Анна Васильевна Данилова

Неаполитанская кошка

1

— Did you see what I sent you? Yes? So how? You know, I, too, at first suggested so much, how much we saw with you all, a million fakes, moreover, of very high quality. But this film is clean, it was checked a hundred times… And this is not a dream, John. This is all true. And we must do everything that he was with us. By hook or by crook. Do not believe your eyes? That’s the whole point! You know, I have seen a lot in my life, and it is difficult to surprise me, but this is… Just fantastic! Of course, we will not hurry, they promised me to send something interesting from day to day, from the same place… But if all this is confirmed, our friends will help us, rest assured — they will bring it to us in a beautiful box, tied with a red bow! Like this. And now, John, I will drink whiskey for me and go to sleep. Jane has already laid down… It is a pity that I can not show her this video… She would be crazy…[1]

2

Я очень хорошо помню тот теплый июньский день, когда наконец-то распустилась моя роза «императрица Фарах». Я так долго этого ждала, что, когда наконец раскрылся сливочного цвета бутон, я не поверила своим глазам. Она была так хороша и необыкновенна, словно ее, чистую и белую, кто-то взял и окунул концами лепестков в свежую кровь.

Конечно, мне надо было раньше заказать эту розу и начать ее размножать, но у меня в саду и других роз было много, и все — одна чудеснее другой.

Вместе с этой радостью у меня была и еще одна — отсутствие утреннего звонка Миши Гольдмана, моего злейшего врага, влюбленного в меня, что называется, насмерть.

Удивительный человек, ведь все ему объяснила, еще семь лет тому назад, на что он надеется?

Звонит каждое утро и каждый вечер, типа, «доброе утро», «добрый вечер», «как дела» и все такое.

Да какая ему разница, как у меня дела, ведь у него семья, жена-адвокат и две дочки — розовощекие симпатичные блондиночки. Чего не живется человеку спокойно?

Да если бы не его упертость, которую он называет любовью, я до сих пор работала бы медицинской сестрой в клинике и не ушла бы оттуда, на эмоциях хлопнув дверью.

Хотя, кто знает, может, так оно и лучше было — уйти с работы, сдать свою московскую квартиру и поселиться за городом, заняться выращиванием роз, да просто утонуть в целительной лени.

Ровно семь лет тому назад я стала вдовой.

Моего мужа, Александра Валентинова (я с самого начала звала его Алексом), сбила машина. Да так, видать, сильно сбила, что на дороге нашли только окровавленную кроссовку и ключи от дома.

Я где-то слышала, что после сильного удара во время наезда автомобиля на человека, тело вообще словно выбивается из обуви и улетает на несколько метров.

В нашем случае, полагаю, было так же, за исключением того, что сбивший (гад и трус, которого я презираю и никогда в жизни не прощу за смерть мужа), вместо того, чтобы отвезти раненого Алекса в больницу или вызвать полицию, наверняка его где-то закопал.

Может, конечно, сначала пытался лечить, такое тоже случается. Как в кино.

Может быть, лежал мой муж, прикованный к кровати, в каком-нибудь заброшенном доме, куда к нему поначалу приезжал доктор, чтобы делать перевязки. Ну а потом, когда уже стало ясно, что он не жилец, его просто закопали где-нибудь в саду.

Следствие велось вяло; в течение недели, прошерстив траву вдоль шоссе, нашли еще и вторую кроссовку, и тоже всю в крови.

Однако автомобиля, который превратил тело моего мужа в кусок мяса, так и не нашли.

Я, конечно, горевала, не могла спать, совсем себя извела, смотря сутками напролет наши семейные видео, пока моя подруга Ларка не отвезла меня на дачу.

Она даже отгул взяла ради меня, ухаживала за мной, как за тяжелобольной, варила мне бульоны, кормила меня дорогой цветочной пыльцой, которая, по ее убеждению, должна была помочь мне восстановить силы.

— Зоя, тебе лучше пожить здесь, на природе, хотя бы пару месяцев, — предложила она, и я согласилась.

Я тогда много спала, гуляла по дачному поселку, подружилась с соседями, охотно делала кому-то уколы, кому-то банки от простуды ставила, составляла травяные смеси от кашля. Словом, пыталась окунуться в другую жизнь, занять себя чем-нибудь полезным.

И главное, на даче мне практически ничего не напоминало об Алексе.

Он редко бывал здесь, предпочитая все свое свободное время проводить у своего друга и коллеги Алика Банка.

Я знала, что у него на квартире время от времени собирается чисто мужская компания, где играют в карты, пьют коньяк и бренчат на гитаре.

Я никогда ничего против этого не имела.

Тем более что, перед тем как выйти замуж за Алекса, мы обо всем договаривались, как говорится, «на берегу» — нам было не по двадцать лет, мне тридцать, Алексу — сорок два, и у каждого за плечами была своя жизнь, свои друзья и привычки (не говоря уже об ошибках, на которых надо бы учиться, чтобы их не повторять).

Мы договорились не мешать друг другу.

Так я время от времени встречалась со своими подружками, и мы проводили время в кафе или ресторанах, на природе или даче одной из нас, а Алекс играл в преферанс в компании Алика, такого же ученого-физика, как и он сам. И жили мы при этом просто прекрасно.

Наш брак продлился недолго, всего полтора года, но если бы меня спросили, что такое счастье, я ответила бы — жизнь с Алексом.

Умный, ироничный, все понимающий и все позволяющий, он всегда был доволен мною, даже когда можно было бы устроить скандал.

С ним было весело, я могла позволить себе быть самой собой и не притворяться, не изменять уж сильно своим привычкам. Мне доставляло удовольствие делать и его счастливым.

Не знаю, почему некоторые женщины считают домашние дела какой-то каторгой или рабством, все это полная чушь.

Я с удовольствием готовила Алексу, в нашей квартире всегда было чисто (для этого мы оборудовали ее умной техникой, которая мне во всем помогала), и мы жили душа в душу.

Так как смеялся Алекс, не смеялся никто — заразительно, мило. Он жил как-то легко, радовался разным мелочам, как ребенок, был нежен и заботлив, да что там — он был просто замечательным человеком и любящим мужем! А сколько всего он знал! До сих пор не пойму, что он-то, такая умница, ходячая энциклопедия, нашел во мне, простой медицинской сестре, пусть и из хирургии.

Хотя, быть может, его сразила наповал моя забота, которую я оказывала ему в послеоперационный период в больнице, где ему вырезали желчный пузырь.

Конечно, мне по штату положено было заниматься своими делами в операционной и уж никак не ухаживать за больными и уж тем более не учить их ходить после операции.

Но видимо, я все-таки, влюбилась в него, иначе как объяснить, что когда увидела его первый раз, когда его только привезли с приступом (операцию, слава богу, делали не мы с Леней Брюхановым, нашим хирургом), то сразу почему-то подумала, что вот этот мужчина наверняка никогда не кричит на свою жену, не устраивает ей скандалы (как это было в моем первом браке с одноклассником и психом-неудачником Димой, который только и знал, что устраивал мне выволочки из-за денег, которые, по его мнению, я тратила налево и направо)…

Не знаю, почему я так подумала, ведь я видела только, как он лежит в приемном отделении, длинный, худой, в голубых джинсах и белых носках, и кажется таким беззащитным и брошенным.

Однако, даже корчась от боли, Алекс умудрялся шутить с лежащим рядом с ним на кушетке страдающим от несварения желудка стариком, рассказывал ему анекдоты. Чем-то он привлек мое внимание.

Должно быть, я смогла как-то прочувствовать его, понять, что он за человек. Да и лицо его было красивым, немного вытянутым, с крупным, красивой формы, носом, тонкими губами и впалыми щеками. И глаза, немного выпуклые, прикрытые тяжелыми веками, почти черного цвета и умные. Да-да, умные глаза с проникновенным, внимательным взглядом. Волосы почти седые, коротко стриженные.

Я знала, что его будут готовить к операции, потому как желчный пузырь его был набит камнями, и что оперировать будет наша прекрасная Лара Трофимова, моя подруга.

Я проследила за всем, что происходило с Алексом в больнице, была в курсе, как прошла операция, как он себя чувствует, и как бы случайно выяснила, что он не женат.

Возможно, появись в его палате такая же интеллигентного вида женщина, жена, я ограничилась бы лишь наблюдением за пациентом дистанционно, но поскольку к нему приходил только примерно такого же возраста, как и он, мужчина, не то брат, не то друг, я решила немного поухаживать за ним…

Так мы познакомились, подружились, и мне было абсолютно все равно, что болтают за моей спиной медсестры и врачи.

У нас с Алексом случился роман, и наш главврач, Гольдман Михаил Евгеньевич, который давно уже добивался меня, был просто в бешенстве.

Он несколько раз вызывал меня к себе в кабинет, чтобы сделать внушение, мол, не нужен тебе этот «физик-ботаник», что стыдно, Зоя, крутить любовь на рабочем месте. Пытался убедить меня в том, что если я буду к нему, к Гольдману, благосклонна, то мне и вовсе не придется работать и что я смогу спокойно сидеть дома и смотреть сериалы (некоторые мужчины всерьез считают, что для женщины это и есть настоящее счастье).

Словом, нес такую пургу, что мне было за него даже стыдно.

Возможно, он действительно был в меня влюблен и таким вот дурацким способом выражал эту свою любовь, или же я просто оставалась той единственной, не помеченной им как самцом особой женского пола, добиться которую было для него делом чести (это как опытному охотнику пристрелить последнего в лесу оленя).

Много лет прошло, целых семь, как Алекса не стало, и я, понятное дело, как-то научилась жить одна. Любовники — не в счет. Их было всего трое, и все женатые, однако — я никогда в жизни не подпустила бы к себе Мишу Гольдмана. Даже если бы он развелся со своей женой и ограничивался бы выходными, чтобы посвятить их дочкам, — все равно.

Гольдман был свидетелем нашей с Алексом любви, и иногда, когда, уже вдовствующую, он навещал меня, то я начинала подозревать именно его в смерти моего мужа.

Откуда было у меня это чувство — сама не знаю.

Но как-то уж сразу, чуть ли не на следующий день после похорон (хоронили пустой гроб) он навестил меня первый раз, привез денег, вина, сказал, что готов заполнить пустоту в моем сердце. Однако что-то подсказывало мне, что истинной его целью является заполнить пустоту рядом со мной в кровати, занять место Алекса.

В тот день, когда распустилась моя роза «императрица Фарах», я с самого утра нервничала в ожидании звонка Гольдмана, так не хотела, чтобы он звонил и задавал свои дурацкие вопросы, мол, как ты поживаешь, не нужно ли тебе чего.

Думаю, к тому времени я уже была вполне готова к тому, чтобы бросить ему в лицо обвинение в убийстве Алекса.

Четкого плана у меня не было, поскольку не было никаких улик и тем более доказательств. Понятно же, что одной интуицией здесь было не обойтись. Да и в чем я могла его упрекнуть? В том, что он реально заботится обо мне?

Конечно, было и еще кое-что, что могло бы послужить доказательством его вины, да только и здесь все было непросто.

Деньги, которые подбрасывали мне в мой почтовый ящик, могли быть восприняты мной как мощные извинения за смерть мужа. Но как доказать, что их приносил Михаил?

К тому же помимо этих подношений, откупных, были еще и реальные, в конвертах, деньги, которые Миша приносил вполне легально, и когда я отказывалась их принимать, оставлял их на пороге моего дома.

Вот и спрашивается, если Миша и без того приносил мне деньги (на бедность, надо полагать), то зачем бы ему было подкидывать значительные суммы еще и в почтовый ящик.

Словом, после смерти мужа я уж точно не бедствовала, и любые мои попытки отказаться от Мишиной благотворительности грозили обернуться скандальным выбрасыванием конверта за ворота, прямо на дорогу!

Пару раз Миша уже бросался к воротам, готовый в сердцах вышвырнуть деньги на ветер.

Этого я точно не могла допустить.

Во мне тогда сразу же просыпалась вполне себе реальная, здравомыслящая Зоя, которая, пораскинув мозгами, понимала, что с помощью этих денег она сможет облагодетельствовать кого-то конкретного, помочь реальным остро нуждающимся людям, да тем же проблемным подругам-разведенкам, пострадавших от мужского коварства.

Вот так я и жила, сонно и тихо, держа на коротком поводке (и ничего не обещая) своего бывшего шефа и тайно от него встречаясь с другими мужчинами.

Однако свидания эти никогда не приносили мне радости.

Распрощавшись с очередным любовником и вернувшись со свидания домой, я всегда испытывала странное чувство, смесь вины и какой-то вселенской досады от того, что встречи носили скорее гигиенический характер, чем любовный.

Я искала тепла, ласки и как бы понимала себя и даже оправдывала, но не получала же!

Все было не то.

Мне так не хватало Алекса с его нежностью и теплыми руками, губами. И самое ужасное заключалось в том, что, даже имея крышу над головой, деньги и возможность нигде не работать, я не чувствовала себя защищенной.

С меня тогда, семь лет тому назад, словно содрали кожу, и я стала уязвимой, ранимой и физически постоянно мерзла.

Именно тогда у меня и появилась потребность вязать теплые вещи.

Все, что продавалось, меня не устраивало, мне хотелось свитер в две или даже три толстые шерстяные нитки, и я поначалу вязала просто длинные теплые балахоны, а потом уже начала изучать узоры, копировала себе схемы с «шерстяных» сайтов, накупила пряжи…

Стыдно сказать, что именно тогда, в самое трудное для меня время, я подсела на сериалы. И чем примитивнее был сериальчик, тем умиротвореннее я себя чувствовала.

Даже ложась спать, я не выключала стоящий в изголовье кровати ноутбук и засыпала, уже не глядя, а только слушая очередную серию. Так глушила свою тоску, считая такой образ жизни все же куда более невинным, чем, к примеру, алкоголь.

Мы подружились с Ладой, молодой мамочкой, живущей в соседнем доме в нашем поселке.

Примитивное существо, помешанное на своем ребенке, домашнем хозяйстве и кулинарии, она тем не менее вносила в мое существование элемент самой жизни. Рассказывала об отношениях со своим мужем-бизнесменом, о болезнях малыша, делилась новыми рецептами.

Думаю, тогда-то и я понемногу начала готовить, хотя есть приготовленное было некому.

Да, в тот день распустилась моя роза, и я на какой-то миг почувствовала себя счастливой. И разве могла я предположить, что именно тогда, в тот теплый июньский день, начнется отсчет дьявольского движения по наклонной, которое в конечном итоге и приведет меня если не к электрическому стулу, но к высшей мере наказания за измену Родине — двадцати годам тюрьмы…

Словно судьба, дав мне семь лет полного спокойствия, сопряженного с процессом отупения и деградации, решит встряхнуть меня как следует, помучить напоследок перед тем, как посадить за решетку.

Лада, женщина эмоциональная, впечатлительная, склонная к преувеличению, и каждый ее приход всегда сопровождался какой-то суетой, будоражащими лишь ее новостями, событиями, чувствами. О чем бы она ни рассказывала мне, все, даже самый обычный пустяк типа пересоленного ею же борща или мелкой ссоры с мужем, выглядело, как трагедия, личная драма.

Заявляясь ко мне в любое время дня и ночи, она никогда не ограничивалась одним нажатием на кнопку звонка, она давила на нее долго и часто, образуя вокруг себя какое-то нервозное электричество, которое почему-то передавалось и мне.

Она словно затягивала меня в свою проблему, выставляя ее по-настоящему серьезной, даже трагической и требующей моего безотлагательного участия.

Возможно, ей казалось, что она живет бурной и насыщенной жизнью, хотя на самом деле все было совершенно не так. Общаясь с нею, я почему-то всегда представляла ее режиссером провинциального театра с завышенным самомнением и склонностью все гиперболизировать.

Вот и в то утро мой дом наполнился заливистой трелью проснувшегося звонка — Лада пришла. Я выглянула в кухонное окно — точно, она.

Уж не знаю почему, но при всех своих качествах и бесцеремонности, она все равно не раздражала меня. Больше того, я радовалась ее приходу.

Лада, белокожая, румяная молодая женщина с копной рыжих буйных кудрей, которые она украшала цветными лентами и заколками в виде цветов, несомненно, была олицетворением женского и материнского счастья и вообще очень светлым человеком. Поэтому, увидев ее в то утро в окно, я улыбнулась и пошла открывать.

Распахнув дверь и увидев стоящую на пороге Ладу в цветастом сарафане и с тарелкой, прикрытой салфеткой, я сделала приглашающий жест рукой, однако она даже не пошевелилась.

Я удивленно вскинула брови.

Что случилось?

Лада смотрела на меня так, как если бы я стояла перед ней с забинтованной головой, причем бинты были бы пропитаны кровью, — ей словно было больно за меня.

Она даже губу свою розовую прикусила, разглядывая мое лицо.

— Привет. Что со мной не так? — Я попыталась улыбнуться, однако у меня ничего не получилось, я чувствовала, что произошло что-то серьезное.

Я хотела было уже спросить, не разводится ли она со своим Сергеем, не умерла ли ее любимая кошка, но тарелка, прикрытая салфеткой, все же вселяла оптимизм.

Лада что-то приготовила и принесла меня угостить.

Ну, не свежевырванное же сердце супруга она принесла мне на блюде!

— Входи!

Она осторожно вошла, не спуская с меня глаз.

— У меня вроде сыпи нет, да и челюсть не свернута… Что ты так смотришь на меня?

— К-кекс… Вот, — протянула она мне вместо ответа тарелку. — Лимонный.

— Отлично. Спасибо. Какое же это счастье, что мне можно есть лимонные кексы килограммами, и я не потолстею, — я взяла тарелку и углубилась в дом, предполагая, что она последует за мной.

На кухне я сразу же включила кофеварку.

Кофе — что может быть приятнее в этот утренний час?

— Ну, давай, выкладывай, что там у тебя случилось?

Лада, устроившись на своем месте, возле окна лицом ко мне, продолжала молча разглядывать меня.

— Ты встретила мою сестру-близняшку и не знаешь, как мне об этом рассказать?

Она покачала головой.

Значит, я промахнулась.

Разумеется, ведь никакой сестры у меня нет. Да у меня уже вообще никого нет. Мама подбросила меня бабушке (которой уже давно нет и по которой я до сих пор тоскую!) и сбежала, когда мне было всего-то пять лет, отца своего я не знала.

Может быть, Лада посмотрела какое-нибудь очередное телевизионное шоу, где говорилось о моей пропащей матери? Может, она стала известной актрисой или политическим деятелем?

В голову лезла всякая чепуха. И все потому, что Лада молчала и не рассказывала, как это всегда было, о своем сыночке Дениске (о том, что у него болит живот или начался кашель), ни разу не произнесла «мой Серж» (слишком рано уснул, не пожелав спокойной ночи и не поцеловав, купил не те памперсы).

У меня было желание схватить Ладу за плечи и хорошенько ее встряхнуть.

— Лада, да что случилось-то?

— Вот, лимонный кекс, — повторила она, и у меня на макушке зашевелились волосы. Я испугалась за ее психическое здоровье.

— Да, я поняла. Лимонный кекс. И что дальше? Спасибо, конечно. Но что в нем особенного?

— Он очень вкусный. — И снова этот долгий странный взгляд.

— Слушай, подруга, тебя что, пыльным мешком по голове огрели, что ли?

— Я тебе скажу сейчас кое-что, только пообещай мне…

Хорошенькое начало! Так все всегда говорят, когда не могут хранить чужие секреты.

— Валяй, обещаю никому и ничего не рассказывать.

— Нет, не то. Пообещай мне, что не подумаешь, будто бы я свихнулась.

— Инопланетян увидела?

— Почти.

— В смысле?

— Я Алекса видела. Сегодня утром.

Невидимый ежик легкими лапками пробежал по моей голове. Сначала я испугалась, а потом как-то сразу успокоилась.

Вероятно, Лада, бродя по кулинарным просторам Интернета, наткнулась на какое-нибудь фото или видео моего мужа-физика. Что ж, он в свое время давал какие-то интервью (которых терпеть, кстати, не мог). К тому же о нем в свое время довольно много писали, ведь он был умницей, придумывал какие-то оригинальные ноу-хау, предполагаю даже, что продавал некоторые свои разработки, связанные (как он мне нехотя рассказывал) с поиском каких-то особенных лучей, способных убить раковые клетки, к примеру.

Иначе откуда бы у нас было столько денег, которые он так щедро на меня тратил?

Возможно, кстати говоря, что те деньги, что подбрасывались мне в серых плотных конвертах, были как раз результатом его нелегальной деятельности.

Вот только трудно было представить себе какого-нибудь порядочного человека, который даже после смерти Алекса продолжал бы делиться со мной, единственным близким ему человеком, полученной с помощью этих самых разработок прибылью.

Здесь я должна объяснить еще кое-что.

Вероятно, я как-то совсем уж легко рассказала об этих деньгах. Как о чем-то само собой разумеющемся.

Хотя на самом деле, после того как я обнаружила их первый раз в своем почтовом ящике, то испугалась. И первое, что мне пришло в голову, это, конечно, связь со смертью Алекса.

Помнится, я тогда долгое время плохо спала, вздрагивала, когда слышала какие-то, как мне казалось, подозрительные звуки за окном и в доме. Очень боялась, что объявится тот, кто сбил Алекса.

Потом я решила, что это просто какое-то сумасшествие, и что никто, находясь в своем уме, не станет признаваться в убийстве. До сих пор не могу понять, откуда взялись эти мысли.

Деньги я не тратила, спрятала их в доме, в надежном месте. Но когда подкинули второй конверт, набитый евро, мне стало и вовсе уж не по себе. И вот тогда я все-таки пришла к мысли, что эти деньги — на самом деле проценты от каких-то реализованных с помощью мозгов моего мужа медицинских проектов. И что, вероятно, на его пути в свое время просто встретился порядочный человек. Может, руководитель лаборатории и тоже ученый или делец-фармацевт.

Словом, каждый месяц я находила конверт с деньгами, складывала их в одно место, а потом все-таки начала потихоньку тратить.

Первым делом расплатилась с коммунальщиками, которым сильно задолжала, потом занялась своим здоровьем, ходила на массаж, покупала дорогостоящие лекарства, чтобы привести в порядок свои нервы.

Да, тот самый день, Лада…

Она сказала, что видела Алекса.

— Нет-нет, не фотографию… — она снова напустила туману. — Но можно сказать, что видео. Но не старое, а новое.

Она рассказала, что вечером, как это обычно и бывало, когда все в ее доме засыпали, в том числе и ребенок, она «провалилась», что называется, в Интернет, а точнее, в один кулинарный канал, который ведет наша соотечественница, проживающая в Италии.

Дамочка вышла замуж за итальянца и живет себе спокойно, зарабатывая на своих кулинарных блогах небольшие деньги.

— Знаешь, я уже уснула, просмотрев целую кучу ее видео, и проснулась, когда она, закончив печь свой лимонный кекс, пообещала в следующем видео рассказать о своей поездке в Неаполь. Я задремала под ее нежный воркующий голосок, возможно даже, мысленно оказалась вместе с ней в Неаполе… Но потом чихнула, проснулась и вдруг, взглянув на экран, увидела твоего Алекса.

«Дура ты, Лада!» — хотела сказать я ей в сердцах, понимая, что понапрасну так разволновалась, к тому же сильно разозлилась на нее за то, что она, впрочем, как и всегда, снова все преувеличила, нафантазировала себе. Алекса она увидела. В толпе. Да, конечно, так я в это и поверила.

— И в каком ты виде его увидела?

— Он прогуливался по набережной, за его спиной был Везувий, и… кормил кошек.

— Мой погибший Алекс кормил кошек в Неаполе, так? Обознаться ты, конечно, не могла, да?

— Могла, но это он, точно тебе говорю. Сама подумай, труп ты его не видела, ты его не хоронила, ведь так? А что, если он просто взял да и сбежал? Может, за ним полиция охотилась, я не знаю… — Она выглядела растерянной. — Нет, ты не подумай, он сбежал не от тебя, а вообще! Может быть, у него неприятности какие-то были, и тебе ничего об этом не было известно.

— Но мой Алекс не такой… Он не смог бы со мной так поступить, — сказала я, чувствуя, как меня начинает тошнить.

Мой организм отказывался воспринимать подобную унизительную для меня версию и сопротивлялся.

— Ты сама возьми и посмотри. Я тебе назову имя этой кулинарки, и ты сама найдешь ее в ютубе.

Я принесла ноутбук, открыла его, набрала в ютубе имя этой счастливицы, проводящей выходные в Неаполе (сама она, по словам Лады, проживает в каком-то маленьком провинциальном городке), пролистнув на ее странице «Лимонный кекс», включила следующее видео.

Нежная миниатюрная блондинка по имени Тамара, щурясь на солнце, двигалась с видеокамерой по берегу Тирренского залива и рассказывала о том, как ей повезло, что они с мужем сняли номер в гостинице с видом на Везувий.

Прогуливаясь по набережной, она обратила внимание на греющихся на солнышке кошек, затем объектив видеокамеры сдвинулся и словно уткнулся в лицо мужчины, сосредоточенно открывающего коробку с кошачьим кормом.

Затем — крупным планом — его руки, загорелые, с длинными пальцами. Корм, как кофейные зерна, рассыпался на гладком камне, и сразу три кошки, серая, черная и трехцветная, принялись подбирать гранулы.

Камера отъехала назад, и я увидела Алекса, худого и слегка постаревшего. Он кормил неаполитанских кошек.

У меня закружилась голова, и я едва не потеряла сознание.

— Ну, что я говорила? — тихо спросила меня Лада. Никакого торжества в ее голосе не было, она была напряжена. Вероятно, боялась за меня. — Скажи, похож?

Но он не был похож, это был точно он.

Многое можно изменить в человеке, если постараться. Хирургическим путем. Или же это сделают годы, и тогда шевелюра на голове побелеет, кожа станет сухой и морщинистой, даже лицо может измениться, либо щеки надуются, либо, наоборот, от худобы станут впалыми. Да и нос тоже может пострадать, скажем, при травме. Да много чего может измениться и повлиять на внешность. Но только не уши.

У Алекса были маленькие, аккуратные, прижатые к черепу уши своеобразной формы, как сплюснутые улитки.

Я прокрутила видео обратно, чтобы снова увидеть ту часть, где его засняли крупным планом.

Вот его лицо вполоборота, его профиль, подбородок, нос с горбинкой, высокие скулы и впалые щеки.

Да, он заметно поседел, но волосы его оставались такими же густыми, слегка вьющимися. Он отрастил их почти по плечи, да и вообще выглядел как свободный художник. В голубых широких джинсах, белой рубахе с большим вырезом, сквозь который видна была коричневая от загара грудь.

Блондиночка с камерой двинулась дальше вдоль набережной, и я успела увидеть Алекса уже издали — он поглаживал кошек с видом человека, которому ничего в жизни больше и не осталось, как эти морские прогулки с кошачьим кормом в кармане…

— Лада, это не он, — сказал мой рот. Да, я произнесла это помимо моей воли. Словно кто-то внутри меня предупредил о том, что мне лучше помалкивать. Никто, даже Лада не должна знать о том, что я увидела Алекса. — Но очень похож, действительно… Уф, ну и напугала ты меня. Я уж подумала, что ты увидела его призрак…

Я говорила еще какую-то чепуху, суетилась, открывая и закрывая кухонные шкафчики, протирая и без того чистые и сухие кофейные чашки и при этом боясь взглянуть Ладе в глаза.

— Но скажи — похож? — Голос ее звучал уже разочарованно.

Она несколько раз тяжко вздохнула.

Интересно, если бы она могла знать, что последует за этим ее визитом, если бы ей хоть на миг приоткрылось будущее, стала бы она печь лимонный кекс и дальше интересоваться жизнью русской женщины Тамары, зарабатывающей себе на карманные расходы, записывая видео своих кремов, тортов или кексов, или постаралась бы забыть все это, как страшный сон?

— Алекс не такой высокий, да и форма головы другая… Просто типаж… К тому же этот итальянец, скорее всего, бомж, хоть и ходит в чистой одежде. Обрати внимание на его распущенные спутанные волосы, этот крупный орлиный нос… — произнося эти слова, я готова была разрыдаться.

Хотя на самом деле мне, думаю, в тот момент хотелось еще раз и прямо сейчас прокрутить видео и увидеть его снова и снова.

Непонятно, зачем я вообще, записав Алекса в бомжи, упомянула его нос, словно его «орлиность» являлась непременным признаком всех бездомных. Но больше всего мне тогда хотелось, чтобы Лада как можно скорее ушла.

Мысленно я ее просто вытолкнула за дверь.

Хотя реально она продолжала сидеть на своем месте возле окна и пить кофе маленькими глотками.

— Между прочим, здесь очень вкусная глазурь… Я об этом лимонном кексе, — она наконец вынырнула из своих раздумий и вернулась к нарезанному кусочками кексу. — Помимо сахарной пудры и лимонного сока я добавила туда, угадай, что?

Я думала об Алексе.

Как он мог оказаться в Неаполе? Или же это все-таки не он, и уши у этого итальянца просто похожи на уши Алекса?

Человек так устроен, что иногда видит то, что хочет видеть. Это факт. Вот и я, измученная своими воспоминаниями о любимом человеке, была бы не против увидеть даже его тень, призрак, а тут — целый двойник!

— Ау, ты слышишь меня? Я спрашиваю, ты догадалась, что я добавила в глазурь?

— Цианид? — неудачно пошутила я.

— Ой, ну ты даешь! Ликер «Амаретто»!!! Разве ты не почувствовала аромат миндаля?

3

После ухода Лады я несколько часов провела, разглядывая кадр за кадром видео с Алексом, точнее, с его двойником. И чего только мне не приходило в голову!

Я представляла себе, как приезжаю в Неаполь, нахожу этого человека, влюбляю его в себя и приглашаю поехать с собой в Москву.

Поскольку тело настоящего Алекса не найдено, я обращаюсь к одному моему хорошему знакомому журналисту, которому подкидываю интереснейший материал о воскресшем ученом Александре Максимовиче Валентинове, предварительно придумав этому сенсационное объяснение.

К примеру, напишу, что его продержал на своей даче какой-то его коллега, который заставил его передать ему свои разработки, но ему удалось сбежать, и вот теперь он на свободе. Однако с ним случилась беда, у него повредился мозг, и он потерял память.

Или, если этот вариант не прокатит, придумаю сказку о том, что сбежавший из плена Алекс готов рассказать, где он был, кто его похитил, ранил, сбил машиной…

Подробности надо будет хорошенько обдумать.

Моей целью было заставить настоящих преступников, убивших моего мужа, зашевелиться, как-то проявиться…

Возможно, я придумаю, что на самом деле погиб не сам Алекс, а его брат-близнец…

Да, согласна, в голову лезли самые дурацкие и абсолютно нереальные истории, в которые не поверила бы даже я сама. Но что-то ведь я должна была сделать, предпринять, хотя бы потому, что мне был подан знак.

Неслучайно Лада наткнулась на эту Тамару с ее рецептами и прогулкой по Неаполю. И там, в этом красивом городке, на самом деле живет (хотя, может, приехал в качестве туриста) человек, удивительным образом похожий на Алекса.

Я в тот день долго не могла уснуть.

Болезненные воспоминания накрыли меня с головой. И я снова стала мерзнуть.

Несмотря на то что ночь выдалась теплая и сад за окном плавал в лунных голубых сумерках, я забралась под свою любимую перину с головой и, задыхаясь без воздуха, пыталась согреться.

Иногда перина, огромная, два на два метра, складывалась таким образом, что принимала форму человеческого тела, лежащего рядом со мной, и тогда я представляла себе, что лежу вместе с Алексом.

Слезы текли по щекам, впитываясь в подушку, — с закрытыми глазами я все равно продолжала «видеть» Алекса.

А утром, выпив чашку кофе, я села в машину и поехала туда, где видела моего мужа в последний раз.

Это примерно в пятидесяти километрах от Москвы (какое направление, не скажу).

Место странное, но очень красивое. Густой хвойный лес, переходящий в некое подобие заросшей густой травой горы, резко обрывающейся глубоким карьером. Место, просто созданное для дельтапланеристов. Такой живописный, но опасный трамплин, откуда можно сорваться и разбиться в пыль…

Вот там мы с Алексом отдыхали, устроив пикник. Пили вино, ели бутерброды, слушали музыку, доносящуюся из машины. Моя голова лежала на его коленях, он травинкой щекотал мне нос… А потом случилось то, то случилось…

Следователю я сказала, что Алекс пошел в сторону обрыва, поднялся на самую высокую часть горы, он любил там бывать, оттуда открывается чудесный вид на ближний лес, и облака кажутся там совсем низко и близко, до них так и хочется дотронуться рукой… и больше я его не видела. И никто не видел.

Я посидела еще какое-то время на пледе, возможно, уснула на несколько минут, потом поднялась и стала звать Алекса. Но он мне не ответил.

Я побежала к краю обрыва, но и там его не обнаружила. И только спустя несколько часов моих блужданий по окрестностям привели меня на шоссе, расположенное по другую сторону ближнего леса, шоссе, до которого дойти пешком было просто невозможно.

Повторяю — невозможно.

Потому что тогда пришлось бы миновать карьер. Или же обойти несколько километров с той стороны, где мы расположились на пикник, чтобы оказаться на той дороге, где были обнаружены кроссовки Алекса.

Говорю же — следствие велось слишком вяло.

Я расстелила плед на том самом месте, что и семь лет тому назад. Села. Открыла ноутбук, подключила Интернет с телефона и снова включила «неаполитанское» видео.

Алекс с рассеянным видом кормил кошек.

Что это? Почему? Как он там оказался?

Неужели Лада права, и он меня просто бросил? Но зачем? Со мной всегда можно договориться. Так говорил Алекс. И если бы у него были какие-нибудь проблемы и ему понадобилось бы уехать, ему стоило бы просто рассказать мне, и я без вопросов отпустила бы его.

Я доверяла ему полностью. Я растворилась в нем.

Пожалуй, он без труда мог бы убедить меня в чем угодно, настолько я была предана ему и открыта для всего нового. И знала, что он никогда не сможет причинить мне боль.

Однако же — причинил своей смертью. Или исчезновением?

Солнце припекало, плед нагрелся, а мне все равно было холодно.

Я сидела на опушке леса в теплом свитере и до боли в глазах смотрела в бледный, призрачно-негативный на солнце экран монитора, на котором мужчина, удивительным образом напоминающий моего мужа, кормил кошек…

Вернувшись домой вечером, уставшая, с опухшим от слез лицом, я сразу же заметила возле ворот автомобиль Гольдмана. Приехал. Вот чего ему здесь надо?

— У меня для тебя есть информация, — сказал мне Миша, едва я вышла из машины, чтобы открыть ворота.

Миша, высокий брюнет с красивым, но каким-то скучным лицом, с которого невозможно стереть выражение брезгливости.

Он был во всем белом, хотя и не медицинском.

Мне показалось, или от него действительно пахло больницей?

Скорее всего, от нас, от медиков, всегда пахнет больницей, лекарствами или чем-то горьким и сухим, и этот запах уже въелся в кожу.

— Какая еще информация, — отмахнулась я от него, и тотчас молнией сверкнула мысль: а что, если и его жена тоже обнаружила на ютубе рецепт того самого лимонного кекса и узнала в следующем видео «русской итальянки» Алекса!

Я медленно повернулась и посмотрела на Мишу.

Да уж, по степени эмоциональности он явно отставал от интригующе-завораживающего вида Лады, принесшей мне вчерашним утром в клюве благую весть.

— Ты о чем вообще?

— Я развелся, так что теперь мы сможем пожениться.

Я вернулась в машину, заехала во двор, сделала Мише знак, чтобы входил. Поднялась на крыльцо, открыла дверь.

— Тебе в свитере не жарко?

— Нет, мне холодно. Проходи, — я впустила его в дом. — Поговорим.

Нет, конечно, он не мог видеть этого видео. А чтобы он случайно не увидел его уже в моем доме, сунув нос, куда не следует, я отнесла ноутбук, с которым ездила в лес, в спальню и сунула его в шкаф.

Мало ли.

— Есть будешь?

Миша очень любил поесть, и я, зная эту его слабость, всегда, когда он приходил ко мне, угощала его, чем могла.

— Буду. Ты чего молчишь? Говорю же — я развелся, теперь мне ничего не мешает жениться на тебе. Как я и обещал. Ты же помнишь, я пришел к тебе сразу после похорон Алекса и сделал предложение. Я же понимал, как тебе трудно.

Он не всегда вспоминал, что в ответственные моменты разговора со мной надо хотя бы пару слов сказать о любви. Для порядка.

— Я люблю тебя, Зоя. Выходи за меня.

И тут Миша, семь лет копивший силы для развода и наконец освободившийся от жены, протянул мне раскрытую раковиной волнистую бархатную коробочку с кольцом внутри.

— У меня только салат и клубника, — сказала я, сделав вид, что не заметила кольца.

Он спрятал коробочку в карман белых льняных штанов, прошел за мной на кухню, занял место Лады возле окна, принялся вертеть пальцами солонку, понемногу рассыпая соль.

— Миша, мы с тобой никогда не разговаривали об этом. Я — потому что просто не было сил, ты — потому что тебе было все равно, что случилось с Алексом…

— Зойка, ты несешь самую настоящую чушь! Алекс был хорошим мужиком.

— Вот ты скажи мне, как он мог оказаться на том шоссе? Там вообще ничего нет, глухое место, просто лес, и все. Это почти пара километров от того места, где мы с ним пили вино, расстелив плед… И почему он пошел туда пешком, если предположить, что у него там с кем-то была встреча, а не поехал на машине?

— Да какая еще встреча?! Зоя, что с тобой? Ты серьезно считаешь, что он мог назначить кому-то встречу в глухом лесу на шоссе?

— Но тогда получается, что это не он… И что кроссовки не его.

— Зоя!

— Да… у него были точно такие же кроссовки. Белоснежные. Потом в крови… И кровь, как показала экспертиза, его. Они брали ДНК с волос на его расческе. Миша, ты хотел мне что-то сказать.

— Так я уже сказал вообще-то. Ты выйдешь за меня?

Я не понимала, зачем ему был нужен этот брак. Как не понимала и то, как можно вот так: в течение нескольких лет ухаживать за женщиной, которая тебя не любит, не хочет и всячески противится каким-либо отношениям.

— Миша, зачем тебе я? Почему именно я? И что тебе мешало тогда, когда я еще не встретила Алекса, развестись со своей женой и жениться на мне? Это гипотетически, как ты понимаешь.

— Я не тороплю тебя. Подумай. Да, я понимаю, ты за эти годы стала самостоятельной, научилась, так сказать, жить одна. Ты не голодаешь, кроме того, у тебя есть занятие, которое доставляет тебе удовольствие. Знаю, что ты иногда встречаешься с другими мужчинами… Все это так, но, по моему твердому убеждению, каждая женщина в душе мечтает о замужестве, о хорошем и надежном муже, о детях, наконец.

— Как ты сказал, «о надежном муже»? Точно подмечено. Наверное, ты и себя причислил к подобным мужчинам, да? Ты, женатый человек, который за спиной своей жены навещаешь меня здесь с вполне определенной целью, добиваешься меня, звонишь мне каждое утро, выпив приготовленный твоей женой кофе… Миша!

Он снова достал бархатную коробочку, извлек кольцо с небольшим брильянтом и протянул мне.

— Возьми, надень… И подумай хорошенько. В случае если ты согласишься, мы поженимся, и ты переедешь ко мне. Пока в мою квартиру, нет-нет, не в ту, где я проживаю с семьей, другую… А потом, если ты захочешь, мы переедем в дом, чтобы ты могла и там выращивать свои розы. Зоя, не торопись мне отказывать, это ты всегда успеешь сделать. Подумай. Если хочешь, посоветуйся с кем-нибудь, и ты увидишь — все, кто тебя знает и любит, посоветуют тебе этот брак. У меня своя клиника, я не беден, но главное, я люблю тебя.

Я не верила ему.

Нет, конечно, он не обманывал меня в том, что касалось его финансовой состоятельности и квартиры, которую он купил втайне от своей жены. Но он не любил меня.

Возможно, он испытывал ко мне чувство, названия которого еще просто нет, его не придумали.

Может быть, его сердце начинало биться в груди, когда он видел меня, и чувство необъяснимой радости охватывало его при мысли обо мне и о том, как бы мы жили вместе. Но что-то все-таки во всем этом, в его желании жениться на мне, было странным и неестественным.

Хотя, скорее всего, все дело было во мне, в моих сомнениях и каком-то искаженном восприятии реальности. И я не верила, что такой человек, как Гольдман, который зажимал в углах медсестер и снимал квартиры для своих любовниц в двух шагах от клиники, чтобы удобно было с ними встречаться, способен на такое сильное чувство, как любовь, к одной-единственной женщине, ради которой он даже развелся с женой и, по сути, бросил свою семью.

Я поставила перед ним салатницу, дала вилку и хлеб. И вдруг представила себе, что мы с ним уже женаты, живем вместе и я кормлю его.

Вот он сидит напротив меня, жует, а мне почему-то хочется его ударить…

Что это, как неосознанное желание наказать его за что-то страшное, подлое, то, что превратило мою жизнь в ад.

— Миша, а где ты был тогда, в тот день, когда Алекса не стало?

Другой мужчина встал бы, отшвырнув от себя тарелку, наговорил бы грубостей, обозвал бы меня, мол, что ты такое несешь, да как ты можешь подумать, будто бы я имею отношение к смерти твоего мужа, ты психопатка, тебе надо лечиться и все в таком духе. Но только не Гольдман.

— А я думал, что ты уже излечилась от своего Алекса. Зоя, его больше нет, понимаешь? Он погиб. И те головоломки, которые ты сама себе создаешь, задавая дурацкие вопросы, мол, как он мог оказаться на том шоссе, могут лишь навредить тебе. Ты молодая, красивая и относительно здоровая женщина, ты должна жить, понимаешь?

— Молодая? Мне тридцать семь лет, Миша.

— О чем и речь! Ты должна рожать. Давно уже пора. И вот когда родишь, поймешь, что я был прав, — у тебя начнется совершенно другая жизнь!

— Ну, хорошо, я рожу, и у меня действительно появится новый смысл в жизни. А тебе-то это зачем, Миша? Мог бы найти кого помоложе и повеселее!

Воображение продолжало разыгрывать меня, и вот уже передо мной, подчиняясь моей отчаянной фантазии, сидел не скучный и непонятный Гольдман, жующий салат, а тот красивый неаполитанец — он улыбался мне, а на плече его сидела черная кошка — и она тоже улыбалась. И надо сказать, что эта компания показалась мне куда симпатичнее.

— Хорошо, Миша, ты прав, чтобы принять такое решение, надо хорошенько подумать. Но я услышала тебя.

И мысленно добавила:

«Поняла, что ты развелся, и теперь готов вскарабкаться в следующую семейную лодку. Тогда и ты тоже подумай, куда мы сможем потратить те сэкономленные на подарках твоим любовницам деньги, может быть, поедем путешествовать по замкам Франции или отправимся на Бали? Хотя, может, ты не собираешься изменять своим привычкам и, женившись на мне, продолжишь свою активную половую жизнь в радиусе километра от клиники?»

— Зоя, у тебя никогда не возникало вопроса, почему Валентинов женился на тебе?

— В смысле? — вспыхнула я, предположив, что Миша имеет в виду огромную пропасть между ученым-физиком и хирургической медсестрой. — Что ты хочешь сказать?

— Ты очень красива, Зоя. Вот почему он выбрал тебя.

— В твоей клинике полно красивых медсестер и женщин-врачей.

— В тебе есть что-то такое… Не знаю, как сказать…

…

Я закрыла глаза и перенеслась в лес, в тот волшебный лес, в котором нам с Алексом всегда было так хорошо.

Воображение заработало с такой силой, что я почувствовала даже прикосновение руки Алекса и аромат хвои. Вот мы стоим, прижавшись друг к другу, и я ощущаю, как мы словно превращаемся в одно целое.

— Тебе никто не говорил, что ты очень красива, — слышу я голос Алекса, и на мои глаза наворачиваются слезы. — В тебе есть что-то такое… волшебное…

— Эти таблетки не опасны? — теперь уже я слышу свой голос и чувствую на языке сладость маленькой красной таблетки, с помощью которой буквально через пару минут мы отправимся в рай…

…

— Миша, думаю, тебе лучше уйти. И кольцо свое забери. И вообще — уходи и больше никогда не приходи. Я обо всем подумала. Я никогда не стану твоей женой. Подозреваю, что это ты убил Алекса. Вот так. Вот теперь я тебе все сказала.

— Я даю тебе месяц, — сказал он таким примирительным, спокойным тоном, словно и не слышал меня. — Подумай хорошенько.

— Ты даже не возмутился… Тебе что, все равно, что я подозреваю тебя в убийстве?

— В тебе говорит твоя тоска. А еще ты хочешь узнать, действительно ли Алекса убили.

— В смысле?

— А что, если он попросту сбежал от тебя? Ты вообще о нем хоть что-нибудь знаешь? Он рассказывал тебе, как прожил жизнь до тебя? Был ли женат? Есть ли у него дети?

— Да, он был женат, но его жена разбилась где-то в горах, кажется… Детей нет. Гольдман, что ты хочешь сказать? Что Алекс сбежал от меня?

— Почему бы и нет?

— Но я не стала бы его удерживать, если бы он захотел сам уйти. Какой смысл было ему устраивать это представление?

Но ответа на этот вопрос у него явно не было. Просто ему напоследок захотелось причинить мне боль.

— Не приходи ко мне больше, слышишь? Никогда.

— Месяц! — Он встал из-за стола, подошел ко мне и по-свойски поцеловал в щеку. — Спасибо за салат. Было очень вкусно. А кольцо надень, иначе мне придется выбросить его за забор…

4

После ухода Гольдмана я позвонила Алику Банку, договорилась с ним о встрече.

Приехала к нему, когда уже стемнело.

Москва вечерняя, летняя, подсвеченная электричеством и закатной оранжевостью, была так красива, что я спросила себя, почему я так редко совершаю прогулки, почему так редко вообще бываю здесь.

Сижу в своей деревне, словно меня кто арестовал. И сколько еще должно пройти времени, чтобы я начала находить вокруг себя все то прекрасное, что замечала, когда еще был жив Алекс.

Алик жил один в большой холостяцкой квартире. Его дом был удачно расположен в одном из тихих переулков, выходящих прямо на Тверскую.

Имя Алик ему очень подходило.

Он был невысоким, хрупким, похожим на повзрослевшего мальчика. Так выглядят вундеркинды. Большие карие глаза, шапка кудрей, и, если бы не синь гладко выбритых щек, он действительно в свой полтинник выглядел бы подростком.

После смерти Алекса мы виделись редко.

Нам словно было больно видеть друг друга, и эти встречи наверняка лишь усилили бы боль потери. Но время от времени Алик сам звонил мне, спрашивал, как я, не надо ли мне чего, приглашал поужинать с ним в Москву, и, когда мы встречались, наши ужины напоминали тихие поминки по близкому человеку.

На этот раз мы договорились встретиться у него дома.

Алик сообщил по телефону, что прямо сейчас будет заваривать чай, я же, выехав из дома, по дороге купила пирожные (любимые Аликом эклеры).

Да, мы редко с ним виделись, но я почему-то всегда знала, что если мне нужно будет получить дельный совет или просто понадобится поддержка, то я всегда смогу к нему обратиться. Ведь Алик был самым близким другом моего мужа и знал его много лет, а это означало, что и мысли его могли быть созвучны мыслям Алекса.

Конечно, это было заблуждением, но как приятно иногда заблудиться в собственных мыслях и предположениях, если это могло принести облегчение.

Паркет в большой комнате, той самой, где они годами встречались, чтобы поиграть в преферанс, а заодно и поспорить, подискутировать на свои интеллектуальные темы, был выщерблен.

Конечно, таким людям, настоящим ученым, одержимым своими идеями, не до паркета. И не до занавесок, которые за долгие годы из белых превращаются почти в коричневые.

У Алика никогда не было жены, те же девушки, которые время от времени ночевали у него, не брали на себя труд хоть как-то помочь ему по хозяйству.

Алекс рассказывал даже, как собственными глазами видел, как одна поэтесса, находясь у него в гостях и сидя на подлокотнике его кресла, стряхивала пепел своей сигареты прямо на пол, туда же выливала и остатки заварки из стакана…

— Хочешь, я помогу тебе с ремонтом, мебелью, занавесками? — спросила я, выкладывая покрытые густой шоколадной глазурью эклеры из пластиковой коробки на блюдо.

Стол был уже накрыт, Алику оставалось только разложить салфетки.

Он был рад моему приходу, глаза его блестели, он улыбался.

Старинный пыльный абажур над нашими головами придавал всему, что стояло на столе, теплый розовый оттенок. У меня просто руки чесались снять уже этот абажур и выбросить, заменить его на более современный и стильный светильник.

— Ты не представляешь себе, как я рад твоему звонку и приходу! — Алик смотрел на меня восторженным, радостным взглядом. — Надеюсь, ты пришла просто так, у тебя ничего не случилось?

— Гольдман сделал предложение, хотел подарить мне кольцо, но я отказалась.

— Снова?

— Но теперь он разведен. Алик, как ты думаешь, зачем я ему?

— А ты уже и не веришь в любовь?

— Но Миша не способен на это чувство. У него вообще нет чувств. Разве что ощущения самца… Уж извини. Никак не могу от него избавиться. Ты знаешь, все эти годы он постоянно звонит мне, приезжает, привозит деньги, продукты, лекарства…

— Думаешь, вину свою заглаживает? Ты по-прежнему подозреваешь его в убийстве Алекса?

— Да я уже и не знаю… Просто он ведет себя неестественно. Он никогда не был ни моим другом, ни другом Алекса…

— А я предполагал, что между вами что-то было… ну, до Алекса…

— Никогда и ничего. Это тебе Алекс сказал?

— Что ты, он о тебе вообще никогда и ничего не рассказывал, — с грустью произнес Алик.

Встреча грозила перейти в поминки. По щекам моим потекли слезы. Это происходило всегда, когда я словно видела Алекса перед собой.

Образы, рождающиеся в моем сознании, были подчас такими явственными, яркими, что казались реальными!

— Он дал мне на раздумье месяц, это я про Гольдмана. Ты можешь мне пообещать, что если он от меня не отстанет, то ты сам с ним поговоришь, а?

— Поговорю. Хотя, с такими грубыми мужиками трудно оставаться вежливым, ты разрешаешь мне материться?

— Разрешаю. Алик, скажи, кто мне присылает деньги?

— Ты уже спрашивала меня об этом. Не знаю, но предполагаю, что это те люди, которые делают миллионы на разработках Алекса. И это явно не в России. Думаю, эти аппараты производят в Германии.

— Алекс не доверял даже тебе?

— Почему, доверял. Вот я и говорю тебе — наверняка деньги поступают из Германии, где проживает один человек, с которым твой муж незадолго до своей смерти много раз встречался. Один довольно известный профессор, тоже физик… Очень симпатичный мужик, у него жена умерла от рака, поэтому он решил всю оставшуюся жизнь положить на то, чтобы помогать остальным больным. Так что можешь быть спокойна. Все нормально. Копи деньги, вкладывай в недвижимость, чтобы обеспечить себя на старости лет.

— Не знаю, надо ли говорить, что эти деньги не приносят мне радости. Да мне вообще ничего не приносит радости. И я не знаю, как мне жить дальше. Из меня словно душу вынули.

— Понимаю… Мне тоже не хватает Алекса.

Раньше при разговорах он всегда искренне возмущался тем, как отвратительно велось следствие, что не было опрошено ни одного свидетеля, да что там — Алекса вообще не искали!

Сделали вывод, что он мертв, лишь основываясь на наличие кроссовок со следами его крови. Трассологическая экспертиза показала, что он действительно мог быть сбит машиной, едущей на огромной скорости. И что тело было просто выбито из обуви. Но ни тела не нашли, ни машины со следами удара на капоте. Ничего.

Но это раньше Алик был таким эмоциональным и готов был выложить круглую сумму частному детективу, чтобы все-таки найти если не убийцу-водителя, то хотя бы тело друга.

Сейчас же он как-то попритих, понял, видимо, что бесполезно бороться в одиночку с ветряными мельницами.

— Как тебе эклеры?

— Очень вкусные, — Алик отправил в рот набитый кремом кусочек пирожного. — Спасибо! Мне вечно некогда зайти и купить продукты. Не говоря уже о таких вкусностях… Если откроешь мой холодильник, увидишь там мышь…

— …Она повесилась, я угадала?

Алик рассмеялся.

— Скажи, Алик, Алекс мог меня бросить? Вот просто взять и сбежать от меня, пока я спала?

— Исключено, — он ответил сразу, быстро, даже не дав мне договорить, словно заранее знал, о чем я его спрошу. — Алекс так любил тебя! С какой стати ему тебя бросать? Да полный бред! А почему ты спрашиваешь?

— Да потому что тела не нашли… И Гольдман сегодня говорил про это.

— Ты гони его, если он снова придет. Вот просто смело гони, и все.

— Странно все это… Зачем Мише этот брак? Зачем я ему вообще?

— Знаешь, если исключить такое понятие, как любовь, то им движет чувство собственника. Он хочет, чтобы ты принадлежала только ему. Как вещь. Думаю, он хочет сам себе доказать, что не хуже Алекса. Вполне допускаю, что причиной этого его нездорового увлечения и желания обладать тобой является тот факт, что Алекс появился в твоей жизни как раз в тот момент, когда Михаил считал тебя почти своей. Он же оказывал тебе знаки внимания и все такое?

— Скажи, Алик, вот что бы ты сделал, если бы увидел Алекса… Вот шел бы по улице и увидел его. Может, ты и сомневался бы, что это он, потому что время прошло и он мог измениться… Ты бы окликнул его? Подошел бы к нему?

Алик смотрел на меня с открытым ртом. Молча и долго.

Должно быть, пытался понять, все ли у меня в порядке с мозгами.

— Ты что, Алекса видела? — наконец выдохнул он.

— Да, недавно, в торговом центре… Представляешь, сижу в кафе, ем мороженое, и вдруг рядом со мной за столик усаживается мой Алекс, — сочиняла я на ходу, следя за реакцией Алика. — Волосы седые, волнистые… Один, сидит, пьет кофе и даже не замечает меня. Я подумала тогда, что это он, просто потерялся на эти семь лет. Как ты думаешь, такое возможно?

— Все возможно, конечно, — вдруг с какой-то невыразимой грустью в голосе произнес он. — Но к сожалению, это не наш случай… Я знаю Алекса, если бы он был жив, то где бы ни находился, непременно дал бы о себе знать. Даже если бы у него вынули половину мозгов, все равно — оставшаяся вспомнила бы меня, тебя, всех нас…

Я смотрела на него, на его перепачканные шоколадом губы, на его полные тоски глаза, слушала его голос и понимала, что Алик, пожалуй, самый близкий мне человек, доставшийся мне по наследству от Алекса.

Разве могла я тогда представить себе, что спустя время буду держать его разбитую, окровавленную голову на своих коленях, целовать его мертвые глаза, рыдать и молить Бога о том, чтобы это был сон…

Я решила не рассказывать ему о двойнике Алекса из Неаполя и о своих планах. Да и как сказать ему, мужчине, к тому же другу моего мужа, о том, что я собираюсь встретиться с этим итальянцем в голубых джинсах, чтобы сыграть с ним в странную, сладкую и ядовитую игру — в любовь.

Да-да, с совершенно посторонним человеком, который как две капли воды похож на моего погибшего мужа. Чтобы еще раз испытать хотя бы на миг то счастье, которого я лишилась.

Я прикажу ему закрыть рот и ничего не говорить.

Пусть он меня просто поцелует…

Конечно, я осознавала, что схожу с ума. Но что поделать?

Жизнь моя становилась мне в тягость. Присутствие в ней навязчивого Гольдмана вызывало тоску. Отсутствие Алекса убивало во мне все живое. Соседство глуповатой Лады делало мою жизнь и вовсе похожей на гротеск.

Не было ничего такого, за что я могла бы уцепиться, чтобы не пропасть, чтобы просто выжить.

Благоухающие в моем саду розы — и те не могли меня спасти. Даже «императрица Фарах» с ее окровавленными лепестками…

5

Всю следующую неделю я занималась визой (заплатила человеку, который помог мне оформить трехмесячный Шенген) и поисками тура в Италию. И ни слова не обмолвилась об этом Ладе.

У меня началась настоящая любовная горячка — видео с Алексом крутилось круглосуточно, я разглядывала каждый сантиметр дорогого мне лица, гладила рукой монитор, разве что не целовала мужчину, который встряхнул мою жизнь до самого основания, придал ей смысл…

Я носилась по Москве, покупая какие-то роскошные кружевные туники, воздушные сарафаны, прозрачные юбки, розовую помаду, белые балетки, сумки, шляпы, солнцезащитные очки-бабочки, муслиновые шарфы, духи…

Я готовилась к свиданию, представляла себе, как я лечу в самолете, как выхожу в аэропорту Каподичино, беру такси и, глядя в окно на мелькающие за окном розовые и белые особняки Неаполя, двигаюсь в сторону центра, где нахожу свой отель, вхожу в номер, раздеваюсь и принимаю душ…

Я не понимала, почему я до сих пор вместо того, чтобы путешествовать и пытаться находить что-то приятное и завораживающее, заперла себя в доме…

Конечно, эти мысли попахивали предательством, ведь я летела не просто для смены обстановки, я летела встретиться с Алексом.

Чувствовала ли я, что сошла с ума?

Немного.

Но не могу сказать, что меня это как-то особо тревожило.

Это была моя жизнь, мое решение, и это я села одним прекрасным утром в самолет и отправилась в другое измерение, туда, куда переместился Алекс.

Мы и раньше бывали с ним в других измерениях, и это он научил меня перемещаться, давая мне волшебные таблетки.

Возможно, и в тот день, когда его не стало, я крепко уснула после того, как проглотила одну из них… И кто знает, сколько на самом деле прошло времени с тех пор, как мы с ним расстались и я уснула.

Может, прошло несколько часов, и за это время он спокойно успел бы пройти длинным путем, обогнув лес, чтобы выйти на то пустынное шоссе…

Однако следователю я сказала, что ничего такого не помню.

Они, все те, кто делал вид, что разыскивают моего мужа, все равно не поверили бы, что Алекс… Нет-нет, об этом лучше не вспоминать и уж точно никому не рассказывать.

Настроение мое менялось так быстро, что я едва поспевала осознавать, что же я чувствую и чего хочу. Иногда моя фантазия (когда я еще летела в самолете, тихонько попивая коньяк) переносила меня на набережную Неаполя, и я, не зная языка, бродила, вглядываясь в лица прохожих, пытаясь найти того, ради кого и отправилась в это путешествие.

В реальности же подо мной проплывали белые, подсвеченные солнцем облака, и мне почему-то хотелось плакать.

Я делала глоток, закрывала глаза и снова стояла на набережной, всматривалась до боли в глазах в пеструю толпу прогуливающихся туристов, искала глазами кошек и ни одной, ну совсем ни одной, не находила.

Должно быть, думала я, они все сытые, накормленные моим бедным обезумевшем мужем, попрятались в тенечке между камнями и спят.

Следующий срежиссированный мною же фильм, кадры которого мелькали в моей коньячной голове, был о том, как я, уже разыскав мужчину в голубых джинсах и убедившись, что это именно он случайно попал в кадр кулинарного ролика, пытаюсь объяснить ему, что мне от него нужно.

Английский я не знаю, итальянский — подавно. Как мы будем общаться?

Я покажу ему альбом с фотографиями, который положила в чемодан, пусть он увидит Алекса, может, поймет, что он на него похож.

Потом я, скорее всего, заплачу и попрошу его себя обнять…

…Лицо мое было мокрое от слез, когда мы приземлились в аэропорту Каподичино. И с этого момента я уже не могла отличить мои сны и фантазии от реальности.

Мне казалось, что я здесь уже была, хотя какой-то частью уцелевших мозгов понимала, что, скорее всего, со мной сыграли шутку все те многочисленные фотографии и видео Неаполя, которыми я напиталась, готовясь к поездке.

Я должна была в аэропорту встретиться с гидом, который отвез бы меня в небольшой отель на улице Партенопе.

Судя по фотографиям, там все было скромно и тихо, и чем подкупил меня этот отельчик, так это чудесной террасой, примыкающей к каждому номеру, — она вся была увита розами.

Голубое небо, кусок неаполитанского залива в обрамлении розовых ветвей, плетеные стулья, белая скатерть, бутылка вина…

Вот такая картинка нарисовалась в моей голове, когда я в зеленом развевающемся сарафане и широкополой шляпе, пройдя паспортный контроль и получив багаж (большой серебристый чемодан, набитый одеждой и косметикой), вышла к толпе встречающих, желая как можно скорее увидеть табличку со своей фамилией. И когда я ее увидела, бросилась к человеку, уверенная в том, что это и есть гид.

«ZOYA VALENTINOVA» — было, словно наспех, написано жирным синим фломастером на картонке, которую держал высокий худой мужчина лет пятидесяти в голубой рубашке и белых шортах.

Он был загорелый, с коротко стриженными седыми волосами и скорее напоминал американского или английского туриста-пенсионера, чем итальянского гида, который в моем представлении должен быть как минимум моложе, ну и, конечно, знойный брюнет с нахальным взглядом черных глаз.

— Зоя, ну, наконец-то! — бросился ко мне «американец», сгреб меня в охапку и принялся целовать в щеки.

Надо сказать, что от него пахло очень хорошо, каким-то незнакомым мне парфюмом с ароматом ветивера.

— Алло, — я попыталась вырваться из его объятий. — Вы спятили, что ли?

— Зоя, спокойно… Старайся не привлекать к себе внимания… Ты же сама сказала — мир. Кто не ссорится?

Он буквально оттащил меня куда-то в угол зала, крепко схватил за руку и зашептал мне в ухо:

— Ты не представляешь себе, в каком отеле мы остановились… Просто сказка! Вот увидишь, тебе понравится! Зоя, дорогая, все забудется… Запомни, все плохое — в прошлом!

— Мы? — Я почему-то ухватилась именно за это слово, хотя можно было ухватиться за всю нелепую ситуацию в целом. — И кто это «мы»?

— Ты и я! — просиял он и рассмеялся, показывая ровные белые зубы. — Ты чего это? А?

— Вы кто такой? Вероятно, этим рейсом должна прилететь другая Зоя Валентинова, понимаете? Или вы меня разыгрываете, или не помните, как выглядит ваша Зоя. И вообще, кто она вам?

— Зоя, да что с тобой? Вообще-то ты — моя жена.

— Отлично, — я почувствовала, как закружилась моя голова. — Вот только вас-то мне сейчас и не хватало. Прямо в точку!!!

Я чувствовала, что еще немного, и я лишусь чувств, и что со мной тогда будет, неизвестно.

— Ладно, пошли на свежий воздух, там разберемся… — Он решительно взял меня под локоть и потащил к выходу.

Мы вышли из аэропорта, «американец» подвел меня к большой открытой белой машине, и меня вообще затрясло.

Я уже и не знала, снится мне весь этот бред или нет.

Вокруг ходили вполне себе реальные люди, туристы, суетливо рассаживались по микроавтобусам, такси, автомобилям, слышна была русская речь, итальянская, английская и еще непонятно какая…

Все были одеты в разноцветные легкие платья и шорты с майками, практически на всех — солнцезащитные очки, и главное, все радовались жизни, сияли улыбками, смеялись. И только я чувствовала себя самой несчастной из всех.

Как же мне тогда не хотелось признаваться себе в том, что у меня поехала крыша. Вот просто капитально поехала.

Я не знала, что мне делать.

Хороший отель, сказка? Что ж, поехали!

Я села в машину, «американец» — за руль, и мы покатили уже в следующее измерение.

6

Отель назывался «Гранд-Везувий» и на самом деле был первоклассным, роскошным отелем, расположенным на первой береговой линии Неаполитанского залива.

Уже в холле я поняла, что это никакой не сон, что я на самом деле стою на мягком ковре и вижу прямо перед собой установленные на мраморных подставках массивные лепные вазы с пальмами, а прямо передо мной в самом центре просторного холла композиция из кремовых лилий.

«Американец» подкатил мой чемодан к ресепшену, и тотчас откуда-то взялся человек, который перехватил его и повез куда-то к лестнице или лифту.

Мой так называемый муж сказал что-то человеку за стойкой по-английски, после чего повернулся ко мне и сделал знак следовать за ним.

Мы поднялись на второй этаж, я, совершенно растерянная, шагала следом.

Думаю, что мною тогда двигало любопытство — очень уж хотелось знать, кого он на самом деле ждал и кто такая другая «Зоя Валентинова», которой ему было поручено морочить голову.

Если бы этот незнакомец повел меня в какие-нибудь трущобы, то я само собой, не согласилась бы, это точно.

Но «Гранд-Везувий» стоил того, чтобы в него можно было хотя бы заглянуть, уже не говоря о том, чтобы провести несколько часов, пусть даже в непонятно каком качестве.

Я шагала по коридору, устланному красным узорчатым ковром, мы миновали небольшой холл с прозрачной стеной, за которой открывался вид на сверкающий на солнце залив и призрачно-лиловый Везувий, потом мы остановились перед дверью. «Американец» достал ключ и открыл, впуская меня в номер.

Я словно шагнула в рекламную картинку туристического журнала!

Чудесный, выполненный в золотистых тонах номер. Обои в бежевую и золотую полоску, золотистые, обитые бархатом, кресла, золотой столик на гнутых ножках, золотистые в тонкую полоску тяжелые шторы, подхваченные золотыми шнурами, а между ними выход на террасу — и потрясающий вид на залив!

— Красиво, — проронила я и, не дожидаясь приглашения, села в кресло.

— Да, мне тоже здесь нравится! — Мужчина, улыбаясь, сел напротив меня.

Его лицо было таким фальшивым, каким-то ненатуральным, а уж что говорить о его драконьей улыбке!

— Так, может, объясните мне, что происходит? Вы кого встречали-то?

— Зоя, да что с тобой… — Боже, каким же отвратительным актером он был!

— Положим, меня зовут Зоя, но я вижу вас в первый раз.

— Знаешь, если бы мне сказали, что у тебя после нашей ссоры будут такие проблемы… Ты что, действительно не помнишь меня?

— С чего бы это мне помнить вас? — рассердилась я. — И о каких проблемах вы говорите? Вы перепутали меня с другой женщиной, внешность которой вам изначально была неизвестна! И меня просто распирает любопытство, кто же она такая?

— Зоя, дорогая… — Он подался вперед, чтобы дотянуться до моей руки, взял ее в свою руку, поднес к губам, поцеловал. — Ты упала? Ударилась тогда?

— Почему упала? Что за бред? И когда именно я могла бы упасть?

— Ну тогда, когда мы с тобой… Там было довольно высоко…

— Ладно, с меня хватит. Я, пожалуй, пойду. Ошибкой было подниматься в номер. Я вас не знаю, вы меня — тоже. Мне даже извинения ваши не нужны, обойдусь как-нибудь и без них. Зато отель увидела…

Я поднялась, хотела быстро найти в номере свой чемодан и сбежать уже от этого ненормального.

Хотя вот как можно было назвать его ненормальным, если он выглядел очень даже ничего, да и в номере поселился дорогом, просто роскошном.

В какой-то момент я даже захотела ему помочь, но потом эта мысль испарилась, уступив место тревоге.

— Зоя, да посмотри же ты на меня наконец! Я же твой муж, Алекс!

Думаю, мой рот открылся сам по себе. Что-то стало с моим дыханием.

Алекс… Какое кощунство! Так играть на моих чувствах!

Алекс… Смешно, ей-богу.

— Уж не знаю, кто вас послал за мной, тем более что никто не знал, что я собираюсь лететь в Неаполь… Но те, кто спланировал эту комедию, должны были знать, что мой муж, Алекс, погиб семь лет тому назад…

— Бедная ты моя… — Он поднялся, схватил меня за руку и, вернувшись в кресло, насильно усадил меня к себе на колени. — Успокойся. Все нормально. И я жив, вот видишь? Жив и здоров. Еще неделю тому назад мы были вместе, в Москве, помнишь, ты еще приготовила нам гуся с яблоками? Алик приходил, Ванечка Равенков, Сема… ну? Помнишь? Потом у тебя разболелась голова, и нам бы уйти, но Алик предложил поиграть в карты, ты сначала возражала, а потом тебе стало как будто бы все равно… Я проводил тебя в спальню, было уже два часа ночи, и вдруг тебя вырвало… прямо на подушку… Ну? Зоя! Да вспомни же ты наконец!

У меня в горле скопились рыдания.

Я слушала этого человека в белых шортах и отмечала про себя, что у него слишком уж длинные ноги, да и загар какой-то сильный, словно он целый год пекся на солнце. А глаза голубые, хотя у моего Алекса они были карие. И еще этот акцент.

Что ему было нужно от меня? Зачем он придумал все это? Преферанс… Смешно!

Они никогда у нас не играли в карты, они делали это только в квартире Алика.

— И что было потом?

— Потом ты умылась, я застирал наволочку, и ты устроила нам настоящую истерику и… выгнала нас! Мы ушли, я поехал к Алику, а через пару дней улетел сначала в Рим, у меня там была конференция, ты, кстати, была в курсе, ну а после — сюда, в Неаполь. Я позвонил тебе, сказал, что на твое имя оплачен тур…

Идиот.

Я сама лично оформляла визу, еще и взятку дала, то есть приплатила одному ушлому человечку, который оформил мне трехмесячную визу.

— Если вам нужны деньги, — вдруг догадалась я, — то просто назовите сумму. Полагаю, речь идет о тех деньгах, которые мне отправлялись все эти годы, да? Быть может, вы тогда удовлетворите мое любопытство и расскажете, кто и за что мне их присылал? Это немцы? Я хотела сказать, это из Германии присылали? Или это были вы?

— Зоя, я не понимаю, о каких деньгах идет речь…

— Тогда, может, вы хотите просто узнать у меня, не осталось ли после Алекса каких-то документов, разработок? Ну, типа детектив такой. Погибает талантливый ученый, и вокруг него начинается такая возня, все ищут какие-то формулы, флешки или записи…

— Значит, так. Сейчас мы с тобой пообедаем, а потом поговорим, хорошо?

Я слезла с его колен, таких твердых и костлявых, а главное, чужих, с чувством глубокого отвращения.

Да кто он такой, черт возьми!

— Значит, так, — произнесла я дрожащим голосом, стараясь взглядом определить, где может находиться мой чемодан. В комнате его не было. — Ни обедать, ни ужинать я с вами не стану. Больше того, вот выйду сейчас из номера и первое, что сделаю, это обращусь в полицию и скажу, что меня похитили, что обманули…

— Зоя… Что с тобой? Хорошо, иди… Но помни, я здесь и буду ждать тебя ровно столько, сколько понадобится, чтобы ты наконец вспомнила меня и вернулась.

К счастью, он не бросился меня догонять, более того, принес откуда-то мой чемодан, но вот помогать мне спуститься с ним вниз не стал.

Я не помнила, когда еще я так быстро неслась, таща за собой тяжелый чемодан, так, словно за мной кто-то бежал.

Обливаясь потом, я выбежала из отеля, чувствуя на себе удивленные взгляды парнишки на ресепшене, оказалась на солнечной улице и остановилась возле цветника. Опустилась на скамейку, чтобы перевести дух. Подняла голову, чтобы еще раз осмотреть отель, ставший за полчаса страшноватым и совсем чужим, даже опасным.

У меня имелся номер моего итальянского гида, которого я проворонила в аэропорту и который должен был доставить меня в мой скромный отель. И уж не знаю, что со мной случилось и как это я вообще сообразила вовремя ему не звонить, но вместо того чтобы отправиться в отель, я отправилась со своим чемоданом куда глаза глядят.

Подумала, что раз уж меня здесь кто-то поджидал, значит, этим господам (непонятно только, из какой области моей жизни) известно, где у меня зарезервирован номер, в каком отеле.

Мне меньше всего хотелось встретиться снова с каким-нибудь бездарным чудиком, пытающимся убедить меня в том, что я его жена, не хотелось сидеть на чужих коленях и слушать весь этот бред…

Да, мне стало страшно. Поэтому я устремилась по улице подальше от набережной, пытаясь найти на домах или воротах вывески о сдаче комнат или квартир.

И вот примерно через полчаса я уже стояла перед двухэтажным домиком кремового цвета с широкими балконами под полосатыми сине-белыми тентами и рассматривала красивые прямоугольные керамические кашпо с пеларгониями на подоконниках.

Белая табличка с надписью «affittare un appartamento» навела на мысль, что речь идет об апартаментах, то есть о квартирах или квартире. Там же был написан телефон.

Сначала я позвонила в дверь, подождала, может, кто откроет, и потом уже набрала номер. Услышав женский голос, произнесла эти два слова с таблички, после чего добавила «я русская».

— О, руссо!

Я улыбнулась, ну, конечно, «руссо туристо»!

— Си, си! — Я и сама не поняла, откуда мне стало известно, что это словечко означает «да».

Возможно, услышала в отеле.

Далее прозвучало «моменто», и я успокоилась: скоро придет.

Я присела на ступеньку, ведущую в маленький садик, густо заросший маленькими пальмочками и олеандрами, и стала дожидаться хозяйку.

Квартира в пяти минутах ходьбы от набережной Неаполя стоила всего сто евро за ночь.

Я протянула симпатичной толстухе в белых штанах и морской футболке с якорями пятьсот евро, изобразила на своем лице неопределенность, мол, там посмотрим, может, и дольше поживу, после чего мне показали чудесную квартиру, где было все необходимое для жизни. Включая старинный кованый, выкрашенный в веселый бирюзовый цвет сундук с золочеными крепежами, на котором стопкой лежали книги и журналы.

Беленькая кухня, бело-красная спальня (подушки на белом покрывале красные, даже, я бы сказала, алые, просто резали глаза), просторная терраса, которую я снаружи приняла за балкон.

Что за чудо эти террасы!

Кадки с живыми лимонными деревьями, деревянный столик, веселый сине-белый тент, подушки на стульях — и Неаполитанский залив!

За сто евро за сутки я имела свой собственный вид на море! И не надо было платить огромные деньги, как в «Гранд-Везувии»! И хозяйка, слава тебе, господи, не назвалась моим мужем или просто Алексом…

Наконец она ушла (хотя, кстати!), ее звали Александра, почти Алекс!!!), и я без сил рухнула на кровать…

Что это было, спрашивала я себя, вспоминая наглого «американца», пытавшегося внушить мне, что я чокнутая.

Рассказать кому — не поверят?

И самое главное, объяснения этому не было! Чтобы в Неаполь этим же рейсом, что и я, прибыла женщина по имени Зоя Валентинова, в это еще можно было поверить (хотя тоже маловероятно), но то, что мужчина представился ее (моим) мужем, Алексом, — вот это полный абсурд, и именно это наводит ужас.

Так не хотелось верить, что за мной следят. Но все указывало именно на это!

Я разделась и отправилась в душ.

Пока потоки теплой воды смывали ароматную пену с моего тела, я пыталась вспомнить, кто мог знать о моей поездке.

Ну конечно, девушка-оператор из турфирмы, причем девушка знакомая, мы с Алексом и прежде заказывали у нее туры. Ее звали Танечка Соснова, и на нее, на то, что она как-то связана с этим «американцем», я просто не могла подумать. Дальше, ее знакомый, Виктор, который сделал мне трехмесячный Шенген, его я вообще видела первый раз, но, если он знакомый Тани и они в связке (но так не хотелось в это верить!), то он мог кому-то сообщить.

Но не значит ли это, что за мной действительно следят? И когда началась эта слежка? Связана ли она с моим мужем? И вообще, что им всем от меня нужно?

Вот кто, к примеру, мог предположить, что моя соседка случайно увидит человека, похожего на Алекса? Никто.

Однако если в моем доме установлены камеры или звукозаписывающие устройства, тогда да, все становится понятным.

Получается, что в смерть Алекса кто-то не поверил, и все эти годы через меня пытался его разыскать.

Каждый день следящие наблюдали мои страдания, слезы, ходили или ездили за мной по пятам, когда я встречалась с другими мужчинами, знали о моих отношениях с Гольдманом (вернее, об отсутствии этих самых отношений), о его желании жениться на мне.

Быть может, слушали мои разговоры с Аликом Банком, когда мы встречались с ним, чтобы поговорить об Алексе. Но даже если они слушали наш последний с ним разговор, не могли понять, что я собираюсь в Италию.

Я же никому об этом не сказала.

Хотя…

Я же спросила Алика, что бы он сделал, если бы случайно увидел Алекса, так сказать, после его смерти. Что, если он уцепился за эту мою фразу, плюс — инициированная мною встреча с ним. Быть может, он просто догадался, что я встретилась с Алексом и теперь занимаюсь его поиском, и это именно он, Алик, проследил за мной и узнал о том, куда я заказала билет?

Но Алик — наш друг, и он никогда бы не позволил подвергнуть меня такому стрессу там, в аэропорту. И он не стал бы мне морочить голову. И если бы только допустил, что я отправилась сюда, чтобы встретиться с Алексом, он предпочел бы открыто спросить меня об этом и уж точно не устраивать эти подставы с голубоглазым «американцем», пытавшемся внушить мне, что я сошла с ума.

После душа я разобрала чемодан, разложила и развесила вещи в шкафу, нашла в кладовке утюг и погладила белую блузку. Надела голубые шорты, блузку, привела в порядок волосы и, захватив лишь маленькую полотняную сумочку, в которой были только деньги и телефон, вышла из квартиры.

Спустившись к заливу, я увидела невероятное количество покачивающихся на волнах яхт, лодок, катеров и даже небольших кораблей.

Я подумала, какое же это счастье — иметь в Неаполе свою яхточку, пусть даже и небольшую.

Это свобода, наслаждение, сказка!

И я, мечтая, что и у меня тоже, возможно, будет тоже яхта или лодка (а почему бы и нет!), двинулась вдоль пирса, щурясь от солнца и разглядывая суда.

Морская вода бросала голубые блики на белые яхты и парусники и делала их нарядными, праздничными. Да и вся набережная, переливающаяся на солнце, казалась предназначенной лишь для счастливых людей.

Я очень хорошо запомнила то место, с которого камера русской Тамары повернула к самому берегу, туда, где за металлическими перилами начиналась полоса серо-белых каменных валунов, между которыми, собственно говоря, и прятались кошки.

Сначала я миновала основу старинной мраморной полуразрушенной колонны, в тени которой прямо на каменной площадке можно было увидеть купающихся, затем показались рыбацкие лавки, где торговали свежими морепродуктами.

Веселые загорелые рыбаки, развалясь в тенечке под тентами на белых и голубых пластиковых стульях, о чем-то переговаривались, лениво окликая друг друга. В круглых белых емкостях в прозрачной воде томились устрицы и мидии, и каждый такой море-натюрморт был украшен желтым крупным лимоном.

Я искала глазами лавку, представлявшую собой стеклянный шкаф с размещенной внутри наклонной плоскостью и торчащими из нее кольями, на которые были нанизаны порционные куски рыб в обрамлении красивой лавровой зелени, а сверху эта морская снедь украшалась гирляндами красных перчиков и лимонами.

Вот, вот она эта лавка, за которой и начинаются серые, выбеленные солнцем валуны, вдоль которых и прохаживался с пакетом мужчина, похожий на Алекса.

Я шла медленно, разглядывая прохожих и одновременно ища взглядом кошек. И когда увидела одну, тощую белую с рыжими пятнами, сонную и одуревшую от жары, напряглась — если кошка вышла из своей прохладной каменной щели, значит, почувствовала что-то. И словно в подтверждение моих мыслей я увидела, как один мужчина в синей рубашке и небольшой серой шляпке остановился рядом с кошкой, достал из кармана жестяную банку, проворно открыл ее, из другого кармана достал ложку и принялся выкладывать консервы прямо на теплый плоский камень — из щелей сразу же выпрыгнули еще три кошки, которые сразу же набросились на еду.

Ну что ж, решила я, один шаг я уже сделала — нашла то место, где в любую минуту может появиться «Алекс».

К тому времени, как я оказалась здесь, я успела подумать и даже полюбить уже саму мысль о том, что он все-таки не турист, а житель города, потому что вряд ли турист, приехавший поглазеть на Везувий, станет покупать в магазине кошачий корм.

Скорее всего, он часами будет разглядывать сувенирные лавки, набитые розоватыми нежных телесных оттенков морскими раковинами, фарфоровыми сине-белыми фигурками морячков, белоснежными морскими звездами, тарелочками с видами Неаполя… Или отправится разглядывать достопримечательности, наведается в ресторанчики, кондитерские, магазины. Но чтобы нормальный турист кормил кошек на набережной Франческо Кораччоло!

Я битый час кружилась возле этого «кошачьего» места, пока не почувствовала, что страшно проголодалась. Я нашла кафешку прямо на берегу, села за столик, накрытый белой скатертью и украшенный хлебницей в форме синей лодочки, заказала, пользуясь фотографиями в меню, мидии, белое вино и пирог с кремом.

— А… Вот ты где, — услышала я над самым ухом, и от страха у меня в глазах потемнело.

Я медленно повернула голову и увидела… нет, не «американца», а Алика Банка!

Он был взмокший и дышал с трудом. Красная его рубашка в зеленых пальмах рефлексировала на его лице, делая его кожу красной. Кудри его на висках были мокрыми.

— Слушай, ущипни меня… — попросила я, чувствуя, что теряю связь с реальным миром.

Алик ущипнул за плечо, да так, что я вскрикнула.

— Слушай, ты что здесь делаешь? Как ты здесь оказалась? И почему именно здесь?

Вопросы его не были оригинальными. Больше того, он словно отчитывал меня за то, что я нарушила какие-то там правила или обещания.

— Да в чем дело-то?! — вскричала я, уже не выдержав всего этого абсурда. — Что случилось? Что вы все за мной следите?

— Кто это «все»?

— Какой-то мужик, похожий на американца… — Я рассказала ему про встречу в аэропорту, но он во время моего рассказа смотрел на меня таким взглядом, словно жалел меня, как тяжелобольную.

— Ты это серьезно?

— Нет, придумала все! Конечно, серьезно!

— Скажи, кто этот человек и что ему нужно от тебя?

— Понятия не имею. Может, я наследница колоссального состояния, и за мной охотятся другие наследники? — Я уже и не знала, что предположить. — Может, у Алекса остались какие-то записи… Алик, что происходит? Прошло семь лет…

— Да уж… и на розыгрыш это не похоже.

— Он вел себя так, словно я сошла с ума. Хорошо, что он меня Алексом не назвал…

И тут Алик улыбнулся.

— Зоя, ты — бесподобна! Всегда ценил твое чувство юмора. Ладно, расслабься… Теперь к тебе никто не подойдет, это я тебе обещаю.

— В смысле?

— Буду твоим телохранителем.

Теперь настала моя очередь засмеяться, глядя на худенького и хрупкого с виду Алика.

— Ну да, конечно! Да только мне не нужен никакой телохранитель. Не думаю, что меня побеспокоят еще. Я приехала сюда отдыхать, и больше не поведусь ни на какую провокацию. Но как ты меня нашел? Как узнал, что я здесь?

— Да просто… Ты, когда приехала ко мне со своими эклерами, я понял, что с тобой не все в порядке. Историю еще какую-то рассказала про Алекса, точнее, про мужика, которого видела где-то в кафе. Я предположил, что это была галлюцинация. Обратился к одному человечку, попросил проследить за тобой, ты уж извини, действовал исключительно в благих целях. Вот он и сказал, что ты собираешься в Италию. Я отправился в то же самое туристическое бюро, познакомился со Светланой, постарался обаять ее и сказал, что я твой друг и что хотел бы найти тебя.

— И что она, вот прямо так меня и сдала?

— Всем деньги нужны, — он поджал губы.

В сущности, ничего криминального и даже обидного для меня в его поступке не было. Вот если бы я отправилась с мужчиной, а он следил, тогда другое дело. А так… Думаю, что он поступил, как настоящий друг, обеспокоившийся моим состоянием.

— Ладно, я тебя прощаю. Даже рада, что ты здесь. Но только давай договоримся — здесь ты за мной не следишь, и мы встречаемся, только когда я этого захочу.

— Да без проблем!

И только когда мы с ним уже обменялись дружескими и вежливыми фразами, я вдруг поняла, что присутствие Алика может помешать осуществить мне тот план, ради которого я, собственно, сюда и приехала! Если я встречу двойника Алекса и рядом будет Алик, то как мне тогда поступить? Просто какая-то засада!

Спрашивала ли я себя, связан ли Алик с «американцем»? Да, конечно. Но ответ всегда был один: нет!

Алик слишком умен (не зря же он был самым близким другом моего покойного мужа), чтобы организовывать или просто принимать участие в подобном действии. Да и смысла во всем этом не было никакого.

Создавалось впечатление, будто бы те, кто пытался организовать эту встречу со мной, просто не успели как следует подготовиться, однако цель перед этим бездарным актеришкой была поставлена вполне себе четкая — попытаться свести меня с ума.

Хотя возможно, что цель была просто познакомиться, но этот статист не придумал ничего другого, как сделать это вот таким идиотским способом, довольно цинично напомнив мне о моем муже.

Говорить на эту тему с Аликом можно было долго, но зачем, когда он ничего не знал? Поэтому я предложила ему распланировать наш маршрут пока что на сегодняшний день, сказала, что хотела бы посмотреть крепость, расположенную как раз напротив отеля «Гранд-Везувий».

Алик сказал, что готов исполнить любое мое желание, но прежде съесть несколько мидий и точно такой же пирог, как и у меня.

К «Замку Яйца», представлявшему собой средневековую мрачноватую крепость и находящемуся на маленьком острове, надо было добираться по дамбе.

— «…замок на острове Мегариде получил название „Кастель дель Ово“, или Замок Яйца. Говорят, в скале, на которой построен замок, запрятана амфора с яйцом, которую схоронил не кто иной, как сам Вергилий. А если яйцо разобьется, то и Неаполь погибнет. Другая версия названия — замок в плане имеет длинную и узкую форму, напоминающую яйцо», — читала я русскую версию путеводителя по Неаполю.

Алик слушал меня с рассеянным видом, словно ему это было совсем уж неинтересно.

— Послушай, может, ты вернешься в Москву? — наконец не выдержала я. — Ну что со мной может случиться? Если же ты что-то знаешь, то скажи прямо сейчас.

Мы остановились на крепостной дороге, обрамленной каменными перилами, по обеим сторонам от нас возвышались две башни, составляющие начало и основу всей крепости. Желтоватые камни местами почернели от времени.

— Да нечего мне говорить, Зоя. Просто прилетел за тобой, побоялся, что ты что-нибудь сделаешь с собой.

— Я? Да с чего ты это взял?

— Ты оставила свои розы…

— Во-первых, я оставила их на одну мою хорошую знакомую садовницу, Милу, которой пообещала за то, что она будет их поливать, десять корней «остинок»… Хотя ты не знаешь, кто такой Девид Остин… Постой, так ты что, был у меня? Может, встречался с Ладой?

Он смотрел на меня с такой печалью во взгляде, что у меня сердце сжалось.

Неужели Лада рассказала ему о двойнике из Неаполя? Хотя что же тут удивляться, если я, не сказав ей ни слова, так быстро собралась и уехала?

Наверняка она обиделась на меня, и по возвращении мне предстоит довольно неприятный разговор с ней.

Да-да, точно, обиженная, она с радостью выболтала Алику все, что происходило в моей жизни в последнее время (если принятие еды и сон являются событиями, то их было вполне достаточно, чтобы это обсудить с посторонним человеком), а потом перешла к десерту разговора — лимонному кексу.

Двойник мужа плюс мой визит к Алику, затем поездка в Неаполь — говорю же, Алик не дурак, он сразу понял, куда и зачем я еду.

— Ну что ты на меня так смотришь? — Слезы подступили к горлу. — Что? Осуждаешь меня?

— Какое право я имею осуждать? Нет, просто боюсь за тебя…

— Знаешь, вам всем нужно было раньше проявлять инициативу и делать все, чтобы хотя бы тело его нашли… Его нет, ты сам это отлично знаешь, потому что, если бы он был жив, то уж нашел бы способ со мной связаться. А раз так, раз я вдова, то вправе жить так, как я хочу. И мне непонятно, почему, стоило мне только тронуться с места, покинуть свою деревню, как вокруг меня начали происходить какие-то странные вещи. Вы что, действительно все считаете, что я нашла Алекса? Алик, ты думаешь, что если бы он был жив, я бы не сообщила тебе?

— Ладно, Зоя, прости… Ты права. И я перешел все границы, приехав сюда… Ты — свободный человек и вправе делать все, что считаешь нужным. И чтобы тебя успокоить, скажу тебе уж всю правду — я, как и ты, был просто околдован этим видео, которое показала мне Лада…

Я выругалась. По-русски. Разозлилась на нее страшно.

— И что? Тоже предположил, что это он?

— Нет, конечно. Но мне, как и тебе, захотелось «его» увидеть, вот и все.

— Врешь. Ты не стал бы покупать билет, если хотя бы не предположил, что это может быть он. Мы оба знаем, что тела нет. Он мог потерять память, знаешь, как это показывают в кино. Его просто могли похитить, вот и все. Сейчас весь мир борется с раком, конечно, такой ученый, как он, просто драгоценность для врачей и фармацевтов.

— Да, конечно… — пробормотал Алик, пряча от меня почему-то глаза. — Ты права.

— Ладно, расслабься. Пойдем уже рассматривать крепость.

В этом Замке Яйца я несколько раз видела человека, который вполне мог бы сойти за того двойника. И как только я видела его, сразу же прибавляла скорость и, не говоря ни слова Алику, неслась вдоль крепостной зубчатой стены вверх, в очередную мрачную башню, надеясь там найти этого человека, но он исчезал.

Как мираж, как привидение, как галлюцинация.

И если бы не Алик, блуждать бы мне по этому замку день за днем, пока бы силы не закончились…

Но все равно, как бы я ни доверяла Алику, мне не хотелось бы, чтобы он знал мой адрес, поэтому, пообедав в ресторанчике на берегу, я поблагодарила Алика за приятную экскурсию, за заботу, мы обменялись номерами телефонов, и я, сказав, что хотела бы еще немного походить по магазинам, весьма культурно рассталась со своим «смотрящим».

На самом деле мне было не до магазинов.

Я, постоянно оглядываясь и меняя маршрут, петляя по улочкам, добралась до своей квартиры и, уставшая, просто без ног, упала на кровать.

Проснулась от стука в дверь.

Алик?

Набросив на себя халат, подошла к двери, взглянула в глазок. Распахнула дверь.

— Боже мой, как же ты постарел… — и бросилась в объятия Алекса.

7

Пробуждение было тяжелым.

Сон на закате почти всегда гарантирует головную боль. Но у меня голова болела, конечно же, не от заката.

Слишком уж много мыслей роилось в моей голове, и те, кто запустил в мое сознание червоточину сомнений и страхов, знали, что добром это не закончится. Что ни один нормальный человек не сможет оставить без внимания появление «американца».

Даже проявившегося в знойном воздухе Неаполя Алика еще можно как-то объяснить, но табличку c моей фамилией в аэропорту — нет.

Я приняла душ, приготовила себе кофе в маленькой кухне (в шкафчике я нашла и кофе, и кофеварку, и сахар, и даже печенье!) и вышла на террасу — выпить кофе и полюбоваться на закат.

Вон она, крепость, словно полита малиновым сиропом (или кровью?), пылает всеми красками заката, а напротив нее — отель «Гранд-Везувий», где в одном из номеров на втором этаже проживает тот, кого наняли (причем за немалые деньги, это уж точно!), чтобы он встретил меня в аэропорту и привез в этот самый отель. Зачем? Зачем?!! Что им от меня нужно?

Тогда я сильно уж была напугана, чтобы решительно спросить об этом. Но сейчас, когда в Неаполь приехал Алик, мне было к кому обратиться за помощью.

У меня из головы не выходила эта дорогостоящая операция, связанная с моим именем. Что-то необъяснимое клубилось вокруг меня, и мне необходимо было во всем разобраться. А как это сделать?

Я вернулась на кухню, достала нож, сунула в сумку, оделась в более-менее вечерний наряд — длинную прозрачную черную юбку и красную блузку, удобные туфли (для случая, если придется бежать) и вышла из квартиры.

Вся набережная сверкала огнями ресторанов и кафе, звучали музыка, смех, пахло жареной рыбой, духами от проходящих мимо меня нарядных женщин.

Понимая, что у меня нет другого способа прояснить историю с «американцем», я решительно, сделав вид, что бывала здесь сто раз, вошла в роскошный холл «Гранд-Везувия» и, даже не глядя в сторону ресепшена, перед которым, к счастью, толпились несколько человек, возможно, группа туристов, отправилась по уже известному мне маршруту, к лифту, на котором поднялась на второй этаж.

Вот он, знакомый коридор, который теперь был освещен светильниками, а вот и стеклянная стена, за которой в багряной дымке пламенел Везувий. Еще несколько шагов, и знакомая дверь, за которой «золотая комната» человека, выдававшего себя за моего мужа.

Сначала я постучала.

Тишина.

Затем взялась за ручку и повернула. Дверь приоткрылась.

— Алло! — тихо позвала я, потом на «американский» манер: — Хэлло!

В номере было темно.

Я нашарила на стене выключатель, вспыхнул свет.

Вот он, золотой столик на гнутых ножках, полосатые золотистые обои…

Я сделала пару шагов и чуть не закричала, увидев на полу, на ковре распростертое тело «американца». В его груди торчал нож, ковер рядом с телом потемнел от крови.

Отлично. Попалась, как муха в паутину.

Вероятно, это и был план, который только что сработал, и ловушка захлопнулась. Через минуту здесь появятся полицейские. И меня арестуют!

Я открыла сумку, достала платок и метнулась к двери, тщательно вытерла ручку, затем догадалась протереть и выключатель на стене.

Тихо, на цыпочках, я вышла из номера, ногой прикрыв за собой дверь и, слегка пошатываясь на непослушных ногах, двинулась в сторону лифта. Дождалась, когда он приедет, вошла в его янтарно-зеркальную яркость, спустилась вниз и, едва сдерживаясь, чтобы не броситься наутек, важно прошествовала к выходу.

Конечно, я понимала, что где-то наверняка установлены видеокамеры, и когда найдут труп, то будут тщательно просматривать все записи. Но с другой стороны, кто знает, когда он был убит, может, вчера или сегодня утром. Да здесь толпы туристов прошли за это время!

Если в номере было темно, значит, убили его при свете дня, то есть за несколько часов до моего появления здесь.

Я вышла на свежий воздух и отправилась подальше от отеля. Не помню уже, сколько я шла вдоль набережной, пока не увидела свободный столик (пара туристов только что поднялась со своих мест).

Столик находился в углублении террасы, что меня, собственно, и привлекло. Не хотелось, чтобы меня увидел тот же прогуливающийся в этот вечерний час Алик. А так я могла, находясь в тени, наблюдать за всем, что происходит вокруг меня.

Подошедший официант быстро убрал тарелки с остатками пиццы, салата и пустые бутылки, положил передо мной меню.

Есть мне не хотелось по понятным причинам. Хотя, с другой стороны, почему бы не заесть стресс ароматной ромовой бабой?!

Кофе подали в прогретой чашке, словно знали, что я, когда нервничаю, начинаю мерзнуть.

Ромовая баба немного меня успокоила.

Мои мысли потекли по параллельному тревогам руслу: с чего бы мне вообще переживать? Не я же убила этого «американца»!

Хотя, может, кто и вспомнит, как мы вместе с ним входили утром в отель. Ну и что?

Не знаю, когда его прирезали, как поросенка, но меня-то тогда в отеле не было.

У меня было алиби — моя квартирная хозяйка Александра. Затем — Алик (если он мне, как и Алекс во время дневного сна, не приснился). Да и вообще меня наверняка с кем-то спутали!

И тут я увидела его.

Того, ради кого и приехала сюда.

Это был точно он. Но на этот раз не кормил кошек, а просто шел походкой уставшего человека вдоль набережной с большой черной папкой в руке, на плечо его был наброшен ремень темно-синей мужской сумки.

Оставив на столике деньги, я быстро встала и пошла за ним.

Я шла как загипнотизированная. И если бы он пошел прямо по воде, я, не задумываясь, отправилась бы следом…

Я смотрела на него — спина, ноги, волосы… Да, кое-что изменилось, он стал более сутулым, но рост такой же, волосы… Я никогда не видела своего мужа с такими длинными волосами.

Иногда он останавливался, чтобы поправить ремень сумки или поставить папку на землю, перехватить веревочные ручки.

Я останавливалась тоже, пыталась спрятаться за спины прохожих, чтобы он, не дай бог, не обратил на меня внимание.

Затем мужчина, которого я принимала за Алекса, свернул на узкую улицу, идущую вверх, в противоположную сторону от залива, где почти не было людей, и лишь увитые зеленью фонари освещали каменные стены домов.

Каблучки моих туфель производили определенный шум, и тогда я, чтобы он не заметил меня, быстро скинула их и пошла по теплым каменным плитам босая.

Кружева моей юбки шуршали, выдавая мое присутствие, и мужчина уже пару раз обернулся, чтобы увидеть, кто его преследует. Но убедившись, что это всего лишь девушка, а не какой-нибудь бандит, спокойно продолжил свой путь.

Инстинкт самосохранения в то время оставил меня, я шла по ночной улице за незнакомым мне мужчиной, даже не думая о том, как буду добираться обратно домой, в свою квартиру. А то, что я нахожусь ну очень далеко от нее, было очевидным.

Не помню, сколько по времени я шла за ним, пока он наконец не остановился перед домом, часть белой при свете фонаря стены которого занимала массивная деревянная резная дверь.

Мужчина достал ключ из сумки и открыл дверь. Вошел внутрь и вдруг сделал шаг назад и, обращаясь ко мне (причем лицо его было серьезным), спросил меня:

— Bene, vieni?[2]

— Что? Вы мне?

Он кивнул и сделал жест руками, как бы приглашая меня войти.

Я стояла в нерешительности в пяти шагах от него, босая, перепуганная, обнаруженная.

— Вы по-русски не говорите?

— Russo? — Он усмехнулся и покачал головой.

Нет, он не понимал.

Он еще что-то мне говорил, приглашая войти, и я теперь могла увидеть его хорошо освещенное фонарем лицо. Но это точно был Алекс.

Он звал меня, и как я могла не пойти за ним?

Однако я продолжала стоять на месте — рыдания распирали меня где-то внутри, в груди, я стала задыхаться.

И тогда этот итальянец, опустив свои сумки-папки на плитки крыльца, подошел ко мне и взял за руку. Но не потянул, а словно сам ждал моего решения, согласия, движения. И тогда я кивнула головой и пошла за ним, наслаждаясь его теплой рукой.

В какое-то мгновение он провел ладонью по моим волосам, щеке и успел даже слегка коснуться губами моих губ.

Вот просто уложился в одну секунду!

На нем были все те же голубые джинсы, белая мятая рубаха. Спутанные волнистые волосы на самой макушке выгорели от солнца.

Мне все еще не верилось, что я нашла его. Что мне посчастливилось увидеть его в первый же вечер моего пребывания в Неаполе. Разве не для этого я приехала, чтобы увидеть его? Так чего же теперь отступать? Я всегда успею вернуться на квартиру, как и купить билет на самолет в Москву. Куда все это от меня денется? Никуда. Я должна жить здесь и сейчас. И должна поверить в то, что передо мной мой муж, Алекс.

— Алекс, — тихо позвала я его.

Он же, решив, что это мое имя, широко улыбнулся и представился:

— Дино.

Я беззвучно зарыдала. Одной грудью.

Словно мое разочарование и возмущение клокотали внутри меня, позволяя глазам оставаться сухим.

Мы вошли с ним в маленький дворик, вспыхнул свет, и я увидела белый стол, каменные скамьи с керамическими горшками с пеларгониями, плетеные стулья, под ногами — цветная красно-зеленая плитка.

Дино распахнул стеклянную дверь, ведущую теперь уже в дом, внутри зажегся свет, и я увидела желтые стены большой мастерской, заваленной бумагой, деревянными рамками. Вдоль стены тянулись полки с разноцветными баночками, вазы с сухими цветами, керамические банки с кистями и карандашами. Возле окна стояла мраморная статуя ангела и старый мольберт.

— Я не знаю итальянский, да и английский — через пень-колоду… — начала я, — поэтому я не могу объяснить тебе, почему я здесь. Ты, Дино, как две капли воды — мой муж Алекс.

— Алекс? — Он, освободившись наконец от своей поклажи, подошел ко мне, обнял за талию и привлек к себе.

Моя щека уперлась в разрез его рубашки, я почувствовала его тепло и запах табака, моря, одеколона, скипидара.

— Скажи, что ты здесь делаешь? Как ты здесь оказался? Какая нелегкая принесла тебя сюда? Скажи!!! Как мог ты так поступить со мной?!!

Кажется, я тогда я своим криком сорвала голос.

Дино же ничего не ответил, подхватил меня и унес куда-то в глубину дома…

8

Глубокой ночью, обезумевшая от нахлынувших чувств и воспоминаний, дрожащая от любовного озноба, я взяла Алекса за руку, вытянула из постели, и мы вышли с ним во дворик.

Задрав голову, я смотрела на черно-синее, в россыпи звезд, небо и молча ждала того чуда, без которого прожила долгие семь лет. Нас окружали горшки с пеларгониями и какие-то, казавшиеся призрачными, растения.

Я уже мало что понимала, голова моя кружилась, и я не знала, счастлива ли я или, наоборот, опустилась еще на одну ступень своего горестного одиночества или даже безумия.

— Ну, давай же! — взмолилась я, глухо рыдая и чувствуя, как по моим щекам катятся слезы. Я еще крепче взяла его за руку. — Алекс, пожалуйста…

Но ничего не происходило.

Должно быть, здесь, куда он телепортировался (иначе как назвать его проживание в Неаполе?!), не было тех волшебных таблеток, которыми он потчевал меня каждый раз в такие минуты особой близости.

Я попыталась как-то подняться, встала на кончики пальцев, набрала побольше воздуха в легкие, но, увы, ничего не происходило.

Конечно, это был не Алекс.

Это был неаполитанский художник по имени Дино. И я пришла к нему ночью, как последняя…

Мы вернулись в дом, я легла, устроив голову ему на плечо, и сразу же уснула.

Думаю, даже во сне я продолжала плакать, сожалея о том безвозвратно исчезнувшем из моей жизни счастье, которое длилось так недолго.

Утром, не желая, чтобы он увидел меня, опухшую от слез, уставшую, счастливую и разочарованную одновременно, я, подобрав с прохладного мозаичного пола одежду, вышла из дома. Во дворике быстро оделась и буквально выбежала на улицу, случайно громыхнув калиткой. И была потрясена, когда тотчас столкнулась лицом к лицу с Аликом, который словно поджидал меня у ворот. У него был сонный вид.

— Ты как здесь? — Я не могла поверить своим глазам. — Ты что, следил за мной? Зачем? Что тебе нужно?

— И тебе доброе утро, — сдержанно, опустив глаза, сказал Алик, ежась от утренней прохлады, которая сковала и меня. С моря тянуло свежестью и запахом рыбы. — Пойдем. Сейчас еще рано, все кафе закрыты, но я снял тут неподалеку квартиру, мы можем там выпить кофе.

У меня не было сил именно тогда продолжать задавать ему вопросы, я решила, что это можно будет сделать после чашки кофе, чтобы хотя бы согреться.

Мы поднялись по этой же улице, где находился дом Дино, свернули в узкий проулок и оказались возле дома, белого, элегантного, с арочной массивной дверью, украшенной кованой медной ручкой.

— Ты живешь здесь, в двух шагах от него? — удивилась я. — Хочешь сказать, что я поверю в такое совпадение?

— О каком совпадении речь? — пробормотал он, доставая ключи и вставляя в замок, при этом даже не глядя на меня. — Да, я следил за тобой, понял, что ты медленно, но верно влипаешь в какую-то очередную нехорошую историю, а потому решил действовать. Ночью и снял тот дом.

— Да кто тебе поверит? — хрипло рассмеялась я, начиная испытывать к Алику какое-то саднящее неприятное чувство, словно он на глазах превращался в предателя. — Ночью снял вот этот дом?

— Сначала я шел за тобой, потом, когда ты свалила с этим типом…

— Ты хочешь сказать, вошла в его дом? — усмехнулась я.

— Да, когда ты, оставив голову на пороге, вошла к нему, я понял, что тебя надо спасать.

— Удивительно, что ты не стал ломиться к нам… — сказала я, чувствуя, что краснею.

Мне даже жарко стало, хотя еще недавно дрожала от холода.

— Я покружил вокруг дома, потом поднялся сюда, увидел табличку, что дом сдается…

— Так дом или квартира? Ты уж определись, что врать-то!

— Хорошо — дом, — он отпер дверь и впустил меня примерно в такой же уютный, заросший цветами дворик, как в доме Алекса (или Дино). — Там был указан телефон, я позвонил, сказал по-английски, что хотел бы снять его. Хозяин пришел, я заплатил ему за неделю, и он впустил меня!

— Ночью, да? — не сдавалась я, во всем уже подозревая какой-то подвох.

С одной стороны, меня сильно напрягало, что за мной следили, что Алик знает, что я провела ночь в объятиях мужчины, с другой, я была так вымотана и напугана собственным поступком, что его присутствие меня как бы защищало от меня самой.

Все, ну все было странно!

Алик провел меня в дом, по ходу включая светильники на лестнице, в холле, гостиной (рассвет еще не успел наполнить Неаполь солнцем). Мы шли, ступая по розовому мрамору полов, и я спрашивала себя, не снится ли мне все это?

Как быстро мы с Аликом освоились в этом прекрасном городе, каким гостеприимным он нам показался, да и жители как будто бы жили без проблем, сдавая круглосуточно свои квартиры и виллы приезжим.

Алик нашел наконец, куда потратить свои деньги, позволил себе получить удовольствие от жизни.

Кофе мы пили в гостиной, сидя на белоснежных пуховых диванах, расположенных один напротив другого. Окна в пол делали одну стену прозрачной, за стеклом замерла сонная голубоватая в утренних сумерках олива.

— Алик, что вообще происходит?

— Я тебе уже пытался как-то объяснить, может быть, ты забыла… Но теперь, когда Алекса нет, я как бы отвечаю за тебя, понимаешь? Потому что он был моим другом. И когда ты приехала ко мне, и я увидел тебя… Зоя, ты же все отлично понимаешь, зачем задаешь дурацкие вопросы? С тобой происходит что-то странное, и я обеспокоен! Мало того, что ты сорвалась в Неаполь…

— Тебе не кажется, что мы кружимся на одном месте, задавая друг другу одни и те же вопросы? Алик, да, я нашла его, вот вчера и нашла, случайно, того самого человека, ради которого и приехала сюда, мужчину, которого показала мне Лада!

— Ты хочешь сказать, что этот длинноволосый тип и есть тот самый хранитель кошек? Копия Алекса?

— Скажи еще, что нет! — взорвалась я.

— Зоя, но тот парень, с которым ты провела ночь, совершенно не похож на Алекса. У него и рост другой, и цвет глаз, и фигура, и руки… Да и лицо совершенно не похоже! Думаю, ты попалась в психологическую ловушку, которую сама себе и устроила, увидев в совершенно чужом мужчине того, кого хотела увидеть. Твои воображение, фантазия, желания пробудили в тебе воспоминания и затмили все вокруг…

— Алик, ты просто бредишь. Он — точная копия Алекса. Это он! Хотя… — мне снова захотелось плакать.

И как не плакать, когда, с одной стороны, он был Алексом, с другой — другим мужчиной.

Я же не могла не помнить запаха тела моего мужа, его руки, поцелуи… Иногда мне казалось, что я вернулась в прошлое и целую Алекса, а иногда меня, когда я осталась с этим художником, охватывал ужас при мысли, что я отдалась первому встречному.

— Я не знаю… Но чувствую, что вокруг меня что-то происходит, воздух становится электрическим, и начинают происходить странные вещи.

Я рассказала ему об обнаруженном в отеле «Гранд-Везувий» трупе «американца».

— Что это за человек? Каким образом он связан со мной ли, с моим именем? Зачем он меня встречал? Кроме того, он пытался внушить мне, что я сумасшедшая. А сейчас, Алик, это пытаешься сделать ты! Да что вам всем от меня нужно? Если вдруг я оказалась наследницей огромного состояния, бога ради, заберите все у меня, только оставьте в покое! Ну что ты на меня так смотришь? Осуждаешь, что я переспала с этим художником? Да я, может, только для этого и приехала!

— Зоя… Да, я все понимаю. Это Лада тебя сбила с толку. Давай так. Мы сегодня с тобой еще немного прогуляемся, осмотрим достопримечательности, а завтра вместе вернемся в Москву, хорошо? Не надо делать глупости, даже если тебе так плохо… Алекс погиб, его нет. Я очень боюсь, что когда ты наконец прозреешь, то тебе, мягко говоря, будет стыдно за все то, что ты сейчас делаешь. Кроме того, этот «американец»… Ты уверена, что он вообще существует?

— Что? Повтори, что ты сказал?

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Алик, мой друг, близкий мне человек, засомневался во мне! Все вокруг вдруг начали воспринимать меня как какую-то ненормальную!

Я даже кофе не допила, встала и быстро, насколько хватало сил и решимости, бросилась к выходу. Алик поймал меня уже у дверей, схватил и привел обратно, усадил на диван.

— Зоя, не обижайся… Просто с тобой в последнее время происходят какие-то невероятные вещи, какая-то несуразица, словно ты попала в облако абсурда и теперь не знаешь, как из него выбраться.

Я горько усмехнулась, поняла, что такой вот доброй метафорой он пытается замаскировать слово «безумие». Еще немного, и он по доброте душевной впихнет меня в какую-нибудь дорогую психиатрическую лечебницу.

— Послушай, Алик, ты можешь думать обо мне все, что хочешь. Но тебе достаточно будет просто просмотреть запись камер видеонаблюдения в день моего прилета, хоть в аэропорту, хоть в отеле, чтобы понять, что «американец» действительно существовал. Кроме того, я уверена, что и труп его уже обнаружили, и ты можешь поговорить с любым гостем отеля, который подтвердит тебе, что вчера из «Гранд-Везувия» вынесли труп мужчины. Будь понастойчивее, поизобретательнее, найди способ, как получить эти доказательства, и ты поймешь наконец, что я не лгу.

Но даже после этих моих слов, произнесенных мной, как мне тогда казалось, с убийственным спокойствием и твердостью в голосе, Алик продолжал смотреть на меня с состраданием, как смотрят на душевнобольных людей.

— Ты не должна встречаться с этим художником, — вдруг сказал он, и тогда я поняла, что, возможно, именно это и беспокоит его больше всего.

Пусть я заблуждалась насчет похожести Дино с Алексом, но что за дело Алику до моих интрижек, курортных романов?

— Это почему?

— Послушай, возможно, я опоздал лет на пять с этим предложением, но… Зоя, выходи за меня замуж.

Стало так тихо и как-то странно, что, кажется, даже время остановилось, чтобы мы оба могли перевести дух и собраться с новыми силами.

— Интересно, кто будет следующий? Сначала Миша, потом «американец», утверждающий, что он мой муж и зовут его, кстати, Алекс, теперь вот ты… Я, конечно, еще не старая, мне всего-то тридцать семь, и не уродина, мужчины до сих пор обращают на меня внимание, но не до такой же степени, чтобы буквально нарасхват! Так не бывает! Что-то, повторяю, происходит вокруг меня, а что, я никак не могу понять!

— Брак со мной защитит тебя от всей этой неразберихи, — произнес Алик туманную фразу, поскольку нормальный человек, услышав ее, вряд ли успокоился бы.

— Интересно, это каким же образом? Возможно, Миша и отстанет от меня, узнав, что я вышла за тебя замуж. Да и Дино я позабуду, как только окажусь в самолете, летящем в Москву… Но где гарантия, что уже там, в Москве, не объявится кто-то, кто не попытается внушить мне мысль о том, что я сошла с ума? Алик, ты мне друг или кто? Скажи, ты действительно сомневаешься в моем душевном здоровье?

Но он как будто и не слышал этой моей тирады и, главное, моего последнего вопроса. Он смотрел на меня с каким-то даже трагическим выражением лица, от которого мне стало уже совсем невыносимо.

— О какой неразберихе идет речь? О чем ты? И что такое для тебя брак со мной? Может, ты еще скажешь, что влюблен в меня и сохнешь по мне все эти годы?

— Да дело не в этом… — говоря, он старался не смотреть на меня.

Я тоже, вместо того чтобы смотреть ему в глаза, разглядывала роскошные натюрморты с цветами, развешанные по стенам.

— Некоторые люди рассматривают брак как какой-то пустяк, формальность. Я же считаю, что брак — это своеобразное укрытие близких людей от внешнего мира. Вот. Понимаешь? Может быть, я туманно изъясняюсь, но мне действительно хочется защитить тебя. Я и сам толком не могу понять, что происходит, причем с самого начала… Да, на самом деле все, о чем ты мне рассказала, особенно про этого «американца», попахивает шизофренией, и не смотри на меня так! Я тебе не враг! Галлюцинации, понимаешь? Но если я ошибаюсь, ты здорова, и тебя в аэропорту действительно встретил этот странный человек, тогда это еще хуже! Вот почему я предлагаю тебе свою руку, быть может, и сердце, и давай уже валить отсюда, Зоя.

— А ты не можешь меня защитить, не будучи моим мужем?

— Можно попробовать, конечно… — вздохнул он. — Но мне все-таки было бы спокойнее, если бы ты была моей женой, наследницей, понимаешь?

— Ты что, помирать собрался? — нервно засмеялась я.

— Все мы под Богом ходим. — Он дурашливо пожал плечами и как-то неестественно улыбнулся одними губами.

Я мгновенно представила себе картинку: мы в саду, Алик сидит в кресле-качалке перед моим домом на лужайке среди роз, а я заботливо укрываю его пледом, приговаривая: «…свежо, утром был дождь…»

Уж не знаю почему, но эта картинка меня не только позабавила, но даже некоторым образом успокоила. Быть может, он прав, и нам вдвоем было бы действительно не так и скучно жить на этом свете?

— Хорошо, я подумаю. Ну, и спасибо тебе, конечно.

Я поднялась и поцеловала его в лоб.

— Если хочешь, поспи здесь, у меня, — предложил он, причем особой радости на его лице я не разглядела.

— Нет уж, мне надо к себе, я хочу принять душ и выспаться. Да и вообще хочется побыть одной.

— А если тебя арестуют?

Вот теперь он смотрел мне прямо в глаза.

— За что?

— За убийство того парня, который назвался твоим мужем? Что, если тебя уже вычислили, и полицейские уже просмотрели видео с камер? Ты уверена, что справишься со всем этим?

Теперь он заговорил, как настоящий Алик Банк. Как друг, не сомневающийся в моем психическом здоровье.

— А что ты предлагаешь делать?

— Я могу прямо сейчас купить два билета до Москвы, и все! Берем такси и едем в аэропорт!

Я подошла к окну.

Неаполь наливался утренним золотом солнца, оранжевые крыши домов и цветущие растения делали все вокруг таким безмятежным и спокойным, что мне не верилось, что где-то поблизости меня поджидает реальная опасность. Хотя скорее всего, мне просто не хотелось в это верить.

— Давай так: я сейчас пойду к себе, высплюсь, потом мы встретимся где-нибудь на набережной, пообедаем и все обсудим, хорошо?

Он развел руками. И снова вздохнул. У меня было такое чувство, будто бы он что-то недоговаривает. Хотя все дело было в его элементарной ревности.

— Надеюсь, ты сейчас отправишься прямиком в свою квартиру? Не к этому… художнику, мать его…

— Алик не ругайся, тебе это не идет. Ты ревнуешь, что ли?

— Почему бы и нет? Но только не как я сам, Алик, а как друг Алекса, понятно? И еще… Чем вы занимались с ним… там… ну когда вы уже… бррр… не знаю, как сказать…

Я вспыхнула.

Почему-то захотелось его ударить. Чтобы привести в чувство. Куда он лезет? Что за странные вопросы задает?

Неужели он провел за воротами всю ночь и под утро услышал (а может, и увидел в щели калитки), как мы с Дино, обнаженные, вышли из дома и, взявшись за руки, стояли, глядя на звезды? Вот если и было в моей жизни с Алексом что-то интимное, так это… То необъяснимое чувство свободы и полета, которое было выше всех наслаждений, которые мы только могли себе позволить. Никакой секс не может сравниться с этим парением, этим единением… Жаль, что с Дино так не получилось.

— Я не понимаю, о чем ты, — резко оборвала я Алика. — Ладно, все, я пошла. Будем поддерживать связь. Только часа три-четыре постарайся меня все же не беспокоить. Мне реально надо выспаться.

— Сиди дома и не высовывайся! Потом созвонимся, и я приду за тобой, слышишь? Зоя?!

— Да слышу я все!

— И никому, слышишь, никому не доверяй! Будь осторожна!!!

— Все, Алик, я пошла! — И я быстро, чтобы самой не передумать, поскольку, как ни крути, с Аликом было безопаснее и спокойнее, покинула этот красивый дом.

Выбежала на улицу и уже знакомым маршрутом двинулась вниз, к набережной.

Я знала, что буду проходить мимо дома Дино.

Думаю, поэтому сердце мое бухало в груди, как колокол. В этот утренний час, когда город только просыпался, я выглядела, мягко говоря, вызывающе в своем красно-черном прозрачном наряде.

Вот он, его дом, я старалась не смотреть в его сторону и даже прибавила ходу. Мне показалось, или кто-то свистнул?…

9

Возвращаясь по набережной к себе домой (если, конечно, так можно было назвать снятую мной квартиру), я почти бежала, страшно стесняясь своего вечернего туалета и проносясь мимо выгружающих рыбу рыбаков, суетящихся на берегу и готовящихся открыть свои лавки. Я боялась каких-то грязноватых словечек в мой адрес, улюлюканья, презрения…

Непонятно откуда взялось вдруг это чувство вины, словно я кому-то изменила, нарушила какой-то закон, предала, совершила преступление, наконец. Кто может обо мне здесь что-то знать? И разве только я во всем Неаполе эту ночь провела в постели с мужчиной?

Я старалась не думать о том, что именно произошло со мной ночью.

Думаю, что я так тогда и не поняла, кого целовала и обнимала.

Вернее, я-то любила Алекса, но кем на самом деле был этот мужчина — было пока неясно. Да еще слова Алика смущали. Почему он сказал, что Дино совершенно не похож на Алекса? Он что, ослеп? Если он действительно видел этого Дино, то но не мог не заметить сходства.

Конечно, он не мог видеть его уши, но даже, если бы и видел, то все равно ничего бы не понял. Но я-то видела эти маленькие аккуратные уши, по форме напоминающие уши Алекса.

Да, все это было так.

Но в постели Дино был другим, каким-то напряженным, хотя, с другой стороны, страстным… И вообще, он же художник! А умел ли рисовать мой Алекс? Этого я не знала. Никогда не видела его рисующим.

Все эти мысли крутились у меня в голове, пока я добиралась до своей квартиры, я почти бежала, мне стало наконец жарко. Увидев знакомый дом, я слегка сбавила скорость, а потом и вовсе остановилась. Как же много всего произошло с тех пор, как я вышла отсюда!

Внезапно тишину спящей улицы нарушил женский голос, он доносился откуда-то слева, где находился еще один дом с палисадником и огромным кустом самшита. Вот как раз откуда-то из зелени куста и шел этот звук.

Сначала женщина о чем-то тихо говорила, потом пауза, восклицание, причем, кажется, на русском: «И что, что я такого тебе сделала? Ну и что?» — и потом тихий скулеж… И неожиданно: «Да пошел ты! Без тебя как-нибудь проживу… И не пропаду, слышишь? Гад! Скотина!»

Ее кто-то обидел.

Хотя понятно кто — мужчина.

Как можно было пройти мимо и сделать вид, что ничего не происходит. Ясно же, не повезло женщине, какой-то козел причинил ей боль. Даже если бы она была итальянка и плакала и причитала по-итальянски, меня бы это не остановило. Женские слезы — они международные, понятны на любом языке. А здесь — русская! И я пошла на голос.

Эх, как бы знать, что ждет нас за поворотом!

В тени самшита, привалившись спиной к стене дома и размазывая тушь по щекам, стояла девушка.

Худенькая, бледная, заплаканная и несчастная. Белые брючки, голубая блузка, белые балетки на ногах, на шее — прозрачный розовый шарфик. Увидев меня, она шарахнулась, испугавшись.

— Спокойно, — сказала я, выставляя вперед руку ладонью кверху. — Свои.

— Уф… — моментально расслабилась она, плечи опустила и стала словно меньше ростом. — Точно — свои. Я тут пошумела, да? Дура потому что. Связалась с одним идиотом… Он мне такое предложил… короче, сбежала от него, а денег-то у меня нет, это же он меня сюда привез. Теперь вообще не знаю, что делать…

— Пойдем ко мне, отдохнешь, успокоишься. Если захочешь, расскажешь мне свою историю. А не захочешь — не надо. Я не любопытная.

Она немного помедлила, словно собираясь с мыслями, потом подняла с земли кожаный рюкзачок, украшенный детскими цветными помпонами и фенечками, и побрела за мной.

— Меня зовут Зоя.

— Очень приятно. Лена.

— Мы, русские, должны помогать друг другу, поддерживать, — сказала я с каким-то облегчением, словно переводя стрелку своих переживаний на другой объект, нуждающийся в помощи куда больше моего.

Только отключившись от собственных невеселых мыслей, я могла по-настоящему восстановить свои силы, чтобы подумать о том, как мне жить дальше.

— Думаю, тебе даже повезло, что я услышала тебя.

Лена, сопя и хлюпая, шла за мной, мы поднялись, я открыла дверь и впустила ее к себе. Насколько я могла понять из пары произнесенных ею слов, она осталась в чужом городе, за границей, одна и без средств. Ну как тут не помочь соотечественнице?

— Бросай свой рюкзак… Кстати, где твои вещи?

— В гостинице. Он снял номер, думаю, в самой дешевой гостинице, далеко отсюда, сначала мы долго гуляли с ним, потом познакомились в баре с двумя девицами, кажется, эстонками, и он, прикинь, пригласил их к нам в номер! Там они ужасно много пили, затем… Короче, я сбежала оттуда, переночевала в том же баре, хозяин впустил, пожалел и даже покормил меня ужином. А рано утром я ушла, вернее, сбежала, боялась, что хозяин, потребует с меня плату за ужин… Вот, шла, сама не зная куда, свернула на эту улицу, и вдруг меня такая злость взяла. С какой это стати я должна вот так оставаться на улице и без денег? Пусть даст мне хотя бы на дорогу! Я остановилась, позвонила ему, он наорал на меня, сказал, чтобы я возвращалась… Но я же слышала женские голоса, Ингин и этой, как ее… забыла… Стелла, кажется… Они еще там, в нашем номере!

— Забудь, все. Я дам тебе денег на дорогу. А ты пойди прими душ, потом я сварю кофе, у меня тут какое-то печенье есть, сыр в холодильнике…

Я дала ей полотенце, халат и отправила в ванную комнату.

Мысленно я уже уложила ее спать и легла сама. Нам обеим не мешало бы хорошенько выспаться, прежде чем что-либо предпринимать.

Две русские девушки, каждая со своей историей.

Хотя это Лену можно было назвать девушкой, ей было от силы лет двадцать пять. Я же в свои тридцать семь да еще и после бессонной ночи наверняка выглядела гораздо старше своих лет.

Пока Лена плескалась в ванной, я накрыла столик на террасе, включила кофеварку.

Вскоре воздух наполнился ароматом кофе, даже настроение поднялось. И в голове как-то прояснилось, и жизнь моя показалась мне не такой уж сложной и запутанной.

Думаю, в тот момент, когда в моей квартире появилась девушка Лена, мой мозг просто местами выключился и перестал думать об Алексе и Дино одновременно. Передо мной возникли две задачи — помочь Лене и хорошенько отдохнуть самой.

Лена вышла из ванной в «дежурном» хозяйском белом халатике и в тюрбане из полотенца на голове. От нее пахло шампунем.

После того как она смыла с лица всю черноту грима, я увидела ее розовое, слегка вытянутое узкое личико с большими карими глазами, маленьким аккуратным носиком и тонкими губами. Не красивая, но приятная.

— Ты садись за стол. Теперь моя очередь принимать душ, — сказала я бодро, протягивая Лене еще одно полотенце. — Мокрое повесь на сушилку, там, в конце террасы.

Теплая вода смыла с меня последние страхи и сомнения, и я вышла из ванной совсем другим человеком, уверенным в себе и более-менее спокойным. Вот что значит поселить рядом с собой глубоко несчастного человека, чьи проблемы на фоне твоих кажутся просто катастрофой!

Когда я, уже переодевшись, села за стол напротив Лены, нас разделяла корзинка с теплыми тостами, которые моя подопечная напекла в мое отсутствие да тарелка с сыром.

— Давай спокойно пить кофе и ни о чем не думать, — предложила я ей. — Знаешь, иногда полезно отключить свои мысли или просто заставить их работать в другом, нужном тебе направлении. Да-да, я не шучу.

— Просто отключить? Думаете, получится?

— Да конечно!

— Легко сказать… Ох, какая же здесь красота! Живут же люди! — Лена, любуясь окрестностями, развернула и сняла с головы мокрый тюрбан, вышла из-за стола и повесила полотенце на сушилку за моей спиной. Влажные волосы ее блестели на солнце. — Давно мечтала увидеть Неаполь… Вот только надо было поехать сюда одной, без мужика. Или мне с ними просто не везет.

Я, чтобы не молчать, решила поддержать разговор, причем вполне в традициях русских женщин, развивая тему «мужики — сволочи».

Быстро сочинила какую-то историю о подлеце, бросившем меня, беременную, без средств к существованию. И мы принялись болтать, обо всем сразу и ни о чем конкретно. Пили кофе, грызли тосты и ели вкуснейший мягкий козий сыр.

Возможно, все сложилось бы иначе, ну просто совсем по-другому, если бы я не заметила на груди Лены знакомую золотую подвеску в форме изящно завязанной ленты.

Меня тогда словно током ударило.

Надо же, какое совпадение, подумала я, вспоминая, где именно я увидела эту вещь.

Буквально недавно, в самолете, листая от скуки женский глянцевый журнал, я задержала взгляд на рекламе кулонов из последней коллекции Тиффани. Лена продолжала болтать, знакомя меня с грязненькой историей про развратных эстонок, а я, словно машинально вертя в руках телефон, моментально погуглив, нашла то, что искала: «Подвеска в виде ленты. Изделия Tiffany Bow подобны тонкой нити воспоминаний о чем-то или о ком-то и символизируют самые важные жизненные узы. Эта асимметричная подвеска окутана легкой дымкой воспоминаний об особых моментах. Розовое золото 18 карат с блестящими круглыми бриллиантами, размер mini, на цепочке длиной 40,64 см, общий вес бриллиантов — 0,14 карата…»

Эта подвеска стоила почти полмиллиона рублей. Я должна была отвести взгляд от этой изящной золотой подвески, чтобы не вызвать подозрения у моей гостьи.

«И никому, слышишь, никому не доверяй! Будь осторожна!!!» — предупреждал же меня Алик!

Конечно, эта подвеска могла быть и поддельной, сделанной из дешевого металла, но проверить-то девочку надо было! Если она, выражаясь ювелирным языком, из последней коллекции моих неаполитанских проблем и как-то связана с теми, кто устроил мне встречу в аэропорту Каподичино, то от нее можно ожидать всего, что угодно.

— Хочешь, я покажу тебе того козла, от которого чуть не родила?! — вливаясь вновь в тему, вполне себе эмоционально предложила я, вскакивая из-за стола и бросаясь в комнату, где у меня как бы и находился снимок.

Дурочка Лена и ухом не повела, поверила сразу, хотя куда правдоподобнее было бы показать ей фото мерзавца на своем телефоне!

У меня было очень мало времени, впрочем, как и у нее, в том случае, если она собиралась сделать мне какую-то гадость, зарядить пистолет, к примеру, который могла прятать в кармане халата, или сыпануть мне в кофе яду.

Нам обеим было что сделать друг для друга.

Я схватила ее рюкзак и заперлась в ванной комнате, раскрыла его и первое, что я увидела, был паспорт. Синего цвета с золотым гербом, изображающим орла, держащего одной лапой сноп из стрел (если мне память не изменяет, их должно быть ровно тринадцать!), другой — оливковую ветвь…

Американский паспорт!

Плюс кошелек красной лакированной кожи, открыв который, я увидела миллион (во всяком случае, довольно много) кредиток и наличных…

Дрожащими руками я раскрыла паспорт: «Jane Savage». Вот оно что… Девушку звали Джейн Севидж.

Вот она, смотрит на меня с фотографии своими большими темными глазами. У меня от удивления и страха голова закружилась. Как тогда, когда меня пытались убедить, что я вижу перед собой моего мужа, Алекса, мужчину, похожего на американца.

Сколько минут меня не было на террасе? Две или три? Пора было возвращаться. К сожалению, без фотографии отца моего так и не родившегося ребенка.

— Черт… Он где-то в телефоне… — Я вернулась за стол и взялась за чашку. — Знаешь, что я тебе скажу, Лена? Без мужчин жить как-то спокойнее, честно. Ты, главное, не должна зависеть от него эмоционально, понимаешь? Что же касается твоего багажа… А что там у тебя? Купальник, да пара маек с джинсами? Так?

— Ну да…

— Плюнь и размажь! Я дам тебе денег, у меня есть, купишь все новое, и не парься! Я вдова, и мой муж оставил мне кучу денег. Просто помогу тебе от души, и все!

— Ты серьезно? — спросила она, глядя почему-то на мою чашку.

Чудовище Джейн все-таки подсыпала мне туда яду. Вот только зачем? Что им всем от меня нужно? За что? Кому я помешала? Или меня все-таки с кем-то спутали…

— Вполне. Пары тысяч евро тебе хватит?

Она наконец подняла на меня глаза. Не сразу до нее дошел смысл произнесенного мною.

— Сколько-сколько? Да ты что?! Нет-нет! Мне просто на билет нужно, да на такси уже в Москве. Я с мамой живу, она меня встретит…

— Лена?… — Я сделала паузу и внимательно посмотрела ей в глаза. — А ты ничего не хочешь мне сказать?

— В смысле… — она растерянно заморгала глазами. На этот раз она сдержалась и не посмотрела на мою чашку с недопитым кофе.

— Там под окном парень стоит… и не один… Рядом с ним две девушки-блондинки, ну очень похожие на эстонок… Думаю, они пришли по твою душу, как-то выследили тебя…

Она не могла не пойти и не посмотреть, я расставила ей психологическую ловушку. Даже если она их всех придумала (конечно придумала! девушка Джейн с рюкзачком, набитым банкнотами, была независима, как морской ветер!), то хотя бы для виду должна была подойти к окну и взглянуть на эту троицу. А что, если я действительно увидела под окнами каких-то людей?

Просто подойти и сказать, что нет, это не они…

Она покинула террасу буквально на несколько секунд и вернулась на целых шесть секунд после того, как я поменяла чашки местами.

— Знаешь, не знаю, как ты, а я прямо сейчас отправлюсь спать. Ты можешь выбрать, либо последовать моему примеру, я тебе постелю, или бери такси и дуй в аэропорт… Деньги я тебе сейчас принесу…

И я, рискуя своей жизнью, быстро допила кофе, предназначенное моей гостье, сделала шаг в сторону двери и тотчас рухнула, хватаясь за живот, прямо на пол…

А она… Она могла бы и не пить свой (то есть мой) кофе.

Она сделала это машинально, поскольку теперь точно знала, что все сработало, и я взяла в руки именно ту, страшную чашку с отравленным кофе, что подразумевало, что вторая — чистая, без яда. Сделав несколько глотков залпом, она рухнула рядом со мной. После судорог у нее изо рта пошла пена.

Девушка Джейн произвела еще несколько конвульсий и затихла.

Я поднялась и села за стол.

Свежий ветерок с залива шевелил цветы в горшках, салфетки на столе… Я сунула в тостер два ломтика хлеба и придвинула к себе масло.

На этот раз выключить свои мозги, чтобы не думать уже об этом трупе, у меня не получалось.

10

Никогда мне еще не приходилось видеть так много черепов сразу.

Жуткие каменные пещеры были просто завалены побелевшими и словно глиняными круглыми, гладкими черепами, уложенными на аккуратные и плотные ряды костей.

В путеводителе я прочитала: «Кладбище Фонтанелле считается самым таинственным местом в Неаполе. У него длинная и мрачная история. Кладбище устроено в естественных пещерах у подножия холма Матердей. В XVI веке здесь хоронили преступников, жертв чумы, жителей. И только в 1872 году возникла традиция ухода за безымянными черепами. Им давали имена, украшали цветами, молились за усопшего. У входа в пещеру была построена небольшая церковь, посвященная святейшей Богоматери Кармелитов».

Именно здесь, на старинном кладбище Неаполя, я и договорилась о встрече с Аликом.

Я не хотела приглашать его к себе, не хотела, чтобы он испачкался в крови моих проблем. Пусть живет спокойно, пока есть такая возможность. Вот как только меня поймают, схватят, прижмут, уличат, докажут мою вину, вот тогда пусть и вытаскивает меня из очередной передряги. Но пока что пусть он думает, что у меня в голове гоголь-моголь из галлюцинаций и страхов да неприличные желания, бросившие меня в объятия художника Дино.

Когда-нибудь потом он, возможно, узнает о том, что труп американской подданной Джейн Севидж я сбросила, предварительно убедившись в отсутствии соседей с первого этажа, с террасы в палисадник, в густой розарий.

К тому же я очень хорошо представляла себе лицо Алика в момент, когда я стану рассказывать ему о том, как меня попытались убить, но в результате я сама оказалась убийцей, причем жертвой стала молодая американка по имени Джейн.

Не знаю, что могло бы удержать его руку от того, чтобы не покрутить себе пальцем у виска.

— Ну, как, выспалась? — услышала я над самым ухом и чуть не закричала от неожиданности. Алик, появившийся у меня за спиной, испугал меня. — Ну и местечко ты нашла для свидания.

— Алик, это не свидание, просто встретились старые друзья… Ты быстро меня нашел в этих пещерах?

— Если учесть, что я почти бежал, потому что не мог спокойно смотреть на эти черепа и кости, то, можно сказать, что быстро. Мрачное место, ты не находишь? И зачем тебе понадобилось назначать мне встречу именно здесь?

— Открыла туристический журнал на этой странице, подумала, что интересно будет, вот и все.

Я отвечала просто так, чтобы что-то сказать.

На самом деле я думала о том, что влажный и теплый климат Неаполя сейчас медленно, но верно делает свое дело — помогает телу Джейн разлагаться в розарии под моей террасой.

— Ну тогда ладно… Ты, главное, не раскисай, поняла?

Не знаю, зачем он мне это сказал, словно почувствовал, как мне тяжело.

Он шел впереди меня, мы приближались к выходу из пещеры, впереди маячила арка, за которой плескалось солнце.

Наконец показалась площадка, как бы срез будущих (для впервые сюда попавших туристов) пещер, также наполненная рядами черепов, однако на некоторых лежали монеты, и тут же, рядом, стоял маленький столик со светильниками и вазочками с живыми цветами.

Здесь же, под ярким солнцем, находилось маленькое кафе с голубыми столиками, где можно было перевести дух и прийти в себя после довольно изнурительного путешествия по этому царству смерти.

— Нет-нет, мы здесь не останемся, — запротестовал Алик, уводя меня подальше от кладбища. Он тяжело дышал, его белая рубашка стала мокрой под мышками. — Пошли скорее отсюда. Убийственное место!

Ох, Алик, подумала я тогда, ты еще не видел по-настоящему убийственное место!

Конечно, я имела в виду квартиру, в которую мне теперь просто не хотелось возвращаться.

Я вообще не знала, как мне теперь быть и что делать.

Конечно, я должна была съехать с квартиры, позвонить хозяйке и вернуть ей ключи. Но и подставлять эту приятную и добрую женщину мне тоже не хотелось.

Полиция, прибыв на место преступления, превратит жизнь Александры в настоящий ад — начнутся допросы, да и квартиру она потом уже не скоро кому-нибудь сдаст. Еще и соседи, может, конкуренты, распустят слух, что там произошло убийство.

Надо было срочно куда-то деть труп, оттащить его ночью хотя бы просто на дорогу. И сделать это придется мне самой.

Это же я по какому-то дьявольскому сценарию оказалась в эпицентре развивающегося по законам абсурда криминального сюжета.

Чтобы добраться до центра праздничного, туристического и нарядного Неаполя, нам пришлось пройти теснейшими улочками окраины, где жили простые итальянцы.

Здесь все было куда более скромным, даже каменные плиты под ногами были выщерблены, протерты грубой обувью горожан, а вдоль каменных, в некоторых местах облупленных фасадов домов стояли металлические сушилки с бельем. На тротуарах можно было увидеть подобие крохотных кафетериев, где пахло кофе и свежим хлебом. Слышались детские голоса, женские окрики.

Словом, здесь протекала совершенно другая, нетуристическая жизнь со своими заботами и повседневным трудом.

Я поймала себя на мысли, что легко бы променяла свою запутанную и грустную жизнь на удел простой торговки рыбой или лимонами на улице Неаполя, лишь бы только меня оставили в покое, лишь бы не покушались на мою жизнь и свободу.

Я шла, опершись на руку Алика, и с трудом сдерживалась, чтобы не рассказать ему о том, что меня сегодня утром чуть не отравили. И что это просто чудо какое-то, что я осталась жива.

Думала ли я о том, что все то, что произошло со мной утром, были галлюцинации?

Да, думала.

Уж слишком неестественно, неправдоподобно выглядело это «убийство-самоубийство» Джейн.

Мы вышли на залитую солнцем набережную, выбрали кафе с белыми полотняными зонтами, Алик усадил меня и, сев напротив, словно приготовился к долгому и серьезному разговору.

— Зоя, мы должны уехать отсюда, слышишь? Прямо сегодня. Согласен, я наговорил тебе разных глупостей, даже предложил тебе брак со мной, но с одной-единственной целью, повторяю, уберечь тебя, спасти, если хочешь.

— Возможно, ты и прав, но тогда объясни, что мне грозит? И что здесь, в Неаполе, со мной вообще происходит? Кто все эти люди, которым от меня что-то нужно? Алик, ты когда-нибудь задумывался, как поступил бы Алекс, будь он жив и оказавшись здесь сегодня?

— Я не спорю, он бы действовал… И конечно, он сразу поверил бы всему, что ты бы ему рассказала. Думаю, он изначально, сразу же отправился бы в этот отель, будь он неладен, нашел бы этого «американца», как ты его называешь, да и оторвал бы ему башку! Я понимаю, что ты хочешь мне сказать. Что я — не Алекс, что я не могу вот так разруливать трудные ситуации, возможно, я трусоват и вообще слаб. Но я искренне желаю тебе только добра. Прошу тебя, поедем домой, в Москву, там мы зарегистрируем брак и будем жить вместе. Как друзья, я на большее и не претендую! Да и глупо было бы, я же знаю, что ты по-прежнему любишь своего Алекса. Ты вон даже сюда прилетела, потому что увидела парня, который якобы похож на него… Провела с ним ночь.

Последние слова он произнес совсем тихо, словно боясь моей реакции.

Я скатала шарик из салфетки и пульнула Алику прямо в лоб.

— Не смей лезть в мою личную жизнь, ясно?

— Так ты поедешь со мной домой?

— Мне нужно закончить здесь кое-какие дела, потом, может быть, и поеду. Я сообщу тебе, когда буду готова.

— Но тогда уже может будет поздно! — в каком-то отчаянии воскликнул Алик. — Ты же сама видишь, за тобой охотятся!

— Так значит, ты мне поверил?

— А что мне еще остается делать? Я же вижу, ты нормальная… Я хочу сказать, что вполне допускаю, что тебя действительно встречали в аэропорту… И всему этому я нахожу только одно объяснение — тебя точно с кем-то перепутали!

— А я о чем тебе твержу?! Конечно! Скажи, а если бы тебя приняли за кого-то другого и попытались бы либо свести с ума, либо убить, ты как бы себя повел? Просто сел на самолет и улетел?

— Не знаю… Не могу тебе сказать.

— Зато я знаю. Сбежал бы. А вот Алекс был не такой, понятно? И не обижайся…

Слезы просто пробили меня. Насквозь. Внутри, в груди, все заклокотало, а зубы застучали.

Что вообще со мной происходит? Как я оказалась здесь? Зачем Лада показала мне это видео? Как получилось, что я приняла Дино за Алекса? А что, если это с самого начала все было спрограммировано? И Лада была первым звеном в цепочке событий в этом плане?

Но тогда логично было бы предположить, что ее либо подкупили, чтобы она притащилась ко мне тем утром с рецептом лимонного кекса, либо… либо она с самого начала была кем-то нанята, чтобы следить за мной, чтобы часто бывать в моем доме… И так в течение многих лет? Сколько я уже живу в своем доме, больше десяти лет?

Алекса нет семь лет, они с мужем купили дом по соседству примерно за год или два до того, как я переехала туда из Москвы.

Нет-нет, Лада просто домохозяйка, к тому же полная дура. Она не могла участвовать во всем этом маскараде, абсурде.

Механизм сдвинулся с мертвой точки ровно тогда, когда я приехала в Неаполь или купила билет в Италию.

Сразу же после этого меня встретили в аэропорту, потом туда же прилетел спаситель Алик… А в первый же день я встретила Дино.

— Послушай, Алик, — сказала я после того, как официант принес нам по чашке кофе и булочки с кремом. — А что, если связаться с этими людьми, вот прямо дать себя взять за руку с тем, чтобы спросить у них, что им от меня нужно?

Но сказав это, я тотчас вспомнила чашку с отравленным кофе, который я просто чудом не выпила.

— Алик, ты действительно веришь мне?

Он подсмотрел на меня, пожал плечами и засунул в рот половину булочки, вымазав губы кремом.

— Ну да! — промычал он, вращая глазами. — А что еще остается делать-то? Это поначалу я думал, что у тебя крышу сорвало…

— Ее звали Джейн… — прошептала я тихо имя случайно убитой мною девушки-американки. — Думаю, что теперь, Алик, когда ты каким-то невероятным образом все-таки поверил в то, что я в своем уме и что просто попала в нехорошую историю, я могу рассказать тебе о том, как чудесно я встретила сегодняшнее утро…

11

Когда я закончила рассказывать, Алик уже сидел, взявшись за голову.

— Боюсь даже предложить попросить тебя помочь мне перетащить тело из палисадника на проезжую часть дороги… — произнесла я, сама морщась, словно от боли. — Алло, гараж! Ты чего? Почему ты не радуешься тому, что я осталась жива?

Он наконец откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и теперь смотрел на меня с выражением ужаса на лице.

Мне показалось, что он снова не поверил мне.

— Так, — вдруг встрепенулся он. — Давай вставай и поехали уже в аэропорт, пока тебя действительно здесь не убили. Вообще не понимаю, что здесь происходит и что им всем от тебя нужно?!

— Ладно, я поеду. Но что делать с трупом Джейн?

— Да ничего, твою же мать! — сорвался Алик, размахивая руками, да так, что на него начали оглядываться посетители кафе. — Какое тебе дело до этого трупа? Те, кто ее послал, сами ее разыщут. Они же знают, где ты остановилась, иначе не подослали бы ее именно туда! Я же предупреждал тебя, чтобы ты была осторожна и никому не доверяла! Зачем ты потащила ее к себе домой? Как тебе это только в голову пришло, и это после того, как с тобой произошло столько всего странного и опасного! У тебя, что, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения?

Я не стала ему ничего объяснять о женской солидарности, все равно бы не понял. К тому же ведь он был совершенно прав! Но кто бы мог подумать, что девушка, так чисто говорящая на русском и так отчаянно и натурально плачущая в трубку, была иностранкой, подосланной ко мне, чтобы меня отравить?

— Ладно, поедем. Вещи-то я свои забрать могу?

— Да какие еще вещи? Документы с тобой? Деньги там, карточки?…

— Да, вот в сумке, — я похлопала по своей небольшой полотняной сумке, с которой никогда не расставалась.

— Ну и все! Что ты там оставила, на квартире? Пару футболок да купальник?

Я улыбнулась — Алик почти в точности повторил мои слова, обращенные к Джейн, которую я буквально несколько часов тому назад уговаривала забыть про оставленные в дешевом отеле вещи.

— Сарафаны, юбки блузки, косметика… Но ты прав, когда речь идет о безопасности, бог с ними, с сарафанами… Ну что, поехали?

— Да. Умница. Молодец, что согласилась. Сейчас заплачу за завтрак…

— Да ты просто оставь деньги, и все…

— Да, конечно…

Алик достал из кармана джинсов портмоне, двадцать евро оставил на столике.

— Минуту, сейчас зайду в туалет, умоюсь, да руки вымою, весь в креме, как поросенок… Тебе в туалет не надо?

— Нет.

Он ушел, а я допила свой кофе и почувствовала себя намного спокойнее.

Ну действительно, какое мне дело до моей хозяйки?

Я заплатила ей вперед, разве что ключи не оставила. Но это же не проблема. К тому же, когда труп Джейн обнаружат, и даже если сама Александра свяжет мое исчезновение (без багажа) со смертью девушки (а она свяжет, потому что рюкзак Джейн она очень скоро обнаружит в своей квартире!), она вряд ли сообщит об этом полиции.

Скорее всего, подкинет документы Джейн в полицейский участок просто по доброте душевной, чтобы труп идентифицировали, денежки ее возьмет и затаится сама, как мышка.

Скажет, если ее спросят, что ни разу ее не видела, да и про меня будет помалкивать. Так что вряд ли у нее будут такие уж крупные неприятности.

Думаю, что у нее хватит ума прибраться в квартире и уничтожить следы моего присутствия, да и от вещей моих постарается избавиться. А мне в моей ситуации надо бы подумать прежде всего о себе — как ни крути, но это мой труп должны были обнаружить в квартире Александры.

Вот так рассуждая, я подумала о том, что неплохо было бы, конечно, навестить Дино, но Алик не позволит.

Вспоминая Дино, я испытывала чувство стыда, словно, обознавшись, отдалась первому встречному.

Хотя почему «словно»?

Ведь именно так все и произошло.

Алика что-то долго не было. Официанты спокойно работали, доставляя блюда на столики и унося на больших подносах грязную посуду. Напротив кафе, на большом каменном валуне, сидела крупная чайка, а рядом с ней на тротуаре спала, вытянувшись, большая белая кошка.

Я взяла сумку и, махнув рукой официанту и показав на лежащие возле чашки деньги, вышла из-за стола и направилась к стеклянным дверям, ведущим внутрь кафе. Где-то там, за баром, должен был находиться туалет.

Я прошла через пустой зал со столиками, накрытыми словно для какого-то торжества, обогнула нарядную и украшенную цветами барную стойку с молодым улыбающимся черноглазым барменом и, жестом спросив, туда ли я иду (он сразу понял, куда мне нужно), прошла по узкому коридорчику до двери с нужной табличкой.

Войдя туда, я увидела две двери — мужской и женский туалет.

Оба помещения были пусты. Алика нигде не было.

Я вышла и оглянулась.

Можно было вернуться и снова мимо бара выйти на террасу кафе, где мы завтракали, а можно было пройти дальше по коридору, вглубь, туда, где, возможно, находились подсобные помещения, но не кухня, потому что кухня располагалась в другой стороне кафе.

Мысль о том, что Алик бросил меня, я отгоняла всеми силами.

Зачем ему было тогда следить за мной и уговаривать вернуться в Москву, ему достаточно было просто самому сесть на самолет и улететь домой.

Хотя еще до завтрака он не знал о том, что меня хотели убить. Вдруг он испугался, понял, что ему опасно просто находиться рядом со мной, и решил сбежать? Но это было бы так не похоже на моего друга Алика!

В самом коридорчике было темно, но впереди я увидела зеленый свет и вскоре поняла, что выйду в маленький садик. И вот там, на ступени перед небольшим старым круглым мраморным фонтанчиком, мирно журчащим в тени пышного куста жасмина, я увидела лежащего в неестественной позе Алика.

Кругом не было ни души.

Я подбежала к нему и увидела, что голова его разбита — на затылке дыра, из которой сочилась темная кровь.

Глаза моего друга были прикрыты. Он был мертв.

— Алик…

Я села рядом с ним на ступеньку и положила его кудрявую, еще теплую голову к себе на колени, не боясь выпачкаться кровью.

Я плакала, и слезы мои капали на бледное мертвое лицо моего друга.

Откуда-то из глубины кафе доносились голоса, гудели вытяжка и кондиционер, журчала вода в фонтане, а на моих коленях остывала голова Алика.

Я представила себе, как возвращаюсь в кафе, подхожу к бармену и говорю ему, что там, в той стороне, случилось что-то ужасное. Я буду жестикулировать, и он рано или поздно поймет, что надо следовать за мной.

Когда он увидит труп Алика, начнется суматоха, кафе, скорее всего, закроют, вызовут полицию, и первым человеком, на которого упадет подозрение, буду я.

Официант подтвердит, что это именно я завтракала с этим человеком, что мы сидели за одним столиком и что тот господин сильно нервничал, держался за голову, как если бы ему рассказали нечто такое, что заставило его сильно переживать…

Да, будут допрашивать абсолютно всех, кто находился в это время в кафе. Меня же будут допрашивать с помощью приглашенного переводчика, и тот со скучающим видом станет переводить мне идиотские вопросы следователя. Как вас зовут? Когда вы прибыли в Неаполь и с какой целью? Знакомы ли вы с этим господином? Какие отношения связывали вас с господином Аликом Банком? О чем вы разговаривали с ним во время завтрака? Где вы остановились? Почему не проживали в отеле таком-то? Почему не позвонили своему гиду, который должен был встретить вас в аэропорту? А это не вы ли, случаем, провели свой первый день в Неаполе в обществе господина такого-то («американца»)? Кем он вам приходится? За что вы его убили?

«Прости, Алик!» — прошептала я, поцеловала его еще теплый лоб, осторожно опустила его голову на мраморную ступень, встала, выпотрошила все его карманы, переложив все, что в них было, в свою сумку, и бросилась в кусты. Остановилась, решив, что нельзя вот так оставлять моего бедного мертвого друга одного, крикнула, что было силы, затем еще три раза, чтобы привлечь внимание находящихся поблизости людей, затем перемахнула через невысокую, сложенную из желтоватых камней стену и выбралась на тихую безлюдную улочку, где сразу же спряталась в тени и осмотрела свою одежду.

Моя белая батистовая рубашка вся была в крови Алика, да и джинсы тоже. Увидев неподалеку от того места, где я стояла, сушилку с бельем, я приблизилась к ней, сорвала с прутьев джинсовые белые шорты, черную майку и, не помня себя от страха, толкнула выкрашенную в голубой цвет старую дверь, за которой, скорее всего, и находилась квартира, где еще утром хозяйка вытаскивала из стиральной машинки выстиранные вещи.

Я оказалась в темном коридорчике, где крепко пахло сигаретным дымом и кофе.

Из-за двери, верхняя половина которой была стеклянная, с кружевной белой занавеской, не позволявшей заглянуть внутрь дома, раздавались женские голоса. Судя по всему, там, на кухне, две пожилые женщины, может быть, соседки, пили кофе и курили, обсуждали свои дела.

Я быстро сорвала с себя одежду, надела шорты, которые оказались мне слегка велики и вообще мужские (!), майку и, свернув свои окровавленные вещи рулоном, сунула куда-то в темный угол коридора.

Тихо открыла дверь и вышла на улицу. Она по-прежнему была пустой, и увидеть меня и все мои действия могли лишь те, кто находился в это время в доме напротив, у окна.

Это мог быть какой-нибудь старик, для которого весь мир сосредоточился в этом, ограниченном оконной рамой, куске городского пейзажа, женщина, курящая возле раскрытого окна в ожидании, когда сварятся спагетти, ребенок, сидящий на подоконнике и грызущий печенье…

Такими мне виделись жители этих домов.

Я точно знала, куда идти, быстро сориентировалась, петляя по узким улочкам, и надеялась на то, что успею застать Дино дома.

Если же дверь окажется запертой, тогда я поднимусь и постараюсь проникнуть в дом, который снимал Алик. Мне необходимо было где-то укрыться и подумать, что делать дальше.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что за нами следили. И Алика убили из-за меня. Устранили человека, который мог увезти меня, скажем, в аэропорт. Он мог помешать им убить меня. Но тогда почему же не убили там, в этом кафе, именно меня? Что случилось бы, если бы я отправилась в туалет вместе с Аликом? Возможно, пока он был в кабинке, напали бы на меня. Или?

Скорее всего, когда именно я находилась в женской кабинке, когда Алика поблизости, естественно, не могло быть, напали бы на меня, ударили бы меня по голове, размозжили бы ее…

Получается, что Алик своим присутствием спас меня или хотя бы подарил мне несколько оставшихся часов жизни — ясно же, что кто-то поставил своей целью убить меня.

Оставалось пройти еще метров пятьсот до дома Дино, по лицу моему катился пот, я слизывала его с губ, волосы хлестали по лицу, сердце готово было остановиться, и я спрашивала себя, неужели и сейчас за мной следят? Но кто?

Я постоянно оборачивалась и никого не видела! Дом Дино, дом Алика… Если за мной следили все эти дни, значит, эти адреса им, убийцам, известны! И почему это американцы? Ведь Джейн — гражданка Штатов!

Я подбежала к двери дома Дино и позвонила. Замерла, прислушиваясь к тишине.

Я слышала курлыканье голубей на крыше, доносящиеся откуда-то издалека женские голоса и смех, шум автомобилей на соседней улице, кажущийся призрачным звук колоколов, но за дверью, где находилось украшенное цветами патио Дино, было тихо.

Я буквально сползла по стенке, сев на каменные ступени крыльца и опустила голову, боясь увидеть возникшего внезапно, материализовавшегося из воздуха убийцу, боясь встретиться с ним взглядом.

Неужели вот сейчас, здесь, рядом с домом, в котором я провела целую ночь в объятиях своих воспоминаний, я и закончу свою жизнь? Неужели мой приезд оказался для меня фатальной ошибкой?

Дверь открылась, меня подхватили чьи-то сильные руки и втащили в глубь двора.

12

Голубое небо опрокинулось надо мной и замерло солнечным слепящим овалом, отразившись в моих глазах.

Я услышала громкий звук захлопывающейся двери, затем скрежет ключа в замке и эхо удаляющихся шагов. И все, стало вдруг тихо.

Я лежала на каменном полу патио, на боку, свисающая гирлянда розовой пеларгонии щекотала мне нос.

Что это было? Кто втащил меня сюда и запер?

Я поднялась, потирая ушибленное бедро.

Кто-то отшвырнул меня, чтобы выскочить самому и запереть меня. Но это был не Дино.

Это был кто-то другой, чужой, и от этого человека активно пахло чесноком. Возможно, и Дино, готовя себе ужин, посыпал жареные баклажаны чесноком, как это делал Алекс, но здесь был тяжелый густой запах чеснока, смешанного с табаком, и какого-то незнакомого мне парфюма.

Хотя излишне было вообще зацикливаться на запахе, если я точно знала, что Дино никогда бы так не поступил со мной.

Он был нежен и благороден.

К тому же будь он дома, то с радостью распахнул бы мне дверь, чтобы впустить меня в свою жизнь хотя бы на несколько часов. И неважно, что бы он при этом подумал обо мне. Вряд ли он понял что-нибудь про его схожесть с Алексом, он просто принял меня, как жаждущую любви женщину, приютил на своем плече, приголубил и сам недолго полюбил.

Возможно, в тот вечер, когда я увязалась за ним, и он также нуждался в тепле, нежности.

Кто знает, может быть, и этот неаполитанский художник был одинок да только боялся признаться себе в этом, а потому делил это свое одиночество с живописью, своими картинами? Откуда такой вывод?

Просто в его доме, в его мастерской я не нашла ни одной вещи, ни одной мелочи, которая могла бы принадлежать женщине.

Присев на каменную скамейку, уже успевшую нагреться солнцем, я осмотрелась. Зачем меня здесь заперли?

Я посмотрела на дверь, ведущую в дом. Пыталась рассуждать здраво.

Если бы те, кто запер меня здесь, хотели меня убить, то сделали бы это в два счета.

Один сокрушающий удар по голове — и у меня в черепе появилась бы такая же дыра, как и у бедного Алика. Надо сказать, что прошло слишком мало времени с тех пор, как его не стало, а потому я пока еще не могла осознать эту грандиозную для меня потерю!

Однако меня просто заперли. Значит, я могла кому-то еще пригодиться. Вопрос — зачем? Кому из этих преступников я могла бы понадобиться?

Просто захотели, чтобы я какое-то время посидела и никому не мешала, или, наоборот, меня спрятали от того, кто мог бы мне угрожать. Схема простая и страшная одновременно.

И кому это, интересно, насолила другая Зоя Валентинова, досье которой с легкой детской непосредственностью перепутал «американец», упомянув в разговоре моего покойного мужа?

Дверь оказалась открытой, и я вошла в дом.

Опущенные жалюзи сделали все комнаты оранжевыми. Я принялась комната за комнатой обследовать дом.

Дино явно не бедствовал, об этом свидетельствовала красивая мебель, старинные вазы, даже гобелены в спальне! Что же касается его таланта как художника, то я, человек, не очень-то хорошо разбирающийся в искусстве, нашла тем не менее, что он обладает собственным стилем, почерком.

Все его работы были словно наполнены воздухом, синевой, бирюзой, всеми оттенками голубого, какими-то фантастическими, волшебными облаками и предполагали душу свободную, широкую, стремление к полету.

Вряд ли его полотна, выполненные масляными красками или мягкими пастелями, можно было назвать реалистическими. Напротив, это были сложные и очень красивые фантазийные работы, и я некоторое время просто стояла перед ними и рассматривала, пытаясь понять настроение художника в момент, когда он творил, но почему-то никак не могла связать этот процесс непосредственно с Дино.

Странное это было чувство: я, забыв на время обо всех своих опасностях, почувствовала себя словно под защитой этих полотен. Я напитывалась этой красотой, которая придавала мне новые силы и желание остановиться на время, задуматься о том, что такое вообще искусство и почему оно так действует на человека.

Ведь еще недавно я была на волосок от смерти, мне бы думать только об этом, плакать и рыдать, искать пути спасения или оплакивать Алика, а я вместо этого стояла, завороженная, перед картиной, всматривалась в переплетения голубых и сиреневых линий, бирюзовых пятен, пронизанных оранжевым блеском солнца, и чувствовала, как сама жизнь вливается в меня, освещая и делая ничтожными все мои страхи.

Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как меня заперли в доме Дино, но, очнувшись, я обнаружила себя на кухне, перед большим, лимонного цвета, огромным холодильником.

Я не удивилась бы, если бы, открыв, увидела там одни лимоны. Ведь в Неаполе лимоны и апельсины растут прямо на улице!

До меня постепенно начало доходить, что я, приехав в Неаполь, ничего, кроме Замка Яйца, да кладбища с черепами и не видела!

Отель «Гранд-Везувий» не в счет, туда я вообще попала по драматическому стечению обстоятельств. А ведь рекламный проспект, который я купила еще в Москве, собираясь сюда, сулил мне много зрелищ и впечатлений.

Так, к примеру, я планировала (между свиданиями со своим «двойником») в дневные часы, само собой, осмотреть многочисленные церкви Неаполя, которых едва ли не столько, сколько в самом Риме!

Причем некоторые были расписаны известными художниками, такими, как Караваджо и его учениками. Просмотрела (прошляпила, что называется) и главную церковь этого прекрасного города — собор Святого Януария, покровителя Неаполя…

А что, если все-таки мне удастся выбраться отсюда, из этого дома, как-нибудь замаскироваться, чтобы меня никто из тех, кто за мной охотится, не узнал, да и отправиться на прогулку уже совершенно в другом качестве, просто как туристки? И только подумав об этом, я словно услышала голос Алика, строго-настрого запрещающего мне подобные легкомысленные выходки — в аэропорт, немедленно, в Москву, домой!

Однако в холодильнике помимо лимонов я обнаружила ветчину, помидоры-черри, пять видов сыров, колбасу, молоко и много разных соусов.

Нетрудно было найти в кухонных шкафчиках и кофе, сахар, хлеб. Решив подкрепиться, я устроила себе настоящий пир.

Однако особого наслаждения едой я все равно не получила, я ела, глотая слезы и грустя по моему другу Алику Банку. И когда еще обнаружат его тело? И куда его поместят? Что с ним будет, где его похоронят? И когда вспомнила, как он предложил мне пожениться, причем упомянул что-то там про наследство, мне и вовсе стало тяжело.

Неужели человек предчувствует свою смерть? Но как? Почему?

Вернувшись в Москву, мне некому будет даже рассказать обо всем, что произошло с нами здесь, в этом прекрасном и пахнущем лимонами городе! Уж Ладе-то я точно ничего не расскажу, разве что о каких-то достопримечательностях. Ну, может, привезу ей в подарок бутылку лимончелло.

После обеда я вымыла посуду, прибралась и отправилась в спальню, туда, где не так давно пыталась представить себя в объятиях моего Алекса.

Я устроилась на мягких подушках, укрылась простыней и закрыла глаза. Но уснуть сразу не получалось. Я рассматривала сквозь ресницы белый гофрированный элегантный абажур ночной лампы, его медную ножку и фарфоровую, в розочках, кнопку, стакан с остатками воды, блокнот на пружинке…

И вдруг меня словно приподняло с постели, я села, с бухающим в груди сердцем глядя на прикроватную тумбочку, словно на ней свернулась ядовитая змея…

Зажмурившись, я открыла глаза и снова зажмурилась. Но видение не исчезало!

На блокноте лежала маленькая жестяная коробочка с нарисованной на ней маленькой розой. Это была моя коробочка, которую я купила сто лет тому назад на блошином рынке и в которой носила в сумочке таблетки от головной боли.

Однако с момента моего замужества она принадлежала Алексу, и он хранил в ней маленькие красные таблетки! Те самые…

Когда я протягивала к коробочке руку, она дрожала. Да и вообще я уже не владела собой! Это было просто невероятно!

Да, Дино был похож на моего мужа, это факт, как бы ни пытался переубедить меня в этом Алик. И дело даже не в том, что Дино был художником. Каждый человек может после какой-нибудь психологической встряски пробудить в себе талант, разные истории случаются в жизни. Но вот чтобы в доме Дино я нашла легендарную (!) жестяную коробочку с розой, мою коробочку — вот это уже был настоящий знак, и тот, кто подложил ее сюда (или просто оставил), знал, что делает. Знал, что я ее узнаю, что возьму в руки.

Я открыла коробочку и увидела там три маленькие красные таблетки. Что это было? Предложение?

Я захлопнула коробочку и вернулась в постель. Укрылась с головой.

Мне казалось, что я теперь вообще никогда не усну, настолько много мыслей роилось в моей голове.

Кто такой Дино? Брат-близнец? Или Алекс? Знал ли о нем Алик? И если знал, то почему делал все возможное, чтобы убедить меня в том, что я связалась с совершенно посторонним человеком? Зачем? В чем смысл?

Жалко, что я никогда этого уже не узнаю…

Вероятно, я моментально уснула. Моему мозгу требовался отдых.

Проснулась я с тяжелой головой. Приняла душ, два раза вымыла голову, словно таким образом можно было промыть свои запутавшиеся в мыслях мозги. Закутавшись в длинный и тяжелый махровый халат Дино, я сварила себе кофе, вышла в патио, устроилась на каменной скамье, подложив под себя пухлую мягкую подушку, и решила попробовать отключить свои мозги. Напрочь.

Я отхлебывала горячий ароматный кофе, разглядывала вьющиеся пеларгонии, причудливые заросли дикого винограда, увивавшего стену, затем, задрав голову, рассматривала высокое голубое, без единого облачка, небо.

За высокой каменной стеной гудел город, толпами ходили прохожие, раздавались звонки велосипедов, рокот мотороллеров, звон колоколов, смех, мелодии телефонных сигналов, там была жизнь, а здесь, где сидела я в обнимку с чашкой кофе, вселенная дала трещину, куда вытекло сломанное, с большими временными и пространственными ошибками, измерение, закинувшее в этот дом красные волшебные таблетки Алекса…

Я несколько раз пыталась торкнуться в запертую дверь, отделявшую патио от шумной улицы. Она была заперта.

Никто-то не собирался меня выпускать. Что ж, побуду здесь.

Я вернулась на кухню, открыла бутылку лимончелло, плеснула себе в красивый, красного стекла, бокал, сделала несколько глотков. Было очень вкусно.

Потом, выпив почти целый бокал, решила наконец переодеться.

Поскольку свою одежду, напитанную кровью Алика, я оставила в доме, где еще долго будут вспоминать (ругая туристов) пропавшие белые шорты и черную майку, я решила надеть на себя вещи Дино.

Нашла снова белые, но на этот раз длинные, почти по колено, широкие шорты, длинную белую льняную рубаху с голубым воротом. Подобрав волосы, надела на голову мужскую белую бейсболку. Нашла несколько солнцезащитных мужских, разумеется, очков, выбрала самые большие, черные, прямоугольные, вполлица. Взглянула в этом прикиде на себя в зеркало.

Что ж, очень даже ничего.

Без волос, с закрытым лицом, да еще и в балахонистой, великоватой одежде, решила я, меня точно никто не узнает.

Сумерки сделали даже воздух в патио каким-то синим, нереальным.

Я догадалась включить стеклянные светильники, украшавшие две противоположных каменных стены, и тотчас зелень растений заиграла изумрудными бликами. Как же там было красиво!

Вот говорят, что время лечит.

Может, когда-то и лечит, но у меня в то время были особые отношения со временем — воспоминания, помноженные на часы, дали скверный результат: перед глазами, сменяя друг друга, замелькали цветные слайды кошмаров!

Труп Джейн Севидж, мертвый «американец», окровавленная голова Алика… Кто будет разгребать все эти преступления? Кто распутает клубок убийств? И кто за всем этим стоит?

Я так разволновалась, что мне стало холодно.

Выключила фонари и вернулась в дом, взяла с кресла в гостиной плед и забралась с ним на кровать, легла, укрылась и замерла, прислушиваясь к звукам за стеной.

Город притих. Сейчас вечерняя жизнь текла лишь на набережной, в кафе и ресторанах — туристы отдыхали, делились впечатлениями, отдавали дань итальянской кухне.

Жители Неаполя занимались своими обычными делами. Лавочники закрывали свои магазинчики, подсчитывая выручку. Хозяйки накрывали стол к ужину, наверняка это была паста — макароны с сыром или соусом.

В каждом доме, представляла я, пахло базиликом, чесноком, оливковым маслом. Кто-то после ужина уже расположился перед телевизором, покуривая сигарету. Дети, покончив с ужином, играли в свои компьютерные игры. Женщины, прибравшись в кухне после ужина, принимали душ после долгого, наполненного заботами дня, занимались собой или тоже смотрели какое-нибудь вечернее телешоу. И только одна русская женщина, причем немолодая, сидела (вернее, лежала) взаперти в чужом доме и продолжала упорно играть в прятки со своими фантазиями и воображением.

…Я проснулась и поняла, что вокруг темно, хотя помнила, что нарочно оставила включенной ночную лампу на прикроватной тумбочке.

Плотные полотняные жалюзи делали темноту спальни особенно густой, непроницаемой.

Я забеспокоилась, пошевелилась под пледом, высунула руку, чтобы нащупать выключатель лампы, но тотчас коснулась какой-то невидимой, твердой преграды, на ощупь похожей на тело.

Я собралась уже было закричать, потому что мгновенно мой организм отреагировал шевелением волос в области темени и спазмом в горле, как мне прикрыли рот, и в ухо шепнули:

— Тихо, Зоя, это я.

Тотчас вспыхнул свет, и я увидела Дино. Но с лицом и улыбкой Алекса.

Вот что сделала всего лишь одна фраза, произнесенная на чисто русском языке. Да и голос, в котором я еще недавно сомневалась, словно успела за семь лет позабыть его звучание, принадлежал Алексу.

Я онемела.

Хотела что-то сказать, спросить, но мне рот словно запечатали.

Я смотрела широко распахнутыми глазами в глаза Алекса и чувствовала, как они медленно наполняются слезами.

— Это я, не сомневайся.

Наконец я выдохнула, глотнула воздуха и закашлялась. Речь вернулась ко мне. Но только вместо упреков, типа «как ты мог» и «куда ты делся», «почему не сказал мне о том, что жив», я прошептала, прижимаясь к нему:

— Как же я рада…

— Зоя, милая, — я чувствовала его поцелуи на своей макушке, ровно в том месте, где недавно волосы мои, что называется, стояли дыбом. — Ни о чем не спрашивай. Просто уезжай, и все, поняла? Все очень серьезно.

— Кто эти люди? Что им от меня надо было? — Вопрос сам сорвался с языка.

— Не могу тебе ничего сказать, кроме одного — тебе больше здесь ничего не грозит, понимаешь? Ты просто отсюда поезжай в аэропорт и улетай в Москву.

— А ты?

— Меня ты должна забыть. Это главное условие, и больше я ничего не могу тебе сказать. Все, повторяю, слишком серьезно.

— Но если ты любишь меня, то почему не позвал меня сюда раньше? Что тебе стоило позвонить мне и сказать, что ты живешь в Неаполе? Ты потерял память или? Что с тобой случилось? Что-то нехорошее, да?

— Я понимаю, как тебе тяжело, милая, и все, что с тобой произошло, и твой приезд сюда — невероятная, фантастическая случайность… Ты не должна была встретиться со мной, нет…

В какой-то миг я подумала, что это не Алекс. Как мог мой Алекс говорить мне такие ужасные слова? Как он мог не хотеть увидеть меня все эти годы?

— Ладно… — я нервно махнула рукой, сквозь слезы собираясь произнести нашу с ним фразу, чтобы в очередной раз проверить, он ли это, — … ни слова о…

— …драконах, — произнес он пароль, целуя меня в губы. — Не проверяй, это я, твой Алекс.

— Скажи, все это связано с твоей научной деятельностью? — Я и не поняла, как сумела выговорить эту корявую фразу, вложив в нее все вопросы сразу.

— Да. Зоя, дорогая, ты должна знать — чтобы мы оба были живы, ты должна уехать. И быть сильной, слышишь, очень сильной. И жить, жить дальше. — Голос его дрогнул.

— Но мы когда-нибудь встретимся с тобой? Только скажи, я могу надеяться?

Я вцепилась в него мертвой хваткой, понимая, что вижу перед собой все же не призрак, а живого, настоящего, хотя и слегка потрепанного жизнью Алекса.

Да, он изменился, стал немного другим, но все равно — не чужим, нет!

Вместо ответа он принялся жадно целовать меня, и его страсть была какой-то болезненной, нервной, на грани истерики, я даже испугалась, что он своими долгими мучительными поцелуями перекроет мне воздух.

Я, задыхаясь, отвечала на его поцелуи и, пытаясь раствориться в его объятиях, все равно чувствовала, как меня лихорадит, как стучат мои зубы. И в эту ночь он, Алекс-Дино, был уже другим, не таким робким и осторожным, как в нашу первую ночь в Неаполе, его любовь была стихийная, звериная, даже грубая, и было в этом что-то невыразимо грустное, прощальное.

Думаю, он тоже плакал, хотя я и не видела его слез, но их вкус был похож на вкус моих собственных слез.

Мой муж был великим человеком, ученым, подумала я тогда, и та его жизнь, что начиналась за нашей с ним любовью, была полна тайн, великих секретов и касалась не одного миллиона человеческих жизней. И если он сказал, что мне надо вернуться в Москву и быть сильной, это могло означать только одно — он уже давно не принадлежит себе, а потому я должна научиться жить сама.

Чем я, собственно говоря, и занималась после его так называемой смерти. Так почему же мне не радоваться тому, что он остался жив после той катастрофы или того спектакля, режиссером которого были, скорее всего, спецслужбы?

Под утро, когда мы, опустошенные, уставшие, но так и не посмевшие пустить друг в друга корни, поскольку были обречены на разлуку, приходили в себя, и я дремала на его плече, он вдруг сказал:

— Алика отвезут в Москву и там похоронят. Об этом не беспокойся, — произнес он убитым голосом, как человек, уже научившийся терять.

Я хотела по инерции спросить его, кто и за что его убил, и кто такая Джейн или тот «американец», но он, предвосхищая мои вопросы, нежно и властно прикрыл мой рот ладонью.

Я заплакала, он меня обнял, прижал к себе.

— Ну хоть на один вопрос ответь: существует ли еще одна «Зоя Валентинова» или все это… по мою душу?…

— По нашу душу, — он приподнял мою голову, посмотрел на меня таким глубоким взглядом, словно желая запомнить меня навсегда, и поцеловал. — Ты должна исчезнуть как можно скорее. И не думай обо мне. Просто забудь, и все. Тебе надо жить дальше.

Вспыхнула лампа.

Алекс, обнаженный, расчесав пальцами влажные кудри и убрав их с лица, сел, рассматривая меня с нежностью.

— Ты нисколько не изменилась, такая же красивая… Только глаза печальные.

Он провел рукой по моей щеке, губам.

Затем, не глядя, взял со столика коробочку с таблетками, достал две — одну протянул мне, другую положил себе в рот.

Сердце мое затрепетало, иначе и не скажешь, тело мое покрылось мурашками, я задышала часто-часто.

Мы легко поднялись с постели, Алекс набросил на себя рубашку, надел шорты, я тоже последовала его примеру, оделась, предполагая, что мы выйдем в садик, где прохладно и морской ветерок может сквозняком прошить наши разгоряченные тела.

Мы, как в той нашей счастливой жизни, взявшись за руки, вышли во двор.

После темени закрытых жалюзи комнат садик показался нам лиловым, лишь листья растений кое-где были выпачканы серебром лунных пятен.

Мы встали спиной к дому, лицом к невидимому морю, к той стене, за которой простиралась набережная, — плечо к плечу.

Слабая электрическая волна, исходящая от Алекса, заставила мое тело содрогнуться, сдвинуться с места, еще мгновение, и я почувствовала невероятную легкость во всем теле. Луна над головой словно притягивала меня к себе, и я, подняв голову, улыбнулась.

Толчок, и я почувствовала, как босые ступни мои оторвались от каменных плит, и мы (я, едва отставая от взмывающего вверх Алекса) приподнялись над землей.

Алекс крепко держал меня за руку, так крепко, до боли.

Его бедро слегка толкнуло меня вправо, я начала крениться, затем мы завертелись и чуть не рухнули на широкую каменную стену, увитую черно-лиловым кружевом дикого винограда.

Еще один вираж в воздухе, голова моя закружилась, волосы, еще мгновенье назад летящие по воздуху, легли мне на плечи, и Алекс, мягко опустив меня на землю, сам взмыл, перенесся через стену и исчез в темноте…

Я стояла посреди садика, прямо на глазах светлеющего от светлого утреннего неба, и не могла пошевелиться. Действие таблетки прекратилось, и я осталась одна. Снова одна.

Что это было? Наваждение? Сон? Я стала лунатиком?

Я бросилась в дом, по пути включая везде свет, ворвалась в спальню — его подушка была смята! Я пощупала ее — может, мне показалось, конечно, но она была еще теплой. Понюхала — пахло его волосами, его телом, им.

Открыла коробочку с таблетками — вместо трех, что были днем, осталась всего одна. Да и как иначе, если две взял Алекс, несколько минут тому назад!

На подушке я обнаружила и его волос, длинный, волнистый. Ошибки быть не могло, он был здесь, он мне не привиделся!

Я выбежала из дома, забилась в истерике перед запертой калиткой.

Он был, и он исчез за ней, он был где-то там, в другой жизни, которая протекала за этой кованой решеткой.

— Алекс… — прошептала я, глотая слезы и обращаясь к нему, уверенная в том, что он где-то рядом, буквально в шаге от меня и слышит меня. — Ну возьми меня с собой, прошу тебя. Хочешь, я буду сидеть рядом с тобой, как собачонка, или носить за тобой твой этюдник… Буду готовить тебе макароны, если ты их так полюбил, что даже поселился здесь, в этом городе… Если ты продал душу дьяволу, то скажи ему, чтобы он купил и мою, прошу тебя… Только не оставляй меня…

Я тихонько завыла, плечи мои ходили ходуном, и я, прижавшись щекой к прохладным решеткам калитки, приваренным так плотно к металлическому основанию, что не было никакой возможности разглядеть хотя бы сантиметр улицы, причитала, произнося какие-то глупости и чувствуя, что схожу с ума.

— Алекс, — шептала я, уже корчась на каменном полу, извиваясь всем телом, — хочешь, я буду кошкой… Может, черной или белой, но лучше трехцветной, и ты будешь кормить меня консервами, будешь гладить меня за ушами… Я буду твоей неаполитанской кошкой… И никто, слышишь, ни одна душа об этом никогда не узнает… Только позволь мне остаться здесь, с тобой…

Еще немного, и я замяукала бы…

За калиткой послышался шорох, затем всхлип и едва различимый звук удаляющихся шагов. Он ушел.

13

Удар был слишком сильным, чтобы я могла перенести его безболезненно. И все слова, что я услышала от Алекса, показались мне лишь слабой попыткой оставить о себе хорошее впечатление.

В какую-то минуту, едва взошло солнце, я поняла, что меня предали. И предал любимый человек. Муж.

Оправдать его молчание в течение семи лет было невозможно.

Он был в твердой памяти и здравом уме, все понимал, вот только оценивал по-своему. Зато многое за те часы, что мы провели вместе, прояснилось.

Теперь-то я понимала, что это он откупался от меня этими деньгами. И никакие это не немцы. С немцами он наверняка разобрался сам и работал с ними напрямую.

Скорее всего, он просто начал новую жизнь, подальше от меня и всего того, что мешало ему развернуться и применить свой талант.

Ему захотелось свободы, и он, заморочив головы следователям, благополучно испарился. Скорее всего, сделал себе паспорт на другое имя, покинул Россию, переместился в Европу и, заключив какие-то волшебные договора и получая за свои изобретения хорошие деньги, решил провести добрый остаток своих дней в чудесном городе Неаполе.

Здесь же, возможно, у него открылись и другие таланты — он стал художником. И теперь все его слова о том, что мне надо поскорее уехать, чтобы просто остаться живой, были продиктованы его единственным желанием — чтобы я оставила его в покое.

Мы с Аликом, внезапно обрушившись на его голову, спутали все его планы. Мы совершенно случайно обнаружили его здесь, и это могло как-то негативно сказаться на его бизнесе.

Возможно, сотрудничество с иностранными фармацевтическими компаниями подразумевало абсолютный разрыв с его прошлым, а значит, со мной и Аликом. Мы должны были забыть его, а он — нас.

«Ты должна исчезнуть, как можно скорее. И не думай обо мне. Просто забудь, и все. Тебе надо жить дальше».

Но как, скажите на милость, можно жить дальше, если в душе образовалось черное душное облако, которое мешало дышать. И как вообще после всего пережитого смотреть в будущее, когда все то, чем я жила и дорожила, оказалось просто моими идеалистическими фантазиями.

Алекс меня никогда не любил, и когда его поманили в другую, более перспективную и интересную, жизнь, он бросил меня, предал.

Получается, все те, кто пытался меня свести с ума или даже убить здесь, в Неаполе, действовали не только в своих, но и в его интересах!

Нас с Аликом просто должны были убрать, чтобы мы, вернувшись в Москву, никому не рассказали о том, что он, русский ученый физик, биолог, жив и здоров и теперь работает на другие государства. И что его изобретения, направленные на борьбу с онкологией, теперь станут достоянием иностранцев, потому что сбежавший из России Алекс стал подданным другого государства.

Попросту говоря, Алекс — изменник. Во всех смыслах.

В то утро, когда я потеряла всякую надежду на чью-либо поддержку, когда оказалась совсем одна и не знала, что лучше — вернуться домой или оставаться здесь, чтобы наказать всех тех, кто был вовлечен в эту историю и, главное, кто убил Алика, — мне не хотелось даже шевелиться.

Я сидела на постели, на оскверненной предателем Алексом-Дино постели и долго не могла решиться на какие-то действия.

В сущности, я и вчера еще, оказавшись запертой в этом доме, вполне могла устроить шум, чтобы привлечь внимание прохожих за каменной стеной. И если бы не трупы, не преступления, которые сопровождали меня, я бы так и сделала.

Пусть бы появились полицейские, они вызвали бы переводчика, и я с удовольствием рассказала бы о том, что вот, мол, я, русская туристка, приехала в ваш прекрасный город, и меня здесь чуть не убили!

Да, если бы не Джейн, которую отравила (получается) я, то можно было бы и пошуметь, потребовать разбирательства, пусть бы завели уголовное дело, пусть бы нашли наконец убийцу Алика!

Но это я переставила чашки с кофе, и теперь Джейн, выпив всю, до капли, свою судьбу, быть может, до сих пор лежит в кустах под террасой квартиры, которую сняла именно я!

Нет-нет, мне нельзя было поднимать шум.

Я знала, чувствовала, что уже очень скоро раздастся звук отпираемой калитки, и мне позволят выйти отсюда, чтобы прямиком отправиться в аэропорт. Да только ни в какой аэропорт я не поеду.

Сделаю все, что смогу, чтобы найти убийцу Алика.

Я согласна была тогда даже стать мишенью всех тех, кому мы с Аликом так сильно помешали. Хотят меня убить — пусть.

Рано или поздно Алекс узнает об этом, и ему придется с этим жить. Вот и посмотрим, сможет ли он после этого писать свои картины и просто спокойно жить.

В то утро Алекс казался мне уже совершенно чужим человеком, от которого можно было ожидать любой подлости.

Хотя в моей памяти, как это ни странно, продолжал жить другой, мой Алекс, которого я где-то в глубине души еще продолжала любить и тихо, уже по инерции, оплакивала.

Щелчка в калитке я не услышала, а потому не знала, когда точно было принято решение меня выпустить.

Я просто приняла душ, оделась в более-менее подходящую мужскую одежду (джинсы и белую батистовую рубашку), нахлобучила на голову, предварительно спрятав волосы, бейсболку и, прихватив довольно-таки приличную пачку наличных, найденных мною все в той же тумбочке, подошла к калитке, взялась за ручку и, когда та поддалась (чему я нисколько не удивилась), вышла на улицу.

Вот он, рай земной, думала я, щурясь от солнца в мужских очках, то и дело смахивая со щек катящиеся градом слезы.

Вокруг меня шли толпы туристов, всем было хорошо, все были счастливы, лица людей светились радостью.

Проходя мимо многочисленных кафе на набережной, я вспоминала Алика, наш завтрак, и боялась даже представить себе, что произошло в том самом кафе, внутри которого его убили.

Его кто-то, видимо, окликнул, и он, выйдя из мужского туалета или, наоборот, еще не успев туда войти, пошел на голос. Почему не испугался? Понимал же, что за нами следят, сам предупреждал меня, что надо убираться отсюда, и все равно пошел на голос.

И вдруг я остановилась…

Меня словно парализовало, когда я представила себе, что это мог быть Алекс! Что это он появился внутри того коридора и позвал Алика. Вот уж на его голос Алик точно мог пойти.

Но тогда получается, что это Алекс его и убил? Мой муж — убийца?

Нет, вот уж в это я точно не могла поверить. Может, он и предатель Родины, это его дело, и я ничего не хочу об этом знать, но чтобы убить своего самого близкого друга? Нет-нет, нет!!!

Ноги сами привели меня к главному входу отеля «Гранд-Везувий», я уверенно вошла в холл и подошла к ресепшену, подождала, пока обслужат пожилую пару, общий возраст которой наверняка составил лет двести. Бледнокожие, белоголовые, в голубой джинсе супруги-скандинавы.

— Меня зовут Зоя Валентинова. Думаю, что здесь на мое имя забронирован номер, — произнесла я на чистом русском языке фразу, обращаясь к парню с дежурной улыбкой на лице.

Этот вразрез идущий с логикой сценарий я придумала прямо на ходу, желая лицом к лицу встретиться с теми, кто затеял всю эту охоту на меня. Они хотят Зою Валентинову, так пусть и получат. Но сначала пусть объяснят мне, за что убили Алика.

Конечно, никакого номера никто заказать на мое имя не мог, я просто хотела озвучить мое имя, чтобы парень на ресепшене, который тоже мог быть связан с убийцами, доложил о моем появлении в отеле.

Да что там, у меня было такое состояние, что я готова была сама нарисовать и повесить на грудь плакат с собственной фамилией, как это сделал тот «американец», — давайте, ловите меня, вот она, я.

Но тогда, спрашивается, зачем же я надела бейсболку и закрыла лицо наполовину огромными черными очками? Получается, что подсознательно я хотела все-таки спрятаться?

Думаю, что такое мое состояние было вполне объяснимо, все-таки я пережила страшный стресс…

— Синьора! — окликнул меня парень на ресепшене, и я вздрогнула. Думаю, я на какие-то секунды, может, отключилась. — Ключ!

И мне протянули ключ!

Номер «316» — написано было на медном брелоке в форме медальона.

Я стояла и, оторопев, смотрела на администратора, просто была в ступоре. Потом сообразила, что надо же расплатиться за номер. На что мне жестами дали понять, что номер оплачен.

Нервный тик нарисовал на моем побледневшем лице улыбку.

Ну вот и все, собственно говоря, подумала я.

Вот она, западня, ловушка. Да только кто же это такой умный, что мог просчитать, что я, вместо того чтобы покинуть Неаполь, потащусь в этот, ставший уже опасным для меня, отель? Получается, что его зарезервировали на мое имя еще до моего приезда!

Еще не поздно было выйти и раствориться в толпе. Но я уверенно, словно для меня отели подобного уровня дом родной, подошла к лифту поднялась на третий этаж и там, ступая по мягкой ковровой дорожке, направилась прямиком к своей смерти.

Вот она, дверь моего номера.

А что, если там как раз и остановилась та самая, придуманная мною, другая Зоя Валентинова? И хотя Алекс ничего не сказал о возможной путанице, я все еще продолжала верить, что меня с кем-то спутали. И думая об этом, я, задыхаясь, предполагала так же существование и двух Алексов! Двойников!

И вот в тот момент, когда я уже вставила ключ в замок, раздался звук приближающихся шагов, затем выстрел, еще один…

Я непроизвольно сползла по стенке вниз, чувствуя, что не владею своим обмякшим телом.

Разве могла представить, что последнее, что я увижу перед смертью, это ковровая дорожка неаполитанского отеля «Гранд-Везувий»? И почему-то в ту самую минуту, когда я понимала, что минуты моей жизни сочтены, я разозлилась почему-то не на Алекса-предателя, а на Ладу, мою соседку, подсунувшую мне это видео с кошками.

Дура дурой, а мне всю жизнь перевернула!

Зажмурившись, я сидела, обхватив ладонями голову, и ждала какой-то страшной огненной боли — пули! Но мои убийцы промчались мимо меня, продолжая стрелять… Пиф-паф!

Я открыла глаза и в какой-то момент поняла, что, скорее всего, это были все-таки дети, потому что, словно с опозданием, в ушах прозвучали детские голоса, фальцетные повизгивания…

Должно быть, детки богатых родителей носились по этажам отеля, стреляя по своим приятелям из таких вот громких игрушечных пистолетов и пугая проживающих.

Я с трудом поднялась — ноги не держали меня. Да уж, в эту поездку мои нервы трепали слишком уж часто.

Войдя в свой номер, я заперла за собой дверь, оглянулась.

Очень красивые, выполненные в таких же золотистых тонах апартаменты, как и те, куда приводил меня «американец».

Я опустилась в кресло. Пыталась представить себе, кто и когда мог зарезервировать и оплатить эту роскошь и, главное, зачем? Для какой цели? Или все-таки номер предназначался для другой Зои Валентиновой?

Скорее всего, я и остановилась бы на этой версии, если бы не моя реальная встреча с Алексом. Он-то здесь при чем? Как он связан с этим «американцем» и Джейн?

Прямо передо мной на столике лежал конверт ярко-красного цвета. Впервые видела такое. И тот, кто положил его на столик, подумала я, хотел привлечь мое внимание к красному предмету. Реклама или?…

Я взяла конверт, подцепила ногтем уголок, который легко поддался, и извлекла письмо.

«Зоя, если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Потому что, если бы я был жив, то сделал бы все от меня зависящее, чтобы ты как можно скорее покинула Неаполь. Но если ты здесь, в этом чертовом отеле, значит, все слишком плохо, и ты, похоже, решила сама во всем разобраться. Даже и не пытайся. Не надо тебе этого. Запомни одно: никогда не думай плохо об Алексе. Что бы с тобой за последние несколько часов ни произошло, знай — он не предатель, и верь каждому его слову. Он просто не принадлежит себе, и никогда не позволит торговать твоей жизнью. Он очень хотел, чтобы ты жила. И я тоже этого хотел. Поэтому прямо отсюда отправляйся в аэропорт, поняла?

Жаль, что ты не согласилась выйти за меня замуж. Этого хотел Алекс. И только в статусе твоего мужа я мог бы тебя защитить.

Так хочется верить, что я все еще жив, но увы… Я и сам попал в эту мясорубку. Поэтому знай — все, что у меня есть, теперь по завещанию принадлежит тебе. Я позаботился об этом перед отъездом.

Ну вот, собственно говоря, и все, моя милая Зоя. А сейчас прямо отсюда поезжай в аэропорт. Если же у тебя проблемы с деньгами, то отправляйся в тот дом, что я снял для нас с тобой, между прочим (откуда мне было знать, что ты поселишься в другом месте?!), ключ найдешь под ковриком, заходи, там в спальне найдешь маленький рюкзак, где деньги и банковские карты. Одна из них, красная, увидишь, совсем новая, и там пароль — четырехзначный номер вашего дома в Москве. Надеюсь, ты его не забыла.

Зоя, милая, сохрани хотя бы свою жизнь. И, повторяю, никогда не думай плохо об Алексе. Он любит тебя и всегда будет помнить.

Обнимаю тебя

Твой друг Алик».

Я сидела, словно пробитая током. Можно было ожидать всего чего угодно, но только не присутствия в этом чудовищном сценарии моего друга Алика. Кто же закрутил этот сюжет?

Хотя разгадка была на поверхности.

Деньги, огромные деньги, которые выкачивали из онкологических больных — вот что лежало в основе странного поведения Алекса, и средство для их спасения создал он, мой муж.

Вероятно, договариваясь о продаже какой-нибудь волшебной формулы лекарства, ему были поставлены условия, что он покинет Россию, разорвав все свои родственные и дружеские связи, и нарушение этого многомиллионного (а иначе как?) контракта грозило неприятностями не Алексу, нет, его-то точно не тронут, а тем, кто рискнет приблизиться к нему, вторгнуться в его новую жизнь.

Скорее всего, размышляла я, держа в руках письмо Алика, Алекс забросил свои разработки и опыты, эксперименты и основную работу, иначе как объяснить его новый образ жизни в обнимку с холстами и красками.

Но по какой-то причине он им все-таки продолжал быть нужным, возможно, я ошибалась, и где-то поблизости находилась его лаборатория…

Мыслей было, как всегда, много. Но все это были всего лишь предположения.

Возможно, наше с Аликом появление напугало тех, кто наблюдал за Алексом все эти годы и охранял его от контактов с его прошлым. Вот почему операция, порученная «американцу», была разработана наспех — возможно, наши враги (а как еще можно назвать людей, которые убили Алика и покушались на мою жизнь?) получили информацию о моем появлении в последнюю минуту.

Однако получили же!

Неужели жизнь моего мужа контролировали спецслужбы?

Ведь только профессионалам высокого класса могла быть доступна информация о регистрации на рейс двух человек из «опасного» списка ближнего круга Алекса. Получается, что все эти семь лет они строили защиту вокруг него, оберегали его от подобных встреч. И если бы не Лада с ее рецептом лимонного кекса…

Пора было выбираться из этого отеля, где мне пришлось натерпеться страхов, и действительно уже отправляться в аэропорт.

Однако, решив, что содержание письма Алика могло стать достоянием моих врагов (почему бы и нет, раз все наши шаги контролировались?), я решила рискнуть и пойти как раз туда, где меня вполне себе могли поджидать, а именно — в тот дом, где, если верить все тому же письму, могли бы находиться деньги Алика.

Я, выйдя из отеля, быстрым шагом, стараясь не оборачиваться, направилась именно туда.

Я все еще надеялась встретиться там с теми, кто организовал всю эту слежку и планировал покушение.

Если меня не убили после моей встречи с Алексом, то я вполне могла предположить, что это убийство все-таки не входило в их планы. Вернее, сначала входило, а потом что-то изменилось, и планы изменились.

Учитывая содержание письма, можно было надеяться на то, что одним из условий, по которым Алекс согласился и дальше работать на этих людей (или продолжать находиться под их наблюдением по каким-то неизвестным мне причинам), была все же моя безопасность.

Вот почему я уже через полчаса, воспользовавшись ключом, место которого мне было известно, я вошла в дом Алика, нашла деньги и пробыла там почти два часа, пытаясь привести в порядок свои мысли и чувства.

Как это ни странно, несмотря на советы Алика как можно скорее покинуть этот красивый город, я решила остаться там еще на несколько дней.

Причиной этому было мое странное состояние — я смутно представляла себе свое возвращение.

Если раньше, проживая в своем доме и выращивая розы, я понимала, что нахожусь в статусе вдовы, и спустя какое-то время даже смирилась с этой мыслью, то теперь, вернувшись, я просто не знала, как мне жить дальше, и все потому, что в смерти Алика я винила прежде всего себя.

Если бы я приняла его условия, и мы поехали бы с ним в аэропорт, он остался бы жив. Но я со своим упрямством и желанием снова увидеть Алекса, по сути, подписала Алику смертный приговор.

Полагаю, что его и убили-то из-за меня, лишив таким образом поддержки и напугав меня до смерти. Что мне, казалось бы, оставалось делать, как не вернуться в Москву?

Думаю, что и Алекс не ожидал такого расклада и, узнав об убийстве своего лучшего друга, испугался всерьез уже за меня. Он понял, что эти люди не шутят, а потому дальнейшие события начали развиваться стремительно!

Его заставили расстаться со мной, и он, так толком мне ничего и не объяснив, словно направил меня по единственно безопасному пути — обратно, домой.

Но чем я могла им всем помешать? Чем?

Да это в Москве я как раз могла отправиться в полицию и рассказать обо всем, что со мной случилось! А что я могла сделать в Неаполе? Одна, без призрака-мужа и верного друга?

Уж в полицию я точно не могла обратиться, потому что по уши увязла в другом преступлении — в убийстве подданной США, Джейн Севидж.

Получается, что я как бы зависла между Италией и Россией, между своим вдовством и болезненными галлюцинациями (а как иначе можно назвать мое наркотическое опьянение, в котором пребывала несколько минут, держась за руку Алекса?). А что, если Алекса вообще не было, и я на некоторое время слетела, что называется, с катушек, принимая местного художника Дино за своего погибшего мужа?

Я физически начала ощущать свое нездоровье.

Меня подташнивало, да и голова кружилась, как карусель. Возможно, это мое состояние и объяснило мои дальнейшие действия.

Я решила вернуться в дом Дино, чтобы осмотреть там каждый сантиметр, чтобы понять, реально ли я там была или же меня напоили чем-то, что и вызвало эти галлюцинации.

Причем напоить меня могли как раз тогда, в день убийства Алика, когда мы с ним завтракали в кафе. Официант, работающий на моих врагов, мог подлить нам в кофе какого-то вещества, и тогда можно было бы объяснить и поведение самого Алика, кстати говоря, который наверняка «увидел» стоящего в двух шагах Алекса, точнее, его призрак, и пошел на его голос…

Но так не хотелось верить, что мои мозги настолько одурманили, что я провела ночь не с Алексом, а с художником Дино!

Дав себе слово быть осторожной и пить кофе только в самых неожиданных для моих врагов случайных местах, я, со слезами на глазах покинув дом Алика, вышла на прогретые солнцем улицы Неаполя и пошла, что называется, куда глаза глядят.

Зашла в первый попавшийся магазин и купила пару банок «Вискаса» для кошек. Без труда нашла то место, где Алекс (или Дино) кормил кошек, подошла к каменным валунам на набережной и позвала чисто по-русски: кис-кис…

Кошки показались не сразу.

Тогда я открыла одну банку и выложила часть консервов на камень. Думаю, что запах вкусной еды привлек кошек, и мягко прыгая с валуна на валун, появились сразу три, среди них та самая, что кормил Алекс, трехцветная красивая кошка, которая сразу же бросилась на еду.

Проходящие мимо люди с интересом разглядывали меня, думаю, недоумевая, кто я такая и почему кормлю кошек.

Одно дело, когда это делает местный мужчина богемного вида, возможно, немного не от мира сего, совсем другое — одетая в мужскую одежду женщина с безумным взглядом.

В какой-то момент я вдруг испугалась, подумав, что меня могут заметить полицейские. Поэтому я, открыв вторую банку, вывалила консервы уже целой кошачьей стае и пошла прочь от камней.

Эх, думала я, глотая слезы, если бы не эта ну совсем неправдоподобная история с отравлением Джейн, я бы прямиком отправилась бы в русское консульство в Неаполе (кажется, российские представительства находились еще в Риме и Милане). Пришла бы и рассказала обо всем, что со мной случилось. Но почему-то даже этот вариант (не будь трупа Джейн) представлялся мне высылкой из страны.

Меня погладили бы по голове, как душевнобольную, посадили бы в самолет и отправили домой.

«Алика отвезут в Москву и там похоронят. Об этом не беспокойся…» — вспомнились мне слова Алекса.

Кого он имел в виду? Работников консульства? А кого же еще? А что меня ожидает в Москве, когда я, уже в качестве наследницы по завещанию, предстану перед нотариусом? А что, если убийством Алика заинтересуются правоохранительные органы? Им палец в рот не клади.

Узнав, кто наследник, они быстро выйдут на меня и вычислят, что в момент убийства я была как раз в Неаполе, там же, где находился и Алик. И что только у меня, получается, и был мотив его убить! И зачем только он завещал мне свою квартиру? Хотя, откуда мне было знать о содержании завещания?

Я просто предположила, что это могла быть квартира да какие-нибудь небольшие сбережения.

А вокруг царил настоящий праздник — толпы бездельников прогуливались на набережной Караччоло, радовались хорошей погоде, теплу и солнцу, любовались памятниками архитектуры, лакомились в кафе и ресторанах морепродуктами, пастой и сладостями и просто радовались жизни.

И у них-то, думала я, размазывая слезы под очками, все в полном порядке, раз они здесь. Ни у кого за плечами нет ни трупов, ни погибших или исчезнувших бесследно супругов, ни их призраков… И никому из них и в голову-то не придет забираться в чужие дома, чтобы подкидывать мирным жителям окровавленную одежду и воровать чужую, сорвав с сушилки.

Все это удел таких безумных, какой стала я.

В какой-то момент я поняла, что проголодалась, вот почему меня тошнит и кружится голова. Я забрела в какой-то маленький ресторанчик и заказала жареную рыбу.

Поливая трясущимися руками ее лимонным соком, я находилась уже просто на грани истерики.

«Зоя, да возьми себя уже наконец в руки!» — приказала я сама себе.

Ну сколько можно было уже истерить! Надо было успокаиваться и думать, как жить дальше. А что, если попытаться научиться жить так, как все, стать нормальным человеком и выбросить из головы все, что произошло со мной до этого момента?

Рыба была вкусная, поджаренная корочка была просто чудесной! Да и вино приятно зашумело в голове. Но как бы ни старалась я не думать о событиях недавнего прошлого, после обеда я все равно отправилась на улицу, где проживал художник Дино.

Вот если бы калитка, ведущая во дворик, оказалась заперта, я бы успокоилась и все свои проблемы отнесла к наркотикам и галлюцинациям. Но едва я коснулась ручки, как калитка поддалась, и я снова оказалась в этом красивом и уютном патио с пеларгониями и диким виноградом. Вот оно, то самое место, откуда «воспарил» Алекс.

На самом деле, я полагаю, Дино, отработав свой сценарий и, возможно, получив деньги, исчез, оставив меня одну.

В дом я тоже вошла спокойно — дверь оказалась не заперта. Вот она, мастерская.

Однако, войдя, я испытала настоящее потрясение!

Там был настоящий погром! Все вещи были раскиданы, бумаги, кисти, вазы — все валялось на плиточном полу в цветных лужах воды и красок!

Я бросилась в спальню, решив проверить, там ли коробочка с единственной красной таблеткой, ведь если она там, значит, я здесь действительно провела ночь, и все это наше свидание с Алексом мне не привиделось! Но лучше бы я туда и не заходила — на подушке было большое красное пятно.

Я подошла поближе, коснулась ладонью его — оно было еще влажным. Кровь? Брызги красной жидкости были и на простыне…

Я отскочила, увидев и следы волочения на полу! Убили и выволокли из спальни… На пороге спальни кровавые следы обрывались. Значит, кого-то взяли за руки — за ноги и вынесли из дома…

Не надо было обладать особыми способностями или интуицией, чтобы понять, кому разбили (или прострелили?) голову. Они убили его. Моего мужа, моего Алекса.

И сразу стало все ясно, все моментально встало на свои места! Я все поняла! Да он им просто больше не нужен!

Он, продав им свое изобретение и попросившись на свободу, поселившись в прекрасном морском городе и занявшись живописью, так бы, может, жил до самой старости, если бы не мое появление.

Возможно, в первые часы моего пребывания в Неаполе те люди, что следили за Алексом, запаниковали и просто не знали, как себя со мной вести, а потому все получилось глупо и нелепо. Потом, вероятно, они провели беседу с Алексом и попросили его отправить меня домой. А тут еще и Алик…

Слишком много сложностей! Попытались меня убить — не получилось. Убили Алика.

Да, все как бы складывалось в общую картину.

Непонятно было только одно, и эта мысль, затмевая весь ужас при виде картины смерти (которую я пока еще не могла осознать!), заводила меня в очередной тупик: зачем было следить все эти годы за Алексом, если он, предположим, прекратил заниматься своими опытами? Или все-таки где-то поблизости от этого дома находилась лаборатория, где он продолжал работать над изобретением очередного гениального лекарства, а все эти атрибуты художника были всего лишь прикрытием его основной деятельности, служили ему декорациями?

Раз убили, значит, он действительно рисовал свои картины… Но слежка…

Я сделала несколько шагов, чтобы рассмотреть каждый предмет на прикроватной тумбочке — вот она, маленькая жестяная коробочка с нарисованной на ней розочкой.

Увидев ее, я почувствовала, как моя кожа покрывается мурашками. Она существует! Она реальна! Открыв ее, я увидела красную таблетку. Захлопнув коробочку, я сунула ее в карман широченных джинсов, которые были на мне и которые, я была в этом уверена, так же как и рубашка, принадлежали Алексу.

Неужели это и все, что мне от него останется?

Я бросилась подбирать его рисунки и холсты, картины, какие-то бумаги. Пусть хотя бы его розово-голубые небесные пейзажи останутся у меня. На память. Хотя, кто знает, может, это и не его работы вовсе.

Надо было срочно покидать этот дом, пропахший кровью и смертью. Все, мое прошлое с треском и брызгами крови захлопнулось. Надо было начинать новую жизнь.

Но как, как жить дальше, если я только что вновь овдовела?

Нагруженная бумагами, я вернулась в дом Алика. А куда еще мне было идти?

Разложила и развесила работы, сварила себе кофе, после чего благополучно (и это после кофе!) уснула. Проснувшись, приняла душ и, выйдя все в той же мужской одежде, отправилась за покупками.

Мне надо было купить одежду.

До самого вечера я бродила по торговым центрам, точнее, я на несколько часов задержалась в галерее Умберто. Сначала просто купила себе клубничное мороженое, которое ела, сидя на скамейке между торговыми павильонами, одно за другим.

Затем, вовремя остановившись, чтобы не заболеть ангиной, занялась непосредственно покупками. Купила себе несколько очень красивых блузок и юбок, затем пару джинсов, легкие белые балетки, кроссовки красивого мятного цвета, белье, теплую кашемировую шаль, кое-что из косметики, духи, подарки подружкам.

Из галереи я вышла, одетая уже, как женщина, а не мужчина. Однако всю мужскую одежду попросила продавщицу упаковать в отдельный пакет — память все-таки.

Возвращаться в Москву я пока не собиралась.

Я жаждала мести, крови.

Да-да, я находилась в таком состоянии, что готова была пристрелить всех тех, кто забрал у меня Алекса и Алика. Но что я могла сделать здесь, не зная языка?

Поэтому я, вернувшись домой (своим домом я считала теперь дом Алика и планировала проживать там до тех пор, пока не закончится срок аренды; кажется, Алик говорил, что снял дом на неделю, значит, у меня было еще время, ну а потом я просто продлю аренду, посмотрим по обстоятельствам), засела за ноутбук Алика.

Мне надо было найти в Неаполе русскоговорящего гида.

«Гид в Неаполе, Салерно, Помпеях!» «Услуги переводчика, водителя… Полеты на вертолете, морские круизы, мастер-классы итальянской кухни…»

Мне нужен был гид-мужчина.

Уж не знаю почему, но девушка-гид представлялась мне существом заносчивым и недоброжелательным.

Не знаю, откуда у меня было такое чувство.

Должно быть, это случилось сразу после того, как я открыла первый попавшийся сайт на эту тему и видела такую загорелую молодую леди в очках вполлица и с прозрачным шарфом голубого цвета на шее — на фоне Неаполитанского залива.

Слишком много вопросов будет задавать, с мужчинами в этом плане проще. Попрошу его просто переводить мне интересующую информацию да возить меня туда-сюда по Неаполю.

В голове пунктиром намечался план действий. Он был немного сумасшедшим (как и вся моя неаполитанская жизнь) и дерзким.

Поначалу я хотела позвонить не просто русскоязычному гиду, а россиянину по имени Александр. Я подумала, что это перебор — Алекс, Алик, теперь вот Александр (и это я еще не вспомнила тогда про мою бывшую квартирную хозяйку Александру!). Нет-нет, все должно быть теперь по-другому, никаких Алек…

И вообще, мне хотелось иметь такого веселого и добродушного, совершенно не сексуального, но милого симпатягу-итальянца местного разлива, которого я планировала сделать совсем ручным. Пусть он говорит с акцентом, это неважно. Главное, он должен быть неаполитанцем!

И я его нашла. По объявлению.

Жирненький мягкий голос в трубке (на самом деле с акцентом) представился гидом, он сказал, что многое знает и умеет, и вообще, он знает Неаполь и весь юг Италии как свои пять пальцев! Его звали Нино.

14

Невысокий, смуглый, с животиком, с черными влажными кудряшками на круглой голове, Нино улыбался, щурясь на солнце. Он прикатил покорять русскую туристку с загадочным именем Зоя (это его слова, не мои) на скромном, но очень чистом серебристом «Фольксвагене».

— … маршрут тянется от исторического центра и катакомб Неаполя к античным древнеримским городам Геркулануму и Помпее, знаменитому вулкану Везувий, где мы совершим трекинг к жерлу спящего вулкана, великолепные панорамные площадки и изысканный Сорренто, сказочное Амальфитанское побережье, которое ошеломляет своей красотой, живописными видами, старинными церквями и благоухающими лимонными садами, остров Капри… — рассматривая меня, вышедшую к нему в зеленом женственном платье и в шляпке, Нино скороговоркой пытался этими выученными наизусть кусками из туристических путеводителей ввести меня в курс своих маршрутов и при этом широко улыбался.

Он был живым, ироничным, веселым и лукавым. Как раз то, что мне и нужно было.

Его приятный акцент, вместо того чтобы отпугнуть меня, русскую туристку (точнее будет сказать — авантюристку и черную вдову в одном флаконе), наоборот, притягивал и вызывал доверие.

Да я бы приплатила ему, если бы узнала, что он член мафии!

— Мне нужен гид по моим делам, — сказала я, глядя ему прямо в его большие черные глаза.

— Понял! — просиял он и распахнул передо мной дверцу своего авто. — Присаживайтесь! Какой план? Ясно, что не Помпеи… Казино? Мальчики?

Последнюю услугу он предложил тихо, как человек, явно рискующий получить оплеуху.

— Нет-нет, я не по этой части, — поторопилась я его успокоить. — Мы сейчас отправимся по одному адресу, точнее, я покажу дорогу. Вы, Нино, увидите один дом и к вечеру постараетесь узнать, кто его владелец, чем дышит и все такое. Задание ясно? — Я протянула ему купюру в сто евро. — А там дальше видно будет… Но я не обижу вас, это точно. К тому же у меня довольно много поручений. Но главное условие — это…

— Я понял, — Нино приложил палец к губам, соглашаясь с условием конфиденциальности, взял деньги и сунул в нагрудный карман просторной пестрой рубашки с короткими рукавами. — Можете на меня положиться.

— Вот и отлично!

И мы поехали к дому Дино-Алекса.

— Вот этот дом, — сказала я.

Мы сидели в машине, и Нино со своего водительского места сфотографировал дом и табличку с названием улицы и номера.

— Все узнаю. Даже кто был дедушкой нынешнего хозяина, — улыбнулся он. — Что дальше?

— Теперь поедем по другому адресу…

— И тоже узнать имя хозяина? — с готовностью спросил он.

— Нет-нет. Туда вы приедете потом один, снимете квартиру буквально на пару дней, если получится, конечно, и постараетесь выяснить все, что произошло в этой квартире и рядом с ней последние три дня.

— Ок. Хорошо. Поехали?

— Да, — я махнула рукой, как если бы он был моим собственным водителем.

Рисковала ли я? Безусловно.

Но в моем положении мне не приходилось особенно-то церемониться.

Когда он узнает о трупе под террасой квартиры Александры (а именно туда и пролегал наш путь) и поймет, что я имею, пусть даже самое косвенное отношение к этому, то вряд ли он сдаст меня полиции.

Во-первых, я собираюсь ему щедро платить за его работу, во-вторых, что он докажет?

А еще я почему-то была уверена, что все итальянцы в душе авантюристы (в хорошем смысле, конечно) и что с ними всегда можно договориться.

К тому же Италия — родина мафии, так почему бы и не сыграть на их чувствах, не добавить к туристическому бизнесу скучающего гида немного перчинки?

Хотя буду честной — я просто устала бояться.

Мне надо было выжать из своего неаполитанского путешествия все возможное, чтобы потом не в чем было себя упрекнуть. А уж с Нино я как-нибудь разберусь.

Остановившись напротив дома Александры, мой гид медленно повернул голову ко мне:

— Какая квартира тебя, ой, вас интересует?

Я показала ему на окна.

— Хозяйку зовут Александра, и она моя хорошая знакомая. Я к ней туристов вожу, клиентов, так сказать. Она удивится, если я сниму у нее квартиру, — сказал он задумчиво. — Если тебе нужно, я и так могу узнать у нее все, ну, просто абсолютно все. И легко.

— Нино, — я вдруг почувствовала готовность рассказать ему хотя бы часть того, что со мной произошло. — Пару дней тому назад…

И я рассказала ему про встречу с Джейн. От ужаса, что я натворила, на что решилась, меня бросило в пот.

Нино же выслушал меня с серьезным видом и, казалось, нисколько не удивился.

— Хочешь сказать, труп этой Джейн до сих пор может лежать там, за домом, под террасой ее квартиры?

— Ну да!

— И что ты хочешь узнать?

— Ну, была ли полиция… Что случилось с Александрой? Там же, в квартире, остались мои вещи. Что, если она рассказала полиции про меня?

— Хорошо. Я все понял. Доверься мне и ничего не бойся.

Мы спустились по улице, свернули, и Нино, оставив меня в машине, отправился, как я поняла, выяснять подробности происшествия у самой хозяйки.

Его не было довольно долго.

Уж чего я только не напридумывала себе, пока его не было! Думаю, я не удивилась бы даже, если бы увидела приближающихся ко мне полицейских!

Однако Нино вернулся минут через двадцать один.

Сел в машину, вздохнул.

— Ну, что я могу тебе сказать? — Мы все-таки перешли на «ты», как если бы я не поделилась с ним совершенным мной убийством, а переспала с ним. — Там все тихо. Александра занимается уборкой, настроение у нее отличное. Сказала мне, что какая-то русская сняла у нее квартиру, да куда-то исчезла, оставив свои вещи. Предположила, что ты загуляла, ну, нашла себе кавалера и теперь ночуешь у него. Обычное дело среди одиноких туристок.

— А труп?

— Я лично обошел весь дом — никакого трупа. А ты уверена, что сбросила его именно туда?

— Ну конечно! Там еще розы растут… Густые заросли красных роз!

— Да видел я эти розы. На самом деле там несколько веток сломано… Но трупа нет, как я и сказал.

— Не может быть!..

— Может.

— Но куда же он делся? Не приснилась же она мне!

— Значит, за ней следили те люди, что послали ее тебя убивать, и когда она не вернулась, стали ее искать, ну и нашли! Так что на этот счет ты можешь успокоиться.

Я лихорадочно принялась искать в кармане платья несколько смятых купюр. Достала одну, протянула Нино.

— Мне бы сумку купить, — сказала я зачем-то. — В галерее была, все купила, а сумку забыла.

Нино посмотрел на меня и руками сделал такой дирижерский жест, словно пытался заставить меня что-то вспомнить или догадаться.

— Ну?! — наконец не выдержал он. — Так где твоя сумка и все остальное?

— Хочешь сказать… — я даже не знала, что и подумать и как себя вести.

Мысленно-то я давно уже рассталась с Александрой, да и вообще испытывала неловкость из-за того, что так подставила ее с этим трупом.

— Здесь? В квартире Александры?

— Ну, конечно! Думаю, она даже обрадуется твоему возвращению и предложит кофе. Ты скажи ей, что ездила в Помпеи, да и все! Нет проблем, Зоя!

Все вышло именно так, как он и предполагал.

Александра встретила меня как свою подругу. Обрадовалась, обняла меня, что-то говорила быстро на своем итальянском и очень красивом языке, после чего предложила мне действительно кофе!

Но я вежливо отказалась, взяла часть своих вещей, в том числе сумку, и, сказав ей по-русски, что скоро вернусь (вряд ли она поняла, конечно), отправилась восвояси.

Нино встретил меня торжествующим взглядом, вот, мол, что я говорил?

— Спасибо тебе, ты меня просто спас! — воскликнула я, искренне полагая, что только с его помощью я смогла снять такую тяжесть с души.

— Ну а теперь надо бы это отметить, как у вас у русских принято. Предлагаю пообедать в одном очень хорошем ресторане! Там хозяин — мой двоюродный брат, Антонио. У него ты сможешь поесть так, что скажешь потом — ресторан «Аrancione», по-вашему «Апельсин», — один их самых лучших в Неаполе! Там перед обедом подают чудесное лимонное масло с теплым хлебом. Ну а потом, по желанию, можешь выбрать себе домашнюю пасту с креветками…

Мы уже катили по узким улочкам Неаполя, петляли, сворачивая то влево, то вправо, и я уже совершенно не ориентировалась.

— …или, скажем, салат с манго и омаром, это просто бомба!.. А уж пирог из лайма — это фантастика!

Думаю, вот тогда я впервые за последние дни улыбнулась.

Какой же светлый и веселый человек был этот Нино!

Может, он убийцу вез обедать, но не парился на этот счет! Более того, меня, сомнительную и, возможно, опасную личность, хотел угостить вкусным обедом!

Посередине ресторанного дворика журчал тихими жиденькими струями фонтанчик зеленого камня, вокруг которого, окруженные увитой зеленью оградой, стояли столики с зелеными стульями. Было довольно много посетителей.

Однако нашелся и свободный столик рядом с небольшим лимонным деревцем.

Нино позвонил по телефону, и через некоторое время к нам подошел симпатичный розовощекий человек в зеленом фартуке и зеленой косынке на голове.

— Антонио, знакомься, это моя подруга — Зоя, — сказал Нино на русском, и его двоюродный брат ответил ему с сильнейшим акцентом:

— Мне очень приятно, Зоя. Добро пожаловать! Benvenuti nel mio ristorante!

Потом братья о чем-то поговорили, и Антонио, откланявшись, удалился. И тотчас официант принес нам большую корзинку с теплым румяным хлебом в виде тонких батонов и две фарфоровые мисочки со сливочным ароматным и пахнущим лимоном маслом.

Нино развернул из салфетки свой нож и показал мне, как он намазывает масло на хлеб.

При этом он смешно закатывал глаза от удовольствия, и я вдруг поняла, что давно уже не видела таких счастливых и довольных жизнью людей. Нино очень хорошо на меня влиял, потому что и я, последовав его примеру, принялась за свой хлеб.

Он не обманул, когда расхваливал ресторан Антонио.

Еда была вкусная, и, если бы не мои проблемы, которые грозовыми тучами клубились над моей головой, я бы смогла получить от нее настоящее гастрономическое удовольствие.

— Так что с тобой вообще приключилось? — как-то легко и весело спросил он, и его настроение передалось мне. — Рассказывай, может, помогу чем.

— Я тебе и так много рассказала, — я пока не была готова рассказывать ему уж совсем все. — Расскажи лучше, откуда ты так хорошо знаешь русский.

— У меня жена была русская, Таней звали. Я почти два года прожил в Москве, у нее там был бизнес…

— А как познакомились-то? — Я невольно его перебила, уж очень мне хотелось знать его историю с самого начала.

— Так она приезжала сюда отдыхать, выбрала меня гидом по Интернету, вот как ты меня сегодня выбрала. А я русский тогда плохо знал, только курсы окончил, говорил на гремучей смеси всех языков. Но понимал, что русский очень важен для моего бизнеса. Для туризма вообще. Здесь русских туристов много, поэтому надо знать язык. Ну и вот. Познакомились, потом я влюбился в нее. Она молодая, красивая, правда, выпить любила… Короче, у нее в Москве свой бизнес, магазины и все такое. Она уговорила меня переехать к ней. Мы пожили какое-то время, пока я не понял, что она алкоголичка. Нехорошее это слово, знаю, но что поделать, если это правда? Она и работала много, и дома ее не было часто, а когда вернется, сразу на диван в обнимку… нет, не со мной, с бутылкой виски. И вырубается потом, спит. Когда женщина пьяная, она становится просто отвратительная. И я не выдержал. Развелся с ней и вернулся сюда. И знаешь, почувствовал такое облегчение, свободу! Понял, что не готов жить с женщиной. Что это не мое. Может, когда-нибудь по-настоящему влюблюсь, но пока что стараюсь об этом даже и не думать.

Я так хорошо представила себе московскую жизнь Нино, что мне стало его по-человечески жалко.

Я была уверена, что состоятельная Татьяна наверняка временами «включала начальника», давила на Нино, может, и оскорбляла. Иначе откуда у него такое стойкое отвращение к женщинам.

Он заказал десерт и предложил мне, не торопясь, полакомиться пирогом из лайма, а сам отправился выполнять мое поручение — собирать информацию о доме Дино.

Он ушел, и мне сразу стало как-то грустно и одиноко. И мысли, одна чернее другой, навалились, словно только и ждали, когда я останусь одна.

Надо же, какое действие может оказать на человека присутствие другого человека.

Нет, положительно люди обладают энергией — либо исцеляющей, такой, как у Нино, либо разрушающей (примеров тому много соберется за всю мою жизнь).

Пирог был давно съеден, а я все сидела за столиком и пила сначала кофе, потом апельсиновый сок. Странное дело, но почему-то в этом ресторанчике я чувствовала себя в полной безопасности. Как если бы точно знала, что за мной присматривают люди Антонио, хозяина.

Мне до сих пор не верилось, что Алекса убили. Но в сумочке лежала жестяная коробочка с таблеткой — доказательство тому, что все это: и дом Дино, и кровь на постели мне не привиделось.

Конечно, там могли убить кого-то другого, но кого?

Нино не было больше двух часов.

Я даже представить себе не могла, где и каким образом мой новый приятель собирает информацию о владельце дома Дино. И чем больше проходило времени, тем острее становилось мое желание узнать, действительно ли в доме проживал художник Дино. И если Нино принесет сейчас весть, что дом принадлежит какому-нибудь Дино Доницетти (к примеру), то как мне после этого вообще воспринимать все случившееся со мной?

Хотя кто сказал, что Алекс не мог взять себе итальянское имя, чтобы уж окончательно раствориться в Италии? Но тогда зачем он называл себя Дино? Увидев меня, разве так уж обязательно нужно было меня пугать своим сходством и обманывать? Ох…

Сколько уже можно задавать себе одни и те же вопросы! Как же мне хотелось поскорее уже все забыть!

Наконец перед воротами ресторана затормозил знакомый серебристый «Фольксваген», и мне сразу стало легче, словно я дождалась кого-то, кто хотя бы на время мог избавить меня от моих мыслей и страхов.

Нино, распаренный и красный, как помидор, бухнулся на свое место, схватил целую пачку салфеток и принялся промокать ими свое мокрое от пота лицо. Черные его кудряшки на голове блестели, словно смазанные гелем.

Я молча смотрела на него. Вот что он мне сейчас скажет? Что?

— Тот дом еще два с половиной года тому назад принадлежал сеньору Кваттроки, писателю-драматургу, но после его смерти его жена, Фабиола, выставила его на продажу. Его купил один художник Дино Джентиле…

Сердце мое, кажется, в тот момент остановилось. Так значит, все-таки художник Дино. Мои мозги начали плавиться, как сыр на солнце.

— …но буквально через полгода он оформил дарственную на имя… — тут Нино посмотрел на меня с каким-то сожалением или даже болью, затем зачерпнул еще ворох тончайших белых салфеток и припечатал их к своему влажному лбу. — Короче — владелица этого дома (да-да-да-да!!!) — Зоя Валентинова. Вот. Читай сама.

С этими словами он достал из кармана смятую копию какого-то документа на итальянском, заглавие которого начиналось словом «Atto di donazione». Какой-то герб в левой верхней части листка, а внизу — подписи. Документ как документ.

— Что это за слово?

— Это акт дарения, дарственная, по-вашему. Вот, читай, улица Borgo degli Orefici, дом номер… Это адрес, а вот это имя настоящей владелицы — «Zoya Valentinova».

— Нино… Но как же это? Зоя Валентинова — это же я!

— А разве ты не для этого поручила мне узнать, кому принадлежит этот дом? Разве ты не знала, что этот Дино Джентиле подарил его тебе? Кто он такой вообще? Хотя это не мое дело… Но я хотя бы порадовал тебя? Ты рада?

Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя.

Я вертела в руках листок, вчитываясь в расплывающиеся перед моими глазами буквы, и ничего уже не понимала.

— Скажи, у твоего Антонио в ресторане можно купить бутылку водки?

— Что, так все плохо?

— Да я даже не знаю, как и сказать… Нино, пожалуйста, спроси у него водки, я заплачу и за обед, и за все — за водку, за какую-нибудь закуску типа соленого огурца.

— Лимоны подойдут?

— Да, подойдут.

— Значит, водка. А может, виски?

— Нет, виски любила твоя русская жена, — напомнила я ему.

— Ну хорошо, как скажешь. У Антонио хоть черта лысого можно найти.

— А ты неплохо выучил язык, я бы даже сказала — хорошо!

— Может, все-таки вина?

— Хорошо, вина. Вина и лимонов. А еще пирога пусть с лаймом с собой завернет. Нино, ты поедешь со мной в этот дом? Я не смогу туда пойти сама… Прошу тебя по-дружески, но готова заплатить, чтобы ты провел там со мной ночь.

— Да? Да я могу и так, бесплатно, — мне показалось, или щеки Нино пошли красными пятнами? — Сейчас все принесу.

15

Странно было возвращаться в этот зеленый, увитый диким виноградом дворик на правах хозяйки дома.

Однако, решив, что мне будет проще действовать, да и вообще жить, если я представлю себе, что мне все это снится, я толкнула калитку, вошла сама, подождала, когда войдет Нино в обнимку с корзинкой, полной вина и закусок, и заперла на засов калитку.

— Ну вот, заходи, Нино, и чувствуй себя, как дома, — я устроилась за столом, сделала знак слегка ошалевшему от столь быстро развивающихся событий приятелю, чтобы он откупорил бутылку вина. — Не робей. Все в порядке.

— Может, принести бокалы? — спросил меня осторожно, как разговаривают с больными или опасными людьми, при этом поглядывая в сторону двери, ведущей в дом.

Дверь была, кстати, приоткрыта. Вероятно, уходя, я ее так и не закрыла.

— Ну, поди, принеси, если не боишься, — сказала я, понимая, что за этим последует.

Нино ушел и быстро вернулся. Посмотрел на меня так, как может смотреть только он — взгляд, преисполненный укора и нежности одновременно.

— Там беспорядок, знаю… — проронила я. — Предполагаю, что там убили моего мужа, причем во второй раз. Нино, если ты сейчас захочешь уйти, я не стану тебя упрашивать остаться и не назову тебя трусом. Это мои проблемы, знаю, и тебе совсем необязательно оставаться. Но если, повторяю, ты согласишься провести со мной ночь, я заплачу тебе. Сколько хочешь?

— Я не понял… Там, в доме, все перевернуто… Ты действительно хочешь провести со мной ночь?

— Нино, да просто побыть со мной, по-человечески, потому что мне очень страшно. Мне смертельно страшно!

— Да не нужны мне никакие деньги. Я же мужчина… — вдруг сказал он, отмахнувшись от меня, хотя скорее всего, от предлагаемых ему денег.

Однако выглядел он, произнося эти слова, крайне неубедительно.

— Ты даже не можешь себе представить, Нино, с чего все началось! — Я тихонько, захлебнувшись в истерике, засмеялась. — С рецепта лимонного кекса!

* * *

Мне очень хотелось рассказать ему все коротко, только самое основное, но мой рассказ занял почти весь вечер. Без деталей и описаний чувств я обойтись не могла.

Мы с Нино пили вино, я говорила, а он слушал, обхватив голову своими маленькими руками с растопыренными толстыми пальцами.

Когда я закончила свой рассказ, Нино вдруг встал и отправился в дом. Вернулся быстро.

— Знаешь, я бы тебе не поверил, если бы не кровь… Там вся спальня в крови. Если здесь появится полиция, то мне конец, — сказал он как-то совсем уж бесстрастно, просто констатируя факты.

— А я предлагала тебе уйти.

— Зоя, но ты хотя бы поняла, что по уши влипла в очень нехорошую историю, где явно не обошлось без вмешательства спецслужб. Причем не итальянских, нет. Здесь работали господа другого государства. Американцы или англичане. Но вот понять, что на самом деле произошло и что случилось с твоим мужем и почему его в конечном итоге пристрелили, я сказать не могу. Если он ученый, с помощью которого можно делать большие деньги, то его убивать как бы не должны. Словом, предлагаю тебе не думать об этом вообще. Жизнь продолжается. И ты должна, несмотря на весь пережитый тобой ужас, найти в себе силы научиться радоваться тому, что у тебя есть. А у тебя есть вот этот дом, понимаешь? Это свидетельствует о том, что твой муж позаботился о тебе, причем сделал это два года тому назад. Могу предположить, что он и в Неаполе-то появился как раз в то же самое время.

— Но если он позаботился, то почему же не позвонил и не сообщил хотя бы о том, что он жив?!

— Боюсь, что этого мы с тобой никогда уже не узнаем. Предполагаю также, что кое-что знал ваш общий с ним друг — Алик. Но и его убили. Возможно, именно потому, что он что-то знал. Говорю же, твой муж был, видать, каким-то уникальным ученым, за которым следили и которому не позволяли вернуться на родину и связываться с родными и близкими. Там существовала какая-то серьезная договоренность, которую он не мог нарушить. Но он ее нарушил. Из-за тебя. Из-за своей любви к тебе. Не выдержал. Поначалу представился художником Дино, чтобы не нарушать данное кому-то слово и молчать, ну а потом просто сорвался…

— Ты хочешь сказать, что он погиб из-за меня?

— Ну нет. Так я сказать не могу. Просто это судьба, как ни крути. И то, что ты появилась здесь, и то, что вы провели с ним две ночи… Я, конечно, многого не понял, но вот одну деталь явно пропустил — как он исчез? Убежал? И ничего тебе не сказал на прощание?

Конечно, я не рассказала ему о красных таблетках. Ему, я думаю, и так хватило информации и загадок. Точнее — проблем.

— Что посоветуешь делать, Нино? Возвращаться в Москву?

— Для начала предлагаю привести в порядок дом, отмыть его от крови, сжечь окровавленное постельное белье, подушку там… Мы можем это все засунуть в пакет, вывезти за город и там полить бензином и, повторяю, сжечь. После этого ты сможешь договориться со мной, например, чтобы я присматривал за твоим домом, пускал туда туристов и регулярно присылал тебе в Москву деньги.

У меня не было сил даже на улыбку. Чертов гид! Везде-то он видит свою выгоду.

— Значит, уехать, да? А как же смерть Алика и Алекса? Получается, что за их смерть так никто и не заплатит?

— Но как ты найдешь их убийц? Это же невозможно!

— Этот «американец» или англичанин, ты понимаешь, о ком я, так вот, он же жил в отеле «Гранд-Везувий», значит, он там зарегистрирован. К тому же его там убили, а это значит, если ты подключишь все свои местные связи, ну там, к примеру, какого-нибудь знакомого носильщика или…

— Да понял я все. Да, ты права. К тому же у меня в этом «Везувии» на самом деле есть знакомые. Я же местный, а в этом отеле трудятся в основном все наши. Хорошо, я постараюсь все узнать. Тем более, как ты говоришь, твоего «американца» там убили, а это значит, что об этом должен знать вообще весь персонал. Но этим я, с твоего позволения, займусь завтра с утра. А сегодня, так и быть, помогу тебе прибраться.

Я слушала его и вспоминала, как и я сама, овдовев и растерявшись в этой жизни, приводила свои мозги в порядок тупо, элементарной уборкой.

Раскладывала аккуратно все вещи в доме, отмывала все, что только можно было, вывозила из дома весь хлам и старые вещи, освобождая в первую очередь, конечно, не дом, а свои мысли и чувства. И мне это реально помогало.

Вот и теперь, наверное, пришел подобный момент, когда я должна была взять себя в руки и через силу, отключив мозги хотя бы на время, привести в порядок дом Дино, вернее, теперь уже свой, неожиданно свалившийся мне на голову, дом.

Нино углубился внутрь дома и вернулся, заявив:

— Надо купить препараты для уборки, разные там щетки и прочее… Одно дело прибираться в более-менее чистом доме, другое — вымывать кровь и следы пребывания всех, кто здесь был, и в первую очередь твои следы, Зоя, поняла? А для этого нужна мощная химия.

— Хорошо, как скажешь, Нино. Подожди, я дам тебе денег.

Он не отказался, взял деньги и ушел.

Его так долго не было, что я подумала было уже, что он бросил меня.

Я рисовала самые разные картины его пребывания, и первым адресом, конечно, предполагался полицейский участок.

Я видела Нино, сидящим на стуле перед следователем и спокойно, но подробно описывающим, точнее, пересказывающим мою неаполитанскую историю.

Ну сколько, сколько можно ездить за покупками, причем самыми элементарными — средствами для мытья пола, тряпками, пакетами для мусора, резиновыми перчатками, может, кислотой, бензином?!

Все это, по моему мнению, можно было купить в самой дешевой лавке, которых в каждом городе — сотни!

В дом я так и не заходила — боялась, что меня стошнит при виде окровавленных простыней. Вот с Нино мне было бы не страшно.

Я даже готова была, надев перчатки, приняться за уборку именно в спальне.

Я сидела во дворике, а потом, утомившись ожиданием, нашла в самом углу патио лейку, мраморную низкую раковину с водяным краном, наполнила лейку и принялась поливать пеларгонию.

Судя по всему, за цветами и растениями здесь постоянно ухаживали, но последние пару дней точно — нет. Да и кому это было делать?

Я нашла там же, на мраморной доске, садовые ножницы и обрезала все сухие веточки и соцветия, собрала и сложила в уголок, чтобы потом, когда Нино привезет пакеты, все выбросить.

Когда услышала, как за оградой раздался шум подъезжающей машины, я напряглась. Но калитка распахнулась, я увидела Нино и от радости заплакала.

— Ну, ты чего? — Он состроил умилительную физиономию и, качнув головой, позвал меня: — Иди сюда, помогай нести.

Мы вместе с ним выгрузили три коробки со всем необходимым для уборки, и мне уже тогда стало легче.

Все-таки Нино вернулся, а это давало мне надежду на то, что эту ночь я проведу в доме не одна, а с мужчиной, которому доверяю.

— Ты чего так долго-то? Я уже не знала, что и подумать! — все-таки не выдержав, упрекнула я его. — Дела какие-то были? Ты уж извини, я понимаю, что у тебя помимо меня есть кто-то, о ком ты, вероятно, должен заботиться…

— Зоя, я разговаривал с одним человеком, который работает в «Везувии». Подумал, зачем что-то откладывать на завтра, если вот он, отель, рядом, и я могу позвонить своему другу Фабрицио и расспросить его обо всем.

После этих слов я зауважала Нино еще больше. Даже если предположить, что он все это делает за деньги, все равно — молодец.

— Действительно, пару дней тому назад в одном из номеров отеля горничная обнаружила труп. Но у них там не принято даже по таким поводам устраивать панику, кричать… Сама понимаешь, так можно распугать всех гостей отеля. Таким образом, о трупе знает не так уж и много народу. Да и Фабрицио до того, как мы с ним сейчас встретились, не знал имени этого господина. Знаешь, ты права, убили действительно гражданина Америки, Фреда Стоуна. Понятное дело, что идет следствие, потому что всех сотрудников отеля допрашивают до сих пор. И скажу тебе не очень приятную новость: разыскивают молодую женщину, которая сопровождала его как раз в тот день, когда ты приехала. Кстати говоря, и Стоун этот зарегистрировался в отеле за пару дней до твоего приезда. Другими словами, можно предположить, что он поселился в отеле в тот день, когда ты купила билет на самолет…

— Значит, меня здесь действительно ждали, — я вмиг погрустнела. — И теперь меня разыскивают? Так вот почему все твердят мне одно и то же — чтобы я поскорее убиралась отсюда.

— Разыскивают так же и еще одну молодую особу, которая зарегистрировалась в тот же день, что и Стоун, и имя ее…

— …Джейн Севидж, так?

— Да. Так что ты была права, эти люди охотились на тебя ровно до тех пор, пока ты не встретилась уже второй раз со своим мужем. И если они не убили тебя в ту ночь, что ты была здесь с ним, смею предположить, что твой муж поставил им условие, что, скажем, он продолжит работать на них, если они гарантируют тебе безопасность.

— Но если я до сих пор жива, значит, они заинтересованы в Алексе, а это может означать только одно…

— Он жив, Зоя. Иначе в этом доме пролилась бы и твоя кровь.

— Но тогда кого же здесь убили?

— Понятия не имею. Но мы же с тобой рассуждаем логически, да? А если придерживаться строгой логики, и ты пока еще жива, значит, и твой Алекс жив. А кровь эта может принадлежать кому угодно. Кроме того, я не исключаю и инсценировку! Люди, которые охотились за тобой и убили твоего друга Алика, поскольку он им сильно мешал, наверняка профессионалы, а потому могли предположить, что ты еще вернешься в этот дом. И вот, чтобы напугать тебя, они и устроили здесь эти кровавые декорации с единственной целью — чтобы ты наконец покинула Неаполь. Ты пойми, вот все, что происходило здесь до тебя и после твоего приезда, имеет какие-то свои причины. Все не случайно, понимаешь? И смею предположить, что на мозгах твоего мужа делаются ну просто огромные деньги! Чем он там занимался, в России?

— Ну… он, кажется, изобрел лекарство от рака… — произнесла я крайне неуверенно, потому что на самом деле точно ничего не знала.

— Что ж, ты сама ответила на все свои вопросы разом. Весь мир борется с раком, так что изобретение твоего мужа действительно может принести кому-то, повторяю, огромные деньги.

— Да, я тоже об этом думала. Но читала в Интернете также и другое, что вроде бы лекарства от рака уже изобретены и существуют, но доступны только очень богатым людям. И что если их пустить в производство, то разорятся гигантские фармацевтические компании. Так что там не все так просто.

— Чепуха! Многие миллиардеры умирают от онкологии, а уж они-то способны были купить себе самое дорогое лекарство. Нет, я думаю, что все это выдумки. К тому же ты же знаешь, что такое промышленный шпионаж и тому подобное. Да если бы изобрели такое лекарство, то уж какой-нибудь приближенный к этому делу лаборант, талантливый, разбирающийся в химии, выкрал бы эту формулу, этот состав и передал кому нужно. Я имею в виду с добрыми намерениями, чтобы спасти человечество. Я вот лично всегда верю в порядочных людей.

— Нино, какой же ты хороший человек! — я в порыве чувств даже приобняла его.

Но тут же до меня дошел и скрытый смысл его слов! Получается, что мой Алекс, составив эту волшебную формулу лекарства, вместо того чтобы передать ее нашим фармацевтам, решил продать ее иностранцам!

Я высказала эту свою горькую мысль Нино.

— Давай поступим следующим образом. Надевай перчатки, вот, какие хочешь, розовые или голубые?

— Да мне все равно…

— Пойдем в спальню, будем все отмывать и разговаривать.

Нино сначала сложил всю окровавленную постель в большие черные пакеты для мусора и вынес во двор, затем принес два ведра теплой воды, щетки, тряпки, и мы принялись за работу.

— Думаю, что у такой девушки, как ты, Зоя, — сказал он, поливая крепко пахнущим хлором гелем плиточный пол спальни, — не могло быть мужа-подлеца, вот что я тебе скажу.

— Хотелось бы так думать, — отозвалась я. — Уж не знаю, как у вас здесь, в Италии, но у нас в России крадут изобретения друг у друга. Возможно, и у Алекса могли украсть и запатентовать изобретение под своим именем. К примеру, какой-нибудь его руководитель. И этот, предположим, руководитель, назовем его господин Х, точно так же мог продать эту формулу, созданную Алексом, иностранному государству за большие деньги.

— Да все могло случиться. Но если Алекс принял решение продать свое изобретение и уехать за границу, чтобы там продолжать работать над каким-нибудь уже другим, не менее перспективным проектом, к примеру над лекарством от диабета, то почему он тебя-то не взял с собой?

— Может, ему стыдно было? — предположила я, сама слабо веря в то, что сказала. — Подумал, что я его не отпущу, не потерплю его измены, расскажу, кому следует… Но, Нино, поверь, мы были любящей парой, и он точно знал, что я никогда его не предам и всегда займу его сторону!

— Но раз так, как ты говоришь, а ты не лжешь мне, я это вижу, получается, что его заставили тебя бросить, понимаешь? Что, возможно, поначалу они согласились забрать вас вдвоем, предположим, помочь с паспортами и прочими выездными документами, а потом передумали или просто поставили твоего Алекса перед фактом, что, мол, жена твоя останется в России, в Москве, потому что так твое исчезновение будет выглядеть более реалистично, натурально — твоя жена будет оплакивать твою смерть, а уж мы постараемся сделать так, чтобы инсценировка несчастного случая была бы максимально правдоподобной… Кроме того, оказавшись уже на чужой территории, возможно, даже в плену — да, не удивляйся, Алекс от безысходности мог бы перед тем, как все-таки согласиться работать на них, поставить единственное условие, связанное с тобой, вернее, два условия. Первое — тебя никто и никогда не тронет. Второе — все то, что полагается Алексу за его работу, будет переправлено тебе…

— …Через Алика! — вдруг догадалась я. — Ну конечно! Алекс мог довериться только ему, своему самому близкому другу. Вот почему, когда я рассказала Алику в тот день, когда мы с ним ели эклеры, что видела в торговом центре Алекса, он заволновался… И начал следить за мной. Я не должна была лететь сюда и встречаться с Алексом. Это означало бы нарушение какой-то очень серьезной договоренности между иностранцами, на которых работал мой муж, и им самим.

— А теперь подробнее про эклеры, — попросил Нино, щеткой вычищая остатки засохшей крови между плитками пола.

16

Мы сделали перерыв, Нино включил кофеварку. Мы расположились с чашками во дворике за столом.

— Ну вот, спальню отмыли, теперь перейдем к мастерской… Скажи, твой муж действительно никогда не рисовал?

— Не знаю… Может, в детстве. Но мы с ним никогда на эту тему не разговаривали, да и при мне он никогда не рисовал, не писал.

— А где все его работы? Я, кроме красок, кистей и просто бумажного мусора, ничего не увидел.

Я сказала, что забрала все его рисунки и картины и что теперь они в доме Алика.

— Надо оттуда все забрать! — вдруг вскричал он и даже вскочил со своего места. — Причем немедленно!

— Но что случилось? Почему?

— Знаешь, вот хоть и говорят, что у женщин более гибкий ум, я вот, глядя на тебя, начинаю в этом сомневаться…

Я вспыхнула.

— Не обижайся, пойдем-пойдем, заберем все, повторяю, немедленно!

Уже в машине, слушая вопросы Нино, я вдруг поняла, почему такая спешка и откуда вообще такой интерес к картинам Алекса.

— Вот представь себе, что ты — Алекс, и тебя контролируют, буквально каждый твой шаг. А тебе нужно передать какую-то важную информацию тебе, ну то есть близкому человеку.

— Да он мне на ухо много чего сказал в ту ночь…

— Что? Вспоминай!

— «Ты нисколько не изменилась, такая же красивая… Только глаза печальные…» — прошептала я, чувствуя, как закипают слезы.

— Нет. Не то. Еще!

— «Алика отвезут в Москву и там похоронят. Об этом не беспокойся…»

— Oh mio dio! Боже, и это все не то!

— «Зоя, дорогая, ты должна знать — чтобы мы оба были живы, ты должна уехать. И быть сильной, слышишь, очень сильной. И жить, жить дальше!»

— Ну, наконец-то! Получается, что он сказал тебе самое главное. Но, возможно, дом нафарширован подслушивающими устройствами…

— Нино!

— А что я такого сказал? Просто предположил!

— Но мы же только что разговаривали там с тобой! Значит, и нас могли подслушивать!

— Уверяю тебя, ничего криминального мы не говорили.

— А я разве не там призналась тебе, что отравила Джейн?

— Ты рассказала мне все в садике, за столом, — напомнил мне он. — Но история действительно получается скверная… И если в садике нас прослушивали…

— Нино, мне конец! Останови машину! Думаю, что мне теперь действительно только одна дорога — в аэропорт! И вообще, зачем мы едем за картинами?

— Да я же все подвожу тебя к этой мысли… Если бы ты была Алексом, и тебе надо было что-то сообщить, где бы ты оставила записку, к примеру?

— Думаешь, ответ надо искать в самих рисунках? Но там просто облака, какие-то птицы…

— Все равно. Он у тебя умный человек, и он знал, что ты рано или поздно появишься в этом доме, тем более что дом — твой! Я уверен, что он оставил послание на картинах. Что оно может быть зашифровано.

— Хорошо, поехали. Но потом, я прошу тебя, Нино, найди какого-нибудь технаря, который проверил бы мой дом на «жучки».

— Не понял последнее слово.

— Подслушивающие или видеоустройства.

— Есть у меня такой человек. Все проверим.

В доме Алика у меня защемило сердце — даже стены показались мне там печальными.

Что бы ни случилось в моей жизни, подумала я тогда, даже если мне повезет и я выкарабкаюсь из этой истории более-менее целой и невредимой, то все равно буду испытывать чувство вины за смерть Алика, то есть жить с этим чувством.

Не купи я тогда эклеры, не придумай историю о том, как встретила человека, похожего на Алекса в торговом центре, то Алик бы не насторожился и не установил за мной слежку. А так…

Конечно же, он понял, что мне известно, что Алекс жив. И если и делал вид, что оплакивает друга, то делал это по какой-то до сих пор не известной мне причине.

Вернее, получается, что он делал это по просьбе Алекса.

Конечно, он не поверил мне, что я увидела Алекса в торговом центре, но сама тема была разбужена мной в тот день, и Алик забеспокоился. А уж когда узнал, что я собираюсь в Неаполь (что означало, что я точно знаю местонахождение своего «умершего» мужа), тотчас вылетел следом за мной.

Они оба хотели одного — чтобы я как можно быстрее вернулась домой. Значит, понимали, что мне грозит опасность. И что-то там пошло не так… Что?

Должно быть, узнав, что я в Неаполе, Алекс решил нарушить все строгие договоренности (с теми людьми, которые купили его) и хотя бы увидеть меня.

Возможно, он следил за тем отелем, куда меня должны были доставить прямо из аэропорта, но я-то не без помощи «американца» оказалась в «Гранд-Везувии»!

Получается, что он меня потерял из виду, и только случай столкнул нас на набережной в тот вечер, когда я увидела его и последовала за ним, как собачонка, уверенная в том, что нашла двойника, того самого двойника, с которым собиралась вернуться в прошлое, представляя на его месте Алекса…

Интересно, что почувствовал или подумал сам Алекс, когда понял, что я готова пойти за любым, кто хотя бы отчасти напоминал мне его?

Ведь он представился Дино, а мне тогда было все равно, кто он и как его зовут…

— Ну, где его рисунки? — Нино расположился на диване и сидел с хмурым видом, вероятно сто раз уже пожалев, что связался со мной. — Показывай!

Я принесла все рулоны и пакеты, что привезла из дома Алекса, разложила работы на полу, столе, и большая гостиная стала напоминать мастерскую художника.

Большие плотные листы бумаги с работами, выполненными пастелью, мы разглядывали особенно внимательно, считая, что между цветных линий облаков или птичьих крыльев, к примеру, Алекс мог что-то написать мелко, карандашом, чтобы не заметили те, кто контролировал каждый его шаг. Но просмотрев все наивнимательнейшим образом, мы не нашли абсолютно ничего, кроме его подписи — новой подписи, какой я еще не знала. Однако даже на латинице она читалась, как «Alex…»

— Между прочим, очень талантливо, — заметил Нино. — А что, если твоего мужа похитили и привезли сюда не как биолога или ученого-химика или физика, уж не знаю, кто он у тебя на самом деле… А как художника! Что, если у него была какая-нибудь тайная мастерская, где он творил, писал свои картины, а потом продавал за огромные деньги?!.

— Нино, ну что ты такое говоришь? — Это его предположение даже разозлило меня, мне показалось, что Нино смеется надо мной, и это в то время, когда я под тяжестью проблем просто лечу в пропасть!

— Я просто предположил. Однако согласись, ты прожила с ним несколько лет, но понятия не имела, что он так хорошо рисует. Разве не логично предположить, что у него была какая-то своя жизнь, о которой тебе не было ничего известно.

— Ну да… Было у него одно место, в лесу… Возможно, там же была и мастерская или лаборатория, я уж теперь не знаю, что и предположить. Но меня он в свои дела не посвящал.

И тут мне в голову пришла настолько странная мысль, что я даже не рискнула ее озвучить.

Я вспомнила, с какой неохотой и как-то размыто, неопределенно Алекс рассказывал мне о том, чем он на самом деле занимался.

Я хорошо помнила, что он говорил о том, что его разработки касаются борьбы с онкологией, но что, если на самом деле все было не так, и он занимался совершенно другими исследованиями и изобретениями?

Большие деньги сейчас делаются не только на препаратах против рака, но и на другом, о чем мне раньше и в голову-то не приходило — наркотики! Те красные таблетки, которые мы принимали вместе с Алексом и которые давали нам обоим незабываемые ощущения…

Что, если он работал именно над ними? Что, если он, понимая, что изобрел (возможно, случайно) препарат наркотического свойства, и понимая, что, по сути, изобрел саму смерть, решил продать формулу иностранным фармацевтическим компаниям?

Мысль моя полетела в этом направлении — возможно, он действительно работал над созданием препарата, связанного с онкологией, но не с самими раковыми клетками, а с избавлением от боли больных! И вот каким-то образом создал препарат, который был способен не только избавлять от боли, но и погружать человека в сладостные галлюцинации?

Ведь я буквально сутки назад находилась в таком же состоянии!

Что, если Алекс проводил на себе и на мне испытания этого препарата?

Ведь даже Алик ничего об этом не знал, иначе бы непременно поделился бы мной после так называемой смерти Алекса? Но нет, он молчал… Хотя, может, он и знал.

Нино я решила о моих предположениях ничего не рассказывать. Кто знает, какая у него будет реакция?

— Смотри! — вдруг услышала я и вернулась в реальность.

Нино держал в руках небольшой холст, на котором масляными красками было изображено море, берег и небольшой маяк, на вершине которого алел флаг.

— И что? — не поняла я. — Что ты здесь увидел?

— Откуда на маяке взяться красному флагу?

— Не знаю…

— Обрати внимание на цветовую гамму, все выполнено в спокойных голубых и лиловых тонах, а этот маяк с дурацким флагом прямо-таки бросается в глаза. Красный цвет вообще привлекает внимание, и если бы я захотел, чтобы что-то заметили, то непременно сделал бы или нарисовал что-то именно красным цветом.

Я вспомнила красный конверт в номере отеля «Гранд-Везувий», в котором и нашла письмо Алика, и почувствовала, как покрылась мурашками.

Я подошла поближе, чтобы рассмотреть морской пейзаж Алекса. Прикоснулась пальцем к красному флагу и почувствовала, что он объемный, словно на него положили слишком много краски. Секунда, и я отковырнула «флаг», на пол упал какой-то совсем маленький предмет.

Это была свернутая в несколько раз записка.

Я подняла глаза на Нино:

— Ну, голова! — Я в восхищении всплеснула руками. — Нино, да ты гений!

Тонкая бумага и микроскопические буквы, написанные черными чернилами.

Записка была совсем короткой: «Зоя, уезжай, если ты хочешь, чтобы мы остались живы. Все будет хорошо».

Почерк принадлежал Алексу.

Интересно, когда он это написал? После нашего первого свидания? Или в тот день, когда в его мастерской устроили погром и изобразили место преступления, залив все кровью или красной краской?

То есть зная мой неуемный характер и предполагая, что сказанное мне не подействует на меня и я продолжу искать в Неаполе убийц Алика или просто попытаюсь что-то прояснить, Алекс оставил мне это послание? А если бы я не вернулась в дом, в его мастерскую и не обратила бы внимание на его картины, то что было бы тогда?

— «Все будет хорошо»? — усмехнулся Нино, прочитав записку. — Интересно, что твой муж имел в виду? Что ты вернешься домой, в Москву, и будешь там сходить с ума, вспоминая все то, что тебе здесь пришлось пережить? Что после его предательства перестанешь вообще доверять людям? Что чувство вины за смерть друга накроет тебя с головой, и ты окажешься в «дурке»? Это он называет — «хорошо»? Да что он вообще понимает в женской психологии?!

Слова Нино прозвучали, как выстрелы.

Они были точны и попали в цель. Я даже почувствовала боль в сердце. А ведь он прав, он словно видит меня в Москве, корчащуюся от душевной боли в своем загородном доме, с синяками под глазами и трясущимися руками.

— Нино, что мне делать? Как поступить?

— Видишь ли, Зоя, я не могу брать на себя ответственность за решение. Но я очень переживаю за тебя. Ты мне лучше скажи, чем тебе помочь? Хочешь, поживешь у меня какое-то время. Может, исчезнешь из виду всех тех, кто контролирует каждый твой шаг? Они тоже не дураки и понимают, что ты, в общем-то, для них не опасна. Что ты напугана, а потому вряд ли станешь как-то действовать, искать их… Между прочим, ты сильно рисковала, когда отправилась в этот отель. Вот там-то тебя точно могли убить. Но если ты уедешь в Москву, то где гарантия, что тебя не найдут и там? Да, жаль, что ты вовремя не приняла предложение и не вышла замуж за Алика. Он был прав, это замужество спасло бы тебя. Ваши «контролеры», может, успокоились бы, когда бы поняли, что ты решила начать новую жизнь, что означало бы — забыть Алекса.

Я машинально коснулась кольца — вспомнила Гольдмана.

«…подумай хорошенько. В случае если ты согласишься, мы поженимся, и ты переедешь ко мне. Пока в мою квартиру… потом, если ты захочешь, мы купим дом, чтобы ты могла и там выращивать свои розы. Зоя, не торопись мне отказать, это ты всегда успеешь сделать. Подумай. Если хочешь, посоветуйся с кем-нибудь, и ты увидишь — все, кто тебя знает и любит, посоветуют тебе этот брак. У меня своя клиника, я не беден, но главное, я люблю тебя».

Прощаясь, он пригрозил, что, если я не возьму кольцо, то он выбросит его.

Конечно, я смалодушничала, но представив, как какой-нибудь прохожий заберет его себе, подумала, что лучше уж его возьму я, мало ли…

Означало ли это, что где-то на подсознании я допускала вариант брака с Мишей? Что, если судьбе было угодно надеть это кольцо на палец, то, может, именно сейчас и пришло время принять предложение Миши, чтобы отвлечь внимание «контролеров» от моей персоны — пусть думают, что я, либо сильно разозлившись на исчезнувшего Алекса, либо поверив в его смерть, решила наконец начать новую жизнь и выйти замуж за Гольдмана?

— Нино, давай поступим так. Ты сейчас поедешь за своим знакомым, который проверит мой дом, — слово «мой» далось мне с трудом, — на прослушку, и если все чисто, я перееду туда и буду уже там думать, как мне поступить дальше, а я подожду тебя здесь. Как?

— Хорошо. Только пообещай мне, что не будешь сильно волноваться. Ты плохо выглядишь, Зоя.

— Да с чего бы мне хорошо выглядеть, Нино? Я вся — оголенный нерв!

Нино ушел, а я осталась наедине с рисунками и картинами Алекса.

Теперь, когда моими мыслями овладела тема наркотиков, все эти пейзажи показались мне результатом действия какого-то волшебного препарата, над изобретением которого и работал мой муж. А что, если это даже не наркотик, а что-то посильнее и поинтереснее, что, если это вещество способно пробудить в человеке его творческие способности?

Вот и сам Алекс, время от времени пробуя этот препарат, открыл в себе творческие способности, причем настолько серьезные, что превратил часть дома в художественную мастерскую!

Но ведь это же, получается, фантастика!

А что, подумала я, если его и не оставляют до сих пор в покое именно из-за того, что он, как им кажется, способен на большее, и они ждут от него уже других подобных открытий и препаратов? Может, он изобрел нечто из ряда вон, что способно перевернуть вообще мир?! Иначе как можно объяснить такой невероятно серьезный интерес к его персоне? Конечно, я, появившись здесь, в этом городе, просто говоря, свалившись им всем на голову, помешала каким-то грандиозным планам и как Алекса, так и тех, кто ему платит и кто ждет от него продолжения работы?

От этих мыслей просто дух захватывало. Ну, раз все так серьезно и опасно, так, может, на самом деле свалить отсюда, да и забыть Алекса вместе с его красными таблетками и его вооруженными ядом и оружием придворными, охраной?

Я улыбнулась той наивной влюбленной в Алекса девочке Зое, что сидела внутри меня и все еще на что-то надеялась… Смех!

Да может, я уже давным-давно мешала Алексу, но он просто не знал, как от меня отделаться? Может, я была для него отработанным материалом, на котором он, как на лабораторной мыши, проверял действие таблеток?

Мне стало так горько и грустно, что я расплакалась.

Нино, увидев меня, скажет, что я — размазня, что у меня нет воли и что раз все так плохо, то он меня, пожалуй, бросит.

Ну, да, конечно, я плачý ему, и он, может, рад, что ему попалась такая щедрая туристка, но с другой стороны, если он не дурак, то понимает, что, находясь рядом со мной, он тоже подвергается опасности.

Я достала из буфета на кухне лимончелло, налила себе полный стакан и выпила. Вкусно. Такой вкус имеет Неаполь, где все, кажется, пахнет лимоном. Даже стены домов. И здесь, в этом райском месте (оказавшимся для меня настоящим адом, городом, где, как морская вода о камни, разбились все мои надежды и мечты), имея собственный дом, доставшийся мне каким-то невероятным образом, я не имею права жить. И должна покинуть его.

Это как во сне, когда находишь клад, держишь в руках золотые слитки и драгоценности, а проснувшись, понимаешь, что в реальности ты просто лежишь на кровати в пижаме и держишь в руках край одеяла…

Я уснула в ожидании Нино.

Вспоминая Алика, поскольку этот дом был связан именно с ним, я поплакала немного, потом завернулась в плед и уснула. И приснился мне удивительный цветной сон, как будто бы я — кошка и живу в камнях на набережной.

Я точно знала, что трехцветная, что шерстка у меня белая в рыжих и темных пятнах. И что глубоко в камнях целое подземелье, пропитанное запахом морской воды, и что во всех углах копошатся другие кошки и коты. Что они мяукают, мурлычут, рычат, орут голосами, напоминающими детские, похрапывают, что-то едят, довольно урча, как-то общаются между собой и выглядывают из-за камней лишь для того, чтобы увидеть человека с пакетом кошачьих гранул или консервов.

Вот и я тоже выбралась на высокий серый валун и, щурясь от солнца, смотрю на проходящих мимо меня людей. А они меня и не замечают! Они живут своей жизнью, и им невдомек, что совсем рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, сижу я, неаполитанская кошка, голодная и одинокая, и что высматриваю в толпе того, кто сможет дать мне то, ради чего я здесь и нахожусь, — любовь и ласку.

И вдруг я вижу Алекса, он идет походкой усталого человека, на нем белая рубашка и голубые джинсы, в руках у него папка. Солнце сверкает на его влажных посеребрённых кудрях.

Мое маленькое кошачье сердце сжимается, я хочу его окликнуть, но не могу и издаю лишь жалобное и унизительное «мяу»… И вдруг он останавливается, оборачивается, видит меня, и лицо его озаряется улыбкой. «Зоя!»

Да, это он обращается ко мне!

Медленно подходит, улыбаясь, и достает из кармана джинсов жестяную коробку, открывает ее, я прыгаю поближе к нему, с камня на камень, пока не оказываюсь совсем рядом.

Алекс гладит меня по голове, и мне так приятно, что я замираю от счастья. Затем он подносит к моему носу уже открытую банку, и там, вместо консервов я вижу драже…

Маленькие красные шарики сыплются мне на голову, я пытаюсь поймать их ртом, ловлю, глотаю одну, затем вторую… И вдруг чувствую ломоту в костях, где-то сзади, где лопатки, и вижу себя уже со стороны — из цветной моей нежной и пушистой шерсти сначала вылупляются два розовых кожистых, симметрично расположенных по разные стороны позвоночника бугорка, которые лопаются, выпуская нежные серые и влажные перья…

Мгновенье, и у меня вырастают небольшие, но сильные жемчужно-серые крылья с рыжими пятнами, и я взлетаю!..

— Я лечу, Алекс! Я лечу-у-у!!! — кричу я и слышу в ответ:

— Signore, Zoe, dove stai andando?[3]

Я открываю глаза и вижу Нино. Он сидит напротив меня в кресле и курит. За его спиной в огромных окнах я вижу сверкающий огнями вечерний город. Сколько же часов я проспала?

— Можешь быть спокойна — твой дом теперь уже чист. Мой друг Тони вычистил остатки устройств… Я хочу сказать, что там и до него уже поработали и все удалили. Но вот когда именно, кто ж знает? Так что вряд ли мы теперь узнаем, подслушивали нас с тобой или нет. Но вот тебя с Алексом — наверняка.

— А садик? Там есть прослушка?

— Вот там он нашел четыре видеокамеры. Так что, Зоя, нас с тобой не только слышали, но и видели.

— И что теперь делать?

— Думаю, записка Алекса тебе четко объяснила, в каком направлении тебе двигаться.

— Заказывать билет в Москву?

— Однозначно.

— Я понимаю, Нино, но они же и тебя видели…

— Ты обо мне не беспокойся. Я же местный, меня здесь все знают. И не тронут.

Я не верила ему. Он много знал, вернее, узнал от меня, и тот факт, что он местный, не остановит того, кто захочет устранить его как свидетеля.

— Хорошо. Тогда давай закажем мне билет на утренний рейс, а сейчас ты поможешь мне собраться, упаковать все эти рисунки. Я должна увезти их с собой. Буду смотреть на них и убеждать себя в том, что Неаполь мне не приснился и не пригрезился. И что я действительно встречалась с Алексом.

Нино раздобыл где-то упаковочную бумагу.

Предполагаю, что он обратился за помощью в небольшой универсальный магазинчик, торгующей мелочовкой, хозяин которого снабдил его не только бумагой, но и жгутом, ножницами, а также продал пупырчатую пленку для упаковки.

Мы часа два сворачивали в рулоны работы, выполненные на бумаге, складывали один в другой, обвязывали бечевкой, после укутывали в пленку и скрепляли концы скотчем. Масляные картины перекладывали пленкой и упаковывали в форме папок с ручками. Собрав все, что только можно было бы взять с собой в самолет, мы вышли из дома, заперли его, оставив ключ под ковриком на крыльце, и вернулись в дом, в мой дом.

Нино, пока я искала чистое постельное белье, взялся помочь мне с покупкой билета по Интернету.

— Рейс Аэрофлот 11.40 тебя устроит?

— Устроит, — отмахнулась я.

Какая уже разница, когда покидать ад.

— Давай сюда свою карточку, — потребовал деловито Нино.

Я улыбнулась — пожалуй, сама судьба в такой сложный момент моей жизни подарила мне встречу с этим симпатичным, широкой души итальянцем.

— Держи. И спасибо тебе за все, Нино.

Произнеся эти слова, я поймала себя на том, что боюсь за него, боюсь, что в какой-то момент вдруг увижу и его распростертым на земле или полу с разбитой головой или простреленной грудью, а то и с пеной у рта…

Можно было, конечно, распрощаться с ним прямо тогда, вечером, но мой эгоизм и страхи не позволили мне сделать это. Он обещал провести со мной ночь, вот пусть и остается.

Наконец, когда все важные дела были переделаны, и меня практически собрали в дорогу и даже купили билет, Нино предложил пойти поужинать в ресторан.

— Снова в «Апельсин»?

— «Аrancione», — улыбнулся он. — Вот поешь, сразу почувствуешь себя лучше.

Я колебалась.

Так не хотелось рисковать нашими жизнями прямо перед поездкой! Вот откуда знать моим «контролерам», по сути, врагам, что я купила билет и завтра уже наконец возвращаюсь домой, то есть делаю все так, как им всем нужно. Вдруг они подумали, что я все еще остаюсь в Неаполе, тем более что заполучила себе местного гида!

Я высказала свои опасения Нино.

— Глупости все это! — отмахнулся он. — Если эти люди работают на серьезную организацию, то они уже знают, что мы купили билет, а потому тебе абсолютно нечего бояться.

— Может, конечно, и серьезную, но не до такой же степени, чтобы отслеживать буквально каждый мой шаг, каждое движение!

— Зоя, невозможно всего бояться. К тому же что такого особенного в том, что мы поужинаем в ресторане? Мы же не в полицию отправляемся! Ты не робот, и тебе время от времени нужно кушать. Это же элементарно!

Он так настаивал на этом ужине, что я, еще недавно так доверявшая ему, вдруг засомневалась — а вдруг и он… Но, глядя на его круглое смуглое лицо, обрамленное кудряшками, его добрые глаза и лукавую улыбку, я прогнала прочь свои сомнения.

Нет-нет, он не может быть из числа моих «контролеров». Он просто голоден!

Весь день занимался человек моими делами, пора бы уже и отдохнуть, и поесть как следует! И мы отправились с ним в ресторан его двоюродного брата.

Была ночь, но Неаполь светился многочисленными огнями ресторанов, и было во всем его облике что-то праздничное, веселое, беззаботное.

Я подумала тогда, что, возможно, когда-нибудь я вернусь сюда уже совершенно в другом качестве, просто туристкой.

Хотя какой еще туристкой? Хозяйкой собственного дома! И это приятное состояние будет тогда уже вполне осознанным, не то, что сейчас, когда мне то и дело кажется, что я сплю и весь этот кошмар (не считая, конечно, свалившегося мне на голову дома) мне снится.

Вот тогда-то я сполна смогу насладиться этим прекрасным городом, обойду все музеи, рестораны, накуплю себе разных сувениров, ваз и ракушек, разных неаполитанских красивых вещиц и деликатесов, вот! И буду себе жить в свое удовольствие, не оглядываясь…

Уставший Антонио, хозяин ресторана, вышел к нам, чтобы посидеть немного за нашим столиком да поболтать с Нино. С минуты на минуту должны были принести баранину на косточке.

Ресторанная терраса в это время представляла собой танцпол, множество парочек разного возраста танцевали медленный танец. Большие светильники, расставленные по периметру террасы, делали зелень деревьев, окружавших ресторан, яркой, прозрачной и похожей на кружево. А над нашими головами совсем низко сверкали звезды.

Я любовалась Нино, который о чем-то эмоционально, хотя и тихо, беседовал с братом, предвкушала вкусный ужин и, в общем-то, была вполне готова к тому, чтобы на время оставить этот город, эту красоту.

Так надо, внушала я сама себе.

Возможно, невидимые и неизвестные мне службы уже занимаются расследованием убийства Алика, и вообще, что я могу сделать здесь, в чужой стране одна?

Конечно, это были эмоции, и мне надо было уехать раньше…

— Вы позволите? — К столику подошел высокий блондин во всем светлом и элегантном и, склонившись, протянул мне руку, приглашая потанцевать с ним.

Музыка была нежная, медленная, звучала какая-то известная джазовая мелодия.

Я посмотрела вопросительно на Нино, тот прервал свой разговор с братом, брови его взлетели, он пожал плечами. Я поняла это, как его согласие — а почему бы мне и не потанцевать?

Я легко поднялась со своего места, и мой кавалер провел меня в центр зала.

— А теперь движемся к выходу… И тихо, очень тихо, без шума и не привлекая к себе внимания, если вы не хотите, чтобы мы зацепили и вашего нового друга, — услышала я возле самого уха, почувствовав даже горячее мятное дыхание моего партнера.

Он оттеснил меня к самому выходу, затолкал в угол, где свисали зеленые косы мощной ивы, и я услышала металлический звук и холод на запястьях.

— Зоя Валентинова, вы задержаны по подозрению в убийстве Алика Борисовича Банка.

Я сквозь ивовые ветви успела разглядеть наш столик и Нино, который стоял и растерянно оглядывал танцующих.

«Прощай, Нино!» — подумала я, уже садясь в большую черную машину.

Люди, которые окружали меня, говорили уже на чистом русском языке. Без акцента.

17

Вот там-то, в черной машине, зажатая какими-то странными людьми с непроницаемыми лицами, я пришла наконец в себя. Что называется — проснулась. И ничто меня тогда так сильно не разозлило, как то, что меня самым бесцеремонным образом разлучили с Нино, с единственным моим другом, человеком, рядом с которым я чувствовала себя более-менее безопасно.

Казалось бы, я могла бы и его заподозрить в связи с моими преследователями-врагами, ведь это же по его желанию мы выбрали для ужина ресторан его брата, но ничего подобного я не думала.

Как раз наоборот, именно тогда я прониклась к нему особыми теплыми чувствами. И даже не потому, что он, рискуя собой, помогал мне весь этот день, просто от него исходила какая-то светлая и добрая энергия, которая придавала мне сил и вселяла надежду, что рано или поздно я выберусь из своих проблем и жизнь моя наладится.

— Вы куда меня везете? Кто вы такие? Что вам от меня нужно? Да когда же вы все оставите меня в покое? — зашипела я, боднув лбом плечо сидящего рядом со мной блондина. — Наручники надели. Как же! Три здоровых лба неужто не могли бы справиться с одной хрупкой женщиной? Вы бы еще окружили ресторан парнями в камуфляже и с автоматами в руках, разрядили бы, так сказать, праздную обстановку курортного ресторана, а? Что, завидно стало, что не вы там запиваете сибаса белым вином, да? Вы с какой стороны, хотя бы? Говорите вроде бы без акцента, русские, что ли? Не знали уже, что повесить на меня и придумали — убийство моего лучшего друга Алика Банка!

Произнося имя Алика, я разрыдалась.

У меня даже в груди защемило, когда передо мной возникло его бледное лицо, обрамленное черными блестящими кудрями. Промелькнула как-то некстати мысль, что и Алик, и Нино, оба кудрявые, такие милые симпатяги! И я горько заплакала: Алика мне теперь никто не вернет, и с Нино разлучили, гады! И куда везут, как овцу на заклание?

— Вы чего молчите? Такие секретные, что не можете даже произнести название своей конторы, на которую работаете?

— Вас везут на допрос, — сказал наконец блондин, отворачиваясь от меня и глядя в окно на сияющий ночными огнями город.

Еще один мужчина сидел по левое мое плечо и смотрел в затылок водителю, он вообще молчал и был похож на обтянутого светлой кожей робота.

Машина запетляла по улицам, затем остановилась возле двухэтажного белого здания, все окна которого светились.

Меня вывели из машины, и я успела разглядеть обрамленную горящими лампочками вывеску «Gabbiano».

Отель? Наверняка? Просто никто из постояльцев еще не спит. Должно быть, кто-то вернулся из ресторана и укладывается спать, кто-то просто курит на террасе, с другой стороны здания, обращенной к морю, кто-то читает перед сном или принимает ванну. И только меня в наручниках ведут на допрос. Как в полицейском сериале.

И только я подумала о наручниках, как их сразу же сняли, и блондин сказал мне:

— Заходите в отель тихо, не привлекая к себе внимания, это в ваших же интересах.

— Да пошел ты… — отмахнулась я от него, потирая запястья, в точности как это делают герои криминальных драм и боевиков.

Меня пустили вперед, трое мужчин последовали за мной.

Кто знает, может, каждый держал наготове пистолет, а может, и нет. Но рисковать и бежать, рискуя получить пулю в затылок или спину, я была как-то не готова. Подумала, что если бы меня хотели убить, то вряд ли привезли бы в отель, что мешало им вывезти меня за город и там пристрелить?

К тому же где-то в глубине своих самых отчаянных предположений я вполне допускала мысль, что меня действительно могут подозревать в убийстве Алика.

Ведь я была последней (не считая убийцы), кто видел его живым. Обнаружив его труп, работники или хозяева того ресторанчика, где мы с ним завтракали, вызвали полицию, те установили личность погибшего, передали информацию в российское консульство, те, в свою очередь, сообщили об убийстве подданного России в Москву. После чего в Неаполь вылетела группа московских следователей, которая и должна была при помощи полиции Неаполя искать убийцу Алика Банка.

Вот такая схема родилась в моей голове, пока я на подкашивающихся ногах входила в отель, чувствуя себя героиней крутого бандитского сериала.

Но если так, тогда чего бояться-то? Я же его не убивала! У меня и мотива-то не было.

Более того (я создавала прямо на ходу легенду), Алик был влюблен в меня и приехал ко мне, чтобы сделать мне предложение. А в качестве доказательства я могу показать кольцо с брильянтом, которое подарил мне Миша Гольдман. Может, хоть таким образом оно сослужит мне службу.

В холле отеля все казалось смугло-оранжевым от ламп в форме мандаринов, освещавших небольшую конторку ресепшена. Поодаль в полумраке поблескивали жирными кожаными боками длинные диваны и кресла, стеклянные столики, оранжевые блики играли и на кофемашинах при входе.

Очень миленькое местечко, можно было бы сказать, если бы не сама ситуация, из-за которой я здесь оказалась.

Меня сопроводили на второй этаж, я шла, увязая каблучками в толстой ковровой дорожке, и старалась вообще уже ни о чем не думать. Иначе голова треснет.

Наконец мы остановились перед дверью с медной табличкой «215», блондин открыл передо мной дверь. Впустил внутрь номера.

По сравнению с золотыми апартаментами «Гранд-Везувия», куда меня привез «американец» (царство ему небесное!), этот номер был совсем скромным, и единственным его украшением, по мнению хозяев отеля, был ярко-красный кожаный диван.

По дороге один из троих сопровождавших меня исчез. Должно быть, подумала я, водитель.

Двое наконец представились — один майор, другой подполковник. Больше я ничего не помню. Ни имен, ни фамилий. Короче, менты ли, следователи, я так и не поняла. Может, ФСБ.

Ну ничего я в этом не понимаю. Но убедившись в том, что я была права и эти люди прилетели сюда расследовать смерть Алика, что они из Москвы, я более-менее успокоилась.

Начался допрос.

Меня действительно расспрашивали обо всем, что могло быть связано с Аликом. Кем он мне приходится, давно ли я его знаю, что я делала в Неаполе, как мы с ним встретились, не говорил ли он о том, что ему угрожают…

Словом, вопросов было миллион.

И мне предстояло лавировать между ними, чтобы ни словом не обмолвиться об Алексе.

Из моих ответов, как из пазлов, можно было составить довольно-таки безобидную историю о том, как я отправилась на отдых, а перед этим у меня был разговор с Аликом (на случай, подумала я, если меня видели в Москве входящей в его квартиру), во время которого он предложил мне выйти за него замуж.

Я сказала ему, что мне нужно подумать, и отправилась в Неаполь. Как раз для того, чтобы подумать.

Нет, я ничего не знала о том, что Алик собирается следом за мной. Для меня это была неожиданность.

Да, приятная неожиданность, потому что я испытывала к нему теплые чувства.

После смерти моего мужа он единственный поддерживал меня. И морально и материально.

Да, был влюблен. Я рассказала о том, что он снял для нас дом в Неаполе на время отдыха. И что я даже какое-то время проживала там с ним (это они вряд ли проверят).

Я отвечала на вопросы спокойно и обстоятельно.

Вспоминала экскурсии, которые мы совершали вместе с Аликом. Но больше всего вопросов было, конечно, о нашем последнем дне, о завтраке в кафе.

Меня даже спросили, что мы с ним тогда пили и ели.

И когда я сказала, что мы заказали булочки с кремом, то не выдержала и расплакалась, вспомнив, что, если бы не этот крем, которым Алик перепачкал свои губы, то, может, он и не отправился умываться в туалет, рядом с которым его и убили, в садике у фонтана…

Задавали и еще кучу разных вопросов, на мой взгляд, совершенно бессмысленных, и ни словом не обмолвились, к примеру, о Джейн Севидж или об «американце».

Вот о них-то я и не знала, что отвечать, потому что, если сразу начну врать, мол, никого не знаю, меня могут поймать на лжи сразу же, предоставив, к примеру, видеоматериалы (слежка-то точно была). Не спрашивали и об Алексе (или Дино).

Словно он на самом деле мне привиделся или приснился. Получалось, что они действительно занимались лишь убийством Алика.

Не могли не задать вопросы, связанные с его завещанием.

Ведь по завещанию я — единственная наследница. Получается, у меня вроде бы был мотив его убить. И вот чтобы как-то пояснить, что о завещании я узнала не так давно, буквально сразу после смерти Алика, я решила показать им его письмо, придумав, что нашла его после того, как, обнаружив его труп, сбежала с места преступления, однако к вечеру появилась в доме Алика. И вот как будто бы именно там в его вещах я и нашла его письмо, адресованное мне. Но вспомнив полный текст письма, где речь шла об Алексе и о том, что раз я читаю это письмо, значит, Алик мертв, я от волнения даже вспотела — и как только мне в голову могла прийти эта мысль?!

Я как будто бы даже услышала голос Алика, читающего последние строки своего письма:

«Зоя, милая, сохрани хотя бы свою жизнь. И, повторяю, никогда не думай плохо об Алексе. Он любит тебя и всегда будет помнить…»

Первый вопрос, который мне задали бы: кто такой Алекс?

Наконец, глубокой ночью, когда вопросы у следователя-блондина (кажется, его звали Сергей Иванович) закончились, и он понял, что я близка к обморочному состоянию, я поняла, что мне вряд ли дадут спать, потому что ничто не указывало на то, что мне в этом номере приготовлена постель.

Это все равно, что надеяться получить мягкую перину в тюремной камере.

— Послушайте, отпустите уже меня. Неужели вы не понимаете, что все ваши подозрения ничтожны, что у вас нет на меня ничего, кроме того, что Алик был моим женихом и что, если верить вашим же словам, он составил завещание, где все отписывает мне. Да я и так не бедная, между прочим. У меня есть свой дом…

Я почувствовала, как глаза мои расширяются, словно весь мой организм воспротивился тому, что я собиралась сказать, словно хотел меня предостеречь не совершать глупости!

— …в Подмосковье… — выдохнула я, вовремя сообразив, что нужно скрыть наличие собственности в Неаполе. — Я розы развожу, на хлеб хватает, к тому же, повторяю, мне Алик помогал…

Блондин со своим приятелем, внешность которого была настолько неприметна, как если бы у него вообще не было лица, вышли из номера, и я слышала их бубнящие голоса за дверью.

Разобрать было невозможно.

Я сидела в кресле и мечтала только об одном — что меня вернут хотя бы в дом Алика (не в ресторан же меня возвращать, он уже давно закрыт, и где Нино, остается только догадываться). А уж избавившись от этих глуповатых и растерянных следователей, я найду способ связаться с Нино, позвоню ему и попрошу, чтобы он все-таки приехал и провел ночь под одной крышей со мной в доме Алекса.

Наконец они вернулись.

— Следствие еще не закончено, и вы не должны покидать город…

— Что? Что вы сказали? Повторите! У вас мозги совсем размякли, что ли? — Я была настолько разъярена этой глупостью, что уже не могла себя контролировать. — Вы по инерции, что ли, произносите эту фразу? Вообще-то, если что, мы находимся в Неаполе! И на завтра у меня взят билет домой, понятно? Если вам уж так хочется не упускать меня из виду, так и следите за мной в Москве. А здесь я ни на минуту не останусь.

Блондин на самом деле растерялся. Понял, что дал маху с этой устной «подпиской о невыезде».

— Да. Адрес ваш московский у нас есть. Вы должны понимать, что вы — единственный свидетель по этому делу, а потому можете понадобиться в любой момент.

— Где тело Алика? Я смогу его хотя бы похоронить?

— Тело уже в Москве, но вам его пока что выдать не могут — им сейчас занимаются эксперты-криминалисты. К тому же, вы же не родственница, поэтому я не уверен, что вам его вообще отдадут.

Мне так захотелось ему вмазать по физиономии.

Вроде бы симпатичный малый, вот так увидишь где-нибудь на набережной Неаполя, он улыбнется тебе, и ты тоже захочешь ему улыбнуться в ответ и даже поговорить. И никому-то и в голову не придет, что он на самом деле никакой не турист, а товарищ на службе, майор или подполковник. И что у него давно уже нет ни сердца, ни души, ничего.

Может, формально он и прав, и я не имею права забрать тело и похоронить, но чисто по-человечески, даже если это и так, можно же было ответить как-то иначе. Или приободрить меня.

«Жаль, что ты не согласилась выйти за меня замуж. Этого хотел Алекс. И только в статусе твоего мужа я мог бы тебя защитить».

Да, Алик знал, что говорил.

Эх, Алик-Алик, я даже тело твое не могу забрать, не говоря уже о других правах, какие я приобрела бы в статусе твоей жены.

— Отвезите меня домой, — потребовала я. — Я устала и хочу спать. У меня завтра самолет, а вы выпотрошили меня, как рыбу… Замучили своими допросами.

Я разговаривала с ними дерзко и не могла не заметить, что они ни разу не позволили себе грубость по отношению ко мне. Ничего такого, что показывают в кино, когда хотят доказать, как несладко оказаться на допросе или просто в шкуре подозреваемого.

Они оба, следователи, были напряжены и не уверены в себе.

Быть может, на них так действовала обстановка. Все-таки они были за границей, и здесь им предстояло координировать свои действия с полицией Неаполя. Хотя, может, оба были просто с бодуна или у одного из них было несварение желудка.

Объяснение их странному поведению и нерешительности я узнаю позже…

* * *

Мне сделали знак подняться, дверь открылась, блондин вышел, второй предложил и мне выйти из номера и последовать за первым. И вот мы втроем двигались теперь в обратном направлении — к лестнице, чтобы оттуда спуститься вниз.

Неужели, думала я, они на самом деле отвезут меня сейчас в дом Алика? Других-то адресов они точно не знают, иначе были бы другие вопросы.

В холле в этот предутренний час не было никого. Только паренек в черной шелковой рубашке сидел за конторкой и щелкал по клавишам ноутбука, должно быть, скучая на рабочем месте, проходил очередной уровень игры. Увидев нас, он машинально захлопнул ноутбук и посмотрел на нас, как на привидения.

— Va tutto bene?[4]

Блондин сделал ему знак рукой, мол, все нормально, парень. И мы вышли на улицу.

Вот только там, на свежем воздухе, я почувствовала, что замерзаю.

На мне были пышная шелковая короткая юбка и кружевная блузка на пуговицах. Тоненькие каблучки цокали по каменным плитам площадки перед входом в отель.

Я открыла было уже рот, чтобы возмутиться тем, что мне позволили вот так мерзнуть, что я могу подхватить воспаление легких, но не успела это сделать — из темноты гигантским черным жуком выползла длинная черная машина, захлопали дверцы, появились какие-то люди в темных костюмах, оттеснили моих следователей, и между ними произошел какой-то довольно-таки резкий и короткий разговор, в результате которого блондин со своим «серым» приятелем сели в свою машину, в которой, как я увидела позже, уже сидел водитель, и уехали, оставив меня одну!

Одну в компании незнакомых мне мужиков, один вид которых наводил ужас.

Один из них отделился от группы, подошел ко мне, и я успела разглядеть его лицо. Бледное, с благородными чертами. Ну прямо аристократ, разве что ручку мне не целует.

— Госпожа Валентинова, вы завтра должны улететь на том самом рейсе, на который у вас куплен билет. Это важно.

— Да что вы говорите? — проворчала я, у меня от холода и страха зуб на зуб не попадал. — А я-то думала, что останусь здесь навсегда.

А мысль заработала: так, они знают, когда я лечу, значит, могут знать и многое другое. Если не все, но, во всяком случае, чуть больше московских нерешительных следователей.

— Знаете что, господа, — блеяла я, обнимая себя за холодные плечи, — я вот нисколько не удивлюсь, если сейчас из темноты, вон из-за той ивы, выползет еще одна машина и оттуда вывалятся агенты ЦРУ или Интерпола, а почему бы и нет? Или представители сицилийской мафии, с автоматами наперевес и устроят здесь настоящую пальбу!

У меня начиналась истерика, я боялась уже саму себя!!!

— Садитесь в машину, — сказал мужчина, предлагая мне свою руку, на которую я могла бы опереться.

Я так уже устала и мне так хотелось какой-то определенности, но главное, попасть в место, где я могла бы выспаться, что я подошла к нему и позволила усадить себя на переднее сиденье рядом с водителем.

Вот честное слово, я бы в ту ночь не удивилась, если бы водителем оказался Нино. Или Алекс. В моей голове был настоящий хаос. Да и голова-то кружилась.

Остальные мужчины заняли свои места на заднем сиденье. Они ничего не говорили. В машине пахло мужским парфюмом, сигаретами, мылом почему-то.

Машина тронулась с места, выехала со двора и покатилась по темным узким улочкам города. В некоторых окнах горел свет, но не яркий, а какой-то тусклый, красный, желтый или розовый, как бывает, когда лампа под плотным цветным абажуром. Быть может, кто-то боится спать в темноте, ребенок или одинокая женщина. Или же кто-то мается от бессонницы и сидит на кухне, курит сигарету за сигаретой и думает, как жить дальше. Но может, влюбленная парочка, утомившись, пьет лимончелло, женщина сидит на коленях мужчины, и губы ее воспалены и потрескались от поцелуев…

Я очень удивилась, когда меня высадили перед домом Алекса, то есть перед моим домом.

«Люди в черном», похоже, были в курсе многих моих дел.

— Надеюсь, мы с вами договорились, — сказал мужчина, тот самый, с аристократическими манерами, — что вы завтра сядете в самолет и полетите в Москву, что планы ваши на этот раз не изменятся?

— Вы бы хоть представились, — сказала я, едва стоя на каблуках и переминаясь с ноги на ногу. — А то у меня такое чувство, будто бы я шагнула в экран телевизора, а там — вы.

— Шорохов.

— Ну ладно, — я пожала плечами. — Да, я завтра улечу, это точно. Если, конечно, доживу до утра.

— Доживете, — сказал он, и мне показалось, что в его голосе прозвучала усмешка. — Спокойной ночи, Зоя.

— Спокойной ночи, Шорохов.

Он сел в машину, и они уехали.

Я стояла перед калиткой в свой дворик, не уверенная, что попаду домой! Надо же, знали ведь, куда привезти. Знали, где мои вещи.

Значит, не так уж хорошо поработал приятель Нино, который проверял дом на прослушку.

Да и ладно. Надоело бояться.

Я толкнула калитку. Она оказалась заперта! Вот это номер!

Но не оставаться же на улице.

Небо над Неаполем светлело, жемчужно-серые вытянутые, как ватные нити, облака наливались теплым розоватым золотом, близился рассвет. Я должна была поспать…

…Не помню, как я входила в дом, как зажигала везде свет. Но хорошо помню, как я, оглушенная тишиной дома, вдруг услышала тихий стук, как бросилась во дворик, надеясь увидеть там Алекса. Но увы…

Его не было. Должно быть, он существовал уже только в моем воображении.

Снова постучали, и тихий голос позвал меня:

— Зоя!

Господи, Нино!

Я распахнула калитку, и мой Нино бросился ко мне, схватил меня за голову и принялся рассматривать меня, словно проверяя, все ли на месте — нос, губы, глаза.

— Ты как здесь оказалась? Я ждал тебя, надеялся, что они все-таки привезут тебя или сюда, или к дому твоего друга Алика.

— Нино, как же я рада тебе! Спасибо, что не оставил меня!

— Ты расскажешь мне, кто эти люди и что они от тебя хотели?

— Они ищут убийцу Алика, — ограничилась я одной фразой, не упоминая вторую компанию мужиков в черном.

— Уф… Хорошо. Если они тебя отпустили, значит, не подозревают тебя. Ты просто свидетель.

— Нино, как же я хочу спать!

— Не думаю, что у тебя получится выспаться, mio caro[5], — вздохнул Нино. — Регистрация рейса начнется через шесть часов, до аэропорта еще надо добраться. У тебя максимум — один час или полтора на отдых. Но сначала предлагаю тебе согреться. Ты вся дрожишь. Если разрешишь мне похозяйничать, я наполню ванну теплой водой, полежишь, придешь в себя…

Какой же он славный, этот Нино, думала я, лежа по самые губы в ванне, в зеленоватой горячей воде, отогреваясь.

Вот кто мог бы быть хорошим и заботливым мужем. И какая же дура его жена, что совершенно не ценила его.

— Зоя, я все хочу спросить… — услышала я голос Нино за дверью ванной комнаты. — Сумочка-то твоя осталась в ресторане, я ее принес, ты видела, да? Ключей у тебя не было от дома, телефона — тоже. Этот тип забрал тебя прямо с танцпола. Ужас! Так вот: как ты попала сюда? Неужели было открыто?

— Да, было открыто, представляешь? — соврала я и от своей же лжи спряталась, нырнув, в воду.

— Надо же… — его голос растаял в тишине дома.

В аэропорту Нино помог мне с багажом, и когда мои чемоданы, пакеты и картины поплыли на ленте прочь от девушки, регистрирующей мой билет, мы с Нино крепко обнялись.

Накануне я оставила ему ключи от дома, сказала, чтобы он распоряжался им по своему усмотрению до моего возвращения — это и будет моей платой за его работу.

Туристы любят Неаполь, а потому желающих снять красивый и удобный дом будет немало.

— Но если появится Алекс, если он жив… — произнося эти слова, я чувствовала дрожь в голосе. — Ты знаешь, как поступить.

— Ты же оставила мне письмо, я покажу ему, он поймет, что я не самозванец. Думаю, с твоим воскресшим мужем у меня не будет никаких проблем. Главное, чтобы его призрак не пугал наших постояльцев.

Втайне я ждала, конечно, что Алекс объявится в своем доме, в доме Дино, в доме художника, там, где он жил и рисовал свои картины до моего приезда и где его, вполне возможно, убили. И Нино знает, как поступить в этом случае, что сделать. Конечно, он сразу же покинет этот дом.

Если же в нем поселятся туристы, он найдет способ, как их переселить в другое место. Все можно преодолеть ради одного — увидеть Алекса живым. Это стоило хлопот. И Нино это понимал.

Но никто не знал, случится это или нет. А пока что, в реальной жизни, мне просто необходим был человек, который присматривал бы за домом, оплачивал воду и электричество, охрану, вывоз мусора и прочее.

Я же клятвенно пообещала Нино, что непременно вернусь в Неаполь, как только пойму, что интерес «контролеров» ко мне пропал и я могу свободно перемещаться в пространстве.

— Звони, пиши, — прошептал Нино, обнимая меня напоследок. Он плакал, и я заплакала тоже. — И береги себя, mio caro.

— И ты себя береги. Опасайся русских девушек. Сам знаешь, какие мы… С нами не так-то легко…

Плача, я перешагнула белую линию и смешалась с толпой направляющихся к паспортному контролю пассажиров. Обернувшись, увидела среди провожающих невысокую фигуру Нино и помахала ему рукой.

Он махнул мне в ответ.

18

Никогда еще я так долго не ждала свой багаж.

Удивительное дело, но я абсолютно без сложностей провезла все картины — рисунки в упакованном тубусе, картины маслом были просто обмотаны специальной пленкой.

Меня никто ни о чем не расспрашивал, и я ничего не декларировала (даже деньги (Алика), которых было достаточно много, уж точно больше десяти тысяч долларов).

Да и мысли о декларации картин или денег мне пришли в голову, когда я уже проходила паспортный контроль.

Понимаю, пассажиров было много и, быть может, на меня просто не обратили внимание. У меня же создавалось ощущение, будто бы я нахожусь под покровительством высших сил.

Я вообще боюсь перелетов и, главное, боюсь потеряться в аэропорту или сесть в другой самолет. Но стресс, сопровождавший меня в Италию и обратно, помог мне, получается, добираться до места как бы на автопилоте.

Слишком уж много мыслей было в голове, да и чувств тоже.

В салоне самолета я попросила виски, выпила стаканчик и задремала. А проснулась уже в Москве!

Получив багаж и уложив все на тележку, я выбралась наконец в зал с провожающими и, увидев многочисленных людей с табличками в руках, вздрогнула, даже остановилась, вспомнив, как меня встречали в неаполитанском аэропорту.

В Москве, к счастью, меня никто не ждал, и я свободно покатила свою тележку к выходу, надеясь без проблем найти такси, тем более что водители встречали пассажиров при выходе из аэропорта, предлагая свои услуги.

Я почти было уже договорилась с одним усатым проворным дядечкой, как его тотчас оттеснил человек, которого я видела впервые в жизни, но один вид которого меня напугал.

— Отойдемте в сторону, — сказал он мне на ухо, оттесняя меня подальше от гудящей толпы людей, громыхающих чемоданами.

— Кто вы такой и что вам от меня нужно? — возмутилась я плаксивым тоном, потому что не могла уже выдерживать клубящуюся вокруг меня неразбериху.

Я-то надеялась, что, вернувшись, избавлюсь от преследователей, заживу спокойной жизнью.

— Идите за мной, — сказал мужчина, такой же безликий, с непроницаемым лицом, в брюках и голубой рубашке.

На вид ему было около сорока. Он перехватил у меня тележку, и мы двинулись с ним к черному микроавтобусу.

Сопротивляться и кричать мне показалось бесполезным.

Я чувствовала, что это не бандиты, это люди, каким-то образом связанные с деятельностью Алекса или занимающиеся расследованием убийства Алика.

Вот только не могла взять в толк, что им всем от меня-то нужно!

Мой багаж погрузили в микроавтобус, туда же забралась и я вместе с мужчиной в голубой рубашке.

Назову его Иваном.

Спереди рядом с водителем сидел еще один мужчина, постарше. Назову его Петром.

Я понимала, что меня куда-то везут, но и спрашивать не стала, зачем? Какой смысл? Захотят, сами все объяснят.

И была очень удивлена, когда меня привезли домой! В мой дом, в дачный поселок!

— С приездом, Зоя! — Иван помог мне выбраться из микроавтобуса.

Я оглянулась, увидела знакомый деревенский спокойный пейзаж, вдохнула в себя свежий воздух. Ноздри мои предательски задрожали, я готова была разрыдаться.

Меньше всего я надеялась на то, что меня привезут домой!

— Спасибо, — пробормотала я, еще не зная, как мне относиться к этим людям.

— Войдем?

Из машины вышел и Петр.

Они стояли и ждали, когда я позвоню своей знакомой, той, что приглядывала за моим садом и домом.

До меня только тогда дошло, что я настолько была занята своими проблемами перед отъездом, что даже не догадалась позвонить моей знакомой, чтобы предупредить ее о своем приезде. А что, если ее нет в поселке?

— Мила? Привет, это я, Зоя…

К счастью, она была дома и вскоре приехала на своем велосипеде, привезла мне ключ.

Думаю, что ее лицо помрачнело после того, как она увидела рядом с моим домом черную машину. Чтобы не напугать ее, я встретила ее широкой улыбкой, на какую только была способна:

— Привет, моя дорогая! Как же я рада тебя видеть! Что это ты так разглядываешь машину? Да, не удивляйся, я привезла тонну багажа! Представляешь, скупила кучу разных картин… Думаю, может, и мне тоже заняться живописью?

— Ой, слава богу… А то смотрю, машина какая-то черная… — Она говорила тихо, косясь на Ивана и Петра. — Докладываю…

— Мила, дорогая, потом… Я позову тебя попозже, хорошо?

Она понимающе кивнула, отдала мне связку ключей — от дома, сарайчика, где хранились садовые инструменты, погреба и много еще от чего. Потом села на велосипед и покатила к себе.

Перед тем как открыть дом, я вопросительно посмотрела на столбами стоящих рядом мужчин.

— Что? Что вам еще от меня нужно?

— Входите, надо поговорить.

Я открыла дверь, и они начали вносить в дом багаж. Аккуратно оставляли все в прихожей, я бы даже сказала, бережно.

Затем мы прошли в душную кухню, я распахнула окно, и мы сели за стол. Чай я им предлагать не стала. У меня тогда было единственное желание — чтобы они как можно скорее ушли и оставили меня в покое.

— И? — Я села напротив этих двух товарищей. — Так в чем дело?

— Зоя, — начал Иван, — как вы уже поняли, на вас заведено уголовное дело, связанное с убийством вашего знакомого — Алика Банка.

Я промолчала.

— Но и это не все. Вас подозревают в шпионаже в пользу Соединенных Штатов.

Вот тут я чуть не упала со стула.

— Да я вообще известная разведчица. Что еще?

— Помимо всего, вы убили подданную Соединенных Штатов Джейн Севидж.

Вот здесь меня прошиб пот. Что ж, они правы я действительно отправила ее на тот свет. Так уж вышло. Но лучше уж так, чем самой отправиться на небеса.

— Если вы так много знаете, то должны понимать, что это она устроила все сама, проникла в мой дом с целью отравить меня… Правда, я так и не поняла, чем же я умудрилась ей так насолить. И если бы я не поменяла местами чашки с кофе, то мы бы с вами сейчас не разговаривали…

— Однако мы предлагаем вам условие, при котором с вас будут сняты абсолютно все обвинения…

— Ну прямо, как в фильме про шпионов! Вы предлагаете мне работать на вас? А вы откуда, из какой организации, смею спросить?

— Нет, вы ни на кого работать не будете. Просто вернетесь к своей обычной жизни, будете вести тот образ жизни, который вели до поездки в Неаполь.

Садовница, меняющая любовников.

Я усмехнулась. Неужели они все про меня знают?

— Замужество приветствуется.

Я вспыхнула. Они и про Гольдмана знают!

— Мне как замуж выходить, по любви или необязательно?

— Это ваше личное дело.

Меня так и подмывало спросить про Алекса, но я побоялась все испортить. Если я соглашусь на их условия, то они прямо сейчас и уедут. Может, пообещать?

— А где гарантии, что меня оставят в покое?

— В этом можете не сомневаться.

— То есть я должна безвылазно сидеть здесь, как мышка? Мне запрещено путешествовать? Мне заказан путь в Неаполь?

— Вы можете перемещаться в пространстве куда угодно.

— Даже в Неаполь?

— Без проблем. Но при условии, что забудете все, что с вами там произошло. И никому об этом не расскажете. Неаполь — пожалуйста. Тем более что у вас там есть недвижимость.

— Так в чем фишка-то, не поняла!

— Вы должны смириться с тем, что вы — вдова. И что ваш муж Александр Валентинов погиб.

— А разве он не погиб? — Я замерла, даже перестала дышать.

— Погиб, и вам об этом хорошо известно.

Я была сбита с толку и уже ничего не понимала. Хотя последнее выдвинутое мне условие — о вдовстве — можно было понять по-другому: ваш муж жив, но вы должны делать вид, что его нет в живых.

— Хорошо, я принимаю ваши условия.

— Да, и вот еще что… — теперь заговорил Петр.

Я почувствовала, как меня заколотило. Вот оно, самое главное, что мне сообщат напоследок. Что? Что им еще от меня нужно?

— Берегите себя, — услышала я.

— Что? Что вы сказали? Вы переживаете за меня? Вы серьезно? Но откуда вдруг такое человеколюбие?

— Просто берегите себя, и все, — повторил, как заклинание, Иван.

— О’кей, договорились. Но я и без вас знаю, что в дождь надо надевать калоши, а зимой — теплые сапоги…

— Ну вот и славно. Если возникнут трудности, звоните вот по этим телефонам, — Иван протянул мне визитку, где стояли фамилия, имя и отчество: «Хворостов Геннадий Петрович». Ни названия конторы, в которой он служит, ни звания. Только внушительный список номеров телефонов.

— Хорошо. Спасибо. Только попробуйте мне объяснить, о каких трудностях идет речь?

— Когда возникнет угроза вашему здоровью или жизни, — вполне серьезно ответил мне Хворостов (Иван).

И они уехали! Попрощались, пожав мне руку, и оставили меня в покое.

Я видела из окна, как они садятся в свой траурный микроавтобус и уезжают.

Я спрятала визитку в паспорт и долго еще сидела на кухне, переваривая информацию.

19

Я была так вымотана перелетом и последующими за ним волнениями, то не могла ни разбирать вещи, ни убираться. Приняла душ и легла спать. Даже в сад не сходила, чтобы проверить, живы ли мои розы, так устала.

Проспала я до вечера. Проснулась и не сразу пришла в себя.

Я дома. И жива. Что ж, это не так уж и плохо.

Пора было приниматься за обычные домашние дела. Но перед этим отправилась в сад.

Было еще довольно светло, да и жара спала.

К моему счастью, я обнаружила, что Мила отнеслась к моей просьбе присмотреть за садом добросовестно — все розы были живы, в некоторых местах подстрижены. Вероятно, там, где ветки подсохли или их поела тля. Вокруг роз земля была выполота и вспушена.

Все было чудесно.

Я решила, что не стану выкапывать рассаду роз, которые обещала Миле, а закажу новые в садовых центрах, пусть человек порадуется.

Я позвонила ей, пригласила на чай.

Она примчалась буквально через четверть часа.

Женщина средних лет, помешанная на розах и своих внуках, она тем не менее не была лишена обыкновенного женского любопытства, и хотя она не задала ни одного вопроса о моей поездке и тем более о людях, которых увидела возле ворот моего дома, я сама рассказала ей о том, какой чудесный город Неаполь и как приятно я там провела время.

Показала ей картины и рисунки, что привезла из Италии, сказав, что мне выпало счастье познакомиться в Неаполе с одним очень талантливым художником и купить у него все эти работы. И что из аэропорта меня встречали мои друзья, которые помогли мне довезти все эти сокровища до дома.

То есть, по сути, я повторила ей все то, что успела сказать ей до этого во время передачи ключей.

Больше того, я подарила ей коробку с различными маслами, знаменитую куклу Пульчинеллу, красивую медную кофеварку и бутылку лимончелло.

Мила так обрадовалась подаркам, что бросилась меня обнимать. Напоследок я пообещала ей заказать десять английских роз Дэвида Остина, чем навсегда завоевала ее дружбу и преданность.

— Господи, Зоя, как же я рада за тебя! Ты все-таки молодец, что выбралась за границу. Ну сколько можно было горевать в своем вдовстве и обниматься с розами. Жизнь-то продолжается!

— Вот именно, — произнесла я, горько улыбаясь. — Прямо в точку! Еще раз спасибо тебе, что ухаживала за моими розами!

После ее ухода я принялась за уборку.

Распахнула все окна, впустив свежий воздух, разобрала багаж, протерла везде пыль, перемыла полы и, приняв душ, отправилась в круглосуточный магазин за продуктами.

После итальянской еды с ее особенным вкусом, так захотелось обыкновенного бородинского хлеба с колбаской, свежего масла, творога!

Я уже выходила из магазина, нагруженная покупками, как вдруг увидела Ладу — она возвращалась от Ванеевых, у которых покупала молоко.

— Лада!

Она обернулась и, увидев меня, чуть не уронила свою корзинку с банкой с молоком.

— Зоя! Я глазам своим не верю! Ты?

Она смотрела на меня так, словно и впрямь уже не надеялась увидеть. Разглядывала меня внимательно, я даже смутилась.

— Да что ты меня так рассматриваешь?

— Ты здорова? У тебя все хорошо?

На языке вертелось: хотели отравить, не получилось, хотели прибить — не вышло, хотели посадить в тюрьму — пока что оставили на воле. А в остальном все в полном порядке!

— Да все хорошо, Лада! Ты просто не представляешь себе, как же я тебе благодарна, что ты отправила меня в Италию!

— Гъба отровна! — проговорила она счастливым голосом. Лада выучила это болгарское выражение, точнее даже, ругательство, познакомившись как-то с одной болгаркой, работавшей в нашем поселке в одном богатом доме прислугой. Дословный перевод — гриб ядовитый!

— Сама ты гъба отровна! — обняла я ее. — Ужасно рада тебя видеть.

— Уехала и ни словом не обмолвилась, что собралась в Неаполь! Я правильно расшифровала твою «Италию»? Ты была там, в Неаполе, где этот красавчик кормил кошек?

Слушая ее, я удивилась, и как это мне только в голову пришло подозревать ее в связи с какими-то секретными службами, которые специально подселили ее семью, чтобы следить за мной!

Да она такая простушка и такая милая!

Я искренне была рада видеть ее.

Быть может, до моего отъезда (а теперь моя жизнь делилась на «до» Неаполя и «после») она временами и раздражала меня этой самой простотой, и мне хотелось просто спрятаться от нее куда подальше. Но ведь в основном-то она приятно скрашивала мое одиночество, вносила в него хоть какую-то жизнь, движение. И ведь это благодаря Ладе я встретилась с Алексом.

Об остальном я старалась не думать, хотя внутреннее чувство подсказывало мне, что мой муж жив, жив, жив!

Конечно, я пригласила ее к себе, мы заварили чай, я приготовила бутерброды с бородинским хлебом, и весь остаток вечера мы болтали.

Я рассказывала ей о своем романе с неаполитанским художником. «Нет-нет, что ты, Лада, он совсем не похож на Алекса, я говорю о совершенно другом человеке!» — а Лада — о своих семейных делах, о ребенке, соседях… И я успокоилась и даже почувствовала себя в какой-то степени счастливой!

В тот вечер я ни разу не вспомнила про Алика, вот так.

Думаю, что просто моя память на тот вечер была крайне избирательна и добросердечна, раз позволила мне просто немного отдохнуть от самых разных невеселых мыслей.

— Да, жаль, что ты не встретила того мужчину, что похож на твоего Алекса. Может, с ним бы роман закрутила!

Эх, Лада, подумала я тогда, знала бы ты, какие восхитительные ночи я провела в объятиях своего воскресшего мужа!

* * *

— Ох, забыла совсем! Сюда же приезжал твой знакомый, Михаил. Звонил, смотрел на твои окна, снова звонил…

От ее обыкновенной, но так не вовремя произнесенной фразы, в моей душе потянуло холодным сквозняком.

Конечно, Гольдман, куда же от него?

Кажется, он дал мне месяц на раздумье.

Память услужливо подкинула мне слова одного из моих «контролеров», товарищей из секретной службы:

«Нет, вы ни на кого работать не будете. Просто вернетесь к своей обычной жизни, будете вести тот образ жизни, который вели до поездки в Неаполь…»

Однако: «…Замужество приветствуется».

А что, если замужество на самом деле как-то успокоит моих наблюдателей, и они оставят меня в покое?

Конечно, рассуждая подобным образом, я ни в коем случае не воспринимала брак с Гольдманом как настоящий брак, да и рассуждала об этом гипотетически.

Можно было, конечно, представить себе наше совместное с ним проживание, прогулки или походы по театрам и музеям, но мое воображение отказывалось рисовать мне картинки нашей интимной супружеской жизни.

Я не видела себя в объятиях Михаила. И думая об этом браке, улыбалась, мечтая о платонических отношениях с человеком, который спит и видит (как мне всегда казалось), как бы затащить меня в постель.

Конечно, соглашаясь на брак с ним, я должна была понимать, что в качестве жены я все равно что отдавала бы себя на съедение мужчине, мужу. Но если с Алексом эта сторона супружества доставляла неслыханное наслаждение, то в случае если моим мужем станет Гольдман, моя жизнь превратится в настоящую пытку.

Уж в этом-то я была просто уверена.

Хотя почему бы не поговорить с самим Мишей на эту тему?

Объяснить ему свое состояние, сгустив краски, вызвать в нем жалость описанием своего одиночества и неприкаянности и попросить его, женившись на мне, не торопить меня и вообще не прикасаться ко мне?

Скорее всего, он просто расхохочется мне в лицо, скажет, что не ожидал от меня такого идиотского предложения. Что он не дурак, и все такое. И что ни один нормальный и здоровый мужчина не согласится на подобные условия. Но попробовать-то можно.

Был еще один вариант, весьма провокационный и опасный — согласившись на брак с ним, сразу же и отдаться ему с целью остудить его пыл.

Мне не двадцать лет, да и страсти я к нему не испытываю.

Быть может, он, разочаровавшись во мне как в женщине, просто махнет на меня рукой.

С одной стороны, получится, что он добился своего (галочка в списке его мужских побед), с другой — у меня появится шанс сделать его ручным, когда он поймет, что я воспринимаю его как настоящего, преданного мне друга, готового ради моего спасения жениться на мне исключительно из человеколюбия, чтобы защитить меня.

Авантюра еще та.

Варианта, при котором Гольдман восхитится мной как женщиной во время секса, я вообще не рассматривала — мужчина не может не почувствовать полного отсутствия в женщине желания.

Бродили в моей голове и другие, не менее опасные, с авантюрным душком, мысли, связанные с отношением ко мне Алекса.

Как он воспримет мой союз с Гольдманом? Как мое предательство?

Когда я думала об этом, мои щеки начинали пылать.

Да, предательство.

Но разве он сам не предал меня, когда ни слова не сказал о том, как так могло произойти, что он столько лет где-то проживал, в то время как я оплакивала его смерть? Напустил туману, заморочил мне голову, а потом и вовсе исчез, отдав меня на растерзание каким-то странным людям?

Да я в Неаполе могла сто раз умереть!

Хотя бы намекнул, что происходит! Твердил только одно: мол, уезжай поскорее. Ну вот я и уехала. И как мне теперь жить дальше? Продолжать изображать из себя вдову?

Ладно еще мои чувства, все это еще можно как-то пережить и даже забыть, вернувшись к своему прежнему образу жизни.

Другими словами, я-то осталась после всего пережитого живой! Но Алик! Он-то как оказался замешанным в этой мясорубке?

Если Алекс знал что-то такое, что могло навредить нам с Аликом, почему не предупредил его? Ведь все эти «товарищи-агенты», что так заботились о моем выдворении из Италии, наверняка следили и за ним! Алекс мог предупредить их, чтобы они охраняли его друга. Но Алика убили…

Мысли приобрели и вовсе уж траурный оттенок — вернувшись в Москву, мне надо было начать действовать, заняться похоронами! И как его подруге и как наследнице!

Так может, и сейчас Алик, даже мертвый, поможет мне, подумала я.

К примеру, воспользуюсь его похоронами (я признавала градус циничности моего плана), чтобы привлечь к ним Гольдмана?

Хотела бы я вызвать в нем жалость? Несомненно.

Тема брака изначально казалась мне сомнительной, и я долго думала, нужен ли он мне как прикрытие, как способ заставить всех, кого я растревожила своим приездом в Неаполь, оставить меня в покое. Но все разрешилось само собой — поздно вечером, едва я проводила Ладу, Миша сам появился на пороге моего дома. Совпадение? Да кто ж знает?

Возможно, он приезжал сюда каждый вечер в надежде застать меня дома.

— Глазам не верю!

Он просто пожирал меня глазами, как человек, всю жизнь положивший на поиски своей исчезнувшей возлюбленной. И столько радости было в его взгляде, что я, конечно, не могла не впустить его.

— Привет, Миша.

— Убью тебя, Зойка! — Он бросился ко мне и крепко сжал в своих объятиях. — Разве так можно? Где ты была? Хотя, не говори, я и так знаю — в Италии прохлаждалась. Мне твоя соседка сказала. Вернее, она предположила. Кстати говоря, она тоже на тебя в обиде, что ты не предупредила ее.

— Да что такого особенного произошло? — Я углублялась в дом, чувствуя на своем затылке дыхание Миши. Он разве что на пятки мне не наступал. — Подумаешь, отправилась отдохнуть. Просто вы все привыкли, что я всегда дома, что веду затворнический образ жизни.

В гостиной мы расположились в креслах друг напротив друга.

Миша загорел!

— В Крым летал, на три дня. У меня друг там купил квартиру, приглашал меня на новоселье. Знаешь, там чудесно…

— В Италии тоже было хорошо. Правда, я совсем не загорела.

— Неужели дожди?

— Да нет, погода была чудесная. Просто как-то не решилась… Я же была одна…

Я посмотрела ему в глаза. Думаю, если бы я не произнесла это, он сам бы меня спросил, с кем это я отправилась на отдых. Кажется, он успокоился.

— Одна… Да… Понимаю.

— Да ничего ты не понимаешь! Я плохо плаваю, вот и подумала, что вдруг меня волной накроет, и я утону. А на пляже никого, я же одна, — снова повторила я. — Да и как вещи оставить на берегу, вдруг украдут.

— Она издевается надо мной! — нервно замотал головой Гольдман. — А меня-то чего не пригласила?

— Вообще-то, это мужчина должен приглашать… К тому же ты человек занятой, у тебя клиника, работа, пациенты, коллектив…

— Ладно-ладно, я понял…

— К тому же, — перебила я его, — ты же мне дал месяц на раздумье, вот я и решила побыть одна, все хорошенько взвесить.

Вот тут он улыбнулся. Искренне, с облегчением, словно заранее зная мой ответ.

— И что, приняла решение?

— Не то чтобы приняла…

— Зойка, хватит! Я же вижу, что ты приняла решение!

Он подсел на ковер возле моих ног, положил свою голову мне на колени, я машинально провела ладонью по его волосам.

— Скажи — «да».

Мне казалось, что я внешне никак не выдала своего настроения и уж тем более согласия на брак. Я не особенно-то и улыбалась. Но он просто прочувствовал мое настроение, словно все мои мысли о нем, вернее, их обрывки, еще летали в воздухе.

Говорят же, что мысль — материальна.

Возможно, что и чувства — тоже.

— Я бы согласилась выйти за тебя замуж, но при одном условии.

— Хочешь, чтобы я жил здесь, за городом, с тобой?

Вероятно, этот вариант нашего совместного проживания беспокоил его больше всего, и именно этого он не хотел и боялся, что я его предложу.

— Нет, я же понимаю, что ты работаешь и что для тебя это не очень удобно в географическом плане…

— Но тогда что?

— Я не знаю, как тебе сказать… — В моей голове еще не успело сформироваться и сложиться в мягкие фразы основное условие нашего предполагаемого брака, как я выпалила: — Я не смогу спать с тобой, Миша.

Я ожидала какой-то пусть не бурной, но хотя бы яркой, выразительной реакции на мои слова и была очень удивлена, когда Миша просто отмахнулся от моих слов, пробормотав что-то вроде «да ерунда все это».

Что он хотел сказать? Что для него это обстоятельство не играет роли? Или что он мне не поверил, мол, все женщины так говорят (ломаются), а потом соглашаются. Или же просто Миша Гольдман, бабник и уверенный в себе мужчина, был убежден в том, что рано или поздно я сама буду не против исполнения супружеского долга, и что он готов подождать?

— Мы будем спать в разных комнатах, — не сдавалась я.

— Да хоть сто порций! — расхохотался он.

— Тебе что, все равно? А зачем же ты тогда женишься на мне? — не выдержала я.

— Да я же просто люблю тебя, как ты не понимаешь?! Да я готов спать где угодно, хоть на кухне, лишь бы только знать, что ты где-то рядом, за стенкой, что я всегда могу увидеть тебя, услышать твой голос, поговорить с тобой…

Да, он умел говорить с женщинами, знал, что они хотели от него услышать. Взрослый, опытный мужчина.

— Миша, зачем я тебе, ну скажи, прошу тебя… — я и сама не ожидая от себя такой нежности, несколько раз провела ладонью по его голове, лбу, шее.

Он продолжал сидеть возле моих ног, я предположила, что он закрыл глаза и теперь разве что не мурлыкал, как кот, которому почесали за ушком.

И вот тут-то я и вывалила ему на голову целый ворох проблем, связанных с похоронами Алика. И через запятую рассказала ему о том, что отправилась в Италию не только для того, чтобы подумать над его предложением, но и чтобы исчезнуть на время из поля зрения Алика Банка, близкого друга Алекса, который, как оказалось, давно был влюблен в меня и тоже собирался сделать мне такое же предложение.

Миша поднялся, сел в кресло, достал сигареты и закурил.

Я принесла ему большую пепельницу, предполагая, что после всего услышанного он будет курить много и долго.

Я между тем выдавала ему порциями историю о том, как Алик примчался за мной в Неаполь, как там проходу мне не давал, придумала что-то о наших с ним сложных отношениях, о том, что, даже если бы и я полюбила его, то не смогла бы быть с ним, потому что он всегда напоминал мне Алекса…

Конечно, я рисковала, рассказывая о влюбленном Алике и его предложении.

Но с другой стороны, отлично понимала, что этой историей вызываю у него жгучую ревность. И кто знает, чем мог бы закончится наш вечер. Возможно, Миша вспылил бы и укатил от меня куда подальше или вообще исчез из моей жизни, сгорая от ревности, если бы не услышал о трагической гибели Алика в Неаполе.

— Убили? В Неаполе, но кто?

Не рассказать ему обо всем этом я не могла, потому что наверняка весь научный мир уже знает об убийстве, о том, как погиб Алик и где, а раз я собралась выйти замуж за Мишу и хочу попросить его помочь мне с похоронами (чисто организационно, потому что деньги у меня были), то конечно же должна была посвятить его в эту историю.

— Алик, предполагаю, оставил завещание, в котором все отписал мне, так что через полгода я смогу вступить в права наследования… — я говорила тихо, с придыханием, потому что волновалась.

Если, к примеру, Миша человек практичный и непорядочный, то он сделает вид, что не обратил внимания на те шесть месяцев, что мне положено ждать до момента вступления в наследство, и будет настаивать на заключении нашего брака в самое ближайшее время. И тогда я получу кучу денег и имущества Алика, уже будучи замужем за Мишей. И вот тут-то и пойдут в ход сомнения, раздумья, сложности…

— Но ты можешь отказаться от наследства! — воскликнул потрясенный смертью Алика (с которым был знаком шапочно) Миша. — У меня вполне достаточно денег, чтобы сделать тебя счастливой.

И вот в какой-то момент, когда я устала от разговоров и мыслей, связанных с наследством и браком, мне вдруг захотелось, чтобы Миша меня обнял. Это было такое странное чувство, словно я была той самой кошкой, замерзшей среди валунов на набережной Неаполя, и мне хотелось, чтобы меня кто-то взял на колени и приласкал, согрел.

Я, которая еще недавно собиралась договориться с Мишей о платонических отношениях в браке, сама пожелала простого человеческого теплого прикосновения.

И Миша снова почувствовал меня, посмотрел на меня так, как еще никогда не смотрел, молча взял за руку и повел в спальню…

20

Странное дело, но позже, когда я, выскользнув из постели, заперлась в ванной, мне не хотелось уже, чтобы мой план, точнее, один из вариантов моего плана, сработал — чтобы Миша разочаровался во мне и остыл.

Напротив, мое женское самолюбие требовало поклонения, восхищения и любви, как если бы я по-прежнему была «свежей маргариткой».

Тогда мое сознание было замутнено волнением и страхом потерять самое себя. И если первые минуты нашей близости я чувствовала себя полной любовных сил и уверенности в своей женственности, то позже на меня накатило такое черное облако неуверенности в себе, что мне захотелось, чтобы все это оказалось сном.

Приняв душ, я долгое время просидела на краешке ванны, не зная, что мне делать и как себя вести.

Конечно, был бы там, в спальне, Алекс, все было бы иначе, радостнее. Но теперь на моих подушках возлежал совершенно чужой мужчина, получив от меня все, что он хотел, в течение долгих лет.

Я рассматривала свое отражение в зеркале, и мне казалось, что кожа моя не такая свежая и молодая, и даже мимические морщинки вокруг глаз казались слишком глубокими, чуть ли не старческими!

— Зоя, с тобой все в порядке? — вдруг услышала я и от страха замерла, кажется. У меня тогда даже сердце остановилось.

Надо было выходить и жить дальше.

— Да, все в порядке, — ответила я и, вздохнув, вышла.

И тотчас оказалась в объятиях Гольдмана.

— Ты в порядке? — повторил он свой вопрос, и мне показалось, что он обратился ко мне таким тоном, как обращается к своим пациентам.

— Я здорова, если ты об этом, — сухо ответила я.

Больше всего мне бы хотелось, чтобы он ушел.

— Надеюсь, я не разочаровал тебя? — спросил он, но его довольная улыбка свидетельствовала о том, что он нисколько не сомневается в себе как в мужчине. И что спросил он меня скорее для того, чтобы услышать некое подобие комплимента.

— Все хорошо. — Я высвободилась их его объятий и поспешила на кухню варить кофе.

Я старалась не думать о том, что произошло ночью, и тогда мои мысли устремились к другой, не менее волнительной теме — наследства Алика.

Восклицание Миши о том, что, мол, зачем тебе вступать в наследство, когда «…у меня вполне достаточно денег, чтобы сделать тебя счастливой», тем утром показалось мне не очень-то и убедительным.

К тому же мой жизненный опыт подсказывал, что в этой жизни опасно доверяться и тем более надеяться на мужчин.

Взять, к примеру, Алекса.

Разве могла я предположить, что когда-нибудь он бросит меня, чтобы укатить за границу, чтобы там тайно от меня (и от своей Родины) продавать мозги и талант?

Ведь даже в постели, буквально несколько дней тому назад, он так и не смог дать мне вразумительный ответ, что же произошло на самом деле и, самое главное, почему он не предупредил меня о своем бегстве.

Так, за завтраком мной была возбуждена тема брачного договора, над которым я планировала поработать вместе с каким-нибудь ушлым и умным адвокатом.

Понятое дело, что я не собиралась делиться с Гольдманом своими деньгами, как накопленными и полученными от Алекса и Алика, так и наследственной массой.

Миша с улыбкой согласился.

После чего он предложил мне немедленно отправиться в Москву, чтобы заняться вопросом похорон Алика.

Итак, наш брак с Гольдманом был как бы решен, и в скором времени наверняка он предложит мне заняться подготовкой к свадьбе — призрак белого платья с фатой, как мне казалось, приведет в движение и ту сложную и таинственную систему «неаполитанских» загадок, над которыми я продолжала ломать голову — Алекс, узнав о свадьбе, захлебнется в своей ревности. Ну и пусть!

Мы собрались и отправились с Гольдманом в Москву.

* * *

К профессору Ивану Алексеевичу Селиванову, научному руководителю Алекса и Алика, человеку, о котором я слышала многое и которого не уважала, поскольку знала, что он, пользуясь своим служебным положением, присваивает себе чужие идеи, разработки и проекты, я вошла (с разрешения пахнущей кофе секретарши, долговязой девицы в темном платье) едва живая.

У меня в голове шумело, да и зубы стучали от страха.

Я никогда его не видела. Не была с ним знакома, и он представлялся мне почему-то румяным и холеным, с жирными от черной икры губами толстяком.

Однако за огромным письменным столом, заваленном документами, я увидела сухонького старичка с бледным лицом и блестящим черепом с редкими прилипшими к коже седыми волосиками.

Глубоко запавшие темные глаза под густыми спутанными белыми бровями смотрели на меня с любопытством и легкой иронией. Крупный орлиный, явно сломанный нос был неестественно белого цвета, словно его припудрили.

— Здравствуйте, Иван Алексеевич. — Я встала у двери, не решаясь приблизиться к нему.

На языке вертелось огромное количество вопросов, связанных с темой (или темами), над которыми трудился мой муж или Алик.

Чем они занимались? Чем Алекс привлек внимание иностранных ученых или дельцов от науки, фармацевтов, инвесторов, шпионов, бандитов? Ведь я толком не знала, чем вообще занимается институт? Вроде биофизикой или просто физикой и химией…

— Так значит, я имею удовольствие лицезреть Зою Валентинову? — проскрипел профессор, поднимаясь со своего места и медленно двигаясь мне навстречу.

Сейчас он скажет: так это по твоей милости, дорогуша, погиб наш бесценный ученый, талантливейший человек Алик Банк? И ты еще посмела сюда прийти?

Он обошел меня, разглядывая, как статую в музее.

Я окончательно растерялась.

— Так вот вы какая, — он остановился наконец напротив меня и уставился мне в глаза. — Весь институт гудит, знаете? Все только о вас и говорят.

— В смысле?

— Так ведь это за вами отправился господин Банк в Неаполь, где и погиб, знаете ли, трагически… Теперь я понимаю его. На самом деле красавица!

Бабник — решила я, мысленно омолодив его и дорисовав его образ чередой беспорядочных связей со всеми девушками и женщинами, находящимися у него в подчинении. Старый козел.

— Понимаете, — блеяла я, — тело Алика увозили не без помощи российских дипломатов, все было сделано на строгом официальном уровне, и мне, как вы понимаете, никто и ничего толком не сообщил… Поэтому я здесь. Скажите, пожалуйста, где я могу забрать тело, чтобы похоронить.

Профессор вернулся за свой стол, скрестил длинные руки на груди и посмотрел на меня усталым взглядом.

— Вы опоздали, Зоенька. Похороны состоятся послезавтра, и наш институт вплотную занимается этим вопросом. Сейчас тело нашего коллеги подготавливают. Нам пришлось даже купить ему новый костюм, потому что в его квартире мы нашли только джинсы да майки, он же одевался, как мальчишка! Заплатили гримеру, вы уж извините за подробности… Словом, послезавтра в актовом зале состоится гражданская панихида, а потом его похоронят на Востряковском кладбище, рядом с могилой его деда Иосифа, с которым, кстати говоря, я был хорошо знаком…

Он говорил еще какие-то противоестественные, как мне тогда казалось, вещи, которые ну никак не ассоциировались у меня с Аликом, веселым, жизнерадостным и, главное, совсем молодым (!), и в какой-то момент я поняла, что мне не хватает воздуха.

Я поблагодарила его за то, что он принял активное участие в подготовке похорон, положила ему на стол толстый конверт с деньгами (утром мы с Мишей заехали в банк, и он снял со своего счета и вручил мне довольно-таки приличную сумму) и попросила его, надеясь, что он поймет всю щекотливость моего положения, поддержать меня во время самих похорон, не дать тем, кто, возможно, считает меня косвенным образом виновной в смерти Алика, разорвать меня на части…

Он все понял и пообещал сделать все возможное, чтобы все окружение Алика восприняло мое появление у его гроба как само собой разумеющееся, ведь я была практически его невестой.

— Знаете что, милая Зоя, а давайте я скажу им, что и вас тоже ранили там, в том кафе, где напали на него… И что вы просто чудом остались живы… Как вам такой вариант? — спросил он, пряча конверт в карман старого, потертого, но элегантного пиджака.

— Спасибо вам!

Внезапно Селиванов, словно забыв о своих годах (мне показалось, что ему чуть ли не все сто!), довольно-таки проворно, как оживший киношный скелет, облаченный в костюм, вышел из-за своего стола и крепко обнял меня, видимо, желая приободрить (хотя я восприняла этот жест как попытку хотя бы так отблагодарить меня за щедрое финансовое вливание в его карман). От него почему-то сильно пахло нафталином.

Ладно. Пусть. Главное, что Алика похоронят с полагающимися почестями, как молодого ученого.

Я вышла из его кабинета, все еще не в силах поверить, что я только что разговаривала о похоронах Алика. Мой мозг отказывался принимать его смерть. Думаю, такие же чувства испытывали и те, кто его знал.

Я переживала, ведь рано или поздно, но многие узнают, что он завещал все, чем владел, мне, той самой безумной и бесшабашной особе, которая вскружила ему голову и за которой он полетел навстречу своей смерти.

Я не была уверена в том, что профессор Селиванов сможет огородить меня от толпы институтских товарищей Алика своим покровительством.

Миша дожидался меня возле института в машине.

Я рассказала ему о том, как прошла встреча. Предполагаю, он испытал облегчение — все-таки от многих хлопот он был теперь избавлен.

Я согласилась пообедать с ним в ресторане, после чего мне захотелось остаться одной. Гольдман отвез меня домой.

Я задыхалась от мыслей и чувств. Я предательница. Решила выйти замуж за человека, которого не любила и которого презирала. И презрение мое имело весьма глубокие корни — я не верила в его любовь и не понимала, зачем ему этот брак.

Что-то подсказывало мне, что его чувство ко мне было сродни победе над Алексом, даже мертвым (как полагал Гольдман).

Но с другой стороны, Миша был знаком с моим мужем как с пациентом, и потом, как с мужем своей медсестры. Не более. Так зачем ему это глупое самоутверждение? Или это я уже такая испорченная, что уже не верю в любовь? Или окончательно растеряла уверенность в себе как в женщине?

Распрощавшись с Мишей, я прилегла.

В доме было так тихо, что мне захотелось какого-то звукового фона, я включила телевизор, и вот под тихие разговоры героев сериала мне удалось заснуть. Проснулась я, когда за окнами было совсем темно. А ведь у меня были планы заняться наконец своим садом.

Вот оно — еще одно мое предательство.

Вместо того чтобы полить розы, пропушить землю, да выполоть траву, я бездельничаю, развратничаю, да к тому же еще и превращаюсь в мошенницу и лгунью. Что вообще происходит в моей жизни? Как так могло случиться, что мне ото всюду просто на голову падают деньги?!

Деньги!

Я вскочила, вспомнив о том, что не удосужилась проверить, нет ли денег где-нибудь на крыльце или в почтовом ящике. Но тут же, вспомнив, что я оставила дом на попечение Милы, ужаснулась при мысли, что она могла…

Нет, нет, она не такой человек.

Даже, если бы она и заметила в почтовом ящике что-то, то… Стоп. Ящик открывался легко, без ключа, достаточно было просто приподнять крышку. И сделать это мог вообще кто угодно.

Набросив кофту, я выбежала в сад, пробежала по дорожке до ворот, приблизилась к почтовому ящику, моля Бога о том, чтобы в нем были деньги. Потому что, если их нет, значит, их кто-то взял. И первой подозреваемой была бы Мила. А мне этого так не хотелось!

Самое тяжелое в жизни — это разочаровываться в людях, которых любишь и которым доверяешь.

Я подняла крышку этого самодельного деревянного ящика, на который и без слез-то не взглянешь, сунула туда руку и, к моей величайшей радости, нащупала плотный пакет.

Я достала его, развернула. Да, вот они, деньги.

Любой посторонний мог бы забрать их, достаточно было просто полюбопытствовать, что там внутри. Но поскольку газет давно никто не выписывает (все уверенно пользуются Интернетом), а в ящики забрасывают в основном рекламные проспекты, вот и моим тоже никто не заинтересовался.

Тем более Мила, которая прибегала ко мне, чтобы быстренько полить сад, почистить дорожки. У нее и без меня хлопот хватает.

Я вернулась в дом с улыбкой на лице.

Мысли, что я оставила в спальне и которые пыталась скрыть даже от себя, вернулись ко мне. Деньги. Меня ими просто завалили!

Теперь я понимала, что они переводились мне Алексом через Алика. Кажется, так. За какие-то там разработки (о которых я уже устала размышлять).

Потом деньги Алика — наличные из дома, что он снимал в Неаполе плюс его банковские карты, а скоро еще и наследство. Возможно, его квартира!

Какое будет счастье, если в скором времени у Алика объявятся какие-нибудь родственники, с которыми я с радостью поделюсь или просто отдам им все, что положено мне по завещанию.

Как хорошо, господи, что мои мысли не слышит Миша Гольдман, уж он бы мне быстро вправил мозги!

Я вдруг расхохоталась.

Да, вот еще — Миша тоже сулил мне золотые горы.

Словом, я богатая тетка, у меня куча денег, это то состояние, о котором мечтают практически все люди на земле. Ведь деньги — это свобода, возможности, это весь мир! Но тогда почему же мне в тот вечер, когда я осознала, что мне теперь никогда не придется бедствовать или даже работать, что я просто могу до конца своих дней жить в свое удовольствие, было так паршиво на душе? Что меня так мучило? У меня душа болела. И голова. И вообще все. Почему я была так несчастлива?

Я уже старалась не думать о Мише, о предстоящей свадьбе, к которой надо бы уже готовиться. Не думала и о предстоящих похоронах, потому что мне было больно об этом думать.

Я бродила по дому, слонялась из комнаты в комнату, пытаясь найти источник этой отравы, пока вдруг не поняла.

Я даже замерла на пороге спальни, где несколько часов тому назад была с Мишей, и даже эти воспоминания мне уже не причиняли боль, нет, совсем другое!

Я вспомнила Алекса, и промелькнула мысль, что, в сущности, почти все мужчины одинаковы, но припоминая какие-то анатомические особенности мужского тела… И почему я не подумала об этом там, еще в Неаполе?

Неужели я была настолько ошеломлена обрушившимися на мою голову ярчайшими событиями и переживаниями, что не заметила одной важной детали, которая, вспыхнув в памяти, моментально перевернула всю мою жизнь…

У мужчины, который кормил кошек и рисовал облака, не было на животе трех шрамов от лапароскопии.

21

На следующее утро я занималась странным для меня делом — листала старую записную книжку в поисках номера телефона одного своего знакомого, точнее, друга моего бывшего мужа, следователя Геннадия Зотова.

Единственная красная таблетка, оставшаяся после моих неаполитанских приключений, могла пролить свет на многие события.

Главное, выяснить ее состав. Что это?

Мощнейший наркотик, известный экспертам, или же нечто новое, то самое, что и изобрел Алекс? Ведь именно эти красные таблетки в свое время сильно сблизили нас с мужем, сделали нас единым целым. Может, это таблетки любви?

Эта мысль вызывала во мне горькую усмешку.

Ведь если я окажусь права, то получается, что я, приняв эту таблетку, увидела в совершенно чужом мне человеке своего любимого Алекса.

Какой-нибудь волшебный галлюциноген?

Выяснить состав этих таблеток мне надо было при условии абсолютной секретности, вот почему я решила обратиться именно к Зотову, которого считала другом и, самое главное, человеком порядочным.

За утро я даже успела придумать легенду происхождения этой таблетки. Скажу, что, находясь за границей, на отдыхе, я почувствовала себя плохо, и какой-то доктор, которого вызвали в отель, где я проживала, дал мне эту таблетку, после которой у меня начались галлюцинации.

Я нашла номер, позвонила Гене, по тону его голоса поняла, что он обрадован моим звонком, что придало мне сил.

Я сказала, что мне нужно с ним поговорить, что дело очень важное.

Он назначил мне встречу в Москве, мы должны были с ним встретиться в полдень возле памятника Пушкину. Вот теперь я могла уже спокойно отправляться в сад, к моим розам.

Я надела свои любимые садовые штаны с мягкими наколенниками, вооружилась секатором и маленькой мотыжкой и отправилась в сад.

Утро в саду — это всегда какое-то волшебство.

За ночь природа наполняет растения новыми силами — вчерашние розовые бутоны начинают раскрываться, появляются новые ветки и листья, ты словно чувствуешь саму жизнь!

Я ходила от одного розового куста к другому, разговаривала с ними, целовала их нежные розовые, красные, лиловые и желтые лепестки, вдыхала их аромат и благодарила за то счастье, что они дарили мне своей красотой и нежностью. Какие же это благодарные растения!

Я ходила с шлангом, напаивая корни роз, и мне казалось, что постепенно и моя жизнь наполняется новым смыслом, что в ней намечается порядок.

Солнце медленно прогревало воздух, и в какой-то момент мне стало даже жарко, и я сняла кофту. Оставшись в одной майке, я так увлеклась работой в саду, что не сразу заметила стоящую рядом Ладу.

— Доброе утро, садовница!

— Лада, ты чего так пугаешь?! Позвонить не могла? Заикой от тебя станешь… — проворчала я, тем не менее радуясь ее приходу.

Конечно, у нее в руках была тарелка, прикрытая салфеткой. Какой-нибудь пирог.

— Охотничий! — улыбнулась она, и сама, наверное, радуясь нашей встрече. Ну к кому она еще могла вот так бесцеремонно ввалиться утром с теплым пирогом?

— Ладно, пошли пить чай! — Я стянула с себя садовые перчатки, и мы с ней отправились в дом.

— Представляешь, этим рецептом поделилась одна блогерша, она наша, русская, но живет в Англии…

Я подошла к ней и, можно сказать, нежно прикрыла ее рот своей ладонью.

— Ни слова о драконах, поняла?

— В смысле? — опешила она.

— Сейчас ты расскажешь мне о какой-то там нашей русской блогерше, живущей в Лондоне…

— Йоркшире!

— Тем более! И скажешь, что и там тоже увидела призрак моего покойного мужа, и я помчусь уже туда… Мне приключений хватит!

Мы расхохотались.

— Но пирог на самом деле отменный, и там очень интересный рецепт, — щебетала она, когда я уже в кухне заваривала чай. — В пирог кладется не сырой фарш, как в нашем охотничьем пироге, а прокрученная вареная говядина, а уж в нее добавляется сырой лук, представляешь?

— С трудом, — усмехнулась я.

Вот жизнь у девушки — кухня, рецепты, блогеры, дети.

— Я вот тут подумала, может, и мне тоже начать снимать свой кулинарный канал? А что, я много готовлю…

Нет, Лада на самом деле положительно влияла на меня, вносила в нее забытый, может, и скучный, но порядок.

Я медленно, но верно возвращалась в статус обывателя, и мне это, признаться, нравилось.

Во всяком случае, я была уверена в том, что Лада уж точно не выхватит из кармана своего веселого фартучка пистолет и не пальнет в меня. Хотя по законам жанра ну должно было в моей жизни все же случиться нечто такое, что поразит меня, удивит, перевернет все с ног на голову, и это с единственной целью — я наконец найду ответы на все свои вопросы.

— Тебе нравятся фильмы про гангстеров? — спросила я.

Лада, в это время нарезавшая пирог клиньями, замерла. Посмотрела на меня так, как если бы я спросила ее, как часто она меняет любовников.

— Нет… Не нравятся. А почему ты спрашиваешь меня?

— А про шпионов?

— Тоже нет, — она машинально схватила кусок пирога и откусила огромный кусок.

— Да я вот думаю, а вдруг ты — шпионка и специально подсунула мне это «неаполитанское» видео, чтобы отправить меня прямиком в лапы американской разведки?

Лада замерла в ступоре. С набитым ртом она смотрела на меня и хлопала глазами. Ее мозги, вероятно, в это время, пытались переварить информацию.

— Представляешь, прилетаю я в Неаполь, а меня встречает американский шпион, и в руках у него табличка с моим именем… А потом такое началось: убийства, слежка, секс с каким-то страстным, ну просто неугомонным агентом уже неаполитанской разведки…

Она наконец проглотила пирог. И вдруг как расхохочется! Я вместе с ней. Мы просто покатывались со смеху. Вот интересно, а как бы она отреагировала, если бы узнала, что все это — чистая правда?

— Дура ты, Зойка, я же так и подавиться могла!

Шокировать ее этим утром известием о предстоящей свадьбе с Гольдманом я все же не решилась, с нее хватит и шпионской истории.

После ее ухода я переоделась и отправилась в Москву. Захотелось перед встречей с Зотовым прогуляться по центру, зайти в какой-нибудь торговый центр, купить себе новых нарядов, духов.

Звонок Гольдмана чуть не нарушил мои планы, он позвонил и сказал, что собирается ко мне.

Я сказала, что сама заеду в клинику, чтобы повидаться. Мне показалось, что он обрадовался.

Возможно, он уже успел сообщить кому-то из своих коллег о нашей свадьбе, и мой приход лишь подтвердит эту новость. С него станется. Что ж, пусть.

Я снова подумала об Алексе. Хотя, какой Алекс? Алекс погиб…

Я настойчиво отгоняла от себя все эти мысли, в которых снова могла запутаться, как в липкой ядовитой паутине.

Конечно, в клинику, которой руководил Гольдман, мне хотелось заехать вовсе не для того, чтобы его увидеть или продемонстрировать наши с ним новые отношения перед коллективом.

У меня созрел совершенно другой, почти безумный план. Но чтобы добиться результатов, мне надо было вернуться в клинику по-настоящему, в качестве хирургической сестры.

Возможно, многие из женского коллектива воспримут это как мое желание проследить за будущим мужем (думаю, это будет первое, о чем они подумают). И я, чтобы скрыть истинную причину возвращения, подогрею для них эту тему, и даже знаю, как это сделать.

Да, конечно, мне надо будет наступить на горло своего женского самолюбия и какое-то время разыгрывать из себя ревнивую дурочку, польстившуюся на солидный статус и деньги жениха, но какая теперь уже разница, если сама судьба несет меня просто под откос… И раз мне в голову пришел этот план, то кто знает, может, это все-таки не дьявол, а сам Бог вразумил меня, как нужно действовать.

К тому же, направляясь в клинику, я вдруг отчетливо поняла, что мною движет.

Нет, конечно, ответы на свои вопросы мне очень хотелось получить, но главным мотивом моего расследования была все-таки такая нелепая смерть Алика.

Вот где была настоящая трагедия. А вся эта история с Алексом…

Пора мне было уже вернуться в свое вдовство и напрочь забыть о нем.

Я подъехала к клинике и припарковалась на свободное место.

Надо будет попросить Мишу, подумала я, чтобы мне выделили свое собственное место на парковке. Пусть все знают, что я есть, что вернулась, и что я скоро буду женой самого хозяина клиники.

Меня даже забавляла эта ситуация. Да, это была игра, и она сулила мне море удовольствий.

Первый человек, который взял меня в оборот, была старшая сестра хирургического отделения, рыжая и веснушчатая толстуха Наталия Карпова, которую все звали просто Наташа.

Это была умная и талантливая женщина, которую все любили и уважали. Ей не свойственно было высокомерие, она была справедлива, точна, аккуратна, и на нее всегда и во всем можно было положиться.

Высокая, крупная, шумная, она тем не менее была энергична и по белым стерильным коридорам просто летала, чтобы везде успеть.

Пожалуй, она была единственной женщиной во всем отделении, к которой никто никого не ревновал и которая не была замешана ни в одной интриге.

Безусловно, она была предана Гольдману, служила ему, как собака, но никогда бы, даже из-за этой самой преданности, не пошла бы на подлог, преступление, подлость. Значение слова «солидарность» она воспринимала иначе, чем все остальные, — и всегда, даже в самых сложных случаях, не шла ради своих коллег-медиков на компромисс со своей совестью.

Должно быть, поэтому я была потрясена, когда, затащив меня в свой кабинет, она усадила меня за свой стол, а сама, расположившись напротив, в кресле посетителей, спросила меня прямо в лоб:

— Зоя, ты что, милочка моя, рехнулась? Ты решила выйти замуж за Мишу? За этого бабника, который разве что с гинекологическим креслом не переспал?

Я смотрела на нее с непередаваемым удивлением. Молчала, ожидая, что она расскажет еще.

— Да от него всегда будет пахнуть чужими женскими духами! Он даже меня в прошлом году чуть не завалил на новогодней вечеринке! Еле от него отбилась!

Вот это аргумент!!!

— Наташа, ты серьезно?

— А я когда-нибудь тебе врала? И вообще, если уж я тебе такое про Мишку говорю, наверное, мое возмущение просто зашкалило! Ты — молодая, красивая баба, тебе нужен порядочный и скромный мужчина, небедный, конечно, но чтоб тебя любил, понимаешь? А Мишка, он же только себя любит.

— Но тогда зачем же он столько лет ухаживает за мной, добивается меня?

— Вот как дашь, так он сразу к тебе и остынет. Наобещает с три короба, да и забудет к тебе дорогу. Говорят, у него блокнот такой есть, куда он своих баб записывает.

— У каждого мужчины есть такой блокнот в голове.

— Да я все понимаю. Да только зачем он тебе?

— А я поверила ему, что он меня любит.

— Любит? — Она гоготнула. — Допустим, что он действительно влюбился в тебя, и вы даже поженитесь. Уже на следующий день он вернется с трусиками новой медсестрички в кармане. Образно выражаясь, конечно.

— Да я и сама не понимаю, зачем я ему нужна. Может, он думает, что я богата?

— Вот! Наконец-то! Да все только и говорят у нас о том, что твой муж, царство ему небесное, оставил тебе какое-то…ное (здесь она как-то нежно выматерилась) наследство. Что он был ученым, который изобрел какое-то средство — не то от выпадения волос, не то от рака… Никто ничего точно не знает. И что он продал свое изобретение за границу, откуда ему постоянно идут какие-то дивиденды. Поговаривают даже, что его и убили во время похищения.

— Наташа, о каком похищении идет речь?

— Люди разное говорят. Но вроде бы какие-то иностранцы организовали его похищение, должны были его увезти с того самого места, ну, ты знаешь, где это, где нашли его ботинки или кроссовки… Да что-то там пошло не то, его не то ранили, не то убили, словом, произошел какой-то несчастный случай, после которого он и погиб.

— Вот так все считают?

— Нет, не все. У меня брат в полиции работает, он мне и рассказал. Но сказал, что труп действительно так и не нашли.

— Ты еще скажи, что он жив, — осторожно произнесла я, еще не зная, куда заведет Наташу эта подброшенная ей тема.

— А может, и жив! Кто знает, может, он после того, как его ранили, лежал в какой-нибудь частной клинике, и это стало известно Гольдману. Может, он знает, где сейчас находится твой Алекс, знает, что где-то для тебя приготовлено целое состояние, поэтому и окучивает тебя?

— Наташа, дорогая, ты сама-то понимаешь, что несешь? — Я зашмыгала носом. Кто бы мог подумать, что вокруг моего Алекса ходят такие легенды! — Какое еще состояние?!

— Ну, если я ошибаюсь, и Мишка действительно любит тебя и женится по любви, а это легко проверить, то я съем свои колготки.

Я тотчас представила, как покрасневшая от усилий Наташа давится кремовыми нейлоновыми колготками.

— И как же я могу его проверить?

— Он строит дом на Рублевке, между прочим. Вернее, уже построил. Он вложил туда все, что у него было. Оставил семье пару квартир, жене купил парикмахерскую, как это водится, а сам построил дом. Вот пусть он и оформит его на тебя.

— Интересно, и как же я ему об этом скажу?

— Рот откроешь и скажешь. Если он возмутится и назовет тебя алчной сволочью, словом, откажется, вот тогда ты и поймешь, любит он тебя или нет. Да, моя дорогая. А ты как думала? Любовь должна быть подкреплена материально. Можно годами расточать комплименты и пользоваться женщиной, а ты возьми да и подари ей дом! Или машину, или завод с пароходом в придачу.

Хоть и звучало все комично и цинично, но что-то в этой проверке было такое, что заставило меня задуматься.

— А если он согласится и подарит мне свой дом, лишь бы жениться на мне. Но не из-за любви. Вдруг он точно знает, что деньги Алекса, которые, как он полагает, где-то копятся для меня, на самом деле колоссальный капитал, превосходящий стоимость его дома. Миллиард евро, к примеру! И тогда он, женившись на мне, убьет меня и… Бррр… Наташа, слушай… — Я рассмеялась. — Ты тут мне сказки рассказываешь, а я уши и развесила!

— Да я и не шучу вовсе, — обиделась Наташа. — Все говорят, что его похитили. Москва хоть и большой город, да ученые как-то общаются между собой. Вот, к примеру, совсем недавно во Франции, говорят, убили еще одного нашего молодого ученого-биофизика, кажется, его фамилия Банк. Вроде бы тоже он работал на какую-то французскую фармацевтическую компанию, изобрел какой-то уникальный медицинский препарат, но его собирались переманить немцы… Ох, я точно не помню. Но факт остается фактом — его убили. Прирезали в каком-то ресторане.

— Наташа, откуда ты все знаешь?

— Из Интернета, — вздохнула она. — Откуда же еще? Ну так что, ты будешь проверять Мишку?

— Он чем тебе так насолил, что ты встала на мою сторону?

— Да пусть мужик свободным останется. У него жена была — грымза еще та, очень неприятная, скажу я тебе, особа. Только он расслабился, начал получать удовольствие от свободы, успокоился, теперь вот снова решил жениться. Нет. Я против тебя ничего не имею, да только оба будете мучиться.

— Ладно, попрошу у него дом. А заодно и клинику.

— Ну давай-давай… — Глаза Наташи погрустнели.

Она поняла, что ее план по сохранению Гольдману свободы провалился и что я, возможно, все же выйду за него замуж.

Я вышла из ее кабинета в растрепанных чувствах.

Значит, в городе поговаривают еще об Алексе? Сочиняют легенды о каком-то препарате, который он изобрел? Даже подозревают, что он жив! Это было полной неожиданностью.

Наташа сказала, что эти сведения она получила от брата, который работает в полиции. Что ж, у меня появилась еще одна тема для разговора с Геной Зотовым.

Я шла по коридору, направляясь к Гольдману, и мне навстречу попадались знакомые мне доктора и медсестры. Все они вежливо, но сдержанно здоровались со мной. И только одна медсестра, стройная брюнетка с зелеными глазами, Тамара, с которой мы работали в команде доктора Брюханова, увидев меня, улыбнулась и бросилась ко мне, как к старой знакомой. Мы обнялись.

— Зоя, привет, дорогая! Рада тебя видеть! Как поживаешь? Не собираешься к нам вернуться? Или люди правду говорят, и ты выходишь замуж за нашего шефа?

— Выхожу, и в клинику вернусь. Надоело, знаешь ли, копаться в саду. Хочется уже какой-то настоящей жизни.

— Ну и правильно! Леонид Сергеевич с радостью возьмет тебя снова к себе. Мы с ним часто тебя вспоминали… Ты не куришь?

Хоть я и не курила, вернее, покуривала, но очень редко, я согласилась выйти с ней в коридор поболтать.

Тамара рассказала, что два года тому назад удачно вышла замуж за одного архитектора, родила сына, и теперь муж настаивает на том, чтобы Тамара бросила работу, сидела дома. Рассказала она еще об общих знакомых, о разводе Гольдмана, сказала, что он выглядит счастливым…

— А я и не знала, что у вас роман! Это было до Алекса или? — Она лукаво сощурила свои длинные красивые глаза.

— Тома, да не было у нас с ним никогда романа. Я Алекса любила. Миша приставал, это да, но, говорю же, у нас с Алексом была любовь.

— Знаешь что, у меня сейчас нет времени… Но мне есть что тебе рассказать о твоем муже.

— Да? Интересно…

— Вот и мне тоже интересно. Просто один человек мне кое-что рассказал, признался, так сказать, по пьяни. Ничего особенного вроде бы, но любопытно. Как-нибудь еще встретимся и поболтаем, да? Ужасно рада была тебя видеть!

Да уж заинтриговала, ничего не скажешь.

Миши на месте не оказалось, я позвонила, он извинился и сказал, что освободится через полчаса. Но мне уже было пора отправляться на встречу с Зотовым.

Мы договорились встретиться с ним вечером у меня, и я уехала.

С Геной Зотовым, русоволосым кареглазым крепким парнем, мы встретились в кафе неподалеку от площади на Лубянке. Он извинился, сказал, что голоден, и мы заказали куриную лапшу и творожную запеканку.

Я завалила его вопросами, связанными с Алексом.

— Да, Зоя… Твой первый муж, Димка, не подарок, а второй… Даже не знаю, что и сказать. Да, ты права, поговаривают, что его случайно ранили, когда хотели похитить. Знаешь, там какая-то мутная история. Поскольку я тебе все-таки не совсем чужой человек, я пытался что-то выяснить по своим каналам, но его исчезновением или убийством занималось ФСБ, и мне практически ничего не удалось выяснить. Думаю, это связано прежде всего с тем, что он занимался какими-то секретными биологическими разработками. Причем он работал не один, а в паре со своим другом, тоже ученым, фамилию не могу вспомнить. Но могу узнать, вернее, попробовать узнать…

— Его звали Алик Банк, — сказала я, чувствуя, что готова разреветься. — Его убили несколько дней тому назад в Италии. Он был влюблен в меня, поехал за мной в Неаполь, чтобы сделать мне предложение, и был убит… Прямо в том кафе, где мы с ним завтракали.

— Ну ничего себе!

— Возможно, — мне в голову пришла другая версия происхождения красной таблетки, — и меня тоже хотели убить. Человек, который успокаивал меня после того, что произошло, дал мне как будто бы успокоительную таблетку, после которой у меня все поплыло перед глазами… А потом я увидела себя словно со стороны… Короче, у меня начались галлюцинации. Так вот, я хотела попросить тебя выяснить, что это за таблетка.

— Так ты выпила ее или нет?

Тут я спохватилась, что забыла, что я ее как будто бы приняла, тогда, спрашивается, откуда же взялась вторая?

— Мне дали две. Одну я приняла, а вторую сунула в карман. Думаю, если бы я приняла две, то мы с тобой, возможно, сейчас и не разговаривали.

— Давай сюда твою таблетку.

Я достала из сумки кошелек, выудила из отделения для мелочи красную таблетку, протянула Гене.

Он покрутил ее в руках, затем завернул в бумажную салфетку и сунул в карман.

— Отдам знакомому эксперту.

— Гена…

— Не бойся, это свой человек, он умеет молчать. Ну а в остальном как дела?

— Завтра похороны Алика. Никак не могу привыкнуть к мысли, что его больше нет.

— А ты-то как в Неаполе оказалась? Разбогатела, что ли? Насколько я помню, живя с Димкой, ты постоянно жаловалась на нехватку денег.

— У меня свой бизнес.

— Да? Интересно… — он разговаривал со мной по-доброму, но мне как-то от разговора о деньгах стало не по себе.

— Розы размножаю и продаю. И вообще, я давно уже живу за городом.

— Одна?

— Конечно, одна. Алекс-то погиб, — произнесла я, чувствуя, что мое лицо становится таким же красным, как и злополучная таблетка.

— Если хочешь, могу навестить тебя, — его рука легла на мою, я машинально отдернула ее.

— Нет-нет… Все очень сложно. За мной ухаживает один человек…

Я подумала, что Зотов — мент, а потому при желании непременно узнает о существовании в моей жизни Гольдмана, может элементарно проследить за моим домом, поэтому решила хотя бы здесь не лгать. Маленькая ложь, как известно, рождает большое недоверие.

— Вот как? Ты снова собралась замуж? Что ж, поздравляю. И, признаюсь тебе, я нисколько не удивлен. Молодая женщина с такими внешними данными и обаянием не может долгое время находиться одна. Жаль, что я опоздал со своими ухаживаниями! Ну, ладно! Мне пора.

Я хотела предложить ему оплатить обед, но потом вовремя спохватилась — я его этим чуть не оскорбила.

— Дима твой, кстати говоря, — сказал он, поднимаясь из-за стола и доставая мятые купюры из кармана, — до сих пор один. Дурак — такую женщину потерял.

— Спасибо тебе, что не отказал в моей просьбе.

— Да о чем ты, Зоя! Рад буду тебе помочь. Да и вообще, если понадобится моя помощь — сигнализируй!

Он ушел, расплатившись за два обеда, я доела запеканку и отправилась домой.

22

Следующий день был настоящим кошмаром.

Все мои страхи слетелись на мою голову, когда я вошла в актовый зал института, где на сцене стоял гроб с телом Алика. Несмотря на сложный грим, его лицо было трудно узнаваемым. И слишком уж много было пудры. До неприличия. И эти румяна. Зачем вообще румянят покойников?

Миша сопроводил меня, хотел остаться до самого конца, чтобы меня поддержать, но мне казалось каким-то кощунством находиться возле гроба Алика с моим новоиспеченным женихом.

Да и меня бы его присутствие напрягало, все-таки я должна была прийти как бы одна — более-менее посвященные в эту трагедию коллеги и товарищи Алика должны были воспринимать меня как его невесту.

К тому же, едва я вошла, как меня сразу взял под свою опеку Селиванов. На нем был теперь уже черный, почти новый костюм, который делал его похожим на гигантскую ощипанную ворону.

Панихида прошла спокойно, никто ко мне не подходил, все делали вид, что меня нет. Мелькали какие-то знакомые лица, возможно, это были друзья моего мужа и Алика, с которыми они играли в преферанс, но в большинстве своем это были сотрудники научно-исследовательского института: ученые, лаборанты. Промелькнуло и одно красное, заплаканное личико молоденькой девушки, которая, возможно, была влюблена в Алика.

Потом были похороны, и с кладбища я уехала все так же в сопровождении Селиванова, галантность которого по отношению ко мне просто зашкаливала.

Я должна была сразу после похорон поехать на квартиру Гольдмана, но, распрощавшись с Селивановым и поблагодарив его за все, что сделал для прощания с Аликом, я, отключив телефон, чтобы меня никто не беспокоил, пересела в такси и назвала водителю адрес квартиры Алика.

Вот там я хотела в полном одиночестве и тишине поплакать, погрустить о моем друге.

Ключи от квартиры я прихватила с собой вместе с деньгами, когда забирала вещи Алика из его дома в Неаполе.

Несколько минут я стояла перед дверью, сжимая их в руке и не решаясь открыть. Казалось, совсем недавно мы в этой квартире пили чай с эклерами, разговаривали, Алик обещал мне свое покровительство. Мы вспоминали Алекса. И как же много всего произошло за эти пару недель!

Я открыла дверь, вошла и сразу же поняла, что квартира изменилась.

Нет, внешне она выглядела как обычно. Запущенная холостяцкая берлога. Вот и светильник с пыльным абажуром, безвкусные шторы на окнах. Вот стол, за которым мы сидели. И все же что-то неуловимое заставило меня осмотреться, принюхаться.

Квартира давно не проветривалась. В Москве стояла жара, а потому, будь Алик дома, он непременно открыл бы хотя бы одно окно. Что ж, теперь Алика нет, значит, я должна проветрить квартиру.

Осмотрев все комнаты и кухню, я распахнула балконную дверь и впустила свежий вечерний воздух. Вместе с ним в осиротевшую квартиру ворвался шум Москвы, звуки проезжающих машин, какие-то голоса, шум листвы за окном.

Там была жизнь, а здесь витала смерть.

Я присела на диван, чтобы подумать, что я могу сделать для этой квартиры, для Алика. «Хочешь, я помогу тебе с ремонтом, мебелью, занавесками?» — вспомнила я нашу последнюю встречу.

Тоже мне, нашла, о чем спрашивать и что предлагать.

Надо было не говорить, а делать! Поехать и выбрать мебель, занавески, краску для стен, обои.

Конечно, сейчас, когда в любую минуту здесь могут объявиться какие-нибудь родственники-наследники, я ничего предпринимать не буду. Это нехорошо. Рано. Вот через пару месяцев, возможно, я вернусь сюда, чтобы привести все в порядок, освежить, наполнить чистотой и самой жизнью. Возможно, впущу сюда квартирантов, каких-нибудь девушек-студенток из медицинского, чистоплотных и скромных…

Мысли были дичайшие, если учесть, что я только что вернулась с похорон хозяина.

И вдруг я увидела Алика.

Его довольно-таки большой портрет стоял в книжном шкафу, я взяла его, стерла пыль и поцеловала. В обнимку с портретом я вышла на балкон и потихоньку завыла.

Я не думала о том, что меня могут услышать соседи, мне было все равно.

Не знаю, сколько времени я пробыла в квартире.

Не помню, плакала ли я так на похоронах Алекса. Думаю, что нет, потому что хоронили пустой гроб.

Я не видела Алекса мертвым, к моему великому счастью. К тому же тогда, когда его не стало, когда мне сказали, что он погиб, я вообще мало что понимала, находилась в очень странном состоянии, как пьяная от таблеток, которыми меня пичкали все подряд.

Здесь же, в квартире Алика, я дала волю своим слезам, меня просто колотило от мысли, что он погиб из-за меня. И черт меня дернул отправиться в этот Неаполь! В погоне за призраком я потеряла своего лучшего друга! Переспала непонятно с кем… Влипла во все истории, в которые только можно было влипнуть.

Я вышла из квартиры совершенно больная, меня мутило. Вдобавок, от запаха кошачьей мочи, меня вырвало, прямо в подъезде. Нервы были ни к черту!

Включила телефон — миллион пропущенных звонков и сообщений от Гольдмана. Я позвонила ему, рассказала, где была и что делала. Если бы он устроил мне выволочку, как-то упрекнул меня за выключенный телефон или мое исчезновение из поля его зрения, если был бы груб, я бы прямо тогда отказалась выйти за него замуж. Но Миша оказался настолько терпеливым и чутким, что поддержал меня, сказал, что понимает мои чувства, и спросил, чего бы мне хотелось, куда ехать, где провести ночь.

Поскольку в этот день я перемещалась на такси, потому что на поминках предполагала выпить кагору, а возвращаться домой и маяться там одной в тишине мне не хотелось, я приняла Мишино предложение провести остаток вечера и ночь у него дома.

Миша заехал за мной, и я, сев к нему в машину, почувствовала, что не одна, что у меня есть человек, мужчина, который всегда готов подставить мне свое плечо.

Страница моей жизни была перевернута, и я, словно цепляясь за все хорошее, что было в этом человеке, словно оправдывала свое решение связать с ним свою жизнь.

Возможно, будь я в него страстно влюблена, слова рыжей медсестры глубоко бы проникли в мое сердце, и я, решаясь на брак с Гольдманом-бабником, знала, что заведомо обрекаю себя на ревность, страдания, боль. Но я не любила Мишу как мужчину, мне просто хотелось всего того, что мне предлагал не так давно еще Алик — мужской поддержки, заботы, нежности, наконец.

В Мише я увидела покровителя, не больше. И мне на самом деле не было никакого дела до его любовниц.

Должно быть, вот так и нужно выходить замуж (в идеале) — не любя, чтобы не страдать. Важно, чтобы «человек был хороший». Вот такие глупые мысли посещали меня в тот вечер.

В отличие от холостяцкой скромной квартирки Алика, апартаменты Миши Гольдмана можно было назвать роскошными.

Много белого цвета, запах новой мебели, новых портьер, картин, ваз, цветов, новой жизни. Миша, как и я, перевернул свою страницу жизни. Возможно, это была одна и та же, наша, страница. Надо было просто в это поверить, и тогда все как-то наладилось бы, устроилось.

Миша заказал в ресторане ужин, нам привезли японские суши. Принимать ванну вдвоем я отказалась, сославшись на усталость и недомогание. Добравшись после душа до кровати, я рухнула и сразу уснула.

В ту ночь мне ничего не приснилось.

Утром мы собирались вдвоем в клинику. В машине я сказала, что хотела бы вернуться на работу.

Миша был очень удивлен.

Попытался меня отговорить, но я сказала, что не могу сейчас находиться одна, что мне нужно, чтобы меня окружали люди, мне нужно отвлечься, наконец. И работа — это лучшее для меня лекарство от депрессии.

— Если ты боишься, что мне твои подчиненные станут рассказывать истории о твоих любовных похождениях, так это напрасно — они это уже сделали.

Миша резко затормозил, сзади взвизгнули тормоза идущей следом машины.

— Кто? Когда?

— Нашлись добрые люди. Да ты успокойся, — я положила руку на руль, мягко коснулась его руки. — Все в порядке. Уверена, что ты мне не будешь изменять. Я права?

— Разумеется! Как можно изменять такой женщине, как ты?

— Вот и я о том же, — усмехнулась я. — Ты же любишь меня.

— Конечно! Безумно люблю!

— Так уж и безумно!

— Ты хочешь доказательств?

— Почему бы и нет?

— К примеру?

— Сам решай…

Я просто болтала, глядя в окно, любуясь летней, нарядной Москвой. И уж никак не ожидала услышать:

— Как говорит одна моя хорошая знакомая, ты ее знаешь, «любовь должна подкрепляться материально».

Я расхохоталась.

Ну конечно, в ординаторской во время ночных дежурств о чем только персонал не говорит, чтобы не заснуть, чтобы скоротать редкие часы затишья. Душевные беседы Миши со старшей медсестрой Наташей в его кабинете тоже наверняка имели место.

— Интересно… Хочешь подарить мне завод или пароход?

— Ты все смеешься надо мной, над моими чувствами… Ты не веришь мне.

— Ты очень спешишь с браком, Миша. Мы могли бы пожить с тобой, попробовать пожить вместе, понимаешь? Зачем тебе брак?

— Все очень просто — чтобы в очередной раз не потерять тебя. Чтобы тебя снова не украли, не купили…

— Что?… — Я не сразу восприняла последнее слово. — Извини, я не расслышала… не украли, и потом что?

— Ничего. Тебе послышалось.

— «Купили»? Ты сказал «купили»? Ну-ка, останови машину!

Я с силой ударила по рулю, затем по рукам Гольдмана.

— Немедленно останови машину и объяснись! Это кто это меня купил? Кто? Алик? Ты кого имеешь в виду?

Но он так и не остановил машину. Он молча, уставившись на дорогу, мчался вперед.

— Может, ты про Алекса? Но когда мы с ним поженились, он не был богат, это потом ему стали платить за какие-то там изобретения, я не знаю… Быть может, ты знаешь о нем что-то такое, о чем не знаю я? Учти, он не оставил мне никакого наследства. Это Алик мне оставил все, чем владел, и я, вполне возможно, откажусь от него или поделюсь с его родственниками.

— Да ты просто сумасшедшая! Зачем отказываться от наследства?

— Так может, это Алик у нас миллионер, и теперь, когда он отписал все, ты решил на мне жениться?

— Твой Алик — нищий. И никаких твоих денег мне не надо. Мы с тобой уже об этом говорили. Прошу тебя, Зоя, умоляю, давай прекратим этот опасный разговор! Ни к чему хорошему он не приведет! Не о том мы должны с тобой говорить. Я люблю тебя, и если вначале действительно воспринимал тебя просто как смазливую медсестру, с которой можно закрутить роман, то потом мои чувства к тебе изменились. А уж когда ты вышла замуж за этого прохвоста Алекса…

— Почему прохвоста?

— Да потому что он прохвост, мошенник, предатель. Он бросил тебя, понятно?

— Он погиб, если ты не забыл, — проговорила я, чувствуя, как дрожит мой голос.

— Но тела-то не нашли! Говорят, что это была инсценировка, понятно? Просто не хотел тебе говорить. А еще его видели…

— Где? — Я похолодела.

— В Лондоне.

— Что? Что за бред ты несешь?

— Один мой знакомый видел его там. Он просто шел по улице. Был в темном плаще, шляпе. Шел дождь, твой Алекс зашел в кафе, мой знакомый (а надо сказать, что он просто ошалел, когда его увидел и узнал!) — за ним. Так вот, в этом кафе его все хорошо знали. Он подозвал официанта по имени, заказал черный кофе, сел возле окна и спокойно выпил кофе.

— Это был не он! Твой знакомый мог ошибиться!

— Может, конечно, и ошибся. Вот если бы я там был, то уж точно не ошибся бы. Но то, что он аферист, это точно. Он и тебя обманом взял.

— Миша, мы сейчас поссоримся.

— Все, я умолкаю. Что хотел тебе сказать, сказал. Извини, если напугал или еще что… Быть может, ты когда-нибудь увидишь его сама, случайно. Или мы с тобой после свадьбы полетим в Лондон, просто так, прогуляться, зайдем в это кафе, ты покажешь фотографию своего Алекса и спросишь официанта, его зовут Кристиан, знает ли он этого человека. Уверен, что он скажет, что этот парень завсегдатай его кафе. Вот такие дела.

— Ты знаешь, где находится это кафе?

— Да, мне мой знакомый показал его на карте, вернее, мы с ним «прогуливались» по улицам Лондона при помощи специальной программы Гугла…

— Я поняла. Хорошо, полетим в Лондон. Обязательно.

Я слушала его и в этот момент чувствовала себя особенно больной и хрупкой, словно сделанной из воздуха. В животе дрожало, голова кружилась. Думаю, я примерно так же почувствовала бы себя, если бы рядом со мной материализовался Алекс. Ниоткуда.

Я уже шла по коридорам клиники, а перед глазами стоял призрак Алекса в черном плаще и шляпе. Да, это был его образ.

Он любил длинные плащи и шляпы, хоть и надевал редко.

Один такой плащ до сих пор висел в шкафу в нашей квартире, да и две шляпы, одна серая, другая черная, хранились в маминой шляпной коробке на антресоли. Это его стиль.

Возможно, он действительно был в Лондоне, где его случайно и увидели. Ну оказался же он в Неаполе… Хотя, а он ли там был?

Ноги сами привели меня в тот самый коридор, по которому я шла в тот день, когда в приемное отделение привезли Алекса. Мимо меня проходили быстрым шагом медсестры, санитарки, прогуливались пациенты.

Я остановилась напротив распахнутой двери приемного отделения и увидела большое помещение, заставленное кушетками. Все было ослепительно-белым, стерильным.

К счастью, больных не было, все было спокойно. Вон там, прямо напротив входа, и лежал Алекс и стонал от боли. А увидев меня, почему-то замершую в дверях, прекратил стонать и даже попытался улыбнуться.

Пациенты, страдающие камнями в желчном пузыре, делились со мной теми ощущениями, которые буквально раздирали от боли живот. Пили но-шпу горстями, чтобы приглушить боли. Почему я подошла к нему? Именно к нему? Ведь рядом с ним лежал какой-то старик, у которого тоже болел живот. Неужели все дело в улыбке Алекса?

Она примагнитила меня к нему.

Даже не помню, о чем мы с ним говорили.

Должно быть, я спросила, что с ним, и он мне ответил, что ему не избежать операции. Кто делал операцию? Не Гольдман… Или…

Нет-нет, ее делала наша Лара Трофимова, хирург, прекрасная женщина, мать троих детей. А ассистировала ей…

Я вдруг покрылась холодным потом. Прислонилась к стене и закрыла глаза. Медсестра Тамара.

Зеленые глаза — ими любовались все из команды Трофимовой, зеленая шапочка, хирургическая повязка и эти изумрудные глаза.

Да, точно, это они, Лара и Тамара, произвели лапароскопию Алексу, удалили с помощью трех надрезов на животе желчный пузырь.

«Знаешь что, у меня сейчас нет времени… Но мне есть, что тебе рассказать о твоем муже… Просто один человек мне кое-что рассказал, признался, так сказать, по пьяни. Ничего особенного вроде бы, но любопытно…»

Я нашла Тамару внизу на первом этаже в маленьком кафе, где обедали и персонал, и пациенты. Увидев меня, она помахала рукой, приглашая за свой столик.

Тамара пила кофе, рядом со стаканчиком на блюдце лежала булочка.

— Устраиваешься? — спросила она меня. — Ну и правильно. Молодец.

Рядом за столиком сидела пожилая пара, мужчина в фиолетовом бархатном халате и полосатой голубой пижаме. Женщина, должно быть жена, кормила его наверняка домашними котлетами из пластикового контейнера. От пары пахло чесноком.

Я снова почувствовала тошноту.

— Ты по-прежнему работаешь с Ларой?

— Да. Она снова беременна, уже четвертым ребенком. Не понимаю, зачем так много рожать, если ты прирожденный хирург и твоя миссия — спасать людей!

— Должно быть, ей помогают.

— Две бабушки плюс няня! Всем бы таких помощников!

— Скажи, это же Лара тогда оперировала Алекса?

Тамара опустила чашку и как-то странно посмотрела на меня.

— Ты что-то знаешь?

Этот вопрос должна была вообще-то задать я, но его задала Тома.

— Кое-что знаю… — напряглась я.

— Знаешь, больше семи лет прошло… Алекса нет… Хотя некоторые злые языки говорят… Да ладно, все это глупости…

Я промолчала, не хотела развивать опасную тему.

— Тамара, расскажи мне все, — попросила я, даже не представляя себе, о чем вообще может идти речь.

Просто слишком уж все загадочно все это прозвучало во время нашей последней встречи.

— Наш анестезиолог, Рома… Это он мне рассказал. Ох, забыла кое-что пояснить… Меня-то на той операции не было. Мне позвонил какой-то человек, сказал, что из моего гаража дым валит, что там толпа собралась, все боятся, что рванет… там же полно гаражей… У всех машины дорогие… Словом, мне надо было срочно мчаться туда, чтобы открыть гараж, и все такое. Так вот, операцию проводили они вдвоем — Лара Трофимова и Ромка Петровский. Ох, Зоя, даже и не знаю, как тебе это сказать… Словом, никакой операции и не было. Ромка сделал местную анестезию, поцарапал слегка кожу в тех местах, где обычно проводят лапароскопию, да и заклеили ранки пластырем, ну, чтобы внешне все выглядело так, как если бы была настоящая операция.

— В смысле… Ничего не поняла… А поцарапали-то зачем?

— Вопрос.

— Тома, говори уже!

— Ларке и Роме деньги заплатили, чтобы они помалкивали. Но Ромка, собака, пьет. Понимаешь, они ничего криминального как бы не делали… Поцарапали, заклеили, и все.

— Но в чем смысл-то? — не унималась я. — Зачем это Алексу-то нужно было? У него что, камней не оказалось в желчном пузыре? Зачем и кому была эта инсценировка?

И тут Томка улыбнулась, засияла своими зелеными глазищами.

— Эх ты, Зойка! Ну ни грамма в тебе романтики! Да тебе все это нужно было!

— Мне?

Наш разговор затянулся, и я чувствовала себя ну просто тупицей.

Я действительно ничего не понимала. Вероятно, у меня был такой жалкий и виноватый вид, что Тамара рассмеялась. Потом, склонившись ко мне, прошептала:

— Алекс хотел таким образом познакомиться с тобой! Теперь поняла?

— То есть… Ты хочешь сказать, что он специально лег в клинику, чтобы познакомиться со мной? А просто подойти на улице не мог?

— Значит, не мог. Думаю, но это мое, конечно, мнение, что он хотел, чтобы знакомство произошло как бы естественно, понимаешь? Чтобы ты пожалела его, чтобы поухаживала за ним…

— Тома, но я ведь могла просто пройти мимо приемного отделения и даже не посмотреть в его сторону… И тогда как?

— Не знаю, — пожала плечами Тамара. — Думаю, это как рулетка. Как сама судьба.

— А Рома-то как об этом узнал?

— Думаю, от Лары. Не думаю, что твой Алекс ему рассказал. Кто Рома, а кто — Лара. Понимаешь, если бы они совершили преступление, это одно. А здесь — как бы невинный розыгрыш. Романтика.

— Алекс заплатил им, да? А если я поговорю с Ларой?

— Она свой человек, быть может, и расскажет. В этой истории, повторяю, нет никакого криминала. Ты же до сегодняшнего дня была уверена, что твоему Алексу удалили желчный пузырь.

— А я еще подумала тогда, как же быстро идет процесс регенерации, как быстро затягиваются послеоперационные швы. Хотя… Он мне не давал даже посмотреть на эти швы… Бинты под пластырем были чистые, сухие, он сказал, что все хорошо заживает. Он разыграл меня… Какой странный способ знакомства…

— Жаль, что он погиб… Такой красавчик был. Если бы ты не среагировала на него тогда, не клюнула, не повелась, если бы он не понравился тебе и ты не так часто заглядывала в его палату, то я бы сама с удовольствием поухаживала за ним…

— Томка… — я улыбнулась, и улыбка вышла печальной. — Но подожди… Ты хочешь сказать, что Алекс вот так запросто уговорил Лару инсценировать операцию? Тебе что-нибудь об этом известно?

— Нет. Ничего больше не знаю. Да ты сама ее спроси. Она расскажет, я в этом просто уверена.

После такого разговора я уже не могла не искать Лару Трофимову. И нашла ее спящей на кушетке в закутке за ширмой в ординаторской.

Она, укрытая собственным бирюзовым халатиком, сладко посапывала во сне, повернувшись лицом к стене.

Тонкие форменные штанишки ладно смотрелись на ее аккуратных бедрах и круглом задке, а маленькие ступни в белых носочках выглядели почти трогательно. Русые кудри в живописном беспорядке рассыпались по подушке.

Большая любительница итальянских духов, она благоухала цитрусовым «Moschino, I love love».

Беременная мама трех детишек, она выматывала себя на работе, получая от этого какой-то свой, собственный кайф. Сильная, целостная натура, мы все уважали ее и называли нашей «прекрасной Ларой».

Я простояла несколько секунд, решая, разбудить ее или нет, как она сама проснулась, видимо, сработало профессиональное чутье, и спросила тихо, не поворачивая головы:

— Какого черта?

— Лара, это я, Зоя.

Она тотчас вскочила и села на кушетке. Уставившись на меня, она машинально приводила себя в порядок.

— Зойка, напугала меня… Ты чего? Решила заглянуть на огонек? — И тут она улыбнулась. — Ну, привет, что ли.

Встала, и мы обнялись.

— Хотела тебя спросить…

Вероятно, я так посмотрела на нее, что она сразу поняла, о чем пойдет речь. Может, с тех пор как она помогла нам с Алексом познакомиться, она, видя меня, всегда вспоминала эту историю.

— Он очень хотел с тобой познакомиться.

— Вот так, с улицы пришел и попросил?

— Нет, мой муж из их компании, они вместе с преферанс играли. Я иногда заходила, чтобы забрать Диму. Мы были знакомы хорошо, понимаешь? И я не могла ему отказать.

— А тебе не показалось, что это очень странный способ знакомства? И вообще, откуда он меня знал? Где увидел? Он ничего не рассказывал? Как-то же он меня где-то высмотрел…

— Нет, подробностей я не знаю.

— Лара, но согласись, это очень странный способ знакомства.

— Да, я тоже ему об этом сказала. Но он тогда сказал что-то про судьбу… Да Алекс вообще был большим чудаком. Веселым чудаком. А теперь вот и Алика тоже нет… — Я увидела, как ее глаза стали наполняться слезами. — Они мрут как мухи, Зоя.

— Кто?

— Умные мальчики.

Даже поговорив с Ларой, я не успокоилась. Только еще больше запуталась.

У меня появилась потребность уединиться и вспомнить нашу с ним первую встречу, разговоры. Теперь, когда я узнала так много всего интересного и необычного, наше знакомство уже выглядело совершенно в другом свете. Да, иногда у меня было такое чувство, будто бы я его где-то видела.

Я даже, кажется, как-то сказала об этом, но Алекс никак не отреагировал. Значит, лукавил.

— Ты не жалеешь, что познакомилась с ним? — спросила меня Лара. — Ты была с ним счастлива?

Да я и сейчас счастлива, подумала я. Но на всякий случай, чтобы уж все до конца прояснить, спросила:

— Эти царапины, как ты говоришь, порезы… Они были, получается, совсем неглубокими? Я почему спрашиваю… Как-то уж быстро зарастали…

Я, медсестра, я великое множество раз видела эти едва заметные шрамы, и точно знаю, что они были, были! Но там, в Неаполе, на животе мужчины, которого я считала своим мужем, их не было. Совсем.

— Как ты думаешь, со временем они могли совсем исчезнуть? — спросила я и тут же пожалела об этом.

Возможно, будь Лара в другом настроении или по какой-нибудь другой причине, она, может, и зацепилась за этот вопрос, спросила себя, зачем я спрашиваю ее об этом.

Вопрос действительно был на редкость глупым, тупым, бессмысленным, если учесть, что Алекса как бы не было в живых.

Но Лара, видимо, в этот момент уже думала о чем-то своем, возможно, о предстоящей операции или о своих детях.

— Может, два из них и заросли бы со временем, но все равно остались бы едва заметные полоски, а вот третий, тот, что над пупком, честно тебе скажу, там я полоснула глубже, чем хотела. Так уж получилось. — Она отвечала как-то рассеянно.

Спрашивать, заплатил ли им с Ромой Алекс, я, конечно, не стала. Зачем портить отношения с человеком, который помог нам с Алексом познакомиться? К тому же я собиралась вернуться на работу, а это означало, что, скорее всего, я буду работать снова вместе с Ларой.

Думаю, что он предложил ей денег, а она отказалась, в отличие от Ромы. Вот тот точно взял. И он же, получается, разболтал…

Я уже была у двери, взялась за ручку, как вдруг услышала:

— Говорят, он за тобой полетел в Италию… Я про Алика… Это правда?

— Да, правда. Незадолго до поездки мы с ним встретились, у меня была жуткая депрессия… Мы с Аликом пили чай как раз на его квартире, там, где… Словом, он понял, что мне совсем плохо и сделал мне предложение… Не знаю, как сказать…

— Да я понимаю… Он и Димке моему говорил, что боится за тебя, за твое психическое здоровье, ты уж извини… Он, видимо, хотел предложить тебе брак как защиту. Хотел взять тебя под свое хрупкое крыло. Я правильно поняла?

— Да, именно так все и было. Еще он сказал, что мне не мешало бы сменить обстановку… — Спасительная ложь полилась сладким сиропом, я мысленно просила прощения у Алика. — Я сказала, что хотела бы полететь в Неаполь. Мы хотели вместе. Но у него что-то там не получилось, и он прилетел туда позже… И вот тогда-то и произошел этот несчастный случай.

— Его ограбили?

— Да… — едва слышно прошептала я, теряя силы и терпение. — Мы похоронили его вчера.

— Да, Дима мне рассказывал, он тоже там был и… видел тебя. Ладно, подруга, не грусти. Надо жить дальше.

— Ты возьмешь меня к себе? Как раньше?

— Конечно, возьму. О чем речь? Все, Зоенька, мне пора идти. Через час операция, надо подготовиться…

Мы распрощались, и я ушла.

Когда я шагала по коридору, было такое ощущение, будто бы увязаю в паутине все глубже и глубже, и паутина вязкая, липкая и черная…

Я потеряла сознание.

23

Очнулась я в кабинете Гольдмана, на диване. Он сидел тут же, за своим столом, и что-то печатал на компьютере.

— Миша? Что я здесь делаю? — Я никак не могла вспомнить, что со мной произошло.

Одно радовало, что я все-таки в кабинете, а не в реанимации. Значит, жить буду.

— Ты в обморок грохнулась.

Он подсел ко мне, наклонился, чтобы поцеловать.

Я в тот момент почувствовала себя такой слабой и беспомощной, всеми преданной, обманутой и брошенной, что мне захотелось вцепиться в Мишу и попросить хотя бы его не бросать меня.

Видимо, это мое состояние, уязвимость были написаны на моем лице, потому что Миша приподнял меня, крепко обнял и начал говорить именно то, что мне требовалось в эту минуту: что он любит меня, что никогда не бросит, что постарается сделать все, чтобы я была счастлива.

Когда-то эти же слова я слышала от человека, которого любила и который, как мне казалось, любил меня. И если бы Алекс тогда, в то время как Миша обнимал меня, вошел в кабинет, живой и здоровый, и бросился ко мне, то как бы я поступила?… Что сказала бы Мише? С кем бы осталась?

Многие женщины, с которыми я была знакома, разочаровавшись в любви, говорили о том, что были ослеплены своими чувствами, страстью, а потому ничего не соображали. Что мозги просто отключались. И считали своим долгом предупредить других женщин никогда не поддаваться чувствам, и прежде чем принять решение, кого выбрать, хорошенько подумать, достоин ли этот мужчина тебя, можно ли на него положиться, не сделает ли этот брак (или связь) тебя нищей, слабой, униженной.

Алекс для меня превратился в призрак, в какой-то фантом, который постоянно ускользал от меня. И когда я вспоминала о том, как он бросил меня в том доме в Неаполе, который как будто бы подарил мне (хотя мне начинало казаться, что и этот факт был плодом моих галлюцинаций!), как оставил одну после ночи любви, мне хотелось забыть его раз и навсегда!

Только подлец мог со мной так поступить. Но что больше всего угнетало — во всем этом не было абсолютно никакого смысла. Что за цель он преследовал, когда подпустил меня к себе? Подарить мне две ночи, чтобы потом исчезнуть?

Я ответила на поцелуй Гольдмана, зажмурившись. Как это делают, бросаясь в ледяную крещенскую прорубь.

Пора, пора уже было забыть Алекса и начинать новую жизнь.

— Миша, я бы хотела вернуться к Ларе, я с ней уже поговорила. Она согласна взять меня к себе.

— Лара…

Миша вдруг резко поднялся и, всплеснув руками, вернулся за стол.

— Снова эта Лара!

— Что такое? Почему такая реакция? Ты хотел бы, чтобы я работала в другой команде?

— Да не в том дело! Интересно, кого еще она решила подложить в твою постель?

Я вспыхнула. Неужели и ему уже стало известно о фальшивой лапароскопии?

— В чем дело? Что ты себе позволяешь?

— Да ничего! Ничего! Вернее, это ты ничего не знаешь! Ведь это она порекомендовала тогда тебя!

— Когда? Я не понимаю.

— Вот скажи, где ты работала до того, как попасть в мою клинику?

— Медсестрой участкового хирурга, — сказала я, вспоминая убогую поликлинику на окраине Москвы, где я помогала хирургу со странной фамилией Соляных вскрывать абсцессы и накладывать повязки. — И что с того? Все с чего-то начинают…

— А как ты попала сюда?

— Меня вызвала к себе заведующая поликлиники и сказала, что мне нечего делать у Соляных, что я молодая, способная, что мне надо расти, и что в хорошей частной клинике освободилось место хирургической сестры, и что она готова посодействовать мне… Как-то вот так.

«Снова эта Лара!» — вспомнились мне слова Гольдмана.

— Миша… Ты хочешь сказать, что и это, мой переход сюда, был срежиссирован Ларой? — Я задала этот вопрос на всякий случай, потому что раньше мне и в голову бы это не пришло.

— Я не то что хочу тебе это сказать, я и говорю тебе это! Ты вообще давно с ней знакома?

— Я увидела ее первый раз здесь, когда только пришла. Она-то и встретила меня в тот первый день, помогла мне, многому научила.

— С чего бы это? Может, она твоя сестра или… я не знаю… — Миша был раздражен, и я никак не могла взять в толк, что вообще происходит.

Я поняла, что сейчас услышу про лапароскопию и готова была уже закрыть руками лицо, чтобы только не видеть Гольдмана. Неужели Рома и ему выболтал все?

— Я не понимаю, к чему ты все это клонишь? Что ты имеешь против Лары? Она не только мне помогает, она вообще такая… Ты же ее знаешь!

— А ты в курсе, что она была знакома с твоим мужем? Что их видели вместе? Он приезжал за ней на машине! Я хотел тебе тогда сказать, но боялся, что ты мне не поверишь, решишь, что я все это придумал, чтобы вас поссорить.

— Когда он приезжал за ней, до моего знакомства с Алексом или после?

— Конечно, после. Иначе откуда бы я это узнал, я же и сам не был с ним тогда знаком.

— Послушай, Миша, что особенного в том, что пациент решил подвезти своего хирурга? — Я поняла, что коснулась опасной темы, что я грубо провоцирую Мишу.

Еще мгновенье, и я услышу про отсутствие камней в желчном пузыре Алекса. Про заговор.

— Да они любовники!

— Откуда тебе об этом известно? — разозлилась я.

Это было уже слишком. Какой же длинный и тяжелый день! Сколько негативной информации, разоблачений, разочарований! Еще этот обморок!

— Ладно, извини, я погорячился… предположил. Просто видел их еще как-то раз на одном юбилее, в «Праге». Правда, там они были вчетвером, сидели за столиком, твой Алекс, Лара, ее муж Дмитрий и еще один человек…

— Алик?

— Да…

Уф, слава богу! Ну, конечно! Три друга и Лара. Какое счастье, что Рома не проболтался шефу про фальшивую операцию! Хватило ума!

— Алик Банк и Дмитрий Трофимов — друзья. Они все вместе собирались по выходным, я же тебе рассказывала, там была компания, они играли в преферанс.

— А ты так ничего и не понимаешь? Посуди сама, раз муж Ларки является другом твоего Алекса, то…

— Миша, да говори уже нормально! Надоели твои загадки!

— Да это же он, Алекс, тебя сюда устроил, вот что я хотел тебе сказать! И Ларка ему в этом помогла. А это что означает? — Миша, склонив голову набок, затаил дыхание и смотрел на меня какими-то неестественно выпученными глазами.

— Что?

— Да он знал тебя до того, как попал к нам в клинику со своими желчными камнями, вот что!

— Интересное дело… Но я-то его не знала. Может, где-то и видела раньше, но если бы вспомнила, то сказала бы тебе.

— Ладно, оставим этот разговор. Прости меня… Ревную страшно, ничего не могу с собой поделать. Повсюду мерещатся твои мужья и любовники!

— Ну, тогда я просто не выйду за тебя замуж. — Слова сами вылетели, и сразу стало как-то легко, словно я освободилась. Словно сняла с себя какую-то тяжкую обязанность или с меня списали крупный долг. — Не зря же говорят, что все судят по себе, по своим поступкам. Ты — известный бабник, Миша, и тебе кажется, что все вокруг такие.

И я, уже ничего не видя перед собой, давясь слезами, вышла, почти выползла из его кабинета.

Этот разговор с Гольдманом, с мужчиной, за которого я хотела уцепиться, чтобы не пропасть, в котором увидела друга, за которого собралась замуж (!), позволил мне увидеть ясную картину нашего с ним будущего в браке: ревность, сцены, крики, его измены, упреки и снова ревность, несвобода, контроль или даже слежка…

— Зоя!

Он выбежал следом, схватил меня за руку, но я, дернув ее изо всех сил, вырвалась из его рук и, если бы у меня были силы, просто побежала бы прочь от него, от своей, может, самой большой ошибки в жизни…

— И не ходи за мной, слышишь!!! — крикнула я, чуть ли не зарычав от досады.

Я поспешила вернуться в ординаторскую, там отдыхали несколько хирургов, но Лары среди них не было.

Я извинилась и отправилась ее искать. У знакомой медсестры узнала, что Трофимова на операции.

Я отправилась в операционный блок, села на диванчике перед входом и стала ждать.

…Домой я вернулась вечером. Расплатившись с водителем такси, я открыла ворота своего дома и, увидев свой сияющий в лучах закатного солнца сад, прослезилась. Что со мной стало, когда я превратилась в истеричку и плаксу?

Слезы были близкие, совсем близкие, готовы были пролиться просто так, от переизбытка даже радостных чувств, не говоря уже о других…

Короткий и душевный разговор с Ларой, который состоялся, едва она вышла из операционной, встряхнул мои мозги еще раз.

Лара подтвердила, что да, действительно это она по просьбе Алекса устроила меня на работу в клинику Гольдмана!

Ответить на вопрос, откуда он меня знает, где раньше видел, она не могла, не знала.

После всего что я узнала в клинике, после всех разговоров, открытий и ссор, мне расхотелось туда возвращаться. Найду себе занятие поинтереснее, решила я, вызывая такси.

И вот, оказавшись дома, мне первым делом захотелось увидеть Ладу. Даже не ее, а те ее пироги да пирожные, которыми она постоянно меня угощала.

Больше того, я боялась признаться себе в том, что и сама бы хотела жить так, как она. Просто, без затей, в теплом семейном кругу, в мире и спокойствии. Уж у нее-то муж не чета Алексу. По Неаполям не рассекает. И в Лондоне вряд ли у него найдется хотя бы один знакомый официант. А что, если это и есть самое настоящее женское счастье — сидеть дома, воспитывать детей, печь пироги да варить пресловутые борщи?

Я тоже умела готовить, правда, не для кого было.

Я вспомнила бабушку. Ее куриную лапшу да пирог с черной смородиной.

Слезы душили меня.

Уж не помню, когда я последний раз навещала ее могилу. Хоть бы мамаша моя объявилась. Надо же, бросила пятилетнего ребенка и умотала в неизвестном направлении.

Мои воспоминания, связанные с ней, были размытыми. Почему-то, думая о ней, я вспоминала птиц. Какой-то дом, заполненный клетками с птицами. Кажется, мужчина, с которым она сбежала, был орнитолог.

Я долго не могла запомнить это слово, однако бабушка моя проговаривала его четко, со знанием дела.

«Орнитолог — это любитель птиц, — говорила она. — Вот и твоя мать связалась с ним и тоже стала птицей, кукушкой».

Когда я подросла, то вопросов о матери прибавилось, мне хотелось знать, куда именно она уехала, почему не пишет мне, не звонит, не присылает подарки, как это делают другие родители, бросившие своих детей.

«Да забудь ты ее, — отвечала бабушка. — Испугалась она, вот и все».

Чего испугалась, я понять не могла. Потом, когда я стала уже взрослая, бабушка сказала, что мать моя, оказывается, испугалась ответственности.

Глупость ужасная.

Как это миллионы женщин не боятся этой самой ответственности, рожают детей без мужа и растят, а моя мать, видите ли, испугалась.

В отличие от детей, скажем, детдомовских я никогда не горела желанием встретиться со своей матерью. Мне вполне хватало бабушки, с которой мы жили душа в душу.

И вот только теперь, когда мне стукнуло тридцать семь лет и когда я вдруг поняла, что жизнь практически прошла мимо и у меня не хватило ума создать свою семью, что я сначала вляпалась в первый брак с бестолковым Димой, затем просто сгорала от любви к эгоистичному и занятому своей наукой и преферансом Алексу, потом семь лет страдала по нему, а сейчас вот чуть не вышла замуж за бабника Гольдмана, мне стало так жаль себя, что я снова разревелась.

Хлюпая носом, я отправилась прямиком на кухню, открыла холодильник, достала все, что там было, и принялась готовить себе ужин. Сварила макароны, поджарила отбивные, словом, устроила себе праздник живота.

Позже, когда отбивные были почти готовы, не выдержала и позвонила Ладе, пригласила ее на ужин и спросила, сгорая от стыда, нет ли у нее кусочка тортика или пирожного.

Вот так захотелось сладкого!

Лада сказала, что сейчас принесет все, что у нее есть, но остаться у меня на ужин не может, у нее полно домашних дел, она «просто зашивается», что-то там надо погладить, помыть, приготовить…

Мысль, что мне придется ужинать одной и что одиночество и тоска снова вернутся и поселятся в моем доме, была просто невыносима. Но надо было снова учиться жить так, как я жила до этого, до моей безумной поездки в Неаполь.

Да, теперь не было Алика, и хотя мы с ним виделись нечасто, но я все равно знала, что он есть и, если что, я всегда могу с ним поговорить, встретиться.

Словом, он был, а теперь его не стало.

Его худенькое мальчишеское тело и умная голова с черными кудрями покоилось под землей, и когда я только думала об этом (а воображение у меня очень даже богатое!), меня брала оторопь.

И какое счастье, что я как-то резко и даже неожиданно для себя порвала с Гольдманом! Словно кто-то руководил мною, как куклой-марионеткой. Но кто? Неужели все-таки в кои-то веки сработал инстинкт самосохранения?

Мне до сих пор было не по себе, когда я вспомнила с опозданием, что взяла да и назвала Мишу «бабником»!

Лада пришла с корзинкой, в которую положила куски пирога, корзиночки с кремом, сырники, даже сделанный вручную зефир!

— Что-то ты неважно выглядишь, — сказала она, выкладывая вкусности на стол. — Как прошел день? Что нового?

— Все плохо, Лада. Вчера похоронила друга, Алика, сегодня дала отворот-поворот Гольдману, за которого собиралась выйти замуж. Ну и еще кое-что, так, по мелочи, узнала… Жизнь, Ладочка, она такая интересная штука!

Но Лада вечером не принадлежала мне, ей надо было срочно возвращаться домой, в семью. Поэтому, извинившись, что не может поужинать со мной, она клюнула меня в щеку и убежала. Закрывая за ней ворота, я усмехнулась, вспоминая, что еще недавно вполне допускала, что она разведчица-шпионка!

Вот так же беспечно она заявилась ко мне не так давно с лимонным кексом… Господи, да неужели все это было со мной?

Вернувшись в дом, я нагрузила на поднос еду и устроилась в гостиной перед телевизором.

Повсюду в доме горел яркий свет, на экране мелькали кадры какого-то сериала, а я, забыв всякий стыд и совесть, с аппетитом уплетала свои отбивные с макаронами, поглядывая на блюдо с Ладкиным десертом. Неужели стресс может выражаться таким странным образом?

Насытившись, я с трудом поднялась, отнесла поднос с грязной посудой на кухню, налила себе горячего чаю и собралась уже было вернуться на диван, как услышала шум подъезжающей машины.

Это мог быть только Гольдман. Ну да, точно, вон его машина за воротами. Не открою.

Раздался телефонный звонок.

— Не открою, — сказала я в трубку, даже не собираясь выслушивать Мишку. — Напрасно приехал.

— Открой, Зоя. Это я, Гена.

Я только тогда взглянула на дисплей — там высветилось «Гена З.». И как это я не заметила раньше?

Надо же, как интересно устроен мозг — на подсознательном уровне поджидала Гольдмана, знала, что он не может не приехать мириться, потому ни на телефон не посмотрела, да и машину Зотова в темноте приняла за Мишкину.

— Прости, Гена. Это я не тебе…

— Да я так и понял.

Какое же счастье, что это не Гольдман! Гена — вот кто составит мне компанию! Вот с кем мы выпьем чаю!

Я бросилась открывать.

— Привет!

— Привет! — Гена приехал с букетом полевых цветов. Наверняка купил у бабушек возле метро еще днем. — Держи!

— Какая прелесть! Спасибо, Гена!

Он выглядел не так, как всегда. Нарядно. Под легкой замшевой курткой, которую он надел (и это несмотря на теплый июнь!), скорее всего потому, что она была новая и красивого шоколадного цвета, виднелась голубая сорочка. Темно-синие джинсы еще хранили следы складок на тех местах, где образовались загибы еще при упаковке. Достал откуда-то новые, из целлофанового пакета, для такого вот случая. Для свидания!

Будь я в другом настроении, не такая кислая, то от души посмеялась бы над таким праздничным, торжественным «прикидом» Зотова.

Но тем вечером мне действительно было одиноко и страшновато — я стопроцентно была уверена в том, что с минуты на минуту объявится Миша.

Не могу сказать, что была зависима от него эмоционально, как у меня это случилось с Алексом, нет.

Скорее, я просто жалела его. И эта моя жалость была связана с тем, что в глубине души я все-таки верила в то, что Миша меня любит.

Получалось, что разумом я отвергала это, не верила в его искренние чувства ко мне, а сердце подсказывало мне, что это любовь. Ну а если уж и не любовь, то точно такая же человеческая жалость и нежность к женщине, которая тебе нравится и которая притягивает к себе своей вдовьей незащищенностью и доступностью.

— Проходи, Гена, в гостиную! Сейчас цветы в воду поставлю, и будем пить чай.

— Вот, как знал, — сказал, как-то странно кланяясь и чувствуя себя неуверенно в моем доме и в моем присутствии, Гена, доставая из-за пазухи коробку конфет.

Да и конфеты были дорогие, я узнала французские шоколадные трюфели «Cemoi».

Вот интересно, подумала я, расправляя цветы в вазе и вдыхая их сладковато-пряный аромат, это действительно свидание, или же он приехал с каким-то предложением, вопросами, информацией, связанной с красной таблеткой?

Быть может, какой-то ушлый эксперт, разобравшись, что представляет собой этот наркотик, и понимая, какую пользу можно выгадать, выпытав у меня, где производят подобные таблетки, хочет со мной встретиться и поговорить.

Может, это он, эксперт, и купил дорогой шоколад для меня с каким-то дальним прицелом, а Гену послал в качестве переговорщика?

Вот такие странные мысли роились в моей голове, когда я уже расставляла чашки на столе и мило улыбалась моему гостю. Что еще интересного и удивительного принесет мне этот нескончаемый день?

Оставалось всего лишь несколько минут до того, как я узнаю правду о таблетке.

И надо же было такому случиться, что не успела я разлить чай, как раздался просто шквал трелей звонка, кто-то очень хотел меня увидеть этим вечером.

Гена посмотрел на меня, как бы желая спросить, кто это и что делать.

— Предполагаю, что это мой жених, с которым мы сегодня серьезно поссорились. Причем так, что я отказала ему.

— Если хочешь, я его встречу или, наоборот, провожу.

Хоть Гена и был следователем, но выглядел как-то неуверенно, словно и сам испугался. Хотя его страхи, конечно же, были не профессионального, а личного характера. Он явно побаивался моего жениха.

— Ты оставайся здесь, а я пойду поговорю с ним, — сказала я, набросила на плечи кофту и отправилась к двери. — Да так поговорю, что он забудет сюда дорогу.

Конечно, это был Миша. Но не на своей машине — желтый хвост такси промелькнул в проулке между домами. Он отпустил такси, уверенный в том, что останется здесь на ночь. Самонадеянный пьяный дурак.

Я подошла к воротам.

Миша стоял, как хрестоматийный отчаявшийся и запутавшийся в жизни любовник — держа бутылку коньяку в одной руке, другой придерживаясь за прутья решетки. Не сказать, что он был так уж сильно пьян, скорее просто хотел себя таковым показать, вот, мол, смотри, до чего ты меня довела.

— Открой, Зоя. Открой, я хочу увидеть, кто у тебя, кто приехал к тебе на этом «сарае»… — Он имел в виду скромный старенький «Фольксваген» Зотова, припаркованный перед воротами.

— Миша, я тебе уже все сказала. К тому же ты пьян, а с пьяными и вовсе бесполезно разговаривать.

Вот что значит не любить — мое отношение к Мише менялось в зависимости от моего настроения, и я с легкостью могла уже завтра забыть о его существовании. Вот просто стереть его из памяти, и все.

Другое дело, когда любишь и когда подчиняешься мужчине во всем. Как заколдованная. Как последняя дура.

— Я был не прав, Зоя. Прости меня… Подойди сюда, я должен тебе кое-что рассказать. Это важно.

— Хочешь рассказать мне, зачем тебе этот брак? Зачем тебе тридцатисемилетняя вдова, долгие годы оплакивающая своего погибшего мужа, в то время как ты, свободный мужчина, к тому же на три года младше, мог присмотреть для себя какую-нибудь юную прелестницу и жениться на ней. Ты хочешь мне признаться в своих истинных чувствах ко мне?

Освещенный фонарем, во всем светлом, но какой-то помятый, уставший, Гольдман отхлебнул коньяку и прижался лицом к прутьям ворот. Его щека уперлась в чугунную лилию узора.

— Это я, я видел его тогда в Лондоне, понятно? Я! И я сделал несколько снимков… Давно хотел тебе показать, чтобы ты так уж не убивалась по нему.

— Почему же ты тогда не подошел к нему? Не поговорил?

— Он сделал вид, что я обознался, он сказал мне что-то на английском, но так быстро, что я не успел уловить смысл сказанного, а потом схватил свою шляпу и вышел быстрым шагом из этого кафе.

— Но даже если это и так, то что с того?

— Да он бросил тебя, понимаешь! Он украл тебя у меня. И я никак не мог взять в толк, чем же он тебя так примагнитил. Что в нем особенного? Быть может, он в постели какой-то особенный?

— Прекрати, — зашипела я, готовая просунуть руку между решетками и расцарапать ему лицо. — Прекрати немедленно, слышишь?

— Его и дома-то никогда не было, он постоянно врал тебе, что играет в карты, а сам в это время… Да ты ничего же, ничего не знаешь! И если я тебе сейчас не расскажу, никогда и не узнаешь, какой образ жизни вел твой обожаемый Алекс!

Тут он как-то гадко расхохотался, как умеют это делать пьяные.

Я снова почувствовала тошноту.

По-хорошему, надо было возвращаться в дом, но мне хотелось услышать то, что приготовил мне напоследок ненавидящий Алекса Гольдман. Сложится ли после его рассказа в картинку россыпь неаполитанских пазлов, рассыпанных в моей голове?

— Что такого делал Алекс? О чем ты хочешь мне рассказать?

— Они со своим другом Аликом Банком построили свою лабораторию, понятно? Алекс врезал по морде одной сволочи, одному профессору, который много лет терроризировал его, подставлял разными способами, просто-таки выдавливал из проекта, за который сам Селиванов получил грант… Да ты себе даже представить не можешь, о какой сумме там шла речь!

— Я не понимаю… Кто кому и за что врезал?

— Твой Алекс вместе с Аликом изобрели один препарат, вернее, работа была уже практически завершена, и нужны были деньги, чтобы продолжить опыты… Они заявили о своем изобретении на научном совете, подготовили всю документацию, чтобы выдвинуть свое исследование на грант, и тогда Селиванов решил войти с ними в долю. Он сказал, что у него есть связи, что он поможет, но при определенном финансовом условии, он потребовал пятьдесят процентов этой суммы… Знаешь, вот это уж точно тебе не надо знать, все эти подробности. Важно то, что Селиванов заставил их переоформить документы, и все они оказались подписаны им одним, и он-то получил грант. После чего пригласил к себе Алекса с Аликом и предложил им продолжить работу над этим препаратом, но официально автором будет он один, Селиванов. Вот тогда-то и произошла эта драка, и Алекс врезал ему, сломал нос. Селиванов подал заявление сначала в полицию, затем в прокуратуру, ну и другие инстанции, где доказывал, что Валентинов украл какие-то его разработки… Он действовал весьма решительно и нагло, впрочем, как и привык. У него институт, лаборатории, деньги, проекты, молодые ученые, которые смотрят ему в рот и делают за него всю работу. Валентинов с Банком давно уже подумывали о создании собственной лаборатории, но дело-то не только в помещении и оборудовании… Можно без проблем создать свою научно-исследовательскую лабораторию, заниматься исследовательской работой, проводить опыты, эксперименты, создавать новые препараты, можно даже наладить сотрудничество с зарубежными учеными, но фактически лаборатория как бы есть, а де-юре — нет. А куда без документации? К тому же эта лаборатория должна быть где-то зарегистрирована… У Валентинова и до этого было запатентовано много препаратов, его много лет занимала проблема свертывания крови, и он, я точно знаю, продавал свои изобретения за границу, получая какие-то небольшие деньги. Они с Банком нашли и помещение, и закупили кое-какое оборудование, а тут эта история с Селивановым, было заведено уголовное дело… Валентинова могли посадить.

Моя кожа покрылась мурашками. То, о чем Михаил рассказывал, так было похоже на правду!

— И тогда Алекс решил сбежать? Инсценировать свою смерть?

— Нет, не тогда… И все не так. Селиванов предложил ему замять дело о сломанном носе и прочем, если тот отдаст ему результаты всех опытов, формулы, короче, весь материал по этому препарату.

— А что это за препарат?

— Вот этого я не знаю, никто не знает. Возможно, это связано с борьбой с раком. Но там сложная работа, и в самодельной лаборатории завершить ее было просто невозможно. Я думаю, что ему помогли сбежать, что это не он, а те, кто был в нем заинтересован, похитили его. Возможно, даже без его согласия.

— Почему?

— Да потому, что он… он любил тебя, а потому не мог вот так сам взять и исчезнуть, не предупредив тебя. Возможно, ему там, куда его отвезли, поставили условия, вернее, ряд условий, главным из которых было его полное исчезновение из прежней жизни, отсутствие связи с женой, понимаешь? А за это ему там, в Америке или Англии, не знаю, создали прекрасные условия для работы, для жизни, хорошо платили, и эти деньги он, скорее всего, через своего верного друга Алика Банка, связь с которым ему все-таки удалось сохранить, передавал тебе. Предполагаю даже, что Алик также участвовал в его работе, потому что он часто выезжал за границу, я это точно знаю…

— А ты-то, ты откуда все это знаешь?

— А я напоил Дмитрия, их друга, мужа Лары. Я сказал ему, что якобы Валентинов обратился ко мне за помощью, что он хочет купить какое-то оборудование… Короче, развел его… Конечно, многое из того, что я тебе рассказал, я додумал сам. И копать я всю эту историю начал после того, как случайно увидел твоего Алекса в Лондоне… И у меня, конечно, нет никаких доказательств. Мне известны лишь факты: существование двух новых препаратов по свертыванию крови, изобретенных твоими друзьями и проданных за границу, конфликт Валентинова с профессором Селивановым, уголовное дело на Александра Валентинова, возбужденное по заявлению Селиванова, отсутствие тела, пустой гроб твоего мужа, встреча в Лондоне, информация о грантах, ну и связи, связи…

— А зачем тебе-то все это нужно было узнавать, расследовать? Какой у тебя самого был интерес?

— Ты. Больше ничего. Я хотел собрать как можно больше доказательств того, что Валентинов тебя никогда не любил. Чтобы ты забыла его и полюбила меня. Вот и весь мой грандиозный план. Но, повторяю, доказательств этих у меня так и не появилось… А вот препятствий на моем пути к тебе прибавилось. Алик Банк, ваша встреча в Неаполе… Ваши отношения. Твоя беременность…

— Какая еще беременность?

— Да ты как только прошлась по нашей клинике, только слепой мог не заметить, что ты беременна. Не забывай, мы же врачи, мы все видим.

Сколько еще оставалось до полуночи, когда же закончится этот невероятный день?

В доме меня ждал Зотов. Еще одна информационная «бомба» готовилась взорваться.

Беременность… Гольдман думает, что это ребенок Алика Банка.

— Я приму вашего с Аликом ребенка, как своего, родного, — услышала я. — Ребенок-то будет гениальным…

Это он так пробовал пошутить.

Думаю, он протрезвел бы моментально, узнай, что я беременна от Алекса.

Я не знала, сколько понадобится времени, чтобы я осознала это. Ребенок от фантома.

И вдруг Гольдман, швырнув пустую бутылку в кусты, засмеялся, просто-таки закатился в смехе.

— Мне пора… Завтра, если хочешь, приезжай, поговорим… — Я собиралась уже уйти, как он бросился к воротам, прямо врезался в них всем телом, да так, что они загудели. — Наташа… Ты знаешь ее, Карпова, наша старшая медсестра, знаешь, что она мне сказала? Она говорит, что я несерьезный, ненадежный, нена… Что ни одна женщина никогда мне не поверит, потому что всем известна моя репутация… И как бы я ни старался убедить женщину в своей любви и серьезных намерениях, у меня не получится… разве что я не подарю ей…

— …завод и пароход, я знаю, — слабо улыбнулась я. — Миша, мне от тебя ничего не нужно. И вообще, я устала…

— Устала она… И с кем отдыхать будешь? С кем? С очередным любовником? Сколько их у тебя было? Ты сама-то помнишь? — зарычал он злобно, пьяно, брызгая слюной.

Он прямо на глазах превращался в монстра, в того самого ужасно грубого и ревнивого Гольдмана, которому я отказала несколько часов тому назад в клинике.

Я развернулась и пошла прочь от него, от нелепой затеи выйти за него замуж, от своего заблуждения, наконец.

— Устала она… устала… — слышала я за спиной.

Он, кажется, искал бутылку в кустах, потому что последнее, что я услышала, был звук перекатывающейся по асфальту стеклянной бутылки.

Уже перед тем, как войти в дом, я крикнула, обращаясь к нему:

— Тебе такси вызвать?

Кажется, он ответил, что сам себе вызовет.

Я вернулась в дом и услышала, как Гена разговаривает с кем-то по телефону.

— Есть, товарищ генерал… Да, все понял… Да, сейчас…

Увидев меня, он уронил телефон. Он стоял передо мной бледный, почему-то с красными ушами, и смотрел на меня, как на привидение.

— Гена, что с тобой? Что случилось? Тебя вызывают? Сам генерал? — Задавая все эти вопросы, я и сама почувствовала, как ко мне перешло его волнение.

— Да… Да, мне срочно надо уехать. Извини… Правда, извини… Вот, позвонили сейчас… Да и вообще, так нелепо все получилось… Я-то, дурак, подумал, что ты специально дала мне эту таблетку, ну, что типа предлог… Это же так несерьезно, пустяк…

— В смысле? Почему пустяк, и о каком предлоге речь?

Он часто заморгал, стоя передо мной, и выглядел очень уж растерянным и напуганным.

— Ну… как же… Ты попросила меня отдать экспертам таблетку, чтобы узнать ее состав…

— Да. И что? Ты узнал? Вернее, что сказал эксперт?

— А ты сама не знаешь?

Теперь настала моя очередь волноваться. Зачем Зотову позвонил какой-то генерал? Таблетка… Наркотики… Неужели все так серьезно, и меня привлекут за производство или распространение наркотиков?

— Гена…

— Зоя, но это же просто витамин Е. Обыкновенный витамин. Вот я и подумал, что таблетка была предлогом, что ты просто хотела встретиться со мной, может, я нравлюсь тебе… Я дурак?

Гена развернулся и бросился к двери.

Он вел себя очень странно, у меня не нашлось даже слов, чтобы его остановить. Результат экспертизы меня потряс. Уж лучше бы выяснилось, что это какое-то невероятное вещество, способное вызвать у человека 3-d-галлюцинации!!! Витамин Е. Нет-нет, что-то здесь не так…

Я без сожаления закрыла дверь и за Зотовым. Все, через полчаса этот день закончится, и я начну новую жизнь. Никаких женихов, любовников, никого. Если Гольдман прав, и я беременна, то большего счастья мне и не надо! Буду жить себе тихо, вынашивать ребенка (если, конечно, не окажется, что это мнимая беременность), потом рожу и буду воспитывать сына или дочку…

Так, мечтая, я вскипятила воду, налила себе чаю и, включив телевизор, расположилась на диване. Вот они сладости, испеченные Ладой.

Как же вкусно! И как хорошо, что я одна, могу спокойно, от души полакомиться.

Без четверти двенадцать, когда я с набитым ртом досматривала выпуск новостей в ожидании моего любимого фильма «Замужество Евы Браун», я услышала, как рядом с моим домом остановилась машина.

Проглотив и запив чаем кусок запеканки, я выключила свет и подошла к окну. Нет, это была не галлюцинация. Длинная черная машина, при виде которой можно сразу скинуть неродившегося ребенка. И вот уже трое мужчин направляются по дорожке к моему крыльцу.

«Господи, вспомни свою рабу Божью Зою, пощади меня…»

24

Этих мужчин я не знала. Но догадывалась, из какой они службы. На их пиджаках были невидимые погоны. Очень серьезные товарищи.

Таким задавать вопросы, мол, куда вы меня везете, бесполезно. Привезут куда им нужно. И они привезли на какой-то аэродром, машина подкатила прямо к трапу небольшого самолета.

— Послушайте, я же дом не заперла! — вдруг очнулась я. — Что происходит? Куда вы меня везете? Что вам всем от меня нужно?

— За домом присмотрят наши люди, а потом вы позвоните своим друзьям и попросите поливать ваш сад. Все будет хорошо.

— Да что вы знаете о моем саде, обо мне… Распоряжаетесь мной как своей собственностью. Так уже все надоело! — горько воскликнула я. — Я же никогда и ничего никому не рассказывала! Вернулась и собралась замуж! Что вам еще от меня нужно?

Странное дело, но в самолете меня не тошнило. Хотя могло бы, ведь я так плотно поужинала, да еще чай пила. Да еще и понервничала. А вдруг и правда беременна?

Я не догадывалась, куда меня везут, куда я лечу. Но предполагала, что это будет связано с моими неаполитанскими событиями.

В салоне кроме меня были эти три господина в костюмах. Ни стюардессы, ни кофе в стаканчиках. Какой-то тайный самолет с тайной пассажиркой летит в тайное место. Может, мне стоит уже привыкнуть, что в моей жизни есть место таким вот вещам?

Мы приземлились на каком-то аэродроме примерно через два часа.

Я вышла из самолета, оглянулась — огромное взлетное поле, мигающие огоньки, влажный воздух, так пахнет после дождя. К трапу подъехала машина, похожая на военный «газик», меня сопроводили туда, однако, проехав несколько десятков метров, я увидела военный вертолет.

Как в кино, пронеслось в голове.

Может, это какое-нибудь реалити-шоу международного масштаба?

Вертолет показался мне огромным, страшным, гулким, громким. Мы снова летели вчетвером: трое мужчин и я. Куда летели, зачем?

Приземлились под утро, когда поле, на которое я ступила на подкашивающихся ногах, было мокрым от росы и пахло травами и землей. Небо над головой было розово-фиолетовым, чернильным, с пробивающейся позолотой рассвета. Навстречу мне быстрым шагом шел человек. На фоне огромного неба и разорванных облаков я видела лишь его черный силуэт.

— Ну, наконец-то, — он сгреб меня в охапку и прижал к себе так, что я не могла дышать.

* * *

В самом сердце Карелии, на берегу озера, среди древних сосен, нас поселили в небольшом деревянном доме и оставили наконец в покое. Алекс похудел, немного постарел, выглядел уставшим.

Он уложил меня в постель, укрыл одеялом, сел рядом и долго смотрел на меня.

— Я не мог тебе ничего рассказать, вот просто поверь, и все.

— Вашу одиссею с продажей каких-то препаратов за границу, конфликт с Селивановым и прочую лабуду я уже услышала не так давно от пьяного Гольдмана. Предполагаю даже, что это чистая правда.

— Да, все правда. Мы с Аликом на самом деле занимались изучением вопроса свертываемости крови, изобрели два препарата, авторство которых хотел присвоить себе Селиванов. И на самом деле был конфликт, он просто выживал меня из института, ну а потом была драка…

— Но ведь тебя же похитили вовсе не из-за этих препаратов, так?

— Мы с Аликом сами особо не скрывали эту историю с «Alfa-sanguinis-1 и 2», так мы назвали эти препараты, которые должны были способствовать свертываемости крови во время длительных операций. Мы делали вид, что собираемся сделать и «Альфа-3», более мощный препарат, но на самом деле мы почти шесть лет работали над совершенно другим проектом, который занимал нас больше всего и для работы над которым требовались деньги.

— Я знаю — это наркотик…

— Это уникальное вещество, ускоряющее регенерацию ткани человеческих органов, кожи. Мы с Аликом понимали, что никто, ни один человек в России не поверит в наше изобретение, а если кто и поверит, то повторится история, как с «Альфой». Нам нужно было время и средства, чтобы довести работу до конца, чтобы провести сложнейшие биохимические опыты. У нас была своя маленькая лаборатория, но «Z-regeneratur» — это сложнейший препарат, и нам потребовалось бы огромное количество мышей и других животных, чтобы проводить наши опыты. Плюс штат сотрудников! Словом, без помощи государства мы бы не осилили покупку дорогостоящего оборудования, мы бы точно не справились. Но и отдавать наше изобретение тем, кому мы не доверяли, мы не могли.

— И тогда вы продались иностранцам, да?

Я и не знала, как мне реагировать на услышанное. Или сопереживать, делать вид, что я все понимаю, или же искренне возмущаться тем, что мой муж продался американцам или кому-то еще. И что теперь, вместо того чтобы быстро заживали раны наших русских больных… Ох, да мне даже думать об этом было больно!

— Нет, мы решили приостановить наши опыты до тех пор, пока выйдем на людей, которые реально, всерьез и здесь, у нас, заинтересуются нашим проектом. Понимаешь, Зоя, есть такие службы, о которых нам практически ничего не известно, но которые занимаются исследовательской работой в сфере, скажем, сверхъестественных способностей человека. Вот только специалистам такого уровня мы могли бы довериться, чтобы выйти на нужных и влиятельных людей в правительстве и получить возможность спокойно работать именно здесь, в России.

— Алекс… нет…

— Да, Зоя… Другого способа не было.

— Но ты же обещал мне, что не будешь этим заниматься. Это очень опасно…

Вопросов было так много, что у меня закружилась голова, я не знала, с чего начать.

— Так что произошло там, в лесу, где мы были вдвоем?

— Ты уснула, а я… словом, я поднялся довольно высоко и зацепился за какой-то провод, это была ловушка, меня поймали, как муху, усыпили и увезли в неизвестную мне страну, где все говорили по-английски. Они изучали меня, проводили разные эксперименты, обещая при этом, что не тронут тебя, что было для меня самым важным, а потом… А потом меня стали показывать на закрытых сеансах в Лондоне. Меня привозили в какие-то богатые дома, где собиралось общество, и там я показывал, что умею. Когда они поняли, что самым главным для меня является твоя безопасность и что я никуда от них не денусь, они предоставили мне относительную свободу, и я мог ходить по улицам, театрам, ресторанам…

— Так вот когда ты столкнулся к Гольдманом… Он узнал тебя, ты вошел в кафе…

— Да, я так испугался, что почти убежал… Мне казалось, что я изменился, ведь время шло, я стал почти седым, да и шляпа, надвинутая на глаза, как-то спасет меня от узнавания. И надо же было твоему Гольдману появиться в том самом лондонском кафе, где я обычно пью кофе!

— А как ты оказался в Италии?

— Понимаешь, сначала, первые годы, я требовал, чтобы мне присылали видеоотчет о том, как ты живешь, что ты жива и здорова. А потом этих отчетов становилось все меньше и меньше, между тем как сеансы с моим участием переместились в Европу, и я знал, что мои похитители собираются отправиться со мной в Америку. И тогда я рискнул, сказал, что все, больше не могу, силы мои иссякли… Что во мне что-то сломалось. Что мне нужен отдых, что я чувствую в себе потребность рисовать. И что хочу жить в Неаполе. Я на самом деле тогда устал и чувствовал себя бессильным.

— И они пошли тебе навстречу?

— Да, они поверили мне, что мой дар ко мне вернется, просто мне нужно отдохнуть. Я поселился в доме, который оборудовал под мастерскую, и рисовал какие-то дурацкие пейзажи просто так, для отвода глаз… Соседи называли меня Дино. Я быстро выучил язык и жил надеждой, что рано или поздно Алик поможет мне вернуться домой.

— Он все знал?

— Да, связь с ним была уже моим условием, без которого я не стал бы работать. Алик был частью моей жизни, он присматривал за тобой, продолжал заниматься нашим общим делом и искал людей, которые заинтересовались бы мной так же, как те господа, что меня похитили.

— А те деньги, что он подкидывал мне в почтовый ящик?

— Это дивиденды от продажи «Alfa-sanguinis-1», самого нашего первого препарата, формулу которого мы продали одной немецкой фармацевтической компании.

— Значит, ты все это время присматривал за мной? Меня снимали на видео?

— Я должен был видеть тебя, это придавало мне сил.

— А разве Алик не мог вот просто взять и рассказать мне всю правду? Успокоить меня?

— Мы много раз думали об этом. Но за тобой следили, понимаешь? И вряд ли ты набралась терпения на долгие годы, чтобы не начать действовать. Ты бы принялась меня искать, мучить Алика расспросами, где я нахожусь, и все такое… Понимаешь, тот образ жизни, что я вел в Лондоне, уникален, он не вписывается в общепринятые правила и законы. Ведь помимо этих закрытых сеансов как бы развлекательного плана мне приказывали делать и другие вещи, связанные с добыванием каких-то документов, проникновением в чужие жилища… Из меня, по сути, сделали преступника, понимаешь? И многие мои действия были записаны на камеру. Вот почему еще я не мог позволить себе впустить тебя в мою жизнь. Все очень сложно, Зоя.

— А ты не хочешь спросить меня, как я оказалась в Неаполе?

— Так ты же рассказывала мне там, забыла?

— Нет, не забыла, просто я уже не знаю, где был ты, а где художник Дино, я запуталась совсем… Вроде и сейчас — это ты, а вдруг — нет? Подними рубашку…

Я заставила Алекса лечь на спину и принялась внимательно изучать его живот, искала шрамы от лапароскопии. Хотя бы один, тот глубокий, над пупком, о котором упоминала Лара.

— Ты не найдешь. Мы проводили тысячу разных тестов, когда занимались «Регенературом», одной из подопытных мышек был я со своими шрамами. Как видишь, от них не осталось, повторяю, ни следа.

— Шрамы, лапароскопия, Лара… Это ты устроил меня на работу в клинику Гольдмана?

— Я.

— Откуда ты знал обо мне?

Алекс встал и подошел к окну. Солнце дробилось между соснами, его сияние делало небо белым, чистым, бездонным.

— Много лет тому назад я совершенно случайно увидел по Интернету одно видео…

Я закрыла лицо руками. Ну вот и все. Все. Конец. Никому нельзя верить. Никому.

— Ты чего?

Я внимательно посмотрела на Алекса, не так, как прежде, а совершенно другими глазами, мысленно убрав седые волосы и сделав его молодым блондином с белозубой улыбкой.

— Я вспомнила тебя… Это ты приходил к нам тогда, мы с бабушкой жили еще на даче, она была жива… Вы с ней о чем-то говорили, а потом она прогнала тебя, сказала, что если ты еще раз придешь, то она вызовет милицию… Это был ты? На тебе еще была такая оранжевая футболка с черной тыквой на животе…

— Да, это был я.

— Получается, что это видео превратило мою жизнь в ад…

— Но почему?

— Ты следил за мной?

— Да.

— Значит, я была интересна тебе, только как та маленькая девочка в розовой курточке, которую ты видел в лесу?

— Поначалу да. Но и ты тоже пойми меня. Я вдруг увидел человека с такими же способностями, как и я сам! Всегда хотел тебя спросить, а кто вас там с мамой снял в лесу?

— Один орнитолог, — проговорила я с нескрываемым отвращением. — Он пришел со своей видеокамерой в лес снимать птиц. И вдруг застал такую картину… Маленькая девочка… летает между деревьями…

— Да, на людей это действует завораживающе… Я сколько раз видел на моих сеансах, как люди падали в обморок, когда я пролетал над их головами…

— Почему ты выбрал такой странный способ знакомства? К чему была эта операция…

— Я хотел, чтобы наша встреча выглядела случайной. Не предполагал, что мы станем парой, просто хотел познакомиться с тобой поближе. Но потом… Потом я влюбился, и мы поженились…

— А что за шпионские игры были в Неаполе?

— Твое появление было расценено как моя дерзкая попытка вернуться в Москву. Мне не поверили, что ты появилась там случайно. Ты находилась там в смертельной опасности, тебя собирались убить. И тогда я сказал, что согласен продолжать работать на них при условии, если они обеспечат тебе безопасность, что дадут возможность тебе вернуться домой. Они поняли, что я встревожен, напуган, что в любой момент могу потерять свой дар… Я на самом деле был потрясен и твоим внезапным появлением в Неаполе, и тем, что вокруг тебя начало происходить… Я вызвал Алика, попросил его уговорить тебя вернуться домой. Алик же, понимая, что события начинают принимать совсем уж криминальный оборот, связывается с руководителем одной из секретных служб, на которого вышел еще в прошлом году и ждал удобного момента, чтобы обратиться к нему за покровительством, и в Неаполь прилетает группа людей, в планы которых входит безопасное обеспечение моего возвращения в Москву с тем, чтобы мы с Аликом уже в России продолжили работу над «Регенератором».

— Получается, что Лада своим лимонным кексом привела в движение сложный механизм по твоему освобождению… Но в результате погиб Алик. И что теперь будет с вашим «Регенератором»?

В комнате стало тихо.

— Зоя… В двадцати километрах отсюда, в пригороде Петрозаводска, к январю обещали закончить строительство новой лаборатории. Там мы продолжим работу над «Регенератором»

— Мы? С кем?

— Алик жив.

Я ахнула, прикрыв рот рукой… Закрыв глаза, увидела размалеванное лицо мертвого Алика в гробу…

— …но для всех он погиб…

— Но я же сама держала его голову на коленях…

— Он был жив, ранен… Все остальное, похороны… инсценировка… Такие вещи иногда происходят в этом мире, и это цена за то, чтобы мы с ним могли спокойно заниматься нашим делом.

Вопросы, которые готовы были сорваться с языка, застряли в горле: как? кого же похоронили? кто лежал раненый на задворках кафе?

— Да, я смотрела фильмы про шпионов, — холодно отозвалась я, чувствуя себя тоже деталью какой-то сложной игры, сложной и опасной. — Но пока я его не увижу, не услышу его голос, не поверю…

Вот говорят, что между людьми кошка пробегает…

Кто-то пробежал и между нами в ту самую минуту, мной и Алексом. Он изменился даже за то короткое время, что мы не виделись с ним со времен Неаполя. Он стал словно еще старше и как-то холоднее. Почти чужой. Слишком много тайн окутывало его. Слишком много открылось мне в последнее время.

Мне хотелось тепла и любви, а я оказалась в самой настоящей западне. Среди карельских лесов и озер, рядом с мужем, которого любила, но была обречена проживать остаток жизни за высоким забором в двадцати километрах от Петрозаводска — ведь я все, все поняла! И хоть он пока и не сказал ничего определенного, я видела грусть в его глазах, понимала, о чем эта его печальная недосказанность — помимо работы над препаратом в этой скрытой от глаз секретной лаборатории будут изучать нас с ним.

Возможно, на это уйдут долгие годы.

Это было как раз то, что и напугало мою мать, которая не хотела иметь ничего общего с летающей девочкой… И вряд ли она сбежала с орнитологом, случайно оказавшимся в том самом лесу рядом с нашей дачей, где ему удалось снять мои короткие полеты над кустами.

Думаю, они, соединившись однажды под действием красного вина и наличия общей тайны, уже назавтра разбежались в разные стороны, чертыхаясь… Тьфу, тьфу, тьфу, прочь нечистая…

— Ты помнишь, когда это у тебя началось? — спросил Алекс.

Меня как-то отпустило, и я, переливаясь уже другими, более теплыми красками настроения, лежала на его плече, наслаждаясь его близостью, его голосом, его любовью.

— Мы отправились с мамой за малиной в лес… Малина была сладкая, вкусная… Потом мама скрылась за кустами, и я не видела ее, у меня началась паника, я позвала ее и, услышав голос, помчалась за ней… У меня под ногами словно образовалась мягкая перина, воздушная подушка, не знаю… Я легко поднялась и, пролетев немного, догнала маму. Сначала я перемещалась так тайно, чтобы не пугать ее. А потом она как-то раз увидела меня наверху, вскрикнула и упала. Да так неудачно, прямо копчиком ударилась о какую-то корягу. В ту ночь она совсем не спала и только плакала, молилась. Они о чем-то долго шептались с бабушкой, а на следующее утро мы уже втроем пошли в лес: я, бабушка и мама. И я стала подниматься выше, и мне было очень хорошо, хотя я замерзла… Бабушка, глядя на меня, крестилась и что-то шептала. Мне показалось, что после этого они перестали любить меня так, как прежде. Мама уехала и не вернулась, писала бабушке короткие письма, мол, жива, здорова. Потом и вовсе перестала писать. А бабушка стала относиться ко мне, как к хрустальной вазе, как-то особенно беречь меня, не нагружала домашней работой, просто пылинки сдувала. И много, очень много молилась, ну и плакала, конечно. Она никак не могла понять, Божий ли это дар или дьявольщина, мне так казалось. Конечно, она вела со мной разговоры, советовала не делать этого, потому что, если об этом станет известно в школе, моя жизнь превратится в кошмар…

— Но ты ведь не послушала бабушку…

— Когда я бывала одна, то пробовала… И всегда боялась упасть.

— А мой отец, когда увидел, как я завис в своей комнате, просто окаменел… Но это было его первой реакцией, потому что он действительно испугался. Но потом он объяснил мне, что мне нечего бояться, что эта способность называется левитацией, что это редко встречается, что этот дар надо беречь и по возможности скрывать его до тех пор, пока его можно будет использовать для каких-то определенных целей. Я был подростком, когда узнал, что мой отец ведет переговоры с одним известным иллюзионистом… Когда я понял, что они хотят сделать из меня цирковую игрушку, зарабатывая на моем даре деньги, я сбежал из дома… Сам пришел в милицию, сказал, что мой отец бьет меня, словом, наговорил на него, чтобы только меня поместили в интернат. Своей матери я не знал, видел только ее фотографию. Отец сказал, что она была балериной, родила меня и исчезла. Короче, с родителями мне явно не повезло.

— А что было потом, в интернате?

— Я хорошо учился. У меня там случилась большая любовь, я влюбился в одну учительницу. У нее были очень белые, как у Снегурочки, волосы и ярко-красные губы. И пахла он, моя Марина Петровна, как роза. Она преподавала математику, а ее муж — физику. Чтобы чаще видеть ее, я просил ее позаниматься со мной дополнительно, а она, видимо, распознав во мне способности, стала приглашать меня к себе домой, где мы подолгу занимались и математикой, и физикой. Я и сам почувствовал, что во мне открылось что-то такое, что позволяло мне легко решать задачи, запоминать формулы. Я выигрывал олимпиады, и мне нравилось заниматься этим. На одной из олимпиад я познакомился с Аликом. Но ему нравились больше химия и биология. Мы стали дружить, потом поступили в МГУ, потом попали к Селиванову в институт… У нас были такие планы, мы были переполнены идеями, мы знали, что способны на многое… Нас привлекали две темы — свертываемость крови и регенерация тканей… Это было перспективное направление, но вокруг нас не нашлось ни одного здравомыслящего и влиятельного человека, который дал бы нам зеленый свет. Наоборот, нас, молодых, каждый руководитель старался одурачить, использовать. Ну а дальше ты все знаешь.

— Значит, те люди, что тебя похитили, понятия не имели, чем ты занимаешься, что ты ученый? Ты был интересен им именно как человек, обладающий способностью к левитации.

— Да. И я до сих пор не знаю, где и кто мог меня увидеть. Не удивлюсь, если это сделал мой отец. Возможно, он следил за мной, и ему удалось заснять мои полеты на видео.

— Получается, что, если бы мы не делали этого, если бы просто забыли про этот наш дар, то жили бы себе спокойно… Тебя бы никто не похищал. Моя мать не бросила бы меня. Твой отец не искал бы способы, как заработать на тебе. И судьба наша сложилась бы иначе.

— Ты помнишь, когда мы сделали это вместе?

— Да, конечно. Однажды в лесу, куда ты привез меня на пикник. Ты дал мне красную таблетку, и я… Я крепко ухватилась за твою руку, и мы поднялись. Я была уверена, что это наркотик. Но мне так понравилось это, что я промолчала. Ради этих ощущений парения, этой легкости, свободы…

— На этом и строился весь расчет, — засмеялся Алекс. — Я хотел разбудить тебя, заставить тебя подняться. Ты поверила в то, что это какой-то галлюциногенный препарат, и поднялась. Вряд ли у тебя это получилось и ты так осмелела, если бы знала, что это просто витамины.

— Да, наверное.

— А ты помнишь, когда последний раз поднималась?

Мне не надо было вспоминать — такое не забывается.

— Тот человек… по фамилии Шорохов. Они привезли меня и оставили перед калиткой твоего дома. Был рассвет, мне надо было попасть в дом, но калитка была заперта. Я собралась, почувствовала какой-то жуткий холод внутри, потом легко оттолкнулась… и приземлилась уже на террасе. Ты хочешь сказать, что за мной следили?

— Безусловно. Думаю, что существует видео этого твоего утреннего полета. Вот поэтому мы здесь вместе.

— Значит, если бы я не умела этого делать, то… мы бы больше вообще не встретились?

— Думаю, что Гольдман все же уговорил бы тебя выйти за него замуж. Хотя может, и нет, вариантов твоей судьбы много. Возможно, ты осталась бы одна, может, занялась бы каким-нибудь творчеством, может, книгу бы написала о своих неаполитанских приключениях, к примеру. Такой женский приключенческий роман с элементами фантастики, и назвала бы его…

— «Неаполитанская кошка», — сказала я, не задумываясь.

— Роман ты можешь писать и здесь, и вообще, заниматься тем, что тебе нравится, в свободное время. Главное, что мы теперь вместе, нас двое, а с Аликом — трое! И у нас теперь будет своя лаборатория!

Было самое время сказать, что вместе с Аликом нас, возможно, четверо, но слишком уж много было сказано за это утро. И у нас еще было много времени, чтобы подумать о том, передается ли наш дар по наследству…

Мы вышли из дома, солнце позолотило гладкую поверхность озера, окруженного густой зеленью древних сосен. Мне еще предстояло влюбиться в это карельское золото, в эту красоту.

В сотне метрах от нас, прямо на берегу я заметила знакомый силуэт — хрупкая мужская фигурка с шапкой волос и с удочкой в руках.

Сердце мое радостно забилось. Алик!

Мы с Алексом стояли, взявшись за руки, на высоком крыльце. Сначала дернулась его рука и потянула мою, вот и я покачнулась, не чувствуя уже твердости под ногами, словно наступила на воздушный шар…

Мы поднялись и медленно проплыли над лужайкой и плавно опустились у самой кромки воды. Крепко запахло хвоей, рыбой…

Алик, повернувшись и увидев нас, улыбнулся.

— Тише вы, черти, всю рыбу мне распугаете!

«John, they lost them… First a man disappeared from Naples, it is assumed that the Russians took him, then a woman flew to Moscow, and we hoped that they would meet there… But the woman had another man, he spent the night with her… She behaves as an ordinary woman, and if I had not seen this video from Naples, where she quietly jumps over the high wall early in the morning to get into the house, I would think that we just waste time and money…»

«You know, Miki, I am now more interested in a man by the name of Bank, who met with a woman in Naples. The Russians had cranked up some very complicated operation, and no corpse of Mr. Bank was brought to Moscow on board, departing for Moscow. This is verified information. He is alive, and, as I understand, is far more valuable than a woman. In Moscow, he was given a funeral, but in fact the Russians hid him».

«Assuming that, and he also levitates, that he was the third?»

«We can only guess. Perhaps he, a young scientist known in scientific circles, the author of the project „Alfa-sanguinis-1“, invented a drug that was tested on a woman during his stay in Naples? Perhaps the coffee that they drank in the cafe contained a preparation that allowed her to rise into the air?»[6]

Примечания

1

— Ты посмотрел, что я тебе прислал? Да? Ну и как? Знаешь, я тоже сначала так предположил, уж сколько мы всего с тобой видели, миллион подделок, причем весьма качественных. Но эта пленка чистая, ее сто раз проверили… И это не сон, Джон. Это все — чистая правда. И мы должны сделать все, чтобы он был у нас. Вот всеми правдами и неправдами. Не веришь своим глазам? В том-то все и дело! Ты знаешь, я многое в своей жизни повидал, и меня трудно удивить, но это… Просто фантастика! Торопиться, понятное дело, не будем, мне со дня на день обещали прислать еще кое-что интересное, оттуда же… Но если все это подтвердится, то наши друзья нам помогут, уж будь спокоен — нам его принесут в красивой коробке, перевязанной красным бантом! Вот так. А сейчас, Джон, я выпью за нас с тобой виски и пойду спать. Джейн уже легла… Жаль, что я не могу ей показать это видео… Она бы сошла с ума (англ.).

2

Ты идешь? (итал.)

3

Господи, Зоя, ну куда ты летишь? (итал.)

4

Все в порядке? (итал.)

5

Моя дорогая (итал.).

6

«Джон, они потеряли их… Сначала из Неаполя исчез мужчина, предполагается, что его увезли русские, затем в Москву вылетела женщина, и мы надеялись, что они там встретятся… Но у женщины появился другой мужчина, он провел у нее ночь… Она ведет себя как обычная женщина, и если бы я не видел это видео из Неаполя, где она рано утром спокойно перемахивает через высокую стену, чтобы попасть в дом, я бы подумал, чтобы мы просто напрасно тратим время и деньги…»

«Знаешь, Мики, меня сейчас больше интересует мужчина по фамилии Банк, который встречался с женщиной в Неаполе. Русские провернули какую-то весьма сложную операцию, и никакого трупа господина Банка на борт, отправляющийся в Москву, доставлено не было. Это проверенная информация. Он жив и, как я понял, представляет куда большую ценность, чем женщина. В Москве ему устроили похороны, но на самом деле русские его спрятали».

«Предполагаешь, что и он тоже левитирует, что он был третьим?»

«Мы можем только догадываться. Возможно, он, известный в научных кругах молодой ученый, автор проекта „Alfa-sanguinis-1“, изобрел препарат который тестировал на женщине во время его пребывания в Неаполе? Быть может, кофе, который они пили в кафе, содержал в себе препарат, который и позволил ей подняться в воздух?» (англ.)

Content

Анна Васильевна Данилова
Неаполитанская кошка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примечания