Бондарчук Максим

СИМУЛЯКРЫ ДОКТОРА ХЬЮГО

I

У него никогда не было свободного времени. Казалось, все, что его окружало было подчинено строгому временному учету и не имело ни одной лишней секунды. По комнате были развешаны часы. Большие, с крупными циферблатами, где часовая и минутная стрелка массивными указателями двигались по окружности, и маленькими, где стрелки часов едва можно было разглядеть. Звонила кукушка. Из мутного замыленного окна пробивались редкие лучики света, освещавшие и без того не убранную комнату, где по каким-то мистическим причинам размещалась целая лаборатория доктора Хьюго.

Он не любил людей, хотя по долгу службы был вынужден контактировать с ними почти каждый день. Иногда по одному, а иногда и целыми группами они являлись к нему в квартиру, заваливались как отара овец, потерявших своего пастуха и буквально требовали вызвать родных. Отказать доктор не имел право. Лицензия, полученная таким трудом, могла быть отозвана по любому, даже самому малому и незначительному заявлению, что перекрывало годы исследований и практических опытов, давших в свое время колоссальный результат.

Вот и сейчас, проснувшись чуть раньше обычного, он встал со своей кровати, подошел к окну и закрыл шторой почти на две трети, оставив маленький зазор для солнца, вернувшись к столу.

Упаковка снотворных была почти пустой. Бутылка звенела под ногами и покатилась прямиком к дверям, где ее встретил старый пес, проснувшийся одновременно со своим хозяином. С момента, когда погибла вся его семья, он и Льюис остались единственными в этом доме, кому еще хоть как-то было важно продолжать дело всей жизни. Ни правоохранительные органы, ни ученый совет, состоявший полностью из коллег доктора, но не разделявших его идей, требуя прекратить нелепые эксперименты под угрозой отзыва всех ученых степеней, не видели во всем этого того Великого, что открылось Хью несколько лет назад совершенно случайно.

— Ты устал? — обратился он, опускаясь на одно колено и поглаживая своего старого неаполитанского мастифа. — Вижу, но надо работать.

Собака легла на пол, грустным взглядом из-под кожных складок провожая уходившего к столу хозяина.

Зазвонил видеотелефон. Доктор прошел к нему, нажал несколько кнопок и увидел на небольшом мониторе пухлую физиономию старого приятеля Виктора Вербенского, работавшего в научно-исследовательском институте под Минском над созданием снотворного нового поколения. Высоколобый мужчина откашлялся, прежде чем начал говорить, но уже по первым словам доктор Хьюго понял, что ожидать хороших новостей не стоит.

— В общем, — приятель почесал затылок, — все плохо, Хью, я сделал все, что мог.

— Расскажи мне поподробнее.

Хьюго отпил из чашки немного кофе, продолжая внимательно следить за человеком по ту сторону экрана, после отложил чашку в сторону и сел на кровать. И хоть их разделяло почти восемьдесят километров, доктор был готов в любую минуту сорваться с места и приехать на место, чтобы обсудить нюансы напрямую.

— Реакции нестабильны. Твой «рецепт» хорош и конечного результата мы достигли, правда только на короткое время, но вопрос цены оказался слишком серьезным. Два пациента превратились в овощей, у одного перестало функционировать правое полушарие мозга, отчего дальнейшее исследование потеряло всякий смысл. Веди мы исследования открыто, Институт Правовых Норм разорвал бы нас на части.

«Рецептом» доктор называл химический состав готового ингредиента — специального вещества, способствовавшего усилению работы мозга и перехода сознания пациента на принципиально новый уровень.

— Не думай о них, — сказал Хьюго.

— Тебе легко говорить, — ответил Вербенский. — Ты ведь не состоишь в коллегии уже несколько лет, что с тебя взять всем этим правозащитникам? Они — цепные псы, но и за ними есть тот, кто держит их на поводке.

— О чем ты? — спросил доктор, ставя пустую чашку на край соседнего стола. Солнце поднималось все выше и скоро лучи его ударили прямо в лицо.

— Тебе стоит поговорить с профессором Ивановым. Не упрямься, старина, ты же знаешь всех этих бюрократов, Сергей все уладит, подключит свои связи, добудет нужное количество голосов и ты снова сможешь заниматься исследованиями под патронажем правительства. А там и финансирование, и защита от всякого рода правозащитников. Подумай сам.

В словах Виктора звучала искренность. Хью слышал это и почувствовал ностальгию по прежним временам, когда все было немного иначе.

Голос вскоре стих, на экране появилось сообщение об обрыве связи и скорых наладочных работах. Вернувшись к окну, доктор открыл его до конца, подняв жалюзи чуть ли не до упора и тут же зажмурившись от того количества света, что в один миг прорвался в темную и хмурую комнату, осветив ее до самых входных дверей.

Несколько рядов высоких небоскребов смотрели прямо на него. Город-сателлит развивался невиданными темпами: росли приграничные районы, множились и без того бесчисленные дома и домишки у подножья исполинских стеклобетонных строений. С высоты почти пятисот метров увидеть можно было если не все, то очень многое, и люди, жилые дома, а также проносившиеся по воздуху, словно рой саранчи, новенькие люфтвагены были лишь малой частью той жизни вокруг, которой он сторонился всеми силами. Отсюда хорошо был виден и край Минска, его высокие громоотводные шпили, клыками вцепившиеся в самый небосвод и президентский центр в форме громадной пирамиды, чей пик всегда горел ярко-красным цветом. С момента, когда он прибыл сюда в первый раз, прошло уже много лет и кардинальные изменения нельзя было не заметить, даже если никогда не высовывать свой нос на улицу. Минск разросся, уплотнился, стал огромным дымным муравейником, куда стремилось все живое и откуда они, порой, уже никогда не возвращались. Проблема перенаселения мегаполиса решалась с переменным успехом уже несколько месяцев, но победа с этой человеческой напастью все время ускользала из рук руководства страны, как бы оно не старались повернуть дело в нужное русло.

В дверь постучали. Старый мастиф лениво проковылял до двери. Наученный своим хозяином нехитрым приемам, приподнял лапу до маленькой кнопки у правого нижнего угла двери и нажал на нее, заставив замки щелкнуть несколько раз и впустить гостя внутрь.

— Опять устал, опять не брит и чертовски зол, я права?

Женщина медленно прошла вперед. Не спуская глаз с доктора, скинула пальто на кресло, взглянула на кипу бумаг и документов, валявшихся небрежно на столе и только после этого вплотную приблизилась к мужчине.

Он почувствовал ее руки, но мгновение это было мимолетным. Ощущения казались ему эфемерными, ненастоящими и он еще раз попросил ее сделать это. Она с удовольствием обняла его еще раз и на этот раз обхватила руками крепче обычного.

— Ты ждал меня?

— Да, — ответил Хью и повернулся к ней лицом.

— Почему такой угрюмый, разве ты не получил того, чего хотел?

— Отчасти.

Он разжал ее руки, встал и отошел от окна.

— Я не могу добиться повторного успеха.

— Что?

— Эффект, — начал он осторожно, — все не так, как у меня. Добровольцы сходят с ума, превращаются в растений, кое-кто погибает. Я больше не могу продолжать опыты, по крайней мере ближайшие несколько недель.

— Нет-нет, — она чуть не закричала, — ты не можешь этого сделать. Это же вопрос жизни и смерти.

— Сам знаю, — Хью закурил и едкий дым быстро распространился по комнате. — Но у меня нет выбора.

— Ты был у Иванова?

— Нет, и вряд ли пойду к нему. Он стар и консервативен, для него существуют границы за которые нельзя заступать. Если бы он верил мне и хотя бы на секунду смог увидеть то, что видел я, этот мир, тех людей, что давно покинув землю все еще остаются рядом с нами и могут разговаривать, ощущать, мыслить, подсказывать, направлять и указывать, так, будто ничего страшного и не произошло, я бы не жил здесь и не проводил свои опыты за закрытой дверью постоянно думая об аресте.

— Он может тебе помочь.

Солнечные лучи скользнули по бледному лицу женщины после чего она сделала два шага назад и погрузилась в тень.

— Знаю… знаю, милая моя, я все это прекрасно знаю.

В голосе чувствовалось разочарование. Хотелось всего и сразу: результатов, признания, ста часов в сутки, чтобы можно было работать не покладая рук, но… ничего такого не могло произойти.

— Я перепробовал все, буквально все. Дозы, пропорции, химический состав, реагенты, катализаторы различных групп и многое другое. Они умирают, Виктория. Мрут, как мухи, или еще хуже — остаются похожими на големов, безропотных и бездушных существ. Они не видят того, что открылось мне.

— Но твой друг, — женщина обошла яркие солнечные лучи, падавшие из открытого окна аккурат перед мужчиной и подошла слегка сбоку. — Он же сказал, что все подействовало.

— На короткое время, но после с ними начинали происходит страшные вещи. Сложно сказать, что могло спровоцировать такую ответную реакцию, но все это плохо заканчивалось для испытуемых.

Доктор подошел к лабораторному столу, взял разбросанные листы с расчетами, просмотрел внимательно от и до, но вскоре положил обратно. Ничего нельзя было сказать конкретно. На бумаге все складывалось более чем хорошо. Работала каждая цифра, каждый символ химического элемента. Все говорило лишь о том, что эффект должен был появиться практически со сто процентной вероятностью, но на практике дела шли кардинально противоположно. Ущерб здоровью был колоссальным и смертность среди лабораторных мышей, на которых Хьюго тестировал один из основных элементов рецепта, достигала пограничных значений. Выживало от силы несколько особей, но и те были не способны размножаться и самостоятельно питаться, что в конечном счете приводило к гибели оставшихся в живых.

— Я видел их, Виктория. Всех до единого. Семья. Дети. Они стояли буквально в двух шагах от меня. Улыбались, смеялись, говорили о чем-то, что я никак не мог расслышать. Потом отворачивались в сторону и уходили. Я бежал за ними, кричал им вдогонку, чтобы те остановились и дали мне дотронуться до них. Орал во все горло, но безрезультатно. Потом все прекращалось. Дымка рассеивалась, разум словно выныривал из омута и глубоко вдыхал, отдаляя от меня увиденное. Затем адская боль в темени и рвота.

Женщина стояла на месте.

— А что потом?

Он пожал плечами.

— Я попытался вновь. Все кругом говорили, что я спятил, что все это глупости и бред одурманенного разума, но я знал, что это не так. Я знаю это, Вика! Я все видел своими глазами. Я чувствовал аромат кожи этих людей, духи, пот, все-все-все, что запомнилось мне из прошлого. Это нельзя назвать бредом. Слишком все реально. Каждая деталь, словно вырванная страница прошлого и поднятая горящими руками к самому небу. Разве такое может просто казаться? Нет. Это все реально и я смог это доказать на собственном примере.

Виктория посмотрела в окно. Затем сделала несколько шагов в сторону и направилась к балкону, совершенно забыв про доктора. Он присоединился к ней чуть позже, когда женщина сидела на краю ограды, балансируя между жизнью и смертью, посмеиваясь над каждым словом Хьюго, пытавшегося убедить ее слезть на землю.

— Я не боюсь, милый мой, ничего страшного не случится. Летать — это прекрасно, а отсюда такой невероятный вид.

Она еще раз громко расхохоталась и спрыгнула на ноги, поправив край узкой юбки.

— Все хорошо, Хью, посмотри на меня.

Она подняла его голову и заставила прямо взглянуть на нее. Солнце светило правее и блики от ярких лучей не слепили старика, так, что он мог внимательно ее рассмотреть.

— У тебя все получится. Ты же столько раз убеждал себя в этом и вдруг решил сдаться.

— Все сложнее, чем я ожидал. Комиссия требует прекратить изыскания.

— К черту ее!

Он усмехнулся.

— Тебя не будет рядом, когда все произойдет. Я знаю это.

Она укоризненно посмотрела на него.

— Если б я только могла, то никогда бы не покидала тебя. Даже сейчас, когда солнце светит, я знаю, что скоро должна уйти, иначе тебе несдобровать, но… вспомни обо мне еще раз, когда подумаешь прекратить исследования. Получилось же однажды, значит есть за что бороться.

Наконец, она наклонилась вперед, прильнула губами к его лицу и поцеловала в щеку. Приятный аромат помады ударил ему в ноздри, но теплоты губ он так и не почувствовал, разочарованно отведя взгляд, когда женщина направилась к выходу. Вскоре все закончилось. Он проснулся от сна, посмотрел на опустевший балконный карниз и увидел как стая птиц, засевших неподалеку, взмыла в небо. Город потихоньку оживал, вместе с ним и сама природа.

Безумие внутри него росло пропорционально неудачам. С каждым днем оно концентрировалось в душе и щемило так, что все больше и больше сил требовалось прилагать, чтобы продолжать шаги по исследованиям аномальных реакций в мозгу погибших добровольцев.

Вечер наступил неожиданно, как впрочем и всегда в такие моменты, когда он полностью погружался в бумаги, расчеты, вел бесчисленные записи, пытаясь в буквах и строках чернил разобраться в своих ошибках. За несколько лет их накопилось предостаточно и в какой-то момент он подумывал сжечь все до последней бумажки, пока вновь не ощутил первобытный страх перед неизбежностью. Тупик казался для него лучших исходом всех его исследований, по крайней мере это тоже был результат, только отрицательный.

Дверной звонок был отключен, посему своего гостя у дверей он смог увидеть лишь когда камера наружного наблюдения, установленная как полгода назад, навела объектив на странного вида мужчину, сновавшего по этажной площадке, как неприкаянная душа.

В нем ему было несложно узнать старого приятеля Фанта — внешне очень красивого, но немного сонного человека, как будто не проснувшегося от вечного дрема.

Док открыл дверь сразу, как приблизился к ней. Фант подошел к доктору и протянул свою руку, передав небольшой бумажный сверток и затем пожав руку, немного ошарашенному столь несвоевременным визитом, доктору.

— Ты один? — спросил он хрипящим голосом.

— Да.

— Целый день?

— А что такое?

— Просто спрашиваю.

Красивый мужчина прошагал вглубь квартиры, скинул пальто и уселся на докторское кресло, взяв в руки несколько документов с расчетами.

— Я был у Отца, — начал гость. — Он ответил отказом.

Хьюго проследовал за гостем.

— Ему мало того, что я для него сделал? Столько сил и времени…

Фант лишь развел руками.

— Я просто передал тебе то, что он велел. Отец не будет больше помогать тебе на прежних условиях, о причинах мне неизвестно. Тебе следует самому прийти в бар «Киммер» и узнать что к чему.

Доктор замолчал. Все складывалось не совсем так, как он хотел, но гость лишь усмехнулся, глядя в его озадаченные глаза и только спустя пару секунд заговорил.

— Знаешь, — тихо произнес Фант, — ты очень долго и упорно трудился. Мне жаль тебя, честно, но времена слегка изменились. — Затем он прошел к окну и посмотрел на выраставшие то тут, то там небоскребы, тянувшиеся своими шпилями к самому небу. — Красиво. Чертовски красиво. Отец любит это место, город и всех его жителей. Здесь он нашел покой и власть. И отчасти это твоя заслуга так же.

Доктор оживился, пытаясь схватиться за этот призрачный шанс, чтобы договориться.

— Тогда может поможешь мне? — осторожно спросил Хью, подходя со спины к гостю, но тот лишь покачал головой.

— Я бессилен, Хью. У меня нет ни сил, ни власти Отца. То, что находится в моих руках, всего лишь бледная тень могущества Отца. Он может все, поэтому люди боятся его.

Док встал рядом и наклонил голову — внизу люди казались маленькими клопами, бегущими по своим делам под конец рабочего дня. Двигались из стороны в сторону грузные машины по витиеватых дорогах; неподалеку тестировали воздушную магистраль и люфтвагены изредка проносились вдоль горевших маяков, плотной разметкой висевших прямо в воздухе.

— Неужели все так плохо? — спросил Фант, поглядывая украдкой на доктора. Он побледнел. Новость об отказе Отца нокаутировала великого ученого и в раздумьях тот мало мог представить себе ту красоту, что расстилалась перед ним, стоило ему только поднять голову.

Воспоминания тут же нарисовали образ жены, ребенка. Все вроде как было совсем недавно. Вот они здесь, может быть в соседней комнате. Он занят своими исследованиями, Она — готовит ужин, а за столом ребенок перебирает разноцветные кубики с выпуклыми буквами. Одно слово. Потом еще несколько. И вот из хаоса бессвязных символов рождается целое предложение. Он смотрит, улыбается. Подходит к ней и гладит ее по густым русым волосам, после чего целуют.

— Ты молодец, доча. Быстро учишься.

Раздается голос супруги. Она выходит из кухни держа в перчатках горячий противень и запах ароматной пиццы распространяется по всему помещению…

Хью глубоко вдыхает этот аромат и словно под действием наркотического дурмана наклоняется вперед. Холодный ветер бьет ему по лицу и вот тело наклоняется все сильнее и сильнее переваливается через ограждение, готовое окончательно свалиться в почти бесконечный полет, где конечной станцией будет смерть.

В последний миг он просыпается. Чьи-то руки обхватывают его и поднимают. Страха не было. Времени испугаться у него почти не осталось. Ветер все еще носился чуть выше его головы, но тело уже начало дрожать от прохлады.

— Не так быстро, Хью, — спокойно говорил Фант, только что спасший его от смерти.

— Я… я… что… — доктор снова, только теперь очень осторожно посмотрел вниз и вид громадной высоты чуть было не закружил ему голову. — Черт, — док потер руками глаза. — Я устал. Надо отдохнуть.

Он вошел обратно в комнату и сел напротив стола. Следом вошел и Фант.

— Сходи в «Киммер», — говорил гость, одеваясь и медленно подходя к выходу. — Отец будет рад тебя увидеть. Он всегда рад хорошим людям, по крайней мере он так говорит, а говорит он крайне редко.

Дверь захлопнулась и док опять остался один. Взгляд упал на разбросанные бумаги с бесчисленными расчетами и формулами. Время поджимало и он как никто другой понимал, что если и есть кто-то, кто мог бы ему помочь, то это был Отец.

Тихий и спокойный мужчина был настоящим воплощением того мира, в котором пребывал все время. Он не старел, никогда не появлялся на людях в дневное время и весь свободный час оставался в компании многочисленных женщин, окружавших его со всех сторон и лишь изредка, когда тому хотелось уединения, оставлявших его, уходя бродить по темным коридорам бара. С ним доктор познакомился очень давно, еще до переезда в пригород, но уже тогда ему была известна сила и мощь этого человека. Отец оказался могущественнее, чем ему рассказывали. Его боялись и уважали политики, а простой народ остерегался и справедливо верил в нечеловеческие силы Отца. Его власть выходила далеко за пределы банковских счетов, набитых деньгами, и бесчисленных армий прислужников, готовых убить любого по первому его приказу. Это было нечто, что стояло выше всего этого. Сила, равной которой не существовало в мире. Многие пытались найти ответ, но никому так и не удалось этого сделать. В конце концов, устав от слухов и сплетен, Хью решил сам навестить Отца и был очень сильно удивлен, когда тот рассказал о нем все и даже такие подробности из детства доктора о которых посторонний человек не мог знать вообще.

В этот вечер Хью не был настроен на встречу, но время… оно убегало. Сроки бурным потоком мчались к своему логическому завершению и там, на другом конце бегущей дорожки его ждали арест и тюремная камера.

Наконец, собравшись с мыслями, он вышел из квартиры, спустился по широкой лестнице к лифту и вскоре оказался на земле, в том месте, где люди обычно дожидаются своей очереди подняться в квартиры. Сейчас же там находилось с дюжину давно немолодых людей, мужчин и женщин, косо смотревших на сгорбившегося Хью, быстро прошедшего мимо них и направившегося к пустому такси. Водитель посмотрел в покрасневшие от работы глаза доктора, передал сдачу и задал формальный, давно надоевший ему самому вопрос.

— Куда?

— В «Киммер», — ответил доктор, тут же поймав озадаченный взгляд водителя.

Машина тронулась с места, потом приподнялась на воздушной платформе примерно на полтора метра и быстро понеслась вперед, минуя скопившиеся на земле пробки, загромоздившие все возможные подъезды к назначенному месту.

— Что нового, док?

Хью промолчал.

— Наверное, все плохо, раз в «Киммер» потянуло, — продолжал водитель, — я много слышал всяких баек об этом месте.

— Нда? — выдавил из себя Хью, пытаясь хоть как-то поддержать разговор и еще сильнее не привлекать внимание к своему не самому лучшему состоянию.

— Да глупости всякие.

— Сам то был там?

— Нет, — он покачал головой и немного сбавил мощности гудевших двигателей. Люфтваген заметно замедлился, но продолжал лететь над дорогой, проносясь мимо высотных домов, где горели окна квартир и рабочих кабинетов. — Но был один знакомый — странный парень, сам себе на уме, но умный, черт бы его побрал. Все хотел истины добиться. Искал ее. Говорил, что почти нащупал ее в какой-то формуле, уже был готов доказать ее, но по его словам в последний момент все будто ускользало из его рук; вырывалось, словно камень у этого… как его там… черт, забыл.

— Сизиф?

— Во! Да, именно это! — чуть было не закричал водитель. — Все бредил, как умалишенный какими-то формулами, доказательствами, гипотезами и прочей математической мишурой. Потом несколько раз побывал в этом баре и его как будто подменили. Мрачный стал, неуклюжий. Забывал какой сегодня день недели, число. Я даже сам удивился этому — математик, а в числах путается!

Люфтваген пролетел еще дальше и стал снижаться.

— Плохое это место, док.

— Почему ты так решил? Ты ведь там не был, только твой знакомый.

Машина опускалась все сильнее и сильнее, пока не приземлилась на асфальтовую дорогу, по обеим сторонам которой высились полумертвые и заброшенные долгострои. Света не было от слова совсем. Черное пространство разрезали только лучи автомобильных фар, да и то лишь некоторое время, после чего яркости банально не хватало и идти уже приходилось считай на ощупь.

— Он умер, — как будто проснувшись заговорил водитель. — Давно, от какой-то дряни, которую он стал употреблять, чтобы наконец решить свою проклятую задачу. Когда мы в последний раз виделись, он утверждал, что это поможет, но на деле оно помогло ему лишь слечь в могилу.

Доктор неохотно потянулся к ручке двери.

— Сдача, док.

Водитель протянул своей мясистой ладонью несколько смятых купюр, после чего зафиксировал выполненный заказ в бортовом компьютере.

Фары погасли. Люфваген взмыл в небо как только Хью отошел на достаточное расстояние от дороги. Последние искорки огня потухли в этом мрачном месте, где не было слышно даже шума проносившегося чуть дальше ветра. Бумага, старые обрывки газет, использованные полиэтиленовые пакеты и море всяческой грязи и мусора просто так лежало под ногами старого доктора, смотревшего куда-то вдаль и пытавшегося рассмотреть единственно горевшую в этом месте вывеску. «Киммер» — был старым баром. Никто толком не знал когда и кем он был основан, в реестре не значилось ни имени владельца, ни сроков, ни чего бы то ни было, что хотя бы на капельку могло приблизить любознательного человека к разгадке этого таинственного места. Людей вокруг не было. Тишина. Почти могильная, густая, давившая на слух, привыкший слышать на протяжении дня шум работавшего кондиционера, лай собаки, дверного звонка, мерзким писком проносившегося через всю квартиру и впивавшегося в уши, да много чего. Но здесь… полнейшая тишина. Свет сюда не падал даже в дневное время суток. Солнце будто избегало этого участка земли, осторожно обходя и всем своим видом показывая отношение ко всему, что здесь творилось.

Доктор сделал первый осторожный шаг — под подошвой что-то захрустело. Потом еще один. Страх постепенно уходил, но непривычное напряжение, как будто перед событием давно ожидаемым в жизни, нарастало тем сильнее, чем ближе он подбирался к назначенному месту.

Дома мертвыми истуканами смотрели на него со всех сторон. Холод медленно обнимал, хватая то за ноги, то за оголенные руки, становилось по-настоящему волнительно за собственное здоровье, ведь он был далеко не молод и здоровье перестало быть его визитной карточкой много лет назад. Любая болезнь, даже безобидная простуда, могла обернуться для него страшными осложнениями, что в конечном счете могло довести дело до надгробной плиты.

Это было странно: он здесь, опять. Словно время повернулось вспять и прошлое, такое старое, давно покрывшееся пылью забытья, начало подниматься из могилы, напоминая о себе неприятными событиями детства и молодости. Отец еще жив; жива и мать, две старших сестры сидят за обеденным столом и смотрят на «малого», любознательными глазами наблюдавшего за всем происходящим на кухонном столе. Это была магия! То, как управлялся отец с ножом, как мастерски нарезал овощи, подкидывая ярко зеленый калифорнийский перец вверх, а потом ловя в воздухе, вновь возвращал на разделочную доску, вонзая в него острый кончик огромного ножа.

— Ты здесь, опять, — появился голос из пустоты. — Проходи, я ждал.

Вывеска горела очень томно, иногда мигала, готовая потухнуть от недостатка электроэнергии. Пара букв и вовсе чернела правее надписи, забытая всеми и отвалившаяся от основного названия, превратив некогда полное слово «Киммерон» в обрубок «Киммер». Хотя это была лишь часть, посетителей это никогда не волновало. Их вообще здесь мало что интересовало, да и не за этим они шли сюда, поддавшись страху и давлению внутреннего голоса, выискивая в затуманенной, почти дурманной дымке этого места, разгадку тайн и мыслей, терзавших их все это время.

Охраны нет. Дверь спокойно отворилась перед ним, едва он только коснулся ее. Внутри темно и мрачно. Нет людей, громкая музыка не била в уши и дым горевших сигарет не резал нюх. Чуть дальше, глубже, спустившись по ступенькам вниз, Хью остановился, прислушавшись, как из глубины понесся рокот инструментальных звуков. Как волна, она ударила в лицо и чуть было не сбила с ног, словно и не был это звук, а чья-то невидимая рука, коснулась его и дала пощечину.

— Не торопись, — опять повторился голос. — Слова… Их скоро станет так много. Зачем?

Он шагал. Спускался все ниже и ниже, проваливаясь в глубину мрака, где звук то появлялся громким ором, то пропадал, оставляя доктора наедине с могильной тишиной.

Витиеватая лестница несла его в самую бездну. С каждым шагом он ощущал как холод сковывал его. Изо рта повалил пар, кожа превратилась в наждачку и огрубела. Но в самом конце, когда под ногами захрустел снег и ступеньки наконец закончились, он услышал едва уловимое журчание, как будто маленькая речушка или родник, бивший из недр земли, пробивается на поверхность, маленьким фонтанчиком выпрыгивая вверх. Чуть ближе звук стал отчетливее.

Потом снова.

Снова.

Наконец, пройдя чуть дальше и выйдя в центр куполообразного помещения, он увидел Отца. Мужчина лежал на красивом вытянутом ложе, покрытом алой простыней в окружении многочисленных девушек, столь молоденьких и невинных, что на секунду Хью закрыл глаза, дабы не видеть всего этого.

Но звук.

Журчание.

От него нельзя было скрыться.

Отвернувшись и зажмурившись, что было мочи, он вдруг в следующую секунду открыл глаза и посмотрел под ноги. Оказалось, что пол исчез и сейчас он стоит на маленьком и очень узком мосту, разделявшим комнату на две ровные половины. Темные воды реки бежали прямо под ним. Медленно и в то же время быстро, разгоняясь у него на глазах с такой силой, что упади он туда прямо сейчас, течение унесло бы его отсюда в считанные секунды и никто не смог бы ему помочь.

— Она… такая… черная, — говорил Хью, выдавливая из себя слова.

Отец покрутил алый цветок мака в правой руке, поднеся к носу и вдохнув аромат цветка, пусть и сорванного совсем недавно, но не потерявшего свой мистической силы.

— Ты пришел. Я ждал.

Он так и не поднялся, оставшись лежать в полудреме, обращая на доктора внимание лишь в тот момент, когда тот начинал что-то говорить. Девушки, как духи, разбрелись в разные стороны. Кто-то кружил вдоль каменных стен, касаясь белоснежными руками заостренных краев торчавших булыжников, кто-то побрел чуть дальше, раскинув руки и кружась, иногда подлетая очень близко к краю берега тягучей реки. Их было всего дюжина, потом стало больше. С каждой секундой помещение наполнилось полуобнаженными девушками, белесыми телами окутывавшими своего хозяина. И только река, бежавшая сейчас под ногами Хью, тянула к себе сильнее. Этот дрем, забытье. Она усыпляла и в какой-то момент он чуть было не упал, закрыв глаза, поддавшись силам выше его возможностей сопротивляться.

Рука Отца коснулась его, потянула к себе. Он провел его сквозь толпу женщин и девушек, пребывавших в каком-то ином измерении, закатив глаза, танцевавших в комнате, хватая носами повисший вокруг аромат. Сладко-пряный вкус был ярок и глубок. Хью остановился. Попытался прийти в себя, но лишь сильнее впадал в какое-то дурманящее состояние. Глаза слипались, разум покидал его и сейчас перед ним мир расплылся в бледных красках, исказившись до неузнаваемости.

Потом он сел. Отец прилег рядом с ним, положив одну из своих рук на голову косматому льву, появившемуся из ниоткуда. Он посмотрел в глаза хищному животному и тут же обомлел. Страх был сильнее дурмана. Чувство самосохранения кричало изо всех сил, но будто прикованный к ложу невидимыми путами, доктор остался сидеть на месте, продолжая смотреть в глаза животному.

Открылась пасть, оголились клыки, животное медленно встало со своего места и громко зарычало. Женщины разбежались в стороны. В мгновение ока внутри помещения никого не осталось. Животное приближалось. Страх становился все более отчетливым и, когда расстояние между ними сократилось до минимума, когда человек смог ощутить на себе дыхание хищника и приготовился умереть, Отец внезапно заговорил.

— Он так важен, силен. Он король. Царь зверей. Беда лишь в том, что даже короли подчиняются мне.

Отец положил ладонь на львиную гриву, погладил животное и наклонился к уху. На каком-то странном языке он шептал ему слова. Сначала тихо, будто навевая давно забытую многими песню, потом чуть громче, наводя страх на своего питомца. Старался делать это очень и очень серьезно, не опуская руки и все время поглаживая хищника по гриве. В конце концов царь сдался. Закрыв глаза он опустился к ногам своего хозяина и… заснул. Как маленький котенок, напившись молока, животное задремало, позабыв обо всем: обо мне, о страхе, который я испытывал к нему, о голоде, который он наверняка хотел утолить. И вместе со сном в комнату вошли и женщины. Дурман проследовал за ними. Опять воздух наполнился явным ароматом, кружась, девушки облепили своего хозяина, упав перед ним на колени. Десяток, два, три. Они шли непрерывным потоком, пока места вокруг еще хватало. Хватали доктора за руки, тянули к себе, пытались поцеловать. На секунду ему стало хорошо и… захотелось не уходить отсюда.

— Останься, — говорил он откуда-то из толпы. — Тут ты найдешь покой.

Одна из женщин прошла босиком к реке, зачерпнула из нее воды в глиняный кувшин и поднесла ему.

— Испей. Так станет легче.

Она была молода и красива. Как статуя в акрополе, сотворенная руками мастера, белая, чуть ли не белоснежная кожа отдавала холодом, но страха перед ней Хью не испытывал.

— Испей, — повторила она, вновь поднося кувшин.

— Не бойся, — теперь заговорил Отец, тебе нечего бояться в моей обители. Ответов ты не найдешь, но путь тебе будет указан.

И он выпил, посмотрев в черную тягучую воду, лениво перекатывавшуюся вдоль стенок глиняного сосуда. Огонь забил фонтаном внутри него. Завелся кашлем. Женщина отошла, несколько рук подхватили Хью и понесли. Отец шел рядом. Дурман накрыл старого доктора, полностью взяв под контроль его разум. Не было боли, предчувствие неизбежной кончины не терзало его как раньше. Наоборот, он ощущал прилив энергии, столь сильной и огромной, что был готов свернуть горы.

Формулы, рецепты, ингредиенты. Ему хотелось думать, размышлять. Его мозг разрывался от идей. Вот оно! Он вспомнил, где допустил ошибку! Слишком большие пропорции! Не тот вариант! И катализатор! Катализатор же! Совсем иначе нужно было подойти к вопросу. Ну, конечно же, как он не догадался об этом раньше.

Хью затрепыхался в руках незнакомцев, вырвался и упал. Не чувствуя боли, вскочил на ноги и побежал вперед, разгребая руками ошеломленных от произошедшего женщин. Бежал сломя голову все выше и выше. Мир вокруг кружился, ступеньки то уходили вперед, то резко поворачивали куда-то в сторону. Звук позади — погоня! Они преследуют его.

Выше.

Выше.

Еще один этаж. Осталось совсем чуть-чуть.

Распахнулась дверь. Док вылетел стремглав и чуть было не споткнулся о бордюр. Холод ночного города вцепился за него мертвой хваткой и в следующую секунду что-то очень сильное ударило по сердцу.

Дальше — падение. Ноги согнулись, как подкошенные, тело накренилось, не в силах держать равновесие, свалившись на том же самом месте, где тело сковала прохлада. Сердце билось в груди отбойным молотком, сокращаясь так сильно, что грудь чуть было не подпрыгивала вместе с ним. Нужно было передохнуть. Бег сильно измотал его. Дыхание выровнялось, скоро все должно было пройти и сердце успокоится, чтобы вновь войти в свой привычный ритм… но оно почему-то не успокаивалось. Все сильнее оно билось и продолжало больно давить внутри грудной клетки. Дыхание стало спертым — хотелось кричать. Воздух небольшими дозами попадал в его горло, потом тяжелым приторным комком опускалось в самую глубь изношенных легких, чтобы в следующую секунду выпорхнуть сухим кашлем, от которого горло стало сильно болеть.

Отец поднял его, появившись откуда-то со спины. Взвалил тело старика себе на руки и понес будто перышко, не ощущая веса. Он так долго бежал, так старался покинуть это место, почувствовав прилив сил и энергии для решения своей задачи… и вот опять он здесь, в окружении бледных девушек и женщин Их волосы переплетались между собой, что нисколько не смущало их движений. Река все так же мерно текла и подножья прекрасного ложа Отца и брызги от редких волн иногда падали ему на лицо.

— Все будет, Хью, не торопись. Ты слишком спешишь.

— Я должен это повторить.

— Конечно.

Положив измотанное тело доктора на ложе, Отец окунулся в объятья женщин, погрузившись в сладостный танец обнаженных тел с головой. Будь мягче, гибче. Как вода в этой реке. Ее течение мерно, спокойно. Вода найдет путь и пробьется не потому, что сильна, а потому, что способна найти путь даже сквозь мельчайшие трещины.

Он вспомнил семью: жену, ребенка. Вспомнил те несколько счастливых месяцев, когда жизнь била через край и, казалось, ничто и никто не сможет нарушить это. Слезы потекли из его глаз — опять все по-старому. Он ничего не мог, не умел. Не понимал почему его исследования постоянно заходят в тупик.

— Я ведь однажды смог, — говорил Хью, лежа согнувшись и обхватив колени руками. — У меня ведь все тогда получилось. Почему я не могу повторить это вновь.

Женщины пели песни. Дурман опять наполнял это место и вскоре все вокруг покрылось туманом. Из него иногда выходили женщины, девушки. Он старался не смотреть на них, на то как манили они собой его в этот омут забвения, как пытались стащить с ложа, как касались молодыми телами его рук, шепча на ухо непонятные слова.

Все тщетно.

У него не было сил. Он хотел только одного — ответов. Хью знал, что только здесь он мог найти их, как когда-то это удалось и другим.

— Чего ты хочешь? — спросил Отец, опустившись рядом с ним. — У тебя и так все есть. Ты получил то, что хотел всю свою жизнь: славу, известность, почет и уважение в кругах.

— Мне нужна семья.

— Они мертвы.

— Ты можешь мне помочь.

Отец коснулся губами его шеи, поцеловал и сразу поднялся, схватив одну из женщин и впившись в ее губы так сильно, что через несколько секунд, издав последний вздох, погрузилась в забытье. Ее тело обмякло, стало падать на землю. Остальные женщины подхватили ее, подняли на руки и поднесли к нему, положив рядом с Хью на прекрасное ложе, недвусмысленно намекнув, что он волен делать с ней все, что захочет.

— Ты хочешь увидеть их? — спросил Отец.

— Да, — продолжал бормотать словно в полудреме старик. — Больше жизни.

— Не говори так. Жизнь — не разменная монета.

— Верни их мне.

— Я у тебя их и не забирал. Это сделали другие.

— Но ты ведь можешь с ними поговорить? Можешь убедить вернуть обратно?

Отец рассмеялся.

— Ты ведь ученый, Хью, тебе ли верить в чудеса.

— Значит я зря жду от тебя помощи.

Отец взмахнул рукой — все женщины замолчали. Песни умолкли в одно мгновение, воцарив могильную тишину во всем помещении.

— Я уже однажды помог тебе, Хью, но ты не внял моим предупреждениям. Ты стал алчным, скупым. Подобно туру с изогнутыми рогами ты упрямо шел в западню. И вот теперь ты лишился всего: жены, ребенка, таланта, загубленного страстями и желаниями заработать как можно больше денег, работы и уважения коллег. В один прекрасный день ты проснулся никем. Лишенный всего, что когда-то, казалось, должно было принадлежать тебе вечно. Почему ты считаешь, что я смогу все изменить? Прокрутить колесо судьбы в обратную сторону, отмотав столько времени назад, чтобы вновь допустил прежние ошибки.

— Я… нет, я все исправлю! Клянусь! У меня есть идеи, я знаю в чем ошибся! Расчеты… да, расчеты… мне удастся получить необходимое вещество. Нужно лишь… нужно лишь…

И тот он замялся. Мысли, бурлившие до этого момента в его мозгу пчелиным роем, в один миг разлетелись в стороны. Он забыл все: слова, детали, формулы и ингредиенты. Даже собственное имя на секунду вылетело из его головы.

Затем он заплакал, поняв, что все сильнее отдаляется от себя самого, теряет контроль над самым важным, что осталось у него после смерти родных: разумом. Память, как часть это великого и непознанного НЕЧТО, предавала его все чаще, истирая огромные пласты прошлого и заставляя думать о смерти. Он давно позабыл, когда в последний раз ходил к родителям на могилу, когда родился отец и сколько сейчас лет старшему брату Генри. Чего уже говорить о тех трех племянниках и дальних родственников, подсчитать количество которых он не смог бы, даже если бы захотел.

Отец приблизился к нему, обхватил руками и прижал к себе.

— Не плачь. Зачем горевать о том, что уже не вернуть.

— Но ты ведь можешь, — сквозь слезы прохрипел док. — Я знаю, ты можешь.

— Мой брат не одобрит этого. Он скверный малый и не любит, когда кто-то мешает ему, да и сестры…

Хью продолжал плакать.

— Впрочем, — устало выдохнув, продолжил Отец, — я подумаю над твоей просьбой. А сейчас отдохни. Они, — он указал на женщин, осторожно выглядывавших из-за его спины, — помогут тебе добраться до дома.

II

Он так и не вспомнил как выбрался из бара, каким чудом попал домой и как сумел войти внутрь, заметив, что ключей от квартиры нигде не было. Голова трещала по швам. Адская боль огнем выжигала все до самой корки. Хотелось кричать, биться о стену, чтобы разбить проклятую черепную коробку и избавить себя от мучений.

Солнце взошло и теперь комната, где он валялся до сего момента, одетый и обутый на растрепанной кровати, засверкала лучами, выгнав последние остатки мрака, принесенного им из бара прошлой ночью.

Зазвонил телефон.

Хью подошел к трубке, потирая взмокревший лоб и держа в одной руке шипевшую многочисленными пузырьками жидкость — спасительный эликсир, который тот хранил на черный день и который был способен привести в норму даже после самой страшной попойки.

— Да, — тяжело выдохнул док.

— Это Лена, Хью, ты не занят?

Он увидел прекрасное лицо на плоском экране монитора и на секунду замолчал. Они редко встречались, а после смерти жены и ребенка док и вовсе оборвал все старые связи, уйдя в сознательную изоляцию на долгие месяцы.

— Я не вовремя?

Док сделал глоток, почувствовав как боль постепенно сбавляла хватку, но все еще держала голову в металлических тисках.

— У меня плохое самочувствие.

— Я принесла тебе то, что ты просил.

— Мне ничего не нужно.

— Но как, ты ведь сам вчера сказал.

Теперь он насторожился.

— Позвонил глубокой ночью и попросил принести утром из лаборатории несколько ампул ситлитурата-2 и тридцатипроцентный раствор DEX-а. Я могу войти, Хью?

Сам не понимая зачем, док нажал на кнопку и вскоре входные двери многоэтажки распахнулись перед женщиной. Лена быстро вошла, поднялась на лифте и вскоре остановилась у входа в квартиру Хью. Забыв про боль в голове, про кружку со спасительным напитком, он как завороженный проследовал к двери и открыл ее, увидев перед собой приятной наружности женщину, к которой когда-то испытывал теплые чувства. Сейчас же она не представляла для него объект вожделения, скорее наоборот — само присутствие ее здесь нагоняло на него воспоминания того страшного дня, когда по косвенной вине обоих (его и Лены) погибли жена и ребенок.

С той поры прошло много времени. Что-то он забыл, к чему пришлось привыкать и пристраиваться по-новому, но было и то, что так и не смогло стереться из памяти, время от времени напоминая о себе, едва он только видел лицо Лены.

Она осторожно прошла вперед, посмотрела на стол и разбросанные на нем многочисленные документы, исписанные расчетами листы, таблетки снотворного, колбы, пробирки, кучу реактивов, стоявшие то тут, то там и от которых несло неприятным запахом. Проследовала к окну и сразу открыла настежь, дав свежему воздуху наполнить квартиру.

— Я и правда тебе звонил? — осторожно спросил он, внимательно следя за гостьей.

Она обернулась к нему сразу, как он заговорил, посмотрела на него с упреком и грустно выдохнула.

— Что с тобой, Хью?

— Я не понимаю о чем ты?

— Ты дозвонился до меня глубокой ночью. Кричал как умалишенный, что тебе во чтобы то ни стало требуется ситлитурат и DEX. Грозился в случае отказа ворваться в лабораторию в ту же ночь и вынести самостоятельно все, что тебе нужно.

— Я не помню.

— Господи.

Она положила пакетик с препаратами на подоконник и в отчаянии потерла лицо руками.

— Наверное, я поступила правильно, что согласилась на все это, иначе бы ты натворил делов.

— Как тебе это удалось? — вдруг громко спросил Хью и стал приближаться к женщине. — Все вещества и ингредиенты выдаются исключительно под роспись и не подлежат выносу из лаборатории без соответствующего протокола об утилизации. Ты что-то недоговариваешь.

В комнату вбежала собака. Мастиф прильнул к ногам хозяина и жалобно завыл.

— Ты помнишь какой сегодня день и число, Хью?

— Вторник, — уверенно заявил док, но вот с числом возникли проблемы. — А что такое?

— Суббота, Хью. Сегодня суббота. Тебя не видели три дня. Психотерапевт заявил, что ты пропустил все оговоренные на этой недели встречи и поэтому он не может подписать тебе разрешение на восстановление в членстве Научной Коллегии Беларуси. Если ты до сих пор не понимаешь, что все это значит, то я тебе объясню — это последний гвоздь в гроб твоей научной работы. Все. Конец. Ты больше не сможешь подать апелляцию.

Хью сел на ближайшее кресло и молча опустил глаза.

— Но ведь вторник, — протестовал он. — Сегодня чертов вторник.

Лена подошла к нему чуть ближе.

— С тобой творится что-то неладное, Хью. Ты… стал каким-то другим. Посмотри на себя в зеркало: лицо, кожа, глаза, все бледное, лишенное жизни. Тебе плохо. Может недомогание и стоит вызвать скорую?

— Нет, не надо.

Доктор резко вскочил на ноги, обошел лежавшего посередине комнаты мастифа и схватился за бумажный календарь, судорожно перелистывая помятые странички, ища ту самую запись, которую он оставил на за две недели до этого, но все тщетно. Листы с хрустом вырывались из плотного блокнота и мертвыми птицами падали к его ногам. Когда нервы сдали, он выдрал остатки и бросил их вверх; словно конфетти маленькие листочки куполом накрыли все вокруг. Следом компьютер. Старое устройство все еще работало несмотря на утро. Горячий системный блок пыхтел от слоя пыли, кулер натужено попискивал, все еще подавая признаки жизни. Несколько секунд он вглядывался в цифры в электронном табло и просто не верил своим глазам.

— Нет, это какой-то обман. Все не так.

Приговор был строг и выводы оказались не в его пользу. Суббота — значилось в маленьком угловом меню, а это могло означать лишь одно.

— Я пропустил все, — устало заявил док, отодвигаясь от компьютера. — Три дня…

— Да, Хью. Тебя не могли отыскать целых три дня.

— Но… подожди.

Тут он вспомнил про таксиста. Точно! Он то должен был его запомнить. Ну, конечно, как же раньше он не догадался об этом!

Спешно подпрыгнув и схватив телефон, док набрал знакомый номер, нервно бил кончиками пальцев по пластмассовому корпусу телефонного устройства, ожидая голоса с другого конца.

— Слушаю.

— Добрый день, — чуть ли не закричав от радости, принялся говорить мужчина, — мне очень нужно узнать одну вещь: на имя Хьюго вчера вызывали такси?

Секунды молчания буквально выводили его из себя. Старик поглядывал по сторонам, иногда косился на стоявшую неподалеку женщину, следившую за его действиями, прижавшись спиной к закрытой части оконного проема. Ему все время казалось, что его разыгрывают. Подлая шутка старых коллег, таким образом решивших окончательно добить его не марая руки в крови. Но нет, сейчас то он все докажет, он всем им расскажет как было на самом деле.

— Нет, простите, — спокойный голос вылетел из трубки.

— Что?

— Ни вчера, — продолжила говорить диспетчер. — Ни позавчера, ни два дня назад.

— Да вы с ума сошли! — закричал док. — Вы что, все сговорились против меня?

— Держите себя в руках, мужчина, разговор фиксируется.

Он хотел выкрикнуть что-то еще, но в трубке повисли гудки и женская ладонь соскользнула с кнопки сброса. Лена повернула к себе обезумевшего от всего происходящего доктора. Обняла, но по-дружески. Потом посмотрела прямо в глаза и попросила успокоиться.

— Сядь на кровать, Хью. Давай серьезно поговорим.

У него не было сил сопротивляться. Боль не дала ему этого сделать и тот оказался вынужден покорно проследовать за ведшей его под руку женщиной. Потом взгляд упал на смятую постель, перекрученное словно в мясорубке белье и кучу домашнего барахла, валявшего повсюду по комнате. Неприятный запах реактивов и давно не стиранного белья выветрился, но нос все еще ловил какие-то мельчайшие остатки вони, висевшей у самого потолка и въевшегося в мебель много дней назад.

— Я разговаривала с профессором Ивановым; сегодня утром, еще до появления основной коллегии мне удалось перекинуться с ним парой слов о твоей судьбе и он… он был готов идти тебе навстречу, несмотря даже на отрицательный вердикт психотерапевта. Это, конечно, наложит определенные ограничение на твою деятельность, но тебе будет дозволено посещать собрания Научной Коллегии в качестве приглашенного гостя.

— Это звучит как оскорбление, — он наклонился вперед и потер затылок. — Я отдал этому проекту все свои силы.

— И мне кажется напрасно…

Док подскочил с кровати, взорвавшись руганью, копившейся в нем все это время. Не смогла остановить лаже боль во лбу, резавшей так больно, что лицо покраснело от напряжения в попытке перекричать ее и на некоторое время забыть.

— Напрасно!? Ты вообще о чем?! Я совершил прорыв! Я сделал то, на что у других не хватило ни ума, ни храбрости. Я был первым! Слышишь, что я тебе говорю? Я первый!

Он попыталась его успокоить, но Хью был вне себя от ярости. Размахивая руками из стороны в сторону, он был готов на любые действия и Лена, опасаясь непроизвольного удара, отошла на несколько шагов в сторону.

— Ты ничего не знаешь! — продолжал кричать Хью во все горло. — Как ты можешь судить о таких вещах, если не видела того, что видел я. Они… они были там, понимаешь? Все, кто когда-то ушел, стояли прямо передо мной, разговаривали, улыбались, они были живые. Я смог воскресить их всех!

Хью смотрел на нее красными, налитыми кровью, глазами. Лена не стала испытывать судьбу и молча проследовала к выходу, забрав с собой лишь куртку, а пакетик с препаратами оставив на столе.

— С тобой что-то творится неладное, Хью. Тебе нужно пройти обследование.

Вместо ответа он лишь громко хлопнул дверью.

Боль в голове вновь дала о себе знать, но на этот раз слегка легче, чем было утром и уж совсем не так, как это было в миг, когда он проснулся и понял как не хочет жить. Препараты он перенес в специальный ящик, в котором хранил самые редкие и ценные реактивы с которыми проводил наиболее опасные опыты и боялся, что нагрянувшая неожиданное полиция могла все это конфисковать. А поводов было много. Несколько раз на него подавали жалобы за резкую вонь, распространявшуюся от рабочего стола во время экспериментов и даже один пожар, когда из-за внезапного возгорания огонь чуть было не уничтожил все его труды. Но если все это было оперативно замято — тогда он еще состоял в Научной Коллегии и многие его опасные выходки не имели широкой огласки, то после трагедии с семьей и последовавшего за этим обыска и разоблачения, подобные происшествия могли иметь далеко идущие последствия.

В полдень он вернулся к бару «Киммер». Темные переулок был холоден и безжизнен как и в тот раз, когда он явился судьба с мольбой о помощи. Солнце хоть и стояло в зените, но каким-то странным образом обходило это место и лучи будто бы обтекали чернеющие дома, приземляясь чуть дальше по улице, оставляя это место не освещенным двадцать четыре часа в сутки.

Входная дверь оказалась закрыта. Табличка шаталась на ветру, прибитая одним ржавым погнутым гвоздем и неразборчивым почерком на ее поверхности было выведено слово «Перерыв». Когда он начался и, самое главное, когда он должен был окончиться на ней не указывалось. От безнадежности Хью зашагал обратно к ожидавшему неподалеку такси. Маши на быстро взмыла вверх и помчалась в противоположном направлении, окунувшись в яркое сияние взошедшего на небосвод солнца. Отсюда он мог еще лучше рассмотреть строившийся город. Он был поистине огромен и прекрасен. Не глядя на то, что это был лишь «спутник», «примычка» к столице Беларуси, темпы развития просто поражали. Стройки велись круглосуточно в три смены. Материалы, рабочие, жилище для тех, кто вот-вот должен был заселиться из ветхих домишек в ультрасовременные небоскребы, находились тут же. Горы вывесок, мигавших в ночное время словно рождественские елки, размещались на подвесных прозрачных устройствах прямо перед окнами, с одной стороны транслировавших рекламные ролики, но со стороны жителей дома никак себя не проявляя. Это было прекрасно и страшно одновременно. Сотни гигаватт энергии, как кровь в организме человека, подводились к рекламным щитам на изолированных воздухопроводниках и превращали серые строения в эйфорию света и красок, освещая собой даже самые темные уголки города. И машины. Очень много машин. Воздушные магистрали только начинали возводиться и количество люфтвагенов едва ли превышало полсотни на весь город. Но то, что творилось там, внизу, было непостижимо уму. Утонув в облаках канализационных испарений, выхлопных газов и вентиляционных паров, машины двигались почти на ощупь, подталкивая один одного громкими сигналами клаксонов и матерной руганью. Но Хью был высоко. Вся эта суматоха его не касалась, хотя он и помнил те дни, когда ему все же приходилось бродить по этим местам и видеть лица людей, отчаяние которых виделось ему последним живым чувством внутри них. Потом были опыты, поиск нужных людей-добровольцев, готовых за достойную плату пожертвовать своим здоровьем или жизнью во благо науки. Так он говорил всем, хотя ничего из этого он давно не признавал. Наука, по его мнению, была кровожадным монстром, требовавшим все больше и больше, питаясь плотью и кровью тех, кто уже не сможет потребовать свою жизнь обратно. Там же, внизу, он нашел и его. Отец будто знал где его требовалось искать. Выжидал. Подбирал момент, предвкушая встречу. А потом появился, когда уже ничто для Хью в этом мире больше не представлялось ценным. Всего через два дня после трагедии, едва он успел закопать жену и ребенка, Отец нашел его в утонувшем в канализационных испарениях квартале нищих — в месте, где ютились бедняки и люди не нашедшие себе места под солнцем в Столице. Туда попадали не от легкой жизни и часто для них она там и заканчивалась. Нелегальная торговля наркотиками, разбой, повальная проституция и черные биржи рабочих рук, где люди покупались и продавались, как овощи в магазине. Все это расцвело махровым цветом и было готово захлестнуть молодой город-спутник в считанные месяцы, если бы государство не взялось за проблему всерьез, огнем и мечом испепелив всех до кого смогло дотянуться. Громадный район за месяц ужался до размеров нескольких кварталов, а еще через некоторое время масштаб сузился до пары улиц и двух десятков квартир, где отдельные храбрецы еще пытались содержать притоны и проституток. Однако и эта лазейка вскоре была перекрыта. Власть не церемонилась с преступниками и каждого наркоторговца, курьера, дилера, вне зависимости от возраста, пола и статуса в обществе, ждала безоговорочная смерть. Негласные правила неукоснительно исполнялись и судебная машина выносила вердикты без малейшего шанса на спасение, оставляя за торговцами смертью лишь возможность выбрать время казни.

Когда же зачистка была проведена и последний оплот криминального мира был раздавлен черными сапогами «Алмаза», в этом месте воцарилась тишина. Очень непривычная и давно забытая для этих мест. Потребовалось время, чтобы жители других населенных пунктов, никак не связанных с тем прошлым миром, смогли заселить опустевшие и покинутые беглецами кварталы, лишь иногда вспоминая о том, кто и как тут жил до их заселения.

Однако иногда прошлое возвращалось. Как и сны в которых Хью видел свою семью. Коротенькие вспышки, мимолетные выцветшие картины, превратившиеся в черно-белые фотографии, где прекрасное, полное жизни лицо жены вдруг стало бледным. Дом потерял цвет, букет, стоявший всегда на столе и разносивший по комнате сладковатый аромат во все стороны, тоже стал бледным. Оно все стало бледным, потерявшим жизнь и превратившись во что-то иное, потустороннее и неживое.

Наконец, они начали сбавлять ход. Машина медленно снижала не только скорость, но и высоту, приближаясь все ближе к месту высадки.

Замызганная улица никак не изменилась с момента его последнего визита сюда. Мусорные баки все так же стояли переполненные доверху, окруженные небольшой кучкой разваленного мусора, перегоняемого с одного места на другое налетавшим изредка ветром. Запах вони, испарения. Кое-где пробегали крысы. Забавно — подумал Хью, забирая сдачу с такси и поглядывая как грызуны, видя его, совсем не боялись незнакомца, как будто чувствовали каким-то внутренним чутьем, что от него зла ожидать не стоит. А может давно привыкли и не боялись тех, кто не был для них ровней. Они хозяева этого места и нечастые вспышки болезней, нет-нет да напоминали всем остальным людям, с кем они проживают плечом к плечу.

— Старина, — прохрипел прокуренный голос. — Старина!

Хью увидел в гуще мусора одинокого бомжа. Его лицо покрывала обильная растительность из-под которой выглядывали карие глазки: маленькие, почти как у ребенка.

— Старина, — опять прохрипел бездомный.

— Чего тебе? — нехотя ответил Хью, поглядывая по сторонам. Улица была пуста, ну или так казалось из-за стоявшего смога и испарений, выползавших из-под земли зловещими сероватыми клубами.

— Дай бездомному пару рублей, а? Будь человеком. Это же не так много. У тебя хороший вид по сравнению со мной, ты неплохо одет, ботинки наверняка за несколько сотен. Что тебе стоит подать бедолаге всего пару рублей?

Хью продолжал осматриваться.

— Ты что, оглох?! — вдруг завопил бездомный громким голосом. — Я тут с голоду подыхаю! Дай пару рублей!

Доктор сделал шаг вперед, потом опустил руку в карман и достал оттуда несколько монет, сжав их в ладони и прямо посмотрев на своего собеседника.

— Ты давно живешь здесь?

— Поболее твоего.

— Имя Амади тебе о чем-нибудь говорит?

Бездомный откинул голову назад и замолчал. Ответа не последовало и спустя несколько секунд; вместо этого как будто заговорила его борода, затрепыхавшаяся под действием ветра. Стало холодно.

— Чернокожий мужчина, примерно моего возраста. Жил где-то в этом районе, но… — Хью повернулся вокруг себя, в очередной раз убедившись, что те, кто тут жил раньше предусмотрительно сняли любые навигационные элементы, в том числе названия улиц, номера домов, оставив только специфические символы серого цвета, ориентироваться по которым могли только знающие. Власть не смогла понять, что они означали и кто их оставляет, после чего попыталась все вернуть на место, однако столкнулась с вандализмом неизвестных, уничтожавших любые вывески и таблички уже на следующий день. — Но тут нет адресов, нет цифр.

— А зачем тебе? — с подозрением спросил бездомный. — Да и смысл этой затеи: Амади мертв. Убили его во время предпоследней облавы. Говорят напичкали свинцом по самое горло, когда тот отказался сдаваться.

— Что еще говорят?

— Хех, — рассмеялся бездомный и потер бороду. — Не-е-т, так дело не пойдет.

— О чем ты?

Приподняв драный кусок шерстяной материи, незнакомец вытянул из-под нее костлявую руку с длинными, не характерными для обычного человека пальцами.

— Сначала разожми свою руку, а я следом раскрою свой рот.

Хью бросил ему под ноги все, что сжимал в своей руке. Несколько кругленьких и звонких монет посыпались и побежали по грязному разбитому асфальту, закатываясь то под старые газеты, то в щели, вымытые дождями, то дальше по дороге, подгоняемые порывами ветра, налетевшего секундой ранее.

Бездомный не сдвинулся с места.

— Итак… — потянул Хью и сделал шаг вперед. — Где Амади?

— Не знаю, — совершенно спокойно ответил бомж.

— Ты издеваешься надо мной?

Незнакомец промолчал.

— Я ведь тебе заплатил.

— Нет, — отрицательно покачал головой бомж. — Видишь мои руки, — он вытянул вторую перед собой и повернул ладонью вверх. — Здесь ничего нет. Никаких денег. Только шрамы от лезвия бритвы, когда нужно срочно срезать клеймо, а в дверях уже стоит группа захвата. — Его смех перемежевывался с кашлем. — А еще следы от ожогов. Знаешь как это бывает? Ви-и-жу знаешь. Бывал ты у нас, помнишь еще те, старые недобрые времена, когда приходилось руками выгребать из чана с дерьмом химические отходы, а потом промывать щелочью, чтобы от них еще что-то осталось. — Теперь его смех стал совсем неприятным и угрожающим. Хью отошел и посмотрел по сторонам. Вдалеке промелькнула чья-то фигура. Задержавшись всего на секунду у поворота, она мигом понеслась в противоположном направлении и скрылась за дверями. Взмыла к небу стая ворон.

— А потом боль, адская, пронизывающая все тело до самых костей. Как огнем, она проходила вдоль и поперек, выворачивая тебя наизнанку. Ты помнишь это, ты сам находил этих людей, а потом наблюдал, что с ними происходило. Делал какие-то заметки в своем чертовом блокноте и, констатировав смерть, разворачивался и уходил. Да, много воды утекло с тех пор, но тебя я запомнил.

Хью внимательно всмотрелся в лицо бездомного, но не смог распознать его.

— Не утруждайся, — заявил бомж, — у таких, как ты, память на мертвецов короткая. Вы помните лишь живых, да и то, до определенного времени.

— Неправда, — громок сказал Хью, время от времени поглядывая в сторону мелькнувшего за поворотом человека. — Мы такие же люди.

— Чушь, — усмехнулся бездомный и потянулся к своей котомке. Маленькая, потрепанная временем, сумочка лежала у его ног и была наполнена различным барахлом чуть больше, чем наполовину. Достав из нее пачку сигарет, бездомный вытянул трясущейся костлявой рукой одну сигаретку и поднес к губам. Вскоре по воздуху распространился горьковатый табачный дым.

— Ты из тех, кого называли «богомолами» — костлявые, скелетоподобные существа. Откуда вы только беретесь?

Бомж усмехнулся, но не выпустил сигарету из губ. Умело затянувшись, он выдохнул солидную порцию белесого дыма из ноздрей и, почесав бороду правой рукой, указал на здание позади Хьюго.

— Амади жил за этим домом: вторая многоэтажка с противоположной стороны проезжей части. Там квартира в пентхаусе, огромные хоромы с лабораторией.

— Откуда знаешь?

Бомж вновь вытянул костлявые руки вперед.

— Я своими руками доставал вещество из варильных чанов. Нестабильная дрянь практически сразу теряла свои свойства если ее касался любой неорганический предмет, вот мне и приходилось помногу раз бывать у Амади в его жилище и нырять в эту емкость.

— А сейчас где он?

Бомж на секунду замолчал.

— Я же сказал — он мертв.

— Это я уже слышал. Теперь я хочу услышать правду.

— Ты не услышишь от меня откровений, Амади убили, очень давно. Сейчас его труп доедают черви на Восточном кладбище. Это в двадцати километрах восточнее города. Если вызовешь такси прямо сейчас, то успеешь попасть туда минуя пробки. И не забудь прихватить с собой лопату — земля там, как асфальт, руками не разроешь.

Потом бездомный закашлял, завернулся в разорванное тряпье и уснул, так и не прикоснувшись к разбросанным монетам у своих ног. Док посмотрел по сторонам в последний раз, отступая назад к приемнику, откуда можно было вызвать люфтваген и наконец убраться из этого места.

Из-за поднявшегося смога и целых клубов канализационных испарений, рассмотреть подлетавшую машину не представлялось возможным. В горле стало першить, немного разболелась голова. Он попытался прикрыть рот носовым платком и дышать как можно реже, но это помогало лишь отчасти, пока заказанное такси не прилетело и он не смог побыстрее запрыгнуть в сало и вдохнуть полной грудью.

До кладбища летели молча. Водитель не смотрел в его сторону, ничего не говорил. Его вообще ничего не волновало. И даже неприятный запах, впитавшийся в одежду доктора пока тот был внизу и пропитался испарениями до самой нитки, казалось, не вызывало у шофера никаких нареканий.

Вскоре городская черта сменилась непривычными для жителя города-спутника пригородными ландшафтами. Светило яркое солнце, накрывая собой одно- и двухэтажные домишки, деревянные и сложенные из кирпича. Они так сильно контрастировали с привычными для него высотными домами и небоскребами, что первые несколько минут Хью не отрывал взгляда и смотрел, смотрел, смотрел, пока взгляд его не упал на огромную огороженную территорию с крестами и могильными плитами, растянувшуюся почти от самой наземной магистрали и до леса.

Спустившись ниже, таксист придержал машину, давая возможность разглядеть громадное кладбище как можно лучше и только потом приземлился, развернувшись и протянув руку для оплаты.

— Не жди, — сказал док и выбрался из салона.

Погода стояла приятная. Не совсем то к чему он привык за все время, но более лучшей и подходящей для него сейчас было не подобрать. Куда большей проблемой стало отыскать среди нескольких тысяч могил ту самую, где был зарыт Амади и попытаться раскопать и лично удостовериться в смерти чернокожего наркобарона, в свое время подчинившего себе все потоки дурмана в опустевшем ныне районе. У входа Хью встретил кладбищенский сторож. Горбатый старик, одетый в длинный коричневый плащ, держался одной рукой о чугунную трость, весившую по меньшей мере несколько десятков килограммов и звучно стучавшую, когда кончик этой «палки» опускался на бетонную плиту под ногами.

Их взгляды встретились и что-то родное было в каждом из них. Молчание продолжилось с минуту, после чего, развернувшись, старик попросил следовать за ним. Почему-то и ему стало понятно зачем незнакомец, явившийся в такое время, прибыл на кладбище. Они шли медленно, иногда останавливаясь у могил, всматриваясь в многочисленные, казавшиеся на первый взгляд бесконечные, не имевшие конца и края, могильные ряды. Фотографии то тут, то там глядели на них со всех сторон и путь их был долог и весьма не прост. Уже пропал из виду вход и арка через которую они пересекли кладбищенскую границу. Появились заросшие памятники, склепы с причудливыми и непривычными для этих мест отлитыми из металла горгульями и мифическими животными. Оскалившись, они охраняли покой погребенных в этих местах и среди них, как будто ненароком, случайно, вдруг оказалась и могила Амади.

Она была прибрана. На самой могиле росли цветы мака.

— Вот, — сказал старик и ударил тростью. — Он здесь.

— Я думал он жив.

— В какой-то степени он всегда рядом с нами.

Но Хью не устраивал этот ответ. Он хотел лично убедиться, что тело Амади находится там и что он мертв, и уже никогда не поднимется из могилы.

Кладбищенский сторож ответил отказом. Даже не посмотрев ему в глаза, захрипел и грозно ударил своей тростью, развернувшись и предупредив, чтобы доктор не делал глупостей, способных привести к непоправимым последствиям. И док ушел, зная, что ночью вернется и сделает это несмотря ни на что.

После полуночи Хьюго проник на территорию кладбища и начал свое грязное дело, подталкиваемый непередаваемым внутренним желанием, которое было сильнее чувства страха, сильнее чувства самосохранение. Более древнее, чем все инстинкты на свете.

Вдалбливая острие лопаты в землю, он разрывал могилу, как вандал в поисках сокровищ. Делал это почти не прячась, лишь иногда поглядывая в темноту, пытаясь высмотреть в ней свет горящего сторожевого фонаря. И уже в самом конце, когда вместо звука осыпающейся земли в ушах появился хруст ломавшихся досок, Хью отбросил орудие труда и упал на колени, чтобы следующим движением вырвать кусок древесины и увидеть… пустоту. Он был пуст. Вместо разложившегося трупа внутри трухлявого саркофага лежали цветы. Гроб был почти доверху набит ими. Свежими, как будто только что сорванными с поля, маковые бутоны дурманили своим ароматом, погружая его в гипнотический сон. Амади исчез.

На поверхности послышались шаги, очень быстрые. Приближавшийся человек шел прямо к нему, стремительно сокращая расстояние. Хью поднял голову, попытался взобраться по отвесной земляной стенке, но едва лишь выглянул на верх, как нечто тяжелое разрезало воздух перед его лицом и в следующую секунду, словно маятник, качнувшийся в противоположную сторону и начавший свой обратный путь, врезался в его голову.

Он упал. Съехал по стенке вырытой могилы и рухнул прямо в гроб, разбив остатки крышки и погрузившись всем телом в цветы. Мгновение доктор еще соображал. Разум покидал его постепенно и фигура незнакомца, склонившегося над могилой с лопатой в руках, стала последним, что удалось запечатлеть им перед сном.

А был ли это сон?

Хью не знал. Он падал, как это часто бывает в детских кошмарах, когда дна нет, а ты все продолжаешь снижаться, ускоряясь словно метеорит. Мчишься к самой земле, раскаленный и наполненный смертью. Вот еще секунда, осталось совсем чуть-чуть! Показалась земля, стали отчетливыми границы городов. Минск. Пригород. Несколько сотен тысяч человек готовились проснуться, чтобы выйти на работу, заполнить собой улицы, дороги, многоэтажные офисные здания. Но всему этому было не суждено осуществиться, ведь космическое тело уже летело к ним на встречу. Падение. Земля сотряслась и казалось сама пустилась в пляс, прогнувшись под ударом невероятной силы. Небоскребы затрещали. Конструкции начали крошиться, сыпаться. Кирпичная кладка полетела во все стороны, а за ними и люди. Крики. Боль. Отчаяние. Катастрофа. Все это он видел своими глазами. Настолько отчетливо и почти осязаемо, что в какой-то момент Хью поверил в происходящее и был готов смириться с тем, что все это произошло по его вине. Но какая-то сила вернула его обратно с того света. Пленка отмоталась назад. Яркие кадры апокалипсиса превратились в пепел и перед лицом, едва он открыл глаза, показался петух. Обезглавленная тушка птицы висела вверх ногами, привязанная за желтенькие лапки к специальной конструкции, болтавшейся на веревках прямо над наполовину наполненной кровью тарелкой. Запах был мерзок, ему захотелось встать, но боль в голове оказалась сильнее и прижала его окончательно. Здесь не было естественного света — вдалеке горела свеча и что-то неопознанное, высокое и сгорбившееся, двигалось из стороны в сторону, напевая какую-то непонятную мелодию. Потом еще один, за ним следующий. Когда их стало трое, они все повернулись к нему лицом.

— Вот и ты. Я рад, — в один голос заявили они.

Хью смотрел широко открытыми глазами, пытаясь понять где он. Вдоль стен висели трупы животных, кое-где на дубильных станках, растянутая во все стороны, готовилась к обработке леопардовая кожа. Странные маски, украшенные перьями, копья, луки и стрелы. Атрибуты культа древнего народа каннибалов дали понять, что все не так просто, как ему может показаться ан первый взгляд. Трое вышли вперед и тут Хью увидел, что каждый из них и был Амади. В той или иной степени эти люди унаследовали в себе отдельные черты разыскиваемого им человека, но ни в одном полностью не воплотился образ и характер легендарного продавца смерти.

Тот, что стоял посередине, был черным и кожа его несла все себе оттенки ночи: глубокой, непроглядной и такой же непредсказуемой, что вылилось в его внешнем виде, украшенном порезами и вставками из маленьких металлических игл. Тонкие вытянутые руки держали копье, увенчанное каменным острием и пальмовыми листьями. За спиной висел колчан со стрелами и лук. Охотник — подумал Хью и посмотрел на его ноги, сильные, жилистые, как у бегуна. Такой никогда не упустит свою добычу и не потеряет ее из виду, чтобы в последний момент нанести смертельный удар копьем.

Второй, чуть светлее. Лицо осталось прежним. В нем угадывались черты Амади лишь отчасти, но взгляд ни с чем нельзя было спутать. Обожженные почти до костей руки, изорванная одежда и старые лохмотья, как у того бомжа. Он смотрел на Хьюго прямым презрительным взглядом. Молчал все время и только один раз, когда перешептывался о чем-то со своими братьями, отвернулся назад, уйдя в тень и вернувшись уже чуть позже, неся в своих ладонях какую-то зеленую светящуюся грязь, от которой несло серой и какой-то еще дрянью. Его руки дымились, словно только что окунулись в кипящую воду. Тело сверкало от пота. Смрад становился все сильнее и сильнее. Руки тряслись и он нес эту гадость к нему, держа все это перед собой.

Хью задрожал, в нос ударила резкая вонь. От нее нельзя было скрыться. Секунда, другая. Вот она проникла в его нос, проползла по ноздрям глубоко вниз и теперь наполняла его легкие. Голова резко закружилась. Весь мир задрожал перед его глазами и рвотный рефлекс вытолкнул изо рта все содержимое желудка, оставив на груди и краях кровати остатки той пищи, что еще не успела перевариться за это непродолжительное время.

Стук в висках не прекращался. Грудная клетка подпрыгивала от ударов измотанного, но еще сражавшегося с самим собой сердца. Слабость нахлынула мгновенно. Третий — альбинос, подошел к нему последним. Взял под руки и поднял, поднеся одной рукой миску с алой жидкостью к голове и влив все содержимое в рот безропотного и не сопротивлявшегося доктора.

— Я знал, — говорил альбинос, укладывая обмякшее тело доктора на кресло. — Знал, что ты не остановишься и попытаешься обо всем узнать наверняка. Зря.

Хью не мог ничего ответить. Руки висели по краям, как плети. Ноги вообще не ощущались остальным телом. Только глаза изредка двигались по плавающему миру, будто по кораблю попавшему в сильный шторм и пробивавшемуся сквозь него к долгожданному штилю.

— Ты совершил ошибку, — его голос звучал как из металлической трубы, немного приглушенно, но все еще звеня. — Нарушил все гласные и негласные правила. Ты вторгся на территорию кладбища, ослушался сторожа, вырыл мою могилу, нарушив покой тех, кто спал уже очень-очень давно.

— Я… я — мычал доктор, пытаясь ворочать внезапно отяжелевшим языком. — Не… понимаю.

Альбинос ухмыльнулся. Его белоснежное, как будто натертое мелом, лицо растянулось и кожа на ней рассыпалась паутиной трещин, оголив под ней нечто инородное.

— У тебя были весомые причины беспокоить меня?

— Семья, — еще сильнее провыл Хьюго, попытавшись податься вперед.

— Причем здесь они? Их тут нет.

— Верни мне их.

Он задрал голову и рассмеялся. Подойдя к подвешенному телу выпотрошенной молодой газели, коснулся ее алого мяса, обмокнув указательный палец в кровь и сразу облизав.

— Ты просишь невозможного.

— Семья, — повторил Хью и слегка наклонился вбок. Он хотел встать, но ноги отказывались слушаться его. — Где они?

— Они там, где хорошо.

— Я хочу… их увидеть.

— Нет, — альбинос отрицательно покачал головой и приблизился к Хью. — У тебя был выбор, забыл?

— Я не получил того, чего хотел.

Альбинос пожал плечами.

— Что поделать, ничего в жизни не бывает так, как нам хочется. Даже я вынужден соблюдать правила и неукоснительно следовать им вопреки своим собственным желаниям.

— У тебя… и так… все есть. Чего же тебе… еще желать.

Он отмахнулся.

— Нет-нет-нет, это все не то. Крохи. Нищий не может считать себя богатым, доедая объедки с царского стола. Каким бы не было прекрасным блюдо и в какой посуде оно не подавалось, но когда ты подходишь к нему в числе последних, начинаешь чувствовать себя обделенным.

— Я не могу… ничего тебе… предложить. Я пришел сюда… чтобы просить.

В воздух полетел пепел. Миска с перетертыми углями подпрыгнула вверх, поддавшись удару руки, заставившей посуду взмыть над головой и вывернуть содержимое на головы, застывшее чуть выше как по мановению волшебной палочки.

Зрелище пугало Хью. Он не понимал что ему мерещится, а что происходит на самом деле. Альбинос ходил из стороны в сторону по комнате, поглядывал на него, потом снова куда-то пропадал, чтобы неожиданно появиться из ниоткуда. Его вид то менялся в считанные секунды, то становился привычным, словно тот знал его целую вечность и уже ничему не удивлялся. Когда разум потерял контроль над реальностью, альбинос хлопнул в ладоши, заставив пепельное облако рухнуть на пол, накрыв собой и его, и Хью.

— Ты ведь пробовал попасть туда, не так ли?

Доктор сказал «да».

— И как, получилось?

— Совсем чуть-чуть.

— Мир духов не пускает тебя. Они знают, что ты хочешь сделать и всячески препятствуют тебе в этом. Они шептали мне об этом прошлой ночью. Говорили о тебе, предсказывали твое появление. И вот теперь ты здесь, едва живой, готовый предстать перед ними и ответить за все случившееся. Тебе не кажется, что у судьбы, как вы любите называть неизбежность, чертовски плохое чувство юмора. В твоих руках есть сила, в твоей голове есть знания. У тебя есть все, чтобы увидеть свою семью, а ты явился ко мне, потревожив мой сон, и теперь просишь сделать то, на что способен сам без чьей-либо помощи.

— У меня ничего не получается, — говорил док, преодолевая комок в горле. — Я пытался. Много раз. Формулы… они в моей голове. Они заполняют меня. Моя голова раскалывается от всего объема информации, что находится в ней. Но я все равно бессилен. Вещество нестабильно. Оно не дает нужной мне реакции.

Альбинос развел руками.

— Значит ты что-то делаешь не так.

— Я перепробовал все, — упирался Хьюго, — и каждый раз — провал. Люди умирают, эффект слаб и ничтожен. Что мне делать?

Док поднял уставший взгляд на альбиноса.

— Что мне делать!? Скажи, что мне делать!?

— Пытаться, — совершенно спокойно и не обращая внимания на вырвавшийся из груди доктора крик продолжал альбинос. — Продолжать свои изыскания несмотря ни на что.

— У меня уже нет сил. Мне кажется, что я бьюсь головой о стену. Однажды мне удалось, но больше я не смог повторить результат.

— Может, плохо пытался?

— Нет. — Хью заворочал головой. — Все слишком сложно. Реакции нестабильны. Добровольцы умирают, кто-то становится овощем, Коллегия грозит окончательным отстранением и возможным уголовным преследованием.

— Не бери в голову, — альбинос приблизился к Хью вплотную и положил руку ему на плечо. — Они — слепцы. Они не могут увидеть даже того, что лежит у них под носом. Как же им откроется истина, если все выходящее за рамки их понимания, воспринимается ими как ересь. Забудь. Стремитесь добиться истины. Двигайся к ней! Пытайся, чего бы тебе это не стоило. Будь храбр.

— А как же моя жена?

Альбинос удивленно поднял брови.

— Она будет ждать тебя. Она уже здесь, чтобы показать ради чего ты должен не сдаваться.

Внезапно заскрипела дверь. В комнату вошла женщина, шагая по полу босиком в полупрозрачном платье. Длинные вьющиеся волосы спадали ей на плечи. Глаза смотрели на Хью и в следующую секунду, когда, собрав все свои силы, он попытался встать, женщина обнажилась, оставив лежать остатки одежды у себя под ногами.

— Я скучаю, Хью.

— Ты… ты… умерла.

— Нет-нет, — она погладила его по щеке. — Я жива, просто в другом месте. Там хорошо. Тепло и приятно. Я жду тебя там.

Поцеловав, тут же отошла и встала рядом с альбиносом.

— Видишь, — говорил, — все рядом, нужно лишь протянуть руку и взять то, что тебе хочется. А теперь отдыхай, завтра много работы.

III

И завтра наступило незамедлительно. Острое чувство вытолкнуло из его груди пронзительный кашель, в животе появилось холодное чувство досады, вылившееся в рвотную массу, запах которой едва ли напоминал ему о приятном.

Квартира оказалась пуста и очень холодна. Окна открыты настежь, повсюду бардак, разбросанные вещи, тряпки, пустые упаковки из-под медикаментов, что он хранил в специальном сейфе на случай внезапных приступов, беспокоивших его последнее время. И главное вонь. Какой-то горелый запах, несмотря на продуваемость со всех сторон, все еще висел в помещении, накрывая собой все вплоть до самых дверей.

Хью тяжело вздохну. Голова трещала по швам. Хотелось есть, пить, блевать, снова есть и пить. Такой боли он не испытывал уже очень и очень давно. Поднявшись с кровати, проследовал к столу, держась руками за все, что попадалось и едва держа равновесие, от неимоверной усталости и боли в ногах. В зеркале он увидел старика: заросшего, с трехдневной щетиной, с потухшими пустыми глазами и мятым лицом, от которого веяло каким-то отчаянием.

На часах было девять утра. Зашумел холодильник, система водоснабжения начала перекачку горячей воды в фильтрационные баки, где после цикла отчистки она снова направлялась в ванную комнату. Все гудело, трещало. Комната оживала вместе с ним, хотя тело его не могло похвастаться такой же бодростью с которой системы жизнеобеспечения квартиры начинали свой рабочий день.

К удивлению своему он обнаружил на столе пустые баночки DEX-а и ситлитурата-2. Опустевшие, они валялись в самом его краю возле груды разбросанных, исписанных новыми формулами бумаг, и были вскрыты явно очень грубо. На корпусе виднелись следы надрезов, вмятины от зубов и какие-то черные пятна.

Зазвонил телефон.

Он поднял трубку не сразу, подойдя лишь в последний момент. Заговорил едва живым голосом, не понимая, что разговаривает с телефонными гудками, пришедшими на смену оборванной связи. Потом снова звонок — опять тишина. Звонок — тишина.

Его трясло. Хотелось жутко есть.

Ближе к обеду он стал приходить в себя. Руки иногда вздрагивали. Кожа стала бледной.

В документах он прочитал многое, до чего не догадывался долгое время. Это не был прорыв, но кое-какие химические соединения были по-настоящему прорывными. Он видел в них потенциал и не верил, что все это было написано им. Почерк был слегка коряв и неразборчив, но под странным наклоном письма и буквами непривычной высоты угадывалась родная рука. Да и кто же это мог быть, если не он.

Через час он позвонил Лене.

Она вышла на связь после второго звонка. Поприветствовала собеседника и еще долго всматривалась в сморщенное лицо доктора, не веря своим глазам.

— Я скоро буду, — сказал она и повесила трубку.

Через двадцать минут в дверь позвонили. Она вошла и сразу закрыла нос — так сильно смердело внутри. Сквозняк пролетел мимо нее, устремившись от окна в открытую на несколько секунду дверь. Глоток свежего воздуха привел ее в чувство, но уже после он продолжала держать руку с платком у носа, стараясь не вдыхать смрад и вонь квартиры в полную грудь.

— Черт… Хью, у тебя рассечена бровь. Что с тобой стряслось?

— У меня кое-что получилось.

Он протянул ей документы и стал следить за реакцией. Женщина взяла свободной рукой бумаги, быстро побежала глазами по формулам и медленно села на ближайшее кресло.

— Это все? — спросил она, не замечая как опустила руку с платком к ногам. — Это очень интересно. Как ты до этого догадался?

Он пожал плечами, подходя к распахнутому окну.

— Если бы я знал, давно бы все сделал.

— Ты сообщил в Коллегию?

— Нет.

— Ты пробовал экспериментально доказать это… — Лена хотела еще что-то сказать, но вновь, словно проснувшись и поняв где находится, почувствовала отвратный запах в воздухе. — Вижу, ты что-то уже пытался делать.

Хью не обращал на это внимание. Свежий воздух он глотал мерными порциями, стараясь дышать как можно реже, давая сердцу успокоиться после всего случившегося на днях. Он вспомнил слова альбиноса. Вспомнил обнаженное тело супруги, обещавшей ему, что скоро все должно закончится и они встретятся, воссоединятся в единую семью, но уже навсегда.

— Это прекрасно! Замечательно! — продолжала говорить Лена, не отрываясь от записей. — Все документы тянут на открытие века! Но чего-то не хватает. Нужно срочно сообщить профессору Иванову.

Она резко встала на ноги и подбежала к Хью с кипой бумаг.

— Ты позволишь мне показать это профессору?

— Он сочтет тебя сумасшедшей. Там только малая часть от того, что мне требуется доказать.

— Да даже этого хватит на сенсацию!

— Делай как хочешь, — он безразлично посмотрел на бумаги, потом перевел взгляд на женщину и погладил по голове. — У меня был чертовски сложный день. Я устал и не выспался.

— Ты чертовски плохо выглядишь, Хью.

— Я видел свою жену, Лена, — вдруг выдал он.

— О чем ты говоришь?

— Видел своими глазами. Как тебя вот сейчас. Она стояла напротив меня, говорила, что мы скоро встретимся. Не было только ребенка — он исчез.

— Ты говоришь глупости, Хью. Твоя семья погибла в катастрофе.

— Она была красивой, молодой. Как в ту самую весну, когда я впервые ее увидел в парке на скамье. Она читала книгу и изредка поглядывала на меня, когда я тоже украдкой смотрел на нее. Я хочу ее увидеть снова.

— Слушай, — она подошла к нему и схватила за плечи. — С тобой творится какая-то ерунда, Хью. Ты сам на себя не похож.

— Со мной все в порядке.

— Это самообман. Я вижу, что ты болен. Тебе нужно срочно к врачу.

Но Хью лишь отмахнулся.

— Я видел все своими глазами. Точно так же, как и тогда, когда впервые смог сформулировать гипотезу «Пространственного разворота». Нет никакого загробного мира, Лена. Они все здесь, рядом с нами. Какое-то время мы можем наблюдать их, разговаривать с ними, даже прикасаться. Но период этот очень зыбок и распадается тем быстрее, чем ниже наша эмоциональная привязанность к усопшим родственника. Раньше я не мог понять как это взаимосвязано. Наверное, именно поэтому многие добровольцы сходили с ума, когда я проводил опыты — я силой старался вытянуть из них то, чего не было в их головах. Это наносило жуткие травмы их психике, что в конечном счете и определяло их дальнейшую судьбу. Жаль, но я ошибался слишком долго и мне уже нет смысла извиняться перед ними. Я бы мог увидеть их там, за пределом, за той невидимой чертой, за которую мы никак не можем пробиться. Но я ничего к ним не чувствую. Равнодушие. Профессор был прав, когда говорил, что они для меня не более чем кролики. Я не ощущал к ним ничего, а потом бросал, когда опыт проваливался. Теперь же время прошло. Несколько лет пролетело перед моими глазами, а я смог сделать всего один маленький шажок на пути к решению проблемы. Это убивает, Лена. Меня душат рамки, которые я не в силах расширить. Что делать? Не знаешь? Вот и я каждое утро просыпаюсь с этими словами. Я не знаю. Я ничего не знаю. Я как тот слепой, что идет по лесу, ориентируясь на хруст хвороста под ногами, думая, что так смогу выйти на дорогу. Наверное, кому-то это и удавалось, но не мне. Сколько еще блуждать, а? Год, два, может быть несколько десятилетий. Я уже не тот, что раньше. Молодость давно позади, силы покинули меня, осталось только фанатичность, с которой я до сих пор стремлюсь достичь цели. Но и она начинает предавать меня. Мне кажется, что я ищу то, чего не существует.

— Я сегодня же покажу расчеты профессору Иванову. Он единственный кто верить в тебя до сих пор. Когда же все это будет еще подкреплено доказательствами, то у ни у кого не останется сомнений в твоей гениальности.

Но Хью лишь усмехнулся. Впервые за весь день на его лице показалась улыбка. Лене она не понравилось. В ней было какое-то больное отчаяние, равнодушие ко всему.

— Что скажешь? — теперь уже более осторожно спросила она, складывая бумаги в сумку.

— Делай как знаешь. У меня сейчас нет ни сил, ни желания думать над тем, что обо мне скажут в Коллегии. Последний раз когда я там был, мне сказали, что я чокнутый и плюнули вдогонку. Думаешь, теперь их отношение ко мне изменилось?

— Я верю в это.

— Зря.

Затем они попрощались. Доктор проводил свою коллегу до дверей и еще несколько минут стоял на лестничной площадке, слушая как цокают ее каблуки, становясь все тише и тише, пока окончательно не пропали среди шума работающих приборов и механизмов. Потом вернулся к себе и упал на кровать. Слабость свалила его обратно и он уснул. Желанным, детским сном, когда ничто и никто не было столь важным, как пара часов дремоты и отдыха.

Там он видел жену, родителей, давно ушедших в мир иной, старых знакомых из-за океана и многих других, с кем судьба их больше не свела. Он верил в то, что сон это нечто большее, чем накопленный за определенный промежуток времени клубок воспоминаний и эмоций. Это параллельный мир, невидимая, но очень сильная связь с теми, кого нет рядом, но которые постоянно около нас. И только он находил этому подтверждение. Каждую ночь он встречал их, разговаривал, обменивался впечатлениями и собственными гипотезами. Они радостно встречали приятеля, принимали в свою компанию и подолгу разговаривали на пространные темы. Смеялись. Хью нравилось находиться там. Он не хотел просыпаться, хотел как можно дольше находиться в мире сновидений и быть частью этого мистического зазеркалья, когда даже самые безумные идеи воплощались в нем в виде причудливых образов.

Но сны заканчивались. Как впрочем и все хорошее в этом мире, им было свойственно обрываться на самом интересном месте. Хью ненавидел себя за это, но сделать что-то не мог. Пытался, но не мог.

Коллегия с самого первого дня и до сих пор считала его слетевшим с катушек ученым. Он верил в потустороннее и пытался это доказывать, игнорировал общепризнанное и стремился к неведомому, отчего получал выговор за выговором за «абсурдность испытаний, подвергающих сомнению собственный профессионализм», все быстрее приближая тот день, когда его назовут психом. И день настал гораздо раньше, чем он предполагал. Утром шестого числа Совет по Этическим Нормам и Правилам вынес на рассмотрение дело доктора Хьюго, где в речи проректора и кандидата наук Смитренко звучали обвинения в«… полном разложении личности доктора и окончательного падения качества изысканий ученого в оккультизм и ересь, что не может быть не осуждено высокой Коллегией». Скандал был громким. Из почти двух сотен ученых, профессоров и кандидатов наук в защиту Хьюго выступил только старый профессор Иванов. Его не смогли переубедить ни доводы Смитренко, ни не двусмысленные угрозы быть лишенным всех регалий и наград за поддержку Хьюго. Он принял основной удар на себя и док был ему обязан — это продлило его пребывание в Коллегии еще на некоторое время.

Тогда ему удалось поговорить с Ивановым. Они встретились у него в кабинете и надолго задержались в нем, обсуждая среди высоких книжных шкафов то немногое, что еще разрешалось обсуждать в стенах Коллегии и не быть обвиненным в ереси.

— Почему вы сделали это? — спросил Хью, закрывая дверь за старым ученым. Несколько дней назад старик перешагнул порог в семьдесят лет, но не оставил науку, продолжая работать наравне с остальными. Редкие седые волосы покрывали затылок и виски ученого, когда как вся остальная голова была лысой и блестела в свете горевшего потолочной лампы. Толстые линзы очков скрывали голубые глаза, худые руки дрожали, но все еще крепко сжимались, стоило ему схватиться за что-нибудь. Несмотря на годы, старик держался очень достойно и выступление только подтвердило доводы Хью, что некоторые люди, если они действительно во что-то верят, могут пойти в разрез с общепризнанным мнением, даже если это разрушит их карьеру до самого основания.

— Мне надо присесть и пару секунд помолчать, — тяжело заговорил старик. — И тебе советую, в наше время это последнее, что может уберечь нас от позора.

Хью сел.

— Ты спрашиваешь почему? Это будет звучать для тебя немного дико и странно, но… хех… неужели я наконец набрался смелости, чтобы сказать об этом вслух. Я верю в твою гипотезу. Верю в то, о чем ты заявил на Четвертой Научной Конференции в Москве. Тогда это наделало немало шума и кое-кто из Академии Наук даже усомнился в твоей компетенции… но куда им до тебя. Они все похожи на заросшие плесенью сухари: твердые и неподатливые. Они давно забыли, что наука двигается теми, кто ставит под сомнение устоявшиеся догмы. Кто рушит прогнившие стены, а потом своими руками возводит их вновь, но гораздо лучше, прочнее, красивее. Я читал твой отчет о проделанной работе — это тянет на прорыв как минимум, но у тебя мало данных. В этом есть потенциал и ты просто обязан найти в себе силы и время, чтобы довести все до конца. Я изучал сон почти половину своей жизни, но то, к чему пришел ты, меня просто поразило. Да, пока результаты ничтожны, но все когда-то начинают с горсти песчинок, постепенно, шаг за шагом собирая из этого замки.

— Думаете у меня получится?

Иванов наклонился к тумбочке, открыл ее и достал из маленького встроенного внутрь сейчас старую картонную папку, которыми перестали пользоваться уже бог знает когда. Вытер с поверхности пыль, снял шнуровочную обвязку и достал пожелтевшие бумаги, передав всю кипу в руки Хьюго.

— Теперь уже нет смысла держать это у себя. Время прошло, я стар, скоро мне придет конец и я не хочу, чтобы труды моей молодости так и остались коллекционировать пыль в этом кабинете.

— Что это? — спросил док.

— Там все о чем я боялся говорить многие годы. Диссертация после которой мне пригрозили лишением ученой степени.

Хью поднял титульный лист и прочел заглавие:

— «Сон, как альтернатива реальности».

— Там много смелых идей и заявлений. Тебе будет что почерпнуть оттуда.

— И вы не боитесь?

— Чего? — Иванов рассмеялся. — Мне семьдесят лет, Хью. Я слишком стар, чтобы бояться. В моем возрасте гораздо важнее не как бояться, а то как умереть. Обычно мы не думаем над этим, оттягивая до последнего, но у меня было много времени поразмышлять и выводы оказались именно такими. Не важно как мы начинаем, гораздо важнее как закончим, потому что люди запоминают именно последнее: не начало, а конец, не то как мы бежим, а как и кем пересекаем финишную черту. Эти глупцы в Коллегии остановились в самом начале, потому что им так удобнее. Они — конъюнктурщики. Они любят озираться по сторонам, прежде чем что-то сказать, ты же — другой. Мне нравится твоя смелость, твой напор, желание доказать то, что у других вызывает смех. Людям свойственно ко всему подобному относиться с подозрением, но это вовсе не значит, что твоя гипотеза не верна.

— Почему вы так считаете?

Иванов поднял свои дряхлые руки и ударил легонько по столу.

— Потому что я видел то же, что и ты. У меня получилось ощутить это в молодости, после смерти родителей, но в то время это было слишком невероятно, слишком смело и амбициозно. Я боялся рассказать своему профессору об этом, потому что тот был ученым старой закалки и верил цифрам, и только им. Он говорил, что если математика не в силах это объяснить, а химия с физикой не подтверждает практикой, то этого не существует. Тогда это на долгие годы обрезало мне крылья, отрастить которые я не смог до сих пор.

Он слегка повернулся к окну.

— Но у тебя все получится.

— А если я зайду слишком далеко?

— У науки нет границ. Страх устанавливает их нам. Я боялся несколько десятилетий и только сейчас осмелился, потому что понял, что потратил время впустую. Не повторяй моих ошибок. Будь смелее. Дерись за каждое слово, произнесенное тобой на людях. Имей смелость отстаивать свои убеждения, даже если окружающим они кажутся бредом. Большинство никогда не любило выбираться из зоны комфорта; им так удобнее, когда жизнь течет размеренным ручейком в вонючем болоте. Пройдут года, десятилетия, а они, как те жабы, продолжат сидеть на мхе и квакать, считая это лучшей судьбой для всех людей. Мракобесы. Мир и прогресс толкают безумцы. И далеко не каждому дано сойти с ума во благо человечества.

— А что будет дальше?

Профессор пожал плечами.

— Если бы я знал, Хью, я бы сейчас тут не сидел. То, что мы сейчас с тобой разговариваем, лишь подтверждает тот факт, что мы ничего не знаем наперед. Мы можем иногда догадываться, анализировать, строить планы, но жизнь устроена таким образом, что рано или поздно нам всем приходится мириться с жизнью, что вносит свои коррективы, — он устало вздохнул. — Коллегия все равно рассмотрит дело о твоем отстранении и исключении из списков. Сейчас они не сказали дружно «да», но это лишь потому, что мне пришлось вступиться. Они боятся шума. Пока еще мой авторитет кое-как спасает дело, но вскоре они могут обвинить в ереси меня, потом снимут неприкосновенность, ну, а дальше ты сам понимаешь.

— Сколько у меня времени?

Иванов пожал плечами.

— Трудно сказать, но тебе стоит использовать каждую минуту. Пока они колеблются, я смогу держать их от тебя подальше, но эти звери не остановятся, а мне бы очень не хотелось, чтобы ты не довел дело до конца. Слишком многое принесено в жертву.

В тот день он вернулся к себе домой с твердым намерением сделать все, что в его силах. Иногда док ловил себя на мысли, что это безумие — иди против сего, что тебя окружало, давило общественным мнением и пытался встроить в рамки общепризнанных концепций, это было слишком. Но стоило только вспомнить о семье, как страх сразу пропадал. Воспоминания давали ему силу и энергию для будущих дел и визит к Отцу только убедил его в правильности сделанного выбора.

«Киммер» работал только по ночам. Хью стоял у дверей, ожидая когда его позовут. Смотрел по сторонам и думал над тем, что Отец скажет ему в этот раз. Путь вниз был недолгим. Музыка не играла, шума на танцполе практически не было слышно. Посетители этого заведения изредка поглядывали на него, но Хью был слишком озабочен своим вопросом, чтобы реагировать на редкие выкрики некоторых из них.

Отец встретил его в самом низу. В холодной, почти ледяной комнате, где горячий воздух легких вырывался изо рта белесым паром. Несмотря на это сам хозяин заведения был почти гол и лежал на своем прекрасно ложе с двумя женщинами, ласкавших его своими руками и иногда целуя, прикасаясь к бледному и холодному телу своими алыми губами.

— Опять ты. Опять с мольбой о помощи.

Хьюго кивнул головой и посмотрел на реку, огибавшую ложе Отца и утекавшую куда-то под стену, где журчание затихало.

— Я пришел, чтобы узнать ответ.

Отец попытался встать. Женщины держали его руками, пытаясь не дать тому подняться. Из глубины комнаты появились еще несколько, но они остановились у стен, закрыв собой несколько участков каменной кладки, покрывавшей пару метров противоположной стороны. Из нее вскоре появилось две молоденькие девушки. Они приблизились к Хью, обступили с двух сторон и попытались усадить на ближайшее кресло.

— Отдохни. Ты устал.

Наконец он сел, как Отец и предложил ему. Девушки встали рядом, положив ладони ему на плечо. Сон начинал охватывать разум доктора, но тот пытался сопротивляться, всеми силами отталкивая от себя дремоту.

— Зачем ты нарушил покой Амади? Тебе было мало того, что я тебе обещал?

— Ты не дал мне четкого ответа.

— Ох, ну вот опять… Ученые все такие. Они хотят ответов. И ты хочешь. Но я не тот, кто тебе нужен. Я живу в мире, где нет ничего конкретного и четкого. Это мираж. Воображение, способное меняться каждую секунду. Ты видишь ее?

Он указал на одну из девушек рядом с Хью.

— Сейчас она здесь. Ей хорошо. Она пришла ко мне две недели назад, изнеможенная, уставшая от быта и реального положения дел. Молила меня помочь ей и я выполнил ее просьбу. Я всегда благосклонно отношусь к людям и пытаюсь помочь им, если силы мои способны на это. Теперь она здесь. Она знает, что утром все закончится. Она вернется к себе домой, отправится на работу, чтобы в конце дня опять окунуться в мой мир. За это она безропотно будет служить мне до конца жизни. Кому-то это нравится, кто-то готов жертвовать всем, чтобы на несколько часов ощутить блаженство и покой. Ты же — другой. Тебе всего и всегда мало. Ты не умеешь использовать дарованный тебе талант. Ты просто не благодарный. Я ведь помог тебе уже однажды и что ты сделал — ничего! Прожег в бессмысленных попытках добиться того, к чему нет власти даже у меня, а ты мне не ровня, Хью. Что теперь? Опять упреки, обвинения, шантаж.

— Я ищу того, кто мне поможет. Амади мог это сделать, но не захотел.

— И правильно сделал. — Отец улыбнулся и поднес к носу бутон цветка мака. — Мы все служим одной цели. Мы соблюдаем правила, а не нарушаем их, ведь мир, который стоит на них, слишком хрупкий, чтобы можно было бить по нему, надеясь, что ничего не треснет.

— Я все равно добьюсь того, чего хочу! — громко сказал док и попытался встать, но тут же ощутил как ноги его обмякли и тело мгновенно стало свинцовым.

— Нет, Хью, у тебя нет на это сил. Есть желание — много желания, но этого мало. Ты живешь в мире, где сила человека — мелочь. Где все решают те, кто издавна наделен властью повелевать и вершить судьбы смертных. Я покажу тебе к чему приводит самоуверенность и как потом эти люди страдают.

Внезапно комната стала черной. Женщины исчезли, пол под ногами стал эфемерным и вскоре, кресло, на котором он сидел, начало быстро падать вниз, да так стремительно, что в груди защемило сердце.

— Скоро ты все увидишь. Немного терпения, Хью, самую малость.

В какой-то момент падение прекратилось. Тьма постепенно рассеивалась и перед глазами Хьюго показалась гора. Крутой склон тянулся от земли и до самого неба. Каменная почва была сухой и безжизненной, откуда-то издалека доносились мольбы о помощи и крики.

— Это место — причал для всех нас. Я редко сюда захожу, потому что мой мир мне куда ближе. Это же — бездна, она наполнена холодным мраком и давящим отчаянием. Я даю людям блаженство, а не страдания. Но иногда и мне приходится наблюдать как те, кто когда-то боготворил меня, вдруг попадают в это место и мучаются, мучаются, стонут и просят о помощи, а я не могу. Это выше моих сил. Я могу лишь разделить не надолго их муки, но они бесконечны в отличие от блаженства, которое всегда скоротечно и очень желанно. Взгляни! Ты видишь себя? Вон там, посередине. Это судьба, Хью. Твоя судьба.

Присмотревшись, док увидел человека, толкавшего перед собой огромный булыжник. Он был гол — лишь маленькая набедренная повязка опоясывала страдальца. Мышцы его бугрились не в силах больше толкать свою ношу. По телу, как расплавленный металл, стекал пот. Вершина была еще очень далеко, но мученик продолжал изо всех сил толкать булыжник, переступая ободранными и кровоточащими ступнями по наклонной каменной дороге.

— Это я? — спросил Хью, прищуривая глаза и пытаясь всмотреться в, как ему казалось, знакомое лицо.

— Это судьба, Хью, я же сказал. Ты уперт и своенравен, но суд будет строгим. Ты можешь рискнуть — это право человека, но за результат придется отвечать. Стоит ли оно того?

Отец посмотрел на доктора.

— Я хочу увидеть свою семью. Ты поможешь мне?

В следующую секунду силы покинули страдальца и булыжник с грохотом покатился вниз. Споткнувшись и не в силах больше подняться и бежать, мужчина остался лежать, ожидая когда громадная каменная глыба раздавить его как таракана. Так и случилось. Кровь полетела в разные стороны и мокрое пятно, оставшееся после человека, начало растекаться вниз по склону. Зрелище было страшным. И хоть Хью находился очень далеко, хруст костей и предсмертный всхлип донеслись до него, заставив зажмуриться в самый последний момент.

— Стоит ли оно того, Хью? — вопрос прозвучал повторно.

Потом он открыл глаза, увидел, что кровь пропала, труп исчез и на его месте не осталось ничего, чтобы напоминало о смерти. Камень врезался в металлическую опору и из темноты, толкаемый едва заметными тенями, шел одинокий мужчина. Хью узнал в нем себя. То же лицо, та же походка. Даже взгляд, пустой и безразличный, остался таким же. Он встал у камня — тени исчезли, протиснулся между небольшим проемом между булыжником и опорой, после чего начал толкать. Камень зашевелился. Нехотя глыба начала подниматься вверх, к тому самому месту, где совсем недавно, каких-то двадцать секунд назад был раздавлен он сам.

— Это будет длиться вечно, Хью, и я уже не смогу тебе помочь.

Доктор задумался.

— Моя семья… как они там?

Отец обнял старого ученого.

— С ними все хорошо.

— А дочь?

— Она выросла. Очень похожа на тебя. Я навещаю их каждый день. Не надолго, но у меня найдется время для каждого — такая моя работа.

Мужчина продолжал толкать камень вверх. С каждым шагом бедолаге становилось все труднее. Чем выше он забирался, чем сильнее толкал свою ношу вперед, тем тяжелее она казалась ему. Вот уже конец. Капельки пота градом скатывались по сморщенному лицу. Напряженные мышцы превратились в камень. Все, нет больше сил! А вершина так близко! Совсем чуть-чуть! Осталась самая малость. Последний рывок, напряжение сил и кончатся муки…

Но нет. Руки соскальзывают и камень с огромной скоростью летит вниз. Крики и хруст опять разносятся по черной пещере. Затем удар. Камень врезается в опору и куски камней падают с потолка вниз. Затем цикл повторяется вновь. Мужчина безропотно выходит на тусклый свет, становится за камнем и, не произнеся и слова, начинает все заново. Отец молча проводил его взглядом, потом отвел Хьюго в сторону, где вскоре появился яркий свет. Небо над головой стало синим, солнечные лучи впервые осветили черную пещеру. И только Отец, встав за краем появившегося невесть откуда домом, остался в тени. В воздухе появился детский смех, голоса многих окружили доктора Хьюго и вскоре он увидел людей. Тех самых, что давным-давно ненавидел и всячески старался избегать. Они смеялись, разговаривали. Несколько человек, не обращая внимания на Хью, беседовали о новостях. Они будто не видели его, даже когда он встал между ними и попытался что-то сказать. Рука прошла сквозь одного из них, потом все тело. Как призрак, Хью блуждал среди них, выглядывая свою семью. В конце концов он набрел на дом в конце улицы. Открыл калитку и будто ведомый неведомым чувством, переступил порог, где через мгновение увидел жену.

Она играла с детьми — их было двое. Малышка Ира подросла, как и говорил Отец; стала похожим на Хью. Док подошел к ней, присел рядом и позвал к себе, но дочь не услышала его. Он повторил ее имя, но теперь значительно громче, потом крикнул, что было силы, но за воплем не последовало ничего. Дочь так и осталась сидеть на полу, перебирая миниатюрные платья для своей куклы.

— Она не услышит, Хью, — отозвался Отец, подходя к нему из-за спины. — И жена твоя тебя не услышит.

— Я… хочу с ними… поговорить.

— Прости. — Отец сжал его и буквально понес на своих руках обратно к выходу. Хью пытался вырваться. Начал брыкаться всем телом, но хватка Отца была столь крепкой, что не дала ему и маленького шанса на высвобождение. — Я и так пошел у тебя на поводу и сделал больше, чем ты просил. Нам больше нельзя здесь оставаться, нужно уходить.

— Нет-нет-нет, — молил Хью. — Пожалуйста, Отец! Я хочу еще побыть с ними! Пожалуйста! Ира! Ира! Это я — твой папа! Ира-а-а!

Все изменилось. Пещера исчезла и преобразилась в его глазах в считанные мгновения. Он опять вернулся в бар «Киммер», увидел, что сидит за барной стойкой и перед ним налитый стакан водки. Блестящая жидкость колыхалась в стакане как будто ее только что поставили перед ним и содержимое продолжала успокаиваться, чтобы воцарился штиль. Людей вокруг не было, тишина висела мертвым грузом во всем помещении. Он слышал голоса, какие-то крики будто из преисподней. Они звали его к себе, молили о помощи и проклинали. Где-то он мог различить слова, но чаще всего это был просто шум и неразборчивое месиво из слов и звуков, когда ни одно из них не складывалось в осмысленный текст.

— Люди живут всего один раз, но я дарую им возможность прожить тысячи жизней. Почему никто не ценит этого? Я всегда благосклонно относился к вам всем, без исключения. Старался вникать в проблемы каждого и удовлетворять по мере возможности. Но, увы, человек так устроен, что в этом мире он не может быть доволен до самого конца. Я понял это слишком поздно, но сути своей это вряд ли изменит. Я люблю людей, вы мне нравитесь. Хотя бы тем, что у вас всегда только один шанс: одна жизнь, одна смерть. Мы же завидуем вам, потому что не можем испытать ничего подобного, ведь сама жизнь нами расценивается как нечто перманентное, вялотекущая река безмятежности, где нет конца и края, нет границ. Есть лишь рамки, берега за которые мы не можем переступить, но все остальное мы берем с лихвой и избытком.

IV

— С тобой все в порядке? Ты плохо спал.

Лена лежала рядом, поглаживая Хью по плечу и целуя, вспоминая как ей было хорошо и как бы хотелось, чтобы ничего из того, что произошло прошлой ночью, не заканчивалось и переросло в нечто большое, о чем она мечтала уже очень давно.

— Я в порядке.

— Ты видел сон?

— Да.

— Что там было?

— Ничего такого.

Он врал. Док видел семью в очередной раз. Воспоминания так и лезли ему в голову. Иногда их приходилось отгонять, отбиваться, словно от роя, но вскоре принимал, поглощенный ими и полностью поверженный. Эта ночь не изменила в его жизни ровным счетом ничего. Она пришла чуть позже, когда он уже был в своей квартире, работая в поте лица над новым препаратом, который, как он считал, должен был повторить тот прорывной эффект, который когда-то сам испытал. С самого начала дела не заладились. Ему казалось, что все хорошо, что расчеты верны и даже какое-то время получал приличные результаты, но вскоре опыт застопорился. Все полетело из рук. Прогресс застрял где-то на четверти пути и больше не сдвинулся. Это привело его в ярость. Он кричал, бил и швырял все, что попадалось ему под руки. Гнев переполнил чашу терпения и Хью почувствовал, что был обманут Отцом. Женщина же появилась в тот самый, момент, когда он собирался уходить. Вернуться в бар и потребовать объяснений, а она успокоила его. Подействовала расслабляюще, стоило ему только посмотреть на нее. Увидев на полу разбросанные колбы, битое стекло и разорванные тетрадные листы, сразу все поняла. Ей даже не пришлось задавать вопросы — для нее все было понятно. Потом все случилось как-то само по себе. Слов практически не было, он схватил ее и повалил на кровать, обняв так сильно и крепко, что вырваться у нее шансов не осталось совсем.

— Я показала документы профессору, — сказала она тихонько, поднимаясь с кровати. — Он был в восторге. — Потом встала, не одеваясь прошла к окну и приоткрыла его, слегка высунувшись из него вперед. — Так хорошо и приятно. Погода прекрасная.

— Что он сказал? — спросил он, немного приподнявшись.

— Он сказал не останавливаться.

— И все?

— Да. Я думаю, что большего от него и не стоило ожидать. Иванов знает как Коллегия отреагирует на все это, когда станет известно о его протекции твоим исследованиям вопреки решению Совета.

Потом она повернулась к нему лицом и улыбнулась.

— У тебя все получится.

Хью вытер лицо.

— Ты ведь знаешь зачем я это все делаю?

Она виновато опустила глаза, потом поправила взъерошенные налетевшим ветром волосы.

— Знаешь, Хью, мне искренне жаль, что тогда все так получилось. Если бы я знала, что мое появление может спровоцировать эту нелепую цепочку событий, я бы никогда к тебе не пришла. Правда, поверь мне на слово. Многие думают, да и ты наверняка веришь в это, что я специально сделала это, но… это неправда. Я люблю тебя, Хью. Любила тогда, люблю и сейчас, но смерть — это другое. Я бы не пошла на такое — слишком большая цена собственного счастья.

Доктор скинул на бок одеяло, встал с кровати и надел штаны. Потом подошел к женщине со спины, обнял ее хрупкое обнаженное тельце и посмотрел вперед. На улице горели дома. Тысячи окон высотных многоэтажек, упиравшихся своими громоотводами в самое небо, мигали, как новогодние елки, обкрученные гирляндами. Где-то гасли оконные проемы, а на смену им загорались десятки других. Не было постоянство в этом зрелище и Хьюго разочарованно опустил руки.

— Я видела на столе использованный DEX, — сказал женщина, обхватил свою грудь руками и скрестив ноги. — У тебя что-нибудь получилось?

Хью пожал плечами.

— Не знаю точно все ли.

— Не знаешь?

— Не помню. Когда я проснулся, они уже были пусты. Это было пару дней назад и все это было очень странно. Записки на столе указывают, что я изменил пропорции и ввел катализатор в самом конце проведенной реакции, но по наблюдениям все было совершенно иначе.

— Почему ты так решил?

— Потому что я не помню этого. Ничего, понимаешь? Тот день вылетел из моей головы от начала и до конца. Все, что у меня осталось — это бумаги, документы и тетради с расчетами.

Женщина отошла от окна и легла в постель, накрывшись до самой шеи.

— Странно все это, но мне кажется, что я на верном пути, нужно лишь еще несколько опытов и кое-какие препараты, — потом он резко повернулся к Лене, — ты достанешь их для меня?

— Ты знаешь правила, Хью, — женщина чуть привстала и облокотилась на руку, все еще удерживая второй край одеяла, не давая тому съехать и оголить грудь. — У меня была возможность помочь первый раз, но скоро конец месяца, будет пересчет, недостачу выявят очень и очень быстро. Начнут опрос и в конце концов надавят на меня.

— Последний раз.

— Хью…

— Прошу тебя.

— Хью, послушай…

— У меня начало получаться. Помнишь, что сказал Иванов: «Не останавливаться». Если я сейчас не продолжу, то уже никогда не смогу довершить начатое.

— Тебя посадят в тюрьму, Хью, и меня следом. Хищение и сбыт таких препаратов грозит сроком до двадцати лет, а может и смертью. Ведется строгий учет. То, что мне удалось списать в обход соответствующих процедур DEX и ситлитурат-2 и не попасться, просто удачное стечение обстоятельств, но два раза в одну реку не войти.

— Что за чушь? — Хью недовольно махнул рукой.

— Ты сам так любил говорить, — напомнила Лена, но вскоре потянула руки к подошедшему доктору. — Я знаю, как тебе тяжело, мне больно смотреть как ты мучаешься в бесплодных попытках доказать свою гипотезу, но подумай сам: может, тебе все это показалось?

— Нет-нет-нет, — он затряс головой, как конь. — Не говори так. Я все видел, я чувствовал. Они там, совсем рядом, нужно лишь найти способ проникнуть туда. Кажется, я начал понимать как мне этого добиться, но что-то меня тормозит. Как будто держит за спину и на каждый мой шаг вперед возвращает на два назад.

— Ты устал, Хью. Тебе нужно отдохнуть. Хотя бы на пару деньков забыть обо всем, — потом она подтянула его к себе. — Поехали на озеро. Искупаемся. Ты забудешь все — я сделаю все для этого. Никаких терзаний, мучений, ночных кошмаров и метаний в поисках истины. Ты говорил, что людям свойственно истязать себя несбыточными идеями, а у ученых это чувство гипертрофировано. Ты доведешь себя до могилы, а ведь ты еще можешь столько жить.

Хью посмотрел на женщину. Она прильнула щекой к его груди, дотронулась рукой и начала считать.

— Оно так часто бьется и так сильно…

— Ты хочешь, чтобы я все бросил?

Она вдруг замерла.

— Я хочу уехать отсюда. Коллегия копит зло, выжидает момент, чтобы ударить по тебе со всей силы. Им нужен только повод. Тебе необходимо остановить изыскания, Хью, иначе даже профессор Иванов не сможет тебя прикрыть. Все эти гипотезы, формулы, расчеты просто буквы на бумажном конверте, но они могут сработать и против тебя.

— О чем ты?

Лена глубоко вдохнула.

— Я не хочу, чтобы произошло что-нибудь страшное. Пусть все останется как есть: мертвые — там, живые — здесь. Смерть нельзя одолеть на ее территории, но каждый из нас в состоянии победить ее другим способом.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Дети, — тихо произнесла Лена. — Я хочу детей, Хью. Хочу их от тебя. Хочу, чтобы внутри меня билась частичка тебя и чтобы каждый последующий день жизни нашего ребенка знаменовал настоящую, ненаучную победу над смертью.

Док лег на остывшую подушку, чувствуя руку Лены у себя на груди. На потолке мелькали блики горевших окон соседской многоэтажки. Иногда в открытое окно прорывался гул пролетавшего люфтвагена, потом тишина и полный покой.

— Неужели то, что ты делаешь, стоит тех усилий, того риска? — продолжила она.

— Да, — ответил Хью. — Я видел не только их. Всех, кто когда-то встретился мне на пути. Кого-то узнал сразу, кто-то стал для меня менее узнаваемым, но они все там, Лена. Если бы ты только могла почувствовать то, что пришлось ощутить мне. Совсем другой мир, другие ощущения. Профессор был прав во многом, но у него не хватило духа. — Хью слегка повернулся на бок и посмотрел Лене в глаза. — Я обязан довести это дело до конца. Сделать все для этого.

— А как же закон? Коллегия не защитит тебя, а профессор уже стар, кто знает сколько он еще протянет в нашем мире. Если падет и эта защита, на тебя накинутся все и тогда тебе не избежать наказания.

Она была права и Хью прекрасно это понимал. Воздух в помещении стал свежим, прохладным. Стало хорошо. Он заснул и сам не заметил как это произошло. Ему снились родные, дом, лужайка в центральном парке. Знакомые люди подходили к нему, протягивая руку, чтобы поздороваться. Лица одних он четко различал среди сотен других, чьи-то были замыленными и расплывались, даже при самом ближайшем рассмотрении. Но они все, все без исключения разговаривали с ним. Он слышал их голос, ощущал дыхание, тепло солнечного прикосновения. Дуновение ветра, налетевшего с восточной стороны парка, было столь явным, что в какой-то момент Хью ущипнул себя, пытаясь проверить все наверняка, и боль не смогла разбудить спящего мужчину, после чего в реальность происходящего поверил даже он.

— Ты здесь, как здорово, а я подумала, что ты уже не вернешься, — сказала подошедшая женщина. — Почему так долго?

Хью посмотрел на нее; солнце слепило глаза и образ так и остался вне его видимости несмотря на все усилия. Потом поднял руку, прикрыл глаза от яркого света и чуть-чуть приблизился, но образ исчез, оставив после себя лишь горстку рассыпающегося пепла. Прошел вперед, земля под ногами ничем не отличалась от той, что была в за гранью сна, зашел в ближайшее кафе и сел за столик, попросив официанта принести кофе. Аромат был безупречен. Он взял небольшую чашку, поднес к носу и глубоко вдохнул, пытаясь задержать горьковатый аромат внутри себя как можно дольше.

— Прекрасно, — выговорил Хью, закатив глаза и получая невероятное удовольствие от захлестнувших ощущений. Потом глоток — обжигающий напиток проник в него и заставил глубоко задышать. Потом еще… и еще… и еще. Он пил до тех пор, пока чашка не опустела и на дне он не увидел собственное отражение. В грязной, покрытой черными осколками нерастворившегося кофе чашке улыбалось его собственное лицо. Потом все завращалось, мир вокруг стал сжиматься по спирали, где в водоворот событий и времени засасывалось практически все, что находилось вокруг. В один миг, словно в унитаз, смылась вся история, мир, который совсем недавно встретил его улыбками и дружеским рукопожатием. Не осталось ничего, кроме адской боли в голове и грудной клетке, заставившей выблевать из себя то немногое, что осталось со вчерашнего ужина.

Утро для Хью наступило хуже обычного. Кровать оказалась далеко — он лежал возле стола и вокруг, словно горох, рассыпались по полу многочисленные красненькие таблетки ситлитурата-2. Док попытался встать и оторвать собственное лицо от рвотной массы, вымазавшись в которую, Хью лежал на холодном полу уже какое-то время. Запах был отвратный, окно, как казалось ему, открытое еще со вчерашнего дня, было наглухо закрыто; Лены нигде не было.

Хью поднялся, выпрямил спину и посмотрел на стол. Куча документов оказалась заблевана и полностью испачкана. Несколько стопок появившегося из ниоткуда DEX-а были опустошены и нигде поблизости он не смог найти хотя малой части того огромного запаса, что был запечатан в этих упаковках.

— Лена, — позвал он женщину, все еще надеясь услышать ее приятный голос. — Ты здесь?

Но ответом на вопрос стало мерзкое молчание и тишина.

Работа по расчету необходимого состава была уничтожена. Это стало понятно, когда Хью попытался отделить несколько листов от мерзкой и липкой массы. Потом включил компьютер, посмотрел несколько сохраненных копий собственных исследований и наблюдений, решив, что и этого будет недостаточно для дальнейшей работы над проектом. Все валилось из рук. Утро не задалось и в мозгу назревали мысли бросить все, как и молила Лена. Она была хороша. Хью видел в ней прекрасную женщину, но воспоминания, жившие в нем до сих пор, отвергали саму мысль о том, чтобы стать частью единой семьи. Что может быть более отвратным, чем врать самому себе каждый день, что любишь человека, только потому, что живешь и спишь в одной постели.

Вскоре загромыхал холодильник. Старый мастиф, отреагировав на дребезжание в углу кухни, вывалил в соседнюю комнату, бросив на своего хозяина странный взгляд. Док привел себя в порядок. Умылся, поел (то, что смог вытащить и разморозить, а после подогреть в микроволновке, сделав из куска замороженного мяса с прослойками сала какое-то подобие ростбифа). Организм постепенно стал приходить в норму.

«А сегодня у нас новости…» — звучало чуть выше, где висел узкий монитор, вещавший проповедью о последних новостях. «Милиция сообщает об активизации наркоторговцев и богомолов в отдельно взятых районах. Последние облавы только подтвердили тот факт, что старые преступники, те, что не были пойманы и осуждены в прошлый раз, вновь активизировались и на этот раз размах может только больше.»

Хью отвернулся, открыл дверцу холодильника и достал оттуда банку с кукурузой, открыв которую вывалил на тарелку все содержимое.

«Если у вас есть хоть какая-то информация, следует немедленно сообщить об этом в милицию. С вами были Наши Нов…»

Больше он не слушал. Покинув кухню, Хью вернулся с тарелкой обратно к рабочему столу. Таблетки все так же валялись у него под ногами, воздух, циркулировавший через вентиляционную шахту к окну, обдувал помещение, наполняя его свежим воздухом и выгоняя ту вонь, что еще осталась после уборки блевотины с пола.

— Нужный серьезные воспоминания, — цитировал Хью записи профессора Иванова на пожелтевшем листке расчерченной бумаги. — Очень сильные. Смерть близких, катастрофа, непосредственно наблюдавшаяся пациентом, боевые действия, пережитое насилие и последующая смерть насильника. Сложно сказать какое из них более пригодно для эксперимента, но это должно быть нечто, что навсегда оставит неизгладимые впечатления и эмоции в памяти человека. Все, что угодно, но оно должно впечататься в мозг стальным гвоздем и быть до тех пор, пока сама смерть не вырвет его из головы. Я провел повторные исследования и был поражен насколько все может быть серьезным. Я видел своего отца. Он погиб, когда мне было двадцать три и смерть его ошарашила меня. Я подумал, что такого не может быть, что воспоминания, сон, всего лишь аллюзия на то, что мы концентрируем в себе на протяжении определенного времени, после чего мозг очищается от всего этого, освобождая место для новых воспоминаний. Этим можно объяснить невозможность вытащить из разума некоторых добровольцев отрывки жизни, когда они были совсем маленькими. Только самое эмоционально сильное сохраняло в памяти след до глубокой старости.

Хью отложил листы, свернул несколько из них и запечатал обратно в металлический тубус, размером со школьный пенал. Он уже много месяцев хранил эти документы в подобном месте, боясь не на шутку облавы и обвинений в ереси. Несмотря на время, на эпоху в которой он и все окружающие его жили в этот момент, определенные идеи и мысли не находили отклика в сердцах высоколобых мудрецов, засевших в Коллегии благодаря недюжинному уму и черствости суждений. Они верили фактам, опытам, подтверждавшим или опровергавшим заявленное, а гипотезы… всего лишь слова. Крик в пустоту с надеждой услышать ответное эхо.

— Знаешь, — заявил Иванов, присев рядом с ним за стол, — как это часто бывает. Мы пробуем — у нас получается, и мы рады результату, даже если он не приносит никакой пользы. Мы добились! Вот, что имеет значение. И обратное — мы пробуем, и все идет прахом. Разочарованный взгляд и полная пустота внутри, потому что силы были потрачены зря, время ушло и больше не вернется назад. Ты злишься, хватаешься за все подряд и кричишь сам себе в душе: «Готов!», потом спустя время понимаешь, что это не твое, что все это чушь и мракобесие. Опять апатия, безразличие и неуверенность в собственных силах. Этим и опасно любое начинание — мы всегда боимся провала, хотя верим, что добьемся успеха.

Потом он исчез и Хью опять взял несколько листов. Ветерок мерно дул из окна, пододвигая несколько листов к краю стола.

«Они испытывали боль, животный страх, разочарование. Иногда плакали, когда на несколько секунд видели умерших родственников. Жен, мужей, отцов и матерей. Когда появлялись дети, особенно у женщин, переживших неудачную беременность или в какой-то период времени решившиеся на аборт, сильнее всего реагировали на ожившие воспоминания. Крики иногда случались на грани истерики. Приходилось звать медбратьев и держать их, чтобы не произошло страшное. Препарат действовал, но очень короткое время. Иногда три минуты, иногда — шесть. Самый длительный промежуток времени был зафиксирован мною у молодой мамы, бросившей в период кормления свою новорожденную дочь. Она была психически больна, но воспоминания будто бы вырвали ее из параллельного мира в реальный, возродив те умершие внутри нее материнские чувства, что она отказалась возвращаться и умерла прямо там, от остановки сердца. В тот день мне пришлось отчитываться перед руководством Академии Наук за смерть пациентки и именно с того дня мне пришлось постепенно свернуть свои изыскания, уйдя в подполье и тайную исследовательскую деятельность».

— Да, — говорил Иванов, похаживая по квартире, — все было именно так. Странно, что я вообще решил все это записать. Как будто мне было мало пережитого. С другой стороны — почему нет. Что мешало? Ничего. Просто память устроена так — я боялся, что и это забудется, поскольку не испытывал сильных эмоций и не верил своему разуму, поскольку столько раз ловил себя на забытьи самых элементарных вещей. Да и возраст не благоволил к этому. Бумага все стерпит, говорили они и оказались чертовски правы. Прошло много лет, небо стало другим, Минск превратился в настоящий мегаполис, куда стекаются люди со всех сторон. Дома уперлись в небо, люди научились вживлять в свои тела имплантаты, увеличивая срок жизни и заменяя устаревшие органы, а мы до сих пор не знаем как устроена память. Почему забываются те или иные воспоминания? Почему люди, пребывавшие в нашей жизни считанные дни, остаются в памяти на долгие годы, а те, кто год за годом маячил перед глазами — умирают, едва мы только перестаем на них глазет. Это загадка. Гипотезы мои слишком смелы, чтобы можно было о них говорить в открытую, но кое-что в жизни не стоит оглашать до определенного времени, потому ты все еще способен на прорыв.

— Оно того стоит?

Иванов улыбнулся.

— Ты задаешь вопрос, который был адресован тебе, при этом ждешь, что я отвечу на него.

— Вы знаете Отца?

Профессор посмотрел в окно.

— Наш мир пересекается со многими вещами и явлениями, которые не поддаются рациональному объяснению. Наука слишком черства и консервативна, чтобы даже косвенно упомянуть об этом. Но люди то видят, — он повернулся и улыбнулся мне. — Сложно отрицать то, что попадается нам на глаза. Сначала мы не верим, потом начинаем сомневаться, а сомнения подталкивают нас к исследованию, после чего мы делаем выводы. Коллегия не хочет даже сомневаться, она просто отворачивает глаза. Но разве небо пропадет, если мы перестанем смотреть на него?

— Нет.

— Вот именно. Поэтому некоторые из нас способны видеть больше, чем другие.

— И что мне делать дальше? Как это все увидеть?

Иванов закрыл окно.

— У меня есть один знакомый, очень старый. У него свой маленький бизнес на Припяти: кафе и лодочный причал, с которого тот иногда возить туристов по реке, показывая им местные красоты. Я не был у него уже много лет, но, думаю, тебя он встретит с большой радостью.

— Почему вы так решили? Может он умер и его там давно нет.

— Умер? Нет, что ты. Он жив, еще как жив. Как встретишь его, сразу скажи, что ты от меня.

— А если я его там не застану? Полессье — глухое место.

— Он всегда там. У него работы полный рот, успевай только разгребать, да и какой сумасшедший кроме него захочет работать в такой глуши? — Иванов улыбнулся. — Ты встретишь его, будь уверен.

Док сорвался в дорогу буквально через несколько часов, забыв обо всем, что его держало в этом городе. Триста километров — сущий пустяк, особенно, когда ты плывешь по воздуху и не чувствуешь сопротивления десяток машин, столпившихся в небольшой пробке у самого выезда в пригород. С высоты птичьего полета наблюдать за всем этим было одним удовольствием — ты чувствуешь превосходство над ними. Они там - внизу, заложники ситуации, а ты здесь — в небе, летишь, как свободная птица по только тебе известному маршруту. В какой-то момент Хью поймал себя на мысли, что ему не хочется покидать это место. Чувство целиком поглотило его; свобода, безмятежность. Нечто подобное, но очень отдаленное он ощущал в молодости, когда не было возможности набирать добровольцев и все опыты по извлечению снов и в реальность приходилось проводить на себе. Он опять был там, но только в воздушном пространстве. Опять легкость во всем теле, сердце потихоньку успокаивалось, дыхание становилось все менее редким и голова начинала тонуть в мыслях о предстоящем погружении в беспамятство — головокружение. После часа, проведенного внутри салона, люфтваген прибыл по назначению, покружив над лесами и болотами несколько минут, выискивая площадку для приземления. Это место было поистине тайной для людей даже спустя множество исследований и экспедиций в эти топкие и глухие места. Люди до сих пор пропадали там: кого-то находили, кому-то везло меньше. Но один человек продолжал работать здесь несмотря на все уговоры сменить рабочее место и найти себе занятие по спокойней. В своей мастерской он работал только днем, а когда наступал вечер — перебирался на причал, где подолгу крутил и осматривал свое старенькое, проржавевшее, но все еще державшееся на плову судно. Чем-то напоминавшее конструкцией баркас, плавучее средство мерно поднималась на небольших речных волнах, иногда ударяясь бортом о край причала.

— Ближе не могу, — сказал таксист и указал на маленькое пустое место, вытоптанное людьми в нескольких метрах от заросшей грунтовой дороги. Время в пути пролетело очень быстро. Солнце медленно садилось за горизонт, на прощанье выбрасывая в небо остатки розово-красных лучей, в воздухе появился неприятный болотный аромат, свойственный любому месту близкому к водоему. — С тебя сотка, — произнес водитель и протянул руку для денег. Док отдал ему все, что у него было, потом закрыл дверь и еще несколько секунд наблюдал за удалявшимся люфтвагеном, пока тот окончательно не скрылся за облаками.

Домик был мертв — так ему показалось, когда Хью посмотрел на него с противоположного берега. Свет нигде не горел, не было видно никаких признаков жизни. Стало темнеть и холод постепенно сменил собой дневную теплоту. Вода в реке немного оживилась, а вместе с ней и летучие твари, готовившиеся к кровавой трапезе. Едва только Хью всколыхнул высокую траву и берега, как рой комаров взмыл вверх и еще очень долго кружил вокруг него, пытаясь добраться до незащищенных участков тела, чтобы напиться свежей крови. Отмахиваясь, док прошел вдоль берега до небольшой ложбинки, встал напротив нее и посмотрел прямо на баркас, который был единственным плавучим средством на протяжении нескольких километров в обе стороны течения.

— Есть там кто-нибудь! — закричал он и голос его тут же утонул в шуме реки и поднявшегося ветра. — Я от профессора Иванова.

Бесполезно. Ширина в этом месте была значительной и ветер, бивший ему в лицо, нивелировал все его потуги докричаться до возможно единственного живого человека в этом месте. Слова банально не долетали до противоположной стороны, что вызывало страх у доктора — ведь ночь еще даже не началась, а обратного пути у него уже нет.

Прошло около получаса. Хью бродил вдоль берега как умалишенный, не понимая что делать и как быть. Попытки кричать он отбросил и больше не предпринимал, понимая, что скорее сорвет себе голос и охрипнет, чем сможет докричаться до человека. Еще через некоторое время он перестал ходить, сев на берегу, не в силах больше двигаться от изнеможения. Спустя еще какое-то время и вовсе свалился на бок, чувствуя как падают капли речной воды ему на лицо.

«Это было безумие» — ощущая как сползает по мокрой и вязкой почве вниз к воде. Ноги вдруг окунулись в холодную воду, тело отреагировало моментально — задрожав и еще больше испугав обессилившего доктора, отчего тот соскользнул с берега еще сильнее и упал в воду с головой.

Все вокруг стало темным, непроглядным, страшным. Тьма окружила его и любые попытки вынырнуть натыкались на сопротивление стихии. Течение прижимало его, тянуло ко дну, не давало выбраться из ее мертвой хватки. Сил у доктора почти не осталось. Последним рывком он попытался схватиться за корень береговой ивы, но на долго его не хватило. Он отпустил и вода понесла его прочь. Воздух в легких постепенно заканчивался. Хотелось открыть рот, сделать вдох, пропустить в свою грудь мутную бурлящую воду Припяти и навсегда забыть обо всем. Хью вытянул руки вверх, закрыл глаза и был готов встретить неизбежное. Удивительно, но страха не было. Он не боялся смерти, не страшился последствий того, что было сделано им во время земной жизни и спокойно рассуждал что скажет, о чем будет спорить и с чем, в конце концов, согласится и признает ошибки. Рука уперлась во что-то твердое и костлявое. Чьи-то пальцы обхватили запястье уже умиравшего доктора и вытянули на поверхность, вырвав из лап смерти в самый последний момент. Холод внезапно сковал его, воздух ворвался в его легкие и дыхание сразу стало учащенным. Чужак вытащил его на берег, снял одежду и положил чуть дальше, дожидаясь когда тот откашляется и сможет говорить. Вокруг стало еще темнее. Тело Хью дрожало, мышцы непроизвольно сокращались, пытаясь сохранить тепло и не дать замерзнуть своему хозяину, в глазах стояла кромешная тьма. Прошло секунд десять, прежде чем док смог разглядеть стоявшего перед ним спасителя и вид его не внушал ему никакого доверия. Старик был худощав, с длинными, по всей видимости, седыми волосами, закрученными в конский хвост и спрятанными за спиной, накрытой старым бушлатом. На голове зимняя шапка. Ноги его были сокрыты под ватными камуфлированными штанами, упиравшимися в потертые, но очень прочные берцы.

— Какого черта ты тут делаешь? — спросил он и в голосе его звучала угроза. — Тебе нельзя здесь находиться.

Кое-как придя в себя. Хью вспомнил про слова профессора и заявил, что явился сюда по его совету. Услышав знакомое имя, незнакомец замолчал на некоторое время, потом приблизился к доктору и наклонился к нему.

— Шутить со мной вздумал?

— Нет. Именно он меня сюда и направил.

— Правда? И зачем?

— Мне нужны ответы.

— Вот оно что.

Лица незнакомца он так и не увидел. Тьма была слишком плотной и все, что ему удалось разглядеть, быстро забылось, словно кто-то мгновенно стер воспоминания из его памяти.

— Старина решил таки прислал гонца, сам-то уже стар, — потом на секунду замолчал, — но мы скоро встретимся, это неизбежно.

Он протянул свою костлявую руку и тут же крепко сжал мою ладонь. Помог подняться, отряхнуться и еще с минут наблюдал как я трясусь от холода, стоя перед ним весь мокрый, обдуваемый ледяными ветрами ночной Припяти.

— Пошли. Мой баркас рядом.

Мы пошли вдоль берега и почти все время молчали. Ночь наступила практически мгновенно, темнота ровным толстым слоем, как желе, легло на эти места, зловеще накрыв собой все до самого горизонта. Хью было страшно. И тем страшнее ему становилось, что вокруг не было никого кроме них. Как он мог тут жить? Один, в полном одиночестве, лишь изредка встречая немногочисленных спутников для которых эти места были диковинкой, почти закрытой экосистемой, куда человек вторгался крайней редко, а если и делал это, то старался минимизировать свое влияние на окружающую среду, отчего местная живность, да и сама природа, нередко проявляла живой интерес к заблудшим путникам.

Баркас действительно стоял у берега, причалив к небольшому деревянному помосту, сгнившему, как показалось Хью, уже двести лет назад. Черные доски, обросшие мохом и трещавшие каждый раз, когда тяжелые берцы ступали на их поверхность, внезапно прогнулись, едва только док ступил на них. Так сильно и резко, что руки его уцепились за поручни, скользкие и мокрые, а все тело в одночасье замерло, ожидая что будет дальше.

— Мы пришли, — спокойно заявил незнакомец, — давай быстрее, не стой там.

Шаг за шагом, Хью прошел к баркасу и ступил на борт, облегченно выдохнув, почувствовав твердую поверхность под ногами.

— Тут такое дело, — вдруг сказал он холодным голосом. — Я не перевожу бесплатно. Можешь считать это цинизмом, но даже в такой ситуации мне нужно платить деньги. Я не нахожусь ни у кого на обеспечении, поэтому весь ремонт, обслуживание и прочее идет из моего кармана. Что у тебя есть?

Хью вспомнил, что отдал все деньги таксисту, но все равно полез по карманам, надеясь найти там хоть что-нибудь, ведь если этого не произойдет, он просто напросто умрет от переохлаждения, итак сковавшее его тело железной хваткой.

— Вот, — он вытащил из кармана две небольших ржавых монеты очень маленького номинала, чем сильно расстроил незнакомца. Потерев их в руках и с трудом добившись от них небольшого «золотистого» блеска, вырвавшегося из-под слоя ржавчины и медного напыления, бросил на пол. Монеты громко зазвенели, рассыпались в разные стороны и вскоре упали в трюм сквозь широкие прощелины в полу.

— Поверить не могу, что вот за это мне приходится работать.

Баркас загудел — внутри стало тепло и холод, царивший все это время вокруг Хью, стал постепенно исчезать. Медленно судно двигалось по реке, пересекая черные воды Припяти. Смотрел док на них, склонившись через ограждения и вспоминал как нечто подобное видел в зале Отца. Такая же тягучая, словно разлившееся желе, река поднимала на своих волнах баркас, отбрасывая все дальше от противоположного берега. Вскоре исчез и деревянный помост, незнакомец стоял у руля, поглядывая в разные стороны, вдалеке начали показываться маленькие огоньки горевших масляных ламп. Сначала очень слабо, потом все сильнее и сильнее. В самом конце их свет стал настолько ярким и сильным, что Хью не смог более смотреть на них и перевел взгляд обратно на холодную воду.

Баркас причалил. Лодка встала у берега и незнакомец вышел к нему, потянувшись руками, расправляя плечи и приводя занывшие мышцы.

— Пошли, мы приехали.

Хью следовал за незнакомцем. Впереди показалось двухэтажное здание-гостиница. Оно было мертво и свет в нем не горел от слова совсем. Несколько фонарей освещали подход и дорожку, но все остальное оказалось залито чернеющим мраком.

Двери затрещали, пол под ногами вновь стал деревянным, скрипел. Несколько минут они бродили по коридорам и пустым помещениям, пока незнакомец не усадил его у разожженного камина, тепло от которого приятно соскользнуло по все еще мокрому телу Хью.

— Раздевайся. Надо просушить твою одежку.

Док снял с себя все, укутавшись в принесенное банное полотенце и развесив следом мокрую одежду вдоль горевшего камина. Хотелось есть, но просить об этом он не стал — было немного не по себе от всего произошедшего.

— Что тебе сказал профессор, когда отправлял сюда?

— Что я найду здесь ответы.

Незнакомец улыбнулся.

— Хех, да правда ли? Вот уж не думал, что высоколобый профессор спасует перед отшельником. Это льстит.

— Я не понимаю.

— Старая история. Впрочем, — незнакомец снял шапку и расправил длинные волосы. — Времени у нас много.

— И долго ты тут?

— Сколько себя помню. Иногда я сам себя спрашиваю: а сколько это в годах? Ну хотя бы примерно? Не знаю. Вот правда — не знаю.

Потом он ушел и вернулся только через десять минут, прокрутившись у газовой плиты, поджаривая кусок мяса и все время о чем-то бурча себе под нос.

— Будешь? — он сунул разрезанный кусок жирного мяса на маленьком фарфоровом блюде в руки Хью.

— Я не голоден, — соврал доктор, но все равно принял угощение, виновато опустив глаза. — Да нет, я ужасно хочу есть, — и сразу накинулся на еду.

— Знаю, — улыбнулся незнакомец, — все люди тушуются, боятся меня, когда впервые видят. Им кажется, что я есть само воплощение зла, потому что занимаюсь этим делом, но, узнав поближе, понимают каково мне тут. Я простой работяга, как и многие из тех, кто появляется на противоположном берегу. Они всю свою жизнь работают по сменам, приходя и уходя в строго определенные часы, и я занимаюсь тем же. Просто у каждого своя работа и кому-то необходимо вкалывать здесь.

Мясо оказалось просто божественным. Вкус, который испытал Хью, когда проглотил последний кусочек жирного, приправленного специями мяса, будоражил его. Хотелось еще, хотелось два, нет — три куска такого мяса! Он протянул пустое, почти вылизанное до блеска блюдо и взглядом чуть ли не умолял его о добавке.

— Я рад, что тебе понравилось., - потом отнес миску обратно на кухню и сразу вернулся. — Итак, о чем ты хотел поговорить?

Хью боялся начинать разговор. Его смущало само присутствие здесь, в этом странном месте, посреди непролазных полесских джунглей, где любого неопытного путешественника или туриста ждала неминуемая смерть. Страх держал его, но тем не менее ему удалось открыть рот и выдавить из себя то немногое, но очень важное, что хотелось сказать с самого начала.

— Как мне это сделать?

Отшельник не задал дополнительных вопросов, как будто знал все наверняка. Пододвинулся на своем потертом кресле поближе к камину и обхватил себя руками.

— Здесь всегда очень холодно. Солнца не бывает даже в самые жаркие дни. Никогда. Когда горит огонь, я верю, что жизнь не заканчивается на этом берегу, что есть еще какая-то надежда, — потом посмотрел на доктора. — Так думают и мои гости. Они с угасающей в глазах надеждой смотрят в этот камин, в пламя, чуть ли не прикасаясь к нему, понимая, что больше никогда не смогут этого сделать. Задают вопросы. Допытываются: Почему? Как так? Разве нельзя иначе? А что я могу ответить? Я просто служащий. Меня поставили здесь и я вынужден делать свою работу. Вот теперь и ты… откуда мне знать «как это сделать». Я могу лишь указать путь. Он тут, недалеко. Все проходят по нему. Иногда там даже растут цветы.

Затем он повернулся за спинку кресла и достал оттуда высохший бутон тюльпана. Бледного, почти мертвого цвета.

— Я сорвал его тут неподалеку. В ночь на Купалу они всегда появляются в этих местах. Трудно найти подходящий, но мне помогают.

— Кто?

— Люди. На праздник тут их полно, правда не всегда получается найти хороший экземпляр, но пару раз я сам наталкивался на цветки и, срывая, сохранял себе.

— Это как икебана?

Он пожал плечами.

— Если бы. Тут все живое не сохраняется — слишком холодно, мрачно. Только этому цветку удалось как-то приспособиться к этому месту… впрочем, как и мне.

Хью поежился и еще сильнее обкрутил банное полотенце вокруг себя. Тепло приятно ласкало его после ледяного погружения в мрачные воды Припяти. Хотелось спать, но он всячески отгонял это чувство, не желая оставаться в бессознательном состоянии в этом месте.

— Так что насчет моего вопроса? Я вижу, что ты знаешь о чем идет речь. Они ведь здесь, правда. Я знаю, что они где-то в этом месте. Профессор не сказал мне об этом и впервые отказался вести меня.

Отшельник качнул головой.

— Обычно Иванов всегда приводил с собой людей, но в этот раз не сделал этого. Странно, — он почесал бороду. — Однако твой вопрос уместен хотя бы потому, что ты уже здесь. Да… — он замолчал на несколько секунд. — Они здесь. Твоя жена. Твой ребенок. Они все здесь.

Хью чуть было не подскочил от услышанного со своего места.

— Проведи меня к ним!

— Успокойся, не гони лошадей. Здесь время никуда не уходит и власти у нее тут нет. Будь терпелив.

— Но ты же сказал!

— Да, я знаю. И теперь понимаю, что сделал это зря. С другой стороны, ты все равно рано или поздно бы об этом узнал наверняка, но сделать что-то ты не сможешь.

— Почему!?

— Я простой работяга, дружище. Моя вотчина здесь — у реки. Мой баркас это есть орудие, которым я управляю, а болота… нет, я туда не пойду.

— Ты должен меня…

— Должен? — сердито переспросил Отшельник. — Я тебе ничего не должен. Ты и так просишь слишком много, а для меня есть границы дозволенного. Хочешь увидеть свою семьи — проси об этом других.

— Но кого же? — от отчаяния завопил Хью. — Я был у Отца, он ответил отказом, был у Амади, но и тот не может ничего сделать.

— Отец не имеет силы для этого — старший брат его непреклонен, да и он так же подневольный человек. Ты просишь не у тех, ты ищешь лазейку, вместо того, чтобы обратиться напрямую к Гадесу.

— Я не знаю кто это.

Отшельник встал со своего кресла. Взял в руки мертвый тюльпан и положил в небольшую запыленную вазу, стряхнув с нее несколько опавших до этого лепестков.

— Это богач, владеющий полесским заповедником. Мерзкий, циничный человек, хотя иногда в его гнилой душе просыпается что-то хорошее, но такого я припомню только раз, когда один парень, почти как ты, явился сюда за своей пропавшей девушкой. Ее группа заночевала неподалеку и пропала после бури. Поисково-спасательная операция ничего не дала и тогда паренек решил найти ее сам. Долго он упрашивал Гадесу пустить его в свои личные владения, но тот вначале ни в какую, потом, правда, разрешил. И что ты думаешь — нашел ее парень, но не надолго. Деталей я уже не помню — давно это было.

Отшельник поднялся на ноги, потянулся, вздыбив руки к самому потолку, после чего широко зазевал.

— Поздно уже, надо идти отдыхать.

Хью почувствовал неладное.

— А как же камин?

— Ты можешь посидеть, твоя койка наверху, ляжешь, когда захочешь, а у меня работы полно, нужно выспаться и хорошо отдохнуть.

С этими словами он ушел в темноту, скрывшись от света догоравшего пламени камина и вскоре исчез, оставив после себя едва уловимое шуршание тяжелых сапог.

Время для Хью на мгновение остановилось. Ему действительно хотелось спать, но подниматься из освещенного, безопасного, как ему казалось, места и уходить на второй этаж, в пустую и холодную комнату, где могло произойти все, что угодно, ему совсем не хотелось. В какой-то момент он даже хотел собраться и уйти. Баркас стоял на причале, управление в нем было не таким и сложным, но управиться с такой машиной, тем более, что до этого он никогда ничем подобным не управлял, могло оказаться сложнее, чем ему думалось. Потом были мысли о побеге в лес или вдоль реки, в надежде найти хоть кого-нибудь на другом берегу и попытаться позвать на помощь, но шансы на это стремились к нулю. В конце концов Хью сдался. Ответов он так и не получил. То немногое, что было сказано Отшельником не вязалось ни с чем и еще больше нагнетали недопонимания ко всему, что творилось с ним и вокруг него последние несколько месяцев. Формула препарата оставалось сокрыта от него, семья была за границами возможного, но надежда не оставляла упертого доктора, мечтавшего во что бы то ни стало добиться повторного эффекта воссоединения, как это было с ним сразу после смерти родных.

Потом он уснул, не зафиксировав момент погружения в другой мир. Ему стало так тепло, приятно и уютно в этом месте, что под хруст догоравших поленьев и валежника, превращавшегося в пепел прямо у него на глазах, сон накрыл его с головой.

Ему снилась жена, ребенок, старые знакомые. Отец с матерью, которых Хью не видел много лет. Все повторялось. С поразительной частотой он каждую ночь видел одни и те же сны. Дом. Полянка. Городской парк. Детский голос и смех прохожих, наблюдавших за играми ребятишек, поднимавших пыль на дороге, пробегаясь по кругу в попытках догнать один одного. Потом всплеск. Яркий свет. Солнечное затмение. Скрип покрышек о поверхность дорожного покрытия. Удар. Скрежет металла и последний вздох. Все точно так же, как ему рассказывали свидетели. Это было столь ярко, столь реально, что в последний момент он проснулся, вскрикнув и вскочив с кресла, скинув на пол одеяло и чуть было не упав перед камином.

Было темно. Камин давно потух — не осталось даже самого маленького красненького уголька. Вокруг стало непривычно холодно. Тишина. Хозяин спал и это слегка успокоило Хьюго, дав те несколько секунд, чтобы прийти в себя после столь мрачного сновидения.

— Иногда, — говорил он сам собой, — лучше, чтобы все это осталось там.

Но вскоре забывал и этого. Память хранила все и издевалась над ним, когда ему хотелось спокойствия, поднимая самые яркие события прошлого из могилы. Он кричал — бывало и такое, плакал и молил, чтобы это прекратилось. Потом рвал все записи с расчетами, выкидывая их из окна, где они, превратившись в птиц, улетали прочь.

Он решил уйти и на этот раз это решение было твердым как сталь. Сняв с веревки высохшую одежду, стал собираться, прикасаясь к все еще теплым штанам и куртке. Прошел по скрипучему полу до дверей, открыл их — ледяной речной ветер обдул его сбоку и сразу улетел, после чего зашагал до баркаса, оставив дверь чуть-чуть приоткрытой.

Вода Припяти была черной, как смола. Даже борта судна, казалось, стали такими же черными и вязкими, держась на плаву только благодаря чуду. Уже находясь на палубе, Хью почувствовал сковывающий страх. А что если он узнает? Вдруг он не спит и сейчас наблюдает за ним из окна. Но здание за спиной было мертво. Свет нигде не горел, шума практически не было. Стояла почти могильная тишина и от этого становилось страшнее всего. Пройдя за штурвал, он взял бортовой журнал и открыл его, увидев как на многочисленных страницах в алфавитном порядке значились имена и фамилии всех, кто когда-либо побывал на этом борту. Отшельник записывал всех. Зачем? Никто не знал. Профессор не предупредил его об этом, но почему-то именно в этот момент Хью решил взять этот документ с собой, совершенно позабыв, что совершает преступление.

— Зачем ты это сделал? — вдруг раздался мрачный голос с причала.

От страха и неожиданности он выронил журнал и замер на месте, как каменное изваяние. Отшельник стоял приближался к нему, шеркая ногами сначала по дощатому причалу, после чего по палубе.

— Я думал, что ты спишь, — еле выдавил из себя Хью.

— Нет, — он отрицательно закачал головой. — Я никогда не сплю. Давно забыл как это делать. Здесь вообще очень сложно найти покой — не то место.

Потом он подобрал журнал, раскрывшийся посередине и зажал под мышкой.

— Куда ты собрался? — грозно спросил Отшельник.

— На тот берег.

В ногах почувствовалось легкое тепло и док сумел наконец сдвинуться с места, засеменив ногами в противоположную сторону.

— Нет, тебе туда нельзя.

— Почему же?

— Никому нельзя.

— Ты не отвезешь меня обратно, но как же я попаду домой.

— Теперь здесь твой дом.

— Это проклятое место, — не сдержался Хью, открыв широко от ужаса, царившего внутри него, глаза.

— Что поделать. Никто не хочет здесь оказаться, но жизнь так устроена, что конечной станцией для всех станет именно это место.

Хью зашагал еще быстрее. Вскоре за спиной почувствовался край, перегородка, за ней — река. Взглянув только краем глаза на черные воды, он отшатнулся и побежал вперед, пытаясь оббежать Отшельника и скрыться за причалом, но внезапно споткнулся, рухнув плашмя на палубу, пробив ее упав куда-то глубоко вниз в трюм, приземлившись на что-то рассыпчатое и очень твердое.

Было темно. Боль прокатилась адской волной по всему телу. Он греб руками, подбирая под себя миллионы чего-то маленького и круглого, лежавшего сверху, снизу, по бокам и даже под его спиной. Сумел кое-как перевернуться и встать на колени.

Сверху зияла дыра. Появился маленький проблеск горевшей масляной лампы, а вместе с ней наверху показалось и лицо Отшельника. Корявые зубы сверкали в свете огня, длинные бледные волосы свисали по бокам, спадая вниз скомканными частями. Он был ужасен в своем образе и только, когда лампа упала к ногам Хью, не разбившись каким-то чудом. Док увидел, что вокруг него лежат горы золотых, серебряных и медных монет. Миллионы металлических денег валялись у него под ногами, настоящими дюнами уходившими куда-то вдаль. Трюм был огромен и масштабен по своим размерам.

— За все нужно платить, Хью! За все! И не только в этой жизни!

V

Он так и не вспомнил как вернулся оттуда. Собачий лай преследовал его даже спустя некоторое время, эхом отзываясь в ночных кошмарах, когда он едва смыкал глаза и пытался уснуть. Бледный тюльпан лежал на столе рядом с бумагами, смятыми в один большой ком, изорванный и изодранный вдоль и поперек канцелярским ножом. Льюис сидел у ног, иногда поглядывая на своего хозяина уставшим взглядом. Потом был период полной безмятежности, когда док ощущал себя вне этого мира словно перенесясь в иное измерение подальше от суеты и забот туда, где все это было пылью. Отрывки прошлого навещали один за одним, стучась только в самый последний момент. Была там и жена. Она улыбалась, смотря в глаза мужу.

— Ты как обычно опоздал.

— Я старался прийти как можно раньше.

— У тебя не получилось.

— Я старался.

Потом она отошла от детской кроватки и подошла к нему. Обняла и поцеловала.

— Ты устал.

— Очень сильно.

— Где ты все время был.

— Искал тебя.

Потом он просыпался. Момент встречи обрывался на самом главном, когда он хотел сказать ей о всем, что накопилось внутри за долгое время одиночества. Лена не звонила. Профессор оставил сообщение на внутреннем терминале, до сих пор не прочтенное и мертвым грузом висевшее во входящих сообщениях. Музыка из колонок играла чуть тише, чем обычно, из окна в комнату залетал прохладный ветер.

Наконец он нажал на «прием». Лицо пожилого мужчины смотрело на него из старого кабинета, не менявшего обстановку с того самого дня, когда он там поселился. Все та же мебель, устаревшая миллион лет назад, настольная лампа, работавшая с лампой накаливания — такой же старой, как и сам профессор. Запись началась с небольшой задержкой, потом оживилась сильнее.

— Ты бы не мог со мной встретится, Хью. Кое-что прояснилось относительно твоих исследований. Надо все это обсудить.

Встречу старик назначил в старом квартале, где обосновались несколько лет назад торговцы и спекулянты, гнавшие со всех краев дефицитный товар: начиная от редкого программного обеспечения и до товаров специфического назначения. Чистка торговых рядов проводилась по несколько раз в год, выявляя каждый раз огромное количество нарушений и контрабандного товара, но искоренить зло, как в случае с наркотраффиком оказалось сложнее. Люди берегли редкости и связи в высших правительственных кругах, получавших со всего этого свою долю, помогали существовать теневой торговли несмотря на все усилия правительства Беларуси.

Там они встретились ближе к обеду. Хью щурился от яркого солнца, пытаясь скрыться от света в бесконечных палаточных рядах, где работали самые низшие слои общества. Кому-то удавалось выбиться со дна и они превращались в торгашей, но большинству, далекому от предпринимательства и постоянных облав, оставалось подрабатывать чернорабочими, в конце рабочего дня получая жалкого жалование и бесплатный ужин.

Здесь старик казался ему еще старше, чем по видеосвязи и Хью не преминул заметить это.

— Это иллюзия, Хью. Вся наша жизнь построена из иллюзий.

Они сели за дальний столик дорожного кафе, заполненного испарениями, шедшими сначала из кухни, а потом по вентиляционным шахтам к самой дороге, где плотными клубами устремлялись в небо.

— Что будешь заказывать?

Хью посмотрел на китайца, работавшего поваром в своем кафе.

— Лапшу и что-нибудь из мясного.

Профессор взял меня и внимательно посмотрел на не густой список яств, после чего отложил меню в сторону.

— Я знаю, что случилось в Полессье.

Док промолчал.

— Прости. Я не ожидал, что он поведет себя так.

— Он странный человек.

— Человек ли… — усмехнулся профессор. — Странности они рядом, Хью. Нужно к этому привыкнуть.

— А если я не хочу?

— Тогда ты обречен сталкиваться с ними каждый день и держать себя в руках, чтобы не сойти с ума. Я давно перестал это делать.

— Вы хотели поговорить насчет моих опытов.

Наконец заказ сделал и профессор.

— Я нашел еще одного человека, который видел то же, что и мы.

— Правда? И кто же он.

— Мой бывший подопытный, если можно так сказать. Он проходил по линии закрытых исследований и был единственным, кто сумел выжить.

— Замечательно.

— Если бы, — проговорил старик и завернул палочками солидную порцию лапши. — Его разум сильно пострадал после всего этого. Мне тогда сказали, что выживших не осталось, что все умерли, но совсем недавно мне удалось узнать, что один остался жив. Его поместили в психиатрическую лечебницу и пытались вернуть рассудок, но последствия оказались необратимыми. Я говорил с врачами, они дают неутешительный прогноз, мол с каждым днем его состояние постепенно уходит в небытие. Такое продолжается уже много лет, но остатки разума он все еще сохранил, хотя никто не берется утверждать как долго он сможет оставаться в таком состоянии. Нам следует навестить его и вытащить из головы все воспоминания, увидеть как это происходит.

— Почему вы решили, что с ним-то все пройдет как надо? Я ведь даже не знаю какие препараты нужно давать, чтобы память раскрылась нам и образы стали не просто призрачными, но и ощутимыми, чтобы он сам смог дотронуться до них, поговорить с ними.

— Он уже проходил курс исследований и вполне вероятно, что его память способна к взаимодействию и редактированию без лишнего химического вмешательства. Можно сказать, что сейчас разум его напоминает открытые настежь ворота, куда способен пройти каждый.

— Каковы шансы?

Профессор зачерпнул еще одну порцию лапши, смачно прихлебнув остатки бульона, после чего посмотрел на доктора Хьюго.

— Не знаю, но другого такого экземпляра мы вряд ли найдем. Думаю, стоит наведаться к нему сегодня, я бы даже сказал прямо сейчас.

Дорога заняла чуть больше получаса, где только половина ушла на объезд пробок, сформировавшихся на протяжении почти всей дороги. Объездные пути встали колом под напором нескольких потоков, стремившихся обойти проблематичный маршрут, но и там все только ухудшалось. В салоне стояла жуткая жара. Водитель — старикан с длинной седой бородой и в куртке с поднятым воротом, по которому бегала светодиодная полоска заряда, говорившая о встроенном в шейном позвонке имплантате, спокойно смотрел на многокилометровую пробку, лишь изредка поглядывая на сидевших на задних сидениях пассажиров.

— Здесь всегда так в это время.

Хью взглянул на профессора. По старому, испещренному морщинами лбу текли капельки пота. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее. В какой-то момента стекло опустилось и глоток спертого сухого воздуха хлынул в салон. Сказать, что это как-то изменило в лучшую сторону ситуацию в салоне, было нельзя, однако сам Хью старался не отвлекаться, думая над тем, что, а точнее, кого он встретит в психиатрической лечебнице, где находился единственный выживший пациент.

Машина медленно продвигалась по дороге. Профессор заговорил.

— Я сам был очень сильно удивлен полученной информации. Думал бред, но, когда навел дополнительные справки убедился в правдивости.

— Зачем его там закрыли?

— Понимаешь, Хью, все это было, мягко говоря, не совсем правильно с точки зрения прав человека. Опыты на людях запрещены по всему миру. Конечно, все это бумажные законы и тот кто хочет делает свое дело, но мы проводили испытания на добровольцах и был шанс, что кто-то из них уцелеет и в какой-то момент откроет рот.

— Их всех можно было ликвидировать.

Профессор покосился на доктора.

— Мы научно-исследовательский институт, Хью, а не бюро наемных убийц. Даже в таких делах мы обязаны сохранять жизнь человеку, уведомлять о рисках и последствиях подобного вмешательства. Опять-таки, заключался договор, платились «смертные», но все это не отменяло прописных догм — жизнь человека на первом месте. Когда же стало ясно, что выживаемость испытуемых стремится к стопроцентной планке, все выдохнули. Их смерть избавляла нас от лишней бумажной работы, как бы это цинично не звучало, если предъявлялись претензии со стороны родственников, мы просто показывали договор и на этом все заканчивалось. С юридической точки зрения никто никому ничего не должен. Но вот если они выживали… тут возникали проблемы. Срок договора истек много лет назад, а последствия испытаний убивают пациента до сих пор. Вот его и заперли в лечебнице от греха подальше. Хорошо это или плохо не мне судить, хотя я и не снимаю с себя ответственности — такая у меня работа.

Машина начала двигаться чуть быстрее, но пробка все равно казалась из салона поистине гигантской. Клубы канализационных испарений поднимались все выше и выше, заслоняя собой всю проезжую часть. Где-то машины тонули лишь капотом, выныривая из мистического тумана словно корабли призраки, а где-то корпус скрывался полностью, пропадая перед водителем за считанные мгновения.

— Я много думал над тем, что прочитал в ваших заметках, профессор, — начал Хью, поглядывая на сновавшие толпы людей на обочине. — Это странно, что два разных человека смогли увидеть нечто такое, что можно объединить в единое целое, как будто сложить два разрозненных кусочка паззла и получить цельную картину. Раньше мне казалось, что все это бред сошедшего с ума ученого, кем я считал себя долгое время, но сейчас я убежден, что это под силу каждому.

— Ты уже рассчитал нужную формулу? Выявил актив-вещество?

— Нет, — коротко ответил доктор, отвернувшись от окна.

Актив-вещество — комплекс химических соединений, препарат на основе сильных наркотических веществ, действовавших на сознание пациента подобно консервному ножу, срезавшему закрытую оболочку памяти и достававшую из нее все необходимое, материализовывая обрывки воспоминаний в снах. Это был философский камень, который стремился получить Хью.

— Но я пытаюсь… каждый день. У меня мало что получается, я будто все время хожу кругами. Вроде бы есть какой-то прогресс, ты думаешь, что вот оно, совсем рядом, нужно лишь протянуть руку и взять, а потом все откатывается назад, на стартовую точку. Я вновь оказываюсь там откуда начал.

Вскоре пробка начала рассасываться. Поток причудливых машин стал редеть, открывая путь на магистральную ветку, откуда до психиатрической клиники было рукой подать. Водитель ускорился, двигатель под капотом ощутимо взревел и дрожь начал распространяться по всему корпусу. В какой-то момент мы оказались на полупустой трассе. Здесь от дыма и испарений не осталось и следа, открылось доселе сокрытое небо и уходившая в самый горизонт дорога начала извиваться, убегая все дальше и дальше, как будто не имея конца загоняя нас в свои объятия.

Психиатрическая клиника имела в реестре очень странное для многих цифровое значение «ноль». По этому поводу всегда ходило много легенд и мифов, но все они так или иначе сводились к тому, что само заведение носило государственное значение и «нулевое» обозначение лишь выделяло ее на фоне остальных. Кому-то нравилось искать во всем этом скрытый смысл и оснований на то было достаточно. Примерно в тридцатых годах, задолго до переезда Хью в Минск, на территории клиники проводились опыты на людях и многое из этого до сих пор хранилось под грифом «секретно», но потом эксперименты свернули, выведя медицинское учреждение из-под опеки государственных органов безопасности, сохранив при этом цифровое значение «ноль». Но были и те, кто до сих пор верил в мистику, считая ноль абстракцией. Некой бездной, куда попав однажды уже невозможно вырваться обратно. Начало и конец одновременно для всех, кому не повезло загреметь за стены психиатрической клиники.

Машина подъехала к старым бетонным ограждениям позднее запланированного. Профессор заметно нервничал, но говорил, что все это старость и в его возрасте не нервничать можно лишь лежа в могиле. Водитель не стал ждать: получив очередной заказ, его автомобиль быстро развернулся, заскрипев покрышками и нагнав пыли, и умчался в противоположном направлении, оставив после себя лишь едва уловимое эхо грохотавшего двигателя.

— Вот, — тихо произнес профессор, поглядывая на проржавевшие металлические ворота. Время не пощадило их, как и тех, кто наверняка до сих пор лечились внутри учреждения, далекого и отрешенного от всего цивилизованного мира. Здесь даже время текло как-то иначе и ощущение безысходности, царившее вокруг не могло не сказать и на спокойствии самого Хью.

Охранник вышел к нам чуть позже. В новенькой форме, с оружием и очень плохим настроением. Режимное учреждение до сих пор работало по негласным правилам, отчего чужаков тут не любили и не ждали. Работали видеокамеры, несколько патрулей, бродивших вдоль бетонных стен и чьи разговоры нет-нет да доносились до слуха Хьюго, остановились у края ворот, хмуро посмотрев на приезжих и тут же направивших по заданному маршруту.

— Приемные часы у нас по строго отведенным дням, — протокольно заявил охранник, но увидев профессора, немного стушевался. — Вам чего?

Вопрос был адресован Иванову и тот слегка замешкался, прежде чем смог заговорить. Они болтали довольно долго, устроившись в небольшой охранной будке, где работал компьютер и несколько камер по периметру транслировали в нее полученной изображении. Несмотря на ветхость всего куда падал взгляд Хью, учреждение охранялось, а значит и работало в привычном режиме. Внешний вид был лишь ширмой за которой, как считал доктор, скрывалось нечто очень важное. Сначала о подумал, что все пройдет быстро — профессор оживленно что-то обсуждал с высоким охранником, даже смеялся, очевидно найдя общий язык со сторожевым псом, но потом замолк, выслушивая упреки и обвинения со стороны собеседника. Все поворачивалось против него и в какой-то момент старик вышел наружу, подняв воротник и устало посмотрев на Хью.

— Странно, — сказал он разочарованно, — я же договаривался, но охранник сказал, что у него приказ никого не пускать.

Хью лишь развел руками.

— Что будем делать?

— Не знаю. Все это очень странно.

Время шло. Охранник с каменным лицом продолжать наблюдать за нами. Появление незнакомцев не произвело на него никакого впечатления, но само присутствие слегка напрягало, отчего тот время от времени поглядывал на переносной планшет, где то и дело загорались всплывающие сообщения и тот сразу принимался их читать. Затем в небе появилась машина, летающий транспорт плавно опускался все ниже и ниже, пока силуэт бледно-черного люфтвагена полностью не открылся глазам профессора и Хью. Зайдя с подветренной стороны и задержавшись у самой земли прежде чем полностью опуститься, машина вскоре заглушила двигатели и из салона вышел человек в длинной сером пальто, напоминавшем одеяние детективов из старого нуарного фильма прошлого. Он был стар как и стены, опоясывавшие медицинское учреждение, может быть даже еще сильнее. На лице, испещренном морщинами, появилась презрительная улыбка и только после того, как он ступил на пыльную дорогу, сойдя с асфальтового покрытия, прокуренный голос наконец зазвучал в ушах неприкрытой угрозой.

— Профессор, — сказал он, снимая очки и укладывая их в футляр, — ну мы же договаривались.

— У меня есть на все разрешения. Мое положение, как участника, обязывает навещать…

— Знаю я это все. А это кто?

Он вытянул руку и указал на Хью.

— Мой ученик и последователь. Я хотел ему кое-что показать.

— Стоп-стоп-стоп, — он поднял ладонь вертикально. — Есть правила, профессор, вы о них прекрасно осведомлены. Сейчас не время и не место говорить об этом. Лучше уходите и не провоцируйте меня. В Коллегии знают о вашем визите?

— Конечно, — твердо ответил Иванов, понимая, что лжет самым грубым образом.

— Вы не умеете врать, профессор, но я прощу вам эту ложь, принимая во внимание ваши заслуги перед обществом. Что же касается этого, — он кивнул головой на Хью, — то его появление в этом месте не просто неуместно, но и нарушает вашу клятву. Это глупо и безответственно с вашей стороны. Уходите.

— Вы не можете так поступить.

Старик быстро зашагал вперед, перегораживая дорогу мужчине. Охрана попыталась отодвинуть старика, но мужчина остановил их, отведя в сторону для разговора.

— Не можете, — повторил профессор, глядя в глаза мужчине.

— Вы совершаете большую ошибку.

— Мне нужно туда попасть.

— Все кончено. Давным-давно. Проект закрыли, финансирование прекращено. Вы сто раз читали доклад и хорошо знакомы с отчетами.

— Я должен увидеть его…

— Профессор…

— Должен увидеть.

— Профессор! — чуть ли не крикнул мужчина, оглянувшись на Хью. — Я буду с вами предельно откровенен — у меня есть приказ никого не допускать к пациенту, без исключений. Скажу вам больше — особенно это касается вас. Не задавайте мне вопросов «почему?», «как?» и «кто все эти люди?», ни мне, ни вам от этого не станет лучше. Просто поверьте на слово. У вас было достаточно времени, что забыть об этом, но вы вновь стараетесь разворошить осиное гнездо — это не нравится очень многим, поэтому ради вашего же блага — уходите и забудьте об этом месте.

На этом разговор закончился. Мужчина прошел ворота и скрылся за ними, пропав где-то в глубине комплекса за бетонным забором, куда взгляд уже не мог поймать знакомый силуэт. Потом появилась охрана, отвела парочку подальше от ворот и усадила в появившуюся из ниоткуда машину. Дорога обратно до дома заняла около получаса, где в полном молчании мы провели еще около десяти минут, прежде чем профессор решился заговорить.

— Они все знают, или, по крайней мере, подозревают.

Хью озадачено посмотрел на своего старшего коллегу, который, как ему показалось, постарел за это короткое время еще сильнее.

— Я чего-то не знаю?

Он кивнул головой.

— Мне хотелось сохранить это до визита в клинику, но сейчас уже нет никакого смысла это держать в себе.

— И что же?

— Память, Хью, в ней вся проблема.

Они вернулись к нему в квартиру, завалившись туда уставшими и изнеможенными через полчаса пешего пути, немного задержавшись у уличного торговца, где купили еды и горячего чая. Разговор не ладился, Хью переживал за старика. Появление незнакомца выбило профессора из колеи и, казалось, навсегда отвернуло от желания помочь своему коллеге в будущих изысканиях.

— Память — это не просто совокупность мертвых воспоминаний человека за определенный период времени, — начал он осторожно словно боясь, что их кто-то услышит. — Это ящик Пандоры, открыв который мы можем получить абсолютно неконтролируемый результат. Это проекция, тени материального, в которые возможно вдохнуть жизнь посредством внешнего воздействия. Я до сих пор не знаю как, но уверен, что все это поддается редактированию со стороны. Мы все: ты и я, те люди, что были нашими подопытными, чувствовали свои воспоминания не так, как это делает большинство людей, поднимая из глубин памяти архивы и прокручивая перед собой черно-белые рисунки. Нет. Они мертвы. Мы же смогли оживить их. Довести до степени почти неотличимой от реальности, которую видим перед собой. Запахи, звуки, осязание и обоняние. Мозг не был обманут, он действительно чувствовал и воспринимал это как реальность, может слегка видоизмененную, но реальность. Все его рецепторы реагировали на это поразительно привычно. Не было резких скачков в показаниях датчиков, другие параметры на протяжении всего опыта так же вели себя как будто перед ними спал обычный человек. Это поразительно, Хью. Совпадений быть не может, но… но все это было лишь единожды. При попытке повторить все тоже самое через некоторое время всегда оканчивалось провалом. Складывалось такое ощущение, будто мозг вдруг начинал понимать суть обмана и закрывался внутри себя, наглухо закупоривая все возможные входы в память.

— И актив-вещество должно было помочь вам в этом?

— Именно! — профессор ударил ладонью по столу. — Странная вещь, но на первых этапах мы действительно достигли поразительных результатов, если не считать, конечно, высокой смертности, но эта проблема целиком лежала на химиках, толком еще не понимавших какие дозы и пропорции должны были дать нужный результат без высокой смертности самих пациентов.

— Но этого ничего нет в отчете.

— Я хотел тебе рассказать в клинике, но так уж получилось, что обстоятельства слегка изменились. Я был вынужден проигнорировать все эти детали и опустить самые важные моменты, чтобы документ не засекретили, поскольку выводы всех изысканий рушили привычные представления о самом человеке. Мы привыкли воспринимать свое тело и организм лишь как набор органов и костей, полностью отбрасывая сокрытое и непонятное, что до сих пор таит в себе неведомые знания и может как помочь нам всем, так и уничтожить. Когда кто-то пытается пошатнуть устоявшиеся принципы, на основе которых учатся, а затем работают сотни и тысячи людей, очень легко ощутить на себе косые взгляды и ропот со стороны бывших коллег. И тогда уже никакая репутация и бывшие заслуги не спасут тебя от священного костра инквизиции.

— Сейчас не Средневековье, профессор.

— Разве это отменяет тот факт, что охота на ведьм началась. Я побоялся открыто заявить об этом, поскольку начал чувствовать все это на себе. Обвинения в ереси — только шаг на пути к полному уничтожению. Они будут действовать методично, постепенно, шаг за шагом. Сначала начнут с упреков, потом перейдут к убеждению, а если ничего из этого не поможет — без зазрения совести перешагнут все принципы.

— Что вы обнаружили, профессор?

— Жизнь, Хью, — старик потянулся слегка вперед. — Она там, за гранью. Люди не умирают в привычном нам понимании. Да, тела постепенно теряют силы и превращаются в прах, но память, как та железяка внутри любого компьютера, хранит в себе образы, настолько сильные и осязаемые, что их возможно не просто почувствовать, но и ощутить на себе. Я уже говорил тебе: запахи, звуки, теплота тел, все-все-все. Это реально внутри нас. Мы способны материализовывать все это несмотря ни на что. Как? Я пока не знаю, но есть способы. Пока что мы прибегаем к помощи химии, однако это слишком вредно для организма и сильно повреждает участки мозга отвечающего за память, а там все! Это часть должна быть цела максимально долгое время, чтобы испытуемый мог подвергаться опытам, иначе он просто превращается в овоща.

Профессор замолчал, потом посмотрел в окно.

— Мне не делали довершить начатое. Слишком все сложно, противоречиво, непонятно. Страх заставляет людей делать глупости, но иногда он подталкивает нас к решительным действиям. Он, как огонь, может помочь, а может и навредить. Я не смог толком понять что мне стоило делать и долгие годы мучался в сомнениях насчет всего, что мне открылось. У тебя должно получиться лучше.

Хью вопросительно посмотрел на своего собеседника. Он тяжело дышал, было видно как трудно ему дается каждое слово и долго не решался заговорить, ожидая, что профессор скажет что-то еще.

— Какие тебе нужны препараты для дальнейших опытов?

Это было очень неожиданно для доктора, так как все, что у него было давным-давно иссякло. Опыты поглощало огромное количество веществ и реактивов, не давая ожидаемых результатов. Какое-то время Хью пытался экономить, потом и вовсе перешел в авральный режим, пользуясь дефицитными веществами лишь в самом крайнем случае, пока в конце концов не остался без всего, что помогало ему продвигаться дальше.

— Лена сказала, что все…

— Забудь о том, что она говорила. У меня есть доступ к хранилищу, я до сих пор веду кое-какие исследования и мой лимит не исчерпан. Я помогу тебе достать все, что тебе необходимо.

— Это было бы очень хорошо.

Хью встал из-за стола, ушел в свою комнату и вскоре вернулся с листком бумаге, где были написаны все вещества в которых тот нуждался. Список был большим, но без этого оказалось нельзя. Профессор сунул листок в карман, потом наклонился через оконный проем и посмотрел вниз, чуть ли не наполовину вытянувшись в смертельное пространство. Воздух был теплым несмотря на этаж, кое-где пролетали люфтвагены, проносясь перед окном, жужжа своими двигателями и огибая высотные дома.

Затем он вернулся за стол, сел напротив своего молодого коллеги и тяжело вздохнул.

— Нам нужно понять как все происходит, Хью. У меня не получилось, но ты сможешь. Я верю в это. Я знаю это.

VI

— Ты помнишь тот день, правда? Конечно, помнишь. Разве можно такое забыть. Тот треск, лязг гнущегося металла, потом тьма, накинувшаяся на тебя словно дикий зверь и несколько минут забвения. Боль утихла лишь спустя полчаса, когда обезболивающее начало действовать и несколько человек из прибывшей кареты скорой помощи смогли дотянуть тебя до машины.

— Все так, — ответил Хью.

— А семья?

— Я не видел их. Все случилось слишком быстро.

— Да-да, — говорил альбинос, шагая вокруг церемониального камня, где происходили жертвоприношения, иногда прикасаясь к нему своей иссохшей ладонью. — Время скоротечно, даже, когда для тебя оно течет вечно. Знаешь в чем парадокс нашей жизни? — он повернулся к сидевшему на кресле Хью и несколько секунд молча смотрел ему в глаза. — Несмотря на возраст, приобретенный опыт, знания, мудрость, мы все равно остаемся наивными, веря в то, что однажды сможем охватить необъятное. Иногда нужно смериться, перестать гнаться за все удаляющимся автомобилем и передохнуть, чтобы обдумать все произошедшее и двигаться уже не спеша, чтобы не так сильно травмировать свое сердце. Ты же мчишься как угорелый.

— Я пришел к тебе за помощью.

— Во второй раз, — альбинос укоризненно помахал указательным пальцем и на его белесом лице родилась ехидная улыбка. — Что, никто не помог?

— Все отворачиваются от меня.

— В этом нет ничего удивительного — ты просишь слишком много для тех, кто в этом мире не более чем слуга. Тебе же говорили — мы все подневольные, мы подчиняемся незыблемым законам, которые придуманы задолго до нас. Что странного в том, что даже сильные мира сего разводят руками? Подумай сам: ты в нашем мире просишь невозможного. Кто мы такие? Зачем мы здесь и для чего должны прожить новую жизнь, чтобы в очередной раз не вернуться в начало пути. Твоя семья рядом с тобой, ты просто не видишь ее. Просишь, чтобы кто-то поручился за тебя и перешел черту за которой наступит конец для любого из нас. Я не могу тебе помочь, хотя в моих силах посоветовать тебе не делать больше глупостей. Помнишь что случилось с тобой на Припяти? Конечно, такое сложно забыть, а ведь это только начало. Предупреждение. Не думай, что тебе позволят сделать нечто подобное опять.

— И как же мне поступить?

— Смирись.

— Я не могу. Я уже сделал слишком многое, чтобы вот так взять и отступить.

— Тогда тебя ждет забвение.

— Пусть так, главное я смогу добиться намеченного.

Альбинос вопросительно покосил глаза.

— А что, есть какие-то подвижки?

Доктор качнул головой. И хотя он врал, ему хотел уколоть упертого альбиноса, дав тому понять, что и без его помощи способен добиться намеченного результата.

— Это опасный путь.

— Все равно рано или поздно я приду к этому. С твой помощью или без, но у меня все получится.

Альбинос отошел от церемониального камня и приблизился к черному чугунному чану по краям которого стекала еще теплая, но местами засохшая зеленая субстанция. Хью знал что это. Помнил разговор с «богомолом», который был тем самым орудием, руками которого доставалось из варильных чанов дурманящее вещество. Вскоре появился и он. Худощавый мужчина в оборванных вещах прошел робким шагом к своему рабочему месту, наклонился над разинутой чугунной пастью и спустя мгновение с криком от невыносимой боли опустил к самому дну свои искалеченные руки. Он кричал долго, стараясь не плакать, но слезы текли по его щекам, а лицо с каждой секундой становилось все более красным. Вена, вертикально разрезавшая собой высокий лоб, вздулась, как почка, готовая лопнуть и выплеснуть под кожу алую кровь. Потом стон, руки медленно стали подниматься, сжимая в своих грубых пальцах комки зеленого вещества. По помещению распространился кисловатый аромат. Потом дымка, пары вещества поднялись к самому потолку, после чего опустились, накрыв собой почти половину комнаты.

— Ты хорошо потрудился, — сказал альбинос, собирая еще теплую субстанцию из рук богомола. — А теперь иди, ты заработал свою порцию.

Оставив в его ладонях маленькую пригоршню этого вещества, альбинос отпустил мужчину, все еще стонавшего от обжигающей боли, потом подошел к Хьюго и поднес уже начавшую смердеть субстанцию к его лицу.

— Всего один вдох и ты увидишь семью. Это все, что я могу сделать для тебя, старик. Вся моя власть, вся сила, что есть во мне сейчас сосредоточена в моих руках. Возьми же ее и довольствуйся тем, что ты увидишь за гранью.

Хью боязливо отвернулся, не желая принимать подарок альбиноса.

— Ну же, — тихо смеялся собеседник. — Это не больно, наоборот — ты почувствуешь спокойствие и блаженство. Ты увидишь семью: жену, ребенка. Сможешь с ними поговорить. Не знаю сколько это сможет продлиться, но это единственное, что я могу тебе предложить. Подумай о них, они ведь ждут тебя, хотят с тобой встретиться, побеседовать. Разве не об этом ты мечтаешь все это время?

Наконец, приторный запах стал нагло лезть в его ноздри. Сопротивляться было уже бесполезно. Глаза стали смыкаться — сон то и дело брал верх над его усилиями во что бы то ни стало бодрствовать и не погружаться в дурманящее безумие альбиноса. Но со временем защита пала. Сделав глубокий вдох, Хью провалился в небытие, став задыхаться и жадно хватать все больше и больше дурмана. Вскоре реальность рассыпалась у него перед глазами. Вместо комнаты он увидел дорогу, опять лязг гнущегося металла, сирены скорой помощи и крики людей, подбегавших к раскрошившейся на две половины машины. Кровь текла из салона, кто-то указывал на дорогу. Всюду лежали обломки, чья-то рука свисала из салона наружу, окровавленная и поцарапанная со всех сторон.

Доктор сделал шаг вперед, увидел искаженное ужасом лицо своей жены, потом ребенок, лежавший в детском кресле в неестественно изогнутой позе. Они были мертвы или ему так казалось. Потом кто-то подошел к нему сзади, положил руку и заговорил.

Отскочив от неожиданности, Хью увидел живую супругу. Женщина держала ребенка на руках и не отрывая взгляда смотрела на него.

— Как страшно, — сказала она, — до сих пор мурашки по коже от всего этого.

— Ты? Не может быть?

— Удивлен? Я тоже.

— А кто же там? — Хью повернулся к машине и застал момент, когда сотрудники МЧС уже вовсю резали корпус машины, вынимая окровавленные тела и унося к карете скорой помощи.

— Не бойся, я уже давно перестала бояться. Все случилось очень быстро. Ни я, ни уже тем более наша малышка ничего не почувствовали. Нет, страх был, но он быстро ушел. Всего-то какие-то доли секунды. Разве можно было что-то почувствовать, когда жизнь и смерть разделали какие-то мгновения.

Хью все еще смотрел на машину.

— Это ведь неправда?

— Все правда.

— Но ты ведь здесь.

Теперь он осторожно посмотрел на свою жену. Протянул руку и коснулся ее лица. Кожа была теплой, настоящей, живой. Ее грудь мерно поднималась, когда легкие проглатывали кислород, а потом опускалась, когда она выдыхала. Ребенок заплакал.

— Ну что ты, все хорошо. Папа здесь.

— Этого не может быть, — все еще не верил своим глазам Хью.

— Вы все время усугубляете, доктор Хьюго, — женщина рассмеялась. — Милый, посмотри вокруг. Ты же чувствуешь ветер, чувствуешь тепло солнечного света, видишь меня, разговариваешь со мной, можешь вновь ощутить тепло моего тела. Какие тебе еще нужны доказательства?

— Ты мертва. Я знаю это.

Хьюго сорвался с места, побежал к носилкам, которые уже опускались внутрь скорой помощи, откинул край покрывала и увидел изуродованное порезами и ушибами лицо. Жена была там, она лежала на каталке и не дышала. Потом повернулся и увидел ее же, но уже живой.

Двери кареты захлопнулись, машина взвывала сиренами и умчалась вперед по широкой магистрали навстречу автомобильному потоку, остановившемуся в длинной пробке из-за случившейся аварии. Но где же он? Неподалеку, перевернутая на правый бок, лежала вторая машина. Хью узнал бежевое Пежо, спохватился и так же быстро побежал к автомобилю. Работали спасатели. Его уберегли ремни безопасности, не давшие телу выстрелить в лобовое стекло и своим весом раздробить его, после чего вылететь наружу и бесформенным комком покатиться по еще свежеуложенному асфальту. Кровью было запачкано зеркало заднего вида. В искореженном металле едва угадывались очертания красивой машины, теперь превратившейся в смятую консервную банку.

— Еще! Еще! Сильнее! — кричал один из спасателей, поднося громоздкий металлорез к вогнутой водительской двери. Вскоре полетели искры, металл плавно разрезался вдоль всей своей длины, пока часть его не отвалилась в последний момент, освободив живительное пространство для дальнейшей ручной работы. Хью узнал себя. Он вскользь помнил те редкие мгновения, когда глаза его, залитые кровью, могли что-то видеть. Ветер ударил в лицо, на секунду стало холодно, потом резко тепло. Руки обмякли, упали вниз, кто-то подхватил его и вытащил наружу. Дальше он уже ничего не помнил. Однако теперь, спустя столько времени, теперешний, настоящий и живой Хьюго мог увидеть случившееся со стороны. С ним долго не возились. Кровь хлестала из разбитой головы, торчал заостренный конец сломанной кости, жалом выпиравшей из грудной клетки. Но боли не было. Врачи аккуратно закрепили его, как младенца, только что появившегося на свет, укутали в специальную медицинскую материю, делавшую из больного неподвижную мумию, и подняли на носилки. Толпа зевак обступила место аварии, вскоре их отогнала милиция, прибывшая на место катастрофы через несколько минут. За ними явилась и дорожная служба. Дорога залеглась воем сирен и блеском проблесковых маячков. Желтая лента протянулась по периметру.

— Назад, назад, говорю тебе! — милиционер грубо отталкивал все напиравший к месту происшествия народ, вытягивая за собой очередной скруток желтой светоотражающей ленты. В свете солнечных лучей она блестела золотым отливом, играя всевозможными оттенками этого прекрасного цвета. В конце концов народ отступил и замер, заняв отведенное для них место. Движение на этом направлении застопорилось окончательно.

— Вот так и произошло, — сказала тихо женщина, подойдя к Хью со спины. — Раньше было страшно, но все проходит. Это как боль — самые острые, колющие чувства всегда в самом начале, но человек такое существо, что привыкает ко всему. Кто-то даже умудряется получать от этого удовольствие.

Хью осторожно и с опаской повернулся к своей жене. Нахлынули чувства, воспоминания. Ему все еще не верилось в то, что видят его глаза. Коснувшись, словно для подтверждения, рукой ее лица, он на секунду замер, чувствуя как горячая кожа едва вздрагивает от его прикосновения, потом погладил по волосам, сжал их в кулак и резко отпустил, отойдя на несколько шагов назад.

— Я верно схожу с ума, — пробормотал он, смотря на приближавшуюся вторую машину скорой помощи. Из развороченной кабины доставали полуживое тело Елены. — Я тронулся умом.

— Нет-нет, что ты, — подскочила к нему женщина. — Все хорошо. Не волнуйся. Так всегда бывает, когда видишь подобное. Со мной происходило то же самое. Я не верила, отказывалась верить. Но со временем ты начинаешь понимать, что здесь не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Нет боли, нет страха, есть наполненная спокойствием безмятежность, расслабление. Тебе понравится. Сначала очень непривычно, но спустя каких-то несколько минут ты почувствуешь все сам. Пойдем, я познакомлю тебя кое с кем.

Она взяла его за руку и повела прямо в поле, в сторону кювета. Дорога под ногами стала мягче, вой сирен и гомон десятков человек, собравшихся у разграничительной линии, чтобы поглазеть на происходящее, постепенно стихал, заменяемый свистом дикого ветра и редкими сигналами клаксонов. Они шли не спеша, иногда давая себе минутку передохнуть, женщина говорила о прошлом, о том, как им обоим было хорошо, как радовалась она каждому дню, когда они вместе просыпались в одной постели и видела друг друга, как все в один миг оборвалось и как она теперь рада, что вновь смогла отыскать его среди этой безмятежности и серой, но ставшей родной, стабильности.

— Это женщина помогла мне преодолеть все трудности. Она замечательная, немного странная, но так кажется только при первой встрече.

— Хью посмотрел вперед. До самого горизонта не было ничего, кроме сплошного поля, тянувшегося на многие километры вперед.

— Ты уверена, что мы идем правильным путем? — спросил он, с опаской поглядывая назад. Дорога сузилась в почти невидимую линию, дорожный шум исчез окончательно.

— Конечно, — улыбнулась женщина, держа на руках их общего ребенка. — Я так всегда делала. Это рядом. Скоро мы прибудем на место.

Разговор не клеился. Хью не мог понять что говорить. Так долго он стремился он хотел ее увидеть, столько сил и времени было потрачено им ради этой цели и вот теперь, совершенно случайно, как будто по злой иронии каких-то неведомых сил она неожиданно появилась из ниоткуда и теперь шла рядом с ним, такая живая, такая настоящая. Ее смех, улыбка, даже то как поднималась ее грудь от вдыхаемого воздуха, не могли не впечатлить скептически настроенного доктора. Он каким-то шестым чувством чуял подвох, но словно вне себя, отбросив любую рассудительность почему-то пытался убеждать себя в совершенно глупых вещах.

«Ну как же так?» — говорил он себе. «Вот же она, всего в нескольких сантиметрах, почти касается своим плечом моей руки. Я слышу как она дышит, как характерно двигает своим телом, немного прихрамывая на правую ногу, сломанную еще в детстве и так нормально и не сросшуюся, оставив этот неприятный эффект неизлечимым и по сей день. Разве может копия быть столь правдоподобной, пусть и прямо сейчас, пусть и после всего, что ему довелось узнать за последнее время? Нет, это невозможно! Она реальна. Реальна как и в от день, когда судьба решила разлучить их.»

— Ее зовут Никта. Она старая женщина, но любит гостей.

Впереди появился дом. Солнце склонилось к горизонту, лениво покатилось вниз и вскоре исчезло. Хью и не заметил, как стрелка старых ручных часов перевалила семь вечера и близилась к восьми.

— Долго же мы шли, — посетовал он, все еще поглядывая на часы.

— Пойдем, она не кусается, — засмеялась женщина, видя нерешительность своего мужа. — Ну, может быть изредка и то не больно. Ее дом находился в низине, сокрытый от дневного света несколькими высокими песчаными валами, что очень сильно контрастировало с бесконечно равниной по которой Хью и его жена шли все это время. Холод тут стоял очень сильный. Едва только солнечные лучи покинули землю, а само светило закатилось за горизонт, как по телу тут же ударил холод, заставивший мышцы непроизвольно сократиться. Двери отворились сразу перед ними, на пороге никого не было, стояла могильная тишина. Внутри все было обставлено как в обычном деревенском добротном доме: старинные шкафы, немного запыленные и заставленные до самых краев потрепанными книгами, напольные ковры, длинные оконные занавески и старинная утварь то там, то здесь появлявшаяся перед взором удивленного доктора, никогда не видевшего ничего подобного. Потом появилась и сама хозяйка дома. Женщина была молода, хотя следы возраста на ее лице не прятались за длинными черными волосами, упитанное, но не толстое тело, приятные женские формы и взгляд, который Хьюго запомнил сразу, понимая, что сейчас перед ним предстала женщина далеко не робкого десятка, но умевшая прятать свою силу за внешним видом хрупкой и слабой женщины.

— А вот и вы. Прекрасно! И за подарок спасибо.

Она приятно улыбнулась, приняла из рук женщины небольшой сувенир, после чего скинула на плечи черную прозрачную косынку, слившуюся с такими же черными почти угольными волосами и затем села на ближайшее старинное кресло. Она вела себя раскованно, но не позволяла лишнего, стараясь показать себя именно такой, чтобы вошедшие гости смогли проникнуться к ней.

— Вас никогда нельзя застать врасплох, — ответила женщина и села напротив. Ребенок так же успокоился, закрыл глаза и уснул, хотя всю дорогу капризничал и рвался с рук. — Заснул? Вы умеете действовать на детей успокаивающе.

— Это все мои дети. Хотя их сейчас нет дома, но даже так они умудряются влиять на людей, — потом она перевела взгляд на Хью и несколько секунд внимательно смотрела на него. Это было неприятно. Доктор чувствовал этот холодный, почти леденящий пронизывающий взгляд. Кожа стала гусиной, ноги онемели и даже когда ему захотелось сделать шаг и продвинуться чуть дальше, мышцы не слушались его. Нечто подобное он ощущал в Припяти и воспоминания того кошмара еще сильнее сковали и без того свинцовое тело.

— Я знала, что ты приведешь его. Это было ожидаемо.

— Что скажете? — спросила жена Хьюго. — Он ведь прекрасен.

— Для человека — безусловно. Но я слишком стара, чтобы оценивать красоту мужчин. Будь я немного моложе, глядишь, смогла бы отбить его у тебя, — потом она рассмеялась и голос ее звучно разлетелся по всему старинному помещению. — Но это лирика. Мне больше хочется поговорить с ним о другом. Сам то он знает зачем супруга привела его сюда, может догадывается?

Хью пожал плечами. Ноги все еще оставались ему неподконтрольны.

— В этом твоя и беда. Ты блуждаешь в собственных иллюзиях. Это похоже на сон — вроде бы реально, а вроде бы и нет. Потом ты просыпаешь, смотришь вокруг и опять задаешься вопрос — а правда ли это было со мной или быть может все привиделось.

— Вы следите за мной? — наконец смог выдавить из себя Хью.

— Не могу назвать это слежкой. Просто иногда ночью, когда заходит солнце, я люблю прогуляться по здешним местам. Вижу всякое: хорошее, плохое, люблю наблюдать за людьми. Вот и ты мне попался однажды. Я бы не обратила на тебя внимания, если бы ты так часто не заглядывал в «Киммер».

— Вы знаете Отца?

— Конечно, — твердо ответила Никта. — У нас много общего. Можно сказать мы близкие родственники, если в нашем случае вообще такое сравнение уместно.

— Почему?

— Мы редко видимся. Пусть кровь в жилах у каждого из нас родная, мы не можем позволить себе столь частых встреч и уединений, что положено вам простым. Я уже и забыла как он выглядит, хотя в молодости, еще будучи ребенком, он любил бегать вокруг этого дома. Шалости — его вторая натура. Потом он стал спокойнее, зачерствел, нашел в себе силы и ушел от меня, заперевшись в своем проклятом баре и почти никуда не выходя. Я не одобряю этого, но мальчишка вырос, хотя и выбросил свои дурацкие повадки вместе с возрастом.

— Вы знаете зачем я к нему приходил?

Женщина глубоко вдохнула. Платок немного сполз и чуть было не упал. Никта ловок подхватила его и вернула обратно на плечи.

— Конечно. И с этим ты пришел ко мне. Точнее твоя супруга привела тебя ко мне.

Жена поглаживала мирно спавшего у нее на руках ребенка.

— Здесь очень холодно. Я не могу пошевелиться.

— О, прости. — Никта встала со своего кресла и каменная тяжесть в ногах Хью исчезла почти моментально. Колющее тепло разлилось по его конечностям, возвращая жизнь в каждую онемевшую мышцу. — Я давно не топлю свой дом. Забыла когда это делала. Наверное, привыкла.

— Так что насчет Отца? — почувствовав надежду, Хью начал свой расспрос.

— Отец? А что с ним не так?

— Он не смог мне помочь.

— В этом нет ничего удивительного.

— Почему?

— Он мальчишка, — женщина вышла в соседнюю комнату и вскоре вернулась, держа в руках длинную черную шаль, потом передала ее Хью, сказав, что она согреет его. — Он любит играть. Ты видел всех этих девушек в его баре? Он говорил, что они помогают ему коротать одиночество. Его мало кто любит из-за его проделок. Было время, когда его жизнь висела на волоске, из-за того, что одна женщина попросила его об услуге. Если бы я тогда не вмешалась, кто знает чем бы все это закончилось.

— Вы уберегли его от смерти?

Никта одобрительно кивнула и снова опустилась в широкое кресло.

— Но мальчик усвоил урок и больше подобных ошибок не совершал, по крайней мере я о них не слышала. Они ведь такие эти мальчишки, все время норовят что-нибудь сделать, а потом, гордо надув щеки, скрывают все до последнего момента.

Спустя секунду тело Хью пришло в норму. Он вновь почувствовал силу в своих ногах и боль больше не донимала его.

— Раз уж пришел — говори чего ты хочешь.

Хью усмехнулся, но потом задавил идиотскую улыбку, сам того не понимая почему это сделал.

— Говорите, как джин из лампы.

— Ты проделал такой путь, так многое пережил. Тебе не приходило в голову, что кто-то может тебе помочь и без лишних условий?

— Нет, так не бывает. Не в этом мире. Я тоже не вчера родился, я понимаю, что ничего в жизни не бывает просто так.

— Замечательно.

— Я даже допускаю, что ни вас, ни моей жены, никого и ничего вокруг нас вообще не существует.

— Почему ты так решил?

— Я видел аварию со стороны. Прошло много лет, память многое сохраняет, но таких подробностей нет и в моей голове.

— Зря ты так. Твоя жена здесь, ваш общий ребенок спит у нее на руках. Что тебе мешает признать в увиденном божественное чудо? Время повернулось вспять, смерть отступила и твои родные вновь возле тебя. Подойти, потрогай ее, поцелуй, почувствуй тепло ее тела, посмотри как поднимается ее грудь, когда она делает вдох. Разве можно говорить об этом, как о просто дурном сне.

— Я ученый, мне нужно нечто большее, чем это.

— Эх… — она махнула рукой. — Не умеете вы радоваться простым доступным вещам. Вы все время все усложняете. Это судьба, злой рок всех ученых. Вы ставите недостижимые цели, а потом страдаете не в силах достичь поставленных результатов, ведь знания порождают скорбь и чем больше стремление постичь неизведанное, тем глубже и сильнее отчаяние от осознания никчемности собственного существования. Глупым всегда легче жить — они вообще ни о чем не думают.

Потом она натянуто улыбнулась и заговорила уже тише.

— Твой поиск обречен на провал, поскольку нет той силы, которая способна тебе помочь, разве что сын мой Фанат может что-то сделать, хотя я и сомневаюсь в этом. Но он неразговорчив, не любит гостей и подарков терпеть не может. Люди сторонятся его, хотя всем им однажды предстоит увидеть его. Обычно это ничем хорошим не заканчивается и все кто только может проклинают его, но что поделать, жизнь так устроена, что всем мил не будешь, кому-то приходится собирать на себе всю ненависть, которая только возможна. Но у вас есть много общего.

Хьюго вопросительно посмотрел на Никто.

— И ты, и он все равно продолжаете делать свое дело несмотря ни на что. Он любит одиночество, и тебе не свойственно собирать вокруг себя толпы людей. Я всегда считала, что Фанату когда-нибудь это надоест, но спустя какое-то время смирилась. Он понял свое предназначение и молча следует ему уже много лет. Что же касается тебя… ты такой же. Разве есть более безумные люди, чем одержимые своей идеей ученые, а?

Хьюго улыбнулся.

— Вам многое про нас известно.

— О-о-о, я и не такое могу тебе рассказать, жаль что у тебя нет времени на это.

— Так что на счет моей просьбы?

Она глубоко вдохнула.

— Я бессильна. Тебе нужен Фанат. Не знаю как ты сможешь с ним договориться, да и захочет ли он общаться с тобой вообще, но свою часть работы я сделаю как надо — я сведу вас.

— Когда?

Никта пожала плечами.

— Кто знает. Он вечно занят. Постоянно погружен в работу. Грязную, неприятную, но ведь кому-то надо ее делать, правда?

— Не понимаю о чем вы.

Она ухмыльнулась.

— Все придет со временем. И он тоже. Не торопи события.

— Профессор сказал, что я должен торопиться.

— Иванов? Не слушай его. Он слишком стар, поэтому ценит время немного больше, для него оно течет быстрее, чем для остальных. Это парадокс возраста — чем старше становимся, тем больше его не хватает нам. Не торопись. Пусть все течет своим чередом. Однако и тебе кое-что необходимо усвоить: то, что ты стремишься познать гораздо сложнее, чем ты думаешь. Это территория других сил, другого порядка. Там числа не имеют значения, там время бежит по-другому. Там запросто можно забыть кто ты и для чего прибыл. Это омут. Может когда-нибудь тебе станут понятны мои слова, но сейчас я вижу ты в недоумении.

Ребенок продолжал крепко спать никак не реагируя на все продолжавший звучать громче и громче голос уже немолодой, но все еще хорошо выглядевшей женщины. Супруга отрешенно поглядывала в окно. Солнце окончательно спряталось за горизонтом и последние лучи небесного светила утонули в наступившем мраке.

— Всякое можно постичь, но не всегда оно идет на пользу.

— Вы слишком часто меня предупреждаете словно отталкиваете меня от задуманного.

— Скрывать не буду — это очень опасно. Но ты мне нравишься. Мне даже понятно почему ты так рьяно стремишься заполучить это знание. Но тебе стоит дважды подумать нужно ли оно тебе.

— Я хочу вернуть свою семью, — прошептал Хьюго, повернув взгляд в сторону своей жены.

— Но ведь они и так здесь, — удивленно ответила Никто.

— Нет, — холодно отозвался доктор. — Это не они. Я знаю это. Это все бред. Дурман. Очень явный, почти неотличимый, но все еще зыбкий, как песок. Ты вроде держишь его в руках, а он все равно просачивается сквозь пальцы. Мне нужно нечто большее, чем это.

— И как далеко ты готов зайти?

— До самого конца.

— Это может быть чревато.

— Черт с ним. После смерти семьи меня уже мало что держит на этом свете. Я хочу…

Хьюго встал на ноги, выпрямился и подошел к Никто.

— Я хочу увидеть их. Не этот мираж, настоящих. Живых.

Женщина молча провела его взглядом и только когда ее и его взгляд встретились, ответила.

— Тебе определенно нужно к Фанату. Я поговорю с ним. Устрою вам встречу. Он будет чертовски зол, что я отвлекаю его от работы, но для меня он сделает исключение.

— Когда?

— Он сам тебя найдет. Будь готов и не торопись. Всему свое время.

Ребенок проснулся. Громкий плач смешался с детским плачем, разлетевшимся во все стороны, как осколки после взрыва.

— Мой маленький. — Никто подошла к нему и взяла на руки, — ну разве он не прелесть, Хью. Все что тебе нужно уже рядом с тобой. Не будь дураком, соглашайся! Второго раза может и не быть.

— Я хочу встретиться с Фанатом.

— Тихо-тихо, мой маленький…

— Вы слышали меня!?

— Ты увидишь его. Бог ты мой, Хью, ты первый человек, который так упорно ищет с ним встречи, надеюсь, что когда он явится к тебе, ты не передумаешь, ведь он не любит пустых разговоров и уж тем более бессмысленных встреч.

Потом она замолчала и вместе с ней замолчал и ребенок.

— Утро вечера мудренее. Иди домой, Хью. Ты получишь желанную встречу. Совсем скоро. Очень скоро.

VII

Часы пробили чуть позже половины седьмого. Солнце еще едва-едва показывалось из-за горизонта, а рабочая группа, возводившая соседний небоскреб, уже собиралась на строительной площадке, раскладывая принесенный инструмент на недостроенной части и готовясь к началу рабочего дня.

Мастиф лежал рядом. Косматая морда упиралась в грудь Хьюго, в полудреме пытавшегося наконец заставить себя подняться с кровати и продолжить работу.

Прошлая ночь прошла в поисках нужного ингредиента. Вернувшись к себе в кабинет, получив заверение от Никто, доктор словно воспрял духом, предчувствуя скорую встречу с, наверное, самым важным человеком, ответы от которого в обязательном порядке должны были помочь ему в поисках нужного вещества.

Сил почти не было. В груди жутко болело, голова кружилась и даже сейчас, когда он таки сумел подняться и сесть на край потрепанной кровати, в глазах резко потемнело. Давление давно беспокоило его, сердце трепыхалось в груди, вена на лбу вздулась, как почка весной. Хотелось есть, пить, спать; хотелось всего и сразу, однако ноги, управляемые какими-то иными силами, потащили мертвецки уставшего доктора прямиком к лабораторному столу.

В кабинете царил хаос, мерзкий табачный дым въелся, казалось, во все, что только можно. На полу валялись разорванные бланки, исписанные неразборчивым почерком листы, остатки еще недавно целых и полных колб и мензурок, кое-где виднелись беленькие пилюли сильнодействующего обезболивающего, упаковку которого Хью давно хранил в своем запирающимся на кодовый замок сейфе.

Сомнения тут же закрались в его сознания. Пройдя чуть дальше вперед и выйдя через вторую дверь в ванную комнату, он увидел раскрытый медицинский сейф, вмонтированный в стену на уровне головы. Там он всегда хранил самое важное и нужное. Здоровье давно уже не было тем, что раньше и кое-какие медикаменты, выдававшиеся исключительно по рецепту нарколога и психотерапевта, давно ему были запрещены. Их можно было достать в обход всех санкций и условностей, и, чего греха таить, Хью несколько раз позволял себе подобное еще во время работы в Коллегии, но те времена прошли и нынешнее положение доктора не давало ему особых привилегий как раньше, отчего прежние поставщики отвернулись от старого клиента, предпочтя ему более надежных и финансово стабильных.

Теперь же последние запасы опустели. Голова заныла еще сильнее, стоило ему только глянуть на знакомые пилюли, после чего к горлу подкатил комок, вызвавший непреодолимое желание согнуться к унитазу и изрыгнуть из себя то немногое, что еще находилось в желудке.

Вернувшись, он тяжело сел за стол. Пепельница была полна под завязку, кругом грязь, пятна от разлитых реактивов, порванные клочки бумаг и различных документов. Все оказалось уничтожено. Намеренно ли или как-то иначе, доктор вспомнить уже не смог. Удивила лишь целостность одного-единственного листа, где сверху на греческом было написано «ΔΚΝΨ». Вся остальная же часть оказалось пустой.

Вскоре проснулась и собака. Потряхивая мордой, она тихо вошла в кабинет и, поднявшись на задние лапы, залезла на соседний стул, зевнув и продолжая облизываться пока Хью не обратил на него внимания.

— Голоден? Сейчас что-нибудь приготовлю, — сказал он и встал из-за стола.

Несколько минут он смотрел как собака медленно поглощает сухой корм, уткнувшись мордой в глубокую миску, изредка поднимая взгляд, чтобы потом снова нырнуть за едой. Затем подошел к телефону, набрал нужный норме и стал ждать, когда на небольшом экране появится знакомое лицо.

Профессор отозвался почти сразу.

— Черт возьми, Хью, где ты пропадал?

— Все нормально.

— Нормально? Я заходил к тебе, но никто не открыл дверей.

— Когда?

— Вечером.

— Да-да, — Хьюго потер лоб: головная боль не собиралась исчезать.

— Плохо выглядишь, — подытожил профессор.

— Я целую ночь работал как умалишенный, все пытался что-то найти.

— И как результат?

— Утром я обнаружил все разорванным и разбитым.

— Это похоже на тебя.

— Правда, есть еще кое-что.

Наступило молчание. Хью отложил трубку, вернулся в кабинет и принес с собой тот самый листок бумаги, указав на выдавленные греческие символы. Профессор быстро посмотрел и легонько, почти с надеждой, улыбнулся.

— Значит нашел?

— Сложно сказать, я почти ничего не помню.

— То есть как?

— Наверное, я слишком заработался. Память будто бы обрезало.

— Ты не помнишь, что было прошлым вечером?

Хьюго отрицательно покачал головой.

— Бред какой-то, — махнул профессор и вскоре добавил.

— Ты принимал какие-нибудь препараты?

Сначала это вызвало у доктора страх. Он даже почувствовал его всем своим телом, как мальчишка, пойманного на краже яблок, которого допрашивали взрослые о его участии в этом деле. Потом на смену страху пришло недоумение. Почему он меня спрашивает об этом? К чему все это? Разве я так плохо выгляжу, что меня можно подозревать в подобном?

Но вскоре ушло и это. Осталось только безразличие.

— Кое-что из обезболивающих, — ответил доктор, ожидая особой реакции профессора. Но ее не последовало, что еще больше дало повод для сомнений.

— Раз уж ты позвонил и все складывается подобным образом, то у меня есть кое-что тебе сказать.

— Слушаю.

— Помнишь лечебницу, куда мы так и не попали?

— Конечно.

— Я говорил, что там содержится нужный нам пациент, но ввиду особых условий нам отказали в доступе. Так вот, кое-что мне все-таки удалось сделать. Я говорил с людьми, которые непосредственно участвовали в этом проекте и один из них: полковник Чудов, дал согласие побеседовать с нами. Это все странно, но другой зацепки у нас пока нет.

— А кто он такой?

— Он руководил вторым научным отделом, расформированным почти сразу после закрытия проекта. Ему восемьдесят два, он на пенсии и… и он скоро должен умереть.

Последние слова заставили Хью напрячься.

— Я не понимаю.

— У него рак. Особая форма, вызванная по всей видимости участием последнего в группе добровольцев в южной части африканского континента. Полвека назад там проходили испытания с боевыми отравляющими веществами. Там что-то произошло, эвакуировали в первый день лишь самих ученых, военные остались еще на два дня, после чего забрали и их. Была реабилитация, но всю гадость вытравить не удалось, вот и результат.

— Как вам удалось его убедить?

Иванов холодно улыбнулся.

— Перед смертью все мы так или иначе каемся в чем бы то ни было. Я попросил его убедить открыть нам доступ в лечебницу, но тот сказал, что хочет поговорить обо всем лично и желательно как можно скорее.

Хьюго выпрямился, ожидая, что профессор скажет выходить прямо сейчас.

— Ты правильно думаешь, Хью. Нам нужно встретиться с ним. Может он расскажет чуть больше, чем мы знаем, а в нашем случае это куда лучше, чем ничего.

И они встретились. В небольшом загородном доме вдалеке от проложенных многополосных магистралей и шумных подземных станций, город-спутник развивался далеко от этого места, хотя шум от продолжавшего расти мегаполиса нет-нет да достигали этого спокойного места, все же здесь было тихо как в могильном склепе, отчего иногда тут становилось не по себе.

Хью видел фотографию офицера в небольшом портмоне, которое профессор всегда вощил с собой и где хранил все самое важное и нужное, что могло понадобиться старому и больному человеку в его возрасте. И среди таблеток и пилюлей Хью увидел полного, даже слишком, человека, явно страдавшего к своему возрасту лишним весом. Какого же было его удивление, когда на медицинском кресле в сопровождении медсестры и трубок, тянувшихся от передвижного и закрепленного к инвалидному креслу штатива, яму представился высохший до костей мужичок, давно не напоминавший бравого солдата с идеальной выправкой и прямым холодным взглядом. Он действительно умирал и рак сжирал его изнутри, поглощая живительные силы с невероятной скоростью.

В комнате их оставили одних. Медсестра вышла в соседнее помещение, предварительно дав выпить приготовленное лекарство и унеся с собой использованные микстуры и пластмассовые стаканчики. Несколько раз он пытался начать говорить, потом прерывался на кашель, после чего все начиналось вновь. Его слабость давила его и ценой огромных усилий тому все-таки удалось заговорить.

— Все ни к черту, хорошо хоть так я смогу еще протянуть.

Профессор встал со своего кресла и подошел к больному офицеру, таявшему на глазах, но пытавшемуся держаться как можно уверенней.

— Я знаю кто ты. Знаю кто он. Не надо представляться — это только отнимает время.

Хью наклонился вперед.

— Записывать тоже не нужно. Нам говорили, что память хранит все, просто иногда это лежит так глубоко, что мы не в силах без посторонней помощи вытащить это. Ты запомнишь все, что я скажу. Может завтра и забудешь часть из этого, но поверь, там это останется. — Он подтянул правую руку и указательным пальцем указал на свой высокий лоб.

— Вы участвовали в том эксперименте? — осторожно спросил Хью.

— Тогда он назывался «Монолит». Первые попытки, робкие шаги в неизведанность. Мы были первопроходцами в том мире и что сказать, хех, это было необычайно интересно.

— Неужели все действительно можно материализовать.

— Ого! — он закивал головой. — Не торопи события, мальчик, все по порядку. Но забегая вперед, я скажу, что многое из того, что нам открылось перевернуло с ног на голову предыдущие представления о нашем мире о том, что окружает его со всех сторон. Это может звучат странно, даже кощунственно по отношению к тем знаниям, к тем догмам, фундаментальных законам на которых зиждется наше представление о мире, но все рушится, когда перед глазами восстают из мертвых тех, кто почил давным-давно и уже перестал быть частью нашего мира. Это удивительно! Ты видишь свою мать, отца, неродившихся детей, руками врачей сгинувших в абортарии, потом смотришь им в глаза и не можешь ничего сказать. Это было так ярко, так очевидно, что не было силы, что могла бы опровергнуть все это.

Он снова громок закашлял.

— Среди нас были скептики, они упирались до последнего, пока своими глазами не увидели тех, кто был мертв много лет назад. Когда рука соприкасается с рукой другого, когда ты чувствуешь тепло, дыхание, слышишь неподдельный смех, а вернувшись оттуда еще долгое время не можешь поверить во все это, кажется, что несколько миров соединились в единое целое и ты словно заплутавшая молекула в неведомом организме, ищешь выход из этой ситуации. Люди сходили с ума. Потери были такими, что вскоре от добровольцев не осталось и следа. Журналюги обивали пороги, требовали деталей, кое-какая информация просочилась в СМИ и нам потребовалось засекретить всю информацию. Кто еще мог держать клятву навсегда замолчали, кто потерял рассудок закончил жить в психиатрической лечебнице. Я знаю, что вы наведывались в одну из них. Забудьте! Туда вы не получите доступ, слишком многое может вылиться на свет и тогда объясняться придется тем, кто не любит оправдываться за прошлые прегрешения.

Профессор начал записывать.

— Это все началось с простой гипотезы. Все мы психи в какой-то степени, всем нам свойственно верить в чудеса, в параллельные миры и прочую лабуду, которая никогда не найдет подтверждений. Такой гипотезой была и эта. Профессор знает о чем я говорю. Когда ты ученый, за твоими плечами годы фундаментальных исследований и практических опытов, нести чушь с трибуны Коллегии не мог позволить себе никто, а это и было чушью. Одна лишь огласка, невольное слово в попытке хотя бы попытаться найти истину, которая, как известно, всегда рядом, можно было навлечь на себя порицание, отмыться от которого было бы уже невозможно. Все боялись, боялся и профессор твой, вот только ты почему-то не боишься. Хотя… я знаю в чем сила этой напористости — тебе банально уже нечего терять. Я читал твое досье, у меня есть хорошие друзья, которые подсобили со сбором информации и ты мне сразу напомнил одного из тех, кто работал с нами в то давнее время. Он шел до конца, стремился ко всему, что так или иначе приближало его к разгадке, потом он свихнулся, слетел с катушек как тогда говорили. Он упирался не долго, врачи и медикаменты быстро сделали из него овоща, не способного ни к чему кроме нечленораздельных фраз и слов, сплетавшихся словно в пьяном угаре. Его судьба должна быть тебе предупреждением.

— Я не бояться сюда пришел, — возразил Хью.

— Вижу, — рассмеялся офицер и тут же разразился истошным кашлем. — Ты хочешь узнать как получить то, что удалось нам, я прав?

— Да, хочу.

— Тебе понадобится много сил. Препараты лишь часть головоломки, есть нечто большее, чего нельзя достигнуть химическими процессами.

— И что это?

Он тяжело вздохнул.

— Наши ученые называли это «Z-состоянием». Момент окончательного эмоционального угасания, когда в единой пиковой точке сходятся стресс и покой; противоположности компенсируют друг друга и нейтрализуют, одновременно приводя организм и сознание в такой режим, когда реальность и нереальность для него становятся одинаково неразличимыми. Это настолько сложный процесс, что путь к его реализации лежит через множество побочных эффектов, когда подопытный может свихнуться, потерять сознание, память, чувство реальности, забыть какой сегодня день, год, свое имя, домашний адрес и другие казалось бы привычные вещи. Вероятность всегда была очень высокой и лишь единицы могли без ущерба своему здоровью достичь конечной стадии, увидев то, что сокрыто от простых людей. Результаты всегда повергали нас в шок. Никто не верил, что подобное вообще возможно, но люди, достигшие этой точки, не просто верили в происходящее, они были частью этого происходящего, отчего иногда было трудно вернуть их обратно.

— Это опасно?

— Конечно! Состояние резкого выхода из вторичной реальности была похожа на кессонную болезнь. Только если в этом случае помогает барокамера, то здесь никто толком не понимал как избавить людей от мучений.

Хьюго посмотрел на профессора.

— Это правда? — задал вопрос доктор.

— От нас скрывали многие детали тех экспериментов. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть сказанное офицером.

Наступило неловкое молчание. Несколько секунд все трое сидели молча друг напротив друга, переглядываясь и не зная что сказать.

— Твоя семья погибла и ты пытаешься снова ее увидеть. Ты хочешь сделать то, что когда-то мы провернули в наших лабораториях?

— Да, а вы сами не боитесь последствий?

Он безразлично пожал плечами.

— Мне уже нечего бояться. Что должно было случиться — случилось. Осталось лишь принять неизбежное. В какой-то степени ты похож на меня, тебе не ведом страх, ты уперт как баран, идешь своим путем несмотря ни на что.

Он улыбнулся, покашливая и вздрагивая на инвалидном кресле.

— Я расскажу тебе все, но ты вряд ли будешь доволен. Путь к твоим близким не будет легким, но это уже тебе решать.

— Я готов.

— Было бы странно придя сюда сказать иначе.

И он говорил. Очень долго, разжевывая каждую мелочь в своем рассказе не останавливаясь даже тогда, когда грудь начинала разрываться от напористого сухого кашля. Все вплоть до мельчайших подробностей, описывающих события тех давних лет. Несколько часов монотонной информации о подопытных, смертях, сошедших с ума и постигших той точки, за которой открывался новый мир.

VIII

— Да-да-да, я понимаю о чем ты говоришь, — говорил продавец. — Но это очень редкая вещь, сказать честно, я давно сам не слышал, чтобы кто-нибудь умудрился синтезировать эту вещь кустарным способом.

Он закурил и почесал залысину на своей голове. В баре в это время было очень многолюдно. Несколько десятков человек только на танцполе кружились в дурманящем аромате висевшего в воздухе сиреневого пара, приводившего посетителей в состояние близкое к экстазу. Разрешенные только совсем недавно эти химические испарения не вызывали критического привыкания как предыдущие версии этого дурмана, но могли использоваться и в медицинских целях в качестве анестезии. Здесь же царил настоящий мир удовольствия и сексуального наслаждения, когда десятки людей: мужчин и женщин, даже не прикасаясь друг к другу получали такое возбуждение, что многие из них не выдерживая наплывая ощущений падали в обморок прямо на танцполе.

— Это называется «voluptatibus indulgere».

— «Предаваться удовольствиям» — сказал Хью, припоминая свои познания в латыни.

— Неплохо, — удивленно посмотрел на своего клиента продавец. — Давненько не видел никого, кто еще знает латынь.

— Профессия обязывает.

— Ну так что? — он наклонился вперед. — Я могу попытаться, но это будет стоить денег. Не хочу никого обижать, но дело это, как бы это тебе сказать, незаконное. Этот список, — он потеребил пальцами лежавший на барной стойке клочок бумаге, на котором было написано все, что было необходимо Хью, — равносилен расстрельному приговору. За такое можно даже до здания суда не доехать, как тут сразу окажутся бойцы из «Альфы».

— Я прошу невозможного?

— Ну-у-у, — потянул вопросительно продавец — и да, и нет. Кое-что можно добыть без проблем, но вот последние два ингредиента — это что-то из разряда найти девственницу в столичном борделе. Да и странно все это. В бытность, когда государство еще не растоптало наших ребят и химикаты спокойно курсировали по внутренним каналам, у нас работал химик — настоящий самородок. Его выперли из университета, когда тот умудрился прямо во время занятий создать один из сильнейших стимуляторов за последние лет тридцать, потом принять его, словить приход и чуть не подохнуть на руках у преподавателя. Он любил называть себя алхимиком, потому что считал, что процесс создания любого вещества — это магия. Волшебство, которое под силу далеко не всем. И чего греха таить, когда мы подобрали его еле живого возле мусороперерабатывающего завода, многое из того что он делал действительно казалось нам чем-то запредельным. Его руки и мозг, который управлял ими, могли синтезировать все, что угодно. Любой препарат, любые медикаменты, стимуляторы, дурман, блаженство от которого побуждало людей идти на все, чтобы ощутить это наслаждение снова. Он требовал только одного — исходных материалов, но вот когда правительство взялось за нас с полной силой, ребят разбросало по всем уголкам этой страны.

— Ты знаешь, где его найти?

— Конечно. В Витебске на Мазуринском кладбище. Вроде как там его могила.

Хью потянул к себе стакан с выпивкой и проглотил почти все до последней капли.

— Черт, — закашлял доктор.

— Чего ты? — продавец похлопал Хью по плечу. — Все нормально. Посмотри на вещи слегка с другой стороны. Ты же гонишься за иллюзией. Вот к примеру они, — он указал на толпу танцевавших в сиреневом тумане людей. — Они получают здесь все и совершенно законно. Государство не смогло нас раздавить до конца, а все что не можешь победить нужно возглавить. Эта сиреневая дымка, которую мы между собой называем «Кошачьей мятой», есть тому подтверждение. Законное наслаждение, дурман, который не убивает, не травит организм, он лишь погружает тебя в то состояние, когда тебе было хорошо и приятно, когда заботы оставались позади и все самое лучшее наполняло тебя до самых верхов.

Хью обернулся. И правда — они были счастливы. Их лица были освещены настоящей, искренней улыбкой. Такой, которую нельзя было сымитировать или подделать. Они были счастливы и продавец настойчиво предлагал ученому окунуться в этот туман.

— Все пройдет, — говорил он, — любая боль, тревога. Все это останется позади. Туман вытянет из тебя старые воспоминания и наполнит разум новыми впечатлениями. Поверь, — продолжал он, — еще никто не уходил отсюда разочарованным.

И Хьюго поддался. Сделав всего несколько шагов, он погрузился в светившийся магическим светом туман, окутавший его с ног до головы. Сделал вдох, потом еще один, выпустил через ноздри и в мгновение ока ощутил как блаженство начало растекаться по всему телу. Сначала задрожали ноги, за ним волна приятных ощущений начала подниматься все выше и выше, охватывая грудь, шею, ударила пьянящим головокружением в мозг и только после этого резким рывков вернулась в пах.

Он застонал, музыка врезалась в барабанные перепонки и тело словно кукла на веревочках у кукловода затряслось в конвульсиях и резких движениях. Он танцевал. Впервые за много лет музыка доставляла ему удовольствие, невероятные чувства управляли им и он не смел им сопротивляться.

Вокруг толпились люди. Кто-то заходил внутрь, кто-то словно рыба выныривал из расползавшегося во все стороны сиреневого тумана, и конца и края не было этому бесчисленному людскому потоку.

Он мало обращал на них внимание — его разум был в плену у наслаждений. Маленькие и большие, они наскакивали на него поочередно, не давая Хью испытать все удовольствие сразу.

Такого прилива ему не удавалось получить никогда. В какой-то момент он сумел открыть глаза. Так широко и быстро, что не сразу смог распознать перед собой жену, стоявшую сейчас обнаженной прямо перед ним.

Она обняла его, обхватила руками и крепко прижала к себе. Он ощутил ее упругую грудь, почувствовал теплое дыхание и звук бившего сердца.

— Ты здесь и я тоже, — говорила она. — Давай не будем откладывать все на потом.

Они упали прямо на пол, головокружение усиливалось, чувства обострились и каждое прикосновение к женскому телу приводила его на вершину самых острых ощущений.

— Ты жива?

— Конечно, — улыбнулась женщина. — А когда я умирала? Я всегда была рядом с тобой.

И они слились в безмолвном поцелуе посреди танцпола, среди вспотевших тел других мужчин и женщин. Сплелись, как две змеи. В сторону полетела одежда, где-то упали рубашка и галстук. Он забыл обо всем, когда она взяла верх над ним и в самый последний момент запрокинул голову не в силах больше держаться.

Музыка громыхала, стучала ударная установка. Светомузыка скользила по пространству, искажаясь в сиреневом тумане в причудливые изображения и блики. Он видел все это в перевернутом состоянии и совершенно не пытался что-то изменить. Она двигалась в такт звучавшей низкой музыке. Делала это все быстрее и быстрее пока силы не закончились у обоих. Потом легла ему на грудь, поцеловала и осталась лежать так до самого последнего момента, когда пресыщенный удовольствием разум не отключился, заставив Хьюго провалиться во мрак безмятежности, где ему было уже все равно.

Проснулся он от холода, леденящего сковывающего все живое холода. Сказка закончилась. Хью лежал на улице прямо под дождем у свалки мусора от которой несло чем-то противным, сгнившим много-много недель назад. Одежды не было. Его обнаженное, исцарапанное чем-то острым тело оказалось измазано грязью и прилипшими кусочками газет. Вокруг никого не оказалось. Наполненная белым паром улица, утопала в грязи, мусорных пакетах, но была бедна на людей. Огромные неоновые вывески освещали это проклятое место и нет-нет над головой проносились рекламные билборды, светившиеся в это время суток, как новогодняя елка.

Жутко болела голова. Во рту мерзким привкусом все еще отзывалась «Кошачья мята», желудок постоянно сжимало и Хьюго понимал, что вскоре его должно было вырвать. Ждать долго не пришлось. Когда он поднялся все его нутро изрыгнуло из себя то немногое, что еще оставалось внутри. Какие-то мелкие кусочки еды, не переварившийся бифштекс, приготовленный в тот день и какая-то сиреневая дрянь, попадание в желудок которой он так и не смог себе объяснить.

Подул холодный ветер, дождь с каждой секундой усиливался и оставались мгновения, когда его полностью накроет шквал ледяного дождя. По близости не оказалось ничего, куда можно было бы спрятаться и переждать непогоду. Ночь в городе особенно была опасной, а в такой ливень никто и никогда не захочет ему помочь.

Он попытался подняться во второй раз, посмотрел на то место куда вывалилась изо рта сиреневая рвота и проследил взглядом как она разбегается во все стороны, уводимая в сливные каналы специальные желобами, где в дождевой поток становился особенно интенсивным.

Отсюда была лишь одна дорога. Он припоминал это место, когда пролетал над ним на «люфтвагене», но не мог вспомнить как много времени ему понадобиться выбраться отсюда до дороги. Прошел около тридцати метров, обхватив свое голое тело руками и сгорбившись, пытаясь сохранить тепло внутри тела. Потом остановился под навесом и стал ждать. Чего? Он сам толком не понимал. Улочка казалось ему бесконечной. Другого пути отсюда не было и почему-то именно сейчас ему захотелось плакать.

Дверь позади него распахнулась. От внезапности Хью отскочил вперед, опять попав под проливной дождь, и как ошпаренный опять запрыгнул под навес.

Женщина в дождевике смотрела на голого мужчину с непередаваемым удивлением, не понимая говорить ли ей или просто держать взгляд, как будто от этого и ей, и ему сразу станет легче.

Из открытых дверей повеяло легким теплом. Подавшись вперед, Хью представился, попытался извиниться, но шум дождя заглушал слова охрипшего и озябшего ученого. Он подался еще немного вперед и заглянул в открытое помещение.

— С вами все в порядке? — спросил она, слегка поднимая капюшон своего желтого дождевика. — И почему вы голый?

Он снова попытался что-то сказать, но от холода язык во рту остался неподвижен, а зубы тряслись так сильно, что шум от этого, как ему казалось, должны были услышать даже на соседней улице.

— Мне нужна помощь. Я могу войти?

Женщина осторожно отступила в сторону, давая мужчине пройти вперед, потом подождала когда он войдет и следом шагнула в помещение.

Вода стекала потоком с его голого тела, скапливаясь в одну большую лужу у него под ногами. Это было теплое просторное помещение, где почему-то пахло корицей. Вокруг лежало много вещей в основном женских, а у дальней двери в подсобное помещение оказались разбросаны десятки пар женской обуви.

— В такое время здесь мало кого можно увидеть, особенно во время ливня.

Она принесла длинное банное полотенце и передала его Хью.

— Присаживайся, я сейчас приготовлю чай.

Мужчина сел на стул возле стола, подождал пока женщину скроется в другой комнате и быстро обтер голову и тело, не дожидаясь когда женщина вернется. Мышцы слегка вздрагивали, все еще вспоминая где они только что были, потом все успокоилось и тепло вновь вернулось в его тело.

Женщина возвратилась с металлическим подносом, на котором дымилась чашка чая и лежало несколько сухарей. Признавшись, что сейчас у нее ничего нет из лакомств, она села напротив, скинув дождевик на деревянную тумбочку вместе с резиновыми перчатками.

— Как тебя зовут и откуда ты здесь взялся?

Хью произнес свое имя, с удовольствием проглатывая приятный напиток, потом попытался рассказать что случилось, но на моменте встречи со своей женой осекся. «Он же мертва» — сказал он про себя очень неуверенно. Потом продолжил, заявив, что перебрал с алкоголем, после чего его обобрали буквально до нитки.

— Бывает, — снисходительно ответила женщина, облокотившись на стол. — У нас такой район, что всякое может случиться. Всякие люди тут проживают, хотя милиция за нами постоянно приглядывает не проходит и месяца чтобы кого-то не побили, не ограбили, не угнали машину или что-нибудь еще.

— Я очень вам благодарен.

Она махнула рукой.

— Ничего страшного, хотя признаться честно, увидев вас голым, я слегка опешила.

— Вы так и не назвали свое имя.

— А… да, точно. Просто у нас не часто бывают гости и я совсем забыла представиться. Меня зовут Нестра. Это вторая часть моего имени, потому как все вместе это труднопроизносимо, да и кому это понадобится, когда ты первый человек за почти полгода, кто решил вот так вот заглянуть к нам домой.

Тут Хью положил чашку на стол и вновь посмотрел на обувь у второй двери и женские вещи.

— Ты живешь не одна?

— Нет. Есть сестры, но они постоянно работают. Вкалывают круглыми сутками безвылазно в своей комнатушке.

— Чем они там так заняты?

— У нас под землей генератор. Эта железяка снабжает теплом и электричеством половину квартала. Правда греется как зараза, вот и вынуждены все время охлаждать. Строители провели под землю водопровод от ближайшего водоема, а носить приходится моим сестрам.

— А больше некому?

Она пожала плечами.

— Если бы. Да вот только никто даже за самые большие деньги не решится нас подменить. Кто захочет переезжать в это чертово место, чтобы день и ночь таскать в своих руках воду. Эта наша судьба. К сожалению.

Затем она встала, с грустью вздохнув, и направилась к той самой двери за которой вскоре скрылась, прикрыв его самую малость. Послышались звуки. Голоса женщин вылетали из подземелья, жалостливым стоном становясь немного громче, когда они оказывались наверху.

Хью поднялся, осторожно подошел к двери, обмотавшись полотенцем, приоткрыл дверь еще сильнее и звуки вдруг стали громче. Им было больно. Он слышал тяжелое дыхание каждой из тех девиц, что находились внутри. Это непередаваемое чувство скорби, что возникло в душе ученого. Почему-то он шагнул в темноту совершенно не думая, что последует за этим дальше. Несколько секунд спускался в полном мраке, пока босые ноги не ощутили каменный холод подземелья и все его тело опять не задрожало.

Вдалеке, чуть дальше от двери горело несколько тусклых ламп. Грохот генератора не мог заглушить стон женщин. Он видел как они набирали воду из проржавевшей от сырости трубы в пятидесятилитровые емкости из-под краски и несли в каждой руке по одной, сгорбившись словно старухи, потом, дойдя до широкой воронки-охладителя, выливали все содержимое. Несмотря на колоссальное количество воды и то время, что Хью наблюдал за ними, емкость так и не наполнилась до краев. Шли минуты, десятки минут. Он дрожал, терпел холод и озноб, но все ждал и ждал, когда совсем молодые девушки наконец присядут отдохнуть от тяжелого труда, но так и не дождался этого, развернувшись и ступив обратно на лестницу. Оборванные, грязные, почти потерявшие былую красоту, они тем не менее продолжали работать. Уже наверху он думал над тем, что увидел.

Потом вошла Нестра. Натянув на лицо сухую и бесчувственную улыбку, она села напротив и предложила еще чая.

— Нет, спасибо.

Он склонил голову. Высохшие волосы грубы растрепались на его голове и он всячески пытался поправить их, разглаживая руками. Хотя он и делал вид, что совершает все это ради прическу, на деле его терзали сомнения. Увиденное очень сильно запало в его душу и ему хотелось помочь.

— Тебя что-то мучает? — спросила Нестра, слегка наклонившись вперед.

— Да так, ничего особенного.

— У меня как раз есть кое-что на этот случай.

Она опять встала, но не пошла в соседнюю комнату, а потянулась в маленький шкафчик наверху, где среди множества мелких баночек нашлась одна непрозрачная, где по ее заверениям было то самое лекарство.

— Несколько капель в чай и ты забудешь все что было в прошлом.

— Это успокоительное? — спросил Хью.

— Очень сильное.

Она передала баночку ученому и тот прочитал нацарапанное на ней слово.

— Лета.

— Это источник загородом. Время от времени паломники набирают воду оттуда, что успокоить нервы и забыть прошлые обиды. Ты ничего не почувствуешь, ну разве что умиротворение. Станет легче, поверь мне.

Несколько капель поочередно упали на дно его опустевшей чашки, после чего женщина взяла ее и направилась в соседнюю комнату, откуда вернулась с чаем.

— Размешай. Пусть маленький водоворот в этой чашке утянет с собой все обиды прошлого и плохие воспоминания.

— Я забуду все?

— Абсолютно.

Она пододвинула чашку поближе к Хью и вновь села напротив. Дождь за окном начинал стихать. Капли перестали барабанить по металлическому карнизу и кое-где даже появились первые люди. Бездомные вывалились на улицу в поисках еды, одежды и прочего пригодного для ношения и употребления мусора, что складывался несколько дней подряд под окнами многоэтажных домов.

— Мне нужно как-то добраться домой.

— А где ты живешь?

Она рассказал.

— Далековато для голого и босого человека.

— Вот и я об этом, — потом Хью замолчал на секунду, — у тебя не найдется какой-либо мужской одежды? Я все верну как только доберусь. Заплачу хорошие деньги за помощь.

Женщина улыбнулась и повернулась к разбросанным по комнате женским вещам.

— К сожалению ничего другого у нас нет. Я же говорю — гостей у нас почти не бывает, а сестрам мало что нужно, работая там внизу.

— Может что-нибудь из их личных вещей, — капитулируя сказал Хью. — Не идти же так.

Она вздохнула, подошла к вещам и начала перебирать все то, что было перед глазами. Кое-что удалось найти на «верх», но вот с низом оказалось все куда хуже. Женщины не носили брюк и среди сплошных юбок не нашлось ничего, что можно было предложить мужчине. В конце концов, обмотавшись всем возможным, чего женщине было не жалко отдать, Хью встал из-за стола так и не притронувшись к напитку.

— Ты даже не попробовал.

Он остановился у входа, поглядывая как дымить горячий чай, внутри которого его ждал покой.

— Спасибо, но не сегодня.

IX

— Это Лена, Хью, ты скоро?

Машина припарковалась прямо у него под домом. Выглянув с балкона, ученый попытался разглядеть среди многочисленных маленьких точек внизу ту самую, что сейчас ждала его появления. Момент настал, ему необходимо было выйти и сказать ей все и покончить с проклятым прошлым и теми поступками, что привели его семью на грань развода.

Неспешно одевшись, поправив жеванный серебристый галстук, он вышел за дверь и закрыл ее, даже не проверив все ли было при нем. Затем спустился по лестнице и уже у самого выхода посмотрел назад.

Дела в семье катились в ад. Настолько стремительно, что он не успевал даже проследить за событиями. Сначала были скандалы, крики, ссоры, затем жалкие попытки собрать все воедино и сохранить семью. Но в какой-то момент, вернувшись с работы и увидев записку от супруги с требованием дать развод, все для него понятно. Однако Хью хотел исправить провал. Сделать хоть что-нибудь, чтобы не произошло самое страшное.

У дверей он закурил. Несколько лет воздержания пошли коту под хвост. Он проглотил синеватый дым и задержал его внутри так долго насколько смог, потом откашлялся, почувствовав как слегка подкосились ноги, растоптал бычок и сел в автомобиль.

Стояла дикая невыносимая жара, асфальт под колесами машины плавился, но погода только входила во вкус и по радио передали, что самый пик еще на подходе.

— Прости, Хью…

— Не надо. Поехали.

— Может ты поведешь?

— Трогай.

Машина тронулась с места и вскоре заняла свое место в потоке.

— Все зашло слишком далеко.

— Хью, я не знала, что все зайдет так далеко.

— Это какое-то безумие.

Он не любил водить автомобиль и сами машины вызывали у доктора первобытное отвращение. Попытавшись однажды получить право на управление машиной, через несколько месяцев Хью бросил учебу, поняв, что не получает никакого удовольствия от вождения и всего того, что было связано с машинами. Вот и сейчас, на пути к назначенному месту он упрямо смотрел в сторону, пытаясь забыть, что находится внутри автомобиля.

— Ты не должна была ей об этом говорить.

— Она все знала, Хью, понимаешь. Она все знала! А потом этот разговор в кафе, я не смогла врать.

— Хотя… это моя вина в первую очередь. Я просто поддался.

Они выехали на магистраль и вскоре понеслись с еще большей скоростью.

— Почему все самое плохое случается именно тогда, когда в жизни практически идеально?

— Ты винишь меня в случившемся?

— Нет, я просто не могу понять элементарных вещей.

Наконец, он повернулся к ней лицом, стараясь не смотреть на дорогу, отстегнул ремень безопасности, мешавший ему двигаться, и продолжил.

— Там, в том доме на Пролетарской, когда мы переспали с тобой, ты верила, что между нами что-то может быть?

— А ты?

— Я? Не знаю. Мы тогда хорошенько повздорили и я…

— Просто искал успокоение.

— Да.

— Ты оказалась больше чем другом именно тогда, когда мне это было необходимо больше всего. Я люблю тебя, Лена, но жена, ребенок, пойми меня. Я хочу, чтобы мы остались единым целом, чтобы не было потом угрызений совести.

— Их ты тоже любишь?

— Конечно, что за вопрос.

Она перестроилась в крайнюю полосу и включила повышенную передачу.

— Скажи мне честно, Хью, тогда какого черта ты все это время спал со мной?

— Я не знаю. Все… все зашло слишком далеко.

Он замолчал и отвернулся обратно к боковому стеклу. Машины мелькали как вспышки молний. Проносились так быстро, что было невозможно разглядеть ни марку, ни людей находившихся там. Городская черта постепенно уходила прочь. Высокие небоскребы сменялись пятиэтажками пригорода и вскоре должна была появиться граница города. Здесь на автобане ограничение скорости доходило до немыслимых по городским меркам скоростей. Едва только табличка с соответствующим знаком оказалась позади, как женщина вдавила педаль газа в пол и стрелка спидометра унеслась в правый край.

— Ты знал на что шел, Хью. Моя вина лишь в том, что я не остановила это гораздо раньше.

— О чем ты?

— Ты говорил, что любишь меня, говоришь это сейчас, но при этом не хочешь быть со мной.

— Послушай меня…

— Тогда как ты собираешь дальше жить, если все утрясется, а? Продолжишь спать со своей женой, а ко мне приходить тогда, когда она надоест, говоря о том, что все это лишь интрижка на стороне?

— Ты меня неправильно поняла.

Потом она сильно ударила своей маленькой ладонью по рулевому колесу и еще сильнее нажала на педаль газа.

— Я люблю тебя, Хью, но последствия наших отношений были известны заранее. Ты знал это и все равно продолжал ходить ко мне. Так какого черта ты ждал?!

Через мгновение автомобильный поток внезапно стал плотнее. Машина за машиной, колонна, следовавшая по соседней полосе внезапно резко снизила скорость и впереди идущие транспортные средства начали спешно перестраиваться кто куда.

Женщина нажал на педаль тормоза и легонько повернула руль в противоположную сторону. На такой скорости этого оказалось более чем достаточно, чтобы машина ушла в боковой занос и вылетела на попутную машину.

Лена закричала. Скорость и визг тормозов перебил истошный крик молодой женщины, когда как скрежет металла стал настолько невыносимым и явным, что спустя несколько секунд, когда адская карусель закружилась перед глазами Хью, он почувствовал сильнейшую боль у себя в груди. Он то поднимался, то падал, пытался сжаться, но все было тщетно. В какой-то момент его тело бросило вперед и лобовое стекло с треском миллионов осколков развалилось под ударом его туши. Несколько секунд он летел вперед, потом упал на землю и покатился еще дальше.

Машины на трассе начали останавливаться одна за одной. Кто-то подбежал к нему, что-то говорил, потом двое человек попытались перевернуть тело, но закричав от боли, Хью не дал им сделать этого. Открыв глаза, он ощутил, как во рту скапливается кровь, голова раскалывается и вскоре готова будет выпустить наружу мозг. Очень быстро алая жидкость полилась из груди прямо на землю перед ним, скапливаясь в небольшой выбоине на асфальтобетонном покрытии.

— Он там! Они все там!

Перед глазами показался отец. Старик подошел к нему и присел рядом, поглядывая как сын умирает у него на глазах. Глубокие морщины не изменили его с тех времен, когда он вместе с дальними родственниками похоронили его. Такой же суровый, такой же невыносимо злой. Даже сейчас он в чем-то упрекал его, но слов Хью не слышал. Его губы шевелились и каждый раз он представлял себя маленьким мальчиком, когда отец оставлял его у себя в кабинете, чтобы в очередной раз спросить за прогулы в школе.

— Сделай это, — из последних сил выдавил он своими кровавыми губами.

Он бил его рукой все время, если малыш не оправдывал его надежд, ругал и кричал, со слюной выплевывая самые последние грязные слова. Хью запомнил это на всю свою жизнь и сейчас ожидал нечто такое. И вот он, опять кричит, опять размахивает руками, как и в юношестве, когда кабинет олицетворял для мальчика камеру пыток средневековья.

— Сделай это, я готов, — повторил он.

И отец ударил его. Замахнулся огромной рукой и ударил. Вот только боли тот не почувствовал. Он вжал в себя плечи как и тогда, и выдержал все, что должен был.

Самочувствие он потерял практически сразу. Где-то в темноте он слышал звуки сирен службы спасения, скорой помощи. Какой-то посторонний шум проникал в потусторонний мир и крики зевак, столпившихся у развороченной машины.

Затем мир поменялся. Вокруг все стало чисто и опрятно. Знакомый запах старых книг проник в его ноздри.

Родной дом. Старые стены поместья, выкупленного его отцом-банкиром много лет назад, и прислуга, суетившаяся где-то на кухне, готовясь к приезду важных гостей. Он прошел вперед и раздвинул шторы, дав солнечному свету проникнуть в мрачное помещение отцовского кабинет. Множество книг окружали его на полках высоких шкафов.

— Хэмингуэй, — сказал он вслух, доставая сборник великого писателя. Развернул и на первой же странице обнаружил открытку на которой был изображен рыбак, сражавшийся с акулами и следом эпиграф «… я из тех, кто не спешит в постель. Из тех, кому ночью нужен свет».

Потом положил обратно и развернулся. Дверь в посветлевший кабинет распахнулась, сначала вошел отец, вытянув спину как струну, следом — он сам. Только был он еще мальчиком.

— Хью, — начал отец, — закрой дверь.

Он сделал это, склонив голову, понимая, что скоро начнется крик. Отец, как это часто бывало, сорвется в дикий ор, выплевывая из легких самые страшные слова, которые он только знал на тот момент. Это был совсем другой отец, настоящий дьявол с покрасневшими глазами, с пеной у рта и сжатыми кулаками, падавшими на его голову с настоящей мужской силой.

— Ты опять не сделал школьное задание. Почему мне все время приходится краснеть за тебя?

Отец поправил очки.

— Я старался, но оно слишком сложное.

— Сложное? Для кого? Для мальчика, который хочет учиться или для которого безделье самое и праздность самое важное в жизни?

Он ничего не ответил. Какой смысл? — вдруг подумал Хью-взрослый, я прекрасно знал чем закончится этот разговор и почти всегда молча принимал неизбежное.

— Я плачу большие деньги за твою учебу, но ты не оправдываешь моих надежд. Пора бы уже понять, что вечно так не будет. Мне придется принять меры.

— Какие? — осторожно спросил мальчик-Хью.

Отец встал, вышел из-за стола и подошел к подростку, ударив его наотмашь так сильно, что звук от хлесткого удара еще долго висел в воздухе. Щека побагровела, глаза стали наполняться слезами и вскоре мальчик тихо заплакал.

— Я… — голос отца дрожал от переполнявшей его злобы, — столько вложил в это дело, потратил огромную сумму денег на твое воспитание и обучение, а ты… ты… не хочешь сделать самого малого — благодарно отнестись к столь щедрому подарку. Ты — неблагодарный! Твое поведение — ошибка, твое отношение ко всему, что я делаю для тебя — просто невыносимо!

Он замахнулся еще раз и удар последовал вновь, но только с противоположной стороны. Мальчик слегка пошатнулся, слезы потекли с новой силой, но сам он молчал, не вытолкнув из себя даже слабого стона.

— Это будет тебе уроком.

За дверью послышались шаги. Отец замолчал, прислушиваясь кто бы это мог быть, но вскоре продолжил говорить. Хью знал, что это была его мать. Она всегда стояла у двери, слушая как муж избивал нерадивого отпрыска. Слушала и плакала, не в силах этому помешать. И каждый раз, когда он начинал громко плакать, она плакала сильнее всех. Одним вечером он поклялся себе, что больше не позволит себе закричать или громко заплакать, чтобы стоящая за дверью мать это услышала. Он дал зарок, что стиснет зубы, но промолчит и тем самым спасет от страшных душевных мук свою мать.

— А теперь иди и садись за учебники, — в приказном порядке сказал отец. — Время не любит, когда его тратят впустую.

Он вышел, вытирая мокрые глаза и поправляя растрепавшуюся прическу. Подошел к двери, подождал несколько секунд и только после этого прикоснулся к дверной ручке. По ту сторону он не увидел ее — она ушла, оставив после себя лишь небольшой носовой платок, растрепавшийся и мокрый от материнских слез. Поднял его, положил в карман и спустился по лестнице.

Хью-взрослый все это помнил. Так ярко и отчетливо, что непроизвольно погрузил руку в карман брюк и неожиданно для себя обнаружил тот самый платок. От него пахло духами и материнской любовью, аромат которой он не мог забыть никогда. Приложив к ноздрям и вдохнув, он сполз по стене и сел на пол, закатив глаза и вспоминая как это было.

Отец был все еще здесь. Сидел за своим столом, перебирая и подписывая многочисленные документы. Курил, следуя дурной привычке, сбивая пепел прямо себе под ноги на пол. Потом почему-то посмотрел на него.

— Ты все еще не понял почему я это делал?

Хью открыл глаза и посмотрел на него.

— Что?

— Ты держишь на меня зло. Пусть так — я не буду просить у тебя прощенья. Это все было ради твоего блага.

— Что ты такое говоришь?

— Если бы не это, кто знает кем бы ты стал. Да, ты не пошел в финансисты, но и на своем научном поприще тебе много удалось достичь.

— Я не понимаю.

Хью стал подниматься. Как так? Он видит его?

— Присядь, — сказал теперь уже тише отец, прикуривая очередную сигарету. — У тебя наверняка много вопросов. Что ж, сейчас самое хорошее время, чтобы дать на них ответы.

Хью сел, как он и велел ему. Словно опять превратившись в маленького мальчика, он безропотно повиновался, опустившись в широкое кожаное кресло стоявшее напротив отцовского рабочего стола.

— Итак? — он снял очки и посмотрел на него.

— Этого не может быть.

— Не может быть что?

— Ты. Тебя ведь не существует.

— Почему же? Ты общаешься со своим отцом. Разве я не похож сам на себя.

— Ты мертв.

— Там — да, здесь — нет, — он слегка наклонился вперед. — Ну же, взгляни на меня внимательней, можешь даже приблизиться ко мне, я не против.

Хью машинально подался чуть вперед, потом остановил себя и вернулся в прежнее положение.

— Итак? — повторил он свой вопрос. — Я жду.

— Как такое возможно?

— Хм… а что если я скажу, что ничего и не происходило.

— То есть как?

— Ну именно то, о чем ты подумал. Я живой, не было никакой смерти. Все время с того момента, как ты вместе с моим братцев и прочими родственниками бросили последнюю лопату песка на мою могилу, нивелировалось и теперь ты вернулся в начальную точку нашей общей с тобой жизни.

Хью посмотрел в сторону двери словно боялся появления самого себя.

— Он не вернется. Честно говоря, меня не удивляет, что твоя память сохранила именно этот эпизод нашей жизни. Наверное, так устроена наша память, наш разум, что откладывается внутри него только самое эмоционально сильное, а не всякая дрянь по типу пикников на природе и семейных ужинов. Что в них такого? Ничего. Сплошная муть к которой привыкаешь как к утреннему кофе за тысячу долларов, думая что пьешь обычный напиток из дешевого магазина, где затариваются нищие со всей округи. Так и у тебя. Ты помнишь только самое лучшее.

— Лучшее? — с болью в душе переспросил Хью, — ты избивал меня в таком возрасте.

— Воспитывал, мой милый мальчик, воспитывал. Не путай наставления, пусть полученные вместе с силой, с бреднями и многочасовыми разговорами ни о чем. Они не учат жизни, они отдаляют от нее. Я добился успеха только потому, что всегда чувствовал боль, даже когда бил тебя за малейший проступок внутри разрывалось сердце, но ты просто не видел всего этого.

— Я ненавидел тебя.

— Знаю, — спокойно ответил отец, дымя сигаретой. — Но ты хорошо запомнил мои руки, а разве не этого я стремился добиться. Я выбрал самый суровый путь, но результат был достигнут. Ты — ученый, знаменит, добился всего сам без моей помощи и денег. Ты уехал далеко за пределы своего дома и на чужбине смог реализовать свои амбиции. Это прекрасно. Я наблюдал за тобой все это время. За каждым шагом невидимо следил изо дня в день и как видишь, — он раскинул руки, — ты много добился.

— Не слишком ли большая цена для того чтобы гордиться своим сыном.

— О чем ты?

— Испорченное детство, пролитые слезы, боль матери от бессилия воспрепятствовать тебе. Ты — тиран. Все это знают, и ты это знаешь, и самое страшное — ты никогда не хотел меняться.

— Это правда.

Он улыбнулся и с довольной ухмылкой встал из-за стола.

— Ты повзрослел. Поумнел. Стал видеть многое, что было от тебя скрыто. Я горжусь тобой.

— Да пошел ты!

Хью вскочил с кресла.

Отец посмотрел на своего возмужавшего сына, который был уже на голову выше его.

— И стал храбрым. Раньше бы ты себе такого не позволил.

— Времена изменились.

— Нет. Времена не меняются. Все остается прежним. Люди на улице не видят этого. Они считают, что перестав лазить по деревьям и пересев на машины с двигателем внутреннего сгорания мы стали другими, но на деле все так же внутри нас живут и процветают животные инстинкты. Ты всегда был таким, я видел это с самого рождения, но среда в которой ты воспитывался, эти тепличные условия, выглаженные до бритвенной остроты стрелки брюк, рубашки и галстуки заглушили бы в тебе твое животное начало. Алчность, тщеславие, которое дремлет в тебе. Все бы это умерло в тебе, если бы я не дал этому расцвести.

— Зачем?

— Чтобы ты стал тем, кем должен был. Есть вещи, Хью, которые ты не понимал тогда и вряд ли бы смог осознать расскажи я о них тебе в то время, но сейчас, когда ты сам стремишься познать неизведанное, ты очень сильно продвинулся в понимании тайн человеческой природы. Культура, социум, окружение, все это так или иначе превращает нас в конвейерные коробки, похожие друг на друга как братья-близнецы, я же тебе дал возможность быть самим собой. Изначальностью, которой лишены все, когда ты встречал у себя на пути. Ты никогда не обращал внимание, что окружающие смотрят на тебя с недоверием?

— И что?

— Это зависть. И вовсе не потому, что ты умен, образован, занимаешь хорошее место у себя на работе. Ты просто выделяешься своей индивидуальностью. Но где бы она была, стань я гладить тебя по головке и говорить, что все хорошо. Ты бы превратился вьодного из тех замыленных «отличников» из высшей школы, которые едят на обед бутерброды с икрой и тратят свое время на рассуждение по глупым темам.

— Я стал изгоем. Меня презирали в школе.

— Тебе завидовали, сын мой. Я тоже ненавидел своего отца, когда тот бил меня по плечам дубовой тростью, тяжелой палкой, которая досталась ему в наследство от твоего прадеда. Он кричал так неистово на меня, что порой цветные подвески люстры начинали шататься от ярости, которую он, как огнедышащий дракон, изрыгал на меня каждый вечер. Он все время требовал. Все время. Каждый день, каждый час, говорил, что я ничтожество и ничего, и никогда не добьюсь в своей жизни. Говорил как я слечу на самое дно социального мира и буду прозябать там до самой смерти, прося милостыню у прохожих и скорой смерти у бездомных бродяг. Я проклинал его каждый божий день. Порой воображал как он будет умирать в муках, прося меня о помощи, а я буду стоять рядом и не подойду. Как буду наслаждаться каждый его последним вздохом, как посмотрю в его безжизненные глаза и, наконец, выскажу ему все, что о нем думаю. В конце концов он умер именно так, как я и думал. Я помню тот день как сейчас. Такая же погода, тот же час. Служанки носились по кабинету как ошпаренные, пытаясь привести в чувство старика, а он тянул руки к потолку, все время произнося мое имя. Я стоял там, прямо за дверью, всего в каких-то десяти метрах от него, слушая как он умирает и получая от этого несравнимое удовольствие. Он так и не дождался скорой помощи, ведь я не позвонил, как того мне велели служанки. Стоял и ждал, а когда все закончилось, положил лежавшую на столе трубку обратно. Ты можешь считать меня кем угодно, но только не плохим отцом. Я все делал ради твоего блага и даже то, что ты не вошел в мою спальню, когда мое сердце отбивало последние секунды жизни, вовсе не дает мне права тебя не любить.

— Откуда ты это знаешь?

Отец улыбнулся.

— Пусть это будет моим маленьким секретом.

Потом он вернулся за стол, поднял почти дотлевшую сигарету и сжал ее край своими губами.

— Ты тщеславен, Хью. Как я, как мой отец, как и все в нашем роду по отцовской линии. Это черта характера передается нам из поколения в поколение. И только жесткий нрав и строгость позволяла разжечь это чувство в настоящий пожар. Ты хочешь сделать великое открытие, я знаю это, но вовсе не для того, чтобы вернуть свою семью, о нет.

— Ты не можешь так говорить. Ты ничего не знаешь.

— Нет-нет, сын мой, я все знаю. Я ведь сейчас здесь, — он указал своим пальцем на высокий лоб, — только в твоей голове. Мне известны твои мысли, твои мотивы. Ты пытаешься оправдать риск благородной целью, но на деле тобой движет жажда славы, ты хочешь почета, денег, признания, и твои неумелые и жалкие попытки свести все это к желанию вновь обрести семью лишь забавляют меня.

— Да как ты смеешь такое говорить?!

Хью стал подходить к отцовскому столу все ближе.

— Тебя там не было, ты не можешь знать каково мне было в тот день, когда все произошло.

— Знаю, Хью. Я все знаю.

— Она умерла там, вместе с нашим ребенком.

— А кто в этом виноват, а? Забыл. Ты давно не любил ее, как и ребенок это был лишь результатом хитрости на которую пошла твоя жена. Ты не хотел детей, ты знал, что семейная рутина заставит тебя отойти от исследований и застопорит такое долгожданное продвижение по карьере. А тут эта беременность. Ты был в ярости. Неужели забыл?

— Замолчи!

— И в этот момент тебе подвернулась эта ученая. Красивая женщина, свободная от бремени материнства, она была готова на все ради тебя. Ты воспользовался ею как утешением, а затем стал мстить, ложась с ней в постель, даже не удосуживаясь стереть помаду со щеки, когда возвращался домой к жене. Ты сам виноват во всем, нечего винить меня в том, к чему я не имею никакого отношения.

— Да чтоб тебя!

Со злости Хью ударил отца, размахнувшись так сильно, что едва не задел стоявшую на столе лампу. Кулак заболел, лицо отца побагровело и капельки крови полились из ноздрей старого человека, орошая собой белоснежную рубашку.

— Странно, — заговорил он, вытирая алую дикость рукой, — давно я не видел собственной крови.

Хью отшатнулся.

— Все реально, сын мой. Более чем.

Затем отец сдавил нос одной рукой, обхватив края большим и указательным пальцем, резко дернул в сторону и вправил хрящ на место.

— Этого не может быть, — запричитал Хью. — Этого не может быть. Не может… не может… невозможно… нереально.

— Как и тогда, — как ни в чем не бывало продолжил отец, — тобой движет желание самоутвердиться. Ты хотел сделать это и до моей смерти, чтобы доказать мне свою способность продолжить семейное дело, так и после, когда мать взяла в свои руки управление нашим банком. Ты делаешь это до сих пор и боль от любой критики в твою сторону всегда выливается в жалкие попытки гнева, который похож на предсмертный писк канарейки, когда та испускает последний вздох.

— Я сошел с ума.

— Вовсе нет. Ты здоров и разум твой тебя не подводит. Ты ведь сам хотел добиться этого, пересечь черту, где грань между реальностью и потусторонним стирается. Ну вот, ты здесь. Ты видишь все, что было раньше. Это не блеф, не игра твоего помутненного рассудка. Это память, которую ты заставил материализовать свои закопанные в глубине мозга воспоминания. Я здесь реален, как и все, что сейчас находится вокруг нас. Пойдем.

Он поднялся со своего места, подошел к Хью и взял его за руку. — Я тебе покажу сам.

Отец с сыном вышли в коридор, где увидели несколько человек из числа прислуги, занимавшихся своими обыденными делами, был там и Хью-подросток, стоявший далеко за спинами уже немолодых женщин в черно-белых фартуках.

— Он тоже меня видит?

— Нет. Это же ты. Просто проекция тебя самого. Своего рода зеркальное отображение. Ты можешь улыбнуться ему и оно сделает тоже самое.

Они спустились по широкой лестнице вниз, проходя мимо многочисленных картин, которые отец всегда любил развешивать по дому, потом остановились в самом низу, где задержались на несколько минут.

Мальчонка вышел вперед, облокотился на перила и посмотрел вниз, как раз в тот самый момент, когда Хью тоже смотрел туда. Он улыбнулся и увидел как мальчик сделал тоже самое, потом помахал ему рукой и паренек робко повторил это движение. Ни прислуга, ни кто-либо еще наблюдавший за этим даже не смутились, продолжив заниматься своими обязанностями как ни в чем не бывало.

— Вот видишь. Это как смотреть на себя самого.

Потом отец указал на потолок, где виднелась большая роспись в виде баталии при Ватерлоо, точь-в-точь повторявшая картину Уильяма Сэдлера. Старый масштабный рисунок и раньше поражал его воображение, а сейчас, спустя столько лет отшельничества и жизни в далекой стране, подняв голову, он не мог оторвать взгляда. Битва кипела прямо у него на глазах. Он слышал как кричали люди, гоготали лошади, видел как дым от пушечных выстрелов поднимался в самое небо. Картина ожила и казалось кровь тысяч людей, сложивших свои головы в той битве, начала сочиться по потолку.

— Ты ничуть не изменился. Все время любил стоять на этом месте, разглядывая это зрелище, пока боль в шее не заставляла тебя идти дальше.

Потом они вышли на террасу, где в солнечный день отец любил проводить свободное от работы время. Здесь всегда стоял круглый столик, на нем пепельница, портсигар и кипа новостных газет. Взглянув туда, Хью увидел все тоже самое и даже слегка ухмыльнулся этому. Все действительно осталось прежним, даже скучным, ведь в глубине души он надеялся увидеть нечто иное.

— У меня кое-что для тебя есть.

Отец отпустил его руку, шагнул за столик и наклонился ко второму стулу, потом выпрямился, держа в руке старенькую серенькую книжку с алой закладкой посередине и передал ее Хью.

Обложка оказалась в ужасном состоянии, переплет едва удерживал страницы в единой целом, готовый развалиться и рассыпать многочисленные страницы прямо под ноги Хью. Он осторожно взял второй рукой закладку, потянул на себя, все еще придерживая переплет, и открыл на месте, где много лет назад, еще будучи ребенком, он оставил свое чтение.

— Я уже и забыл, когда в последний раз читал Сэлинджера.

Он узнал эту книгу, едва только взгляд упал на знакомые строки. Мигом прочел все с самого начала и до конца, остановившись лишь раз, когда обведенный карандашом отрывок, вонзившийся стрелой ему в память, вновь предстал перед ним.

«Но хотите знать, до чего я сумасшедший? Только мы обнялись покрепче, я ей вдруг говорю, что я ее люблю и все такое. Конечно, это было вранье, но соль в том, что я сам в ту минуту был уверен в этом. Нет, я ненормальный! Клянусь богом, я сумасшедший!»

Хью закрыл потрепавшуюся за долгие годы книгу и отдал обратно. Ненависть, которую он испытывал в юношестве к своему отцу только усиливала его желание покончить с тираном всякий раз, когда он открывал ее. Все эти страницы были пронизаны его яростью, буквально пульсировавшей в такт с его пульсом. Он ненавидел его и только трусость к последствиям не дала ему собственными руками совершить то, что вскоре сделала сама смерть.

— Где мама?

— Она на кухне. Скоро вернется и ты увидишь ее.

Хью стало не по себе. Как она примет его? Что скажет?

Он присел на стул, посмотрел вперед и стал ждать, когда это произойдет.

X

Днем в комнате почти всегда было невыносимо жарко, особенно в период, когда солнце поднималось в зенит и лучи обжигающего светила падали аккурат в на постель ученого, корчившегося в судорогах после навалившегося на него абстинентного синдрома. Его ломало, как строительный мусор в прессовальной машине, столь сильно и болезненно, что в минуты наивысшей нагрузки зубы скрипели, а голова была готова развалиться на части.

Профессор явился к нему сразу, как только смог дозвониться до Хьюго и понять, что в этот раз дела обстояли намного хуже, чем раньше. Войдя в комнату и увидев, как молодой ученый лежит на полу едва живой, он перенес его на кровать и попытался привести в чувства коллегу, попутно думая стоит ли ему вызывать скорую или дождаться логического завершения.

На столе лежало множество разбросанных таблеток, полупустых и порожних пластмассовых баночек, а также истерзанные и смятые стопки листов с расчетами, где нет-нет, а прокидались среди вороха чисел и формул какие-то невразумительные слова и проклятия, которые Хью оставил очень неразборчивым почерком.

Через полчаса боль стихла, но ученому вряд ли стало от этого лучше. Хотя, как думал профессор, наверное, это было хорошо, ведь он все еще жив и ни ему, ни кому бы то ни было не придется оправдываться перед милицией или ученой Коллегией за странную смерть бывшего работника научно-исследовательского института, где тот работал продолжительное время после приезда в Минск.

Уйдя в ванную, он вскоре вернулся со стаканом воды и дал Хью напиться, присев на край узкой кровати и непрерывно наблюдая за молодым ученым, каким-то чудом избежавшего долгой и мучительной смерти.

— Что черт возьми происходит, Хью? — спросил Иванов, забирая стакан из дрожащих рук ученого.

— Я это почувствовал, — выдавил из себя Хью и снова пластом упал на кровать. — Я видел их всех, ощущал как живых. Они были там, рядом со мной: мой отец, мать, даже я сам в юношестве. Они все были там.

— Ты бредишь, Хью. Ты едва не помер.

— Наверное. Я очень плохо себя чувствую.

Потом он поднял побледневшие, как будто посыпанные мукой, ладони, вытер ими выступивший на лице пот и закрыл глаза.

— Это невероятно, профессор. Я все это видел. Разговаривал с ними. Мой отец сказал, что он живет у меня в голове. Что смерть — это всего лишь часть великого плана, когда одни покидают мир, но остаются с нами навсегда. Вот здесь, прямо у нас в черепной коробке. Смерти нет, профессор. Это ложь. И я могу это доказать.

— Как?

— Пока точно не знаю. Но мне необходимо спросить об этом отца.

Профессор покачал головой. Он уже видел подобное давно в молодости, когда был частью того большого и опасного эксперимента. Слышал подобные слова, видел удивление и страх в глазах тех, кто однажды смог лицезреть сокрытое от многих пространство параллельного мира. Здесь все повторялось. Точно так же, почти слово в слово профессор ощущал дежавю, вздрагивая от мысли, что и этот молодой человек закончить как и те добровольцы, что приходили к ним испытать удачу ценой собственной жизни.

— Ты чертовски неважно выглядишь. Может вызвать скорую?

Хью ответил отказом. Покачав головой из стороны в сторону, он вскоре перевернулся на бок, поджав под себя ноги, и заснул. Едва ли в тот момент он чувствовал боль, которая пронизывала его тело насквозь, но этот короткий период тишины и покоя, что продлился несколько часов, стали для него спасительными.

Профессор все это время оставался с ним. Он боялся непоправимого и хотел быть рядом, если самое страшное будет вынуждено случиться у него на глазах. Однако судьба распорядилась иначе и вскоре молодой ученый открыл глаза.

— Надеюсь, — сказал профессор, сидя за столом Хью и видя как тот медленно, словно медведь после зимней спячки, выходит из своей комнаты, — ты не будешь сильно меня ругать за то, что я прибрал тот бардак, что тут творился у тебя все это время.

— У меня просто нет сил для этого, — ответил Хью и направился на кухню откуда вскоре вернулся с чашкой горячего кофе.

— Я прочитал кое-что из твоего. — Иванов указал на пачку бумаг и документов, исписанных вдоль и поперек едва различимым почерком, после чего посмотрел на своего молодого коллегу. — Ты очень сильно продвинулся в этом деле. Я поражен.

— А что там такого?

— Расчеты. Много очень важных расчетов, заметок, удивительных выводов и твоих собственных размышлений на тему материализации воспоминаний.

— Это сенсация?

— Пока рано говорить. Но ты продвигаешь семимильными шагами. У меня прямо челюсть отвисла, когда я начал ознакамливаться с твоими трудами.

— Надеюсь, вы не украдите мое открытие себе? — Хью присел на стул рядом у окна, после чего тяжело вздохнул. Он и правда чувствовал себя лучше, но отголоски того ужаса в который он был погружен всего несколько часов назад, громкими отголосками все еще давали о себе знать. В висках пульсировали вены, сердце билось сильнее обычного и давно проявившаяся тахикардия не могла не усиливать боль в грудной клетке.

Профессор улыбнулся, услышал последние слова Хьюго.

— Нет, что ты. Я уже стар и тщеславие мне не свойственно. Будь это моей целью, вряд ли бы я стал дожидаться тебя здесь. Забрал все имеющееся у тебя и тут же доложил в Коллегию.

— Они бы сочли вас сумасшедшим.

— С такими выводами? — профессор несколько раз легонько ударил по кипе бумаг на краю стола. — Не-е-т, скорее были бы вынуждены признать свою ошибочность в отношении меня. Хах, хотел бы я посмотреть на их лица в этот момент.

— Но тем не менее вы остались. — Хью с трудом наклонился вперед, держа обеими руками чашку с кофе. — Что не так, профессор?

Иванов встал из-за стола.

— Я уже тебе говорил — я хочу, чтобы ты довершил начатое. Много лет назад я был полон сил и амбиций. Сейчас я стар, ленив и хочу тихо закончить свою жизнь.

— Но вы здесь.

— Потому что есть вещи, которые не покидают нас до самой смерти. Я разочарован в себе, Хью. Я стал слабым, расчетливым. Уже нет того безумия, что раньше, когда я плевал на мнение других и был готов на все, чтобы доказать обществу свою идею. Сейчас я все чаще смотрю на последствия. Стал чертовым аналитиком, политиканом, который только и умеет, что говорить витиеватыми фразами, чтобы его не дай бог не заподозрили в ереси и антинаучном чепухе.

Потом он с секунду помолчал.

— Знаешь, что я тебе скажу — ты обязан продолжить это дело.

— Вы не раз мне это говорили.

— Наверное, потому, что в глубине души я боюсь, что ты остановишься перед самым финишем и будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— А что скажет Коллегия? Она ведь наверняка в курсе, что вы часто заходите ко мне.

— Увы, но это так.

Профессор опять вернулся за стол, надел очки и принялся в который раз пересматривать сложенные в стопку документы.

— Мне уже один раз приходилось оправдываться. Но глупости. Скажу лишь то, что они следят за мной, иначе как все это объяснить. А если слежку ведут за моим передвижением, значит нечто такое может случиться и с тобой.

Но Хью не верил во все эти шпионские игры, слежку, прослушивающие устройства и прочую атрибутику дешевого бульварного чтива, продававшегося в мягкой обложке в переходах метро. Сейчас его больше заботила собственная голова и та боль, что все еще правила балом в ней. Допив кофе, он поставил опустевшую чашку на край подоконника и посмотрел в окно. Сейчас за ним стояла тишина, лишь изредка разрываемая налетавшим гулом тянувшейся в самом низу многокилометровой пробки. С высоты шум слегка приглушался, но все равно оставался очень громким, поднимаясь все выше и выше, пока не стихал где-то у самой крыши небоскреба, куда взгляд Хью подняться уже не мог.

— Я, наверное, схожу с ума, — вдруг заговорил Хью, — странный вывод, но мне почему-то кажется, что увиденное мною было настоящей реальностью, чем эта. Черт, сам не верю, что говорю.

Профессор повернулся, не вставая со стула, к нему.

— Я думал сон, пьяный бред или еще что-нибудь. Но оказалось иначе.

— Что именно?

— Да все, профессор. Абсолютно все. Не было ничего за что бы я мог зацепиться и сказать: «Вот! Вот это вот точно ненастоящее! Это мираж, результат воспаленного воображения!». Но ведь нет. Все реально. Все, вплоть до пуговиц на пиджаке моего отца темно-бирюзового цвета. Аромат, дуновение ветра, теплое прикосновение материнской руки, ее дыхание, взгляд — живой и настоящий. Такое нельзя вообразить или придумать. Они действительно были реальны.

— А вдруг это обман, Хью?

— Нет, я так не считаю. Слишком много всего, что мог знать только я. Это очень личное, а значит посторонние не могли занести мне это в голову. Я сам это материализовал, но сделал совершенно случайно. До сих пор не могу понять как это произошло, но, наверное, часть из правды есть в тех бумагах, что лежат у вас на столе.

— И все же, Хью, — профессор стал подниматься, — будь осторожен. Ты слишком вымотался и слаб настолько, что едва держишься на ногах.

— Вы же сами хотите, чтобы я продолжил исследования.

— Да, но не ценой собственной жизни.

Потом он подошел к Хью, похлопал его по плечу и направился неспешным шагом к дверям, где вскоре пропал окончательно. Собака проводила старого ученого и через несколько секунду показалась у входа в кабинет.

— А вот и ты, — улыбнувшись, сказал Хью протягивая к ней свои руки. — Иди ко мне, я тебя поглажу.

Пес повиновался и зашагал к хозяину, услужливо вытянув морду вперед.

— Прости, что сегодня тебя кормил мой старый приятель. Я плохой хозяин, но и мне иногда бывает тяжело.

Потом он подошел к столу, сел на кресло и принялся перечитывать все бумаги документы, исписанные его неразборчивым почерком. Он и раньше не особо мог разобраться во всем этом, но в этот раз слова и буквы оказались обезображены настолько сильно, что некоторые места приходилось перечитывать по несколько раз, чтобы, наконец, разобраться в сути.

А суть эта была потрясающей!

Многое для него стало откровением. Раскрытие тайн прошлого в котором он так долго копался, наконец, стала приоткрывать завесу своих тайн, где на поверхности лежала разгадка всех его мучений.

Ученый всегда так или иначе бродит во тьме, пытаясь отыскать там правду, цель всей своей жизни. Идя вытянув руки перед собой, в надежде, что вот сейчас то он коснется ее, сможет ощутить своими руками и обнять. Это было столь очевидно, что перевернув последнюю страницу, он и не заметил как в голове стал складываться пазл огромной головоломки.

— Ты веришь в меня? — спросил Хью, поглядывая на свою собаку. Старый мастиф благодарно облизал одну из ладоней и полностью лег на колени хозяина. — Осталась самая малость, мой друг, совсем чуть-чуть и ты будешь гордиться мною. Я чувствую, что нахожусь на пороге великого открытия.

В конце концов он понимал, что за этим без всякого сомнения величайших подвигом будет стоять его собственная жертва, но какая разница, если это поможет другим вновь обрести прежнее счастье.

Вернувшись к себе в спальню, доктор вышел на балкон. Отец стоял рядом и его появление нисколько не смутило уставшего Хьюго. Скорее наоборот — он был рад этой внезапной встрече. Старик молча смотрел перед собой, слегка наклонившись вперед. Люфтвагены редко проносились мимо него, оставляя после себя едва заметный белесый след. Потом улетали все дальше за горизонт, где скрывались от пристального взгляда отца семейства.

— Ты доволен, сын? — спросил он.

— Да, — ответил Хью, — годы исследований не прошли даром.

— Как ты поступишь дальше? Расскажешь об этом Коллегии?

— Вряд ли. Хотя… — ученый задумался.

— Век технологий много чего изменил в сознании людей, почему бы тебе не стать частью эпохи, навсегда вписав в нее свое имя.

— А оно того стоит?

— А как ты сам считаешь?

— Я еще много не могу понять. Есть над чем подумать.

— Ну так думай. Чего зря терять время.

И Хью думал. Открытие уже сейчас лежало у него в руках. Но оно было подобно сырой глиняной посуде, вязкой, легко подверженной изменению. Нужно было обжечь ее, дав форме и структуре зафиксироваться в своем окончательном состоянии, чтобы уже точно быть уверенным в своем маленьком, но очень важном детище.

— Ты, наконец, доволен своим сыном? — спросил Хью, поглядывая на отца.

— Пока рано о чем-то говорить. Гордость — это избыток процесса. Ты обязан сам себе дать ответ на этот вопрос. От того, что я скажу «да» или «нет» ничего не изменится. Ты сам куешь свое счастье. Жизнь не просто полоса хвальбы и упреков — это ответственность в первую очередь перед собой. Сказать себе «я доволен» и уйти на покой — удел дураков дурак, бесконечное стремление к достижениям — вот путь настоящего ученого. Амбиции не грех, а привилегия истинных людей этого мира. Амбиции двигают мир, двигают прогресс. Я никогда не был доволен собой, поэтому стал богатейшим человеком своей страны. Ты должен мне лишь одну вещь: стать таким же как и я. Ты ведь хотел быть таким, а?

Хью на секунду замолчал.

— А жду.

— Нет, — ответил Хью. — Как можно желать стать таким же как и ты. Ты ненавидел меня, ненавидел и презирал мать и всячески указывал ей об этом. Тиран.

Отец рассмеялся.

— Ты так и остался мальчишкой. Тем самым, что безропотно принимал мои упреки. Жаль, конечно, что у тебя не было времени понять, что сталь становится прочной только в огне. Только критические условия способны сделать нас прочными, как камень. Ты слишком податлив и это очень плохо. Люди могут воспользоваться этим ради своей выгоды.

— О чем ты?

— Та женщина, что была с тобой в машине в момент катастрофы.

— Лена? А что с ней не так.

— Да брось. — Отец подошел к своему сыну. — Ты воспользовался ею, когда тебе было плохо. Ты видел и знал, что она лишь повод уйти от проблем, удачная попытка решить собственные заботы путем погружения в другую реальность, в другой быт. Она обижена на тебя, ведь ее собственные надежды разбились о холодный расчет амбициозного ученого, который ни секунды не желал быть с ней. Теперь она готова на все, чтобы отомстить тебе.

— Ты говоришь глупости, тебя ведь рядом не было.

— Не будь дураком, Хью, я всегда был рядом с тобой. Всегда, с того самого момента как я покинул бренное тело. Здесь, — он ткнул пальцем в высокий лоб ученого, — мы всегда были вместе. Я знаю твои мысли, знаю о чем ты размышляешь. Она жаждет мести, ищет время и повод, чтобы отыграть на тебе. Будь осторожен со своими изысканиями — ими могут воспользоваться другие. И в конце концов — тебе ли не знать, что такое тщеславие. Ты станешь великим первопроходцем, заявившим на весь мир об открытии века. А что будет, когда силы и время, потраченные на поиски пойдут коту под хвост, если эта проходимка заявит права на все твои наработки.

— Ты манипулируешь мной. Лена никогда себе такого не позволит.

Старик улыбнулся и вышел с балкона в комнату. Хью несколько секунд стоял у дверей и только собравшись с силами, последовал за отцом. Внутри его не оказалось. Он испарился, так, будто бы и не было его здесь.

Страх стал набирать силу и ученый подошел к своему рабочему столу. Бумаги все так же лежали на нем. Слегка небрежно разбросанные, стопка бумаг с расчетами и пометками лежала перед его глазами. Свернув их в небольшой пакет, он спрятал их в сейфе, после чего упал на кровать. Сил почти не осталось. Хотелось спать. Закрыв глаза, он дал Морфею взять власть в свои руки, погрузившись в глубокий сон, где ему стало намного спокойней.

Там, по другую сторону реальности, его окружали хариты. Богини радости и веселья кружили вокруг него в цветущем саду, где никогда не стихает девичий смех и всюду царит радость.

— Иди к нам, — кричала одна из них Евфросина. — Иди же, у нас весело.

Девушка звала ученого к себе, заливаясь смехов и все время маня своей рукой.

Он шел, переставляя ватными ногами, приближаясь к прекрасной деве.

— Ну вот, все хорошо, а ты боялся.

— Мне страшно, — ответил Хью.

— У нас весело. Побудь с нами, почувствуй какого это.

Из-под земли появился сиреневый туман. Такой же как и в том баре.

— «Кошачий глаз» — произнес Хьюго, отступая назад.

Харита схватила его за руку потянув к себе. Прижала к себе и впилась губами так сильно и страстно, что в первые секунды Хью чуть было не потерял сознание.

— Вдохни его как можно глубже. Оставь заботы в прошлом. Здесь тебе не будет плохо.

Туман подполз к его ногам, потом стал подниматься все выше и выше, пока не поглотил его с головой.

— Вдохни, — повторяла харита. — Вдохни, Хью, стань частью нас всех.

Держаться больше не было мочи и в самый последний миг ученый сделал глубокий вдох. Разум охватила эйфория. Стало так хорошо и приятно, что все тело затряслось, а перед глазами мир стал плыть и колыхаться, словно во время сильнейшего шторма.

Опять смех. Хариты кружили вокруг него. Мир стал меняться. Люди вдруг начали превращаться в животных, птиц. Огромный тигр с сиреневыми глазами выпрыгнул из кустов с наездником на верху. Обнаженная женщина сидела на нем, держа в руках вожжи и что-то говоря Хью.

Но что там можно было услышать кроме смеха. Заливистого, громкого, почти до боли пробиравшего измученного ученого, схваченного в объятия прекрасных харит.

— Ты будешь наш, — говорила Евфросина, — навсегда. Мы не отпустим тебя. Скоро ты присоединишься к нам и станешь одним целым. Не сопротивляйся. Будь податлив.

— Но отец, — изо всех сил пытался отвечать Хью. — Он говорил…

— Забудь о нем. Стань частью нас. Ты великий ученый, Хью. Ты обязан получить только самое лучшее. Блаженство поистине божественных масштабов. Такое, что никому и никогда не даровалось ни при жизни, ни после смерти. Мы дадим тебе это, нужно лишь самое малое — твое согласие.

Она подняла над его головой венок из цветов.

— Корона для самого великого из ныне живущих.

Хью почувствовал как женщины обняли его, встав вокруг и замкнув круг. Потом поднял взгляд в небо, щурясь от яркого солнечного света.

— Блаженство, Хью, оно рядом. Будь с нами… навсегда.

Вскоре он закрыл глаза и пустился в пляс вместе с харитами. Животные появились из ниоткуда. Тигры, львы и львицы, леопарды и просто кошки. И все с сиреневыми глазами. Они пристально смотрели на танцевавшего ученого, коронованного на вечное блаженство харитами.

— Великий и навсегда наш.

XI

Прошло несколько дней, прежде чем он решился рассказать о своем намечающемся докладе в Коллегии Елене. Сначала было множество сомнений; мысли так и лезли в голову, не давая сосредоточиться на главном. Потом все же Хью сделал нужный звонок, услышал знакомый голос и попросил женщину встретиться с ним дабы обсудить очень важное дело.

Она не сразу, но согласилась.

Был вечер, место встречи женщина назначила в маленьком чайнатаунском заведении в Южном микрорайоне города-спутника, где подавали «мапо тофу» с «ядерной» бобовой пастой, острота которой вызывала даже у самых ярых любителей непередаваемый набор эмоций. Здесь же он встретил своего старого знакомого еще с тех временем, когда он только-только устроился на работу и первые месяцы подрабатывал грузчиком.

Старый азиат встретил ученого доброй улыбкой, предложив свое особенное блюдо о котором всегда любил говорить только в уважительно-почтительном тоне и только на «Вы». Хью отказался, посетовав, что особенно не голоден, но готов перекусить что-нибудь не жирное, дабы убить время до встречи.

Старик скрылся в подсобке, пробыл там несколько минут и вскоре вернулся с чашкой вареного риса, которое медленно стало таять у него на глазах, пропадая во рту ученого, задумавшегося и совершенно не обращавшего на происходящее вокруг внимание.

Наконец, появилась и Лена. Таксист подвез ее почти вплотную к заведению и вскоре уехал своим путем, оставив мужчину и женщину в окружении китайской действительности, проросшей на белорусской землей и укоренившейся уже много лет назад. Здесь и правда все было как в Китае. Так по крайней мере думал сам Хью, когда время от времени пролетал над этим местом. Оно очень сильно выделялось на фоне всего остального. Даже новые микрорайоны, вздымавшиеся высокими небоскребами то тут, то там, как грибы после дождя, при всем своем различии не шли ни в какое сравнение с этой маленькой частью огромной цивилизации, своими корнями уходившую в седую древность. Здесь даже люди ко всему относились иначе и правительство, висевшее на долговом крючке у китайской компартии не совало лишний раз сюда свой нос, предпочитая иногда не замечать какие-то нарушения в пользу хорошим экономическим отношениями с огромной страной.

К слову, сказать, что китайский район был чем-то опасным нельзя. Дисциплинированность и подчинение общему делу, как у муравьев, была в крови у азиатов, и если они чего-то хотели, то всегда делали это вместе, строго следуя указаниям председателя компартии. Единственное, что так или иначе вызывало возмущение местных — это грязь. Она была повсюду. И отличительным признаком посещения этого места была вонь и мусор, расползавшиеся в разные стороны словно живые существа. Горы мусора вывозились почти еженедельно, о чем трубили почти все неравнодушные люди. Но, как это часто бывает, все обращения тонули в бюрократических кабинетах, засыпаемые горами отписок или просто игнорируясь.

Сейчас же здесь было тихо. Но Хью понимал, что едва солнце зайдет горизонт и китайский район начнет жить другой, кардинально отличающейся от обыденности жизнью. Ночная торговля, часто граничащая с «незаконкой», была чуть ли не единственным способом получить что-то по-настоящему редкое и ценное, что нельзя было купить легально, либо стоило не в сравнение дороже своей китайской копии. Здесь-то ученый и хотел поговорить с Леной, попутно прицениваясь к одной очень нужной вещичке, которая должна была стать завершающим штрихом перед публичным заявлением об открытии.

— На Ленина пробка. Еле добралась.

Хью посмотрел на часы — она опоздала, хотя и не так чтобы сильно.

— Что будете? — спросил услужливый китаец, говоря с очень характерным акцентом.

— Дим сам, — коротко ответила женщина, чем вызывала восторг у продавца. Это было его фирменное блюдо, которое тот готовил лучше любого из местных.

Отступив назад, он ушел на кухню, что дало Хью возможность начать разговор издалека.

— Извини, что я вытащил тебя в такое время.

— Ничего, — женщина достала сигарету и закурила. — Ты сказал, что разговор очень важный.

— Да. — Хью колебался. — Дело вот в чем. Я кое-что нашел.

— Нашел?

— Я видел все это. Я смог заставить свою память материализовать воспоминания.

Женщина улыбнулась.

— Опять ты за свое.

— Ты не веришь мне?

— Хью… наверное, надо было тебе рассказать все раньше, но раз уж ты первый начал этот разговор, то вот кое-что. Сегодня днем Коллегия инициировала совещание, где поднимала тему исследований профессора Иванова. Старик сошел с ума и попыталась возобновить старые изыскания, чем вызвал такой шквал критики, что таким подавленным я его еще никогда не видела. Его буквально стерли в порошок. Не понимаю, зачем он это сделал, что им двигало, но на ежемесячном выступлении он был полон уверенности, что большая часть ученых мужей поддержит его, хотя бы из числа тех, кто когда-то работал с ним над этим проектом. Но цимес в том, что из более трехсот человек его никто не поддержал.

— Я об этом ничего не знал.

— А что тут удивительного? Тебя тоже там считают не совсем нормальным, а с тех пор, как профессор стал все чаще заглядывать к тебе, то и вовсе сочли соучастником.

Потом женщина повернулась к Хью лицом.

— К тебе могут заявиться в любой момент, Хью. Подумай над этим. Тебя упекут в психиатрическую лечебницу, где ты и закончишь свои дни. Я читала архивные данные Коллегии, куда мне дали доступ всего пару недель назад. Видела рассекреченные документы. Это все чушь, Хьюго. Память нельзя материализовать. Бред людей, участвовавших в этих экспериментах был обусловлены воздействием наркотических веществ на их рассудок, заставлявший верить, именно что верить в то, что он видел перед собой. В реальности же ничего не происходило. Все подтверждено, доказано целой армией ученых, военных медэкспертов, психологов, зафиксировано видео и аудиоаппаратурой. Прости, Хью, но ты уже долго идешь в неверном направлении.

— Но я могу это доказать! — чуть ли не возопил Хью. — У меня есть расчеты, есть данные, все записано.

— Записано? Где?

И тут Хью замолчал, вспомнив слова своего отца.

— Ты можешь мне показать? — продолжила женщина, внимательно смотря на ученого.

— Я… не знаю. Пока что… Черт, наверное, мне стоит с этим повременить.

Елена довольно улыбнулась.

— Ты славный парень, Хью, но тебе стоит забыть об этом. Все эти метаморфозы не более чем результат помутненного рассудка. Профессор уже пострадал и дальше будет только хуже.

— О чем ты?

— Публичная порка на заседании Коллегии — это самое малое, что ему грозит. Куда более страшно, если под конец жизни его лишат всего, что он добился. Репутация — очень зыбкая вещь, она может в любую минуту быть опорочена и тогда ничто уже не сможет ее восстановить.

— Но как же так? Он ведь столько всего сделал для науки.

Вскоре вернулся и продавец, неся с собой тарелку с блюдом. Пища заманчиво дымилась в фарфоровой посуде, вызывая непреодолимое желание накинуться на пищу и проглотить ее целиком.

— Может и тебе добавку? — спросил азиат, поглядывая на Хью. Но тот отказался. Вскоре посетители из числа местного, уже успевшего укорениться на белорусской земле, китайского населения чайна-тауна стали заполнять свободные места, прибавив работенки для персонала заведения.

— Может ты и права.

— А я тебе о чем говорю, Хью. Я понимаю, что тебе неприятно, но иногда принятие такой ошибки куда лучше, чем слепое следование по неверному пути. Будь самокритичней к себе и тогда тебе станет легче жить.

Все время как они ели, Хью и Лена не проронили ни слова. Этот разговор для ученого стал настоящим потрясением, хотя в глубине души он все еще верил в свое дело, не в силах принять сам факт ошибочности увиденного и пережитого за последние несколько недель. Слова отца давили на него. А вдруг она врет? Вдруг, это такой хитрый план, целью которого должно было стать воровство всех его идей, расчетов и многого другого, что скопилось у него дома. Тех бесценных с научной точки зрения документов и бумаг, где его руками было почти доказано существование возможности материальности воспоминаний.

В конце концов они разошлись, оставив в душе друг друга сомнения. Елена не верила, что Хью принял ее предостережениям, а сам ученый все еще держался, не давая мыслям заставить себя забыть обо всем, что ему открылось.

Вернувшись домой, он долго смотрел металлический сейф, боясь открыть его и не поверить увиденному на страницах многочисленных документов. Перелистать их еще раз для него оказалось пыткой, похлеще всей боли, что он испытывал, когда просыпался рано утром с раскалывающейся головой, с гематомами и ссадинами после ночных бдений по едва зарождавшемуся городу-спутнику, где в полуночное время на улицы высыпались самые низшие слои населения, поиск которых почти всегда сосредотачивался на еде, грабеже и бандитских нападениях на одиноко странствующих людей.

Несмотря на весь контроль со стороны правоохранительных органов, подобное все еще цвело махровым цветом в отдельных микрорайонах города и не всегда подобные случаи заканчивались лишь драками и побоями на телах потерпевших. Время от времени смерть находила своих клиентов и тот факт, что Хью все еще был жив, говорил для него лишь об одном — есть нечто, что удерживает его на этом свете. И это «нечто» нужно было довести до конца несмотря на всю критику со стороны.

— Я слышал про вас, профессор. Лена мне все рассказала.

Он связался с Ивановым почти сразу, как только решил отправиться в бар «Киммер» и спросить совета Отца. Иванов выглядел жутко уставшим. И даже экранное освещение, бившее в глаза ярким голубоватым светом, не могло скрыть тот груз опустошения, терзавшего сейчас душу старого ученого.

— Да, — коротко ответил он. — Меня публично выпороли, как маленького мальчика. Я знал, что рано или поздно это произойдет.

— Что дальше?

Профессор пожал плечами.

— Если бы я знал. Хотя, кого я обманываю. Для меня карьера закончилась. Мой путь подошел к логическому завершению и глупо обвинять в этом кого-то кроме себя самого. Я сам решил инициировать этот процесс, дальше система все сделает за людей.

— Будет голосование?

— Да. И результат его мне уже известен.

— У меня есть доказательства, профессор. Я могу их предоставить в самое ближайшее время.

— Я потяну тебя за собой, Хью. Стоит ли оно того? Думаю нет. Моя битва проиграна. Тебе нужно сделать выводы из всего случившегося.

— Но как же так? У меня на руках все бумаги, все расчеты. Нужно совсем не так много времени, чтобы я смог оформить цельный отчет и предоставить его на суд Коллегии.

Но профессор лишь покачал головой.

— Ты напоминаешь мне меня самого в молодости. Я уже говорил тебе, что и во мне когда-то горел огонь. Яркий, как солнечный свет в полдень, а потом он погас, когда встретился со стеной непонимания. Наши исследования непопулярны, Хью, они слишком амбициозны, слишком масштабны для огромной бюрократической машины. Нас просто растопчут, а потом пустят на компост в назидание другим. Оставь это дело, малыш, мы проиграли эту битву.

Разговор закончился и Хью разочарованно опустил глаза. Отойдя от телефона, он вернулся за стол, поднял бумаги и мельком проглядел все, что было там написано.

А может он и прав? — подумал внезапно Хью. Может к черту все это?

И сомнения продолжили гложить его до самого вечера, когда в стремлении выяснить причину всего случившегося, он направился в «Киммер». здесь он надеялся найти ответы на все вопросы и убедить Отца рассказать ему все.

Уже у самых дверей этого странного, покрытого мраком и слухами, заведения он еще раз заставил себя подумать над словами старого профессора. Но едва перешагнув порог, вдруг ощутил прилив сил, которого до этого у не было уже несколько часов.

Отец встретил его, как он и предполагал. Мужчина был спокоен, сидя на своем ложе, покручивая цветок мака в окружении полуобнаженных женщин, круживших под монотонную клубную музыку, не видя никого и ничего, что находилось вокруг.

— Проходи, — говорил он. — Я ждал тебя.

Хью встал напротив, стараясь не задеть собой ни одну из женщин. Потом что-то сказал и голос его эхом разлетелся в разные стороны, утонув темных водах протекавшей неподалеку реки. Отец лишь взглядом провел сумбурный звук, похлопав по краю своего ложа, приглашая старого гостя присесть у его ног.

— Я знаю, что привело тебя ко мне. Спрашивай. Ты проделал долгий путь и километры дорог, ведущих от твоего дома до этого места к этому не имеют никакого значения. Я говорю о другом пути, о силах и времени, затраченных на поиск.

— Почему все так?

— Французы говорят C'est La Vie. Наверное, это будет самое правильное определение всему произошедшему в твоей жизни.

— Я нашел?

— Да. Ты очень близко приблизился к разгадке, осталось сделать последний шаг.

— Какой?

— А это уже тебе решать. Выбор всегда остается за человеком. Это привилегия, которой мы лишены, но для тебя это выбор из двух зол. В любом случае ты будешь проклинать себя. Это удел всех ученых.

— Я не понимаю тебя.

Отец слегка приподнялся, отложив цветок мака в сторону. Потом указал на танцевавших неподалеку женщин.

— Каждая из них пришла ко мне, когда им было плохо. Они просили меня избавить их боли, обещав отдать все, что у них было. Я дал им свободу от боли, взамен лишив свободы выбора. Они мои и это навсегда. Твой выбор заключен в рамках будущих решений, любое из которых приведет к краху. Мне жаль, Хью, но в глубине души ты и сам прекрасно понимал, что жизненный путь закончится не под дождем оваций и хвальбы, а под обстрелом критики и упреков в ереси. Ты можешь все бросить, наплевать на мнение со стороны и сделать так, как считаешь нужным, но все равно окажешься на земле. В луже собственной крови, умирая под палящим, обжигающим солнцем, думая над тем насколько правильно все было сделано. А можешь сжечь мосты и всю оставшуюся жизнь упрекать в себя в трусости, в один прекрасный момент решив свести счеты с жизнью, не простив себе свою собственную слабость. Тебя ранят мои слова? Я вижу. Но ты пришел за ответами и получил их. Выбор остается за тобой. Жаль, Хью, что я ничего не могу сделать больше, но мы такие же подневольные как и вы.

— Значит все так или иначе закончится провалом?

Хью встал с кровати.

— Ты хотел сделать открытие, у тебя это получилось. Ты получил, что хотел.

— Нет! — вдруг громко выкрикнул Хью, отчего женщины внезапно остановились и со страхом в глазах оглядывались по сторонам. — Не этого я хотел!

Отец натянуто улыбнулся.

— Ты до сих пор хочешь доказать своему отцу, что ты не ничтожество?

Хью молчал.

— Не бери это в голову. Твой отец всегда гордился тобой. Он был черств, циничен, но как всегда любил тебя.

— Он ненавидел меня! Моя мать, все, кто окружали его, презирали моего отца за его чертов характер. Он принес столько боли в нашу жизнь, что никакие таблетки не могли заглушить ее. О какой любви ты вообще говоришь?!

— Не сердись на него. Он хотел видеть в тебе себя самого и усилия дали свои результаты. Да, они проявились чуть позже, чем он ожидал, но ты сам не заметил как превратился в него самого. Амбициозен, уперт, целеустремлен. Ты огородил себя от людей, превратился в одиночку, избегающего нормального общения с людьми. Ты ставишь перед собой цели, которые могут вознести тебя до небес. И вот все получилось. Его план удался, а ты до сих пор этого не видишь.

Потом он встал, подошел к Хью и взял его за руку.

— Идем, я тебе покажу.

Затем он провел ученого сквозь толпу заледеневших в ужасе женщин прямо к реке, где в темных водах нет-нет да отражались мерцавшие блики свечного огня.

— Взгляни. Посмотри в кого ты превратился.

Хью осторожно наклонился вперед. Воды реки забурлили и между всколыхнувшимися волнами, поднимавшимися то там, то здесь, он увидел отражение своего отца. Это был он, тот самый взгляд, то же сморщенное от старости лицо и ухмылка, вызывавшая у маленького Хью сковывающий страх от одного только вида.

— Не может быть? — роптал Хью. — Этого не может быть.

— Все верно. Хьюго. Все верно. Ты превратился в него. Ты стал другим. Останься же таким до конца и прими решение, за которое тебе не будет стыдно.

— Мой отец покончил с собой, когда я был еще маленьким. Неужели…

— Решение за тобой, мой маленький Хью.

Он зашатался. Ноги начали подкашиваться и силы организма стали убывать, как будто смываемые темными водами этой реки. Развернулся и побежал, крича от невыносимой боли в голове.

— Нет! Не может быть!

Продолжал вопить Хью, поднимаясь все выше и выше, слыша как со всех сторон доносится смех его отца.

— Вот и все, мой маленький мальчик. Вот и все.

— Нет! Я не хочу быть таким как ты! Не хочу!

— Ты уже стал мной, Хью. Тебе никуда не деться. Остановись. Подумай над всем.

Он закрыл уши руками, упал, споткнувшись у на крутой каменной лестнице, разбив в кровь лицо и застонав от боли. Поднялся, побежал вперед, выкинув руки перед собой. Вбежал на забитый до отказа танцпол и, разгребая руками одурманенные толпы людей, мчался прямиком к выходу. Там ему станет лучше, там он найдет покой. Нет, не хочу! Уйди от меня прочь! Оставь меня!

И хохот отца сопровождал его до самых дверей, где вырвавшись на свежий воздух, он упал прямо в лужу, окатившую его черной мутной жидкостью с ног до головы.

— Тебе некуда бежать, сынок. Теперь я навсегда останусь с тобой.

Домой! Прямиком домой! — говорил он себе.

К черту боль — она утихнет. Совсем скоро. У него есть таблетки. Лена принесла ему их последний раз. Все две пилюли и голос исчезнет навсегда. Да, именно! Это то, что ему нужно.

И он бежал. Сломя голову мчался по темным улицам проклятого города, не видя ни дороги, ни машин, сигналивших ему по пути. Как обезумивший, его ничто не могло остановить, пока не выбившись из сил, он не уткнулся в тупик, заваленный мусорными пакетами и коробками из-под полиэтилена.

Развернулся.

Сердце билось в груди, готовое выскочить наружу в любую секунду. Давление подскочило. Вены на висках и на лбу вздулись как почки. Вот-вот должно было произойти самое страшное, но он продолжал бежать, удаляясь от «Киммер» все дальше и дальше, пока мигавшая вывеска не исчезла окончательно за многочисленными высотными домами.

Поймав такси, он немного успокоился. Голос в голове стих, дыхание стало ровным, но внутри все равно царило отчаяние. Машина тронулась с места.

— Посмотри на меня! — крикнул он водителю.

Тот неохотно и с опаской повернул голову.

— Что ты видишь?

— Не понял.

— Что видишь?! — с пеной у рта кричал Хью.

— Ты что спятил?!

— Опиши мое лицо!

— Нормальное лицо.

— Как я выгляжу.

— Как и все. Чего ты ко мне пристал?

Машина стала набирать скорость. В это время на дороге почти не было движения и вскоре автомобиль разогнался до приличной скорости.

Хью полез в карман. Достал бумажник и вынул оттуда пожелтевшую от времени семейную фотографию. Он хранил ее еще с тех пор, как покинул отчий дом и только ради фото матери, которую беззаветно любил все это времени. Был там и отец.

— Он! — Хью указал на своего отца. — Я похож на него?

Водитель оттянул взгляд от фото, покосился и затем посмотрел в зеркало заднего вида.

— Ну это вы, да.

— Что?! — широко раскрыв глаза пробормотал Хью. — Ты уверен?

— Слушай, — наконец, не выдержав, сказал водитель. — Ты нормальный или как? Я тебя сейчас высажу.

— Я спрашиваю тебя: я похож на него?!

— Да иди ты к черту! Возьми сам посмотри!

Водитель резко затормозил, так, что шины засвистели на всю округу. Потом резко повернул зеркало заднего вида и указал пальцем на него.

— Вот! Смотри сам!

Хью не верил своим глазам. Это был отец. На заднем сидении в зеркало смотрел его отец. Или тот, кто стал похож на него. Сморщенное лицо, характерные скулы и дьявольская улыбка.

— Боже мой.

Щелкнули дверные замки.

— Проваливай, чертов псих!

Хью вывалился на улицу, упав в очередной раз лицом в грязь, поднялся и побежал, мчась к уже видневшемуся вдалеке небоскребу. Там дом, квартира, там есть таблетки — его спасение. Они всегда помогали ему, помогут и в этот раз.

Вбежав в подъезд, стал судорожно нажимать на кнопку вызова лифта, потом бросился к лестнице и побежал на самый верх, чувствуя как задыхается почти на каждом шагу.

Влетев в квартиру, он упал на пол, тяжело дыша и держась за сердце. Потом пополз в сторону стола — там таблетки, поднялся на кресло и проглотил столько, сколько вмещалось в его ладони.

Успокаивается.

— Ну наконец, проходит.

Голос исчез, внутри появилось спокойствие. Он боялся глядеть в зеркало напротив, чтобы в очередной раз не увидеть ЕГО. Потом, когда силы начали возвращаться к нему, направился к сейфу, открыв которой, достал все имевшиеся там документы.

Это было его проклятие и счастье одновременно. Сколько еще должно было произойти ужасов в его жизни, чтобы он решился уничтожить или опубликовать эти записи. Вернулся за стол, рассыпал эти бумаги по всей поверхности и несколько минут молча смотрел на исписанные неразборчивым почерком бумаги, пока не заснул, уставший и измученный этой ночью, пока спустя час в дверь не постучали.

Он проснулся, не веря, что слышит топот армейских сапог у себя за дверью. Прислушался — все верно! Это были они.

— Хьюго! — кричал кто-то прокуренным голосом. — Открывай дверь или мы будем вынуждены выломать ее.

Спохватившись, он стал сгребать все бумаги в кучу, сминая и разрывая хрупкие отчеты своими толстыми пальцами. Потом помчался в прихожую, где топот и крики стали слишком очевидными, чтобы это казалось лишь сном.

— Вот и все, сын мой.

Хью резко развернулся и увидел у балкона отца. Он стоял спиной к нему и курил, пуская сероватый дым прямо в небо. — Как и должно было произойти.

— Ты… не существуешь! — кричал Хью.

— Правда? А это что?

Он поднял свободной рукой кругленькое матушкино зеркальце, где в отражении Хью увидел своего отца.

— Нет-нет-нет, этого не может быть.

— Наверное, — начал отец, — мне стоит сказать тебе это, пока все не закончилось. — Я горжусь тобой, сын. Правда, горжусь твоими достижениями. Ты смог осуществить все, что хотел. Ты добился успехов там, где другие оказались бессильны. Ты молодец. Ты достоин носить нашу фамилию.

Отец развернулся, подошел к обезумевшему ученому и обнял. По-настоящему, по-отцовски. Хью чувствовал запах табака, въевшийся в волосы, в кожу его отца, чувствовал как поднималась его грудь, когда тот дышал.

— Все реально, — говорил он, — и этого добился именно ты.

Потом послышался удар в дверь. Били чем-то очень тяжелым.

— Выноси дверь! — орал командир спецподразделения.

— Хью!

Теперь прозвучал женский голос.

— Это Лена. Послушай меня, Хью. Открой дверь. Не делай глупостей. Я смогу убедить Коллегию, что ты ни в чем не виноват. Они восстановят тебя.

Хью испугался и попятился назад к балкону. Отец отпустил его, отойдя в сторону.

— Хью, только не сопротивляйся. Они знают обо всем. Профессор им все рассказал. Тебе некуда бежать!

— Они хотят присвоить тебе твои достижения, сынок. Неужели ты им позволишь это?

Хью прижал к груди собранные бумаги, отступал назад все сильнее и сильнее, пока спину не уперлась в перила балкона, где чуть дальше была уже пропасть.

— Я горжусь тобой, сынок. Ты все сделал правильно. Ты — мой любимый сын.

Снова удар в дверь. Крепления едва держались и были готовы разломаться в любую секунду.

— Хью, умоляю тебя, не делай глупостей!

Потом дверь рухнула, разлетевшись вдребезги. В комнату хлынула группа захвата и бойцы «Альфы», черные, как стая воронов, стали наполнять пустующее пространство.

— Я горжусь тобой, Хью.

Потом выстрелы. Много выстрелов. Тело ученого затряслось и критически накренилось назад. Руки, словно крылья раскинулись в стороны, после чего он полетел вниз, окутанный белым облаком бумаг. Перед глазами все поплыло. Фрагменты всей его жизни понеслись стройным рядом, сдуваемые холодным ветром ночного города. Время замерло. Звезды. Ночь. Горевшие окна многоэтажки сопровождали его до самого конца, где земля приняла своего скитальца. Он не чувствовал боли, не слышал как ломались кости, видел лишь кровь, растекавшуюся во все стороны, когда дежурившие внизу у подъезда милиционеры окружали умиравшего ученого. И среди них, чуть дальше в сторону, он увидел того, чьей встречи было не избежать даже в такой момент. От него веяло леденящим холодом. Крылья аккуратно сложены за спиной и взгляд, почти как отца, такой же ледяной и циничный. Бесчувственный голос встретил его в самом конце, заявив, что он пришел на назначенную Никтой встречу.

— У тебя еще есть время сказать мне все, что ты хочешь.

— Он правда гордится мной? — просипел Хью.

— Да. Он гордится.

Хью заплакал. Теперь не было смысла держать себя. Плакал как и тогда в детстве, когда закрывшись у себя в комнате давал волю своим чувствам.

Бумаги падали вниз, накрывая черный асфальт своим одеялом, а звезды подмигивали, улыбаясь, глядя как душа ученого улетала прочь из этого бренного мира. Туда, где его ждала семья и ребенок. В то самое место, где он найдет то, что так пытался найти в этом мире.

Content

Бондарчук Максим
СИМУЛЯКРЫ ДОКТОРА ХЬЮГО

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI