то ведь если информация просочится, что, мол, к ламам в Тибет за помощью поскакали, засмеют на весь мир. Поэтому и тебя таким образом сюда доставили. У вас два дня подготовка будет. Сам Гиммлер беседовать с вами будет. Может, даже поодиночке. Один из офицеров, который с вами пойдёт, мой человек. Надёжный. Я с ним тоже уже поговорил. Он за тобой присмотрит. Не буду говорить, кто. Он получил задание и будет его выполнять. Если всё гладко пройдёт и вернётесь живыми, то и не узнаешь, кто он. А если что случится, то он постарается поддержать тебя. В общем, инструкции он получил. У него тоже друзья детства есть, и он понимает, что это значит. Ну, пока всё. Теперь иди спать. Завтра, в шесть тридцать за тобой придут. И ещё. Твой Шмитт жив и здоров. Хоть и в лагере, но за ним тоже присматривают. Он троих солдат СС избил, крепкие эти русские. Разворотил им морды. Чему их в армии учат? Всё, что я смог сделать, не дал его расстрелять. Иначе мной самим бы заинтересовались. И ещё. Скажу честно. Помог ему не потому, что я добрый такой. Мне было бы насрать на него. Ударил солдата СС, получи пулю. Порядок такой. Я знал, что он твой друг. Поэтому помог.

Шелленберг открыл дверь и приказал солдату отвести Георга в комнату.

– Всё. Иди спать.

19

Войдя в комнату, Георг сразу разделся и пошёл мыться. Было противно всё. Он ощущал себя так, как будто Шелленберг измазал его грязью, и отторгал всё, что ему говорил Вальтер. Отторгал всем своим нутром. Он не мог понять, зачем Шелленберг говорил ему о своих «добрых» деяниях: «Если человек палач по убеждению, то как можно воспринимать, его ложно добрые деяния. Как спокойно он говорил о десятках тысяч ежедневно гибнущих русских, назвав их мухами. И тут же рассуждал о дружбе». Георг мылился и смывал, опять мылился и смывал с себя эту липкую ложь. Закончилась тёплая вода, он ополоснулся холодной, быстро вытерся и лёг в кровать. Контраст ощущений от холодной воды отвлёк его от вязких, неприятных мыслей о Шелленберге, и он быстро уснул.

Ровно в шесть тридцать в коридоре раздались шаги. Было слышно, как громко стучали по полу сапоги, затем останавливались, раздавался стук в одну из дверей, и звук от топающих сапог продвигался дальше. Постучались и к Георгу. Он был уже полностью собран и сразу вышел в коридор. Его комната была крайняя, и справа от него у дверей своих комнат уже стояли офицеры. Георг подумал, что прозвучит команда следовать, но услышав мягкую просьбу, понял, что солдат, пришедший их будить, не мог давать команды офицерам. Он всего лишь спросил всех, хорошо ли господа выспались, и предложил пройти к завтраку. Георг был единственный гражданский среди палачей СС (так он стал их называть про себя). Во время завтрака все сохраняли молчание, за исключением нескольких фраз, которыми обменялись два офицера, обсуждая вкус кофе. После завтрака сопровождающий солдат провёл всех на верхнюю террасу, где был приготовлен накрытый скатертью стол, на котором стояли графины с водой, а по кругу шесть стульев. После того, как все сели с одной стороны стола, куда было сказано сопровождающим их солдатом, он ушёл. Через минуту на террасу вышел офицер и громко объявил: «Господа, прошу встать. Рейхсфюрер!» Все, кроме Георга, подскочили со своих мест и, вскинув правые руки, как один, провозгласили: «Да здравствует Гитлер!» Георг спокойно встал, но руки не поднимал. На террасу вышел Гиммлер в сопровождении Шелленберга. Оба стремительно подошли к столу, Гиммлер спокойно повторил то же приветствие, слегка вытянул перед собой обе руки и, опустив их вниз, дал всем понять, что можно сесть. Шелленберг сидел рядом и через стол поглядывал на Георга. Увидев отличавшегося по всем параметрам от остальных Георга, Гиммлер поглядел на него несколько секунд, а затем стал о чём-то шептаться с Шелленбергом. Видимо, уточнил, об этом ли господине Хайденкампе докладывал ему Шелленберг. Затем был час пропаганды, на котором Гиммлер очень красиво врал своим подчинённым, как прекрасно продвигаются дела на фронтах. Будто они не знали, что там шло продвижение назад. Ещё час он расхваливал заслуги каждого из присутствовавших, отсеянных при сложном отборе, самых лучших и самых достойных офицеров, которым будет доверено выполнить задачу особой сложности вдалеке от родины. Также он рассказал о Георге. Шелленберг наврал с три короба, составляя характеристику Георга и выдумав множество научных заслуг. В конце характеристики значилось, что Георг беспартийный, но это ничуть не смутило Гиммлера. Видимо, рейх придавило так, что они готовы были работать со всеми подряд. Принадлежность к партии стала непринципиальной.

Старавшийся не интересоваться текущими политическими событиями, Георг слышал о Гиммлере из разговоров и по радиопередачам, а также видел его фотографию в газете. Он даже и представить себе никогда не мог, что будет сидеть за одним столом с этим «мясником» и, тем более, слушать из его мерзких уст хвалебные речи в свой адрес. Георг с отвращением глядел на его сытое, распухшее от кровавого комфорта и вспотевшее под прямыми лучами обеденного солнца лицо и вспоминал вчерашних пленных в порванных грязных робах. Слово перешло к Вальтеру, он представил общую задачу и информацию, которую можно было знать всем. Назначил руководителя экспедиции и изложил распределение полномочий. Сообщил о том, что дальнейшие, детальные указания офицеры получат непосредственно при личном разговоре с каждым отдельно. А также о предстоящей тренировке по альпинизму и прочим экспедиционным тонкостям, присущим горным условиям. Добавил, что по долгу службы и имеющемуся опыту данных офицеров, которые и без того имеют соответствующие знания, тренировка должна пройти в данной группе для лучшего взаимопонимания между участниками. Также сообщил о необходимости проведения последнего теста в письменной форме, ответы на который очень будут интересовать его и господина рейхсфюрера.

На террасу вновь вошёл офицер и раздал всем по стопке листов и карандаши, попросив всех внести личные данные и ответить на вопросы, которых было на десять страниц. Основная часть вопросов заключалась в принятии решения. Вопросы звучали: «Как вы поведёте себя, если…» В качестве ответов предлагались различные ситуации. Времени на ответы было дано тридцать минут. После всех вывели вниз, на внутренний двор, где до ужина инструкторы объясняли, как пользоваться альпинистским снаряжением, седлать коней, укладывать парашют, ориентироваться на местности по солнцу и другие тонкости экспедиционного, а также диверсионного толка. После ужина офицеры получили приказ зайти в кабинет на верхнем этаже, а Георга отвели в его комнату.

Следующим утром, перед завтраком, началось проверка на физическое состояние, а после обеда – повторение вчерашних занятий со снаряжением, но уже по группам и со сменой напарника. Во время ужина всем сообщили о времени отправления и пожелали удачи в выполнении священной для каждого немца миссии. Сообщили, что инструкции, положенные Георгу, он получит в пути от руководителя группы. После ужина в кабинет к Гиммлеру пригласили офицера-руководителя группы, один пошёл с Шелленбергом в другой кабинет, а Георг и третий офицер были отведены в комнаты. Георг знал лишь, что направляется в Тибет. Каким образом, на чём и каков маршрут – он не знал. Завтра, в три часа утра – отправка в неизвестность.

Утром, на построении, Гиммлера не было. Шелленберг прошёлся вдоль короткого строя из четырёх человек и, посмотрев каждому в глаза, пожелал удачи, а также сообщил, что до Мюнхена, откуда предстояло вылетать, группу будет сопровождать вооружённый конвой из десяти солдат СС. Перед посадкой в автомобиль Вальтер подошёл к Георгу, взял его за плечи и, внимательно посмотрев в глаза, попросил прощения. Затем, прильнув к уху, тихо сказал:

– Я не знаю и не могу знать, вернёшься ли ты назад. Я даже не знаю, доберёшься ли ты до места назначения. Но мне кажется, что независимо от того, как будет развиваться ваша миссия, её исход имеет больше шансов на успех, чем наша здесь. Я имею в виду дела рейха. Мы уже проиграли. Поэтому, Георг, если надумаешь бежать, это будет правильным решением. Вы будете выброшены над провинцией Бадахшан в Афганистане, это чтобы ты мог начать ориентироваться. Прошу тебя. Останься жив. Прощай.

Несмотря на то, что советские и английские спецслужбы в начале войны провели грандиозные чистки от германского влияния в Афганистане, рейх имел ещё достаточный скрытый потенциал в некоторых провинциях. В провинции Бадахшан в интересах рейха работали две секретные группы. Они должны были организовать лошадей, вьючных животных, одежду, провизию, а также на плоской вершине горы, в нужное время, разжечь костры, создав видимый с воздуха квадрат для сбрасывания парашютистов. Место для выброски было выбрано гористое. Сложное для ночной высадки десанта, но безлюдное и лежащее на границе с уйгурской автономией, которую Китай прибирал к своим рукам. Доставка экспедиции через Пакистан не представляла надежд на успех по причине активного присутствия англичан. Поэтому, несмотря на примерно двухнедельное отставание по времени, было решено двигаться через границу Афганистана и уйгурской автономии Синьцзян, а дальше в Китай.

Китайский маршрут продвижения, по географическим данным, являлся практически безлюдным. Через границу на северо-восток начиналась пустыня Такла-Макан, где плотность населения равнялась почти нулю. На западе и юге – горные массивы Гималаев. Экспедиция должна была продвигаться по линии предгорья на юго-восток в направлении Тибета. В самолёте, спустя некоторое время после набора высоты, для того, чтобы чем-то себя занять, Георг начал рассматривать своих спутников, каждый из которых был погружён в собственные мысли. Они сидели по двое, друг напротив друга и молча глядели перед собой, мимо остальных. Ближе к кабине пилотов сидели трое солдат технической поддержки, которые должны были помочь надеть парашюты, пристегнуть фолы и проследить за выполнением инструкций по десантированию. Руководитель группы, заметив на себе взгляд Георга, перешёл на его сторону и сел рядом.

– Я смотрю, ты впервые попал в такую историю, – прокричал он, пытаясь перекричать шум двигателей грузового пустого самолёта. – Я получил информацию о тебе. Инструкция для тебя простая. И не переживай, здесь все опытные и не дадим тебе пропасть. Ты только чётко переводи то, что я тебе буду говорить. Больше от тебя ничего не требуется. Ну, кроме, конечно, физической силы. Ты парень высокий, крепкий. В горах, сам понимаешь, каждый человек на счету. Иногда не лошади тащат груз, а человеку приходится и груз, и лошадь тащить. Я Клаус. Клаус Менке. Ты не военный, поэтому обращайся ко всем по именам. Да и мы после десантирования без званий остаёмся. Только иерархия и плечо товарища. Скоро в Румынии дозаправка, и дальше. Надеюсь, всё пройдёт без проблем. Русские уже входят в Румынию. Та война, внизу, нас сейчас не должна интересовать. У нас сейчас своя, не менее серьёзная война. Поэтому надеюсь, что та, нижняя, не помешает нам спокойно дозаправиться и лететь дальше. Ну ладно, не грусти.

Менке пересел на своё место, а Георг вспомнил последние слова Вальтера перед прощанием и наложил их на слова Менке «Русские входят в Румынию». Сразу полетели мысли и доводы: «Когда наша миссия закончится, наверняка уже не останется ни рейха, ни Германии в её прежнем виде. Ну что же. За что боролись, на то и напоролись. Что будет с Габи? Надеюсь, её папа позаботится об их безопасности». Поступил сигнал о снижении и подготовке к посадке. Все немного завертелись, перекинулись парой словечек, пристегнулись, а некоторые закрыли глаза. Дозаправка прошла быстро и организованно. Из самолёта никого не выпускали, и через тридцать минут самолёт уже оторвался от взлётной полосы и взял направление на восток.

Георг проснулся от громкого ноющего звука. Открыв глаза, он увидел ярко мигающую лампу над кабиной пилотов. Он очень крепко спал и не сразу смог понять, где он и что происходит. Менке подал команду на десятиминутную готовность. Солдаты технической поддержки подошли и стали помогать надевать парашюты и проверять снаряжение. В своей жизни Георг не только не прыгал с парашютом, но и на самолёте он летел впервые. К своему удивлению, он не почувствовал даже волнения. Он был настроен на веление судьбы, а тут уже ничего не изменишь: «Если прыгать вместе со всеми в ночную пустоту, то значит, надо прыгать. Хочешь ты этого или нет. Раз очутился в таком дерьме, то теперь смотри, как из него выбираться. Но в самолёте явно не останешься. Выбросят эти солдатики». К Георгу подошёл один из солдат, помог надеть снаряжение и объяснил, как себя вести в воздухе после выбрасывания. Сообщил, что выброска происходит над горами и квадрат приземления находится не в ущелье, а на ровной площадке вершины. Там будут гореть огни. Сказал, на что обращать внимание, куда смотреть, за какие стропы тянуть, за какие нет. Затем, посмотрев Георгу в глаза, он спросил:

– Ты уже прыгал с парашютом? Мне кажется, что ты вообще первый раз в самолёте.

– Ты прав. Парашют я видел один-единственный раз. Это было вчера или уже позавчера. Но ты не переживай. Я прошёл хороший инструктаж. Долечу до земли целым и невредимым.

Георга вытолкнули за борт третьим. Последним выпрыгнул Менке. Купол с резким, улетающим вверх шелестом хлестанул за спиной и раскрылся. Георг почувствовал тот самый удар между ног, о котором говорил инструктор: «Значит, всё получилось, значит, приземлюсь живым». Как и сказал солдат в самолёте, внизу действительно были видны еле различимые огни в форме квадрата. Георг попробовал тянуть стропы, чтобы почувствовать, как управлять и рулить парашютом. Разобрался довольно быстро, но чем ниже он спускался, тем сильнее дул боковой ветер и уносил его всё дальше от костров, разведённых на земле. Отсутствие навыка управлять парашютом в различных погодных условиях привело к тому, что в назначенный квадрат он приземлиться не сможет. Внизу раздался хлопок от выстрела. Один, другой. Затем очередь, ещё, и завязалась перестрелка. Сверху было хорошо видно множество огоньков, выбрасываемых из дул автоматов при стрельбе. Слева, в метрах двухстах от квадрата для приземления, таких огоньков было видно около десяти. А со стороны сигнальных костров лишь два или три. «Засада! – неподалёку, в воздухе, раздался кричащий голос. – Тянем по ветру вправо, в сторону границы. Тут засада!» И голос улетел вместе с ветром. Георг растерялся, стал тянуть не те стропы, и парашют начало кидать из стороны в сторону. В темноте он не мог видеть ни одного парашюта, чтобы сориентироваться и примкнуть за кем-нибудь. Темень земли приближалась с сумасшедшей скоростью, и для неопытного Георга просто не оставалось другого выбора, как сконцентрироваться на посадке, где бы она не случилась: «Давай. Постарайся мягче приземлиться, а потом отстегнуться и бежать. Или искать других?»

За мгновение до посадки он подумал о том, что ещё несколько дней назад в это время он спал со своей женой в удобной постели, а теперь он падает с неба над Афганистаном. Огни костров исчезли из поля зрения, и он летел просто в темноту. Судя по линии видимости огней, которые исчезли на уровне прямой видимости, Георг должен был уже приземлиться, но он всё ещё летел. Даже не было видно земли, и он не мог понять, когда произойдёт касание. Поняв, что парашют снесло в ущелье, он запаниковал от мысли, что достигнет земли на склоне горы и улетит в пропасть. Полетели мысли вроде «как там устоять с такой инерцией движения». Подхватив сильный порыв ветра, парашют резко поменял направление, и Георга с огромной скоростью понесло в чёрную пустоту ущелья. Он даже не понимал, как себя вести и что предпринимать. Он просто ничего не видел. Решив принять приготовленный ему природой экзамен спокойно, он перестал суетиться и бессмысленно тянуть стропы. Он просто стал ждать приземления с одной только надеждой остаться живым.

Внезапно будто тёмная стена, летящая ему навстречу, приблизилась земля и сильно ударила его по ногам, которые он не успел вытянуть. Ветер потянул парашют, а вместе с ним Георга, который не устоял и, полетев вперёд за парашютом, провернулся и упал на спину. Ветер тащил его по камням, пока он не загасил купол. Всё стихло. Только сердце стучало громко и часто. Он полежал несколько секунд, прочувствовав себя и поняв, что значительных повреждений, кроме нескольких ссадин, нет, подскочил, отстегнул парашют, быстро собрал его в кучу, но совершенно не видел, где можно было бы его спрятать. Вокруг него царила чёрная ночь.

Постояв несколько минут в полнейшей горной темноте и пытаясь вслушаться в пространство, он вновь услышал автоматные очереди, которые, как он понял, находились высоко. Горное эхо не дало возможности определить даже примерное расстояние до места стрельбы. Глаза постепенно привыкали к темноте, и он уже начал различать очертания рельефа местности. Посмотрел на часы. Час быка. Скоро начнёт светать. Он не знал, как поступить. Идти вверх к кострам, где шёл бой, в темноте было невозможным. Тем более он, как самый неосведомлённый из всей группы, понятия не имел, кто должен был их там встречать, и кто начал перестрелку. Вроде война в этой части света не велась, но всё же кто-то выследил их, и, скорей всего, дело не закончится простой перестрелкой. Если кто-то расстрелял наземную группу поддержки, значит, они продолжат охоту за участниками экспедиции. Кто-то ещё в воздухе прокричал оттягиваться на восток, к границе, значит, в радиусе примерно одного километра от Георга должен был приземлиться ещё хотя бы один десантник. Как их искать, он не знал. Кричать было опасно, можно было привлечь внимание тех, кто стрелял. «Может, это были простые бандиты, – подумал он. – Но с таким количеством автоматического оружия – вряд ли». Как бы там ни было, Георг решил отдалиться от этого места, потому что чувствовал преддверие погони. «Скучно не будет», – подумал он, посмотрел на компас, сориентировался на восток и пошёл вперёд, пристально вглядываясь в ставшие уже серыми очертания местности.

Прошло минут десять, из которых половину пути ему приходилось двигаться по камням на ощупь, и ему показалось, что слева от него что-то зашумело. То ли камень упал, то ли показалось. Он затих и прислушался. Простояв несколько секунд не шевелясь, он услышал стон, который раздавался из-за очертаний большого камня. Георг настороженно окликнул коротким «эй». Никто не ответил, но стон повторился. Он медленно обошёл огромный валун и зашёл с задней стороны. Красться было бесполезно. Подойти тихо не получилось. В совершенной тишине завершающейся ночи был слышен каждый шорох. Даже шелест его брезентовой куртки выдавал его, не говоря уже о хрусте мелкого камня о песок под подошвой ботинок. За камнем, запутавшись в стропах парашюта, лежал Менке. Руководитель группы, офицер специального подразделения СС, имевший большой опыт по выброске в сложных регионах, лежал за большим валуном с переломанной ногой. Торчащая из штанины кость слепила своей белизной даже в темноте. Лицо было залито кровью. Он только стонал и не мог говорить. Георг присел у его изголовья и понял, что тот даже не видит и не понимает, что рядом с ним кто-то есть. Георг взобрался на валун, прислушался к тишине, огляделся и, убедившись, что пока никого рядом нет, спустился к Менке; достал из внутреннего кармана зажигалку, снял с себя куртку и, накрывшись ею, осветил пространство, чтобы осмотреть Менке. Но тот уже не стонал. Прыгающий, тусклый свет ослепил привыкшие к темноте глаза Георга, и осветил остановившийся взгляд Менке. Он больше не дышал. Голова над правой бровью была пробита и вмята в глаз, а из раны лилась кровь. Георг откинулся назад, лёг на землю и уставился в тёмное небо, которое по самому краю, на востоке, принимало лёгкий, розоватый оттенок, чётко вырисовывая вершины. Из глаз текли слёзы. Плакал он не от того, что потерял спутника или товарища, а потому, что он увидел ужасную смерть человека. Менке не был ему ни другом, ни близким человеком. Он был офицером СС и добровольно выбрал свой путь. Принял кровавую идеологию, за которую истёк своей кровью. Георг плакал от осознания всей глупости, эгоизма и жестокости тех, кто, не предоставив ему выбора, забросил его в эти, почти безжизненные горы, где, возможно, его ждёт похожая на Менке участь. «Да. Прав был Хильсманн, когда говорил о, возможно, очень долгом отъезде. Какая участь ждёт меня среди этих камней? Либо поймают и застрелят, либо арестуют и забросят в какую-нибудь тюрьму. Либо издохну здесь от голода и жажды, а потом вороны или другие падальщики растащат моё тело кусками по горам. Всю жизнь мечтал о такой экспедиции. Спасибо другу детства».

Георг приподнял голову и посмотрел на восток. Утреннее зарево росло, и нужно было начинать действовать. Потерев ладонями лицо, он поднялся на валун и вновь огляделся. Мёртвая тишина висела над горами, даже не было слышно утренних птиц. Спустившись к мёртвому Менке, Георг снял с него ремень с кобурой, в которой был пистолет, а с другой стороны ножны с ножом и помятый от сильного удара чехол для бинокля. В чехле лежал разломанный пополам по кольцу фокусировки бинокль. С одной стороны лопнула линза, и пригодным для использования остался монокль. Оторванная от пояса фляжка валялась у большого камня. Он вынул пистолет и осмотрел его. Первый раз в жизни он держал в руках оружие. Разбираться с устройством было некогда, и пистолет вернулся в кобуру. Пошарил по карманам, расстегнул камуфляж и вынул из-под полы запаянный в прорезиненную ткань конверт. Стал высыпать содержимое всех карманов на кучу. Посмотрел на отличные десантные ботинки, которые были намного лучшего качества, чем те, которые выдали Георгу. «Суки», – прошипел он себе под нос, но снимать обувь с покойника не стал. Быстро покидал в рюкзак всё, что было в карманах и рюкзаке Менке, расстегнулся, снял с себя камуфляж, задрал кверху майку и вынул из-за пояса два свёртка, которые были примотаны шнурками от его старых ботинок вокруг тела. Положил их в рюкзак, заправился, надел камуфляж и куртку, взял фонарик и пошёл навстречу восходящему солнцу. Он не стал пытать счастья в поисках двух где-то оставшихся участников экспедиции. Это была не его миссия. Он в неё не просился и не давал клятву рейху. Это была больная, навязчивая идея психически нездорового Гиммлера. Вновь вспомнив прощальные слова Шелленберга о возможном побеге, осторожно ступая на ещё тёмную землю, Георг пошёл искать свою Шамбалу.

Он удалялся от того места, где советская спецслужба, выследила и уничтожила группу поддержки, едва они успели развести костры. Первый парашютист приземлился в стороне от сигнальных костров, в десяти метрах от засады русских, и был сразу застрелен, тем самым первым выстрелом, который услышал Георг ещё в воздухе. Второго офицера сильно ранили в перестрелке, и, уже арестованный, при доставке в город на допрос он скончался от большой кровопотери. Так закончилась не начавшаяся экспедиция, и началось главное и большое приключение в жизни Георга. Началась свободная, но вынужденная экспедиция, вдали от войны, от идеологии и привычного быта. В течение пяти минут, даже не успев понять, что произошло, погибли три опытных офицера СС. А молодой, ни разу не державший в руках оружия, первый раз в жизни летевший в самолёте, из которого он был выброшен, Георг, по чьему-то, может, божьему велению, в течение тех же пяти минут, подвергнутый сильнейшему психическому шоку, выжил и шагал в свою, пока ещё не известную Шамбалу. Триста сорок восемь дней он будет идти туда, куда его звало сердце и подталкивали обстоятельства. Оставшись наедине с самим собой и просто шагая вперёд, он, не зная, когда и в каком месте, не будучи никем замеченным, пересёк границу и попал в Уйгурский округ. Отказавшись от цели экспедиции идти в Тибет, обходя лежавший перед ним горный хребет, он направился по ущелью, вдоль горной речки, по берегам которой изредка встречались небольшие заросли кустарника и где можно было найти какое-нибудь пропитание.

Солнце уже перешло за зенит, а он шёл без отдыха. Останавливался лишь несколько раз, чтобы оглядеться и прислушаться к продуваемому ветром пространству ущелья, где он был совершенно один. Требовалась передышка. Спрятавшись в тени густо разросшегося кустарника, он упал на землю, чувствуя себя в оазисе посреди каменной пустыни. Вытянув ноги и руки, лёжа на животе, с закрытыми глазами, он думал: «Что дальше? Где я? В Афганистане, в Китае или Пакистане? Куда идти?» Рюкзак давил сверху и мешал дышать. Перевалившись на бок, затем на спину, глядя на журчащую реку, которая беззаботно бежала в своём направлении, преодолевая препятствия самым лёгким путём. Река заворожила его на какое-то мгновение, вымыв все отягощавшие его мысли и переживания. Он как будто услышал её просьбу остаться на этом месте, отдохнуть и выспаться. Сбросив с себя рюкзак и раздевшись до пояса, он запрыгнул на выступавший из воды камень, присел и освежился холодной, живой свежестью. Этого не хватило. Вернувшись на берег, он снял с себя всю одежду и, зайдя по колено в ледяную воду, присел и быстро стал ополаскивать тело. Торжество для уставших ног. Долго наслаждаться ледяной водой было нежелательно, и он выпрыгнул на жаркий каменистый берег. На глаза попался его валяющийся рюкзак. Собрав свои разбросанные вещи и вытираясь на ходу, он раскрыл рюкзак и вывалил всё его содержание на землю. Нужно было выяснить, что у него есть из провизии. Быстро одевшись, он начал разбираться с тем, что ему предоставила судьба. В десантных рюкзаках была провизия, так называемый жизненный резерв, которого при разумном использовании должно хватить на три дня. Значит, вместе с изъятой из рюкзака Менке провизией Георг мог продержаться почти неделю. Две фляжки для воды, сухой спирт для разжигания огня, две коробки спичек, а также две зажигалки, его и Менке. Два фонарика с динамо, большой толстый конверт, который он вынул из-под полы мёртвого руководителя экспедиции, два свёртка, тайно взятые в экспедицию как достояние рода, которое он не мог оставить у Габриэлы и был готов нести этот самый главный груз с собой до конца. Солнцезащитные очки, перчатки, десять метров лёгкой, но очень крепкой верёвки с карабинами на концах и два отдельных карабина лежали в боковом кармашке рюкзака. Он взял ремень и положил вместе со всем его содержанием в ряд.

Когда он глядел на всё своё богатство, которое поместилось в один рюкзак и являлось на ближайшее время тем единственным, что даст ему возможность выжить одному, среди гор и камней, взгляд остановился на кобуре, и он вновь вынул пистолет. Осторожно, во избежание случайного выстрела, осмотрел его со всех сторон, относясь к этому предмету как к возможному добытчику пищи или если, не дай бог, встретится опасный зверь, как к защитнику его жизни. Георг даже не знал, как называется этот пистолет. На боковой стороне стояла печать «P 38», но ему это ни о чём не говорило. Быстро разобравшись с выбросом обоймы, он посчитал патроны: «Восемь. Восемь возможностей прокормиться или оборониться». Чтобы быть уверенным в умении применить его в деле, он снял предохранитель и, прицелившись в недалеко лежавший камень, подержал оружие на вытянутой руке, затем поставил на предохранитель и убрал его в кобуру. Так же внимательно изучил десантный нож, тут же испытав его действие. Он нарезал охапку свежих ветвей и уложил их подальше от воды на прогретом солнцем плоском большом камне. Камень накопит дневное тепло, а ночью будет отдавать его, тем самым Георг сможет хотя бы несколько часов после захода солнца спать на тёплой подстилке. Разрезав ножом влагонепроницаемый конверт, вынул из него несколько с двух сторон напечатанных листов и карты со схемами продвижения экспедиции. К прочтению секретных инструкций по миссии на Тибет у него не было никакого интереса, а вот карты оказались как раз кстати. Читать их Георг умел очень хорошо, да и помечены они были достаточно наглядно и понятно. Через несколько минут он разобрался, где располагаются квадрат их запланированной высадки и примерное место его настоящего местонахождения. Очень хотелось есть, но внутреннее состояние страха сбивало аппетит, и, сжевав лишь полкусочка хлеба, он вновь сложил всё в рюкзак, выдвинулся из-под куста на освещённый солнцем большой валун, лёг на спину и, прикрыв глаза, попытался отдохнуть. Он не чувствовал физической усталости, нервная система была ещё настолько заведена, что не давала ему возможности обращать внимание на себя, внешнего. Адреналиновый шок, полученный ночью, отпускал, и в голову стали прокрадываться мысли о неизвестности даже завтрашнего дня. Представив перед собой карту мира, он посмотрел на ней туда, где находился Гейдельберг, и протянул мысленную линию до территории нескончаемых гор, того места, где он находился на пересечении Памира и Гималаев. Тысячи километров гор, а он один с рюкзаком. Абсолютно один.

Перед глазами встала картинка произошедшего ночью. Остановившийся, освещённый прыгающим пламенем зажигалки, мёртвый взгляд Менке, торчащая кость переломанной ноги, стрельба. Все эти события пришли в его жизнь внезапно. Он не мог представить себе подобного сценария своей жизни даже вчера в самолёте, перед выброской. Он лежал и думал, что стал невольным участником тайного эксперимента по выживанию в экстремальных условиях. «Почему Шелленберг на прощание сказал: «Прошу тебя. Останься жив»? Он как будто знал всё наперёд?» Вспомнив, о возможной погоне, он резко сел и вгляделся вдоль ущелья в неповторяющийся каменный рельеф, пытаясь рассмотреть мелкие детали, которые обманывали его зрение. Ему казалось, что вдали двигались тёмные предметы. Он закрывал глаза, затем глядел вновь, но двигались уже совсем другие предметы. Сердце забилось быстрее. Георг вновь сполз под куст и, притаившись, подтянул к себе ремень, вынул из чехла половину бинокля и стал осматривать пространство. Камни, камни, небо, камни. Никакой движущейся цели он не определил, тем более с повреждённым фокусировочным кольцом было сложно настраивать резкость: «Уходить или остаться? Вроде погони не видать. А может, может, они затаились за камнями?» И вновь забилось сердце, и вновь он приложил оптику к глазу, пытаясь высмотреть меж камней его возможных преследователей. По всей логике, его должны были преследовать: «Если они нашли мёртвого Менке, то по вытряхнутому рюкзаку поймут, что был ещё один, который ушёл».

Быстро вынув из рюкзака карту, он внимательно изучил ущелье, в котором остался лежать Менке. «Я не закрыл ему глаза. Я должен был закрыть ему глаза», – вспомнил Георг, продолжая изучать возможные направления в ущелье. Возможный путь был лишь один – к реке, а дальше вдоль по ущелью. До большой развилки, по примерным подсчётам, было ещё как минимум два, а может, три дня ходьбы. Желательно было бы, конечно, не теряя времени, идти, но начинало темнеть: «Если они с собаками, то хоть где найдут». Он вновь прочесал своим моноклем возможный путь преследователей и, в очередной раз не обнаружив ничего подозрительного, аккуратно уложил вещи в рюкзак и пошёл к большому камню, где была приготовлена подстилка из веток. Подложив под голову рюкзак, он подгрёб мягкие, сочные, нагревшиеся на солнце ветви под спину и прикрыл глаза. Под рукой, прикрытые ветками, лежали нож и пистолет. Полежав пару минут, он обдумывал путь, который выведет к поперечному ущелью, по которому можно будет двигаться вдоль реки на север или на юг, но без воды: «С двумя фляжками далеко не уйдёшь. Горных рек много, когда вода не нужна, но если она кончится, то ни реки, ни ручейка не найдёшь».

С этими мыслями Георг провалился в сон. Ему снилось много снов. Габриэла, едущая на велосипеде по тенистой липовой аллее. Отец и мама, оба здоровые и весёлые. Они сидели на лавочке у дома дяди Вольфхарта в Роггове. Самолёт, летевший над пустыней, и лебединый клин, улетающий вдаль на север.

20

Ночь прошла быстро. Открыв глаза, он увидел над горами розовеющее зарево и даже не понял, спал ли он. Вчерашняя усталость унесла его в глубокий сон, дав телу отдохнуть и набраться сил. Глядя перед собой в начинающее светлеть небо и осознав, где и почему он сейчас находится, он вновь заплакал, а в горле появился горький, давящий ком. Ущелье ещё было покрыто тьмой и не просматривалось, но нужно было идти. Нужно было уходить от того места, где, как он всё ещё думал, его могут преследовать. Вытерев глаза и спрыгнув на землю со своего спального места, Георг умылся холодной речной водой, напился, наполовину наполнил одну фляжку водой, вскинул на плечи рюкзак, подошёл к камню, на котором спал, и вынул из-под примятых ветвей нож и пистолет. Держа их в руках, он глядел на эти чуждые уму предметы, которые он не хотел иметь при себе, но ситуация вынуждала. Перед уходом он сбросил ветви в реку, которая мгновенно смыла следы его присутствия, и двинулся в путь.

Для того чтобы точно определить место своего нахождения, на протяжении двух дней он регулярно заглядывал в карту и ждал поворота реки на север. К вечеру третьего дня он вышел к развилке реки, где основное русло действительно резко поворачивало на север, с юга в русло впадал небольшой ручей, а ущелье осталось позади. Перед ним раскинулась широкая долина, и он непроизвольно вдохнул полной грудью воздух. До впереди лежащего хребта, на глаз, было километра три. Вся залитая густым светом заходящего солнца равнина распрямила затерявшегося в неизвестности путника; он чувствовал себя выпущенным из тюремной камеры. Три дня в узком ущелье, неизвестность и страх перед своим будущим ссутулили вынужденного странника. За всё время пути не встретилась даже мышь, не говоря уже о людях. А так хотелось встретить какого-нибудь местного жителя и узнать о лучшем пути. Но пути куда? Он не знал, куда идти лучше и безопаснее. Он так же не знал, сможет ли когда-либо вернуться в Гейдельберг, «да и будет ли он ещё? Если война вернётся домой, одному богу известно, во что превратится моя страна».

Рассчитанных на шесть дней продуктов явно не хватало, и отсутствие живности на пути навевало на Георга панику. На второй день пути всё же вылез наружу скрытый от пережитого им после выброски из самолёта со всеми последствиями шок, навалившийся на него страшным голодом. На какой-то короткий момент, во время передышки, потеряв контроль и пытаясь утешиться пищей, он съел намного больше дневной нормы; и ел бы ещё, но, собрав все силы, забросил паёк в рюкзак, встал и побежал. Теперь у него оставалось еды всего на один завтрашний день. Сев на камень и внимательно вглядываясь в стремительно убегающую и завораживающую воду, он думал о завтрашнем дне, который, если даст бог, выведет на его путь хотя бы маленького кролика, если такие тут водятся.

«Встреча с животным вовсе не значит, что удастся его убить и съесть. Господи боже!! Как так?! Как так?!! Почему я здесь? Почему?! Почему я должен кого-то убить, чтобы выжить? Что я совершил в моей жизни? За что? За что я несу это наказание?» – прокричав в пространство, которое уже не возвращало эхо, он вновь вонзил свой взгляд в чистоту воды, вцепился пальцами в волосы и начал их тянуть до боли. «Я и стрелять-то не умею вовсе. Как я охотиться буду? Голыми руками?» В этот момент он отпустил рвущие волосы пальцы, почувствовав в голове облегчение, взглянул на свои ладони.

– Если нужно, то придётся стрелять, – обращаясь к своему правому указательному пальцу, который моментально затрясся, он с криком приказал: – Да. Ты нажмёшь на курок. Ты нажмёшь!! На завтра еда ещё есть, – продолжал он свой монолог, направленный к обречённому стать палачом указательному пальцу. – Следующие пару дней можно продержаться без еды. Но если вопрос встанет ребром, ты сделаешь это. Ты сделаешь это хорошо. С первого раза. И в десятку.

Не отводя взгляда от пальца, он закончил свой монолог и, спустившись с камня на землю, упёрся в него спиной, окинул взглядом видневшуюся вдали очередную горную гряду и опустил взгляд под ноги: «Что это? Что это такое?» Меж мелкими камнями и песком повсюду лежали приплюснутые или неправильной округлой формы шарики. Взяв один шарик двумя пальцами и поставив его на вытянутой руке против солнца, с восторгом и надеждой он стал рассматривать катушек козьего помёта, как драгоценный камень в лучах заходящего солнца. «Пусть не свежий, пусть. Но судя по количеству сего добра, тут прогоняли отару. Это не от одного блуждающего животного, и даже не от нескольких, – Георг вскочил на ноги и стал разглядывать землю. – Точно! Тут прогоняли скот. Значит, рядом есть люди!! Но где? В какой стороне и когда они были здесь? Они ведь кочуют. Сегодня здесь, а завтра там. Но куда бы они не двигались, вода должна быть в доступности», – рассуждал про себя Георг, даже не заметив, что не отрывая от земли взгляда, высматривая в песке и меж камней спасительные шарики, он взял путь на север. Пройдя около километра вдоль реки, регулярно поднимая сухие, как песок, кусочки помёта, он надеялся разглядеть в них его большую надежду – следы недавнего пребывания людей; но они рассыпались, как песок. В некоторых местах просматривались даже следы от копыт, которые стали уводить Георга дальше от реки, на равнину.

Солнце спустилось за горы, быстро темнело и стало невозможно отличать камушки от козьего помёта. Упав на колени, он пытался увидеть найденную им ниточку к спасению, которая, как хлебные крошки из сказки, брошенные Гензелем для распознавания обратного пути и склёванные птицами, рвалась и развеивала оставшуюся надежду найти людей. Отару прогоняли в этом месте несколько месяцев назад. Весной. Когда трава ещё получала достаточно влаги. А теперь всё приобрело однородный, выжженный солнцем цвет. Георг понял: «Пастухам нет смысла гонять скот у горной реки, если нет подножного корма». Он лёг на землю, подложив под голову рюкзак, и вгляделся в наливающееся звёздами небо. Было обидно осознавать лопнувшую надежду встретить пастухов. Но ночное звёздное небо успокаивало сном и давало силы для дальнейшего пути и новую надежду встретить людей.

Тягучее, вязкое и больное состояние пробуждения наступило глубокой ночью. Он то пробуждался, то вновь засасывался в сон, но не мог открыть глаз. Дрожь била тело. Его морозило, и он не мог понять, что нужно сделать для того, чтобы стало теплее. Он вертелся на твёрдой, остывшей земле и не мог найти удобного положения. Как бы он ни лёг, его трясло от холода, удерживая в страшном сне, в котором он убегает от стаи голодных волков. Бежит изо всех сил, но не может продвинуться ни на шаг, а волки всё ближе и ближе. Он уже чётко видит их холодные глаза и слышит их дыхание. Паника, страх и жалкий крик вырвали его из сна. Раскрыв глаза и упёршись на локоть, он приподнял голову и сел: «Что такое? Что за липкий воздух вокруг? Где я?» Он действительно не мог понять, где находится. Болезненный сон ещё держал его на ниточке и не отпускал разум. Георг вглядывался в темень ночи и ничего не понимал: «Может, я сплю? Почему мне так плохо?» Сглотнув застоявшуюся во рту ночную слюну, он почувствовал боль в горле: «Но всё же где я?» Он ощупал землю, на которой сидел. Повернувшись назад, нащупал свой рюкзак и вновь положил на него голову, только сейчас заметив, как она болит. Потрогал лоб: «Горячий. Что произошло? Где я?» Он прикрыл глаза и, почувствовав очередную волну наплывающей на него больной дрёмы, начал утопать в сон, но тут же подскочил, вспомнив о страшных волках: «Почему мне так плохо? Это был сон. Волки были во сне». И вновь голова легла на рюкзак, а в ухо врезался пронзительный страшный вой. Он никогда в жизни не слышал такого протяжного, жуткого звука. Прикрыв уши ладонями, он сжался, свернулся в позу эмбриона, ища для себя избавления от этого страшного и больного сна. Но дрожь не прекращалась, а вой повторялся всё чаще и чаще.

Как внезапно выпущенная пуля, сон улетел быстро и далеко. Георг раскрыл глаза и вновь сел. Он был в полном сознании и наконец всё вспомнил, а также понял, что сильно болен. У него была высокая температура, болело горло, а в носоглотке было сухо и горько. Тело ломило, а самое страшное было то, что волчий вой он слышал действительно, и раздавался он непонятно откуда. Казалось, что они сидели вокруг него и выли в предчувствии удачной ночной охоты. Только заканчивал один справа, тут же подхватывал другой сзади, затем слева, и ещё, и ещё. Они будто хотели поиздеваться над своей жертвой, дав ей наполниться страхом так, чтобы запах адреналина растёкся по всей, залитой густой темнотой долине. Тело затряслось вдвойне, хотя страх быть съеденным волками был сильнее и даже отодвинул симптомы сильной простуды на задний план. Трясущимися руками он с трудом расстегнул кобуру и крепко ухватился за рукоятку пистолета. Затем панически обернулся и, встав на колени, на ощупь развязал рюкзак и стал искать в нём фонарик, не переставая озираться по сторонам, пытаясь разглядеть в темноте крадущихся к нему безжалостных хищников. Нащупав на дне рюкзака фонарик, он выхватил его, как факел, и, направив в страшную темноту, хотел надавить на рычаг, разгоняющий динамо, и лампочка загорелась бы тусклым светом первого, ещё слабого витка динамо, но он вспомнил о предохранителе, который не дал бы ему выстрелить при внезапной атаке волков. Положив на землю фонарик, трясущимися руками он пытался нащупать маленький рычажок на одной из сторон пистолета, но не помнил, где его искать: «Нож! У меня ведь есть нож! Вдруг не успею выстрелить или не попаду. Тогда резать буду, даже если набросятся». Он выронил пистолет, судорожно пытаясь расстегнуть ножны, и вдруг услышал шорох. Прямо рядом с ним. Отчётливый шорох песка справа от него, в метрах трёх-четырёх, не больше. К тому же волчьего воя больше не было слышно. Давивший на грудь и мешавший спокойно дышать страх лопнул, как стальной обруч, и вырвал из груди вой. Теперь уже выл Георг. Схватив не взведённый пистолет в одну руку и нож в другую, крича протяжным, истерическим воем, он кружился на месте, ожидая атаки с любой стороны. Хотелось схватить фонарик и завести динамо, чтобы хоть немного осветить пространство, но страх увидеть то, чего в данный момент он так страшился, останавливал его. Он не знал, отпугнёт ли свет фонаря хищников или, наоборот, приманит. Поняв, что от топтания на мелком камне и песке создаётся много шума и не слышно пространства, он замер и вслушался в темноту. Стояла гробовая, чёрная тишина. И лишь быстрое, до истерии возбуждённое его собственное дыхание нарушало тишину ночи. В таком напряжении, вертя в темноте головой и настроив свой слух на любой лёгкий шорох, он простоял до восхода. Когда пространство приняло серый оттенок и стало различимым для глаз, он обернулся и, увидев вдали нескольких наездников на конях и две повозки, которые ехали в его сторону, прошипел своим охриплым от болезни и истерического ночного воя голосом, позвав на помощь, и упал в бессилии. Уже лёжа, он поднял вверх пистолет и стал раз за разом нажимать на курок, в надежде выстрелить и привлечь к себе внимание людей. Но пистолет так и стоял на предохранителе и подло молчал. Собрав все силы и поднявшись на колени, он вновь увидел наездников, которые уже приблизились, но всё же ехали в стороне, выдавил из себя крик, бросил, насколько смог, вверх пистолет и упал в беспамятстве.

Всё тело тряслось и качалось из стороны в сторону. С трудом приоткрыв глаза, он увидел небо и вершины гор, прыгающие от тряски, а также услышал скрежет и скрип деревянных колёс повозки, которая, несмотря на очень спокойный ход лошади, скакала по дороге, усыпанной мелким гравием. Рядом сидели два человека уйгурской внешности: пожилой мужчина с редкой бородой, в старом, затёртом чапане и таком же, когда-то красивом, с вышивкой борюке, который прикрывал его полысевшую голову; и молодая девушка, покрытая с головой ярким, прозрачным, оранжевым покрывалом, сквозь которое были видны длинные тёмные косы, спускавшиеся из-под тюбетейки. Она заметила, что Георг пришёл в себя, и что-то сказала мужчине. Георг расслышал лишь мягкий женский голос, но не понял ни слова. Он не понимал, как очутился в этой телеге рядом с людьми, да и сознание было ещё отключено высокой температурой и психическим потрясением прошлой ночи. Он пошевелил ногами и почувствовал, что разут, а на ногах, как и на лбу, лежали влажные матерчатые свёртки. Девушка приподняла его голову и поднесла к губам кружку с водой, которая расплёскивалась от тряски. С жадностью утолив жажду, он вновь уснул, а девушка вытерла расплёсканную с его лица воду. Мужчина молча осмотрел с ног до головы подобранного им больного иностранца, затем бросил взгляд на свою дочь, отчего она опустила глаза, и также молча перевёл свой беспокойный взгляд на дорогу, слегка задев длинным прутом спину запряжённой лошади, чтобы немного ускорить продвижение.

Вновь открыв глаза, Георг увидел над собой низкий, мазанный глиной с облупившейся, старой краской потолок. Несколько минут он молча глядел в одну точку, постепенно приходя в себя. Голова не болела, и состояние было куда лучше, чем при последнем пробуждении. Медленно перевёл взгляд в сторону окна, которое находилось высоко под потолком и через которое в комнату вливался мягкий, тёплый и просящий подняться с постели свет. Рядом с ним, на старом деревянном табурете, стоял глиняный кувшин и старая, помятая, но чистая кружка. В комнате никого не было, а с улицы, через оконный, незастеклённый проём, доносились голоса людей, говорящих на непонятном ему языке, где-то лаяла собака и ворковали голуби. Сквозь щели старой, перекошенной, но, видимо, недавно выкрашенной голубой краской входной двери пробивались полосы света, зрительно разрезая комнату на несколько пространств. У противоположной стены стоял низкий деревянный топчан, устланный несколькими лоскутными одеялами и разноцветными подушками. Подержав некоторое время у лба ладонь, он понял, что температура прошла и общее состояние, как и солнечный свет, предлагало встать и выйти на улицу. Медленно сев на край лежанки и прислушавшись к своему телу, дав возможность сердцу спокойно увеличить нагрузку, он глядел на яркие, перемешанные лоскуты покрывала, которым был укрыт, и пытался вспомнить, как он попал в этот дом. В голове были смешанные отрывки последней ночи, волчий вой, бесполезный пистолет в неопытных руках и рвущий душу страх перед воющей темнотой. Он не мог вспомнить, как попал к этим людям и где они его нашли. Тягучим скрипом медленно открылась дверь, и через порог шагнула высокая красивая девушка-уйгурка в ярком платке, аккуратно прикрывающем чёрные густые косы. Увидев уже сидящего на топчане гостя, она тут же развернулась и закрыла за собой дверь. Знавший культуру и обычаи восточных народов, Георг понял, почему она убежала. Ей нельзя находиться в одной комнате с чужим мужчиной, тем более незнакомым, да ещё и иностранцем. Возможно, когда он болел и спал, ей можно было подходить к нему для наложения мокрых повязок и ухода за ним. А теперь он выздоровел и глядел на неё. Видимо, этого уже не разрешал обычай. Через некоторое время в двери появился пожилой мужчина. Постояв в дверном проёме и осмотрев своего гостя, он уверенно подошёл к Георгу, потрогал ладонью лоб, налил из кувшина в кружку воду и предложил Георгу выпить. Молча взяв предложенную воду, Георг отпил несколько глотков и спросил на китайском, где он находится и каким образом попал к этим людям. Мужчина ответил на непонятном Георгу языке, из чего он понял лишь то, что находится у уйгуров. По жестам стало понятно, что мужчина хочет позвать кого-то, кто говорит на китайском, и хозяин дома скрылся за дверью. Он глядел на старую, помятую кружку с водой, которую держал руками на коленях, и думал о том, что не имеет никакой внутренней тревоги, спешки, и хотя находится в чужом доме и чужой стране, он совершенно спокоен.

Очень хотелось выйти на улицу и увидеть солнце, но он решил подождать хозяина дома. Оглядев комнату, он не обнаружил своих личных вещей и лишь теперь заметил, что одет в длинную спальную сорочку, а в таком виде на улицу лучше не выходить. Кроме двух топчанов и табурета в заднем углу комнаты стоял умывальник, а рядом на огромном, вбитом в стену кованном гвозде висело белое чистое полотенце. Через несколько минут за стеной стал слышен мужской голос, вошёл хозяин дома, уйгур, и второй, небольшого роста китаец. Постояв некоторое время у дверей, они о чём-то поговорили и подошли к Георгу.

– Меня зовут Делун, – представился маленький китаец. – Меня попросили переводить, так как ты не говоришь на уйгурском, но, как показалось Акраму, – он указал на хозяина дома, – ты говоришь на китайском.

Георг долгое время изучал китайский язык и был уверен, что неплохо им владеет, но тут он понял, что теория и практика иногда сильно расходятся. Он очень плохо понимал, что ему говорил Делун, но всё же улавливал смысл сказанного.

– Я Георг, – спокойно произнёс он и встал, так как оба местных стояли. Акрам указал Георгу на его лежанку, дав понять, что лучше оставаться сидеть, сел сам и предложил сесть китайцу Делуну.

– Нас интересует, кто ты и почему ты, вооружённый, оказался в наших краях. Говори правду. В Синьцзяне сейчас очень неспокойная обстановка, и Акрам, выполняя человеческий долг, помог больному человеку, которого он нашёл в долине, но волнуется за свою семью. Понимаешь? Он не знает, кто ты и что его ждёт, если слух о том, что он держит дома возможного врага или преступника, дойдёт до руководства района. Тем более ты иностранец. Из какой ты страны?

Ещё при сборе экспедиционной группы в Вевельсбурге была дана чёткая инструкция для возможных ответов в случае задержания экспедиции или отдельных её участников. Официальная цель экспедиции должна была звучать как историко-археологическая, а также сбор этноса народов Юго-Восточной Азии с конечной целью изучения истории и культуры Тибета. Георг знал об этом, но теперь, когда нужно было просто произнести этот заученный ответ, он не смог соврать и заметно разволновался. В то время пока он рассказывал о том, что является жителем Германии и работает на историко-археологическом отделении университета в Гейдельберге, обдумывал: «Стоит ли говорить об остальных участниках экспедиции?» Он понимал, что его снаряжение и экипировка, отсутствие проводника и каких-либо доказательств научной экспедиции, кроме пакета секретных документов с картами маршрута и передвижения, а также его рюкзак, в котором нет ничего, удостоверяющего его научную цель, находилось у сидевших напротив людей и могло быть рассмотрено как угодно. Тем более ими был найден его пистолет. Всё выглядело так, как будто он просто свалился с неба, но прослеживались чёткие следы определённой миссии, и о ней он всё же решил сказать: «Будь что будет». Георг не имел привычки врать и понимал, что обман, без умения этого делать, может лишь усугубить положение, и решил рассказать всё об их выброске над Афганистаном, о погибшем Менке и об остальных, возможно, арестованных, а может, и убитых участниках экспедиции. Единственной, кого он не стал озвучивать, была организация-заказчик «Аненербе» и СС. Он знал, что регион Синьцзян и особенно его горная часть Памира издревле заселялась памирскими уйгурами, а Китай уже давно борется за установление в регионе своих сфер влияния, но он не знал положения дел в данный момент. А после того, как Делун сообщил о том, что в регионе очень неспокойная обстановка, не зная политического настроя местных властей, Георг не стал рассказывать всей правды; при этом, не обманывая, всё свёл к чисто научной экспедиции. Делун перевёл хозяину дома всё, о чём рассказал Георг. Они переглянулись, ещё не понимая, верить ли им в услышанное, и заговорили на непонятном Георгу уйгурском языке.

– Ты хочешь продолжить свой путь, или какие твои дальнейшие планы? – спросил Делун.

Георг не знал, что он должен был ответить. Он действительно не знал, как ему действовать далее, и не мог представить, какие существуют возможности вернуться назад и стоит ли вообще возвращаться. Хозяин дома Акрам что-то сказал, и Делун перевёл.

– Одному до Тибета тебе не добраться. Слишком далеко и опасно. Да и волков в этих краях множество.

– Я слышал вчера их вой, там, в долине, где вы меня нашли. Жуткий вой. Я думал, что они нападут на меня, но обошлось, – подтвердил сказанное Георг.

Акрам поглядел на него и вновь заговорил на уйгурском:

– Он говорит, что вчера, как и позавчера, ты лежал на этом вот топчане и не мог ничего слышать. Ты глубоко спал не просыпаясь. А нашли они тебя пять дней назад, рано утром. Волков там не было, и не выли они тогда. У тебя, видимо, была слуховая галлюцинация, вызванная высокой температурой. Ты уже три дня здесь, в Кашгаре, а от того места, где они тебя нашли, до Кашгара было два дня пути. Ты был как без сознания, лишь изредка приходя в себя. Глубокий сон и немного лекарственного чаю вылечили тебя.

От услышанного Георг широко раскрыл глаза и не мог поверить в то, что пять дней были вычеркнуты из его памяти. Он пытался сосредоточиться и вспомнить хоть что-нибудь, но тщетно.

– Не переживай. Главное, ты живой и здоровый, – произнёс Делун и перевёл сказанное хозяином дома. – Ещё неделю побудешь у Акрама, тебе сил набраться нужно. Только днём не выходи на улицу, нежелательно, чтобы тебя видели здесь. Выходи только во внутренний двор. Ты для нас просто человек, а начальникам в районе всё интересно и подозрительно. Поэтому, как окрепнешь, поможем тебе отправиться куда захочешь.

И от себя Делун добавил:

– Если захочешь поговорить или что-то спросить, то скажешь Акраму моё имя, он меня позовёт.

Они ушли, а через некоторое время вернулся Акрам с подносом, на котором лежала мягкая тёплая лепёшка, зелень, горстка каши, сваренной на воде, и кружка с горячим, разбавленным молоком чаем, на поверхности которого плавали шарики растопившегося масла. Поставил его на табурет и молча вышел, оставив открытой дверь. Затем вошёл вновь, в этот раз он принёс рюкзак и положил его на пол у топчана, на котором сидел Георг. Махнув головой в сторону двери, он позвал своего гостя выйти на улицу и показал внутренний двор, где в углу под навесом, создающим тень, стоял стол на коротких ножках, вокруг были расстелены такие же, как и в его комнате, лоскутные одеяла и подушки, а по углам вился, поднимаясь по столбам вверх, застилая крышу и создавая живую тень, виноград. Акрам что-то произнёс, указывая в направлении тенистого оазиса, из чего стало понятно, что Георгу можно там сидеть, если в комнате будет душно. Вернувшись в комнату, Георг проверил свой рюкзак, в котором осталась нетронутая банка рисовой каши с говядиной, один фонарик, конверт с картами и указаниями, взятый у погибшего Менке, а самое главное – два свёртка, тайком взятые им с собой в экспедицию. Верёвки, пистолет и нож Акрам по понятным причинам оставил у себя.

Наступили спокойные дни для восстановления физического состояния, но время его пребывания в этом спокойном оазисе было ограничено, и он должен был принять решение о своих дальнейших действиях. Акрам не мог прятать и содержать его у себя бесконечно. Со временем Георг начал вспоминать моменты своих пробуждений по дороге в Кашгар. Вспомнил ту девушку, которая сидела рядом с ним в телеге, в которой ему, больному, было предоставлено почти всё место, где он лежал в полный рост. Вспомнил ночную стоянку, когда он проснулся и, приподняв голову, увидел сидевших у костра людей. Но также вспомнил свой прыжок из открытой двери самолёта в темноту и разбившегося Менке с его изуродованным от удара о камни лицом. Вспомнил разговоры с Шелленбергом и папку его личного дела, в котором упоминался его хороший друг Павел Кузнецов. Вспомнив Павла, он вынул из рюкзака один из свёртков, развернул его и, раскрыв старинную тетрадь, вновь погрузился в мир тех слов и букв, которые Павел помогал ему переводить. «Как жаль, что все переводы остались в Гейдельберге. Надеюсь, Габи сохранит их до лучших времён, а до каких лучших времён и для кого? Может, кто-нибудь при каких-нибудь обстоятельствах заинтересуется этими материалами», – подумал Георг и, вновь взглянув на старославянские тексты, вспомнил, как интересно и даже волшебно рассказывал ему Павел об этих, на первый взгляд, простых буквах. Затем он вынул из свёртка вторую книгу. Ту, которую ему передал Павел в подарок от его отца – книгу индийского брахмана Бал Гангадхара Тилака. Сев на свой топчан, поджав под себя ноги, он потерял чувство времени и, забыв про сон, к утру закрыл последнюю страницу. Затем повернул её лицевой стороной и вслух, как-то громко и ясно, прочёл название только что во второй раз прочитанной книги: «Арктическая родина в Ведах». И, восторгаясь появившейся целью, добавил:

– Колыбель человечества – север! Феноменальная информация, – он затушил свечу, встал посередине комнаты и произнёс: – Я понял, куда мне нужно идти. А может, там нужно искать эту Шамбалу? Да и язык, ведь славяне северный народ. Всё сходится!

Чувство восторга и целеустремлённости подхватило его, принеся с собой направление для его дальнейшего путешествия. Он пойдёт туда, где сможет разобраться с этими текстами и, возможно, сможет выучить тот язык. Язык, глубинный смысл которого забыли даже сами его носители – русские. И, может быть, дойдёт до тех, описанных Тилаком рубежей северной границы континента.

После восхода солнца Георг попросил Акрама позвать Делуна.

– Я решил отправиться дальше в северном направлении, – объявил о своём решении Георг.

– На север? А куда на север? Там Советский Союз, киргизы и казахи. Тебе, немцу, к русским лучше не идти, ведь вы воюете! Даже Шен Шицай после поражений русских в начале войны вот уже пару лет как прервал связи с Советским Союзом. С местными коммунистами борется и искореняет. Хотя из Пекина, как я слышал, идут другие инструкции. Но Шен Шицай игнорирует их.

– А кто этот Шен Шицай? – спросил Георг. Он никогда не интересовался политиками, и это имя ему, конечно, было не знакомо.

– Шен Шицай наш король! Так его прозвали в народе. На самом деле он губернатор всего Синьцзяна. Мне кажется, что тебе, немцу, будет безопаснее остаться в Синьцзяне, чем переходить русскую границу. А с Тибетом как? Решил не рисковать в одиночку?

– Тибет? Вы знаете, я был рядовым участником экспедиции – переводчиком. Тибет не являлся моей целью, это была цель руководства, тех, кто нас туда послал. А послали они нас в Тибет для сбора информации о Шамбале. Слышали что-нибудь о Шамбале? А так как экспедиция провалилась, так и не успев начаться, то я для себя решил искать её на севере.

Акрам с Делуном медленно переглянулись, выдержав небольшую паузу.

– Что-то не так? – в недоумении спросил готовый хоть сейчас сразу отправиться в путь Георг. Делун с Акрамом несколько минут о чём-то эмоционально поговорили, и Георгу показалось, что они спорят. Он не мог понять, что могло послужить причиной такой реакции на сказанное им.

– А может, упоминание о Шамбале? – продолжил он ход своих мыслей.

– Ты знаешь, Георг, мы, конечно, люди маленькие и многого не знаем. Но о Шамбале, я думаю, знают все люди на земле. Просто она в разных культурах по-разному зовётся. Для китайцев она находилась, а может, и находится в Китае, а для других народов – в местах их проживания. Но никто не знает точно, где её искать. Ну, раз ты решил искать её на севере, то мы желаем тебе удачи. Но посоветуем посетить одно место. Это недалеко от Кашгара и даже в выбранном тобой направлении. В двух днях пути на север есть буддистский монастырь. Он совсем небольшой, в нём всего несколько монахов и один лама. Так вот, пообщайся с этим ламой, он может тебе многое поведать о предмете твоего поиска. Если подождёшь два дня, то можешь отправиться с небольшим караваном. Я и ещё пятеро мужчин отправляемся в Урумчи, это на северо-восток, примерно две недели пути. Можем взять тебя с собой до монастыря, а пожелаешь, то и до Урумчи можешь с нами добраться. Оттуда до русского Алтая совсем рядом, может, неделя пути. Но проблема в том, что у тебя нет средства для передвижения. Мы поедем на конях и с нагруженными мулами. А вот как быть с тобой, нужно подумать и поговорить с мужчинами. Я завтра приду и обговорим, надеюсь, найдём решение.

Они ушли, а Георг только сейчас осознал факт отсутствия не только каких-либо денежных средств, но и документов. Мысленно вернувшись к руководителю экспедиции Менке, который остался лежать в горах, он подумал: «Нужно было внимательнее порыскать внутри куртки. Деньги и паспорта должны были находиться либо у него, либо у одного из тех, кто попал в перестрелку, либо встречающие на земле должны были передать какие-нибудь поддельные паспорта с деньгами». Но было понятно, что уже ничего не поменять и осталось лишь ждать, что завтра предложит Делун. Остаток дня после обеда Георг перечитывал некоторые части книги и восхищался тем, как красиво описано явление «Покрова Богородицы» – наступления полярной ночи, которое имеет место лишь за полярным кругом. И что совершенно необходимо когда-нибудь попытаться найти материалы по древнейшим книгам, «Авесте и Махабхарате», на которые опирался в своём великом труде брахман Тилак.

Утром пришёл Делун и, переговорив с Акрамом, предложил один вполне приемлемый для Георга вариант стать частью каравана.

– Найдя тебя в долине, Акрам подобрал твои разбросанные вещи и привёз их с собой. Они у него. Непонятно, почему ты разбросал всё твоё оружие вокруг того места, где тебя нашли, видимо, для этого была причина, но сейчас не об этом.

Георг сразу вспомнил тот момент, когда он бросил пистолет, чтобы привлечь к себе внимание проезжающего мимо каравана, и понял, что хочет предложить Делун.

– Акрам предложил мне сказать тебе, что он готов предоставить тебе одного мула со снаряжением за твой пистолет с патронами, нож, верёвки с карабинами и поломанный бинокль. Это, конечно, слишком низкая цена за хорошего мула, но у тебя больше ничего нет. Для того чтобы ты не выделялся в твоём горно-пехотном камуфляже на фоне местных, мы предоставим тебе пару, конечно, уже поношенных рубашек, штанов и халат. Но при этом существует одна проблема. Нам кажется, что ты не имеешь при себе документов. При осмотре твоих вещей, который Акрам должен был сделать для безопасности его семьи, кроме конверта, в котором лежат карты и какие-то письма, ничего похожего на паспорт или удостоверение личности не нашлось. Поэтому, даже если ты двинешься с нами в путь, тебя может арестовать первый патруль при проверке документов. А так как ситуация в регионе очень неспокойная, можно сказать, военное положение, здесь уже давно идут политические и военные действия. Китай желает превратить Синьцзян в одну из своих провинций. Это чтобы ты был в курсе ситуации. Что скажешь? Согласен на такой риск? Хотя у тебя и выбора большого нет. Даже если не захочешь менять оружие на мула, придётся идти пешком, но опять-таки без документов.

Выбора действительно не было, и Георг, не раздумывая, согласился взять мула и одежду.

Через два дня вечером, переодевшись в местную одежду, которая оказалась на удивление лёгкой и удобной, попрощавшись со своим спасителем Акрамом и преклонив перед ним голову, Георг поблагодарил за всё и, получив благословение, ушёл с Делуном к месту отправки каравана. На месте Делун дал ему небольшие указания:

– Мулом управляют так же, как и лошадью, но он выносливее, хотя медленнее, но нам торопиться некуда. Пока не стемнело, будешь двигаться за нами в пределах видимости. Нам тоже нужно думать о нашей безопасности. Если будешь ехать вместе с нами и патруль будет проверять документы, то из-за тебя задержат и нас, поэтому будешь двигаться немного позади. Тут в мешке пшено, соль и хлеб, – стал объяснять Делун, ходя вокруг мула. – С этой стороны в бурдюке вода, чуть больше пяти литров. Хватит для питья и чтобы кашу сварить на привале. Ну что, всё понятно? В общем, до темноты ты сзади, а как стемнеет, догоняй нас, ночью надёжнее группой держаться. Да, и ещё. Взамен твоего ножа Акрам положил в ножны, вот тут, под седлом, другой нож. В путь без ножа нельзя отправляться. Теперь о встрече с военными. Если тебя задержат, никто не сможет тебе помочь. Придётся тебе самому выходить из ситуации. Поэтому желаю тебе удачи в пути, ну, и добраться до твоей Шамбалы. Ну всё, вперёд.

Шесть наездников на лошадях и шестнадцать навьюченных мулов тронулись в путь. Подождав, пока караван удалится на достаточное расстояние, Георг влез на своего мула, вставил ноги в стремена, попросив удачу и впредь сопутствовать ему в пути, слегка тронул пятками мула под рёбра и двинулся следом за караваном.

Может быть, благословение, данное Акрамом, может, обращение Георга к своей удаче, а может, то и другое вместе помогло пройти дорогу без единой проблемы, хотя военные на пути встречались, и не раз. Когда Георг проезжал мимо них, они всегда были чем-то отвлечены, и так, под вечер второго дня, караван остановился, подождав Георга. Делун, попрощавшись и ещё раз пожелав удачи, принял от Георга благодарность, которую тот мог дать только в устной форме, указал направление по тропинке в гору к монастырю, и на этом месте их пути разошлись. В монастыре Георг провёл неделю, не получив от ламы ни одного конкретного ответа на прямые, а также косвенные вопросы о Шамбале. Не стал Лама открывать сакральные знания человеку без паспорта, и Георг пожалел, что не отправился вместе с караваном до Урумчи. Относились к нему с уважением, кормили, разрешали посещать богослужения и отвечали на многие вопросы, но ответы были, как казалось Георгу, не совсем полными или даже поверхностными. Перед отъездом, когда монахи навьючили его мула провизией для недельного похода, Георг пришёл к ламе, чтобы поблагодарить за тёплый приём и попрощаться. Лама же, со своей стороны, предложил присесть на дорогу и выпить чаю.

– Ты зачем пришёл к нам? – совершенно неожиданно для Георга прозвучал прямой, не доверительный и даже, как он его почувствовал, грубый вопрос. Лама сидел напротив своего гостя и по-доброму глядел ему в глаза. Георг растерялся и не мог собрать мысли для ответа. В этой гонке мыслей в его голове даже пробежал тот же вопрос, направленный к самому себе: «А действительно. Зачем я сюда приехал?»

– Ты, Георг, совершенно не должен отвечать на мой вопрос, – помог своему гостю лама. – Мне было важно увидеть в твоих глазах непонимание, а возможно, даже грубость вопроса. И я её увидел. Я знаю, для чего ты приехал в наш монастырь. Ты сам, много раз, твоими вопросами озвучил твою цель прибытия к нам. Но! Но ты не получил удовлетворяющих тебя ответов ни от меня, ни от монахов и в глубине души остался недоволен потерянным у нас временем. Ведь правда? – так же по-доброму глядя на опущенные глаза Георга, успокаивающим голосом произнёс мудрый старец. – Это не упрёк, и не воспринимай это с обидой, как какое-то постыдное разоблачение. Главным для тебя в посещении нашего монастыря стало именно это прощальное чаепитие. Объясню почему. Несмотря на твой, ещё достаточно молодой возраст, во многом ты не отличаешься от многих моих ровесников, живущих в миру. Придя в буддистский монастырь, ты, как и многие, многие сотни других, ищущих свой путь или какую-то свою истину, ждут ответа, как будто он вам поможет. Вы ждёте его и желаете получить его сразу. Цель моего разговора с тобой заключается в моей надежде на то, что услышанные и, надеюсь, претворённые тобой в жизнь мои советы, приблизят тебя к цели твоего поиска. А посоветовать я хочу тебе лишь выдержки, любопытства и уважения к мирозданию. Сейчас объясню, что я под этим подразумеваю, и начну с конца.

Придя ко мне, ты желал получить быстрый ответ, как бы так, между делом, о явлении вселенского масштаба – Шамбале. Ты думаешь, мне было жаль ответа? Не обижайся, но зачем пытаться считать миллионы, если ты не познал десятка? Я хочу донести до тебя ту истину, что бывают в жизни людей темы, вопросы и стремления, которые требуют методичного, грамотного подхода для целостного охвата изучаемого явления. Нельзя получить один ответ на тему твоего вопроса. Чтобы понять или узнать что-то о Шамбале, нужно ею жить. И одной жизни может не хватить для познания сути её. Любопытство ты имеешь. Научись выдержке! Тут не имеется в виду сесть в Падмасану – так индусы называют позу лотоса – и сидеть три часа не шевелясь. Конечно, это тоже относится к выдержке, но часы, дни, месяцы и даже год не охватывают понятие выдержки для нематериальных, духовных поисков. Посвяти жизнь поиску Шамбалы, и, возможно, много узнаешь о ней. Самое главное то, что это будет твоё знание и твоя Шамбала. Она везде. Нет на земле такого места, где её должны копать археологи. Ели ты что-то о ней читал, то, возможно, заметил, что многие культуры приписывают это явление себе. Отсюда делай вывод. Она везде, и не нужно к ней никуда идти. Не ищи её материальную. Дух первичен, поэтому ищи её прежде всего духовную, а если найдёшь и сможешь её ощущать, то может случиться такое, что ты уже не посчитаешь нужным её материализовывать. Ты мог бы найти её в твоём родном Гейдельберге, но никто тебе не поверил бы, потому что они бы её не видели. А ты бы не только видел, но и ощущал бы её, живя ею. Ну вот. Примерно такой ответ на заданные тобой в последние дни вопросы. Ты говорил, что направляешься на север, поэтому будешь иметь предостаточно времени, для разбора услышанного сейчас. Ну, а о теме книги Бал Гангадхара Тилака скажу коротко: я читал эту его работу и тайно соглашусь с ним. В этом смысле ты идёшь в правильном направлении. И если уж ты решил двигаться на север, то иди в первую очередь на русский Алтай. Там, за Белухой, в северо-восточном направлении, четыре дня пути, найдёшь моего давнего знакомого, имя его Амыр. Он расскажет тебе много интересного о мироздании и, возможно, подскажет дальнейший путь. Он человек очень светлый, но живя в государственной системе, даже светлым и святым приходится подстраиваться под систему. Так вот он, как я слышал, помогал некоторым китайцам получить советские документы. Может быть, он и тебе документ поможет добыть, тебе обязательно нужна официальная бумага, но это не должно стать смыслом посещения Амыра. Можешь сказать ему, что от меня, а я передам с тобой для него небольшое письмо. Сегодня мы с тобой за разговором не заметили, как пролетело время, и думаю, что тебе лучше выехать завтра, рано утром. Сейчас, в дневную жару, будет тяжело и тебе, и твоему мулу, а к утру я напишу небольшую рекомендацию Амыру. Если желаешь ещё раз принять участие в богослужении, то через пятнадцать минут жду.

Справа подошёл монах и проводил Георга к выходу. Под навесом, в тени, спокойно жевал сено его уже распряжённый мул. Георг подошёл к нему, сел перед кормушкой на корточки и несколько минут наблюдал, как беззаботное животное спокойно пережёвывало пищу, отгоняя большими ушами назойливых мух и поглядывая на своего хозяина.

Ранним утром Георг вышел за ворота монастыря и, ведя под уздцы навьюченное животное, пошёл в направлении видневшихся вдали двух горных хребтов, которые ему нужно было преодолеть, чтобы встать на путь, ведущий в направлении Алтая. Монахи добавили провизии на примерно двухнедельный переход. Путь лежал вдоль реки, и с водой проблем не должно было возникнуть, но отсутствие документов вызывало большую тревогу всегда, как только вдали он замечал движущиеся фигуры людей. Всегда могли встретиться патрульные военные и, не зная местности, объехать их, оставшись незамеченным, было невозможно. Когда встречные наездники или пешие прохожие приближались и Георг, различая их одежду, понимал, что это не военные, его сердце вновь начинало биться спокойно. Было понятно, что быть арестованным без документов – это значило пробыть в заключении неопределённо долгое время. «Если меня арестуют, то запрос по подтверждению моей личности будет наверняка отправлен в… Да кто тут будет отправлять запросы? Делать им больше нечего! Моё государство находится в состоянии войны, и к тому же почти проигранной войны. Кто там будет заниматься подтверждением моей личности? Хотя! Хотя, если, не дай бог, меня арестуют, то буду без остановки твердить о Шелленберге. Может, и запросят на его имя. А с другой стороны, если верить Делуну, и здесь такая же дурацкая обстановка. Раздел сфер влияния, и навряд ли кто-то будет пытаться выяснить, кто я есть. Забросят в какую-нибудь грязную тюрьму, и всё». Хуже всего ему приходилось по ночам, когда без костра, у которого можно было уютно спать, он кутался в халат и одеяло, но под утро всё равно замерзал. Огонь мог привлечь патруль, поэтому приходилось ещё при свете варить чай и кашу, а затем тушить огонь и оставаться в освещённой луной тихой, холодной, октябрьской ночи. Так прошли семь дней и семь ночей пути. Вечером восьмого дня он не стал тушить костёр и даже подбросил в огонь сухих ветвей. Последние холодные ночи вытянули из него много энергии, а боязнь встретиться с военными давила морально, и Георг почувствовал огромную потребность в огне на всю ночь. Он жаждал этого сухого уютного тепла. Тем более появился кашель, и он не имел ни малейшего желания вновь слечь в пути с температурой. Разведя огромный костёр, он прогрел землю и раскалил докрасна несколько камней. Затем сдвинул костёр в сторону, а на разогретой земле устроил себе спальник из веток. Горячие камни он положил с другой стороны лежанки, так, чтобы тепло шло с обоих сторон. В кружке заварил траву, которую дали монахи, сказав, что она хорошо помогает от простуды; ещё в мешочке была трава от расстройства кишечника. Но, не успев допить отвар, он услышал топот многих копыт, стремительно приближавшихся, и через минуту вокруг костра кружили шесть всадников; на троих светом костра освещалась военная форма. «Ну вот и всё, – подумал Георг. – Пока всё. Пока камера и допросы».

– Ты кто, куда держишь путь и откуда? – вежливо спросил военный, звание которого Георг не мог понять. Да и какое это имело значение? Быть арестованным лейтенантом, капитаном или рядовым не меняет сути дела. – И предъявите ваши документы.

Это были китайские военные, а тот, кто резво спрыгнул с коня, подошёл к Георгу, видимо, сразу узрев в нём европейца, очень спокойно и размеренно произносил слова. «Вежливые», – подумал Георг и, не заставляя военных долго ждать с ответом, начал излагать свою историю, которая даже, на его удивление, текла из его уст самостоятельно и очень складно, хотя правды в ней было мало. Рассказывая её, он благодарил мудрого ламу, который в одной из бесед, в которой они разговаривали о Германии, о военном положении в стране, рассказал очень интересную историю из личной жизни одного из руководящих политических деятелей Китая, связанного с Третьим рейхом через своего сына. Георг хотя и выслушал её, но почти сразу забыл. Он находился в неординарной ситуации и большую часть времени рассуждал о своей безопасности, поэтому присущее ему свойство любопытного историка было отодвинуто на самый дальний план. Но сейчас эта история вернулась на передний фланг и стала основным орудием для выживания и безопасности в незнакомой стране.

– Моё имя Георг Хайденкамп. Я и мой командир, майор Менке, были десантированы в приграничном с Бадахшаном районе с целью доставить секретную информацию для одного важного политического деятеля Китая. Мой командир майор Менке, который имел при себе все инструкции, документы и, конечно, устный план действий, скорее всего, погиб при посадке. Нас выбросили ночью, и боковой ветер потянул нас на скалы. Я имел счастье выжить и остаться невредимым, но после нескольких дней поисков майора Менке я потерял надежду и отправился в путь самостоятельно. Думаю, что должен хотя бы донести информацию о том, что теперь с этой стороны света должны попытаться установить связь с тем лицом, от кого была отправлена информация из Германии. Я не могу предоставить вам документов, по причине того, что все они остались у моего, думаю, теперь уже покойного командира, майора Менке.

Военный молча и пронзительно глядел в глаза Георга и думал, что ему делать далее. Это был совершенно незнакомый ему случай, инструкций по действиям в подобных ситуациях он не имел и должен был действовать, самостоятельно оценивая ситуацию. Георг так же глядел в его глаза и держал в напряжении все мышцы лица для того, чтобы выглядеть совершенно спокойно и уверенно. Спокойный огонь костра отражался в чёрных зрачках очень узких глаз военного, который ни разу не моргнул, а значит, был очень внимателен и сосредоточен.

– Кто послал секретное сообщение и для кого оно предназначается? – наконец-то задал уже ожидаемый Георгом вопрос военный.

– Я вижу, что вы военный и находитесь при исполнении, но, к сожалению, вас я не знаю и не имею права докладывать вам секретную информацию. Я понимаю, что для вас в данный момент я являюсь неизвестным иностранным гражданином без документов и вы обязаны меня задержать. Вы можете действовать в соответствии с вашими инструкциями, но мою информацию я буду готов изложить только офицеру высшего командного состава, а конкретно – офицеру по званию не младше генерала.

– Если вы десантировались у границы с Бадахшаном, то как вы оказались здесь, и кто дал вам мула и провизию? У вас есть пособники в нашем регионе? – уже с некоторой неуверенностью спросил военный. История, из которой Георг рассказал лишь самое начало, дала свои плоды. Почувствовав преимущество и держа патруль в напряжении, он дал им информацию, которая была не в их компетенции. Началась игра, в которой Георгу просто необходимо было иметь много тузов и козырей, которые он себе сам создал.

Китаец повернулся и, подойдя к другим солдатам, о чём-то с ними пошептался, затем, резко повернувшись, подошёл к Георгу и официальным тоном объявил об его аресте до выяснения обстоятельств по причине отсутствия документов. Затем вновь прошептал что-то своему подчинённому, и тот, пулей заскочив на коня, ускакал в темноту ночи. «Курьера, видимо, заслал, начальство оповещать. Ну ты, Георг, заварил кашу, не запутаться бы. Да что тут путаться. Я ничего не знаю, кроме двух имён – Вальтер Шелленберг и Цзян Вэйго, а дальше пусть сами решают, что делать. По крайней мере, у меня будет предостаточно времени для обдумывания следующих ходов, да и содержать будут, надеюсь, в приличных условиях», – порассуждал Георг, пока его обыскивали и не могли решить – связать руки или нет. Решили не вязать, но нашли и конфисковали нож, лежавший в кармане сумки, вновь запрягли и навьючили мула, усадили на него Георга и привязали ноги к стременам, а на пояс набросили петлю, конец которой держал охранник, ехавший сзади. Ехали всю ночь, утро и лишь к полудню прибыли в какой-то населённый пункт, где у здания, внешне выглядевшего как административное учреждение, стояли два автомобиля, а у входа вооружённая охрана. Георга завели в один из кабинетов, посадили на стул и, приставив вооружённого охранника, суетливо удалились.

Георг ещё раз проработал выдуманную историю, которая всё же состояла из настоящих, но не зависимых друг от друга историй; и всё же, поддавшись усталости, опустил голову и уснул прямо на стуле. Охранник несколько раз будил его, но Георг вновь проваливался в сон. Через какое-то время в кабинет вошёл какой-то военный и приказал охраннику вести заключённого в камеру. В полуподвальном помещении воздух был насыщен смрадом, вдоль по коридору находились большие клетки, в которых сидели, лежали и стояли заключённые. Георгу показалось, что по внешности все они были уйгурами. Клетки были набиты людьми под завязку, многим не было места сесть, и они стояли, провожая усталым взглядом нового заключённого, которого вели по коридору. На удивление и радость Георга, его завели в одиночную камеру с обычной дверью, в которой был стол, стул и деревянные нары.

– Вам сейчас принесут обеденный паёк, и затем вы можете отдыхать. Начальство приедет только завтра, поэтому допрос будет тоже завтра.

Офицер и охранник вышли, закрыли дверь, и Георг остался один.

Сев на нары, он задумался о том, как быстро могут меняться в жизни картинки событий. О том, что за последний месяц события в его жизни менялись так часто, как никогда за всю его жизнь: «Где-то я читал, что человек сам создаёт свою судьбу, а некоторые утверждают, что вся человеческая жизнь, со всеми прямыми и кривыми линиями, уже прописана с самого рождения. Кто, к чёрту, может знать, что прописано, а что нет? Диванные учёные! Как они могли это узнать? Если вся жизнь прописана и всё в ней предначертано, то какой тогда в ней смысл? Какой был смысл в жизни тех людей, которые погибли на войне от бомбёжки? Какой? Просто так жить для того, чтобы потом просто так внезапно умереть? Бред! А как относиться к рассуждениям о кузнеце своего счастья? – Он сидел на нарах, поджав под себя ноги и упершись спиной в холодную стену, глядел в противоположную, с оголённым кирпичом и осыпавшейся штукатуркой, стену. – Я всегда был уверен, что создаю свою судьбу сам. Но власть заставила меня делать то, что мне противно. Конечно, можно сказать, что у меня был выбор. Я мог бы отказаться. Тогда меня ждала бы тюрьма ещё в Гейдельберге. Но это был бы мой выбор. До этого места как бы всё поддаётся логике этой теории. Но почему я очутился в Китае и собираюсь двигаться на север в направлении Советского Алтая? Почему я очутился в китайской тюрьме, да и ещё в неизвестном мне городе? Я этого совершенно не планировал, и даже не имел выбора. Как будто огромная рука, ведущая шахматную партию, взяла меня, как фигуру, и переставила туда, куда посчитала нужным. Так ведь получается…»

Открылась дверь, и охранник поставил на стол чашку с рисом и положил кусочек хлеба. Когда он выходил из камеры, они встретились взглядами и несколько секунд равнодушно глядели друг другу в глаза. Затем дверь вновь закрылась, а Георг усталым взглядом продолжал глядеть на кирпичную кладку и рассуждать о судьбе. Незаметно его веки опустились, и он провалился в глубину усталости. Она не отвлекала его снами и переживаниями, но погрузила в глубокую темноту, в которой его тело могло остаться только с собой и восстановить силы, которые потребуются в ближайшем будущем. Проснулся он следующим утром от того, что услышал в коридоре шум и крики. Там происходила большая суматоха, и он не мог понять, кто и что говорил. Много людей что-то кричали, и создавалось впечатление, что охрана избивала заключённых. Георг подошёл к двери и попытался вслушаться в происходящее. Кроме криков и стуков он ничего не различал, но внезапно открылась дверь, и перед ним появился вооружённый охранник с направленным на него дулом карабина, который приказал закинуть руки за спину, выйти из камеры и повернуться лицом к стене. Георга провели по тому же коридору в обратном направлении, и он мог своими глазами видеть, как охрана, в отдельной камере с деревянными решётками, избивала заключённых. Массовое, показательное избиение происходило в камере, которая просматривалась со всех других камер, так как решётки были от пола и до потолка. Георга подняли на второй этаж и завели в чисто убранный и богато обставленный кабинет, где находились два офицера; судя по их мундирам и аксельбантам, это были офицеры высшего ранга. Ему было предложено сесть на стул, а также предложили чай. Георг сел, но, под впечатлением увиденного в подвале, от чая отказался.

«Сейчас придётся врать при дневном свете, не так, как вчера – ночью у костра. Так что сосредоточься и держи уверенный взгляд», – дал себе установку Георг.

– Просим прощения за инцидент, который вам пришлось увидеть в подвале, но эта вынужденная мера была применена к заключённым, не желавшим говорить правду, – проговорил один из офицеров, держа в руке фарфоровую чашечку с чаем, затем смачно сделал небольшой глоток, поставил её на стол и начал разговор. – Вчера, при вашем задержании, вы заявили патрульному офицеру, что имеете особую секретную информацию из Германии и готовы разговаривать только с офицерами не ниже генеральского звания. Это так? – вопросительно поглядев на Георга, произнёс офицер.

Георг увидел в углу секретаря в офицерском мундире, записывавшего каждое слово допроса и внимательно следившего за разговаривавшим с ним офицером.

– Да. Это так. Вы получили верную информацию, – спокойно ответил Георг, внезапно поняв, для кого и с какой целью было устроено показательное избиение в подвале. Они наверняка хотели подействовать на него страхом оказаться на месте избиваемых заключённых, в случае если они ему не поверят.

– Вы можете начинать рассказывать всё, что знаете. Перед вами даже два генерала, – с сарказмом произнёс офицер.

– Извините меня! – оправдывающимся тоном обратился Георг к генералам. – Но я просто не военный и не разбираюсь в погонах и знаках отличия, тем более китайской армии. Но буду исходить из того, что вы действительно генералы, – раскованно проговорил Георг, чем хотел показать свою абсолютную нейтральность и неопытность в общении с военными. – Простите, если как-то невежливо ответил.

– Мы приняли это к сведению и предлагаем просто начать излагать вашу информацию. У нас есть и другие, важные дела.

«Я тебя понял. Хочешь сказать, что моё дело рядовой важности и возиться со мной никто не собирается. Хорошо. Понял», – подумал Георг и решил не играть на терпении генералов.

– Моё имя Георг Хайденкамп. В этой миссии я являюсь обычным переводчиком, и я не был посвящён во всю информацию, которую требовалось передать господину Чан Кайши. Я знаю лишь, что он высокий государственный чиновник. Вроде так, – оба генерала удивлённо переглянулись и, выдержав небольшую паузу предложили продолжать. – Как я уже упоминал вашему патрульному офицеру, я и майор Менке были десантированы на границе с Бадахшаном, но из-за сильного ветра нас унесло в скалистое ущелье, и после моего приземления я не нашёл командира. Предполагаю, что он погиб, возможно, разбился о скалы. У него находилась вся информация. Майор Менке должен был передать господину Чану Кайши некий пакет документов, которые были собраны его сыном, действующим офицером вермахта Цзяном Вэйго и бригаденфюрером СС господином Вальтером Шелленбергом. Мне кажется, что эти документы носили в большей мере ноту просьбы, чем какой-либо конкретной информации. Я и майор Менке после передачи конверта господину Кайши должны были отправиться далее, в Тибет. Думаю, что в их сообщении имелась просьба о возможной поддержке нашего дальнейшего продвижения по территории Китая, в виде помощи лошадьми и провизией. Более я ничего не знаю.

– А с какой целью вы собирались в Тибет? – спросил один из генералов.

– Мне это не известно. Я уже говорил, что моим заданием было переводить, а так как майор Менке пропал, то и переводить было некому и нечего. Это всё. Больше мне сказать нечего. Единственное, что я могу добавить, так это лишь попросить вас передать мои слова господину Кайши, в надежде на помощь вернуться на родину.

Георг больше надеялся на озвученное им имя Шелленберга, на то, что, возможно, они действительно каким-либо образом выйдут на контакт с Шелленбергом; и, услышав имя Георга, он всё поймёт и подтвердит его слова и личность, а возможно, предпримет попытку высвободить его из Китая. Но это был всего один из возможных вариантов покинуть Китай официально и без арестов и тюрем. Правда, в глубине души он отторгал его и не желал возвращаться в Германию, тем более с помощью Шелленберга. Было понятно, что китайским военным понадобится неделя, две, а может, и три для того, чтобы связаться с Чаном Кайши. «Не знал я, и подумать не мог, что у на службе у вермахта есть китайцы, да ещё и офицеры. А лама-то, интересно, откуда всё это знает? Да какая разница, откуда, главное, информация полезная и ко времени».

– Вы действительно не желаете выпить чаю? – вновь спросил генерал.

– Нет, благодарю, если можно, то просто бокал воды, – секретарь тут же поднялся и, налив из графина воду, поднёс Георгу.

– Благодарю.

– Мы благодарим за хоть и скромную, но любопытную информацию. Нам необходимо будет принять некоторые решения и передать информацию маршалу Кайши. Это займёт некоторое время, но мы не можем точно сказать, сколько. Поэтому, до выяснения обстоятельств, мы оставим вас здесь, в безопасности.

Генерал потряс колокольчиком, и в кабинет вошёл охранник. Генерал сделал небрежный жест рукой, и охранник подошёл к Георгу приказав следовать с ним.

Через день его вновь привели на допрос, но разговаривал с ним уже другой офицер. Разговор шёл о содержании рюкзака, а в частности, о конверте с картами и двух свёртках, которые были уже, как показалось Георгу, небрежно раскрыты и, возможно, даже повреждены. Прикасаться к своим личным вещам ему не разрешали и недоверчиво выслушивали историю о родовой книге и старой Библии, которая давно передаётся из поколения в поколение. Георг вежливо попросил офицера очень аккуратно отнестись к этим двум предметам, остальное его не интересовало.

– На допросе у генерала два дня назад вы сказали, что были направлены с миссией и последующей экспедицией в Тибет. Это правильно? – секретарь строчил на бумагу каждое произнесённое слово.

– Да, правильно. Я от своих показаний не отказываюсь.

– Тогда что делают эти две древние книги в вашем рюкзаке во время секретной, как вы сказали, миссии? – не верил высказываниям Георга офицер. – Да и кто разрешил вам взять их с собой? В группах для десантирования комплектация проверяется офицерами безопасности, если я не ошибаюсь. Вас что, не проверяли?

– Да вы поймите! Мы ведь не диверсионная команда, где всё до мелочей проверяется десятками людей. В нашем случае было всё по-другому. Да, это секретная миссия, да, у нас была проверка рюкзаков. Но перед самой экспедицией в моей личной жизни произошло нехорошее событие. Мы с моей женой расстались, расстались навсегда. У нас не было детей и… Если честно, не было даже фотографии, которую можно было бы взять на память. Я ушёл из дома, взяв лишь очень дорогие мне личные вещи. Этими вещами были лежащие перед вами книги. Я понимал, что экспедиция, в которую меня направили, кстати, не спросив моего желания, может быть в один конец. И я не знал, где и у кого оставить моё родовое наследие. Поэтому привязал их под одеждой к телу и таким образом привёз с собой в Китай. Одна из книг есть древо моего рода, если вы разрешите, я могу вам показать, где прописаны мои родители и я. А вторая книга – это родовая Библия, и её я тоже не хотел бы потерять, – с надеждой на понимание и возможное возвращение книг объяснил офицеру Георг.

На этом допрос закончился, и следующие пять дней Георг сидел в своей одиночке и видел людей лишь во время доставки пищи, и то мельком. Утром шестого дня в камеру вошёл охранник, положил на стол рюкзак и приказал собираться в дорогу. Георг вынул из рюкзака свой халат, тёплую простяжённую безрукавку, которые он получил от Делуна, и увидел на самом дне оба свёртка. Теперь он был готов отправиться в дорогу, даже не зная, в каком направлении. Повлиять на решение военных он не мог, но был в полной комплектации – здоровье, время и его семейные реликвии были с ним.

Надевая возвращённую ему одежду, он ещё раз раскрыл рюкзак и, вынув оба свёртка, подержал их в руках, чтобы убедиться в том, что столь дорогие ему книги были вновь у него. «Куда, интересно, повезут? А какая, к чёрту, разница, я ведь даже не знаю, где нахожусь сейчас. Но, видимо, повезут к самому Чану Кайши, ведь разговор идёт о его сыне, о котором я понятия не имею». Тем временем его вывели на улицу, где стоял старый грузовик с брезентовой будкой. Сказали лезть в будку, куда следом запрыгнули ещё пять вооружённых солдат охраны. Ехали долго и неудобно. В кузов всегда задувало дорожную пыль, и через некоторое время Георг перестал отряхивать свой халат, потому что пыль не убывала. Солдаты всё время сидели молча и не сводили с него глаз. «Что они так смотрят? Как будто убийцу на расстрел везут». Сквозь щели в брезенте и открытую заднюю часть будки сквозило, а с наступлением темноты стало холодно. Солдаты периодически включали фонарики и освещали Георга, чтобы убедиться, что он не собирается сбежать или напасть на них. Внезапно из кабины раздался громкий крик, машину резко бросило в сторону, и, судя по тряске, она съехала с дороги. Георг и солдаты от тряски попадали на пол, и в темноте невозможно было понять, что произошло. Георг подумал, что уснул водитель и машина может упасть в овраг, вдоль которого они ехали днём. Из кабины вновь донёсся крик, и, включив фонарики на ходу, солдаты стали выпрыгивать из будки. Вдруг машина резко остановилась. Солдаты что-то кричали, снаружи так же доносились чьи-то громкие голоса, и внезапно началась перестрелка. Оставшись лежать на полу будки, Георг прижался к борту со стороны кабины и обхватил руками голову. Перепугавшись, он не понимал, кто что кричал. Но кроме китайского был также слышен крик на другом языке. В кузов кто-то запрыгнул и быстро подполз к Георгу. Это был офицер, который ехал в кабине. Схватив Георга, сквозь рёв стрельбы из автоматического оружия, он прокричал, чтобы Георг следовал за ним:

– Выпрыгиваем, и беги за мной. На нас напали. Ничего с собой не бери.

Дёрнув Георга, он рванул к заднему борту. Георг машинально последовал за ним, но у борта, когда офицер уже спрыгнул, остановился и вернулся назад, нащупывая в пыльной темноте свой рюкзак. Офицер кричал на него, надрывая горло, но Георг всё же нашёл рюкзак и уже подбежал к борту, приготовившись прыгать на землю, но услышал, как крик офицера прервался и перешёл в тяжёлый хрип. Георг вновь остановился и упал на пол. Сверху, разорвав брезент, просвистели несколько пуль. Георг приподнял голову и посмотрел за борт. Офицер лежал на земле, держась за грудь, и хрипел. От страха тряслись руки и дрожало дыхание. Обеими руками Георг вцепился в рюкзак и пытался сдержать в груди вой страха. Такой же, как и в долине, когда ему казалось, что его окружили волки. На мгновение его сознание прояснилось, и он понял, что нужно бежать. Собравшись с духом, он прислушался к стрельбе, стреляли больше справа, а также из-под кузова. Видимо, солдаты охраны, спрятавшись за колёсами, вели оборонительный огонь. Георг быстро подскочил, перепрыгнул через задний борт и, не оглядываясь, побежал в темноту, влево от машины. Через мгновение стрельба прекратилась, и наступила тишина. Георг остановился и посмотрел назад. Из тишины стали медленно прослушиваться короткие выкрики. Речь была незнакома, но он понимал, что это были не китайцы и не уйгуры. Пробежав ещё несколько метров, он наткнулся на большой камень и ударился о него лицом. Упав и схватившись за лицо руками, он услышал внизу шум реки; но падая, толкнул несколько камней, которые с шумом полетели в овраг. Он не мог поверить, что разбитое до крови лицо спасло ему жизнь. Пробеги он два метра правее, лежал бы уже мёртвый на камнях текущей внизу реки. Сзади вновь раздались крики и выстрелы. Завелся мотор машины, и свет одной фары, тускло освещая перед собой пространство, стал приближаться к Георгу. Также был слышен топот копыт, приближавшийся в его сторону. Раздались ещё несколько автоматных очередей, пули от которых просвистели совсем рядом. Держась за камень, он отполз за него и притаился. Сзади был обрыв. Первыми подъехали два всадника и, остановив коней в десятке метров от Георга, осторожно спустились на землю и, тихо шепчась, шли точно в его сторону. Следом подъехал грузовик, осветив камень и ногу Георга, которая предательски выглядывала. Он услышал, как передёрнулись затворы, и он, закрыв ладонями глаза и рот, мычал от страха:

– Я не хочу умирать! Я не должен умереть! Ведь если уж должен был, то ещё там в ущелье, как Менке. Но почему здесь? Ведь в этом нет никакого смысла! – не выдержав, проговорил он вслух, осознанно привлекая к себе внимание.

Через минуту он лежал на животе со связанными руками в кузове всё того же грузовика, который теперь вёз его дальше. Проснулся он от того, что онемели руки, и его трясло от холода. Машина стояла, а снаружи доносились голоса тех людей, от которых он убегал, которые его связывали, забрасывали в кузов и ехали вместе с ним остаток ночи; но он не знал, кто они и как выглядят. Повернувшись на бок, а затем сев, он почувствовал, что один его глаз полностью заплыл и не видит, нижняя губа была тоже опухшая. Посмотрев сквозь рваную дыру в брезенте с правого борта, он увидел красивейший восход солнца, а главное, это был счастливый для него восход, потому что он был жив, а рядом с ним лежал его рюкзак. Стояли, потому что из пробитого бака вытек бензин, и машина была брошена посреди степи. Георга пересадили на лошадь, уже известным ему способом – привязав его ноги к стременам и петлёй за пояс к седлу заднего наездника. Горы остались далеко позади, и этим ранним, холодным утром, вереницей из десяти лошадей, они двигались по пустыне на север, а справа всходило красное солнце.

Останавливались очень редко, пить давали не больше пяти глотков, еду в первый день пути Георг не получил. На ночлеге, когда все сидели у костра, который был разведён в углублении, между тремя барханами, так чтобы издалека не было видно огня, Георг смог спокойно рассмотреть тех людей, которые, как он думал, были либо повстанцами, борющимися против китайской экспансии, либо просто бандитами-грабителями. Так они и выглядели – грязные, неухоженные, в толстых, замусоленных, но тёплых халатах и меховых шапках с висячими ушами. Кто бы они ни были, они напали на государственный автомобиль с военными и убили всех вместе с водителем, и непонятно по каким причинам взяли Георга в плен. Он сидел со связанными руками в кругу вместе со всеми и пытался понять, на каком языке они говорили. Копчёное мясо, которое они ели, Георгу не дали, но взамен он получил небольшой кусок пресной лепёшки, которую один из разбойников своими грязными руками вдавил ему в рот. С ним никто не пытался заговорить, но они часто обсуждали что-то, глядя на своего пленника, и смеялись. Так они двигались пять дней, иногда преодолевая высокие песчано-каменистые сопки, иногда ландшафт практически не менялся и до горизонта простиралась полупустыня, пока утром шестого дня вдали не появился зелёный оазис с огромным озером. Начали встречаться путники на конях и без. К обеду навстречу прискакали два всадника и завели разговор с предводителем каравана, обсуждая мешки и тюки, наваленные на лошадей. Георг начал предполагать, что это были монголы – небольшие, как китайцы, но коренастые, с округлёнными ногами и с сильно выраженными скулами. Уже по темноте они прибыли к населённому пункту, объехали его стороной и через полчаса остановились у стоявших полукругом одна возле другой нескольких юрт. Рядом горели костры и стояло множество лошадей. У некоторых костров сидели люди и пили чай. Георга сняли с лошади и ввели в маленькую юрту, в которой было так же холодно, как и на улице. В свете факела, который держал в руке монгол, Георг увидел топчан, который стоял у стены, а на нём лежало большое, сшитое из нескольких овечьих шкур одеяло. Монгол указал на него пальцем, дав понять, что придётся спать здесь, и вышел, оставив Георга одного в темноте и холоде юрты. Охота была помыться, почистить зубы и снять с себя грязную и уже прилипшую одежду. Охота было посмотреть на себя в зеркало, ведь после удара лицом о камень он не видел себя и даже ни разу не умыл лицо. На ощупь он подошёл к топчану и, одетый, лёг под мягкую шкуру. После стольких дней сидения на лошади это было блаженство – лежать, раскинув ноги, согреваясь под уютной мягкой шкурой. Он моментально уснул и улетел в сон, даже не заметив, как пролетела ночь, и не услышав, как в юрту вошёл охранник и стал будить его, толкая с топчана.

Георг испуганно проснулся и вскочил на ноги. Тот мотнул головой, указывая направление к выходу, и ткнул его в спину. Раннее утро было морозным, и Георг вспомнил о своём тёплом одеяле, под которым ему было тепло и сладко спать. «История с Вальтером Шелленбергом и Чаном Кайши больше не работает. Тут и придумывать-то нечего, – бегло оценивал ситуацию Георг. – Как с ними общаться-то? Если они действительно монголы, то я их языка не знаю. А также я не знаю, почему они меня взяли с собой. Всех перестреляли, а меня, пленного, взяли с собой. Выглядит как заказная операция по освобождению заключённого. Но это бессмысленно. Тут что-то другое».

Его ввели в большую, богато оформленную как снаружи, так и внутри юрту, а двое охранников встали за его спиной, держа наготове оружие. Георг предстал перед каким-то местным князем, не догадываясь, кем он мог быть. На выстланной коврами и одеялами до уровня пояса возвышенности, в красивом лёгком халате, с пиалой, в которую, вероятно, был налит горячий чай, полулежал, опёршись на гору подушек, небольшого роста монгол с гладко выбритым, абсолютно круглым и блестящим в свете масляных ламп лицом. Окинув Георга взглядом, он быстро и громко что-то прокричал, и охрана, схватив Георга под руки, потащила к выходу.

– Что происходит? Вы куда меня тащите? Отпустите! – перепугавшись, кричал Георг. Он действительно напугался, ведь всё происходило очень быстро и непредсказуемо. Он подумал, что его тащат на расстрел, но его ввели в другую, большую юрту, где стояли две печи, на которых в больших тазах грелась вода, и было очень тепло. Один охранник выглянул на улицу и кому-то что-то прокричал. Георг понял, что его привели в баню, где он должен помыться. «А я учил, что раньше монголы не мылись совсем, боясь кары Богов. А здесь прямо баня настоящая». Вошла пожилая женщина и, положив на лавку стопку чистого белья, пригнувшись, быстро убежала. Охранник указал стволом карабина на выдолбленное в стволе дерева корыто, на горячую воду на печи, и они оба вышли. Ещё никогда в жизни Георг так быстро не раздевался. Он сбрасывал с себя пропитанную конским запахом и потом, грязью и кровью одежду как нечто противное и отвратительное. Быстро набрав в корыто воду, первым делом он плеснул её себе на лицо, чувствуя, как оно впитывает живительную влагу. В то время, как он был погружён в заботившие его мысли о ближайшем будущем, глядя на своё отражение в воде, ему казалось, что его лицо улыбалось. За какие заслуги ему дали полный комплект чистого белья – он не понял, но принял и надел на себя хоть чужую, но чисто выстиранную одежду. «Он просто не мог смотреть на мою измазанную кровью и пылью физиономию» – с иронией подумал о князе Георг.

Вновь представ перед теперь уже сидевшим в кресле князем, он ощутил на себе совсем другой взгляд. Князь заговорил на очень плохом английском, что сильно удивило Георга. Но общаться на английском не получилось. Князь не владел им настолько, чтобы общаться на разных диалектах и с разными произношениями. Георг ответил на его вопрос, представившись, и предложил перейти на китайский, если князь им владеет. Тот обрадовался и сразу перешёл на китайский, который был немного лучше английского. Разговор выглядел как допрос, но достаточно непринуждённый. Георгу пришлось в очередной раз набивать себе цену и рассказывать всю историю с самого начала. Князь даже не пытался скрывать своё происхождение и род деятельности, рассказав Георгу о том, кто они и чем занимаются.

– Ты меня называешь князем, это, конечно, приятно, но я не князь. Я сын великого Джа-ламы. Ты слышал о таком?

– Нет. К сожалению, не слышал, – виновато ответил Георг.

– Мой отец был великий разбойник-лама. – Это интересное сочетание, – не понимая, как себя вести с князем, удивился Георг. – Разбойник и лама?

– Да! Он был великий разбойник, но в Монголии, рядом здесь, через границу.

– А мы находимся у монгольской границы? – удивлённо спросил Георг, не веря своим ушам и радуясь, что наконец-то хоть примерно понимает, где находится.

– Да. До Монголии через перевал два дня пути. У моего отца была целая армия недовольных и обделённых людей, которые боролись на его стороне с системой и грабили государственные магазины, но чаще караваны, там было больше наживы. Его боялись везде. Мне было двадцать лет, когда его убили.

«Зачем он мне всё это рассказывает? Какие у него на меня планы?» – слушая князя, думал Георг.

– Отрезали голову и возили по округе, показывая людям. «Вот, смотрите! Убили мы злодея», – радовались военные и полиция. Целая армия понадобилась, чтобы убить его. Тело сожгли, а голова сейчас, как я слышал, у русских, в музее одном. В стеклянной банке, жидкостью какой-то залита. Хранят, значит, понимают, что великий человек был. Ну, а соратники его, которые в живых остались, перешли через границу сюда, в Северный Китай, и осели здесь. Меня по наследству и из уважения к отцу назначили главным. Вот, теперь я возглавляю четыре десятка борцов за справедливость. Мы так же грабим государственные караваны. Вот и с тобой машину ограбили. По предварительным сообщениям, эта машина должна была везти деньги и ценные бумаги в Урумчи. Но, видимо, что-то поменялось, и повезли тебя. Поэтому неудачный был для нас поход. Не заработали ничего. А куда тебя везли?

«Да… Борец за справедливость. Перестрелял семь человек ни за что и говорит, что неудачный был поход. А ведь мог быть и восьмой. Я начинаю потихоньку верить в то, что кто-то очень хочет, чтобы я жил», – глядя преступнику и бессовестному убийце в глаза, думал Георг.

– Я не знаю, откуда и откуда меня везли. Я даже не знаю, для чего. Просто так сложились обстоятельства, что я оказался в Китае без документов. Ну, и эта история ещё, с Цзяном Вэйго. Думаю, что везли к Чану Кайши, его отцу, но в какой город, понятия не имею.

– А как там у вас, в Германии? Как люди живут?

– Да война ведь идёт. Не знаю, как и что. Но думаю, что разбомбят всю Германию.

Георгу стало грустно и обидно. Он так любил свой город детства Саарбрюккен и Гейдельберг, где он провёл свою молодость и влюбился в Габриэлу, и не хотел верить, что когда-нибудь армии союзников будут сбрасывать бомбы на его любимые города. Но он вспомнил слова Вальтера о том, что то же самое делали немцы, убивая людей десятками тысяч каждый день, как мух.

– Жутко и невыносимо об этом думать, – произнёс Георг вслух.

– В общем, так, – решил завершить разговор и вынести приговор своему пленному князь. – Многие из тех, кто мне сейчас служит, попали ко мне таким же образом, как и ты. Я ценю человеческий капитал и поэтому разговариваю с каждым лично, а также даю свежую одежду и кормлю. Но за это нужно с полной отдачей служить мне. Ты меня понимаешь? – властвующим и насмехающимся тоном завершил разговор князь разбойников. Георг смотрел на круглое, заплывшее жиром лицо, в котором едва просматривались полоски глаз. Возражать было нельзя. Он опять остался жить, и это было самое главное, а ещё у него было время и его рюкзак.

Перезимовал Георг в бандитском лагере, за это время научился сносно говорить на монгольском и собрал много информации для возможного побега. Несколько раз ему приходилось ходить в грабительские походы, в которых, к счастью, всё обходилось без стрельбы и жертв. Он точно знал место расположения их лагеря, который летом перекочевал севернее, в горы, к границе советского Алтая. Со временем он узнал, что расстояние до границы не превышало двух дней пути. Новости об окончании войны дошли до них в июне сорок пятого, и, обрадовавшись концу бессмысленного кровопролития, Георг принял это как знак и решил начать готовиться к побегу. В течение июня, во время разведывательных вылазок в сторону тройной границы Советского Союза, Китая и Монголии, которые чаще проводились группами из четырёх человек, он запоминал маршруты и места для возможных привалов, где была вода. Он часто участвовал в охоте и научился обращаться с оружием, а также мог ставить петли. Поэтому летний побег упрощал ситуацию с продовольствием. Зайца или козла, для пропитания в пути, он мог добыть без проблем. Нужно было лишь самое необходимое, но в то же время самое сложное – незаметно собрать рюкзак с провизией на первые три дня пути и украсть ночью лошадь.

Несколько дней в карманах халата он носил в свою юрту куски лепёшек и копчёного мяса, складывая всё под свой матрас, а вечерами наблюдал за перемещением охраны и прикармливал псов, которые охраняли лошадей по ночам. Две недели наблюдений практически уничтожили надежду бесшумно и незаметно сбежать. Ночи были короткие и светлые, псы прекрасно отрабатывали свой хлеб и лаяли по любому поводу, настораживая охрану. Но вновь на помощь Георгу пришла удача вместе с китайскими военными. Видимо, последний поход, в котором бандиты князя ограбили правительственный караван с продовольствием и деньгами, привели местные власти в ярость, а к тому же они сильно наследили. В конце августа, ночью, внезапно началась стрельба. Огонь вели со всех сторон, в лагере образовалась суматоха и паника. Георг выбежал на улицу и увидел, что многие охранники были убиты и пули свистели со всех сторон. Он вернулся в юрту, сложил все припасённые запасы в свой старый рюкзак, схватил карабин и побежал в сторону, где стояли лошади. Собаки бежали навстречу, было слышно ржание хоть и привыкших к стрельбе, но всё же перепуганных лошадей. На ночь на них надевали путы, и они не могли быстро ускакать от стрельбы. На ходу он надел на плечи рюкзак, сверху набросил халат, чтобы не возникло подозрений в побеге, и, схватив первого попавшегося коня, успокоил его, быстро снял путы, вернулся с ним к своей юрте и набросил седло. Это не вызвало никаких подозрений, так как многие делали то же самое. Над головой просвистела пуля и попала точно в голову его коня. Затем ещё и ещё одна пролетели мимо. Георг упал на землю и стал отстреливаться. Это был первый раз в его жизни, когда ему пришлось целиться и стрелять в людей. Другого выхода не было. Сделав несколько выстрелов, он подполз на коленях к одному из убитых бандитов и забрал ремень с патронами и его карабин. Затем схватил другое седло, на котором лежала сбруя, и вновь побежал ловить перепуганных лошадей. Все вокруг бегали и ползали, кричали и стонали от ран. Навстречу Георгу проскакал на уже оседланном коне князь и, дав команду прикрывать его всеми силами, скрылся в темноте. Георг напугался, увидев князя, решив, что тот по глазам поймёт о намерении Георга бежать, но поняв, что князь сам подался в бега, вновь рванул к лошадям. Пуля сбила его с ног, когда он снимал путы с одного пойманного им коня. Через мгновение, вновь придя в себя, он вскочил и, ощупав предплечье, понял, что пуля пробила плечо навылет, но рука шевелилась. Не ощущая боли, он оседлал коня, вскочил и поскакал в сторону гор, куда поскакал князь. Напуганный конь плохо слушался и нёсся на скорости, непривычной для Георга, тем более в темноте. Прижавшись всем телом к спине спасающего его коня и вцепившись руками в шею, он скакал в темноту, не зная куда. Конь тоже понимал, что везёт на себе того, кто так же, как он сам, хочет жить, поэтому скакал ровно, очень быстро, но не слушал команды. По пути к нему пристроились ещё двое беглецов, а выстрелы преследовали их. Один из беглецов тоже видел, как сбегал их предводитель, и был не согласен погибать в перестрелке за сбежавшего и бросившего всех главаря банды. Они не отстреливались, чтобы не выдавать себя вспышками огня при стрельбе. Все трое, прижавшись к коням, пользуясь темнотой, скакали вперёд, а звуки стрельбы оставались всё дальше позади. Кони устали и хрипели, нужно было дать им и себе отдых. Начался рассвет, и можно было оглядеться для ориентировки на местности.

– А, немец! Это ты? – узнал Георга один из бандитов. – Нет! Я не согласен за сбежавшего сына Джи под пули ложиться. Я видел, как он сбежал.

– Да! Я тоже видел! – поддержал его Георг, дав понять, что он думает так же, как и бандит, которого он даже не знал по имени. Сквозное отверстие в плече Георга жгло, и началась пульсирующая боль, необходимо было обработать рану. Он снял с себя верхнюю одежду, чтобы осмотреть рану.

– Ооо… Да ты ранен, что ли? Нужно промыть, нужно срочно промыть, – засуетился один из бандитов, достав из сумки старую солдатскую фляжку с водой. – Воды мало совсем, но хоть немного промыть надо. Смотри внимательно за лошадьми, если какая начнёт мочиться, нужно будет набрать мочи, – попросил он второго.

– А во что я должен набирать мочу? Ты думаешь, я ведро с собой прихватил? – пошутил второй и вынул из-под седла пустой бурдюк.

Пока один промывал Георгу рану, второй огляделся вокруг.

– Судя по местности, мы где-то у реки Бурджин, чуть севернее должно быть озеро, – Георг бывал в этих местах и знал, что проточная река проходит далее на север, и он любым путём, с бандитами или без них, должен будет пойти вдоль реки.

– Я предлагаю завтра, после отдыха, взять направление в Монголию, на родину. Надоело всё. Разбой этот ни до чего хорошего не доведёт. Не хочу больше, – сказал тот, кто промывал рану.

– Ты что? Там тоже не лучше, чем здесь. Тут с китайцами воюем, а там японцы. Я слышал, что скоро война начнётся. Русские войска перебрасывают с запада. Японцев бить будут. Хочешь, чтобы тебя воевать отправили? Надо здесь, в горах, отсидеться. А там посмотрим. До зимы времени ещё много, поэтому можно тут, у реки, обосноваться. Что скажешь, немец? Тебе туда вообще нельзя. Там русских сейчас полно, а они вас, немцев, после войны терпеть не могут. Пристрелят как собаку и не посмотрят, что уже подбит. Ну, что там с раной, серьёзно или так?

– Нет. Я пойду домой, к семье. У моего брата скот был, помогать ему буду, – сказал второй, глядя на восток, в сторону своей родины.

– Да, точно. Был! Его японцы давно сожрали, скот твой. И брата твоего тоже, – рассмеявшись, отговаривал бандит своего друга. – Ну, или каждый сам по себе пойдёт. Ты как думаешь, немец? Что лучше, тут отсидеться или пойти воевать против японцев? Да, тебе, я думаю, хуже всего. У тебя тут ничего и никого нету. Куда тебе идти, или на русский Алтай пойдёшь? Там тебя быстренько прикончат, – вновь рассмеялся бандит.

– Нужно отдохнуть и потом, завтра, обдумать хорошо. Но здесь я не останусь. Погоня может быть. Они видели, что мы сбежали, а если получат команду найти и уничтожить, то будут искать. Поэтому завтра нужно двигаться дальше, но только кони пусть отдохнут и наедятся вдоволь, трава сочная здесь, – ответил Георг, придерживая у раны смоченный лоскут ткани, который оторвал от рубашки. – Какая сказочная тишина, – он закрыл глаза и вспомнил ламу из монастыря, который передал письмо для некого Амыра, жившего на русском Алтае.

«Я доберусь до него. Доберусь любыми путями. Если только русских солдат не встречу. Да что им тут в горах-то делать?»

– Русская граница далеко? – спросил он у бандитов.

Один из них посмотрел на север, покачал головой и сказал:

– День пути, может, два. Рядом.

– Русским решил сдаться? – вновь рассмеялся один.

– Говорю тебе, оставайся со мной тут, здесь тихо. Пересидим лето, а там посмотрим. Что вы торопитесь? Отстали от нас китайцы, не думаю, что гнаться будут, – развалившись рядом с Георгом, сказал другой, но быстро подскочил и побежал к лошадям. Через минуту вернулся с полным бурдюком мочи и передал первому. – На, медсестра, держи спирт для обработки раны, – рассмеялся и уселся рядом с Георгом.

– Вы что, мочой конской мне рану заливать собрались? Что, с ума сошли?

– Ты, парень, не нервничай. Ты ещё многого в жизни не знаешь. Конская моча чистая, он ведь травку кушает, – с иронией ответил первый, поливая мочой рану. – Если ты в степи, и у тебя нету ни воды, ни лекарств, что ты будешь делать, если ранен? Если прижмёт, то и попить мочу конскую придётся. Как средство первой помощи всегда помогало. Так что не волнуйся.

Следующим утром на рассвете Георга разбудил первый бандит и спросил, как дела с плечом.

– Да вроде нормально, хуже не стало. А ты куда собрался в такую рань?

– Я решил уехать в Монголию, как и говорил вчера.

– Потом вспомнишь мои слова, когда воевать с японцами отправят, – не встав и даже не повернувшись, лёжа на боку, произнёс второй. – Удачи!

– Да, удачи тебе и спасибо за обработанную рану. Никогда бы не догадался мочой раны обрабатывать.

– Степной человек приспосабливается к условиям, в которых живёт. Но, как только появится возможность, необходимо обработать медикаментами или хотя бы спиртом. Да, и ещё. В сторону русского Алтая туда, – указав в направлении севера, он сел на коня и тронул. – Прощай.

– Прощай, – ответил Георг и стал готовить своего коня.

– Ты тоже решил добровольно в плен сдаться? Ну давай, дерзай. А я посплю ещё часок и к реке поеду, там деревень много, осяду в одной и пережду до зимы, а там решу. Удачи тебе.

Георг сел на своего коня, потрогал рану и, убедившись, что опухоль не увеличилась, попрощался со своим последним спутником:

– Прощай и удачи.

– Удачи. И не забудь, что промывать рану нужно только свежей мочой, а не вчерашней, – вновь засмеявшись, крикнул Георгу вслед оставшийся спать разбойник.

Через пять дней пути по сложным перевалам и ущельям, стараясь держаться всегда северного направления, на закате Георг попал в засаду. Кричали уже на русском. Но он не стал останавливаться и погнал коня: «Вот и русская территория. Вот и встречают немца, как и полагается». Вновь прижавшись к своему уже один раз спасшему его коню, мчался от погони Георг. За спиной застрочил пулемёт, и одна пуля пробила левую ногу выше колена. Обернувшись, он увидел гнавшихся за ним двух всадников: «Как будет, так будет. Скачи, пока ещё жив. По русским стрелять не стану. Не имею права. Наши настрелялись по ним вдоволь. Если догонит решающая пуля, значит, так должно быть». Погоня стреляла с ходу, а Георг знал, что точно стрелять на скаку может не каждый, и продолжал уходить от погони. Некоторые пули просвистывали совсем рядом, но рядом – это не важно. «Скачи, мой спаситель, скачи!» – умолял он своего скакуна и, посмотрев на раненую ногу, увидел, что вся штанина залита кровью. «Сейчас некогда мочу собирать для промывки раны» – смеясь над своим, как уже бывало, почти безвыходным положением, он пошевелил ногой, поняв, что кость не повреждена, вновь врезался взглядом в темнеющее пространство, разглядев вблизи лес, направил коня туда. «В лесу хоть и сложнее передвигаться, но зато проще спрятаться. Тем более там уже темно». Вновь просвистели две пули и залетели вперёд Георга в лес. Подскакав к кромке леса, конь чуть не встал на дыбы, не веря, что его хозяин на полном ходу хочет влететь в темноту. Георг чуть не слетел с коня и закричал от боли в простреленной ноге. Выбрав момент, он обернулся и увидел лишь одного, сильно отстающего, преследовавшего его всадника. Георг въехал в лес. Тут нужно было глядеть в оба, хотя высокие мощные стволы деревьев стояли на приличном расстоянии и можно было спокойно передвигаться. Начался крутой подъём, и Георгу пришлось пойти по кромке горы. В тихом, уже уснувшем лесу, оступаясь на камнях, конь создавал много шума, и пришлось остановиться и спешиться. Стиснув от боли зубы, чтобы не закричать, он понял, что не сможет вновь сесть на коня по привычке, с левой ноги. Он погладил его по шее, успокоив, и вслушался в тишину леса. Судя по времени, гнавшийся за ним всадник должен был уже въехать в лес, но было подозрительно тихо. «Куда делся второй? Может, он как-то вокруг поскакал? Не пойму. Да и просто оставить погоню он тоже не мог. Они ведь солдаты, они приказ выполняют, – рассуждал Георг, слушая лес. – А может быть, стреляя на ходу, один попал в другого? Это вполне возможно». Он вспомнил подобный случай, когда группа бандитов вернулась с похода без трёх человек. Сказали, что они были убиты при погоне; а через несколько недель, вечером у костра, один признался, что, отстреливаясь, перестреляли двух своих, а третьего те убили. «Так что, может быть, и так», – подумал Георг, снимая с себя халат, чтобы оторвать от рубахи ещё один лоскут для перевязки ноги. Кровь ещё бежала, и необходимо было её остановить, иначе не имеет смысла убегать от погони для того, чтобы истечь кровью. Рана пульсировала и горела, боль была намного сильнее, чем в раненом плече: «Два дня – две дыры. Надо с этим заканчивать». И вновь встал вопрос о промывке раны. Но не было даже воды для утоления жажды. Губы пересохли, и во рту почти пропала слюна. Начала проявляться большая кровопотеря, и необходимо было пополнить запас жидкости в организме. Он сполз на землю, упёршись спиной в дерево, сел и закрыл глаза. Начала кружиться голова, и очень хотелось пить. Перетянув бедро выше прострела, он вытянул ноги. Конь стоял перед ним боком и перекрывал возможность осматривать пространство. «Да, темно уже стало, не видно ничего. Надо коня привязать и притаиться в листве. Хорошо, что погоня без собак. Собаки нашли бы уже давно». Внизу, в полусотне метров, раздался треск веток. Забыв о боли, Георг подскочил и, обняв коня за шею, чтобы он не волновался и, не дай бог, не заржал, вслушался в треск ветвей, который приближался. Он привязал коня к дереву и услышал, как что-то зашелестело прямо около коня. Быстро оглядевшись, он увидел, что конь мочится. Нужно было быстро реагировать, он подлез под коня и, не снимая штанов, подставил рану под горячую струю и одновременно набрал мочу в свою пустую фляжку. Струя мочи, стекая на землю по ноге, не создавала шум в ночном тихом лесу и одновременно промывала рану. Закрутив крышку и повесив фляжку на пояс, он хотел позже ещё раз промыть рану, когда разберётся с непонятным треском, приближающимся к нему. Направив в темноту карабин, он решил, что будет стрелять, если из темноты кто-нибудь выйдет. Конь стал легко пофыркивать и немного суетиться. Чувствовал чьё-то приближение. Но внезапно справа, в двух метрах от Георга, раздался короткий, но сильный треск сухих веток. Конь резко заржал и, свалившись, захрипел. Страшный рык пронзил тишину леса, и на сбитого с ног коня вскочил огромный медведь, моментально порвав его глотку, из которой фонтаном хлынула горячая кровь, забрызгав Георгу глаза. Он упал и покатился вниз, ударился лбом о ствол дерева и разбил бровь, из которой полилась кровь, заливая глаз. Страх и паника, каких он не испытывал ни разу в жизни, охватили его, но он сдержался и не закричал. Было слышно, как медведь рвал конскую, ещё живую плоть. Его страшный рык превратился в наслаждающееся глубокое рычание, частое громкое дыхание напоминало мурлыкание огромного страшного зверя. Он наслаждался свежей кровью и не отвлекался на валяющегося в стороне человека, который, обмочившись от страха в штаны, скулил сквозь зажатый обеими руками рот. Невозможно было находиться рядом и слышать этот страшный хруст рвущегося тела коня. Георг перевернулся на живот и как червь пополз по земле, стараясь не привлечь внимание зверя. Кровь и слёзы страха заливали глаза, грязь и сухие перегнившие иголки кедров, возвышавшихся над этим драматическим природным деянием, прилипали к липкой крови, размазанной по его лицу. Он полз и скулил, боясь повернуть голову в сторону ужасного животного, которое оставило его совершенно одного, с двумя ранениями, полной фляжкой мочи и рюкзаком за спиной. Через некоторое время он вскочил, не чувствуя боли в простреленном бедре, и побежал в темноту тайги, врезаясь в деревья и падая, вставая и продолжая бежать. Он бежал до самого утра, а на рассвете, измождённый, с разбитым лицом и порезанными руками, выбежал на край леса, упал и уснул от бессилия.

Гнавшийся за ним всадник действительно въехал в лес, как и предполагал Георг. И двигался он хоть и наугад, но в правильном направлении. Но услышав рёв медведя и последний конский хрип, понял, что всё решилось само по себе, и, не желая стать очередной жертвой медведя, быстро развернул коня и отправился к раненному им в погоне товарищу, который, к счастью, остался жив.

Утром Георга нашёл старый алтаец и привёл его к себе домой. У него была высокая температура, рана в ноге воспалилась, а занесённая в глаза грязь вызвала нагноение. Помыв его, старый алтаец погрузил Георга в телегу и повёз, как посоветовала его жена, к шаману. Через несколько дней Георгу стало легче, и он пришёл в себя. Открыв глаза, он увидел перед собой уже другого старика-алтайца, сидевшего рядом на стуле и сказавшего на русском:

– Ну вот, проснулся, молодец. Меня зовут Амыр.

Эпилог

Несколько минут они сидели в молчании, но так и должно было быть. Да и Штефан, выступавший в роли рассказчика, не ждал от Виктора каких-либо комментариев и вопросов. Он просто радовался тому, что всё так как есть.

Штефан встал с маленькой скамейки, на которой они сидели пока он рассказывал, закинув вверх руки, потянулся, сделал несколько глубоких вдохов, дав телу немного размяться. Потом повернулся к Виктору и продолжил:

– После встречи с дедом и проведённого с ним, пусть даже столь короткого времени, будучи уже дома в Швейцарии, я размышлял о том, что дала бы мне встреча с ним, если бы я встретил его при других обстоятельствах. Ну, скажем, после столь долгих лет жизни здесь, на Алтае, он решил бы вернуться обратно в Европу к своей семье или приехал бы навестить нас. Если бы в его жизни было всё как было, а в моей отсутствовал бы этот небольшой отрезок жизни, связывающий меня с Россией, со всеми вытекающими из него последствиями. Я имею в виду всю эту историю с Михаилом, с банком, все наши совместные дела, его убийство и столь мистический путь нашего знакомства с дедом. Я думаю, что, встретившись с ним, познакомившись, рассказав друг другу наши жизненные истории, как это обычно происходит с родственниками, которые долго не видятся… наступил бы тот момент, в котором разговор заходит о политике, экономике, литературе… Ну, ты понимаешь, о чём я говорю? О мировоззрении, ну в общем, стандартные застольные беседы. Вот об этом именно моменте я много рассуждал. Дед, являясь человеком честным, прямым и не умеющим льстить с целью влиться в общество и стать как бы равным, изложил бы свой взгляд на мир, общество и жизнь. Рассказал бы об общении с подсознанием и сердцем. Я сейчас говорю так, образно. Понимаешь?

Он рассказал бы о духовности и целостности Вселенной. О любви к ней и её к нам. О Шамбале, которую он нашёл не в Тибете, а в себе. Я ни за что не воспринял бы его так, как сделал это здесь, в Горном Алтае. Я принял бы его рассуждения за полнейший бред. Бред человека, за всю свою жизнь не добившегося ничего, кроме способности к бесполезной болтовне. Передо мной вырисовался бы портрет моего, скорее всего, психически больного дедушки, который по причине своего душевного заболевания проболтался несколько десятков лет чёрт знает где. И это полностью совпало бы с рассказами о нём моей бабушки, его бывшей жены. Я боюсь, это была бы моя первая и последняя встреча с ним. Ведь я не смог бы себе позволить терять столь дорогое мне время на выслушивание каких-то, подобных бреду, историй о какой-то там Шамбале, да ещё и где-то в глубине подсознания. Мои дела, мой бизнес были бы намного важнее. Я не нуждался бы в его жизненных советах. Ведь я, добившись многого там, далеко, в Европе, намного лучше него знал, как нужно жить и что есть настоящая жизнь. Ведь я создал её себе, и довольно неплохо. На начальном этапе мне хорошо помогли отец и бабушка, за что я им очень признателен, а остальное я создал сам.

Я ощущал в руках эту жизнь. Я ощущал её в моём автомобиле, живя в огромном собственном доме, глядя на мой банковский счёт. Я ощущал её в силе влияния на людей, вынуждая их действовать так, как будет выгодно мне. Всё это я мог бы без сомнения назвать моей Шамбалой и смыслом жизни. Но никак не богатство духа и какое-то мифическое знание об устройстве мира и Вселенной, которое якобы и есть единственное и самое большое богатство. Смех!! Выслушав его, я наверняка посоветовал бы ему с подобными мыслями о жизни обратиться к каким-нибудь миссионерам-сектантам, которые стоят везде на углах улиц и площадях с журналами о спасении мира в руках, или к этим… у нас в Швейцарии есть миссионеры из Америки, в белых рубашках с галстуками и почему-то с рюкзаками за спиной. Так вот, они проповедуют их новую и, как всегда, единственно настоящую веру и церковь. Вот к ним бы я его и отправил. Им было бы о чём поговорить. Я бы ещё добавил, что не только я, как деловой человек, не имеющий времени на ерунду, но и любой рядовой горожанин посмеялся бы про себя, услышав подобное, и сказал бы: «Извините, но меня такое не интересует». Так обычно говорят назойливым продавцам, ходящим по домам и квартирам, предлагая свой, якобы наилучший товар.

Вот примерно так я вижу эту картину, если бы всё было то же, но при других обстоятельствах. Когда я это осознал, мне стало тошно, мне стало противно смотреть на себя в зеркало. Я долго не мог понять, почему я ни разу в жизни не задумывался о ней так, как делаю это сейчас. Я не задумывался о важности той, невидимой жизни. Для меня она не существовала. Вернее, она была, она присутствовала в моей жизни, но в совершенно другой форме. Моим развитием было преувеличение капитала и приобретение совершенно не нужного барахла, которое забило мою жизнь, мою голову до макушки. Да это не только моя болезнь, это болезнь всего современного общества. Ты знаешь? Я вижу выстроенную нами модель современного бытия как большой мыльный пузырь, внутри которого все мы находимся. А ведь он очень красивый. Он ведь переливается всеми цветами радуги, и мы восхищаемся его красотой и чувствуем себя внутри него безопасно. Сколько цветов и красок, веселья и радости, сплошное шоу. А ведь все эти яркие цвета наш пузырь приобрёл от того ядовитого вранья, которое мы непрестанно выпускаем из себя в нашу жизнь. Яд этот состоит из красивой и яркой лжи, которой мы обложили себя, начав врать самим себе и даже верить в собственное враньё. Я говорю о вранье самим себе, в смысле, что когда-то мы приняли материализм как вспомогательный костыль, при помощи которого можно было облегчить себе быт. Мы говорили себе: «Одно другому не помешает», но что мы имеем на сегодняшний день? От духовной составляющей в нашей жизни остались лишь формальные посещения церкви, и то не регулярно. Мы идём туда, обсуждая планы и перспективы вкладов в новые бизнес-проекты. Скажу честно, как бы позорно бы это не звучало. Даже в церкви мы продолжаем обсуждать эти вопросы. В то время, когда у алтаря священник ведёт проповедь, на задних рядах, шёпотом, совершаются сделки по чистым и грязным деньгам. Я сам так делал. Я ходил в церковь, как верующий католик, даже не зная имён апостолов и вообще ничего существенного о сути моей религии, даже не знал всех заповедей. Поэтому я и говорю, что мы врём себе и верим в это. Ведь этот яркий цвет мыльного пузыря приятен нашему глазу, и он притупил чувство реальности и ответственности до того, что мы забыли о способности мыльного пузыря лопаться. И когда он лопнет, а он обязательно лопнет, все мы будем плавать по уши в собственном дерьме, забрызганные своим же ядовитым враньём, из которого мы и создали наш пузырь. Мы захлебнёмся в этой вонючей пене, которая будет больно резать нам глаза, и в конце концов мы окажемся лицом к лицу с нашими совестью, душой и сердцем, о которых мы давно забыли, бросив их в угол и вытерев о них ноги. Как мы тогда будем смотреть в зеркало, зная, что смотрим в глаза своему сознанию, своей душе, которых мы так подло предали и продали за горы ненужного барахла, которое ни одному из нас не принесло ни капли настоящей радости. А значит, не продвинуло в развитии ни на шаг или, как говорят у вас в России, ни на йоту. Как я уже смог узнать, это означает – не продвинуться в постижении знания. Самое ужасное, но надеюсь, не безнадёжное, что мы продали свои сердца и души быту. Мы перестали слышать сердцем и стараемся как можно быстрее отучить от этого детей. Ведь дети могут общаться с миром сердцами. Мы называем это одним простым, глупым словом – быт. Мы как проститутки, продавшие свою совесть и душу за полный холодильник, напичканный химической жратвой, полный шкаф туфель и трусов, для того чтобы не отбиться от моды и не выпасть из системы. Мы согласились, как сознательно, так и подсознательно, что это факт, и мы не хотим в этом ничего менять. Типичная установка барана. Фридрих Ницше в 1901 году написал книгу «Воля к власти», я нашёл её в шкафу у моей бабушки. В ней он повествовал об истории ближайшего времени. Из этой книги я хочу выделить две очень подходящие к современным событиям цитаты: «Мы будем, по всем вероятиям, поддерживать развитие и окончательное созревание демократизма: он приводит к ослаблению воли» – или вот ещё: «Мы по ту сторону добра и зла, но мы требуем безусловного признания святыни стадной морали».

Ведь мы потеряли желание интересоваться происходящим в действительности. Мы дали запрограммировать себя на поедание пищи, которая даётся нам от кого-то, кого мы не знаем и никогда не видели. Но мы уверены в том, что он добрый и приличный. Ведь именно он посоветовал нам создать мыльный пузырь. Он убедил нас в том, что его действия направлены на наше благо, и только на него. Мы стали настолько ленивы, что нам просто лень задумываться о сути вещей. Ведь тот, кто нас кормит, он и подумает за нас. Ведь самое главное – это сытость, интересная серия по телевизору, а затем шоу, без конца и края. Все виды развлечений, всё для нас в неограниченном количестве, и всё это за совсем небольшую плату – отказ от совести и голоса собственного сердца. И все.

Как это ужасно! Все, согласились на эту сделку. Кто-то по убеждению, кто-то по безысходности, но согласились.

И после длительной тренировки подобного рода мы достигли такого уровня безразличия ко всему миру, кроме своего эгоизма, что когда по телевизору, в программе новостей, показывают сюжет о том, что в Японии создали куклу для секса, совершенно не отличающуюся от живой, то мы все в восторге, но это ещё не всё. У этих кукол вид малолетних девочек. И это дерьмо нужно обязательно показать по телевизору, чтобы дети тоже смогли увидеть. А самое главное – это праздник для небогатых педофилов. Ведь не нужно тратить много денег на регулярные полёты в страны Юго-Восточной Азии. И даже после такого мы с пеной у рта кричим во всю глотку, что мы цивилизованные и нравственные европейцы. Позор! Ну ладно, всё. Хватит о моём теперешнем видении мира. Прости, если слишком много негатива, но так я познал мир в сравнении.

Штефан вновь сел на скамью к Виктору и спокойно вгляделся в красивую алтайскую даль.

– А как ты видишь этот мир? Просто ты совершенно спокойно слушал моё мнение на эту тему, и я не совсем смог понять, согласен ли ты со мной или нет. Мне кажется, что ты имеешь другое мнение.

– Красиво. Согласись, ведь красота вокруг. Мы сидим на пригорке, у края леса, и любуемся естеством природной красоты. Не в наших силах приукрасить её. Так как создание красоты – это Божий промысел. Мы способны лишь изменить уже данную нам красоту и, к сожалению, не всегда в лучшую сторону, – продолжая глядеть вдаль, спокойно ответил Виктор. – Ты сказал: «страшно, но надеешься, что не безнадёжно» запуталось наше общество. Для меня ключевое слово «не безнадёжно». Ведь, если мы меняем окружающее нас пространство, чаще всего с выгодой для себя и во вред природе, мы меняем и самих себя. Так как большей частью мы меняем пространство для нашего тела, для улучшения зоны комфорта, чем и ослабляем свой дух и усиливаем способность быть ведомыми. Ведь мир, в котором мы сейчас живём, есть мир капитала, а капитал управляется. Ты сам этим всю жизнь занимался. Это не претензия, это факт. Ну, и как ты сам знаешь, соотношение управляющих капиталом к зависимым от него имеет огромную разницу. Я где-то читал, что это процентное соотношение страшно несправедливо и находится в пределах два к девяноста восьми. Из этого следует, что все изменения созданной Богом красоты нашего мира требуют вложения капитала, который есть лишь у немногих. А остальные, как ты правильно заметил, от безысходности лишь выполняют данные поручения. И они так привыкли. Им так проще. Ведь они в мощной системе, которая сломает любого. Вот и получается – переступив через голос сердца, люди присоединяются к стаду. Но наш мир цикличен, и поэтому всё имеет начало и конец, как империи и экономики. Исключением является лишь сохранение энергии. То есть сотворённое Богом не может исчезнуть, но может изменить форму. Иногда процессы появления и исчезновения происходят естественным путём, а иногда, как говорится, «клин клином вышибают» или «на всякий яд найдётся противоядие» Это как с вирусом в человеческом теле. Когда он локализован, весь организм продолжает работать в нормальном режиме, потому что организм имеет определённый набор инструментов для обезвреживания локализованного вируса. Но бывает и по-другому. Природа вируса, как я слышал, может представлять форму жизни, но размножается, только паразитируя на материнской клетке, значит, он хитрый. Поэтому иногда, при помощи своей хитрости, он нарушает границы локализации и, размножаясь, становится угрозой для всего организма. Тогда организм переходит в режим чрезвычайного положения и объединёнными силами производит противоядие от этого вируса. В большинстве случаев вирус исчезает. Не буду утверждать, что он погибает, но теряет свою силу и, притаившись, накапливает её для следующей атаки. До повторения цикла.

Так и с капиталом. Во-первых, вирус под названием «капитал» мутировал, опустив реальный сектор, большей частью заменив его финансовым, и стал слишком агрессивен. Во-вторых, он прорвался через зону локализации. Запад, съеден уже несколько веков назад. Ему нужна новая пища. И поэтому в очередной раз, накопив силы, он пустил метастазы на сакральную и духовную часть нашего организма – на Россию. И нужно согласиться, что первое сражение мы проиграли. Но так было всегда. Сакральность не имеет иммунитета против подлости. Не дано от Творца, таков Его промысел. Единственное оружие, данное России Творцом, есть Любовь. И понимая это, капитал пользуется своим преимуществом. Он имеет на это природное право. Ведь любой паразит, хоть и является частью общего организма, но живёт только во имя своего блага и поэтому действует лишь в своих интересах, не зная о существовании целостности мира. Ведь он имеет лишь ум, но не имеет разума, а не имеющий разума обречён на постоянное поражение. Поэтому ситуация действительно не безнадёжна. Процесс излечения организма начался, потому что русский дух в мировой истории вновь должен сыграть роль антивируса или антибиотика, и он уже действует. В подтверждение моим словам далеко ходить не надо. Ты сам пережил действие нашего Божественного инструмента – Любви, на себе и, как результат, получил твоё новое мировоззрение и здравомыслие. Это касаемо твоего вопроса, Штефан. Я думаю, у нас с тобой одинаковое видение происходящего. Просто я рассказал немного другими словами. Мне уже скоро в путь, нужно ехать домой. Жена будет переживать, да и дела ещё есть. Но хочу рассказать тебе кое-что из моей жизни. Если только тебе интересно. Где-то у нас бутылка с водой была?

Заворожённый рассказом Виктора, Штефан машинально наклонился и, достав из-под лавки бутылку с водой, протянул её Виктору и, как бы придя в себя, оценил услышанный им ответ:

– Какой интересный, образный взгляд! Я такого подхода к мировой истории ещё не слышал. Хотя многие европейцы за такой взгляд начнут винить в национализме и необоснованном национальном превосходстве. Но это их проблемы. Для меня всё сходится. И, конечно же, мне интересно выслушать тебя. О чём ты хотел рассказать?

На этот раз с лавки поднялся Виктор и также немного размялся, попрыгав и повертев руками: «Уухх, хорошо!» Потянув руки вверх и стряхнув их внизу, он попил воды и вновь присел на лавку, но уже вдоль, чтобы можно было видеть собеседника. Штефан тоже сделал несколько больших глотков из бутылки:

– Вкусная вода из колодца, чистый вкус. Охота пить не останавливаясь.

Он закрутил пробку и с готовностью слушать поглядел на Виктора.

– Слушая тебя, эту драматическую и в то же время мистическую историю, я понял, что мы не случайно встретились. В наших судьбах есть схожесть. Может, она зеркальная, но многие события очень хорошо накладываются друг на друга. Так вот. Это произошло давно, в девяносто девятом году. Был сентябрь, начался учебный год. Я получил мой первый собственный класс, седьмой «А», в той же школе, где я и сейчас работаю. Я был счастливым человеком. Я кайфовал от моей работы. С ребятами тоже повезло, поняли друг друга очень быстро. В общем, мечта для молодого преподавателя. Но в конце месяца, двадцать первого сентября, в моей жизни произошла ужасная трагедия. Так же, как и ты, я был свидетелем убийства. Но очень близкого мне человека. Это было ужасное, жестокое убийство. И заметь, произошло оно тоже в сентябре.

Погиб мой родной брат. Он был младше меня на три года. Звали его Сергей. Он отлично закончил школу и поступил в институт. Он всегда мечтал стать инженером-кораблестроителем, поэтому поехал далеко, во Владивосток, и поступил там на судостроительный факультет. Закончил музыкальную школу и хорошо играл на фортепиано, стихи немного писал. Мне кажется, они были неплохие. В детстве он всегда мастерил модели кораблей – больших, маленьких. Когда он закончил девятый класс, они с друзьями построили большой плот. Настоящий, из брёвен, с парусом. Не знаю, где они всё это достали, но сейчас это не важно. Хотели построить и достали. Но факт, что он получился большой, с маленькой каютой и специально оборудованным местом для костра, где они на ходу могли бы варить рыбный суп из пойманной ими в реке рыбы. Романтика! Не правда ли? Они даже спустили его на реку и хотели на летних каникулах отправиться в плавание по Бие, до Оби, и дальше на север. Но до этого дело не дошло. Ни Сергея, ни его друзей в такое путешествие не отпустили родители. Хотя все пришли к реке и на выходных испытали их плот. Как выяснилось в ходе испытаний, он был не очень манёвренный. Но зато все прекрасно провели выходные дни на берегу нашей Бии, с ночёвкой в палатках, костром и песнями под гитару. Может быть, и жаль, что не отпустили. Ведь можно было бы при помощи взрослых исправить неполадки, улучшить манёвренность, и тогда исполнилась бы хоть одна их мечта. Потому что до исполнения другой их мечты – построить большой бизнес, разбогатеть и уехать в Америку – не дожил ни Сергей, ни его друзья. За исключением одного. Я знаю, насколько ты просвещён о происходившем в нашей стране в девяностых и до недавнего времени. Но ты не можешь знать, как это было – пережить то время. Те годы и события, происходившие тогда, скосили жизни миллионов молодых ребят. Это к теме паразита, запустившего свои щупальца в нашу страну, и первой проигранной битвы. Одним из тех миллионов ребят был мой брат. Он и его друзья, вернувшись из армии, не восстановились в институтах, в которых учились. Волна предпринимательства захватила их. Возраст был такой. Как говорится: «Совпало время и место». Помню, как я в роли старшего брата, в поддержку родителей, пытался переубедить его и его друзей продолжить учёбу и закончить институт. Родители пытались из своего собственного опыта, исходя из советской системы, не воспринимая того, что её уже не существовало, убедить его в важности получения образования. Хотя образование не зависит от системы. Отец объяснял им, что деньги – это важно, да. Но не нужно бросать всё, чего уже достиг, ради их приумножения. Приводил примеры воровавших директоров и бухгалтеров предприятий, которые получили сроки за расхищение государственного имущества. Они только посмеялись над этим примером, сказав, что нету больше никакого государственного имущества. Всё становится частным, а что ещё не частное, то скоро будет приватизировано, и нельзя терять времени и необходимо успеть на делёжку пирога. В общем, их было не переубедить. Я спросил их, как они собираются управлять капиталом и руководить бизнесом, не имея даже экономического образования. Ответ был прост: «Кому на фиг нужно теперь это образование, чтобы потом за копейки пахать. Нет. Что мы, придурки, что ли?» Помню, отца это оскорбило. Он до последнего ходил на работу, хоть за копейки, но ходил. Ему семью нужно было кормить. Он не подал вида, но я это заметил. Сам тогда уже работал и, если честно – тоже за копейки. Но ребята даже не заметили этого. «Чтобы управлять бизнесом, институтов заканчивать не надо», – сказал один. И был тут же поддержан всеми. – «Да, да, бабки мы и без образования считать умеем. А как разбогатеем, в Америке и выучимся, если захотим». Я их не узнавал. Это были совсем другие люди, не те, которых мы провожали в армию. Вернулись совершенно другие, пусть внешне те же, но они сожгли за собой мосты. Западная идеология делала своё дело на отлично. План Даллеса по влиянию на молодёжь и разложению культурного фундамента общества, к которому прежде всего относится образование, работал без сбоев. Я смотрел на этих ребят, и даже начал сомневаться в себе. Честно! Передо мной сидели молодые, крепкие, здоровые, полные сил и стремления строить свою жизнь парни. В их глазах пылал огонь, и было видно, что они готовы свернуть горы, чтобы только добиться одного – разбогатеть. Наша беседа длилась долго. В тот вечер мы сидели у нас дома, в нашей маленькой кухне, и пили чай. Как ты у меня пару дней назад. Я тогда ещё не был женат и жил у родителей. Тогда они мне и рассказали о своих планах, что и как они хотят предпринять. С кем они собираются кооперировать, и кто станет кредитором. Если честно, меня самого в тот вечер всё это заинтересовало, и я чуть не решился войти моим небольшим накоплением в долю. Они это сразу заметили и пытались уговорить меня войти в их так называемый бизнес. Не знаю почему, но именно в тот момент я вспомнил нашего с Сергеем деда, у которого мы, будучи детьми, на каникулах проводили много времени. От него я познал множество важных и полезных в жизни вещей. Когда я поступил в педагогический институт, он привёз и подарил мне стопку рукописных и подшитых медной проволокой листов. Двести, с двух сторон, мелким почерком исписанных листов.

– Это твои рукописи? Я не знал, что ты пишешь, – спросил я его с удивлением и лёгкой иронией.

– Да нет, не писатель я и не поэт, – так же, с юмором, ответил он. Тогда он рассказал мне историю. Уже в конце войны, когда наши по полной наступали, познакомился он в окопе с одним мужичком. Мужик как мужик. Разговорились они, интересно стало обоим. Дед с далёкого Алтая, сторонник исконных русских традиций, а тот священником оказался. И они тоже воевали. Хотя дед в Бога не верил, а на войне по-другому думается. Многое по-другому понимать и воспринимать начинаешь. В общем, воевали они несколько недель рядом друг с другом, а в перерывах, между боями, наговориться не могли досыта. Потом война их развела по разным частям, и до Берлина дед так и не встретил больше того священника. Переживал за него, чтобы он под пулю не попал. Да и тот наверняка молился за деда. Короче, общими молитвами дошли они до Победы. Деда с западного фронта прямиком на восточный отправили. Там они вновь встретились и вместе, до разгрома японцев, воевали. Священник с дедом на Алтай приехал и в Бийске остался. А дед к себе в деревню, там и женился сразу. Там и отец мой вскоре родился. Священник тот несколько раз к деду приезжал, интересно им было общаться. Хотя он деда моего крамольником называл, ну, это как язычник, и пытался всё к христианству приобщить. Однажды привёз он с собой, в очередной раз, книгу христианскую. Попробуй, говорит, эту прочесть, а то, смотрю, те, что я привозил, не трогал даже. Дед в шутку отговаривался, мол, некогда читать. А священник говорит, мол, эту не потеряй и не испорти. Важная она очень, и одна всего. Нельзя, чтобы пропала. Ну, в общем, что-то подтолкнуло деда взяться за чтение той книги. По вечерам читал вслух, чтобы жена его тоже слушала. Интересна стала ему книга тем, что, хоть и христианская, а ведические исконные гимны в ней прослеживались в каждом предложении. Поэтому решил он эту книгу себе оставить. Сказал жене: «Буду переписывать её, и прочту, и копию себе оставлю». Вот так попала ко мне переписанная рукой моего деда книга «Откровения Иоанна Златоуста». Она до сих пор у меня есть. Это дорогая реликвия. Во время учёбы в институте я иногда заглядывал в неё, и так же, как и дед, заинтересовался и втянулся. Интересно и, самое главное, поучительно было. Со временем я прочёл её всю, а некоторые главы выучил почти наизусть. Поэтому в тот вечер и вспомнил я деда и его рукопись. Вернее, одну из глав этой священной книги. Наизусть, может, и не совсем точно, но рассказал я ребятам главу «О тесных и широких вратах».

– Златоуст в этой главе напоминает нам, как Владыка наш небесный, в Евангелии говорит. Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими. Слыша о пространных вратах и широком пути, не обольщайся таким началом и не смотри на то, что многие идут по этому пути. Но помысли о том, что в конце он делается тесным. И о том разумно подумай, что здесь говорится не о чувственных вратах, и не просто о пути. Но предлагается увещание касательно всей жизни нашей и касательно добродетели и порока. Потому господь и начал речь словами «Входите тесными вратами», называя так врата добродетели. Потом, сказав, «Входите тесными вратами», объясняет нам и причину, по которой Он даёт такое увещание. Хотя говорит Он: «И тесны эти врата, и весьма трудно войти в них, но если немного потрудитесь, то выйдете на великую широту и простор, который предоставит вам, великую отраду. И так говорит Он: «Не смотрите на то, что эти врата тесны. Пусть не смущает вас начало. И теснота входа пусть не делает вас нерадивыми, потому что пространные врата и широкий путь ведут к погибели. Так, многие, обольстившись началом и входом и не посмотрев наперёд, что будет далее, пришли к погибели». И справедливо назвал Он пространными врата и широким путь, ведущим к погибели. «Те, которые спешат идти на конские ристалища и на другие сатанинские зрелища, не брегут о целомудрии, нисколько не пекутся о добродетели, хотят распутствовать, предаются веселью и пресыщению, каждодневно истощаются безумною и неистовою страстью к деньгам и прилепляются к делам настоящей жизни, действительно идут пространными вратами и широким путём. Тогда же они, далеко уйдя вперёд и собрав себе великое бремя грехов, придут к концу пути изнурёнными, то уже не смогут идти дальше, так как теснота пути задерживает их, и они, обременённые тяжестью грехов, не в состоянии пройти по нему. Потому неизбежно низвергаются в самую пропасть погибели». Какая же польза, скажи мне, прошедшим широким путём, подвергаться вечной погибели и, повеселившись, так сказать, во сне, наказание иметь в действительности».

Дальше я наизусть не помнил и поэтому закончил на этом месте. С минуту на кухне стояла тишина. Все молча смотрели на меня, затем начали молча переглядываться. Я смотрел на них с большой надеждой, а они на меня широко раскрытыми глазами, не совсем веря, что эта речь исходила из моих уст. Сергей первый спросил меня:

– Где ты этого нахватался? – он подумал, что я вступил в какую-то секту.

– Витёк, кончай муру нести, – сказал другой. И все хором заговорили, обсуждая услышанное, и, конечно, подняли меня на смех. В тот длинный вечер у меня не получилось проявить авторитет старшего брата, и мои доводы не были услышаны ни Сергеем, ни его четырьмя друзьями. Но, к моему удивлению, когда все расходились по домам, ко мне подошёл Владимир, один из друзей Сергея, и спросил:

– Ты где этого наслушался? Я имею в виду все эти ворота и пути широкие.

Я, почувствовав себя в тот вечер в проигрыше, с соответствующим настроением ответил ему, что теперь это не имеет никакого значения. На что Владимир ответил, чем очень меня удивил, а больше обрадовал:

– Ты знаешь, Витёк, я, наверное, пойду и восстановлюсь в институте, – он это говорил тихо, чтобы другие не услышали. – Ну, так, где ты этого наслушался? Про ворота и пути. Дай мне почитать. Интересно стало.

Примерно, через три месяца после нашего разговора Сергей с ребятами погибли, даже не успев приблизиться к их мечте. Они примкнули к одной из группировок, и на одной разборке, когда «большие» делили сферы влияния, были расстреляны, как лишние при разделе пирога, которым тогда являлся наш город. Владимир оказался единственным, кто услышал голос сердца и пошёл тесными вратами. Он восстановился в институте и хорошо его закончил. Он сейчас женат и воспитывает сына, которого он назвал Иваном. Так звали моего деда. У него прекрасная работа, он любит её и без всяких бизнесов и разборок зарабатывает хорошие деньги. Мне не удалось сохранить жизнь моего брата, но я смог повлиять на его друга, и он остался жив. Я счастлив за него и радуюсь, когда вижу его с женой и сыном. Ну вот, как-то так. Уже время, и мне нужно потихоньку выезжать. Но завершу мою историю следующим. Если проследить наши судьбы в глубину, то получается следующая картина. Примерно в одно время, когда твой дед отправился в Тибет, мой дед, познакомился с тем священником, который позже передал ему книгу, а дед переписал её, чем повлиял на моё мировоззрение в будущем, а я, тем самым, на мировоззрение Владимира. Твой дед пошёл узкими вратами и вышел на бескрайний простор только для того, чтобы ты, через много лет, с его помощью смог переосмыслить жизнь и понять, где живёт Шамбала. В этой истории есть логика нашей встречи. Ведь твоя история такая же. Это всё тот вселенский механизм выравнивания весов, который запустился много лет назад, благодаря нашим предкам. Почтим их памятью.

Ну всё, пошли, нужно попрощаться с Муклаем и ехать. А мы?! Мы ещё не раз встретимся, и у тебя будет возможность рассказать мне, что тебе оставил в ящике Георг. Пошли, друг.

Content

Владимир Сагалов
Твоя Шамбала

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Эпилог