Медведев Григорий Устинович

Миг жизни

ОПЕРАТОРЫ

1

Метелеву показалось, что он уснул, сидя за столом в помещении пульта управления атомной электростанции, и его разбудил ревун после срабатывания аварийной защиты реактора…

Он рывком сел на кровати, пытаясь сообразить, что же происходит, и только теперь понял, что это гремит новый, купленный им вчера будильник.

«Ну и зверь…» — подумал Метелев, прижал кнопку будильника и с силой, кулаками надавил на глаза.

Жена чуть приподняла голову и сквозь сон спросила:

— Что такое?

Но тут же снова уснула. Будильник показывал час ночи.

«Ну и жизнь…» — подумал Метелев, продолжая сидеть с тяжелой головой. Потом энергично растер лицо руками. Сон отошел.

Досадуя, что оказался на этот раз у стены, Метелев осторожно перелез через жену. Быстро оделся, ощутил бодрость, подошел к кроватке сына, наклонился к нему. Хотел поцеловать, но побоялся разбудить и напугать его. Жадно вдохнул в себя такой знакомый и нежный детский запах. Выпрямился, ощутив всем существом своим будто сгущенное темнотой уютное тепло своего дома, и в который уже раз с неизменным удивлением подумал, что там, на атомной электростанции, в помещении сияющего огнями пульта управления, всегда непрерывная и полная напряжения жизнь…

И с этим удивлением он покинул дом, ехал на автобусе, сберегая в памяти по-особенному теплый, волнующий запах спящей семьи.

С этим чистым, каким-то подсознательным ощущением удивления вошел в помещение блочного щита…

Ночная вахта с двух ночи. Уж сколько лет одно и то же. Привычное однообразие… И тем не менее всякий раз, входя в пультовую, он неизменно испытывал взбадривающее воздействие станционного ритма. Теперь тоже, с ходу окунувшись в привычную атмосферу пересменки, Метелев бодро поприветствовал вахту и спросил:

— Ну, как дела?

— Вырабатываем электричество, как видишь…

— Вижу…

Он обошел приборы блочного щита управления. Уровень в реакторе «как штык», частота не колышется, стрелка мегаваттметра застыла на пятистах мегаваттах. Он прислушался. Все здание атомной электростанции было наполнено ровным могучим гулом. А что? Это тоже показатель. Так сказать, укрупненный качественный. Сейчас вот — здоровый, хороший шум полной мощности. А бывает иначе. Шум становится сбивчивым, перемежается сильными или слабыми гидроударами. Иногда стоит турбина, остается только шум работы реактора. Он тише, приглушенней и как бы шуршастей. А бывает и вовсе тихо в периоды ремонта. В это время приходишь на электростанцию, и она кажется умершей. И странно — эта тишина воспринимается как своеобразная тревога. Она гнетет, от нее неспокойно. Что делать — привычка…

Вот пришел на смену старший инженер управления реактором Валера Сечкин. Лицо у него помятое, красное, злое и сегодня по-особенному как-то смешно курносое.

Он с ходу подбежал к сейфу с документами. На сейфе стоит графин с газировкой. Он налил полный стакан и жадно выпил. Рука, держащая стакан, вздрагивает. С углов рта на лавсановую куртку скатываются тонкие струйки. Глаза у Сечкина сегодня особенно бесцветные и не говорят, а прямо-таки кричат эти глаза: «Ох, не смотрели бы мы на все это!.. Ох, надоело!..»

Когда Сечкин проходил мимо, Метелев учуял запах спиртного и подумал, что пора проводить профилактическую беседу.

Сечкин взял журнал и с недовольным видом стал читать. Сдающий смену молчал. Раз Сечкин не в духе, лучше не лезть под руку. С ходу придерется и вкатит приемку смены с замечанием. Нюх и глаз у злых людей всегда острые. Видят до мелочей и глубоко. А Сечкин, ко всему прочему, еще и отменный физик…

Появился ДИС (дежурный инженер станции) Саня Афонин, тоже заспанный и помятый. Тщательнейшим образом стал осматривать приборы. Все подряд. Даже те, которые давно отключены и не участвуют в технологическом процессе. Долго и тупо смотрит в журнал показаний приборов. Станция давно уже работает без остановки и на одной мощности. Он смотрит на мелькание одних и тех же, повторяющихся из смены в смену цифр в гранках, столбиках, строчках… Говорит, будто сам себе:

— Все работаем… Никаких изменений… Хоть бы остановиться, что ли… Для разнообразия…

И идет вдоль приборов, подолгу задерживаясь почти у каждого. Первое время смотрит на прибор сознательно, фиксируя значение параметра, потом уже отключается как бы и глядит просто так, чтобы протянуть время. До двух часов ночи еще пятнадцать минут…

Так, обойдя весь пульт, садится читать оперативный журнал, ДИС, сдающий смену, заметил ему:

— Что-то, Саня, морда у тебя дюже помятая…

Саня ответил отрывисто и сухо:

— Крепко спал… Если бы не твой звонок по телефону, сидеть тебе до утра…

— Ну и сурок ты, Саня…

— Проснулся, будильник под подушкой… Усек?.. Сидеть бы тебе до утра…

— Ну и сурок ты, Саня…

С рабочих мест доложили:

— Все в порядке!

Метелев отпустил смену и сел за рабочий стол. Он сидел и думал, как бы сказать Валере, чтобы не закладывал перед работой. Сечкин, словно прочитав мысли Метелева, доложил вдруг, хрипло прокашляв, что простыл где-то и с утра немного подлечился. У Метелева полегчало на душе — отпала необходимость в неприятном разговоре.

Афонин сел лицом к щиту с приборами, закинул ногу на ногу, отпрянул на спинку стула и, уставившись на самописец уровня в реакторе, застыл в неподвижности. Голова его сильно полысела со лба, он отрастил и с затылка зачесывал на лоб длинную тощую прядь. Сечкин включил вентилятор. Прядь сдуло с Афониного лба, и она смешно завихрилась на затылке. Но он не обратил на это внимания. Он уже спал. Рот у него был чуть приоткрыт, голова слегка откинулась назад. По мере того как он все глубже входил в сон, голова его короткими, судорожными тычками постепенно отваливалась к спине. Рот при этом все более открывался. Лицо обретало тупое выражение. Наконец Афонин намертво засыпал, голова его свободно отваливалась назад, он всхлипывал и просыпался.

Метелев наблюдает за ним все это время, но не будит. Жалко. Он по себе знает, как тяжко бывает бороться со сном. А потом, смешно. Валера находит, что в профиль Саня здорово смахивает на Бонапарта времен Бородинской битвы. Только нос русский — шишковатый…

Проснувшись, Афонин бодренько вскакивает с кресла, делает несколько энергичных движений руками вроде утренней зарядки, потом достает из-под сейфа кусок свинца от биологической защиты и по десять раз отжимает каждой рукой. Сечкин сердито замечает, что сразу после сна опасно для сердца поднимать тяжести…

— А я не спал… — говорит Афоня, гулко дыша.

Валера долго и зло смотрит на Саню, потом с пониманием на Метелева.

— Спал ты! — говорит Сечкин совершенно серьезно.

— А я говорю: не спал! — бодренько отвечает Афонин и снова усаживается в кресло и занимает ту же, отработанную годами позу.

Вскоре после этого Афонин снова засыпает. Сечкин возбужденно говорит Метелеву:

— Видал, как он не спит?! — И хрипло крикнул: — Саня! Уровень в реакторе!

Афонин ошалело вскакивает. Тупо смотрит на самописцы.

— Я ж говорю — спишь… — уже мирно напоминает Сечкин, подсаживаясь к коротковолновому приемнику.

— Послушаем из-за бугра? — спрашивает он Метелева.

Метелев молчит, перелистывая журнал заданий. Листает медленно, мимоходом просматривая давние страницы. Наконец, знакомая до раздражения, однообразная запись:

«Всем сменам! Поддерживать установленный режим работы электростанции».

Подписал заместитель главного инженера по эксплуатации Козин. Подпись у него броская, размашистая и читается как «козел». Отсюда и кличка. У него треугольные волчьи глаза, очень синие. Смотрит он всегда через плечо собеседника, но когда в глаза ему заглянешь, в них что-то женское. Может, знает это, потому и через плечо смотрит. Называет он своих подчиненных по-старинному, переделывая отчество в фамилию. Получается не Виталий Иванович Метелев, а Виталий Иванов Метелев…

— Поддерживать установленный режим… — задумчиво и тихо произнес Метелев, прислушиваясь к тому, что вещала «Свобода». Его давно уже стала раздражать кощунственная доверительность, с какою эти «друзья» продавшие Россию, обращались к ее народу. — Да заткни ты ей глотку! — с раздражением сказал он Сечкину и свернул ручку настройки с волны вещания. — Найди какую-нибудь музыку, что ли… — сказал Метелев несколько виноватым тоном.

Сечкин выключил приемник.

— Сам ищи… — сказал он, сел на свое место и туда-сюда повертел переключателем диапазонов нейтронной мощности.

Метелев не стал искать легкую музыку. После недолгого неловкого молчания Сечкин возбужденно сказал:

— Ты думаешь, все знаешь?! Далеко не все!

Метелев несколько разочарованно глянул на Сечкина:

— А я и не говорю, что все знаю… Просто у нас своих забот полон рот. И никто их не решит, кроме нас, понимаешь…

— Понимаю не хуже тебя! — возбужденно сказал Сечкин и, развернувшись вместе с креслом к Метелеву, добавил: — Можно подумать, ты доволен своей жизнью!..

— Нет, не доволен.

— Ну вот… — немного успокоился Сечкин.

— Что — ну вот?.. Мало ли чем может быть недоволен человек? Собою, например…

— Мы инженеры, — не отступал Сечкин, — в смене тридцать человек… Это, — он развел руками вокруг себя, — не работа для инженера!.. Посади сюда десятиклассника, обучи от сих до сих, и он будет ключами ворочать не хуже тебя, физика с университетским образованием…

— А кто тебя толкал идти в смену? — спросил Метелев немного с насмешкой. — Ты ведь специалист по нейтронной спектрометрии, физик-экспериментатор, так сказать…

Сечкина задело:

— А ты посиди на ста сорока рублях пять лет… Глава семьи… Я активные зоны пяти реакторов исследовал, на критсборках собаку съел!.. А что в итоге?.. Сто сорок — и выстраивайся в длинную очередь… Жди, когда тебе утвердят тему…

— Ну и что? — улыбнулся Метелев. — На сорок рублей больше, зато обалдевающая работа робота… Посидишь несколько лет на управлении реактором, потом на месте Сани Афонина… Такую же позу выработаешь… В конце концов влезешь на мое место… Не успеешь глазом моргнуть, а тебе уже сорок… — Метелев рассмеялся. — А мне тридцать пять… Почти предел, когда на что-то еще можно надеяться… У атомщиков это так… Почти предел… А пенсия с пятидесяти…

Метелев дружески улыбнулся, пытаясь как-то смягчить Сечкина.

— Вот скажи лучше… — предложил Метелев. — Вопрос на засыпку… Почему управляем электростанцией все же мы, физики с высшим образованием, а не десятиклассники?

Сечкин прищурился и пронзительно посмотрел на Метелева.

— Смеешься надо мной? — спросил он. — Думаешь, совсем лопух Сечкин?

— Да не думаю я так! — засмеялся Метелев. — Но ты же сам сказал: десятиклассники и так далее… Но почему все же мы?

Лицо Сечкина стало обиженным, надутым.

Метелев перестал смеяться и подумал:

«Конечно… Высшее образование страхует недостаточную пока надежность АЭС… Сторожа с высшим специальным образованием… А что делать?..»

Он подождал еще некоторое время, но Сечкин ничего не ответил. Достал «Дукат», дрожащими руками зажег спичку. Закурил. Развернулся на вращающемся стуле к своему месту и молча, пуская густые и, как показалось Метелеву, какие-то нервные кольца дыма, уставился на самописец. Спина у Сечкина была очень выразительной. В ней ощущались несогласие и даже какая-то решительная, злая напряженность.

Саня Афонин спал. Голова его короткими толчками отваливалась назад. Метелев судорожно глотнул слюну. Шум от приборов, к которому адаптировался слух, сразу стал громче, но постепенно снова приглушился.

«Как в самолете… — подумал Метелев. — Уши заложит, а глотнешь — лавиной накатывается гром моторов…»

Так, сидя, он время от времени глотал слюну, создавая волнообразные накаты шума в ушах, и думал, сколько еще лет будет вот так же переливаться, наползать, заволакивать и топить в себе этот бездушный, уже давно раздражающий гул сотен механизмов и машин, вырабатывающих электроэнергию и вместе с тем безжалостно терзающих души смотрителей своих. Метелев тут же подумал, что все же его работа, труд всей вахты, рождают в душе и чувство гордости за свое дело. Как-никак, а они вахтенные работники электростанций — Прометеи, дарящие людям спасительный огонь… Но все же… Одной этой гордостью сыт не будешь…

Глаза его равнодушно смотрели на спящего Афонина. Боковым зрением он видел, что Валера Сечкин опустил голову к оперативному журналу и был неподвижен. Читать там было явно нечего… Метелев глотнул слюну. Шум работающей станции свежо навалился на него и постепенно утих, заложив уши. Веки отяжелели и самопроизвольно смеживались. Он с усилием открыл глаза. По телу разливалась сладкая сонная истома. Он потянулся и, сильно напружившись, громко вздохнул. Сечкин не обратил внимания. Афонин крепко спал.

От небольшого взбадривания в голове у Метелева прояснело. Он намеренно громко отодвинул стул. Встал. Афонин даже не вздрогнул. Сечкин вяло повернул голову в его сторону. Метелев зычным голосом крикнул:

— Ну, я пошел в обход по рабочим местам! Буди Саню!

Лицо Сечкина было подпухшее, красное, с мелкими крапинками жировичков на скулах.

— Я ему сейчас дам! — вскричал Сечкин. — Дрыхало! Бонапарт на Святой Елене! Приспособился!..

Он вскочил, быстрыми мелкими шажками подошел к Афонину и с видимым удовольствием отвесил по его черепу звонкого, увесистого щелбана. Проскочил дальше к сейфу, дрожащей рукой налил из графина газировку, судорожно выпил и вытер рукавом рот. Несколько спокойнее прежнего произнес:

— Иди, Виталий Иванович. Будь спок, этот гусь больше не заснет…

Между тем Саня Афонин вскочил, потирая ушибленное место на плеши. Прядь с затылка, которую он зачесывал на лоб, свалилась и смешно загнулась на воротник.

— Ты что? — спросил он Валеру Сечкина несколько смущенно. В зрачках его сияли огоньки свежего, отогретого сном задора.

— А ничего! — задиристо ответил Валерка. — Нечего отсыпаться за чужой счет. Ты думаешь, тут нанялись за тебя сторожить? Ты эксплуататор по натуре, Саня…

Сечкин пробежал, сел за пульт, нервно потряс пачкой «Дуката», в которой колотилась одна сигарета. Достал, отломил половину, закурил.

— Так уж и эксплуататор… — сказал Саня Афонин примирительно и сел за стол.

Метелев смотрел на него и думал, что теперь он не заснет. Лицо розовое, отоспавшееся, глаза ясные, веки по-здоровому припухшие. Словом, огурчик…

— В обход? — спросил Саня бодро.

— В обход.

— Ну давай, — сказал он, энергично перелистывая оперативный журнал с записями месячной давности.

2

Метелев открыл пружинящую, металлически визгнувшую железную дверь и прошел на тыльную сторону щита операторов. Мерно гудели лампы и полупроводники самописцев. От них пахло теплом, застарелой пылью, разогретой приборной краской.

За панелями были окна. В них отражались огни ламп дневного света. На улице ни зги. Метелев прислонился лбом и носом к холодному стеклу. За окном мело. На деревянном столбе туда-сюда болталась лампочка с отражателем, и луч света выхватывал из темноты то справа, то слева вихрящиеся снежинки. На подоконнике с той стороны намело, и языки снега в иных местах наползали на стекло.

Метелев не спеша прошел по полукружию защитового пространства, поднял два окурка с пола, вышел с другой стороны, так же пронзительно взвизгнув железной упругой дверью, и направился по коридору деаэраторной этажерки (группа помещений, где установлены деаэраторы, удаляющие газ из воды) в сторону выхода, чтобы пройти вниз, на минусовые отметки условно чистой зоны. Проходя по коридору, пощупал стену. Стена горячая. Остановился. Приложился ухом к стене, крашенной светло-серой эпоксидной краской. Вдохнул ее теплый, немного островатый, какой-то химический запах и четко услышал, как ровно и мощно гудят головки деаэраторов. Спокойно пошел дальше, тяжело шаркая бутсами по довольно уже истертым разноцветным винилхлоридным плиткам. На отметке минус четыре и восемь вошел в длинный кабельный и трубопроводный коридор. Отсюда были входы в электрощитовые, в насосные отделения технической воды, а также в помещение парового ввода, куда подводился пар от резервной котельной для собственных нужд электростанции.

Метелев вошел в насосную. Четыре мощных насоса технической воды звонко гудели. Два стояли в горячем резерве. Корпуса улиток отпотели, и на них поблескивали и кое-где скатывались струйками крупные капли влаги. На мощный гул накладывался едва уловимый шелест перекачиваемой воды. На крайнем работающем насосе пробило сальник, и тонкая струя била в противоположную стену. Метелев подумал, что дежурный сантехник Михайло Крончев не докладывал ему о пробитом сальнике. Стало быть, или не смотрел при обходе во время приемки смены, или пробило совсем недавно. Он взял лежавшую в углу ветошь, обмотал сальник, вода запуталась в тряпке и тоненькой струйкой полилась в корытце…

«Вроде все нормально… — подумал Метелев. — Ключи резервных насосов на АВР (аварийное включение резерва), сальник терпимо…»

Он осмотрел трубопроводы, арматуру, подвески. Все в норме. Потрогал рукой нержавеющий трубопровод системы дистиллата (дистиллированной воды). В нем будто жила душа. Безобиднейший с виду, а три года назад перепугал всех до смерти…

Метелев вышел в коридор и проследил взглядом, как нержавеющая трехсотмиллиметровая труба, пройдя через бетонную стену насосной, по подволоку устремилась в другой конец коридора. Еще три года назад этот трубопровод, рассчитанный всего на десять атмосфер, по проекту был соединен с атомным реактором всего лишь через две запорные задвижки, которые, видимо, плохо держали, и постепенно и незаметно трубопровод дистиллата встал под давление реактора в семьдесят атмосфер и в нескольких местах был раздавлен.

«Чуть не угробили активную зону… — вспомнил Метелев. — Шуму было… И страху… Залили радиоактивной водой многие помещения чистой зоны… Аэрозоли подскочили до десяти норм…»

Он вспоминающе рассмеялся и с уважением похлопал трубу. В коридоре было тепло и душновато. Едко пахло изоляцией кабеля, уложенного вдоль стен на полки. Запах щекотал дыхательные пути, и Метелеву показалось, что пахнет несколько островато, будто на границе с гарью. Он несколько раз потянул носом воздух.

«Нет… Пожалуй, дыма нет…»

Он толкнул очень легкую, на пружине, дверь помещения парового ввода и быстро прошел внутрь. Дверь за ним гулко хлопнула. На полу, прижавшись спиной к весьма теплой изоляции паропровода, сидел, подстелив ватник, сантехник Крончев.

«Лицо не заспанное…» — отметил про себя Метелев.

Крончев улыбнулся и встал, и во всем его движении не чувствовалось виноватости.

— Радикулит лечу, Виталий Иванович… Продуло на рыбалке нонче… — он энергично пожал руку Метелеву.

Лицо у Михайлы красно-распаренное, изрядно поношенное, в дряблых, несколько жирноватых складках. Температура воздуха в помещении около шестидесяти градусов. Пахнет ржавым горячим запахом сконденсированного пара — слегка пропаривало сквозь прокладку на фланце трубопровода. В неподвижности горячий воздух переносится сравнительно легко, но при малейшем движении лицо обдает жаром будто на полке парильной.

Металлически постукивал конденсатоотводчик.

— Как дела? — спросил Метелев обычным деловым тоном, не подав и виду, что недоволен нерегламентированным времяпрепровождением дежурного сантехника.

— Нормально… — сказал Крончев несколько неуверенным, компромиссным тоном и отвел глаза.

— Сальник течет, — Метелев кивнул головой в сторону насосной. — Знаешь?.. — тон его вопроса был несколько суше и официальней.

Крончев замельтешил:

— Виталий Иванович! Надо же! Час назад подтягивал… Опять пробило…

— Почему не доложил, принимая смену?

— Дак эта же течь… Она уже черт-те сколько…

Метелев упрямо набычил голову:

— Позвони на пульт, предупреди и переходи на резервный насос…

— Вуде сделано! — Крончев ринулся к двери.

— Постой! — Теперь Метелев сознавал, что испытывает недовольство и даже раздражение оттого, что застал подчиненного не на рабочем месте, не при обходе оборудования, а притулившимся к теплой трубе. Крончев давнишний его работник. Предельно надежный. Восемь лет вместе. Лучший сантехник. Знает все свое хозяйство, можно сказать, наизусть. Метелев хотел разразиться нравоучениями, но сдерживался. Это и злило… Все тут ясно. Тоска. Надоело. Михайло как-то жаловался, что пора уходить…

Метелев и сам ощутил вдруг давящее чувство в груди и, как-то сразу потеплев весь, мягче обычного спросил:

— Как уровень в чаше градирни?

Крончев заметил перемену и тоже очень дружески пожаловался:

— Дюже потеплело, Виталий Иванович. Алюминиевая краска с шифера обшивки градирни пластами отваливается. Через час надо чистить сороудерживающие сетки…

У Метелева в груди метнулось беспокойство.

— Почему через час?.. Сейчас иди…

— Да мало там еще ее… Уровень в чаше градирни нормальный… И таль кто-то уволок…

— Ты что?! — Метелев сразу посерьезнел и ощутил саднящую тревогу.

Он тут же мысленно проиграл развитие ситуации. Краска забьет сетки. Вода из градирни перестанет поступать в подводящие каналы… Сорвут циркуляционные насосы… В результате полная потеря охлаждающей воды на конденсаторы турбин и все теплообменное оборудование реакторного отделения… Катастрофа…

— Беги, Миша! Немедленно хватай таль — и на градирню!

— Есть! — Крончев выскочил из помещения и побежал. Было слышно в отдалении, как топают его бутсы по металлическому перекрытию кабельного канала.

Метелев вышел вслед за ним, ощутив резкий контраст перехода от горячего воздуха к норме. Все тело как бы уменьшилось в объеме и легче задышало, будто освободившись от тяжкой работы. Он осмотрелся. Вздохнул. Все было давно знакомо. Ни за что не цеплялись ни взгляд, ни душа. Испытывая какое-то тошнотное, обалдевающее чувство необходимости общаться с тем, на что уже и глаза не хотят смотреть, он двинулся вдоль по коридору.

«Надо уходить… Надо уходить… — думалось само по себе. — Но куда?.. Там хорошо, где нас нет…»

Его взгляд равнодушно проскользил по огромному мокрому пятну на стене, уже застаревшему и расплывшемуся муаровыми узорами. Рядом знак:

«Опасно — радиоактивность!»

На полу, у стены, поддон с куском мешковины, смоченным в контакте Петрова (смесь керосина и кислот). Вяло подумал, что уже три месяца не могут найти, откуда же просачивается эта бяка…

Бетонные стены неровно белены из пульверизатора. Кое-где брызги побелки частыми белыми точками застыли на черных, крашенных кузбаслаком, кабельных полках.

Метелев поднялся на нулевую отметку, постоял, прислушался к шуму электростанции. Вроде все нормально. Прошел в помещение центрального электрощита. Дежурный инженер-электрик Буркин по-военному вскочил, приветствуя начальника смены атомной электростанции. Метелев дружески улыбнулся ему. Вежливость Буркина была приятной.

— Здравствуй, Евгений Михайлович! — Метелев крепко пожал его холодную, потную короткопалую руку.

Буркин, стоя, стал докладывать.

— Что ты, садись, садись, Евгений Михайлович… — мягко попросил Метелев.

Буркин замолк, смешался, опустил глаза и сел, смущенно перелистывая оперативный журнал. Густые сивые ресницы отчетливо выделялись на фоне темно-малиновой кожи его очень широкого и доброго лица.

— Одним словом, все в порядке… Все в порядке… — бормотал он, листая журнал и не поднимая глаз.

Метелев сел за стол напротив и, глядя на Буркина, снял трубку оперативного телефона. Он давно уже отметил про себя, что ему почему-то интересно рассматривать странное, довольно-таки нестандартное лицо Евгения Михайловича, всегда темно-малиновое и освещенное изнутри каким-то притягивающим светом одновременно непреходящей заботы и удивления.

Евгений Михайлович продолжает листать оперативный журнал, слюнявя толстый, заскорузлый и до глубокой желтизны прокуренный указательный палец, почти до первого сгиба засовывая его в рот.

Метелеву кажется, что каждый раз он находит в чертах этого лица что-то новое. Рот у Буркина большой, неопределенного рисунка. Губы обветренные, со слабым белесым налетом, всегда очень сухие и сморщенные. Нос очень широкий, вздернутый, асимметрично сдвинутый вправо.

«Вот-вот… — подумал Метелев. — Это, наверное, и удивляет…»

С пульта управления никто не отвечал.

«Опять заснул Афонин…» — подумал Метелев и несколько раз в нетерпении нажал на рычаг.

С глубокими залысинами, светлые волосы Буркина отдавали легкой ржавчиной.

«Красит ромашкой…» — подумал Метелев, ожидая ответа с пульта управления и продолжая молчать.

Молчание начальника все более смущало Буркина. Он стал листать журнал то с начала, то с конца, иногда останавливаясь на отдельных страницах и внимательно вчитываясь во что-то.

— Афонин слушает! — наконец бодренько прозвучало в капсуле.

— Ты где пропадаешь?! — возмутился Метелев.

— Все время на месте… Звонка не было… Тумблер не контачит иногда… А что случилось?

— На первом насосе техводы пробило сальник, переходи на резервный.

— Добро. Перехожу на резервный!

Громыхая цепью, в помещение электрощита ввалился сантехник Михайло Крончев с талью на плече. Хотел, видимо, немного посидеть и поболтать с Буркиным. Увидев Метелева, сделал вид, будто заглянул доложить, что нашел таль и идет на градирню.

— Позвони оттуда, Михайло Иванович.

— Обязательно. А как же… — сказал Крончев серьезно и удалился, позвякивая цепью.

На панелях электрощита мерно гудела аппаратура. Вдруг пушечно громыхнули контакторы. Метелев от неожиданности вздрогнул и ощутил некоторую неловкость перед Буркиным.

«Все ясно, Афонин перешел на резервный, — подумал он и передернул плечами. — Нервы…»

Через несколько секунд зазвонил оперативный телефон. Буркин с готовностью схватил трубку и тут же со слов ДИСа записал в оперативный журнал о переходе на резервный насос.

— Ну как жизнь, Евгений Михайлович? — намеренно громко и несколько разухабисто спросил Метелев, тем самым как бы говоря, что можно немножко отвлечься от производственной темы.

Буркин улыбнулся, глубокие морщины исчезли, и губы натянулись до белесовато-синего блеска. Он как-то смущенно склонил голову вправо и, подняв очень прозрачные голубые глаза, полные влажной чистоты и открытости, тут же опустил их.

— Какая там жизнь, Виталий Иванович… — ответил Буркин и хрипло прохехекал.

«Вот, вот-вот… — подумал Метелев. — Именно глаза и есть главное в этом странном лице… Они всегда без занавесок… Прошел войну… Танкист…»

Метелев представил Буркина за штурвалом боевой машины, идущей в атаку. И его глаза в это время…

«Он хороший человек… — подумал Метелев. — Незащищенный какой-то, но…»

— Какая там жизнь… — услышал Метелев сквозь раздумья и переключил внимание. Темно-малиновое лицо Буркина приобрело буроватый оттенок возбуждения. — Нету жизни, Виталий Иванович…

— Что случилось? — встревоженно спросил Метелев.

Буркин снова склонил голову к плечу, затем опустил ее к столу и долго молчал. Потом поднял глаза, настолько тревожно влажные, что Метелеву показалось, будто в них слезы. Но Буркин не плакал. Он заговорил каким-то жалобно-трескучим голосом, быстро перескакивая с факта на факт.

— Жена, Виталий Иванович, скурвилась… Две дочки у меня… Старшей семь минуло… А младшенькой — четыре всего… Дороже их нет у меня…

Он очень часто заморгал и обмакнул кулаком глаза. Но слез видно не было.

Метелев вспомнил вдруг, как встретил однажды на улице Буркина с дочками. Тот вел их за руки. Шел весь распрямленный, ясный, радостный. И в глазах его было столько счастья, что оно даже как-то передалось Метелеву, и он долго еще нес в себе частицу чужого тепла.

— Из ямы ее вытащил… По рукам ходила… Дура же… Поверьте… Семья была… Покой души… Как без него теперь жить?..

Метелев сочувственно смотрел на Евгения Михайловича, думая, что совсем нечаянно окунулся в чужое несчастье.

«Надо как-то успокоить его… Нельзя так…»

Напряженно думая, как это сделать, он слушал.

— Связалась, паскудница, с Мирошкиным…

— Как?! — удивился Метелев. — С главным энергетиком?

— С ним самым…

— И есть доказательства?

— Пока явных нет, но я за ними слежу… Благо, у меня мотоцикл…

— А у него, кажется, «Волга»? — спросил Метелев машинально, безо всякой задней мысли, но тут же понял, что прозвучало это бестактно.

— Я любую «Волгу» на своем «Иже» делаю… Я их все равно застукаю, вот увидите…

— Но какие все же доказательства? — суховато спросил Метелев, поняв, что конструктивный подход, может быть, несколько успокоит Буркина.

— Какие?.. Есть доказательства… Не явные пока. Косвенные… Я у нее все перерыл… Во всех углах… В белье… Кое-что есть, — глаза у Буркина стали сухими и бесцветными. — Улики всякие…

Метелев опустил глаза, еле сдержавшись, чтобы не встать и не уйти от охватившего его вдруг неприятного чувства.

— Но это еще не все… Мирошкин подал в товарищеский суд… — Буркин задумчиво захехекал, будто был наедине сам с собой. — К психиатру уже таскали… Хе-хе-хе… Говорит — ригидный тип, ревнивец. Предлагает подлечиться…

— Что-что? — спросил Метелев, чувствуя, как в груди у него занялось и подступило удушье.

— Я, Виталий Иванович, за свою семью драться буду… Я готов пройти через все, лишь бы семья осталась… Она же, дура, ни хрена не бельмесит… Я ж все, все делаю… И дочки на мне, и она на мне… Ничего мне не надо… Я готов их себе всех на горб посадить и нести, пока не умру… Вот какие дела…

Метелев встал. Судорожный холодок пробежал по телу. Буркин сидел все так же потупившись. Виталий Иванович сквозь мгновенно навернувшиеся нежданные слезы увидел, как искривилось и стало расплываться темно-малиновое лицо Буркина, быстро отвернулся и сделал несколько шагов вдоль щитов с аппаратурой.

— Не беспокойтесь, Виталий Иванович, всё лады… Это на работе нисколечко… Все чин чинарем… Наша смена по электроцеху первое место держит… Вот и на доске висим… Хе-хе-хе…

У Метелева как-то враз высохли слезы. Он подошел к Евгению Михайловичу и, не пытаясь скрыть волнения, сказал:

— Ты очень правильно говоришь, Евгений Михайлович. У тебя за плечами война… Не мне тебя учить… Держись… Я верю, ты выстоишь… Семья… Это последнее, самое последнее… И главное… Я очень тебя понимаю…

Буркин встал. Протянул Метелеву руку:

— Спасибо, Виталий Иванович… Дочек жалко… А то бы… Вы не беспокойтесь… По работе чин чинарем…

Метелев как-то сразу успокоился, в сопровождении Буркина прошел вдоль щитовой, внимательно осмотрел аппаратуру, проверил правильность вывода в ремонт четырех секций. Поймал себя на том, что невольно думает о судьбе шагающего рядом человека, прошедшего тяжкую войну, с трудом великим, видимо, сколотившим себе семью, и теперь вот предстоит новое испытание. Надо удержаться, сберечь, выстоять, не допустить развала…

«А дети-то малы… А ему сорок семь…»

— Ты первый раз женат? — спросил он вдруг Буркина.

А тот уже отвлекся от личного и переключился на деловой, рабочий настрой. И теперь от неожиданности смутился, потупился.

— Второй, Виталий Иванович… — И, словно желая предупредить следующий вопрос начальника смены, добавил: — Была мне неверна… И бесплодная…

Метелев понял, что перебрал, и ощутил неловкость. Не зная, что сделать, чтобы хорошо расстаться с Буркиным, в лице которого появилась отчужденность, он обнял его за плечи и, испытывая искреннее сочувствие, сказал, потому что понимал, что молча уходить нельзя:

— У тебя трудная судьба, Евгений Михайлович… Но я всем сердцем желаю тебе удачи…

«Фальшиво получилось…» — подумал Метелев и заметил на лице Буркина официально-смущенное выражение.

Голова, наклоненная к правому плечу, полуприкрытые глаза и сивые ресницы на темно-малиновом фоне…

И уже официальным тоном добавил:

— Я пошел в грязную зону. Что будет — звони.

3

Медленно поднимаясь по лестнице на третий этаж, где находился санпропускник, он думал о своей семье, о сынишке, о жене Ольге, о ее верности. Думал обо всем этом, ощущая за спиной у себя крепость. Да, неприступную крепость семьи, и оттого как-то сравнительно спокойно переносил эту долголетнюю пытку однообразием.

Он споткнулся о кусочек арматуры, торчащей миллиметров на пятнадцать из ступеньки, остановился, присел на корточки и потрогал рукой. За эти годы он спотыкался об эту железку множество раз. Она блестела, ее отполировали тысячи ног. Он вымученно улыбнулся. Ее, конечно, можно было давно срезать автогеном. Но почему-то не срезали. Этот кусочек металла тоже примета их жизни в этом большом доме, жизни трудной, непрерывно текущей, потому что непрерывно должна уходить по шинопроводу в систему электроэнергия. Иначе пока не получается. Ему даже порою казалось, что по проводам постепенно, изо дня в день, уходит к людям — именно к ним, а куда же еще? — его и сотен его товарищей живая плоть и кровь, тепло и страсть души. В конце концов — жизнь… Что ж, это не так уж и бессмысленно. Бывает и хуже…

«Энергия, — он остановился на лестничном переходе и прислушался. — Гудит!.. Ровно гудит!..»

Этот мощный гул турбин и возбуждал его, и успокаивал. Иными словами, создавал именно тот необходимый тонус душевного напряженного спокойствия, без которого он терялся или даже впадал в панику.

В санпропускнике стоял специфический смешанный запах ношеного белья и химически едкий старого, потемневшего пластиката, которым был выстлан пол. Метелев постоял, прислушался. Здесь шум станции глуше. Но общий фон ровный, спокойный. Где-то в глубине души шевельнулась забота.

«Пора бы позвонить Крончеву… Как там на градирне?..»

Он отлично знал, каким обманчивым и нестойким бывает кажущийся настрой режима на атомной энергетической установке. Невольно представил худший вариант, если Крончев не сумеет прочистить сетки на входе в подводящие каналы. Метелев внутренне подобрался, быстро подошел к своему шкафчику, снял замочное кольцо, металлическая дверца, звонко отворилась. Он разделся. Надел белое исподнее белье, пахнущее не только застарелым своим, но и чужим запахом, заполнившим помещение (белье меняли раз в две недели). Достал из стоявшего в углу мешка чистые, хотя и рваные разноцветные носки, красный и зеленый, пахнущие синтетическими моющими средствами, надел. Облачился в белый лавсановый комбинезон, потрескивающий при надевании голубыми искорками, прошел в носках до выхода в коридор грязной зоны, вынул из ножного шкафчика свои бутсы и бросил их по ту сторону разделительной скамейки на условно грязный пол. Сел, перекинул ноги в грязную сторону и сунул их в холодные жесткие бутсы. Сколько он помнил себя, всякий раз, надевая эти ботинки, в которых ходил по загрязненным радиоактивностью боксам, он испытывал холодноватую брезгливость. Встал и, немного напрягая ноги, чтобы не поскользнуться, по влажному, недавно протертому контактом Петрова, пластикатовому полу прошел на щит дозиметрии.

Дежурный дозиметрист Яриза сидел за рабочим столом и, неудобно положив голову щекой на оперативный журнал, с мученическим выражением на лице спал. Крупный губастый рот его со стороны щеки, лежащей на столе, деформированно раскрылся, маленькая лужица слюны натекла на текст записи. Чернила в этом месте расплылись…

Метелев по опыту знал, что в ночную вахту засыпают внезапно и крепко и так же внезапно просыпаются. Лицо Яризы успело разрумяниться то ли ото сна, то ли от того, что неудобно лежало. Красные, несколько отекшие веки были спаяны намертво. Спящий человек вызывает какое-то странное уважение, что ли. Метелев стоял не двигаясь и ловил себя на том, что боится разбудить подчиненного. Внимательно, не двигаясь с места и не создавая шума, огляделся. Правой стороной тела ощутил холод. Сильно повернувшись вправо, увидел, что за щитом приоткрыта створка окна. Из ночи в свет и тепло помещения щитовой стремительно влетали и тут же исчезали куда-то снежинки. Метелев решил, что надо идти и закрыть окно и что Яриза открыл его, чтобы холод мешал спать. Обернулся в исходное положение и к удивлению своему увидел, что Яриза как ни в чем не бывало сидит и что-то сосредоточенно записывает в оперативный журнал. Метелев даже заглянул ему через руку, желая убедиться, есть ли там размазанное пятно от слюны…

— Ну и жизнь, Иванович! — пробасил Яриза, будто ничего не произошло. — Не жизнь, а… — он закончил фразу ругательством, встал, подошел к панели и штекером прошелся по клеммам. — Аэрозольная активность по боксам, так сказать, в пределах, Иванович… Вот только в конденсатном по газу две нормы… Отчего бы, а?

Метелев подумал, что снова, видать, рванула гремучка в выхлопной трубе после эжекторов турбины и выбила взрывные клапаны, но говорить не стал. Решил проверить сам. Взял у Яризы штекер и сунул в гнездо. Стрелка миллиамперметра показала две нормы…

Яриза, сунув руки в карманы белого лавсанового костюма, сгорбившись от бессонной зябкости, медленно прошелся вдоль помещения щитовой. Это был огромный увалень, в движениях и речи медлительный и основательный.

— Окно закрой, — сказал Метелев суховато. — Еще коротнет на шинах…

Яриза молча прошел и закрыл окно.

— Вот удивляюсь я, Иванович, как может человек терпеть долгие годы эту сменную жизнь? Вот вздремнул я сейчас и увидел во сне хутор на Херсонщине и бахчу… А кругом кавуны от такэсеньки… Против естества это, скажу я тебе, не спать по ночам… Даже за-ради этого атома, будь он неладен…

— Вахта везде есть, — сказал Метелев. — На тепловых, на гидростанциях… И мало еще где… В больницах, например…

— Оно, конечно, так, но к этому человек никогда не привыкнет.

Яризе явно было неудобно за свой сон, и что его застали, и тем более что начальник ни слова об этом. И он замолчал, поняв, что стучаться к Виталию Ивановичу сейчас бесполезно.

А Метелев и впрямь испытывал то необъяснимое, упрямое чувство неприятия, скорее всего оттого, что Яриза схитрил, и потому теперь он, Метелев, никак не мог перейти с ним на дружеский тон. И еще это: о многом… Обо всем на свете за долгие годы говорено множество раз… И эта притертость, и доскональное знание друг друга, и официальность тона на грани компанейской фамильярности… Все, все…

Так же сухо — попросил, не называя имени-отчества:

— Дай, пожалуйста, свой ПМР (переносной малогабаритный радиометр), надо промерить некоторые места по тракту основного контура.

Взял протянутый Яризой прибор, переключил туда-сюда диапазоны, проверил нуль и добавил:

— И вот что… Возьми пробу газа из конденсатного бокса, проверь показания… Да… Забыл. Сколько за прошлые сутки в трубу выбросили?

— Пятьсот кюри… А пробу еще в той смене брали…

— Возьми, возьми… — почти приказал Метелев, уже покидая помещение щита дозиметрии.

— Буде сделано, — угрюмо сказал Яриза вдогонку начальнику смены.

Оставшись один, весь как-то неуклюже нахохлился, прошел вдоль щитов с приборами, на ходу словно пытаясь освободиться от владевшей им неловкости. Потом вдруг встряхнулся, ощутив себя свободнее, по-хозяйски осмотрел вверенный ему щит дозиметрии. Все-то он здесь знает до тонкостей и потому чувствует себя уверенней и значимее.

Но все же на его лице и в глазах было смущение, тем более обидное и неприятное, что он теперь один и не мог ни перед кем оправдаться.

Желание освободиться от неловкости вызвало компенсирующие воспоминания.

…Родная деревня… Застолье в батькином доме… Атомщик Яриза приехал… Односельчане… Уважительные возгласы… Петро Михайлович!.. Петро Михайлович!.. А як же цей атом горыть?.. А як же вин, ядри его!..

Яриза вспоминающе рассмеялся, вынул из кармана осколок зеркала, смотрясь в него, сильным круговым движением ладони растер лицо и окончательно снял с него остатки неловкости. Потом и вовсе ощутил успокоение духа, взял «камеру Туркина», решив, не откладывая, отобрать пробу газа…

Метелев тем временем шел по коридору и уже думал, что зря он так обошелся с дозиком. Спать и впрямь охота. И ощутил вдруг, как навалилась ватность, холодок иголочками пробежал меж лопаток вниз, он судорожно напрягся и громко зевнул.

— У, ч-черт! Проклятая, соблазняет…

В тупике коридора, в комнате, выгороженной для дежурных по реакторному блоку, старший слесарь основного контура Игошин принимал экзамен по технике безопасности у машиниста питательных насосов реактора Гриднева.

Игошин, стройный, сухощавый, с маленьким птичьим лицом, встал и начал докладывать. Метелев слушал, думая, сколь точен и аккуратен этот парень, в недавнем прошлом, по службе во флоте, старшина турбинного отсека атомной подводной лодки. Если уж Игошин прошел по тракту основного контура и боксам, то после него можно не ходить, он не упустит самой маломальской мелочи. Все тщательно опишет и, если сможет, устранит своими силами. Веки у Игошина воспалены, черные большие, чуть выпуклые глаза блестят, щеки запали, подбородок скошен, большой широкий лоб на этом, как казалось Метелеву, очень экономно собранном лице господствующе преобладал.

— Ладно, Виктор, хорошо… — остановил его Метелев. — Давно с обхода?

— С полчаса, — ответил Игошин и, заглянув в оперативный журнал, поправился: — Сорок две минуты назад… — и улыбнулся, не обнажая зубов.

— Ну добре. Я тоже пройдусь, — сказал Метелев и, подойдя к ТИССу (прибор для замера бетта-активности), замерил активность на бутсах. Стрелка лениво поползла вправо. По три тысячи распадов на каждой подошве… Он снял датчик и померил сверху — фон…

— Мне с вами? — спросил Игошин.

— Не надо, — ответил Метелев и пошел к выходу.

Но тут Гриднев тронул его за рукав:

— Разрешите, та сазать, Виталь Иванович…

Метелев оглянулся. Гриднев стоял, сунув руки в карманы замусоленного белого комбинезона, отдаленно похожий на Буратино — такой же хохолок на макушке, такой же упрямо вздернутый, чуть покороче, правда, нос, очень выразительные горящие бусинки глаз. Весь малюсенький, настороженный какой-то. По причине малого роста голова всегда задрана вверх и немного задорно наклонена вправо.

— Та сазать, вопрос накопился… Таво… Кумекаю насчет одного здеся… Перспектива, значит… Ответ не дают… Они вот смеются… — кивнул он в сторону Игошина.

Игошин улыбается и отходит в сторону.

— Ну что у тебя?

— Я, значит, машинист питательного узла… Ну пусть… Значит, та сазать… Выучил я здеся все… Скучаю…

— Но ты же на машиниста турбины готовишься.

— Ну да… Оно конечно, готовлюсь… Буду… А куда ей деться?.. Буду… А потом? А?.. — Гриднев еще сильнее нагнул голову к плечу. Бусинки глаз выражали не то чтобы смятение, но озабоченность — это точно. И к тому же несколько поблекли.

— А потом? — Метелев смотрел на него, и ему становилось весело. — Ты сколько классов закончил?

— Шесть и седьмой коридор… Интерес пропал…

Видно было, что вопрос об образовании несколько смутил машиниста.

— А ты учись, — сказал Метелев. — Вот тебе и перспектива.

— Учусь. Экстерном прямо в десятый. Сидю на уроках… С алгеброй туговато… А так, что ж — можно впольне… Но все же долго это… — И оживился. — Вот у мене вопрос. А можно апосля турбины сигануть враз к вам на пульт? А?.. И управлять за всю АЭС?..

Игошин смущенно рассмеялся:

— Хватил, Толя!

Метелев тоже рассмеялся и сказал, что подумает. Гриднев немного сник, но все же сказал, что «впольне могет это дело изучить, пусть допустют только…».

Спускаясь вниз, Метелев, по инерции еще ощущая веселость после разговора с Гридневым, думал:

«А что? Вполне даже может быть, что старина Анатолий Петрович прав. Поднять надежность оборудования, станции в целом — и добро пожаловать! Атомщик Гриднев с восьмиклассным образованием — в управленцы, за пульт атомного гиганта! А что! Вполне! Восемь классов и четко отработанные навыки. Ничего страшного! Еще как будут работать! Зато сколько гордости, каков запас до «кризиса», потенциал доверия… А голове инженера впо-олне можно дело и посложнее поручить. Среднему образованию — динамику отлаженного процесса, высшему — динамику неизвестности!.. Вот тогда будет дело!..»

Он невольно вспомнил аккуратность и дотошность Гриднева в деле, удивляющую порой оперативность при отличном качестве исполнения и… этот живой, пытливый блеск глаз…

«Молодчина, Анатолий Петрович! Так держать!..»

4

Он подошел к боксу сепараторов, откинул два барашка и с силой потянул на себя многотонную чугунную дверь, которая служила биологической защитой. Оглушило грохотом несущегося по трубопроводам пара. Здесь же находились главные дроссельные клапаны атомного реактора, на которых срабатывался перепад в тридцать атмосфер, что и создавало основной тон шума, напоминающего грохот реактивных двигателей.

«Ну и ревет!» — подумал Метелев, поморщившись, как делал всякий раз, когда посещал этот бокс.

Он врубил подряд три выключателя, но загорелась всего лишь одна двухсотваттная лампочка.

«Сгорели… — мелькнуло у него. — Немудрено в этом пекле…»

Метелев прошел метровый порог и ступил ка металлическую рифленую площадку, от которой круто вверх через сплетения трубопроводов и оборудования уходила сварная металлическая лестница. Все тело его сразу охватило сухим жаром. Одежды не чувствовалось, словно его сразу раздели догола и он попал в сухую парилку. Пытался вспомнить, сколько же показывало на лагометре (регистрирующий прибор) по сепараторному боксу. Кажется, восемьдесят градусов…

Сухой горячий воздух переносится легче, чем, например, такой же температуры пар. По телу начали скатываться струйки пота, дыхание стало затрудненным. На выдохе горячило губы и ноздри. Метелев прислушивался, пытаясь уловить, не накладывается ли на грохочущий водопад звуков посторонний шум, например, свища или какой-либо только начинающейся течи. Однако ничего нового на привычном шумовом фоне уловить не смог. Не сходя с места, внимательно осмотрел трубопроводы, находящиеся в поле зрения. Пахло сложным горячим запахом ржавчины, изоляции, эпоксидной краски, которой были выкрашены металлическая облицовка потолка, стены бокса, и какой-то еще менее горячей влажноватой духотой откуда-то глубоко снизу, из минусовых отметок бокса, где скапливалась радиоактивная вода в трапах и приямках. Лампочка горела где-то между трубопроводами, создавая красноватый световой фон, и темные на этом фоне трубы и объемистые корпуса сепараторов, похожие на огромные бочки, и ревущий, несущийся к турбине трехсотградусный пар — все это отдавало сверхъестественностью и жутковатинкой. Метелев поймал себя на том, что им владеет страстное желание скорее уйти отсюда. Он посмотрел на часы. Три часа тридцать минут ночи…

«Надо сказать Буркину, чтобы сменил лампы…» — подумал он.

Одна была где-то внизу, вторая на верхнем ярусе бокса у выхода в реакторный зал. Он подошел к краю площадки и приставил ПМР вплотную к корпусу сепаратора. Руке передалось легкое дрожание, сообщаемое оборудованию рабочей средой.

«Триста пятьдесят миллирентген в час при норме пятьдесят… Пора отмывать…» Он подумал, что находится здесь уже минут десять и зря хватает «палки». (Так эксплуатационники называют суточную дозу по гамма-облучению.)

И все же надо промерить активность по тракту. Он обязан знать, куда посылает людей.

Держа ПМР в левой руке, с трудом сохраняя равновесие и хватаясь правой рукой за горячую трубу-перило, переступая через две перекладины, взобрался на второй ярус.

«Ух! Горячо!» — отметил Метелев, подумав, что может хватить тепловой удар и тогда загремит вниз — и крышка.

Вспомнил, как когда-то, у дроссельных клапанов, после их заедания и внезапного открытия, они со слесарем Долговым сидели вон там, на ярус выше. Горяченько было! Много горячее, чем теперь… Долгов вдруг стал валиться на бок, и Метелев с трудом выволок его в реакторный зал…

«Неосмотрительно, старина…» — с беспокойством подумал он о себе и взобрался наконец на площадку сепараторов высокого давления. Вплотную приткнул ПМР — четыреста пятьдесят миллирентген в час.

«Та-ак!..» Тело горело. Выдыхаемый воздух уже не горячил, но обжигал губы. Он про себя отметил, что дальше двигаться рискованно, и с облегчением отдал сам себе команду: «Вниз!»

Вдруг большая холодная капля упала ему на щеку. Он глянул вверх. Там, в полутьме, едва поблескивая сконденсировавшейся влагой, виднелся змеевик регистра охлаждения воздуха в боксе.

«Водичка идет, раз потный… — подумал Метелев. — Но все равно что мертвому припарка. Надо налаживать активный воздухообмен. Только как?..»

Он еще не знал, как это сделать, потому что проектная схема не позволяла создавать в боксе разрежение более ста пятидесяти миллиметров водяного столба, которого было явно недостаточно.

Совсем уже избавившись от чувства близкой опасности, он, прогремев бутсами о рифленку, ступил на площадку, что была на одной отметке с входной дверью в бокс. Понизу протянуло сквознячком, и он ногами ощутил прохладу. Еще раз, будто внутренне включив слуховой аппарат, прослушал характер шума.

«Шум хороший… Здоровый шум полной мощности…»

Он выскочил в коридор словно из парилки в холодный предбанник. С трудом стронул с места и закрыл защитную дверь. Завернул барашки. Все тело казалось необычайно легким. Он двинулся вниз, на нулевую отметку. По дороге заглянул в каморку аппаратчика спецхимводоочистки. Там горел свет. Никого не было. Оперативный журнал раскрыт. Аккуратным почерком сделана запись о приеме смены и работе оборудования. Метелев перелистнул несколько страниц назад, прочел, расписался на полях.

Послышался шум тяжело ступающих по ступеням ног. Вскоре вошел аппаратчик Семенов. Лицо бледно-розовое, глаза прозрачно-голубые с прищуром, ничего не выражающие. Метелева вначале поражало это, но потом, когда он узнал, что Семенов в прошлом милиционер железнодорожной милиции, понял, что это профессиональное.

Весь в испарине, широко открыв рот, аппаратчик часто дышал. Взгляд был какой-то потусторонний. Затем он сделал несколько глубоких вдохов и сказал глуховато:

— Дыхания не хватает… Воздуха…

— Что такое?! — встревожился Метелев и подошел вплотную к Семенову.

Тот влажной вяловатой рукой взял его руку и приложил к своей груди. Метелев ощутил странно-непривычное тепло чужого тела и почувствовал тупые, очень редкие толчки в ладонь сердца Семенова.

— Брадикардия… — сказал тот тихо и сел. — Веришь, нет, Виталий Иванович? Грипп на ногах перенес — и осложнение на сердце… — он снова судорожно и глубоко вздохнул. — Сам виноват… Теперь вот бициллин колют… — Заметив встревоженное лицо Метелева, сказал: — Ничего… Сейчас пройдет… Решил подняться на пять маршей пехом… По старой привычке… А оно у меня теперь не любит перегруза…

Глаза его все еще ничего не выражали. Он то отводил их в сторону, то снова глядел на Метелева, и тот не замечал в них ни страдания, ни страха.

— Как дела? — спросил Метелев мягко.

Лицо Семенова приняло озабоченное выражение.

— Сто шестьдесят восьмой клапан, — сделал несколько глубоких вдохов. — Продувка реактора… Усилилась течь по разъему… Ы-ы-х… Пытался подтянуть гайки — ни черта не вышло… Ы-ы-х… — он улыбнулся. В глазах слегка вздрогнули тени. — Измазался вот по уши. Тысяч сто пятьдесят, наверное… — он встал и подошел к ТИСу. — Ну вот, двести пятьдесят тысяч по бетта… — он снова улыбнулся. В глазах появилось смущение.

— Иди мыться, — сказал ему Метелев. — Переоденься из аварийного запаса… Зря трогал клапан-то… — И с раздражением подумал об этой, почти постоянной, течи на линии продувки реактора.

Семенов взял ключи и сел на стул. Глубоко вздохнул, но вдох был спокойней прежнего.

— Надоела эта течь, Виталий Иванович… Хотел как лучше…

Метелев вынул из нагрудного кармана Семенова дозиметр с оптической шкалой и посмотрел на свет.

— Шестьдесят миллирентген, — сказал он задумчиво. — Три палки схватил, дружище… Не одобряю…

Семенов махнул рукой.

— Сколько энтих палок уже нахватано, Иванович… Не пересчитать… — он улыбнулся и уже спокойно вздохнул.

— Полегчало? — спросил Метелев.

— Да… Видишь, Виталий Иванович… Месяц прошел, как сердце у меня спортилось… В душе ношу изумление такое… Веришь, нет?

Метелев ощутил неловкость от неожиданного прилива откровенности аппаратчика. Увидел, что веки у Семенова стали красными, а светло-голубые глаза потемнели до синевы.

— Жена изменилась ко мне… Раньше Наталку из детского сада волок на плечах четыре квартала — хоть бы хны… А теперя, видишь, чихаю. Себя еле донес… А она… Даже и не скажешь сразу в чем… Вот… Будто смотрит со стороны на меня. Как на чужого… А?.. Аж диковинка какая-то в душе от такого взгляда. Будто я мертвец не мертвец… А? Чудно как-то… Иной раз так злоба подкатит, аж душно станет. Ах, ты думаю, лапушка моя, уже примеряешься — скоро ли копыта откину? На-кось! — Семенов ткнул кукишем себе меж колен. Глаза побелели, вспыхнули яростью. Но тут же устало потухли. — Обидно, — добавил он и как-то весь сник.

— Зря ты, Анатолий, — сказал Метелев. — Это у нее удивление и, может, боль за тебя — был один и стал вдруг другой, а врать она, видать, не может у тебя…

— Может, оно и так… — задумчиво сказал Семенов, и в глазах его дернулась шторка теплоты. Он деланно бодро встал. — Ну, я пойду помоюсь, Виталий Иванович.

Метелев поглядел ему вслед. Семенов шел шаркающей походкой, удаляясь по коридору. Плечи обвисли, и во всем его облике видны были вялость и нездоровье. И какая-то задумчивость над своим, нежданно упавшим на него новым качеством.

Метелев присел на стул и, поставив ПМР на пол, подумал, что зря он затеял этот замер, что давно он весь этот тракт облазил и наизусть помнит гамма-фон на каждом участке тракта основного контура, но тут же улыбнулся и подумал, что хитрит, и что видит себя насквозь, и что сегодняшний обход, как давно уже и все предыдущие, нужен ему не только для того, чтобы исполнить служебный долг и найти еще какую-нибудь неисправность, но и для того, чтобы просто бежать от самого себя, от этого «некуда деться», чтобы не сорваться на злобу, а хуже того — на истерику, не «ободрать» ни с того ни с сего Саню Афонина или Валерку Сечкина, чтобы не опуститься до низости послать все ко всем чертям, когда при всем при том он ясно понимает, как вся их и его работа в общем-то нужна людям. Он сильно, с подвывом, зевнул. Мутная, дурманящая волна сна наплыла на него, медленная истома расслабления проползла по спине, и он, распластав левую руку на столешнице, свалил на нее голову и на мгновение забылся.

Он вздрогнул и очнулся оттого, что ему вдруг показалось, будто шумовой фон электростанции стал значительно тише, что могло означать останов, аварию или брак в работе. Он вскочил со стула, прислушался. Ну конечно же он ошибся. Это дремота, навалившаяся внезапно, как бы притупила его предельно обостренное внимание. Отсюда и иллюзия затухания… А вот теперь будто медленно вату из ушей извлекали, и вместе с постепенным пробуждением всего Метелева заполнил желанный, да, именно желанный, рев и гул полной мощности. Он повеселел. В теле ощутил необычайную легкость, будто проспал не мгновение, а сутки, и, бодро насвистывая мотив из кинофильма «Белое солнце пустыни», направился на нулевую отметку…

5

Огромное, высотой с семиэтажный дом, облицованное металлом, помещение трубопроводов основного контура встретило его сухим, горячим теплом и приглушенным гулом несущихся в трубах рабочих сред — радиоактивного пара и перегретой воды. Он потянул носом воздух, словно принюхиваясь. Пахло теплой едкой пылью, плотно осевшей на крашенной разноцветной эпоксидной краской скорлупе изоляции трубопроводов, металлоконструкциях, площадках, лестницах, на полу и стенах.

Он вдруг подумал, что на улице метет. Снег, холод. В связи с этим ощутил беспокойство, вспомнив о Крончеве, который ушел на градирню в начале смены и молчит.

«Молчит, значит, у него хорошо… — подумал Метелев. — К тому же у Афонина все в норме…»

С раздражением отметил, что явно пытается себя успокоить. По многолетнему опыту знал, как неожиданно все начинается. А дальше только секунды. Все рушится как лавина… Беспокойство стойко проклюнулось. Он почувствовал свежесть, собранность и нетерпение. Стремительно вошел в радиоактивный бокс, взбежал по давно знакомым ступенькам извилистой железной лестницы на двадцать пятую отметку, ощущая на подошвах хруст старых комков штукатурки и равномерное потрескивание песчинок давней пыли. Он поднимался быстро, не ощущая усталости и одышки, а, напротив, чувствуя прилив сил, вызванный вдруг нахлынувшей обеспокоенностью.

«Почему молчит Крончев?..» — мелькнуло у него.

Быстро подойдя к паропроводам, выходившим через трубные проходки из шахты реактора, Метелев вплотную приставил радиометр к трубе. Пятьсот миллирентген в час…

«Все так…» — вяло, каким-то вторым планом подумал он и ринулся вниз, обдирая кожу ладоней о сварочный грат, прикипевший к перилам еще во времена монтажа.

Охваченный все тем же смутным беспокойством, он заглянул в пресловутое помещение контрольно-измерительных приборов, где от трапа в углу светило семьсот миллирентген в час. Решил проверить, не возросла ли активность. Откинул носком ботинка лист свинца и почти вплотную присунул ПМР — восемьсот миллирентген в час…

«Потихоньку растет…» — подумал он и накинул свинец на прежнее место.

Последний месяц все смены ломают голову над этим трапом и не возьмут в толк, откуда набирается грязь. Предположения, правда, есть. Во время прошлогоднего разуплотнения тепловыделяющих элементов активной зоны изрядно подпачкали сепараторы высокого давления осколками ядерного топлива. Трап стоит на коллекторе спецканализации, по которому проходят в дренажный бак сбросы сепарированной воды. Вполне возможен вынос продуктов коррозии и их накопление на местном, так сказать, сопротивлении, которым может быть и этот злополучный трап.

Машинально спустившись на отметку минус четыре и восемь, Метелев не заметил, как очутился у телефона рядом с входом в помещение промежуточного контура.

Снял трубку. В капсуле через несколько секунд услышал будто спохватившийся, недостаточно скоординированный с обстановкой голос:

— Афонин слушает!

— Снова дрыхнешь?! — недовольно спросил Метелев, ощущая раздражение.

— Ничуть! — ответил Афонин, окончательно проснувшись. Голос его теперь отдавал металлическим призвоном.

— Как дела?

— Все нормально.

— Уровень в реакторе?

— Как штык!.. Девяносто пять процентов!..

— Давление циркуляционной воды?

— Две атмосферы… — как-то задумчивей вдруг ответил Афонин.

«Всматривается…» — подумал Метелев и спросил:

— Прыжков по давлению нет?

— Как штык, Виталий Иванович!

И все же Метелев не чувствовал успокоения:

— Что на градирне? Крончев звонил?

— Нет.

У Метелева засосало под ложечкой. Стараясь не выказывать волнения, спокойно приказал:

— Срочно разыщи Крончева… Обстановку на градирне немедленно доложи мне. Передай трубку Сечкину… Валера…. — Метелев смягчил голос. — Как Афонин? Все дрыхнет?

— Держу на стремени, Виталий Иванович. Уже два щелбана схлопотал у меня этот сурок.

— Добро, смотри за ним. И сам не зевай.

Метелев положил трубку и в раздумье застыл у телефона. Ощущенье дискомфорта не проходило. Он сознавался себе в том, что допустил промашку, не начав обход с градирни. Но Крончев не звонит, режим «как штык», стало быть, все хорошо, успокаивал он себя. А может быть, так плохо, что Михайле и позвонить некогда?.. Но тут он одернул себя: «Не паникуй!.. Через двадцать минут закончишь обход и будешь на градирне… Объективных данных для беспокойства нет…»

Несколько успокоившись, Метелев вошел в помещение промежуточного контура. Здесь было прохладно. Стены, потолок и пол выкрашены бордовой эпоксидной краской. Звонко гудели три работающих насоса. Два больших и один маленький. Еще два насоса стояли в аварийном резерве. Дробно постукивало в трубных пучках теплообменников. Метелев подумал, что во время ППР (планово-предупредительного ремонта) надо извлечь трубные пучки и получше раскрепить дистанционирующие решетки.

Осмотрел сальники. Протечки в норме. Остановился около малого насоса. Звук его был тоньше и пронзительнее остальных. Метелев потрогал шершавую, отлитую из стали оребренную крышку корпуса и вспомнил, как из-за этого паршивого насосика семь лет назад погибли трое ребят из ремонтного цеха… Всякий раз, когда он заходил в это помещение, воспоминания захватывали его и заставляли переживать вновь ту давнюю аварию. При этом Метелев невольно ставил себя на место погибших и проигрывал ситуацию в воображении…

Тогда крышка насоса была чугунной. В этом все дело…

«Аварийно, в пять раз возрос расход продувки реактора. Вода промежуточного контура перегрелась до ста десяти градусов, и начались мощные гидроудары. Чугунная крышка насоса лопнула, и кипяток веером перекрыл выход из бокса, наполнив помещение горячим паром и окатив ребят с головы до ног. Парни растерялись, через вал кипятка бросились к двери, и их обварило еще раз».

У Метелева закружилась голова. Он стоял рядом с жужжащим насосом, опустив голову, и снова обостренно переживал те смерти, будто погибал тогда сам. Почувствовал, как сжались сосуды, стало знобить, ком тошноты подступил к горлу. Бледность разлилась по его лицу. Ужас безвыходности… Он сейчас переживал его заново, вспоминая лица погибших. Затем встряхнулся, зябко передернул плечами и прошел в противоположный по диагонали угол. Там была еще одна дверь. Легкая, фанерная. Тронул рукой. Дверь была заперта. Он с силой толкнул плечом. Фанера прогнулась и треснула…

«Можно было уйти через эту дверь… — подумал он и стал успокаиваться. — Ребята не знали о ней…»

Стресс обострил обоняние. Метелев вдруг почуял неприятный, раздражающе острый запах мокрой плесневелой половой тряпки. Внимательно осмотрелся. Увидел около стояка ливневой канализации швабру с накинутым на поперечину куском подсыхающей, но еще влажной мешковины. Подошел, тронул мешковину ногой. Запах усилился. Быстро вышел из бокса. Подошел к мановакууметру, проверил разряжение по системам вытяжной спецвентиляции. Норма. Прошел в помещение аварийных плунжерных насосов. Над головой — трубопровод перемычки расхолаживания реактора. На нем висит знак радиоактивности…

«Странно! Перемычка сравнительно новая, — подумал он и приставил ПМР вплотную к трубе. — Триста миллирентген… Конечно, реактор расхолаживаем, не кастрюлю с супом. Об этом забыли. Кто-то засек. Молодцом…»

Он чертыхнулся и быстро двинулся вдоль бокса. В это время с пушечным грохотом врубились четыре аварийных насоса охлаждения СУЗ (системы аварийной защиты). От неожиданности Метелев вздрогнул. Прихватило дыхание. Нервы. Бросился к ближайшему телефону.

— Афонин, — деловито прозвучало в трубке.

— Почему включились насосы? — деланно спокойно спросил Метелев.

— П-подсел… — Афонин почему-то помедлил, — расход… Да, подсел расход воды на охлаждение СУЗ… Видимо, была подсадка напряжения собственных нужд. Отключаю насосы.

Грохот смолк.

— Расход в норме, — сказал Афонин.

— Ладно… — задумчиво ответил Метелев. — Нашел Крончева? Что с градирней?

— Крончева не нашел…. Давление циркводы… — Афонин помолчал, — Ты знаешь, Виталий Иванович, стрелка прыгает… Качок в пол-атмосферы…

Метелеву стало не по себе. Он с минуту молчал. Все ясно: он проморгал уровень в градирне! «Осел»! С его-то опытом! Крончев там, и у него нелады…

Во всем существе все еще молчавшего Метелева появилась мельтешащая убыстренность. Сами собой моделировались в сознании возможные последствия.

«Обезвоживание теплообменного оборудования электростанции, его разрушение, невозможность расхолодить реактор… Расплавление активной зоны как предельная авария…»

— Та-ак… — сказал он, весь холодея.

«Спокойно, спокойно!..» — требовал внутренний голос.

— Саня… — вдруг сказал он спокойно и мягко, сам себе удивляясь. — Прикажи Игошину срочно открыть воздушники на циркуляционной и технической воде в машинном зале. Со всех «дыр» сдувайте воздух. Я побежал на градирню.

Метелев глянул на часы — четыре утра.

— Стой! — крикнул он Афонину. — Соедини меня с диспетчером энергосистемы.

В трубке щелкнуло, и послышался утомленный голос диспетчера:

— Дудолин у телефона!

— Здравствуйте! Начальник смены АЭС «Волга» Метелев. В ближайшие полчаса, возможно, остановлю электростанцию…

— Весьма нежелательно! — послышалось на том конце провода. Голос диспетчера окреп. — Ваша АЭС работает в базовом режиме. Завалится частота, и может рассыпаться кольцо системы. Останов электростанции крайне нежелателен. А что случилось?

— Угроза потери охлаждения конденсаторов турбин и всего теплообменного оборудования.

— Та-ак… — послышалось в трубке. И уже решительно: — Останов АЭС не разрешаю! Держитесь до крайности… — диспетчер отключился.

— Слышал? — спросил Метелев Афонина.

— Слышал…

— Действовать по инструкции, — уточнил Метелев. — Предельное внимание… Сдувайте воздух… При усилении гидроударов ступенями снижайте мощность реактора вплоть до отключения турбины.

— А как же диспетчер? — неуверенно спросил Афонин.

— Мой приказ понял?!

— Понял.

— Действуйте! Я скоро вернусь…

Метелев подбежал к грузовому лифту, нажал вызывную кнопку.

«Ч-черт! Лифт обесточен!.. Кажется, вывели в ремонт…»

Перескакивая через три ступени, он бросился вверх с отметки минус четыре и восемь на плюс двадцать. Необыкновенная легкость и собранность. Перед глазами мелькают обшитые почерневшим пластикатом ступени лестничных маршей. Где-то около нулевой отметки споткнулся и больно ударился левой коленкой о ребро ступеньки. Дыхание стало надсадным. На завершении вдоха болела грудь. Вихрем пронесся по коридору. Не переодеваясь, влетел в санпропускник. Трясущейся рукой открыл замок в кладовую теплой одежды. Схватил ватник и ушанку, пахнущие лежалым запахом склада. Запоздало снял ботинки. С каким-то странным изяществом, брезгливо зажав большим и указательным пальцами «грязные» бутсы, пробежал по санпропускнику к выходу, телепая по полу несколько съехавшими с ног концами разноцветных носков. Спокойно надел бутсы и вдруг вихрем скатился вниз, к выходу…

6

Влажный сильный ветер с колючим снегом ударил в лицо. У входной двери намело сугроб. Сразу от двери, за углом здания, мела и вихрила метель. До градирни метров пятьдесят. Темно, хоть глаз выколи. На стометровой высоте градирни установлен мощный прожектор, который в спокойное время при прозрачном воздухе хорошо освещал околостанционную территорию. Метелев глянул вверх. Там еле виднелось сквозь толщину вихрящегося снега белое световое пятно. Казалось, метель замотала мощные его лучи и растрепала по ветру.

Проваливаясь в сугробы и высоко вскидывая ноги, словно кошка, идущая по мокрому, он побежал к градирне. Снег набился в ботинки. Обтаял и примочил щиколотки. Ветер обжал лавсановые брюки. Ногам стало холодно. Метелев бежал, то застревая в сугробах, то неожиданно оказываясь на лысой, обдуваемой ветром заледенелой полосе и по инерции в темноте так же высоко и смешно, будто в сугробе, поднимая ноги и гулко ступая бутсами по ледяному насту.

Воздух был вкусный и даже какой-то сладкий после напоенного неестественными запахами воздуха боксов. Он бежал и думал, как хорошо, что существует еще этот большой, наполненный свежестью мир, вконец еще не загрязненный деятельностью людей.

Подбегая к градирне, он увидел красноватый свет лампы-переноски, и до него донеслись сквозь вой метели глухие удары.

«Крончев старается…» — почему-то весело, но с оттенком тревоги подумал Метелев.

Подбежал, схватил переноску, перекинутую через крюк тали. Поднес к лицу Крончева.

— Что случилось?! — почти простонал Метелев на конце выдоха. Глянул — в руках Крончева мощный колун, крашенный красной краской.

«С пожарного щита…» — мелькнуло у Метелева.

Лицо у Михайлы красное, распаренное. Метелев приблизил свое лицо почти вплотную к лицу Крончева, держа переноску так, что их лица были освещены ее светом снизу. Глаза Крончева не просматривались вглубь, взгляд их был какой-то тупой, отталкивающийся.

— Чаша переполнилась, — сказал он с тревожной хрипотцой. — Сетку перекосило… Расклинилась… Мать ее… Вона… — он кивнул на колун. — Выровняю…

— Почему не звонил?! — крикнул Метелев, и у него мелькнуло при этом, что лицо у сантехника теперь не такое дряблое, как там, на паровом вводе.

Не дожидаясь ответа, бросился к чаше градирни, волоча за софой переноску. Чаша была переполнена. Вода кое-где переливалась через край. Он метнулся назад, ощущая слабость в коленках. Ему показалось даже, что он взвыл по-собачьи от тоски и обиды. Посветил до и после защитной сетки. Вода легким водопадом переливалась через верх.

«Сетка забита… Сетка забита…» — повторял он отупело шепотом. Будто издалека услышал хрипловатый голос Крончева:

— Краска с шифера пооблетела… Погода вона сбесилась… С вечера мороз, а теперя помягчело…

Метелева лихорадило. Уровень в канале после сороудерживающей сетки был глубоко внизу. Перепад уровней около двух метров. Вода из чаши градирни почти не поступает. Еще каких-нибудь двадцать — тридцать минут — и сорвут циркуляционные насосы.

Если Саня Афонин и Валерка Сечкин прозевают момент отключения станции, начнется массовое разрушение теплообменного оборудования. Катастрофа… На какое-то мгновение Метелев почувствовал, что ситуация обезволила, парализовала его и он вот-вот упадет в истерике. Он держал перед собою лампу-переноску и где-то боковым зрением видел, как туго натянута цепь тали.

— Застряла? — вдруг спокойно спросил он, будто не было всего сказанного Крончевым, и издалека услышал свой деревянный, лишенный тональностей голос.

— Примерзла, Виталий Иванович… Не идет, падла… Вот-вот цепь лопнет…

Метелев выхватил у Крончева колун и отдал переноску:

— Свети!

Обстучал верх рамы решетки, пытаясь почувствовать, есть ли где слабина. Слабины не было. Рама, похоже, сидела мертво. Метелев вдруг успокоился. Он понял, что будет делать при крайности. Он бросил колун и схватился за цепь тали:

— А ну-ка, Миша, взяли!

Крончев подскочил, и Метелев почувствовал, как его сильная корявая ладонь легла поверх его правой руки и тут же сильно потянула вниз, больно придавив ему пальцы. Метелев, сморщившись, включился с запозданием:

— И-эх! И-эх!

Решетка чуть подалась. Цепь сухо и напряженно скрипела. В голове у Метелева будто стучал маятник. Он явственно слышал его и почти физически ощущал время. Мелькнуло: «Как часовой механизм в мине замедленного действия…»

— И-эх! Е-еще-х! — кричал он надрывно. Дыхание сбилось. Он взмок. — И-эх!..

Цепь поскрипывала все напряженнее. Решетка не двигалась. Метелев вновь ощутил внутренний панический подвыв. Стремглав бросился к колуну и, не владея собою, заорал, перекрикивая метель:

— Рубить! Руби-ить сетку! Живо!

И метнулся с колуном к проему подводящего канала. В спешке, сначала неприцельно, с силой опустил колун в воду. Брызгами обдало ноги. Лавсан тут же промок. Колун пробил сетку в середине сверху, застрял. В горячечном раздражении с трудом выдернул. Стал бить расчетливее. Брызги летели так же сильно. Икры обхватил ледяной холод. Подскочил Крончев с пешней, которой отбивали лед, намерзающий зимой на створках градирни. Дело пошло быстрее, и брызг меньше. Пешней обрубили сетку вдоль верхней стороны рамы и на полметра вниз с каждого бока. Толкнули пешней в середину — мощный поток воды устремился в канал. Свет переноски упал на поток у самого прорана, и стало видно, как вода в самом начале профилируется рванинами сетки, затем выравнивается в монолитный сплошной вал и с низким волноватым гулом сливается с потоком воды в канале. Метелев и Крончев стояли несколько мгновений как завороженные.

— Ну, теперя попрет… — успокоенно сказал сантехник.

— С грязью и лохмотьями краски… — заметил Метелев.

Они переглянулись и без дальнейших слов, поняв друг друга, побежали к стенке арматурной будки, к которой были прислонены две запасные защитные решетки. Принесли и вставили решетку в запасной паз.

— Возьми ее на таль и не давай примерзать, — сказал глухо Метелев, стараясь сдерживать дыхание и не показывать не спавшее еще волнение. — Расхаживай ее, мамочку… И стоять до конца смены… — он глянул на часы. Четыре сорок утра. — Я побежал на пульт управления. Там сейчас туго… Вода в канале на исходе…

Метелев прислушался было, пытаясь уловить сквозь завывание пурги шум горящего огнями огромного энергоблока, но тщетно.

— Не боись, Виталий Иванович… Теперя все, — голос Крончева излучал верность и признательность.

Метелев побежал к энергоблоку. Замерзшие штанины промокшего лавсанового комбинезона с жестяным звуком скрежетали друг о дружку. Он вбежал в здание с плохо скрываемым чувством подъема и где-то даже проклюнувшейся радости.

«Победа, факт!.. Уже который раз… Держись, Афоня! Твой звездный час, Валерка!..»

Он прыгал через ступени, мокрый, в ватнике и ушанке. Взлетел на пятый этаж. Гулко шлепая одеревеневшими ногами, пронесся по стометровому коридору и вбежал в помещение пульта управления.

Позы Валерки Сечкина и Сани Афонина выражали предельное напряжение и были достойны скульптуры. Красные лица крайне встревожены. Валерка давил кнопку КОК (комплексное опускание кассет СУЗ) и одновременно прикрывал дроссельные клапаны, поддерживая давление в реакторе. Афонин дожимал регулятор скорости турбины, снижая электрическую нагрузку.

«Еще не КОКнулись… Держатся, черти!.. Пятнадцать мегаватт активной мощности… — Метелев внутренне поаплодировал. — Молодцы мальчики!»

Режим на всех самописцах валился вниз. Давление на напоре циркнасосов прыгало в пределах полутора-двух атмосфер. Надрывался телефон диспетчера энергосистемы.

«Еще ничего… Можно жить…» — мелькнуло у Метелева. Он взял трубку.

— Что случилось?! — кричал диспетчер. — Почему валится мощность?!

— Я останавливаю станцию, — усилием воли сдерживая клокочущее в груди волнение, сказал Метелев.

— Почему без предупреждения?!

— Авария, диспетчер! Позвоню позже! — жестко отрубил Метелев и бросил трубку.

На пульте управления атомной электростанции царила та напряженнейшая атмосфера балансирования на волосок от катастрофы, которая насыщает ощущением полноты жизни каждого участника на долгие дни и недели.

— Дави, дави, Саня! — кричал Метелев. — До холостого хода! Надо удержаться! Скоро будет вода. Будет вода, парни! Так… Отключились от системы…

Произошла перехлопка контакторов системы обеспечения собственных нужд электростанции. Подсело на мгновение и вновь восстановилось напряжение. Зуммер от Буркина. Метелев схватил трубку, краем глаза отметив, что вакуум в конденсаторе турбины шестьдесят процентов. Стало быть, вода еще есть! Услышал в капсуле, что на щите электриков Шумновато, долбают контакторы… По-военному четко, с легкой хрипотцой в голосе Буркин докладывал:

— Виталий Иванович! Произошла перехлопка энергоснабжения собственных нужд на резервный трансформатор!

— Как дела? — спросил Метелев.

— По электрике пока норма, Виталий Иванович… А что происходит?

— Авария! Будь на товсь! — сказал Метелев и бросил трубку.

Зуммер от Семенова:

— Отключил выпарку. Техвода на нуле…

— Оборудование цело?

— Полный порядок!

«Молодец милиционер!» — мысленно похвалил Метелев и добавил:

— Организуй контроль жесткости теплоносителя в реакторе. Будет тридцать микрограмм — звони, бросим аварийную защиту…

— Есть!

«Ах, как хорошо живется в такие минуты!»

— Давление! — заорал Афонин. В глазах радость. — Качки в пол-атмосферы! Есть вода! Ура!..

— Постой, Афоня, не спеши фанфарить… — пробурчал Сечкин. Но где-то в глубине, на фоне его напряженного лица и недовольного голоса, просвечивал спад напряжения.

Давление циркводы все наращивалось, и, когда колебания составили всего две десятых атмосферы, Метелев позвал через громкоговорящую связь:

— Аппаратчик, товарищ Семенов, срочно позвоните на пульт управления!

Семенов отозвался из химлаборатории.

— Жесткость — пятнадцать! — не дожидаясь вопроса, срывающимся голосом выпалил он.

— Отлично! — сказал Метелев и рассмеялся. На том конце провода недоуменно молчали. — Отлично, Анатолий, милый! Быстро! Смотри давление техводы на теплообменники и, если норма, врубай выпарку. Позарез нужна продувка реактора. Будем поднимать мощность…

— Есть! — выкрикнул Семенов и бросил трубку.

Метелев представил, как нездоровый, но все же изо всех сил быстрой походкой поспешил Семенов к выпарной установке, и явственно увидел его усталую удаляющуюся спину…

Через тридцать минут Семенов принял продувку. Еще через двадцать пять минут расход достиг номинала…

Метелев прошелся вдоль щитов. Показания самописцев стабилизировались на режиме холостого хода турбины.

— Поддай парку, Валера! Нужен запас для принятия электрической нагрузки! — возбужденно приказал Метелев и нажал тумблер вызова диспетчера энергосистемы.

Тот ответил упавшим голосом. Метелев бодро отрапортовал:

— Через пятнадцать минут синхронизируюсь! Прошу внимания!

— Вас понял! — ответил диспетчер, явно воспрянув духом.

«Все в порядке, — думал Метелев, вышагивая взад и вперед перед мнемосхемой. — Все путем…»

Щелкали ключи управления. Сечкин и Афонин ступенями поднимали нейтронную и электрическую мощности.

Прохаживаясь взад и вперед вдоль помещения блочного щита, Метелев глядел на носки своих бутс и видел, как в такт шагам мерно прогибался под ним щитовой древпластиковый пол, крытый цветной хлорвиниловой плиткой. А там, под полом, сотни километров кабеля, силового и слаботочного. И все это представлялось ему как бы кишечником пульта управления, хотя скорее это были нервные нити и узлы. Он слышал, как станция все увереннее набирала гул полной мощности. Его чувствовали и ноги, и все тело — этот гул, который давно уже стал необходимым атрибутом покоя души оператора…

— Пятьсот мегаватт! — наконец с гордостью объявил Саня Афонин, и глаза его смущенно заморгали.

Сечкин посмотрел на него прощающе и усердно стал учинять запись в оперативный журнал.

Поколебавшись, Метелев сказал вдруг:

— Пишите, парни, объяснительные… А я пройдусь еще по грязной зоне…

7

Ощутив вдруг приступившую теплую волну усталости, он прошел через запасной аварийный шлюз мимо санпропускника на плюс сорок пятую отметку и, минуя два лестничных марша, спустился в реакторный зал. Включил один за другим три автомата освещения. Поочередно, помаргивая, вспыхнули под фермами перекрытия вначале голубым, а затем и полным светом ртутные зеркальные лампы. В зале было сравнительно тихо. Пол, облицованный нержавеющей сталью, похоже, недавно вымыт контактом Петрова, отчего в воздухе стоял тошноватый приторный запах.

Метелев прошелся вдоль перил ограждения шахты реактора, проверил уровень в бассейнах выдержки отработавших топливных кассет. Над дальним бассейном возвышалась напольно-перегрузочная машина, крашенная в сине-желто-белый цвет. Остановился против того места, где над полом возвышалась крышка реактора с приводами СУЗ (системы управления защитой). Размеренный, шуршащий, успокаивающий шум воды внизу, охлаждающей привода…

Там, внизу, на отметке ноль, в корпусе реактора, атомная активная зона, делятся ядра, рождаются и гибнут нейтроны…

Метелев с каким-то странным чувством разочарования и сожаления смотрел теперь на реактор, затем прошел в дальний угол центрального зала, сел за стол ремонтного мастера и уронил голову на сжатые кулаки.

Да, когда-то он стоял у этих же перил и с неистовой страстью познать все это смотрел туда, в шахту реактора, на это чудо энергии, сотворенное человеческими руками…

И пробежали вдруг перед его мысленным взором все эти годы труда и испытаний. Перегрузки атомной активной зоны… Застревания кассет регулирования… Разгоны на мгновенных нейтронах при вскрытом аппарате во время борных опытов (физические эксперименты с применением борной кислоты)… Тогда, как при всякой аварии, все произошло внезапно. При зависшей кассете СУЗ аварийно упала концентрация борной кислоты в корпусе реактора. Высвободилась солидная доля реактивности, вода вскипела… Радиоактивный пар заполнил реакторный зал… Да-а… Он и дозиметрист Рябов спасли тогда активную зону… Прямо сверху, с шестнадцатой отметки, бросили в корпус вскрытого реактора два мешка с борной кислотой…

Это и спасло… Надышались радиоактивным паром… Рвота… Головные боли… Обошлось вроде… А потом взрывы гремучей смеси в приводах СУЗ… Вырвало штепсельный разъем… Радиоактивный пар с ревом реактивного двигателя стал поступать в реакторный зал… Сбросили АЗ (аварийную защиту)… Потом дезактивация крышки реактора над шахтой ревизии… Осмотр трещин в сварных швах при дозах облучения один-два рентгена в час… Романтика сползала медленно и неотвратимо…

Метелев прислушался. Шуршащий звук охлаждающей воды СУЗ… Тошноватый запах контакта Петрова… Позади еще одна авария… Удача… Везуха… Труд…

Он провалился на мгновение в дурманящий сон. Встряхнулся. Сказал вслух хрипловатым голосом:

— Ну вот… Еще одна победа… Трудное это дело — вырабатывать электроэнергию…

Ему показалось, что голос его звучит без должного тона убежденности.

«И все же… Мы почти первые… За нами грядут десятки, сотни новых АЭС… Они заполнят страну… Экономия нефти… Да… Мощь… Богатство страны… Романтизм и пока еще неопытность подрастающей смены… Мы старики… Да, уже старики… Грядет новое поколение атомщиков… Второе, что ли?.. Но проблема грязи остается… Она вездесуща… Эта радиоактивная зараза… И надо предельно локализовать ее. Это главное теперь… Интересно, на сколько еще аварий меня хватит?.. Что впереди?..»

Он поднял голову, прислушался. Шум полной мощности. Все нормально. Поглядел на окна. На улице светало. Похоже, улеглась метель. Отыскал в ящике стола чистый лист бумаги и обстоятельно написал объяснительную о случившемся…

После сдачи смены оставил людей и провел собрание. Подробно разобрал аварию.

Вышел на улицу уже в десятом часу утра. Оттепель куда-то исчезла. Подморозило. Чистое синее небо, солнце и тени на снегу от гребней сугробов, фонарных столбов, зданий, построек.

Метелев поежился. Внутренний озноб после бессонной ночи. Ему вдруг захотелось обойти вокруг электростанции. Он медленно побрел по цельному снегу, бороздя ногами тропу. Снег рассыпчатый. Метелев шел, не поднимая головы. Боковым зрением отмечал стену блока из серого бетона, припорошенную местами зернистым инеем.

Прошел мимо пристанционного узла. Здесь в ряд, вдоль стены, выстроились крашенные желтой и красной краской блочные трансформаторы. Ровный, мощный, успокаивающий гул.

Остановился около шинопровода, проследил его глазами до подстанции. Шинопровод тоже покрыт зернистым инеем. И кажется, будто мертв… Но нет! Какое-то особое чувство указывало Метелеву на жизнь энергоблока и этой передающей линии энергии…

Обошел здание машинного зала. Посмотрел снизу вверх. Было едва заметно, но он все же увидел, что огромные стекла окон подрагивают.

«Крутится машинка, — улыбнулся Метелев. — Крутится…»

Прошел мимо градирни и даже не посмотрел на то место, где они ночью с Крончевым спасали энергоблок. Быстро вышел на утоптанную дорогу к выходу с территории электростанции. Отойдя метров сто, оглянулся. Величественный серый гигант возвышался на фоне ясно-голубого неба. Монолитная реакторная часть огромным черным кубом, облицованным глазурованной плиткой, взметнулась над турбинным блоком.

Усеченный конус градирни сверкал на солнце рифлеными гранями и сильно парил. Монолитная железобетонная стопятидесятиметровая вентиляционная труба казалась противоестественной и мертвой, ибо не дымила. И только посвященный мог представить потоки незримых короткоживущих радиоактивных газов, вылетающих из ее жерла.

Ему вдруг на мгновение показалось, что весь огромный блок атомной электростанции стал прозрачным, и он увидел многочисленные коробочки боксов, хитросплетения оборудования и трубопроводов и снующие там и здесь фигурки людей в белых лавсановых комбинезонах…

Метелева охватило странное, почти суеверное чувство, ощущение, будто эта махина, одушевленная соками и энергией его, Метелева, и сотен других жизней, неумолимо несется в пространстве и времени… В пространстве и времени…

Он отвернулся и быстро двинул к проходной. Снег скрипел под ногами. Метелев шел и думал, что все это еще неоднократно повторится в невиданных масштабах и на огромном пространстве. И он вдруг понял, что это вспыхнувшее в нем суеверное чувство рождено неотвратимостью предначертанного пути.

ВСУХУЮ

1

На этот раз все было иначе…

Обычно перегрузку атомной активной зоны мы производили в подводном положении. Многометровый слой густо-зеленой воды над корпусом вскрытого атомного реактора обеспечивал надежную биологическую защиту. Сквозь прозрачную воду с боков голубовато просвечивала нержавеющая облицовка стен шахты, предотвращавшая протечки радиоактивной воды наружу.

А дальше все было просто. Сине-бело-желтая напольно-перегрузочная машина своей телескопической штангой стыковалась с топливной урановой кассетой, выводила ее из корпуса реактора в водяной объем шахты и в погруженном положении транспортировала в бассейн выдержки отработавшего ядерного топлива, находящийся рядом. Там кассета опускалась в стоящий под водой чехол, и все начиналось сначала… В общем-то, операция ответственная, но давно отработанная и ставшая привычной.

Но вскоре случилось непредвиденное. Неожиданно стала пропускать воду нержавеющая облицовка надреакторной шахты. Далее радиоактивная вода каким-то хитрым образом нашла в многометровой толще железобетона щель и стала истекать на территорию.

А водичка-то с активностью десять в минус четвертой степени кюри на литр!.. Тут уж было не до шуток. Поднялся скандал. В дело вмешался обком партии. Прикатила комиссия из Москвы. Навтыкали выговоров… Словом, упаси бог!

Дыру в бетоне отремонтировать не удалось. Знали только место выхода. Пытались инъектировать жидким цементом — не помогло. Да разве узнаешь, как она разветвляется, эта трещина! Может, весь бетон исполосовала… Да и опасно затыкать дырку. Вода не дура — возьмет и найдет другой ход. И еще неизвестно, какой лучше. Неприятнее всего, если уйдет в землю. Тогда поиски течи резко усложнятся…

Вот мы и решили — баста! Бассейн над корпусом реактора водой не заполняем. Перегрузку атомной активной зоны ведем всухую. И даже термин придумали для такого дела — сухая перегрузка…

В этом случае предполагалось, что из заполненного по самый фланец корпуса реактора урановая кассета таким же, как и прежде, манером будет «загарпунена» перегрузочной машиной и извлечена вверх в ту же надреакторную шахту, в которой на этот раз не будет воды…

Но тут как раз и начиналось то самое новое и неожиданное…

Кассета оказывалась в воздухе «голенькая». А от нее ни мало ни много — где-то тысяч пятнадцать рентген в час…

Ну да ладно. Об этом потом…

Я как раз к двум ночи пришел на вахту и первый должен был начать перегрузку по новому способу.

Готовил мне работу и сдавал теперь вахту начальник смены АЭС Вася Крамеров. И хотя мы ходили в одинаковом звании, Вася все же был менее опытным в этом деле, ибо заступил на должность всего полгода назад. А в общем-то мы были одногодки…

Вася был костист и длинен. Лицо имел, попросту говоря, лошадиное. Вид строгий. В целом же в его внешности угадывались еле уловимые доброта и беспомощность.

Когда же он стал начальником смены и обзавелся окладистой курчатовской бородкой, ощущение домашности и какой-то интеллигентской беспомощности в его облике еще более усилилось.

Но больше всего меня смешила его предельная серьезность в отношении ко всему этому ядерному железу (будь оно неладно!), к которому я давно уже питал откровенное презрение. Не знаю — почему… Труднообъяснимое чувство… То ли оттого, что известно мне было все это ядерное варево до мельчайших деталей и запахов, то ли оттого, что была во всеобще раздуваемом атомном ажиотаже, возвеличивании Его Убожества Атома, какая-то скрытая ложь или, по меньшей мере, недомыслие… Не знаю… Ибо, думал я, как можно любить то, что приносит смерть? Правда, я сбрасывал со счетов дьявольской силы престижность от сопричастности к «атомному джинну», но все же…

Запах в центральном зале стоял привычный — сладковато-тошнотный. Я поскользил туда-сюда ботинком по белой нержавеющей облицовке пола. Скользко. Заметил на поверхности металла влажноватые подсыхающие полосы. Ясно! Санпропускница Маруся только что протерла все контактом Петрова (дезактивирующий раствор из смеси керосина и кислот). Дело нехитрое… Ведро с раствором контакта, швабра и половая мешковина… Маруся в резиновых перчатках по локоть, словно акушер-гинеколог, берет тряпку, опускает ее в ведро, отжимает коричневый пенящийся раствор, накидывает мешковину на поперечину швабры и — пошла-поехала…

Вася Крамеров стоит у металлических нержавеющих перил и с важным видом смотрит вниз, на заполненный водой реактор.

Блестящая полированная штанга перегрузочной машины зависла над самым уровнем. Ею-то и придется сцепляться с кассетой и извлекать далее насухо в воздух…

Я подошел ближе.

— Смотри, — сказал Вася важным голосом.

Я посмотрел вниз, на дно шахты.

— Все понятно, — сказал я, увидев нехитрое древнее приспособление.

Из рифленого листового железа (другого не нашлось) был сварен лоток с высокими бортами и в виде мостика переброшен от фланца корпуса реактора к порогу бассейна выдержки.

Мысль простая: если кассета сорвется с захвата во время транспортировки, то упадет в лоток. Оттуда ее можно будет зацепить крюком крана и скинуть в бассейн, что называется, вчерную, свалив на дно… А что делать?

Вася Крамеров не внял моему ответу и стал нудно и долго объяснять, что-де вот ему и мне выпала великая честь первыми осваивать новую технологию перегрузки атомной активной зоны…

Зеленые, сейчас очень серьезные глаза его слегка блестели от еле сдерживаемого волнения. Плоские впалые щеки чуть запунцовели. Голос был вещающим и торжественным.

— Мне все понятно, — повторил я. — Чистейшая деревня, Васек…

— Какая деревня?.. — спросил он удивленно, но «Васек» ему явно не понравился, и вытянутое лошадиное лицо его помрачнело.

— Все понятно мне! — снова и уже раздраженнее сказал я. — Будем хватать палки (в разговорном обиходе у эксплуатационников слово «палка» означает суточную дозу по гамма-облучению).

— Кто будет хватать?.. Какие палки?.. — удивился слишком интеллигентный Вася Крамеров. И, смущенно улыбнувшись, спросил: — Зачем так обнаженно?

«Но все же… — подумал я. — Как он быстро вошел в роль… И живет себе в полном согласии со своей завышенной самооценкой…»

— Давай посмотрим картограмму перегрузки, — предложил я, пока Вася Крамеров соображал, кто и какие «палки» будет хватать после того, как я приму у него смену.

Мы подошли к столу. Я — быстро и нетерпеливо, он — в некоторой задумчивости. Вполне может быть — он был обижен…

Картограмма перегрузки — это схема атомной активной зоны в плане, напоминающая по рисунку кусок пчелиного сота круглого очертания. Те же шестигранные ячейки, как у сота, только покрупнее. Каждая ячейка пронумерована. Любая операция по извлечению и перестановке кассеты фиксируется в картограмме и скрепляется росписью ответственного начальника смены.

Я придирчиво все проверил. Картограмма была в порядке. Имелась также запись в журнале заданий, сколько и каких кассет следует перегрузить и куда…

В принципе, центр активной зоны, как более теплонапряженный и полнее выгоревший, надо было выгрузить в бассейн выдержки, где кассеты, до их отправки на завод регенерации, пробудут не менее двух лет… Периферийную же часть зоны следовало переставить в центр, а освободившиеся ячейки загрузить свежими кассетами.

— Все! — сказал я и расписался в приемке смены.

Вася Крамеров, в чем-то, как мне показалось, неудовлетворенный, тоже поставил свою роспись и сказал:

— Ну я пошел… — А сам все не уходил. Чего-то ждал.

«Кольнуть меня хочет, что ли?..» — подумал я и стал прощаться:

— Счастливо, Васек, топай… Пешком пойдешь или на автобусе?

Вася у нас был любитель ходить с работы и на работу пешком. Десять километров в одну сторону. Идет по асфальту эдакая жердь. Циркули переставляет. Честно говоря, мне это в нем даже нравилось. Упорство привлекает… Но сейчас два часа ночи. Спать охота…

— Пешком, конечно, — говорит Вася, очень чисто произнося слово «конечно».

«Ечно, ечно, ечно…» — повторяю я про себя чисто звучащее окончание слова.

Наконец Вася уходит, так и не сказав мне в ответ нечто принципиальное и колкое. Я удовлетворенно отметил это как признак высокой культуры и воспитанности.

«Нелегко ему будет… — подумал я. — Быть ему великим начальником или… переломают ему его циркули у самого входа туда…»

Когда Вася ушел, мне почему-то стало совестно.

И вроде ничего такого я не сказал. Да-а… Вот всегда так. Обидишь человека, а потом каешься.

Я остался один. Центральный зал молчал. В огромном пустом объеме ни звука. И как-то невольно начинаешь прислушиваться. И слушаешь, слушаешь… До звона в ушах… Люблю я эту железную тишину в периоды ремонтов. И даже какое-то умиротворение испытываю порою… Но такая тишина всегда обманчива. А любой внезапный шум в ней обретает громовые раскаты…

Звонок с блочного щита управления заставил меня вздрогнуть. СИУР (старший инженер управления реактором) доложил, что смену принял.

В общем-то, СИУРу сейчас делать нечего. Его главная и единственная задача во время перегрузки — следить по приборам, чтобы каким-нибудь хитрым образом не начался разгон на мгновенных нейтронах.

Все же, как ни крути, атомное дело в чем-то от дьявола. Тут нужен глаз да глаз.

— Карауль, не дрыхни, — сказал я ему и принюхался.

Пол уже подсох, но запах контакта Петрова еще не выветрился. И сверх того — пахло железом. Эдакой кисловатинкой. Так мне казалось. Другим, может, иначе покажется… И пластикатом воняет. Вон, в углу, новые пластикатовые комбинезоны, припудренные тальком, возвышаются аккуратной кучкой. Неприятный запах, но давно уже привычный, свой… К чему только не привыкает человек!

2

Я подошел к нержавеющим перилам, огораживающим надреакторную шахту. Хотел было схватиться руками за поручни, но решил проверить, нет ли на них бетта-активности. Ребята в течение дня ковырялись внизу, около реактора. А там грязи не убывает, хотя все время моем… Захватали небось перила-то.

Я приспустил рукав белого лавсанового комбинезона, потер им о поручень, подошел к прибору и приложил рукав к датчику.

«Так и есть! Три тыщи распадов…»

Позвонил Марусе. Сказал, чтобы протерла перила контактом Петрова и вдобавок отмыла еще порошком «Новость».

Справа от шахты, над кольцевым бассейном, возвышался нержавеющей горой верхний блок (крышка) реактора. Нижняя, наиболее активная часть его, была погружена в воду, но все равно от него здорово фонило, и к концу вахты, как это часто бывало и ранее, разболится голова. А перед тем как наступит головная боль, прошмыгнет в душе легкое гамма-веселье, вызванное облучением… Это уже стереотип…

Но сегодня не до крышки. Предстоит перегрузка всухую. Каждая кассета с активностью ядерного взрыва будет извлекаться нами из реактора и транспортироваться по воздуху…

Я ждал. С минуты на минуту должны были появиться оператор перегрузочной машины Курков и вахтенный старший инженер-механик (сокращенно мы его звали СИМ) Миша Супреванов.

Я уже стал нервничать, когда в центральный зал быстрой походкой вошел маленький скуластый Курков. Лет ему было за сорок, но выглядел он на редкость моложаво. Лицо гладкокожее. И все это, может быть, потому, что вся его работа с ядерным топливом, как правило, проходила за экраном защиты. И видит опасность, и не страдает от нее…

Самостоятельный мужик этот Курков. И звать его важно — Тарас Григорьевич. Перегрузочной машиной своей он гордится. И не столько, может, потому, что эта машина оперирует с ядерным топливом, а потому, что инструмент она тонкий, работает с выходом на точные координаты ячеек активной зоны. Телевизор, телекамеры, прожектора… Словом, целый комбайн… Чует это Курков Тарас Григорьевич, чует.

А глазки у него черные, быстрые, глубоко сидящие. И себе на уме человек. Все-то он всегда знает, вопросов у него, что называется, никогда нема. Только себе командует. И начальники смен атомной электростанции перед ним шапку ломают: «Тарас Григорьевич!.. Тарас Григорьевич!..»

Особый тип человека выработался в атомном деле. И все оттого, что при опасности и вроде как без потерь. Оно, конечно, хорошо. Так и должно быть. Потери совершенно ни к чему… И все же скромность всегда украшала человека…

Но сегодня дело меняется. Сегодня Тарас попадает, как и мы, в новую ситуацию. Предстоит перегрузка всухую, и уже не только телевизор, но и визуальный досмотр за транспортируемой кассетой будет необходим ему так же, как и мне.

Чувствует это Курков, чувствует… Я и сам вижу, что он сегодня немножко не такой. Сначала вроде и разбежался от двери, а потом глянул вниз, в сухую-то шахту, на лоток, перекинутый от реактора к бассейну выдержки, и весь как-то замедлился и пытливо посмотрел мне в глаза.

«Все ясно! Ситуация нетипичная», — отметил я.

Смотрит Тарас Григорьевич на меня, а мне кажется, что на его гладкокожем скуластом лице миллион вопросиков рассыпался. Нет, чтобы один большущий вопрос поперек всей физиономии, а мильон… Так мне кажется, и ничего тут не сделаешь. Каждая клеточка, каждая пора его лица — маленький вопросик.

— Всухую будем… — сказал я спокойно.

— Всухую? — спросил он озабоченно, скороговоркой.

— Да, всухую… Готовь машину и выводи мост и тележку на координаты 15–32. Эту кассету возьмем первой.

Тарас Григорьевич все еще пытливо смотрит на меня и молчит.

— Всухую потащим… Я ж сказал… — пояснил я, чувствуя, что он хочет лишний раз удостовериться. — Над вот этим лоточком… Стыкуемся отсюда… А когда подцепим кассету, уйдем на дистанционный пульт и будем управлять транспортировкой оттуда.

Тарас Григорьевич продолжает молчать, тараща на меня свои независимые черные глазки, и наконец выстреливает:

— А как насчет защиты дистанционного пульта?.. Нейтроны будут лупить напрямую… Так было пятнадцать метров воды еще, а тут… По воздусям да по… — он назвал то место, за которое больше всего опасался.

— Толщина стены и смотрового стекла рассчитаны на такой случай, — сказал я глухо. — Но мы еще померим… Убедимся… Будет простреливать — отложим перегрузку до принятия решения по усилению защиты… А решение — ты сам знаешь, какое будет, — обложиться свинцом…

Тарас Григорьевич как-то вмиг успокоился, лицо стало безразлично-независимым. Он резво взбежал по трапу на мост перегрузочной машины. Гулко топая по железу бутсами, прошел в кабину, расположенную на тележке, врубил моторы.

Напольно-перегрузочный мост нудно загудел. Загромыхали контакторы. Машина дернулась с места сначала одной стороной, потом судорожно подтянула другую и затем уже ровно покатила по рельсам, наполнив пространство центрального зала низким гулом.

Одновременно тронулась и тележка с кабиной оператора. Полированная телескопическая штанга с телекамерой и захватом для кассеты вошла в воду.

Тарас не заставлял себя ждать. Начал выход на координаты 15–32. У меня даже засосало под ложечкой от такой оперативной исполнительности. Почему-то хотелось помедлить…

Ага! Вот и Миша Супреванов. Высокий, стройный, плосколицый. Черноволосый и черноглазый. Два выражения всегда присутствуют у него на лице — некоторое смущение и непроходящее ожидание приказа. И что больше всего мне нравилось в нем — никогда ни о чем не умолчит, всегда доложит о своих сомнениях. На дело идет смело, с расчетом… Зорок, смекалист, пытлив…

Вот теперь тоже. Остановился, молчит. Вроде смущен.

— Ну что? — спрашиваю я. — Смену принял?

— Принял, — говорит он, слегка шепелявя, тихим голосом. — Все в порядке…

Вот только не нравится мне этот его тихий шепелявый говор. И даже при аварийной ситуации, когда надо как следует гаркнуть, Миша кричит так же тихо, только хрипотцы прибавляется. И уж когда совсем плохо — у него прорывается порою какой-то придушенный писк.

Я ему даже как-то сказал:

— Может, ты, Миша, как летучая мышь, ультразвуком выстреливаешь?

Он улыбнулся и так же тихо ответил:

— Все может быть…

Но парень он надежный. С ним спокойно.

Теперь вот тоже, он быстро глянул вниз, все понял и удивленно, со смущением спросил:

— Всухую?

— Всухую, — ответил я, рассматривая воду в корпусе реактора. Не нравилась мне вода. Вроде чистая и зона видна, но еле видимый туман ощущается. А начнем шевелить кассеты — мути прибавится. Света штатного светильника телекамеры может оказаться недостаточно.

Миша угадал мои сомнения и, сильно шепелявя, тихо спросил:

— Наладить дополнительные подводные фары?

— Да, — сказал я. — Только надень пластикатовый полукомбинезон, а то на дне шахты измажешься как поросенок… И будешь даже не простой поросенок, а радиоактивный…

— Радиоактивный поросенок — это интересно… — сказал Миша тихо и улыбнулся. Зубы у него были очень белые, но сильно щербатые.

Он пошел выполнять поручение, а я подумал, что неплохо было бы начать обмен воды в корпусе реактора, но по опыту знал, что вначале произойдет взмучивание, а потом уж, часов через пять, начнется осветление.

«Нет!» — мысленно сказал я сам себе.

Тем временем перегрузочная машина конвульсивно дергалась, буквально миллиметрами выходя на координаты.

Наконец Тарас Григорьевич крикнул мне, высунув голову в окошко будки:

— Вышел на 15–32! Начинать стыковку?!

Я поднялся на мост перегрузочной машины и прошел к нему.

3

Посмотрел вниз. Миша Супреванов, в новом пластикатовом полукомбинезоне и чунях, очень свежего ярко-желтого цвета, испускал острый пластмассовый запах, который ощущался даже здесь, наверху.

«Вот уж правда расшевелил кучу…» — подумал я о комплекте защитной спецодежды, горкой сложенной в углу центрального зала.

Между тем Супреванов уже спустился на нижний марш нержавеющей лестницы, причмокивая и пришлепывая чунями по металлу, и ступил на дно шахты. Осторожно нащупывая ногами опору, прошел к фланцу корпуса реактора, из которого частоколом торчали толстые шпильки с черной от молибденовой смазки резьбой.

Он наклонился и взял лежавшую на дне шахты горящую фару подсветки (наше изобретение), которую успел включить еще наверху. Мне показалось, что он без резиновых перчаток.

— Мишка! — крикнул я. — Е-ка-лэ-мэ-нэ! Ты что, без перчаток?!

Он посмотрел вверх, щербато улыбнулся, поднял руки и поскрипел резиной о резину.

Фара подсветки опускалась в воду как парашют, покачивая из стороны в сторону коническим отражателем и матовым веером луча.

Под семиметровой толщей воды виднелась активная зона ядерного реактора. Еще четыре дня назад она работала…

Иногда вот так подумаешь: «Черт знает что!.. До чего докумекались люди!..»

Критмасса атомной активной зоны с радиоактивностью ядерного взрыва всего под семиметровой толщей воды, а ты стоишь себе — и хоть бы хны!

Вплотную над уровнем воды гамма-фон составляет всего семь-десять миллирентген в час. В активной же зоне теперь — не менее двадцати тысяч рентген в час…

Тарас Григорьевич щелкал ключом управления. Телескопическая штанга с телекамерой и захватом кассеты мерно погружалась в воду.

Просунув руку сквозь частокол шпилек, Миша поводил и потряхивал кабелем, направляя фару подсветки ближе к искомой кассете. Фара медленно опускалась. Световой луч, все уменьшаясь, сфокусировался наконец на активной зоне, более четко высветив группу ячеек, находящихся в его створе.

Я смотрел на Мишу, на его спокойные, экономные движения и испытывал почему-то неприятное чувство. Мне хотелось, чтобы он скорее ушел оттуда. Шахта грязная. На дне ее и стенах не менее двадцати тысяч распадов на квадратном сантиметре. Нормально она ведь должна быть заполнена водой. До недавнего времени так и было. В воде мы таскали отработавшее ядерное топливо.

Грязь, грязь, грязь… — вот это мучило.

Наконец Миша, закрутив кабель на шпильке корпуса реактора, не спеша направился к лестнице.

«Отличный мужик!» — подумал я о нем и шагнул в будку к Тарасу.

На экране телевизора показалась несколько сформированного вида (телекамера смотрела наклонно и сбоку) группа шестигранных ячеек активной зоны. Четко различимы заманы головок кассет. А вот и движущийся вниз набалдашник (байонет) захвата.

— Байонет подошел к заману, — спокойно сказал Тарас и, глянув на меня, спросил: — Вводим?

Я промолчал. Взял трубку телефона и позвонил на блочный щит управления предупредить СИУРа Захаркина, что начинаем стыковку. Четко представил его. Бледный, тощий. Один у пульта. Порою внимательно, как-то даже прицельно, вглядывается то в зайчик гальванометра, то в самописец нейтронной мощности. И сам себе спокойно так говорит: «Все глухо…»

Потом берет коробочку с карманными магнитными шахматами, близко подносит к своему острому бледному носу и играет сам с собой.

— Захаркин, — послышалось в трубке.

Голос был альтовый, спокойный и немного вопрошающий, будто СИУР сам себя спрашивал, уточняя, Захаркин ли он.

— Играешь? — спросил я, представляя удивление на лице СИУРа.

Захаркин помолчал, словно бы соображая, что ответить. Потом сказал с некоторой смешинкой в голосе:

— Слегка… Между делом…

— Начинаем стыковку с 15–32. Будь внимателен.

— Отлично! — сказал Захаркин, и я представил, как он отложил в сторону коробочку с шахматами и подвинул ближе к себе картограмму активной зоны и оперативный журнал. — 15–32, говоришь?.. Пометим…

— Следи.

— Слежу.

Я положил трубку и приказал Куркову:

— Начинай, Тарас!

Курков тут же дожал ключ, и на экране телевизора хорошо стало видно, как телескопическая штанга перегрузочной машины, потерявшая под водой свой блеск, с байонетом на конце, быстро пошла вниз. Захват вошел в отверстие замана в головке кассеты. Произошло нажатие пружины, поворот байонета, щелчок и захват…

— Все! — сказал Тарас Григорьевич.

Я смотрел на экран телевизора и думал: какое четкое изображение! Ни тебе подергивания, ни искажений. Не то что на домашнем…

Послышался гул шагов по железу, и в будку оператора вошел Миша Супреванов. Он уже снял с себя резиновые перчатки и пластикатовый полукомбинезон, но от него еще очень свежо несло пластмассовой вонью…

— Ну как? — хрипло спросил он.

— Состыковались, — сказал Курков, показывая всем видом своим, что он уже ждет и чуть ли не напрасно тратит время.

— Тащи! — приказал я.

Раздался щелчок ключа. Загудел мотор подъема. Кассета пошла. По изображению на экране казалось, что она идет как по маслу.

— Нагрузка? — спросил я.

— Норма! Пятьсот килограмм… — сухо ответил Курков, озабоченно поглядывая на динамометр. Но вдруг дернул ключом и тревожно выкрикнул: — Стоп! Семьсот кило… Что будем делать? — Он смотрел на меня строго и как-то даже безучастно, словно бы говоря: «Я свое дело сделал, теперь делай ты…»

Будто желая лишний раз убедиться, я переспросил:

— Заело?

Курков молча кивнул.

Вообще-то меня стала раздражать некоторая демонстративность в поведении Тараса. Но на этот раз я сдержался.

— Заело кассету, — позвонил я Захаркину.

Тот ответил:

— Кхе-кхе… Будем следить… У меня на приборах мертво…

А я в этот миг подумал, что он теперь снова отложил в сторону свои шахматы и как-то смешно задумался…

Я посмотрел на экран телевизора. Кассета казалась какой-то безучастной, спокойной. Шестигранненькая, как кохиноровский карандаш. И словно бы говорила: «Я-то что… Я ничего… Тяните, братцы…»

Я вышел из кабины оператора. Вслед за мной Миша Супреванов.

Мы оба одновременно нагнулись через перила и глянули вниз. Сквозь толщу воды в лучах светильников четко была видна высунувшаяся из активной зоны ядерная кассета. Торчала словно карандаш из пачки.

— И чего бы ей не идти? — спросил я вслух, ни к кому не обращаясь.

Поднимать с превышением усилия ядерное топливо ни в коем случае нельзя. Можно порвать шестигранный чехол, а там и ТВЭЛы (тепловыделяющие урановые элементы — трубочки, в которые запрессованы таблетки двуокиси урана), что приведет к выходу высокоактивных радионуклидов в воду и резко ухудшит радиационную обстановку на электростанции.

Сквозь толщу воды активная зона просматривалась четко, но все же словно через легкую вуаль.

Я не знал, что делать.

— Ты тоже думай! — крикнул я Тарасу. И предложил: — Попробуй дернуть туда-сюда мостом и тележкой. Покачай ее, матушку, слегка. Может, сойдет с места…

Следом за тем загремели контакторы, и мост дернулся вперед-назад. То же самое произошло с тележкой.

Не помогло.

— Вот тебе и координаты! — сказал Миша и обратился ко мне: — А что, если подергать саму телескопическую штангу? Дерганье моста неэффективно…

— Ты знаешь, как это сделать? — спросил я насмешливо.

— Да хоть нырнуть и руками… — Миша с улыбкой и как-то игриво посмотрел на меня. Черные глаза искрились.

— Ты что? Сдвинулся по фазе?

— Ничуть, — сказал он глухо. — Один мой товарищ на другой станции нырял. Почти к самой зоне…

— Ну и где он сейчас?

Тарас все продолжал дергаться туда-сюда, толкая мост и тележку.

— Кончай дергаться! — крикнул Миша. — Тут идея есть…

Напольно-перегрузочная машина замерла на месте, продолжая мерно гудеть вращающимися вхолостую электродвигателями.

— Так где же он сейчас? — строго переспросил я.

— Не знаю, — сказал Миша, — наверное, умер.

Слово «умер» прозвучало у него как-то очень странно и ново, и я подумал, что, наверное, так оно и было.

— К зоне нырять не надо, — уточнил Миша, — надо только плавать сверху. Ноги получат немного больше, а голова всего десять миллирентген… Надо тряхануть ее как следует, и кассета пойдет…

— Поточнее выйди на координаты! — приказал я Куркову. — А мы сейчас спустимся в шахту, посмотрим…

Напялив на себя вонючие пластикатовые полукомбинезоны, чуни и резиновые перчатки до локтей и захватив капроновый шнур, мы с Мишей потопали на дно шахты. Ступали осторожно. Чуни скользили по нержавеющим ступеням лестницы, и можно было легко гробануться.

Внешне все было чисто, блестело. Но невидимая радиоактивная грязь действует на воображение сильнее, чем грязь видимая. Чувство брезгливости всегда сопровождает меня в такие минуты и часы. И я ловлю себя на том, что брезгую даже как следует схватиться рукой за радиоактивное перило. Усилием воли приказываю себе схватиться. Хватаюсь…

Наконец спустились. Перешагивая через торчащие над уровнем пола люки ионизационных камер, подошли к частоколу шпилек. Активная зона близко! Всего семиметровая толща прозрачной воды отделяет нас от радиоактивности ядерного взрыва…

Поверхность воды слегка парит.

«Надо бы расхолодить… Остаточные тепловыделения…» — подумал я.

Но расхолаживать сейчас нельзя. Вода взмутится, и мы сорвем перегрузку. Температура воды пятьдесят пять градусов.

— Не нырнешь. Горячо… — сказал я Мише, где-то в глубине души с удивлением уловив в себе согласие с возможностью такого решения проблемы.

— Ну что?! — перегнувшись через перила, крикнул сверху Курков.

Я протянул Мише конец капронового шнура:

— А ну-ка, заходи с другой стороны. Захватим и подергаем телескопическую штангу… Будем ходить вокруг реактора и дергать…

Глянул вверх. По выражению лица Тараса вижу, что он понял и одобрил мою идею.

— А ты шажками пробуй подергивать штангу вверх! — крикнул я ему.

Тарас скрылся в кабине, а мы с Мишей начали нашу нехитрую работу…

Вскоре кассета пошла. Мы с удовлетворением наблюдали, стоя у частокола черных от смазки шпилек, за выдвигающейся из воды и влажно поблескивающей телескопической штангой.

Длина кассеты — два метра. Когда она выйдет полностью из зоны, толща воды, нас разделяющая, сократится до пяти метров. Гамма-фон резко возрастет…

Мы быстро поднялись из шахты наверх и скинули спецодежду.

— А ты говоришь — нырять, — подковырнул я Мишу.

Он улыбнулся в ответ широко и открыто. В глазах было некоторое смущение и, мне показалось, благодарность.

«Удивительно! — подумал я. — Как легко люди готовы идти на риск… Даже имея возможность хорошенько подумать… Хотя, впрочем, не все…»

4

Мы покинули центральный зал и направились в помещение пульта дистанционного управления перегрузочной машиной.

— Без замера тащить кассету не буду! — строго и официально предупредил меня Тарас.

— И не надо, — сказал я и поднял к его лицу руку с радиометром.

Он недоверчиво посмотрел на прибор.

Вошли в помещение дистанционного пульта. В стене полуметровой толщины свинцовое защитное стекло, сквозь которое хорошо просматривается надреакторная шахта.

Пульт управления с торчащими буквой «г» черными ключами, показывающие приборы, такой же, как в кабине перегрузочной машины, компактный телевизор в металлическом корпусе.

Тарас нажал кнопку. Вначале задергался, но вскоре застыл в неподвижности экран. Изображение четкое. Хорошо видна часть кассеты, попавшая в поле зрения телекамеры.

Позвонил на блочный щит управления Захаркину:

— Кассета над зоной. Следи. Сейчас потянем из воды. Звони на щит дозиметрии Загвоздину — пусть четко зафиксирует показания приборов по центральному залу. «Голая» отработавшая кассета впервые в воздухе… Особенно внимательно проследите сигналы нейтронных датчиков… Ну, и гамма, конечно…

— Бу сделано! — с готовностью ответил Захаркин.

Кладу трубку, а сам думаю: «Датчики-то установлены по стенам центрального зала… Далековато от кассеты… Замер на щите дозиметрии будет неточным…»

Я глянул на Мишу Супреванова. Лицо его было открытым и полным решимости. Глаза горели черным огнем. Я понял его, но с удовольствием подумал, что во мне это же чувство родилось, наверное, на мгновение раньше. А потому — поползу я.

Странно, конечно… Брезгливость, которую я испытывал к «ползучей» радиоактивной заразе — бетта и альфа активности, здесь почему-то улетучилась. Гамма и нейтронное излучения были открытым и серьезным противником, и у любого здорового мужика непроизвольно являлось желание схватиться с ним или, по меньшей мере, не выказать свою трусость. Такой антиядерный задор был хорошо мне знаком и в себе, и в других. Этим в большей степени объясняется и феномен ныряльщика, и многие другие случаи, когда здоровые парни с улыбкой на устах подставляли себя под нейтронный удар.

Но сейчас надо было точно знать интенсивность излучения от кассеты. Это обеспечит моей и другим вахтам безопасную работу.

Перепоручить этот замер Мише Супреванову или Васе Крамерову я не мог. Еще переоблучатся по неопытности. К тому же тут было право первого: я подумал об этом раньше. Стало быть, идти мне.

По выражению моего лица Миша вдруг все понял и вроде стушевался. Потом все же решил проверить и спросил:

— Можно, я замерю?

— Нет! — весело сказал я.

— Почему? — спросил он, и глаза его воспаленно блеснули лаковой чернью.

— Я сам хочу.

Миша улыбнулся, но не удержался и вдруг как-то хрипло, с надрывом засмеялся. Редкие щербатые зубы его показались мне очень белыми и крепкими.

Я потрогал языком нижний левый резец у себя во рту. Он слегка пошатывался.

«Скоро выпадет, — подумал я. — Придется мост ставить…»

— Понял? Я сам хочу…

— Понял, — сказал Миша и, смущенный, отошел в сторону.

— Давай подъем! — приказал я Куркову, приник к окну и приставил радиометр вплотную к стене.

Хорошо было видно, как двигалась вверх телескопическая штанга, поблескивая влажной поверхностью в лучах ртутных ламп. Я давно уже заметил, что появление из-под воды чего-либо всегда завораживает. Смотрю не отрываясь…

И вдруг показалась и стала быстро выдвигаться вверх коричневая от налета продуктов коррозии шестигранная ядерная кассета. Поверхность ее тоже поблескивала и парила. Из черного шланга, прикрепленного к телескопической штанге, на кассету лилась тонкая струя охлаждающей воды.

В этот миг в центральном зале лихорадочно замигали красные сигнальные лампы и словно бы заполнили пространство розовыми аэрозолями.

Не столько слухом, сколько нутром ощутил я, как взревели ревуны. Сквозь толщу монолитной железобетонной стены доносился несильный отзвук рева: «У-а! У-а! У-а!»

Казалось, где-то далеко и надрывно плакал ребенок.

Я посмотрел на радиометр.

«Тридцать семь миллирентген в час… И это сквозь бетон… Многовато для долгой работы… Но ничего… Прикроемся свинцом…»

И приказал Куркову:

— Держи кассету на этом уровне. Я сделаю замер.

Курков ничего не ответил. Лицо каменное. Только еле кивнул.

Миша весь дергался, все порываясь куда-то. Красный свет от мигающих аварийных ламп слабо проникал сквозь защитное стекло и придавал лицам, фигурам людей в белом лавсане и всей дистанционной пультовой розоватый оттенок.

Я понял, что оставлять Супреванова одного нельзя. Не дай бог, проявит еще какую-нибудь неожиданную инициативу. Приказывать ему здесь насчет свинца тоже рискованно. Курков перепугается и сбежит.

Я взял Мишу за плечо, и мы вышли с ним в коридор. Когда немного отошли от двери, сказал ему:

— Иди к своим слесарям, и подтащите сюда несколько кусков листового свинца. Надо экранировать пультовую с радиационно опасной стороны.

— А вы? — спросил он.

— Туда, — сказал я и кивнул в сторону центрального зала, откуда (здесь было слышнее) доносился внушительный рев.

— Мне бы… — заныл Миша.

— Выполняй приказ! — рявкнул я.

Супреванов быстро и как-то обиженно удалился.

Я вышел из глухого коридора и стал подниматься по лестнице, ведущей к центральному залу. Дверь в центральный зал была легкого исполнения. Но зато рядом с дверью имелось массивное утолщение стены, которое и служило защитой. Мы прозвали это утолщение «печкой». Я рывком нырнул под «печку» и сел на пол. Подполз на коленях к краю утолщения. Высунул радиометр.

«Триста рентген в час!»

Не раздумывая долго, я лег на живот и по-пластунски пополз к двери. Открыл ее. Грохот ревунов обрушился на меня как град камней. Странно, но ощущение было именно такое. Хотелось прикрыть голову руками…

Подталкивая перед собой радиометр и пробуксовывая на скользком нержавеющем полу, устремился к железобетонному выступу, на котором были смонтированы рельсы перегрузочной машины.

Рев шел накатами и на пике совпадал со вспышками красных аварийных ламп. Казалось, какой-то хрипатый великан надрывается в крике и в напряжении краснеет до розового свечения.

Под выступом я перевернулся на спину и поднял руку с радиометром. Стрелка истерично рванула вправо до упора. Я быстро переключил диапазоны.

— Двадцать тысяч рентген! — сказал я вслух, не слыша своего голоса.

Затем я снова перевернулся на живот. Рывком прополз до двери центрального зала и, вскочив на ноги, выбежал на лестничную клетку. Спрятавшись за «печку», отдышался. Меня почему-то не волновало, сколько я схватил. Рентген тридцать, наверное… А нейтроны… Поди их сосчитай… В основном отраженные, конечно. От перекрытия и стен…

Но теперь мы точно знаем, сколько «светит» от кассеты… И, стало быть, сумеем эффективно защищаться…

Войдя в дистанционную пультовую, я приказал Куркову транспортировать кассету в бассейн выдержки.

С минуты на минуту должен подойти со свинцом Миша Супреванов. Обложимся, и все будет путем.

В это время раздался телефонный звонок с блочного щита управления. Захаркин сказал, что звонит из дому Вася Крамеров и здорово интересуется, как идут дела…

— Соедини меня с ним, — говорю я Захаркину.

Тот мгновенно включает город.

— Вася? — спросил я. — Ну, как дотопал?..

— Лучшим образом! — говорит Вася бодро. — Сам знаешь, свежий воздух лучшее лечение от нашей работы… Ну как пошло?..

— Все нормально! — ответил я. — Первую кассету 15–32 воткнули в чехол бассейна выдержки. Не беспокойся, осталось еще триста тридцать девять штук. Всем хватит… — И, устыдившись вдруг резковатости своего тона, мягче добавил: — Не волнуйся, Василь, спи спокойно. Все будет путем…

ВАЖНОЕ ДЕЛО

Слышь, Михайло? Черная субмарина пришла в завод. Ночью в док поставили. В срочном порядке, — сообщил новость Кеша Немытов.

— Слыха-ал, — буднично ответил бригадир слесарей судоремонтников Михаил Иванович Перцев, словно давая понять, что его этим не удивишь. — Или первая лодка в заводе? — удивленно посмотрел он на товарища.

— Первая, не первая… Но атомная — третья по счету…

— Атомная?.. — заинтересованно переспросил Перцев и глянул в окно.

Там, в густой еще темноте раннего утра, на самом глубоком месте акватории завода искрилась огнями громада плавучего дока.

— В аварийном порядке, говаривают… — интригующе добавил Кешка, отметив про себя, что заинтересовал бригадира. Да и сам он ощутил какое-то нетерпеливое чувство в душе — скорее хотелось узнать, что с кораблем. Видел он также, что и Перцев теряется сейчас в догадках и наверняка под каким-нибудь предлогом поспешит вскоре на док, узнать, что стряслось и нельзя ли приложить свои руки к новому делу.

А в цехе уже родился и нарастал с каждой минутой своеобразный утренний рабочий шум. Слышен был щелк и звон раскладываемых слесарями инструментов. На высоких тонах завизжал вдруг заточный станок, высекая из победитовых резцов бенгальские огни искр. Над головой нервно зазвонил и гулко тронулся с места мостовой кран, наполнив цех низким раскатистым грохотом.

Пол цеха, выстланный деревянным торцом, кое-где сравнительно новым и желтым, в большинстве мест почернел от масел, грунтовки, керосина и ржавчины.

В иных местах блестели вдавленные в черное дерево пола и отполированные до блеска подошвами ног гайки, куски стружки, шплинты.

И все это сообщало воздуху и всей обстановке цеха свой сложный колорит и запахи, без которых Перцев и его товарищи жизни своей уже не представляли.

Бригада у Перцева молодежная, но, несмотря на это, все, как один, асы в судоремонте и первейшие передовики.

Когда Михайло в хорошем настроении, а дело предстоит трудное и кто-нибудь хнычет, он спрашивает свою «могучую кучку»:

— Что мы можем сделать, братва?!

— Самого господа бога! — отвечают все хором.

Перцев обходит рабочие места, проверяет, все ли в порядке. Его хваткий, черный, а что касается судоремонта, прямо-таки рентгеновский глаз замечает и видит все.

Он подошел к Кешке Немытову, неофициальному своему заму, чтобы что-то спросить, как вдруг подбежала плановик Манечка и звонко крикнула:

— Михайло Иванович, срочно к начальнику завода!

— Вот свисток! — засмеялся Кешка. — Прямо-таки милицейский свисток… Э-эх! — сокрушенно воскликнул он и, проводив восторженным взглядом девушку, сдвинул кепарь на лоб.

…Когда Перцев вошел в кабинет, начальник цеха встал из-за стола, шагнул навстречу, пожал бригадиру руку и как-то особенно посмотрел на него. Перцеву показалось — немного смущенно.

— Пойдешь к начальнику завода, — сказал Рудаков, улыбаясь одними глазами. — Что-то срочное, а что — мне не сказал. — Рудаков рассмеялся и развел руками, но в голосе его была легкая досада.

Перцев смутился: «Что ж там такое может быть?..»

Ему было неловко перед Рудаковым, что вот-де обошли цеховое начальство и прямо его, Перцева, на «ковер».

Он пошел в заводоуправление как-то неуверенно, с плохим настроением. Ему раньше ни разу не приходилось выходить напрямую к руководству завода, так что понятное смятение и прочие там чувства одолевали.

Секретарь Вера Павловна поджидала его и, схватив за рукав ватника, пропитанного различными маслами и красками, потянула к двери и втолкнула в кабинет.

Инженер-капитан первого ранга Иван Васильевич Скиба был один и тоже поджидал Перцева. Окна в кабинете были распахнуты настежь, ветерок вихрил над лоснящейся плешью начальника завода несколько длинных белокурых волосин.

Перцев поздоровался, остановился посредине кабинета на красной ковровой дорожке и, не зная, куда деть свои огромные руки, сунул их было в карманы, но, сообразив, что это не дело, быстро собрал в замок внизу живота. Опять же посчитал это неловким и, наконец, спрятал руки за спину. Ногти на пальцах были круглые и выпуклые, как большие перламутровые пуговицы, с несмываемой черной каймой.

Руки за спиной вспотели, и Перцеву подумалось, что с непривычки не то что человеку, — рукам себя деть некуда.

«Чем здесь стоять, — думал он, — куда проще шлифовать шейку вала, к примеру, или ворочать «марьей Ивановной» (кувалдой)…»

Капитан первого ранга встал, подошел к Перцеву, улыбнулся и сказал:

— Такие дела, Михаил Иванович… Ночью в завод встала атомная лодка с повреждениями рулей… Рудаков сказал, что лучше вас никто не знает рулевого управления. Так?

— Ну, так… вроде, — сказал Перцев, переступая с ноги на ногу.

— А раз так, вот вам мой приказ. Произведите осмотр повреждений на месте, и, если они серьезные, мы будем отказываться от этой работы. Я с вами предельно откровенен. И именно вас вызвал. Здесь нужен глаз большого мастера. Вы знаете, у нас на приколе две атомных лодки на выходе из текущего ремонта, много дизельных. Мы живем с большим перегрузом и не имеем права завязывать себя еще одним внеплановым объектом… Я позвал именно вас, напрямую, так сказать, потому что вопрос надо решить сегодня же, немедля и наверняка! Много работы — отказываемся, пусть буксируют на северный завод, он в десять раз мощнее, мало работы — беремся делать. Но делать вашей бригаде, Михайло Иванович. И без уменьшения плана по основным объектам… Ну вот, — начальник завода заглянул в самые глаза Перцеву, пытаясь понять, что там в них играет. И увидел, что в них играл веселый, здоровый блеск молодости и силы.

Начальник завода отвел глаза и вздохнул.

— Сейчас на заводе находится замглавкома вице-адмирал Новихин. Он приезжал еще в прошлом году, помните? С ним огромная делегация…

— Где наша не пропадала, — сказал Перцев и пошевелил сразу вдруг повеселевшими руками.

— Работа очень ответственная, и можно прогореть, — серьезно предупредил инженер-капитан первого ранга.

— Не боись, — пробурчал Перцев и направился к выходу.

— Что-что?! — не понял начальник завода.

— Будет сделано, Иван Васильевич! — поспешно поправился Перцев.

— Подождите… После осмотра сразу идите на плавмастерскую, я буду вас ждать в приемной вице-адмирала. Вы поняли меня? Я посылаю вас… Не технолога, не начальника цеха, а вас, рабочего человека, мастера своего дела… Все должно быть по совести. Вы поняли?

— Все понял, Иван Васильевич… С первого разу, как пришел…

…Перцев вернулся в цех, захватил с собой Кешку Немытова и двинул с ним на плавдок.

Вместе с командиром дивизиона движения от личного состава подлодки они пролезли в отсек между легким и прочным корпусом в кормовой части корабля.

— Вот она… Чуть не в бараний рог согнуло, — показал капитан-лейтенант и озадаченно почесал затылок.

Тяга руля от сервомотора до серьги была здорово погнута. Стало быть, руль развернут и заклинен в развернутом положении. Кешка сокрушенно присвистнул.

— Да-а… Нолики-кролики, краски-колбаски…

Перцев пролез вдоль тяги, осмотрел ее внимательно на изгибе, нет ли видимых трещин. Осмотрел серьгу и цапфу вертикальной оси.

«Это чего же ее так, родимушку, перекосолупило? Или что попало под руль, или заклинило вкладыш… Но это ж тебе не сто оборотов гребного вала, а только туда-сюда круть-верть… Но, может, и заклинило…»

— Под руль ничего не попадало? — спросил Перцев командира дивизиона.

Тот пожал плечами.

— Кто его знает… Может, и попадало… Подо льдом шли.

— Так то ж подо льдом, а не во льдах.

— Всплывали… Было дело…

«Было, говоришь… Конечно, было… Стало быть, ежели не заклинило подшипник руля, то выходит только смена погнутой тяги… Ну еще проверка штока сервомотора, могло и его погнуть… Тягу можно отрихтовать и в запас новую сделать… Рихтованную просветить рентгеном, нет ли трещин… Если задран вкладыш оси руля, работы больше, но тоже не страх…»

Перцев повеселел. Работы, на самый худой конец, для его бригады — на двое суток.

— Ну что, Кешка?! — спросил Перцев, и Кешка понял, что вопрос уже решенный.

— Ты что, опупел, Михайло?! Ты посмотри на эту тягу. Она толстая, зараза, как у твоей бабы ляжка. Это на чем же ты ее будешь править? У нас и на своей субмарине работы невпроворот…

— Пошли, каплей[1], — сказал Перцев. — Все ясно…

— Можно сделать? — спросил командир дивизиона движения, но Перцев ничего не ответил.

— Не только можно, но и невозможно! — вставил Кешка. — Валите на северный, там орлы не хуже нашего…

Начальник завода в нетерпении прохаживался по приемной.

— Ну что?! — бросился он к сильно измазанному суриком Перцеву. — Рассказывайте подробно.

Перцев обстоятельно рассказал о характере дефектов.

— Это же сумасшедшая работа! — воскликнул капитан первого ранга и, не спросив совета у Перцева, сам принял решение: — Нет, мы отказываемся от этой работы!

— Оно можно, конечно, и отказаться, — пробурчал Перцев, несколько обескураженный поспешностью начальника завода в таком важном деле.

Инженер-капитан первого ранга остановился против Перцева и проинструктировал:

— Сейчас мы войдем в кают-компанию. Там адмирал. Докладывать буду я. Но могут спросить и вас… Тогда опишите как следует сложности работы. Я буду настаивать на отбуксировке корабля на северный завод…

— Лады… Буксировка так буксировка, — пробурчал Перцев.

Они вошли в кают-компанию. Перцев отметил, что народу тьма, и все больше гражданские. Воздух густой и душный, будто пружинистый. Вошел — и сразу сдавило, и захотелось уйти.

За столом сидели замглавкома ВМФ вице-адмирал Новихин и какой-то мордатый штатский с Золотой Звездой на лацкане. Остальные сидели и стояли вокруг.

Перцев никогда раньше не видел такого крупного морского начальства и теперь с чувством острой новизны рассматривал адмирала. У того было небольшое, круглое какое-то, сбитое, но сильно тронутое острыми морщинками лицо, живой серповидный профиль и быстрые, с негаснущей искоркой серые глаза.

Он вдруг представил адмирала на мостике ракетного крейсера, несущегося в штормовом океане, в пилотке и меховой канадке, и подумал, что это лицо, должно быть, хорошо обтекать ветру…

— Осмотрели? — спросил адмирал Ивана Васильевича.

— Так точно, товарищ вице-адмирал!

— Докладывайте.

— Повреждения очень серьезные. Сильно погнута тяга руля, есть подозрения на задир вкладышей вертикальной оси пера руля, а также на погиб штока сервомотора. Работа сложная и не одного дня.

Вице-адмирал нахмурился, наклонился к столу и, глядя исподлобья, спросил:

— Говорите прямо, инженер-капитан первого ранга! У вас на заводе смогут сделать эту работу или нет? Лодка должна идти в трудный поход на Тихий океан… Говорите прямо…

— Нет, товарищ вице-адмирал… Задача слишком ответственная и нам не по силам, — ответил капитан первого ранга Скиба, выдержав испытующий взгляд замглавкома.

Барабаня пальцами правой руки по столу и словно задумавшись, адмирал повернулся вдруг к штатскому со Звездой и спросил:

— Что будем делать?

— Придется буксировать на северный, — негромко ответил тот, занося что-то в записную книжку.

— Потеряем несколько дней, — недовольно сказал Новихин и снова обратился к начальнику завода: — А сколько потребуется времени на эту работу, если мы все же обяжем вас делать ее?

Капитан первого ранга понял, что берут на силовой прием, но решил стоять до конца:

— Мы не сможем отрихтовать тягу. У нас нет нужного станка.

— Скажите, — не отступал адмирал, — а кто смотрел повреждения?

— Инженер-капитан первого ранга обрадовался:

— Он здесь. Лучший мастер нашего завода. Он все расскажет. — Иван Васильевич взял Перцева за плечо и выдвинул перед собой.

Замглавкома пристально посмотрел Перцеву прямо в глаза и спросил:

— Скажите… Прости, я не знаю твоего имени… Михайло Иванович? Скажите, Михайло Иванович… Ты большой мастер?

— Пусть другие говорят, что я буду…

— Большой, большой мастер! — воскликнул начальник завода, — Лучший бригадир у нас. Специалист по рулевым устройствам. Его слово последнее, товарищ вице-адмирал.

— Скажи, Михайло Иванович… Как отец сына спрашиваю… Можешь сделать эту работу?

— Нет! — поспешно выкрикнул за спиной Перцева капитан первого ранга. — Конечно, нет!

Глаза Перцева встретились с глазами замглавкома. В них играли веселые искорки.

У Перцева вдруг что-то перевернулось в душе. Он остался теперь один на один со своей совестью и с натужным возмущением подумал: «И как же это так — нет, если да…»

— Сделаем, товарищ командующий! — сказал Перцев, преодолев себя и сильно вспотев.

— Сделаешь?!

— Сделаю, товарищ адмирал! — почти выкрикнул бригадир и ощутил какое-то радостное освобождение души.

Замглавкома откинулся на спинку кресла и весело рассмеялся:

— Ну, молодец! Какой срок просишь?

— Двое суток.

— Отличные у тебя рабочие, инженер-капитан первого ранга! Приступай, Михайло Иванович… Спасибо!

Замглавкома встал и крепко пожал Перцеву руку.

Перцев, весь в испарине, выскочил за дверь. У двери стоял Кешка Немытов и сверлил указательным пальцем висок:

— Ты что, спятил, Миша?! Против начальника завода попер… Ну, теперь держись, теперь держись!

Перцев взорвался:

— Чего ты кудахчешь, как тетерев на току?! Чего — держись?! Совесть есть?! Россия просит… Сделаем! — И вплотную обернулся к Кешке: — Что мы можем, я спрашиваю?!

— Самого господа бога сотворить, товарищ бригадир! — выкрикнул весело Кешка и отдал честь под свой видавший виды, не единожды мятый в руках козырек.

— То-то же… Иди зови бригаду на док…

В это время инженер-капитан первого ранга Скиба как-то очень торопливо вышел из кают-компании. Всё лицо его и лысина были густо-красными, и длинные белокурые волосины на темени стали заметнее.

Кешка мигом оценил ситуацию и выскочил из приемной, оставив любимого бригадира один на один с руководством.

Скиба крепко взял Перцева за плечо, и они вошли в соседнюю с кают-компанией свободную рабочую каюту, где были только рундук и приваренный к палубе металлический письменный стол.

— Что же ты?! — запальчиво спросил Скиба, глядя на Перцева налитыми кровью, странно не защищенными глазами, какие Перцев никогда раньше не видел у начальника завода. — Что же ты так подвел меня?! Я же тебе сказал… Мы же говорили…

Перцеву было неловко и за себя, что как бы подставил уважаемого человека под удар, но больше за самого Скибу, который потерял вдруг начальственную строгость и теперь вот стоит и вроде унижается перед своим бригадиром.

Перцев тоже покраснел лицом и виновато смотрел в глаза Ивану Васильевичу, будто сейчас только понял, что получилось нехорошо.

Но в душе вместе с тем он ощущал и очень твердое, четкое чувство правоты, которое, словно арматура бетон, делает человека сильным и бесстрашным.

И потому дахлынувшее легкое удивление заполнило душу Перцева, и он подумал про себя: почему же это он молчит? Ведь он прав… И слова Скибы перестал слышать, а так что-то, будто ветер обдувает гору или волны бьются о берег.

— Я, Иван Васильевич, — сказал Перцев спокойно, и Скиба сразу замолчал и с выражением крайней заинтересованности стал слушать, — такое решение сразу принял: делать! Да только вы не дослушали, когда я докладывал, воротясь с дока. Не стали вы слушать.

— Да-да-да… Не стал, — растерянно проговорил инженер-капитан первого ранга и тут увидел своего лучшего бригадира будто впервые, как бы всего заново, окинул взглядом с головы до ног. И огромным он ему показался — этот Михайло Перцев. Великаном… Все умеющим, все могущим волшебником…

А в себе ощутил нахлынувшую усталость и, сгорбившись, отошел к иллюминатору. Глянул в него на акваторию завода. Там, на фоне зеленоватой воды, ярко-красного цвета командирский катер шел малым ходом в сторону выхода из губы, и голубой дымок выхлопа на корме рассеивался сизоватым туманом, прикрывая собою расширяющийся пенистый след.

А дальше, у береговой линии, — корабли. Его корабли! И его люди трудятся там. И вот он, Мишка Перцев… Нет уж!.. Михаил Иванович Перцев, лучший его бригадир, крепкая душа, — среди них.

И странное дело! Иван Васильевич вдруг повеселел, повернулся к Перцеву и с ироническим блеском в глазах хотел что-то сказать, но вместо этого расхохотался весело и задорно. Перцев тоже рассмеялся. Чувство начальника завода передалось и ему.

А Скиба подошел к бригадиру, обнял его за плечи и в этот миг почувствовал, что молодая, упругая сила и уверенность стоящего перед ним рабочего парня как бы передаются ему, умудренному жизнью, но изрядно уставшему человеку.

— Ну что же, — сказал инженер-капитан первого ранга, — смотри, Миша, не подведи!

— Не подведу, Иван Васильевич, будьте уверены! — с благодарным чувством сказал Перцев и, все еще смущенный, вышел из каюты.

СВАРЩИК РЫЖОВ

Когда Татьяна, работавшая ткачихой на фабрике, вернулась со смены домой, муж ее, Александр Захарович, которого она привыкла звать просто по фамилии — Рыжов, и четырехлетний сынишка Петька возлежали на красном ковре.

Подперев голову руками, Рыжов выразительно читал лежавшую рядом, книгу, а Петька завороженно слушал.

Татьяна залюбовалась картиной. А больше всего малышом.

«Какая кроха, а что-то себе понимает», — подумала она.

Муж и сын не замечали ее. Татьяна тихо стояла у раскрытой двери, прислушиваясь к чтению.

— «И согласно некоторым… — читал Рыжов. Голос его был прочувствованный, выразительный, с назидательной интонацией. Видно было, что он не просто читает, а как бы впитывает текст, — …он не оставил никакого сочинения… Каллимах же знает, что он открыл Малую Медведицу, о чем сообщает в ямбах так, — говорили, что он указал созвездие Повозки, руководствуясь которым плавали финикияне…»

«И впрямь дивное дитя!» — удивлялась Татьяна, глядя на сына и не отреагировав на текст.

И вдруг расхохоталась.

Малыш вскочил и с радостным визгом побежал к матери.

Рыжов-отец сел на ковре и виновато уставился на жену.

Татьяна все еще смеялась, прижимая к себе сына, а сама думала, глядя на мужа, какой он у нее невидный, низкорослый, тщедушный, рыжеватенький. Лицо круглое, плоское, густо загорелое от сварки. Глаза вот только большущие, серые, и высокий задумчивый лоб…

Сама-то она другая — крупная, раздалась после замужества и превратилась в дородную русскую женщину.

И не то чтобы с некоторых пор стала Татьяна стесняться мужа. Пожалуй, этого не было. Но досаду частенько ощущала. Особенно когда невзначай кто из подруг скажет про Рыжова насмешливое слово.

— Вот читаю про Фалеса Милетского, древнего человека… Ученый, шибче некоторых теперешних, — сказал Рыжов виновато.

— Какого еще Фалеса? — разочарованно спросила Татьяна.

Понял Рыжов, что не принята женой его увлеченность, встал с красного ковра и ушел в другую комнату, захватив книгу.

Книга была об античных философах. Наткнулся на нее Рыжов в библиотеке случайно, когда сдавал очередной зарубежный детектив. Видит — лежит в стопке сверху. Почти что новая. И надпись золотым по зеленому ледерину: «Античная философия. Фрагменты и свидетельства».

Что-то потянуло его к этой книге. А что — и сам не знал. Взял ее, и сразу показалась она ему очень нужной и дорогой. Будто только что снял со станка, прямо из-под резца, готовую деталь. Тяжеленькую, теплую. Приятно держать. Или остывающий сварной шов погладил. Еще горячий, пахнущий дымком и разогретым металлом. Но терпеть можно. Такой же тяжелой, горячей и значительной казалась книга о древних мудрецах.

И теперь, не понятый Татьяной, уходил Рыжов в другую комнату, прижав книгу к груди и испытывая острое желание читать малопонятное, но притягивающее, будто в книге этой содержалась главная тайна его жизни.

«А как говорят некоторые, в том числе поэт Херил, он же Фалес, первый сказал, что души людей бессмертны… А выйдя из дому в сопровождении старухи, чтобы наблюдать звезды, упал в яму, и когда он заплакал, старуха сказала ему: не будучи в состоянии видеть то, что у тебя под ногами, ты, Фалес, думаешь познать то, что на небе…»

Удивила фраза старухи Рыжова, даже вроде как просветлила душу.

«Свой человек», — подумал, он про Фалеса.

И бывает же так! Эта книга попалась ему в руки в тот самый момент, когда в душу все чаще стала наведываться тоска не тоска, а так, что-то непонятное, будто ощущение потерянности.

Работал Рыжов сварщиком в монтажно-наладочном управлении. Сокращенно МНУ. Вечный сварочный загар, щемящая боль в глазах от нахватанных сварочных зайчиков, прожоги одежды и точечные желтоватые подпалины кожи на руках от брызг расплавленного металла, едкий, першащий запах дыма, змеиное шипение сварочной дуги, звонкие удары металлического молотка, отбивающего шлак, — все это сопровождало его изо дня в день, из недели в неделю, из года в год.

Работник он был особенный. Простую, несложную работу не любил. Оттого, видно, сварные стыки, которые, были на легких прямых участках трубопроводов, варил неохотно, порою делал работу с браком и подолгу переваривал, нервничая и злясь.

Но если стык выходил позаковыристее, в труднодоступном месте, где чуть ли не вверх ногами надо сидеть в густом переплетении холодных труб, и электрод изгибать дугой, и зеркало подставлять с другой стороны, чтобы виден был шов, варить по отражению, и при этом заварить так, чтобы ни одной шлачины, трещины или поры на рентгеновском снимке, — тут уж Рыжов был незаменим. Но такие сварные швы не всегда идут. Работа сварщика только из них не состоит. В большинстве случаев все надо делать сплошняком. Как говорится, не одни лишь трудности преодолевать, но и терпеливо сопеть в череде буден. И потому выходило в целом, что работник Рыжов однобокий и в некотором роде капризный. Во всяком случае, так считал мастер. И на зарплате это сказывалось. Больше двухсот рублей в месяц не выходило. У других же, кто не брезговал любой работкой и хватал все подряд, переваливало за триста пятьдесят.

Но Рыжов был не в обиде, хотя неудовлетворенность испытывал.

А Татьяна между тем нет-нет да кольнет мужа:

— Что ты, Рыжов, закис на двухстах рублях-то? Десять уж лет варишь…

— Всех денег не заработаешь, — огрызался он, — а если захочу, так сворочу…

— Слабо! — подначивала Татьяна.

Недоволен был собой Рыжов. Не утешало и понимание, что сплошь трудной работы не бывает. Полосами жизнь идет…

Пытался Рыжов запить. Но водка впрок не шла. Выпивши, он сильно бледнел, рвота выворачивала нутро. На другой день мучила головная боль. Рыжов решил по этому делу обратиться к врачу.

Приходит и говорит:

— Болею я, доктор.

— На что жалуетесь? — спросила пожилая, с темным морщинистым лицом докторша.

— Да вот… Как выпью — худо становится… А другим — хоть бы хны.

Докторша неожиданно широко улыбнулась. Белозубая улыбка ее на фоне темного морщинистого лица показалась Рыжову какой-то новой.

— Первый такой больной, — сказала она, — другие хотят отучиться от алкоголя, а этот просит, чтоб научила… Милый мой! Разные люди… Для одних водка яд сразу — человек бледнеет, рвота… Это ваш случай… Другим тоже яд, но замедленного действия, а сразу после выпивки воспринимается как углеводная пища. Лица у таких краснеют до синевы — и вроде никакого вреда. Но и для них плохо. А вам сам бог не велел…

Рыжов ушел от врача удрученный. Нет, мол, страдающему человеку средства для успокоения.

Как раз в эту пору смутного состояния души попалась на глаза Рыжову «Античная философия». Словно бы подсунули ему эту книгу. Вот ведь штука!

А когда он прочел: «Аристотель сказал: все это послужит на пользу тем, кто относится со вниманием к искусству наживать состояние. Когда Фалеса попрекали его бедностью, поскольку занятия философией никакого барыша не приносят, Фалес, предвидя на основании астрономических данных богатый урожай оливок, еще до истечения зимы скупил за небольшую сумму маслобойни в округе. Когда наступило время сбора оливок, начался внезапный спрос со стороны многих лиц. Фалес стал сдавать на откуп маслобойни за ту цену, которую хотел. Набрав таким путем много денег, Фалес доказал, что и философу при желании разбогатеть нетрудно, только не это дело составляет предмет его интересов…» — по сердцу пришлись Рыжову эти слова.

«Свой парень Фалес…» — подумал он.

Надо же! Три тыщи лет назад жил, а в такой же, как он, Рыжов, ситуации оказался. И зло подумал: «Деньги им все подавай!..»

И признал он Фалеса как бы братом своим. И подумал, что настанет и его час, и у него будут свои маслобойни. И не посрамит он, русский рабочий, своего древнего побратима.

С тех пор Рыжов не расставался с книгой. Многие фрагменты выучил наизусть. Жизнеописания древних мудрецов в строгом порядке выстроились в его уме, образы их то и дело оживали, и он, Рыжов, сварщик с МНУ, стал вроде как тверже на земле стоять.

Случилась вскоре на электростанции авария. Разуплотнились трубки в парогенераторе. Натрий соединился с водой, и произошел взрыв. Хорошо еще, никто не пострадал.

И, поскольку натрий не терпит соприкосновения с водой и даже взрывается, очень важно было отремонтировать как следует. И самое главное в том ремонте было уплотнить каким-либо способом трубки в трубной доске. А трубок тех тысячи, а давление и температура рабочей среды, при которых они работают, очень высокие. Натрий же в горячем состоянии как обыкновенное молоко, с виду не отличишь. И надо, чтоб ни капельки не просочилось.

На электростанции пробовали ремонтировать своими силами. Испытали десятки способов. Ажиотаж вокруг этого дела раздули. Но ничего толкового не получилось.

Пригласили сварщиков с МНУ. Про Рыжова почему-то забыли. Очень уж было сложное дело, а Рыжов и на простой работе брак выдавал, куда уж там…

Правда, позабыли в этот тревожный час, что варил он, бывало, и блестяще, да в таких условиях, что другой бы не взялся.

Но у сварщиков с МНУ дело что-то не пошло. Как уж только не варили — и американским способом, и японским, и труба в трубе, и с отвальцовкой бортика, и с развальцовкой взрывом, — шнур такой детонирующий в трубу вставишь, как долбанет, трубка и раздастся в трубной доске, и никаких тебе трудов. Но и это не помогло. Просачивалась вода при гидроиспытаниях. А уж натрий, похожий на обыкновенное молоко, тем более просочится…

Рыжов все ходил вокруг, улыбался, хотя у самого свербило на душе. Нельзя сказать, что он знал, как эту работу сделать. До конца не знал… Но вот про своего побратима, древнего мудреца Фалеса, в это время вспоминал часто. И в один миг даже благодарно подумал, что вот-де как получается — через тысячелетия ему великий мудрец руку протянул. И как бы крепко пожал. И уверенность в его душу влилась.

А был Рыжов такой человек. Еще с детства привык он всматриваться в детали, в, казалось бы, мелочи. Это свойство ушло с ним во взрослую жизнь. И здорово пригодилось в работе. Заметил он давным-давно, когда еще работал газосварщиком, что металл перед сваркой предварительный разогрев любит, и не просто так себе, а с расстановочкой, и чтоб не переостудить, и чтобы цвет побежалости был вот такой, а не какой-нибудь другой, и чтобы отжиг после сварки правильный сделать. И опять же — чтоб не перекалить…

Много в свое время поигрался Рыжов с огнем да с металлами разных марок и выработал свою технологию безбрачной работы в особо сложных случаях. И накрепко запомнил. Разбуди его ночью и спроси: «Какого цвета поверхность у стали или меди при таком-то нагреве?» — тут же тебе, не задумываясь, ответит и спокойненько уснет дальше.

И вот наступил такой час, когда стало ясно — никто не может уплотнить трубки парогенератора.

Что тут делать? Электростанция стоит, энергию не выдает. А какая сегодня жизнь без энергии?

Вывесила дирекция объявление-конкурс:

«Кто возьмется выполнить работу по уплотнению трубок парогенератора — НАГРАДА ПО ЖЕЛАНИЮ РАБОТНИКА».

То есть — хоть тебе «Волгу», хоть велосипед. Что душе угодно.

Долго стоял Рыжов возле объявления. Читает, а сам думает: «Вот и мой час настал сдавать в аренду маслобойни…»

Но не пошел Александр Захарович Рыжов к директору электростанции сразу. Выждал несколько дней. Весь он в это время распрямился и ростом вроде выше сделался. Высокий, в сварочном загаре лоб, стал задумчивей, и поперечная складка обозначилась на нем.

Он уже внутренне готовился к работе, а также выдерживал гордость. Как-никак обида на мастера была. Всех ведь вспомнил, а о том, что Александр Рыжов лучший сварщик-виртуоз на недоступных другим сварных стыках, — об этом забыл.

«Ну да ладно… Пускай себе еще поищет…»

Дома Рыжов не выдержал и скупо бросил Татьяне:

— Будут тебе деньги…

Татьяна молча уставилась на него:

— Какие деньги? Сколько?

— Сколько хочешь… — И тут его обида вышла наружу. И хорошо, что вышла, потому что работе была бы помехой: — Думаешь, я у тебя рыжий недомерок, и только? — И обещающе добавил: — Посмотришь…

— Много денег-то? — спросила Татьяна, пройдя за ним в другую комнату.

— Много… Десять тысяч.

— Хватил! Врешь, поди.

— Не вру, — сказал он, открыл «Античную философию» и в который уже раз перечитал фрагмент про Фалеса Милетского.

Несмотря на заманчивое объявление, и через несколько дней мастеров не нашлось. И тогда перед Рыжовым все словно расступились, и пошел он свободной дорогой прямо к директору электростанции.

— Я по объявлению, — сказал он, войдя в кабинет. — Я могу сделать…

— Делай! — сказал директор обрадованно. — А сделаешь, проси что хочешь. Можешь и машину просить. Мы потеряли уже столько электроэнергии, что можно было бы сто машин купить. Понял?

— Понял, — ответил он, весь уже мыслями устремленный в работу.

Залез Рыжов в водяную камеру парогенератора через разболченный люк и сразу будто окунулся в родную стихию. Кругом пахло железом. Повернул голову налево, понюхал стенку парогенератора. Она имела свой запах.

«Котельная сталь… — узнал Рыжов. — А вот эта (трубная доска пахла не так приторно) — аустенитная нержавейка. И трубки тоже».

Потом пощупал, погладил трубную доску, концы развальцовок, ощущая кожей пальцев малейшие неровности, царапины, сколы. Осмотрел всю поверхность через лупу. Уселся поудобнее. Проверил аргонодуговую горелку — вольфрамовый электрод новехонький, газ поступает нормально. Включил ацетиленовый резак, чтобы прогреть участок сварки.

«Заварю я вас, милые, — обратился он мысленно к трубкам, — не охнете. Главное, сварной шов не любит резких перепадов температур. Вовремя подогрей, вовремя отпусти, отожги…»

И пошла работа! И как пригодилась ему теперь его любовь, пристрастие к мелочам. Тысячи мелких трубок, и каждую надо обварить точным тонким валиком шва. И чтобы ни трещинки, ни волосовинки, ни шлакового включения, ни поры…

Он выхаживал, вылизывал каждый шовик. То его подогреет, то подварит, то подшлифует, то приласкает горелкой. Цвета побежалости, как волны, гонимые ветром, бегали по поверхности трубной доски и цветом своим подсказывали Рыжову — режим сварки верен!

Десять суток работал Рыжов. Наконец сказал:

— Можете испытывать!

От усталости он, казалось, стал меньше ростом. И без того худой, еще больше осунулся, все лицо в копоти. Но откинул сварочные очки на высокий лоб, посмотрел на приемщика большими серыми глазами и вдруг улыбнулся широко, радостно, белозубо.

— И не потечет? — спросил начальник смены.

— Нет, — сказал Рыжов.

И не потекло.

Вызвал директор Рыжова к себе. Выскочил вперед. Да под белые его руки. Усадил как почетного гостя.

— Ну, что хочешь? — говорит. А глаза так и сияют, но в этом сиянии, где-то очень глубоко, Рыжов усмотрел все же какую-то долю беспокойства.

— Машину хочешь? — спросил директор, а у самого глаза аж похолодели, аж в зобу дыханье сперло.

Нехорошо Рыжову на душе сделалось. Учуял он вихляние в сердце директора. Сразу, что называется, аппетит пропал и на машину и вообще. И появилось желание встать и уйти. А больше всего хотелось услышать Рыжову хорошие слова, достойные сделанного им, похвалу доброй работе своей. Но не находилось у директора слов, кроме:

— Проси что хочешь!

«И глупо вообще это… Барыга я, что ли?..» — подумал Рыжов.

— Заплатите по наряду, — сказал он с достоинством. — Сколько работа стоит…

— Ну, как знаешь… — вроде огорченно, но все же, было заметно, с облегчением сказал директор.

Был уже поздний вечер. Рыжов шел домой не спеша. Глядел на звездное небо, на то самое небо, на которое три тыщи лет назад смотрел Фалес Милетский, и думал о древнем мудреце как о брате.

«Нет, не богатство, не нажива составляют предмет нашего интереса, правда, брат Фалес?»

И все же где-то в глубине души осталась обида не обида, а так, что-то пустое.

Дома он переоделся, принял душ, поужинал. Взял сына Петьку на колени, раскрыл «Античную философию. Фрагменты и свидетельства» и сказал:

— Вот послушай, сынок, как интересно тут написано.

Мальчонка затих, внимательно слушая, а Рыжов выразительно, как-то даже истово читал:

— «И согласно некоторым, он не оставил никакого сочинения… Каллимах же знает, что он открыл Малую Медведицу, о чем сообщает в ямбах…»

— Где же твои деньги? — с некоторым удивлением и недоверием глядя на мужа, спросила Татьяна.

— Вот, возьми, — протянул он жене, — пятьсот рублей… — И виновато отвел глаза.

— А говорил — десять тысяч! — воскликнула Татьяна и радостно рассмеялась. — Рыжик ты мой, рыжик.

А Рыжов между тем продолжал читать:

— «А как говорят некоторые, в том числе поэт Херил, Фалес первый сказал, что души людей бессмертны…»

ИМПУЛЬСЫ

Впервые в жизни он ощутил, что смертен. Понимал это и раньше. Но остро ощутил только недавно. Месяц назад встретил на улице шумную ватагу молодых парней. И вдруг его пронзило, что он, Варенихин, и его поколение уходят. Ухо-одят… И неумолимый процесс замены стареющих молодыми ощутил почти физически и впервые испугался, подумав: «Что же мы оставляем молодым?..»

Потом это чувство притупилось, но где-то глубоко все же дремало в нем и стало своеобразным тревожным фоном его жизни.

Одетый по-домашнему, в черных трусах, белой майке и в шлепанцах на босу ногу, Варенихин нетерпеливо расхаживал взад-вперед по ворсистому ковру гостиничного «люкса» и густо дымил сигаретой.

«А жить-то хочется…» — думал он, весь утопая в сизом табачном дыму.

Он хорошо помнил о наказе врача не выкуривать более двух пачек в сутки и с удовлетворением посматривал на нераспечатанную коробку «Столичных», лежавшую на столе. И снова подумал: «Жить хотим, а ведь травим себя — и не можем иначе…»

Разбавленный табачным дымом, незаметно как-то ослаб казенный гостиничный запах. Общий темно-коричневый фон комнаты, сообщаемый мебелью, ковром, гардинами, успокаивал и располагал к размышлениям.

Номер был на двоих. Вторая койка не разобрана. Предназначалась она Суханову, директору однотипной атомной электростанции, который почему-то запаздывал и должен был с минуты на минуту подъехать.

Варенихин знал, что выехал Суханов на служебной «Волге» и в пути могла произойти какая-нибудь неполадка.

Оба директора должны были встретиться на третьей, показательной атомной электростанции, которая определена главным управлением как третейский судья.

Здесь Варенихину и Суханову предстояло установить истину, выяснить, кто из них правильней считает выбросы активности в вентиляционную трубу электростанции.

Варенихин устал от ожидания и одиночества, подошел к зеркалу и всмотрелся в свое отражение.

«Да-а… Стар ты стал, Петр Кузьмич…» — сокрушенно подумал он и снял очки.

Узко посаженные небольшие серые глаза, лишенные очков, беспомощно заморгали, белые одутловатые подглазья стали заметнее. Он снова надел очки и пристальней всмотрелся в отражение, ощущая щемящее чувство неловкости перед самим собой: желтое, отекшее лицо, бледная плешь с вихрящимся пушком седых волос, узкие, сутулые плечи, длинные футбольные трусы, мощные ноги старого баскетболиста, бугрящиеся в нескольких местах узлами вен…

«Да-а… — подумал он и покачал головой. — Старый ты черт…»

И снова стал прохаживаться по комнате, как-то даже истово затягиваясь и дымя.

Два года назад он перенес легкий инфаркт. Поначалу здорово одолевал страх смерти, но потом это чувство отошло. Однако сегодняшнего тревожного фона тогда не было. Духовно и физически был здоровее.

Тем не менее он тогда бросил курить, перестал пить пиво, но сразу почувствовал себя хуже. Врач долго беседовал с ним и просил не изменять резко режима и привычек. Уменьшить, конечно, употребление курева и спиртного, однако сразу совсем не исключать… Работа — это другое дело. Неплохо и бросить.

Врач намекнул на возраст, мол, пятьдесят три, льготная пенсия. Чего уж там… Пусть молодые вкалывают.

Но Варенихин и слушать об этом не хотел.

— Буду работать, пока не упаду, — угрюмо сказал он.

Доктор понимающе посмотрел на него и печально улыбнулся.

И теперь, прохаживаясь по гостиничному номеру и вспоминая печальную улыбку врача, Варенихин думал: «А работка не сахар… Да-а…»

И снова тревожное чувство от сознания, что смертен, невольно напомнило о себе и неприятно кольнуло. А ведь силы еще есть и работать охота.

Шесть лет назад его, сорокадевятилетнего главного энергетика, специалиста по электротехнической части, а попросту — сильноточника, неожиданно согласовали во всех инстанциях и назначили директором АЭС.

Он отбивался изо всех сил, мол, не специалист, ядерной физики не знаю и так далее, но отбиться не удалось.

Первые два года работы в новой должности были для Варенихина очень напряженными. Он с головой окунулся в изучение специальных вопросов. Но больше всего и с самого начала уделял внимание борьбе с радиоактивной грязью. Правда, тогда помешал инфаркт. Но оклемался — и вроде ничего.

Став директором, он вскоре понял, что восторженный миф о чуть ли не абсолютной стерильности атомных электростанций, созданный прессой, далек от истины. Понял также, что АЭС — это очень сложное, непрерывно функционирующее и далеко не столь безопасное радиоактивное предприятие, за которым нужен глаз да глаз. И что там греха таить — главное место в этом ядерном деле отведено человеку. Хороший хозяин — чистая станция. Плохой хозяин — грязная. Конечно, оборудование, течи и прочее… Но тут как раз человеку и карты в руки: вовремя ремонтируй, следи, проверяй, нюхай, не зевай — и все будет нормально.

И атомная станция Варенихина долгое время считалась в отрасли одной из лучших и наиболее чистой внутри и по выбросам.

Варенихин почувствовал вдруг легкое щекочущее покалывание в области сердца — предвестник начинающейся боли. Он схватил со стула пиджак и торопливо стал рыться в карманах, ища лекарство. Наконец нашел, кинул под язык таблетку нитрона и прилег на койку.

«Опять внутренняя спешка», — огорченно подумал он, явственно представив себя бегущим в черных футбольных трусах и белой майке по бесконечно длинной дороге. А Суханов, курчавый, низкорослый, сухой и жилистый, директор родственной АЭС, бежал за ним и вот-вот мог обогнать.

— Наступает на пятки, — вслух сказал Варенихин и хрипло рассмеялся.

Спор у них давний — кто больше бросает в вентиляционную трубу радиоактивных газов. И, собственно, не в газах даже дело, а в методике отбраковки ядерных топливных кассет, от качества которых, по сути дела, и зависит нарастание активности выбросов.

И снова настырный вопрос, кольнувший его месяц назад, выдвинулся из глубины, и Варенихин с печалью подумал: «Но что же мы оставляем детям?..»

На линиях отсоса радиоактивных газов, после эжекторов турбины, на всех атомных электростанциях установлены регистрирующие датчики. В нормальном случае изотопы в газах короткоживущие, распадаются в считанные минуты или часы. Главное тут — вовремя засечь разуплотнение ядерных кассет и не допустить выхода в контур долгоживущих радионуклидов. В этом вся тонкость. Датчики регистрируют активность газов, а вторичный прибор на пульте управления ведет счет импульсов от радиоактивных частиц в единице откачиваемого объема.

Но упрямая логика незримой работы души толкала его размышления к другому: «Почему? Почему мы так слабы? Десятки тысяч людей, словно кирпичики, складывают свой труд в здания атомных гигантов, каждый из которых неизмеримо сильнее человека, И где-то между ними обозначилась уже грань отчуждения. Но где? И в чем?..»

Варенихину казалось, что он нашел оптимум в две тысячи пятьсот импульсов, выбросы при котором достигают четырехсот кюри в сутки. Достигнет счет этого предела — он отыскивает разуплотнившуюся ядерную кассету и выдергивает ее из активной зоны атомного реактора в бассейн выдержки. Но у Суханова при полутора тысячах импульсов в трубу летит две тысячи кюри. Кто из них врет? Вопрос этот очень волновал Варенихина. Ведь если ошибается он, то в трубу летит не четыреста, а четыре тысячи кюри! Есть над чем задуматься…

Импульсы… Черт бы их побрал! Спор уже идет два года.

Варенихин ощутил сонливость и закрыл глаза. На темном внутреннем экране забегали поначалу какие-то серые мушки. Они плавно скользили туда-сюда, будто по мокрому черному стеклу. Варенихин сильнее сжал веки, пытаясь избавиться от мушек, но яркие вспышки голубых искр пришли им на смену, контрастно выделяясь на темном фоне.

«И тут импульсы», — подумал он, усмехнувшись, и открыл глаза.

«Но почему у Суханова при полутора тысячах импульсов активность выбросов в пять раз больше, чем у меня? Кто ошибается?..»

— Кто ошибается? Кто ошибается? Тра-ля-ля-ля! — пропел Варенихин на мотив колыбельной песни и засмеялся. — Баю-бай! Баю-бай! Варенихин, засыпай…

А перед его мысленным взором возник и равнодушно вел счет регистрирующий прибор, разноцветно сияя глазками ламп, а на шкале интегратора быстро бежали, сменяя друг друга, бесчисленные ряды огненных цифр. Импульсы… Счет продолжается…

Нитрон подействовал. В загрудной области стало легко и свободно. Варенихин глубоко вздохнул и вскоре сладко засопел. Лицо его во сне оставалось озабоченным и, лишенное печати раздумий, четче обнаружило давнюю и глубокую усталость.

Последние годы сон его неизменно сопровождали сновидения. Даже в дреме. И сейчас тоже. Во сне увидел он себя на ярко-зеленой, залитой солнцем лужайке. Он шел, а навстречу бежала внучка Лялечка в желтеньком, в красный горошек, платьице. Пухленькие ручонки ее, ножки в белых туфельках, большой голубой бант на белокурой головке были очень нежными и притягивали. И так она радостно и заливисто смеялась, таким счастьем были полны ее большие синие глаза, что Варенихин не выдержал, сам рассмеялся и, испытывая в груди необычайные легкость и освобождение, раскинул руки, побежал навстречу внучке, подхватил ее на руки, а она, смеясь, отталкиваясь от него своими пухлыми ручонками, острыми, тонкими, как бритвочка, ноготочками оцарапала ему нос. Потом Лялечка прижалась к его груди и сказала:

«Дедушка, скажи ветру, пускай он упадет на деревья, а то все дует, дует…»

«Ветер, ветер, упади на деревья, не дуй на Лялечку! — приказал Варенихин ветру, обнимая и целуя внучку и шепча: — Лялечка, крошечка моя!»

«Дедушка, ты колючий как ёжик!» — сквозь смех и радостные взвизгивания сказала Лялечка, дрыгая ножками и вырываясь из его рук.

Варенихин опустил внучку на траву, и она побежала, вскидывая пухлыми ручонками, как мотылек. И вдруг превратилась в золотистую бабочку и в густо-синем, потемневшем от жаркого солнца небе зигзагами полетела, все удаляясь, удаляясь…

Варенихин бежал за ней, пытаясь поймать, но куда там! Она была уже слишком высоко…

Он проснулся от сердцебиения, схватился рукой за грудь против сердца и ощутил ладонью мощные и частые толчки. Беспомощно моргая маленькими серыми глазками, пошарил рукой по кровати, ища очки.

«Да-а… Вот… Лялечка приснилась… Улетела мотыльком… К чему бы это?..» — с грустью подумал он, сев на койке и снова углубившись в раздумья о существе их спора с Сухановым.

«Вот заноза эти импульсы!» — сокрушался он, пытаясь убедить себя, что прав. Но где-то очень глубоко саднило и саднило сомнение. Неужели ошибка? Если да, сколько же тогда кюри вышвырнул он в атмосферу за эти годы? Но где же, наконец, Суханов?!

В этот миг дверь распахнулась и в комнату стремительно вошел невысокий, худощавый, сильно кудрявый человек, с желтым кожаным портфелем в руке, с темно-синими пятнами смазки на лице и руках. В воздухе легко повеяло запахом бензина.

— Наконец-то! — воскликнул Варенихин, приветствуя Суханова. — Заждался я тебя, дорогой мой директор!

— Мотор чинили, — белозубо улыбнувшись, сказал Суханов.

Энергично скинул с себя синий пиджак, нетерпеливо сдернул красный широкий галстук и пошел умываться.

— Черт бы ее побрал, эту технику! — сказал он, умывшись и с удовольствием протирая голубым махровым полотенцем сильно морщинистые и загорелые лицо и шею.

Потом они закурили. Сильно и дружно смоля, уселись друг против друга на койки.

— Ну, как жизнь, — Виктор Петрович? — спросил Варенихин, с грустью отмечая, что Суханов еще молод и полон сил.

— Устал, — сказал Суханов.

— Тяжкая дорога?

— Да нет. Вообще устал. АЭС — предприятие нелегкое, сам знаешь. Сейчас бы куда-нибудь главным спецом в проектный институт и тихонько себе, не торопясь, поразмышлять над какой-нибудь проблемой.

— Да-а, — вздохнул Варенихин. — Если бы… — А сам подумал: «Нет, не хочу я тихого угла, не хочу. Там я подохну скорее, чем в этом пекле. А он ведь на пять лет моложе…» — Но что это, у нас не стыкуется в счете, Виктор Петрович? — сказал Варенихин и смущенно рассмеялся.

— А по-моему, все стыкуется, — мягко ответил Суханов и столь же мягко, даже как-то ласково посмотрел на Варенихина. — И знаешь, в чем? Счет есть, импульсы есть, выбросы есть. В качественной оценке сходимся. В количественной — нет. Но посмотри, Петр Кузьмич, — глаза Суханова блеснули, — сколько дырявых кассет выдернул ты из активной зоны?

— Пятьдесят, — осторожно ответил Варенихин, соображая, к чему клонит коллега.

— А я — сто. В два раза больше. Но, может, у тебя методика поисков разуплотнений несовершенна? А может, я слишком усердствую. Но в таком деле лучше пережать, чем недожать. А в главном мы сходимся. Счет есть, выбросы есть.

— Да-а… — сказал Варенихин как-то разочарованно. — В главном — да.

Суханов рассмеялся.

— Ну и лады. Нам с тобой скрывать друг от друга нечего. Да и делить тоже. Товарищи по атомной судьбе.

— Нечего… Да… — сказал Варенихин и вдруг спросил, испытывая потребность ответа на глубоко затаившийся в нем давний вопрос: — Но кто же все-таки сильнее в соревновании «Атомная станция — человек»?

— Атомные станции пока сильнее, — не задумываясь, сказал Суханов. — Но они наше отражение. Как мы их сотворили, так они нам и отдают. Отражают в себе количество и качество нашего труда. И тут уж ничего не поделаешь. То есть поделаешь… Постепенно ведь все улучшается, совершенствуется. А когда мы, люди, станем лучше, тогда и создаваемое нами улучшится. А импульсы… Они тоже отражение. И мы их будем ловить завтра на комиссии. Это ведь не блохи. Переловим. — Суханов встал с койки и, как-то осторожно ставя ноги и глубоко сунув руки в карманы брюк, в носках прошелся по ковру. — И знаешь, отчего я устал? От радиоактивной грязи. То там льет, то здесь, то газят кассеты, то выбросы растут. Глаз да глаз нужен. Но усталость. На пределе работаем, Петр Кузьмич… И это тоже наш облик. Вот откуда усталость… Душно у тебя что-то.

Суханов открыл дверь на балкон. В комнату пахнуло свежим ночным воздухом и запахом прохладной листвы.

«У него все просто и ясно. Он молодой и здоровый», — печально подумал Варенихин.

Два директора, маленький и большой, молча прошли в лоджию.

— Ух, какое небо! — восхищенно воскликнул Суханов. — Посмотришь вверх — и сразу ощущаешь себя букашкой.

А небо и впрямь заколдовывало воображение — огромное, черное, густо усыпанное прозрачными вздрагивающими звездами.

— И во! Погляди, Петр Кузьмич! Ух ты-ы! — вскричал Суханов. — Звездопад! Вон! Вон! И еще вон там! Вот это да-а! Вселенная обстреливает Землю. Тоже ведь импульсы. — Суханов рассмеялся и похлопал Варенихина по плечу. — Но между Землей и космосом — атмосфера. Не-ет! И ты посмотри, сколь благородна, как самоотверженно встречает она удары!.. А мы… лупим изнутри… Вот ведь фокус. Но ничего, придет время — научимся работать как следует. А сейчас спать. Завтра напряженный день.

Звездопад продолжался. Метеориты яркими и широкими огненными штрихами рассыпались на густо-черном бархате неба и сиротливо гасли.

«Как мгновенно все в этом мире», — с грустью отметил Варенихин.

Они легли. Петр Кузьмич вскоре заснул. И как только закрыл глаза, сновидение сразу явилось к нему. Он причмокивал во сне губами, то и дело высоко вскидывал брови и недовольно мычал. Из черного ночного неба прямо на него летела золотая бабочка. Она все росла, увеличивалась в размерах и вдруг превратилась в его Лялечку. Прыгнув дедушке на руки, Лялечка лукаво посмотрела на него и спросила:

«Дедушка, а ты был молодой?»

«Был», — ответил Варенихин, вскинув брови.

«А маленький?» — не унималась Лялечка.

«И маленьким был…»

«А где же твои волосы? Ты будешь снова молодым?»

Варенихин умиленно рассмеялся.

«Господи! Какая она хрупкая… Какой крошечный комочек жизни!»

И, крепко-накрепко прижав внучку к себе, с грустью сказал:

«Никогда… Но ты моя молодость, мое бессмертие…»

Лялечка вдруг задергала ножками, уперлась ручонками в грудь деда, пытаясь вырваться из его рук.

А Варенихину стало так тревожно за внучку, так забеспокоился он, боясь, что она вновь улетит далеко и невозвратно. Крепко прижимая ее к груди, Варенихин вдруг заплакал, стал целовать милое нежное личико, шепча:

«Лялечка, радость моя, не улетай, пожалуйста, не оставляй дедушку…»

Суханов еще не спал. Он услышал, как всхлипывает во сне Варенихин, включил бра и подошел успокоить товарища.

Лицо спящего Варенихина было искажено страдальческой гримасой плача. Он то и дело всхлипывал, из плотно зажмуренных глаз выступали слезы и струйками стекали к вискам.

Суханов подошел к Варенихину. Бережно взял товарища за плечи и попытался повернуть на правый бок:

— Петр Кузьмич, дорогой, повернись удобнее, так тебе плохо…

Варенихин испуганно открыл заплаканные глаза, пробурчав: «Да-да-да», — послушно повернулся на правый бок и сразу же спокойно засопел.

Суханов постоял над ним немного, вздохнул, погасил свет и вышел на балкон покурить.

Часто и глубоко затягиваясь и зябко передергивая плечами, он то и дело поглядывал на гигантское звездное небо, ощущая, как все существо его заполняет щемящее чувство одиночества.

Но в здоровом теле — здоровый дух! Чувство одиночества постепенно отошло, и будущее представилось Суханову не столь мрачным. И впрямь ведь. Атомные электростанции, которым он отдал двадцать лет жизни, — это и есть та самая «жесткая», вынужденная энергетика, с ее активным и зачастую вредным воздействием на внешнюю среду обитания человека. Космос, привнесенный в земные условия.

А космос — это ведь не Природа в общепринятом эмоциональном человеческом восприятии. Космос — это материя, голая, безжизненная, страшная. И хотя все сущее есть Вселенная, космос, и он в нас, и мы в нем… Но так хотелось Суханову, чтобы все это было отдельно. Жизнь отдельно от смерти. И потому Природа для него — это прежде всего земля, горы, воды рек и морей, дожди, воздух, которым дышим, солнце, согревающее нас и ощущаемое очень земным, своим, милым и нужным, это леса и травы степей, это все живое вокруг нас, то есть все, что дорого и приносит радость человеку. Ах, как он любит все это!

И где-то там, впереди, когда люди перестанут враждовать друг с другом, когда страны и народы поймут, что земле, милой, доверчивой, как ребеночку, земле нужны любовь, ласка и созидательный, но сберегающий труд и совсем не нужно расщепленное ядро с его угрозой настоящей и будущей жизни, тогда соберут они все ядерные боеголовки и атомные активные зоны электростанций и отправят их ракетами в безжизненные пространства мирового космоса. Да, да. Пусть космос отправляется к космосу. С богом!

А нам, людям, пусть останется мягкая энергетика — солнце, ветер, вода.

Придумают! Придумают такие машины, устройства, электростанции, которые будут превращать колоссальную энергию солнца и ветра, которые везде вокруг нас, в электричество. Ведь первые шаги в этом направлении уже сделаны.

«Вот поработать, вот пожить бы тогда!.. — мечтательно подумал Суханов. — В мире без войн, без вражды и злобы… Прекрасное будет время!..»

В сущности, ведь человечеству не так уж много требуется электроэнергии, если бы не колоссальная трата ее на производство оружия и войну.

— Вот так-то! — сказал он вслух, задорно подмигнул гигантскому черному звездному небу и пошел спать.

Утром предстоит работа. Импульсы…

А звездопад продолжался. Огни в ночном небе, ярко вспыхивая, рассыпались и гасли.

ПЕРВЫЕ ОШИБКИ

Тот не ошибается, кто ничего не делает! — воскликнул молодой мастер сборочного цеха Коля Гончаров и напористо приказал: — Тяни! И — раз! Еще раз!

Всего лишь месяц назад, после окончания института приехав по направлению на завод, Коля Гончаров был назначен сменным мастером в сборочный цех.

Весь переполненный институтскими знаниями: математикой, физикой, всевозможными расчетами и способами конструирования, он готов был немедленно приложить все это к новому делу, но…

В жизни все оказалось и проще, и сложнее.

Когда он впервые после назначения на должность вошел в конторку мастера, там его уже поджидали двое слесарей-сборщиков из насосной бригады.

Увидев Гончарова, оба рабочих встали, уважительно поздоровались и столь же уважительно и серьезно, подсев к его столу, начали озадачивать молодого начальника.

Коле очень понравилось, что рабочие держатся с ним серьезно, без тени намека на его молодость и неопытность. Тут могло, конечно, быть и тщательно скрытое притворство, но… Нет, не похоже. Мужики действительно пришли по делу.

— Вот, Коля, погляди, какая штука получается, — сказал более пожилой, высокий и тощий, с плоскощеким обветренным лицом Калищук, — этот вот текстолитовый вкладыш опорного подшипника… Втулка, значит… — Он вертел в грубых, черных от металла и инструмента, но очень, как казалось Коле, умелых руках аккуратно выточенную, коричневую, со следами сетчатой основы, втулочку из текстолита. — Помоги, значит, рассчитай, как быть. Видишь ли, раньше мы всегда в воде втулки варили…

— Зачем? — удивился Коля. — Текстолит в воде варить? Что это — мясо, что ли? Суп из текстолита! Ха-ха!..

Рабочие не ответили на выходку Коли, терпеливо переждали, пока он позабавится своим остроумием, как-то даже в это время по-отцовски посмотрели на него.

— Суп не суп, — как-то застенчиво засмеялся Калищук, видимо не привыкший без толку веселиться, — а варить надо… Понимаешь, эта втулочка… Она в воде работает… Но если ее не подготовить предварительно и сухую поставить в насос, то потом от воды текстолит разбухает и заклинивает вал. Намучились мы много с этим, а после догадались, что надо его сперва сварить в воде, пускай набухнет. В набухшем состоянии проточить в размер и тогда уже на сборку…

— Понятно, — глубокомысленно промолвил Коля.

— Но теперь перед нами другая загадка возникла, — вступил в разговор второй рабочий, невысокий, плотный, с синими задумчивыми глазами, толстощекий Волков, — Видишь ли, раньше у нас все были насосы, которые воду качали, а теперь пошли маслонасосы. Как поведет себя текстолит? Будет разбухать или как? Что делать с вкладышами? Пускать на станок в сыром виде или… — Волков помолчал и добавил: — Два насоса мы уже угробили. Втулки размолотило и задрало уплотнения. Помоги, Коля.

Оба рабочих замолчали, выжидающе глядя на молодого мастера, щеки которого все более краснели, а голова как-то невольно уходила в плечи.

Но Коля Гончаров уже принял задачу и напряженно размышлял, вертя в руках гладенький, очень приятный на ощупь, теплый от человеческих рук текстолитовый вкладыш.

Размышлял он не особенно долго и вдруг, как-то даже по-бывалому, весело сказал:

— Я, парни, вам не колдун. Загадки отгадывать не умею. Но давайте исследуем этот вопрос.

— А как? — в один голос спросили рабочие, радуясь энергии молодого инженера.

— Когда вкладыш работал в воде, в чем вы его варили? — с задором спросил Коля.

— В воде, — недоуменно ответил Калищук.

— А когда вкладыш работает в масле, в чем надо его варить?! — глаза у Коли лукаво поблескивали.

— В масле! — выкрикнул синеглазый, толстощекий Волков и возбужденно пристукнул большой, толстопалой ладонью по столу.

— Именно! — уверенно сказал Коля и, помолчав, вздохнул. — Но это еще только предположение. Я рассудил по аналогии… Давайте проверим. Чего гадать? А чтобы опыт получился чистым, надо варить при той же температуре, при которой вкладыш будет работать в насосе… Замеры диаметров будем производить через каждый час и до тех пор, пока размеры вкладыша не стабилизируются.

— Голова ты, Коля! — уважительно сказал Калищук. — Просто и толково.

— Да ничего тут хитрого нет, — быстро заговорил Коля, словно бы оправдываясь за неожиданно найденное решение. — Надо еще проверить.

Но душевный подъем он все же ощущал, и похвала старого рабочего теплом обдала сердце.

Варили вкладыши в масляной ванне сутки. Размеры по внутреннему диаметру увеличились, по внешнему уменьшились. Это означало, что изготавливать вкладыши в сыром виде надо было с припуском и окончательно обрабатывать только после варки в машинном масле.

Реализация Колиного предложения позволила быстро отладить сборку маслосистем корабельных турбоагрегатов, поскольку в это самое время шел массовый переход с более дефицитных баббитовых на текстолитовые подшипники…

Молодой мастер Коля Гончаров после этого мигом был всеми признан за своего. В него поверили, с ним советовались, но он все равно не чувствовал удовлетворения.

Институтские знания, формулы и прочее словно бы распирали его, и ему казалось, что он недогружен.

Изготовление текстолитовых подшипников для маслонасосов турбин было уже поставлено на поток. Горячая текстолитовая стружка из-под резца вкусно пахла свежеиспеченным хлебом. Для стабизизации подшипников в кипящем масле был оборудован большой стенд с термоконтролем и автоматикой.

А Коля все еще руководил своими бригадами насосников в цехе. Но сердце его давно уже рвалось на корабль.

И, наконец, такое время настало. Бригаде Калищука во главе с молодым мастером Николаем Ивановичем Гончаровым руководство цеха поручило монтаж и наладку маслосистем турбины в отсеке корабля.

На стенде все уже было испытано и отработано до мелочей, поэтому Коля Гончаров да и вся бригада за исход дела на месте были спокойны.

Огромный современный корабль, на борту которого предстояло работать, горой возвышался у причальной стенки. Он вызывал в душе Коли захватывающее чувство удивления и уважения одновременно. И не столько огромные размеры железного гиганта, сколько труд людей, создавших его.

«Вот ведь диво! — думал он. — Маленькие руки человека, тысячи, миллионы раз приложенные к делу, рождают «существо», иначе не назовешь, в миллионы раз сильнее самого человека! Но важно, чтобы эти два существа, человек и его создание, были неотделимы друг от друга. Друг друга дополняли…»

Он спускался с Калищуком в святая святых корабля — машинное отделение. Вначале как-то опасливо, а потом с радостью воспринимал все там: и механизмы, и хитросплетения труб, и сияющие в огнях ламп цилиндры турбин, и сложные маневровые устройства, большие и маленькие, сверкающие никелем и полированной бронзой штурвалы, тяги, маховики и рычажки с блестящими шариками на концах. И железная тишина замкнутого объема. И этот отдающий и гаснущий в паёлах (стальной настил) и переплетениях железных лестниц, труб и переходов внезапный звук металлического удара, лязг инструментов… И запахи: краски, раскрошенной пробки изоляции, турбинного масла, красной меди, латуни, стали и еще чего-то незнакомого, отчего дух захватывало и наполняло душу уважительным почтением к этому огромному «железному существу», живущему как бы уже помимо воли его создателей.

Неожиданна и прекрасна порою поэзия техники! Ибо это поэзия человеческой души, его ума и сердца, воплощенная и гармонично застывшая в металле мысль.

Порою Коля невольно представлял корабль затонувшим. И тогда все машинное отделение в воображении его заполнялось морской водой. Гнетущим унынием и страхом веяло от погибшего «железного существа», и он усилием воли отгонял от себя непрошеное видение.

По ходу дела все чаще возникали неожиданные сложности. Наиболее трудной оказалась работа по монтажу маслонасосов, которые бригада устанавливала в стесненных условиях, в густом переплетении красномедных труб систем осушения и живучести корабля.

Коля нервничал. Сроки уходили, а насосы все еще не были смонтированы. А ведь после монтажа предстояло еще «обвязать» их системами трубопроводов, подвести все концы труб к переднему «стулу» турбины, сделать пробные и испытательные пуски, наладку уже горячей, трепещущей жизнью системы регулирования и затем сдать в работе на швартовных и ходовых испытаниях личному составу корабля.

И вот теперь насосы не «садились» на штатное место.

Подвешенный на крюке трехтонной тали, главный маслонасос турбины застрял в наклонном положении между оребренной поверхностью переборки и трубкой воздушника системы осушения и живучести.

— Осаживай! Осаживай! — командовал Коля Гончаров.

— Да куда ж его осаживать! — сказал Калищук, отирая рукавом комбинезона пот со лба. — Застрял, Коля, мертво. Вишь, и цепь тали ослабла.

— Не поломать бы воздушник, — озабоченно сказал толстощекий Волков, глядя в сторону. — Греха не оберешься.

— А что может произойти? — спросил Коля Гончаров.

— Что… В крайнем случае можно затопить корабль… Прямо тут, у причальной стенки завода… Мало ли, вздумается кому кингстон забортной воды открыть, заполнить систему… Да она и сейчас, видать, заполнена, — Волков легко постучал гаечным ключом по красно-медной трубе системы осушения и живучести. Звон был глухой, короткий, уходящий куда-то в глубь утробы корабля. — Полная! — констатировал Волков, исподлобья глядя на Колю своими синими задумчивыми глазами и почесывая затылок.

Коля сразу как-то притих. Достал было пачку сигарет, повертел в руках, но, вспомнив, что в машинном отделении курить категорически запрещено, сунул пачку назад в карман комбинезона.

— Что будем делать, мужики? — спросил он, озадаченно глядя на злополучный насос, и впервые неприязненно подумал о себе и своих институтских знаниях и навыках.

Чертежи, формулы, математические выкладки, пухлые папки учебных исследовательских отчетов проплывали перед его мысленным взором, но увы! В данной ситуации применения не находили.

— Вообще-то конструкторы промахнулись, — задумчиво сказал Калищук, — насос здесь нарисовали, а как его туда затолкать, не подумали. Кумекай, Коля, светлая твоя голова!

— И вы кумекайте, мужики, — сказал Коля Гончаров и рассмеялся. — Вот, братцы, влипли на пустяке. Но ничего. Отец учил меня: если что не идет, отойди, брось, посиди, обдумай… Давайте посидим, парни!

— Посидеть, оно, конечно, можно, — сказал Калищук, — но откуда время-то взять?

— Да это я так, к слову, — сказал Коля сконфуженно и тут же полез вниз, под паёлы, в сплетения красномедных и стальных труб, чтобы получше изучить трассу протаскивания насоса.

Он долго ползал там, ощущая руками равнодушный холод теперь каких-то чужих и враждебных для него трубопроводов, измерял то габариты насоса, то проемы между трубами, металлическими конструкциями и переборками отсека, весь измазался в масле и сурике и, наконец, выполз наружу и сел на ребристый паёл, ощутив задом холод металла.

— Пройдет вон там, чуть дальше… Дурья моя башка! — сокрушенно сказал Коля. — Надо было сначала получше все измерить.

— Надо, надо… — сердито пробурчал Волков.

Недовольный голос слесаря словно подхлестнул Колю. Он бодро вскочил на ноги, шагнул к тали, схватился за цепь вместе с Калищуком и крикнул:

— Тот не ошибается, кто ничего не делает!.. А ну-ка, вира! На подъем! Тяни! И — раз! Еще раз!

Цепь натянулась до скрипа, потом раздался треск и металлический звук удара фланца о стойку паёла. И вслед за тем, в наступившей тишине, негромкое шипение воздуха внизу.

— Глядь! — закричал щекастый Волков, непривычно и смешно тараща свои очень синие, теперь с оттенком испуга глаза. — Оторвали штуцер воздушника от трубы осушения и живучести! — И вслед за тем будто сам себе приказал: — Быстро! Старшего механика! — И, не раздумывая, побежал прочь из машинного отделения.

Коля Гончаров побледнел. Невольно схватился за руку Калищука, словно ища защиты.

— Чем это грозит?! — в сильном волнении спросил он старого рабочего.

— Прозевали мы с тобой, Иваныч, — сухо сказал Калищук. — Кингстон не держит. Слышь, внизу шипение? Затонуть можем…

— Да враки все это! — в запальчивости выкрикнул Коля. — Ни в жизнь не поверю, чтобы такая громада могла затонуть от двухдюймовой дырки!

— Не горячись, — сказал Калищук.

В это время подошел старший механик. Сухощавый.

Лицо бледное, глаза гневные. Спросил быстро, стреляюще:

— Что произошло?!

Заглянул вниз, увидел. Побледнел еще сильнее. Сухо спросил:

— Кто мастер?

Коля Гончаров вышел вперед.

Стармех недоверчиво оглядел его с ног до головы, глаза еще больше налились гневом:

— Вы что это, молодой человек?! Соображаете, что творите?! Под трибунал захотели?!

— Конструкторы тут не продумали… — начал было заступаться Калищук.

— Бросьте! — коротко и резко выкрикнул стармех. — Голова на плечах для чего?! Не продумали, а лезете…

Коля Гончаров не успел даже рта раскрыть.

— Два часа даю на заварку штуцера воздушника! И ни минуты больше!

— Сдренируйте систему, — сказал Коля, — иначе не заварить.

Стармех снова окинул его с ног до головы презрительным взглядом, но сказал:

— Через десять минут все будет сухо. Зовите сварщика. — И удалился, зло постукивая каблуками по металлу.

— Ковалева надо звать! — сказали оба слесаря в один голос. — Никто другой не заварит. Красная медь, да еще мокрая изнутри. Эх!

— Другой никто не заварит, это точно, — повторил Калищук. — Демонтировать бы этот кусок трубы от переборки до колена — и на верхнюю палубу. Там вмиг бы заварили…

— Стармех не разрешит, — пробурчал Волков. — То была двухдюймовая дырка, а станет в полметра диаметром.

Коля Гончаров в этот миг внутренне весь метался.

«Ах, как все вышло! Самонадеянный болван! — мысленно ругал он себя, — Дурак! Текстолитовый вкладыш ты, а не мастер! Обрадовался! Как же! Ясная голова! Гений одной мысли!.. Фуфло!..»

Но самое главное и самое страшное теперь заключалось в том, что он, мастер сборочного цеха Николай Гончаров, в считанное время может отправить на дно прекрасный корабль, плод усилий тысяч трудолюбивых рук, живое «железное существо», запечатленный труд людей. Но только ли это? Он отправит на дно свои честь, совесть, мечты о будущем. Все, все… Но что он может сделать один? Почти ничего…

И вот теперь он, Николай Гончаров, зависит и от какого-то незнакомого ему Ковалева, виртуоза сварки, и от этих двух слесарей, и еще от множества других людей, без которых ему теперь не то что работать — жить нельзя.

Лицо молодого мастера стало очень красноречивым. Было видно, что он порывается принять важное решение. Взор его был устремлен в себя, и он словно не видел ничего вокруг.

Калищук и Волков испытующе и одновременно с сочувствием смотрели на своего молодого начальника. Да и любопытство было заметно в их чуть смущенных лицах.

«Что-то он им сейчас прикажет…»

А Коля чувствовал, понимал, что от него не просто ждут решения, как от мастера. Нет! Он держит перед этими старыми рабочими экзамен на прочность, твердость, способность длительно нести нелегкий груз ответственности. И мысли в голове у него лихорадочно метались и искали ответа.

«Конечно, надо бежать искать Ковалева, — думал он. — Это, кажется, в корпусном или трубомедницком цехе… Уточню. Так… Но мокрую трубу заварить очень трудно. Пар будет поступать в сварной шов. Ах, гадство!.. — досада холодящей волной заполнила грудь. — Трубу осушения надо демонтировать. Калищук прав, — вдруг само собой сформулировалось решение. — Тогда за два часа можно будет заварить штуцер и испытать трубу на прочность…»

Лицо Коли просветлело. Ему дали два часа? Хорошо! Важно ли стармеху, каким способом он, Гончаров, выполнит свою работу? Главное — сделать, и сделать хорошо!

— Приступайте к демонтажу трубы! — твердо, сдержанным тоном приказал Коля рабочим.

Калищук и Волков изумленно переглянулись и молча уставились на Гончарова.

— Николай Иванович, — после некоторого молчания спокойно, с едва уловимой усмешкой сказал Калищук, впервые назвав Колю по имени-отчеству, — так это ж система живучести корабля. Полуметровую дыру откроем…

Черные, обычно сияющие блеском глаза Коли наполнились гневом.

— Выполняйте приказ! Я знаю, что делаю! — выкрикнул он и покинул машинное отделение с гулко бьющимся сердцем, весь переполненный какой-то слепой, распирающей силой.

Коля Гончаров бежал изо всех сил, вихрем взлетая по крутым металлическим ступеням трапов, перебегая с палубы на палубу. Когда он сбежал по сходням на плавпричал, у него саднило в груди.

«Ах ты, ч-черт! Лопух! — мысленно ругал он себя, ища глазами какое-нибудь транспортное средство, чтобы подъехать до трубомедницкого цеха. — Расстояние два километра, — прикинул он. — Пока туда-назад… Так и все отпущенное время пролетит…»

Гончаров глянул на часы. Прошло уже семь минут отпущенного стармехом срока.

Внутри у Коли все торопилось, бежало, захлебывалось.

«Спокойно, спокойно!» — осаживал он себя, чуть не всхлипывая от обиды.

Воспаленными глазами оглядел все вокруг — светло-коричневый корпус гигантского корабля, который вот теперь по его, Колиной, вине мог весь скрыться под водой, огромный, трехсоттонный плавучий кран, ажурная стрела которого деловито застыла над люком сухогруза, высоченную, отливающую серебряной чернью отвесную стену скалистой сопки, прикрывающую собой акваторию гавани от северных ветров, слева, вдали, — большие, желтого цвета корпуса цехов, и где-то там, в трубомедницком, — незнакомый ему сварщик Ковалев, от которого теперь зависело всё.

Он радостно вздрогнул, услышав надсадный гул мотора. Но нет. Это заработали двигатели плавкрана.

Гончаров сбежал с плавпричала на берег, решив, что надо бегом преодолеть эти два километра до цеха, раз нет машины.

В горячке дела ему почему-то не пришла в голову мысль, что можно было позвонить диспетчеру и попросить дежурную машину.

Теперь он бежал, мысленно отсчитывая время и впервые за свою недолгую жизнь подумав с теплым чувством, что люди, оказывается, так зависят друг от друга, так нужны друг другу! Очень нужны!

«Нужны! Нужны! — в такт бегу мысленно повторял Коля, — Все в этой жизни взаимосвязано, и, если где-то рвется цепь, ее кто-то должен замкнуть… Ах, какая простая мысль!..»

Где-то на середине пути из-за поворота навстречу ему выскочил директорский газик. Шофер Володя притормозил и, открыв дверцу, весело спросил:

— Норму ГТО сдаешь? Куда чешешь?

— Подкинь, будь другом! — взмолился Коля. — Времени в обрез… До трубомедницкого…

Володя мгновение подумал, затем шире открыл дверцу, приглашая Гончарова в машину, лихо развернулся и нажал на все педали.

«Как я люблю его!» — подумал Коля Гончаров о Володе. Водитель казался ему прекрасным, благородным, бескорыстным парнем, изумительным человеком. И вдруг в этот самый миг ощущения острой радости, успеха, везения он явственно представил две огромные полуметровые дыры, оставшиеся после демонтированной трубы системы осушения и живучести. А из них мощные, расширяющиеся потоки поступающей в машинное отделение забортной воды.

«Неужели Калищук и Волков не догадаются поставить на эти дыры заглушки?! — в ужасе подумал Коля и внутренне рванулся назад. — Я ведь не дал им на этот счет никаких указаний! Л-лопух! Ах, лопух!..»

Тем временем газик домчал, машина лихо развернулась и остановилась у входа в трубомедницкий цех.

— Будь добр, подожди немного! — умоляюще глядя на Володю и не испытывая при этом стыда, взмолился Коля. — Я мигом! Туда и назад… Подбросишь меня со сварщиком.

— Ну давай, — сказал Володя, заметив волнение молодого мастера, и понимающе, как-то даже чуть-чуть покровительственно улыбнулся.

«Господи! Какие есть прекрасные люди!» — думал Коля, вбегая в цех, вдыхая едковатые запахи дыма сварки, сгорающих флюсов, ацетилена, раскаленной добела меди.

«Где Ковалев, где Ковалев?! — лихорадочно стучала в нем одна-единственная мысль. И вдруг обожгло: — А если Ковалева нет?»

Такая мысль показалась ему просто невозможной, страшно несправедливой, и он отогнал ее.

— Где Ковалев? Где Ковалев? — спрашивал он всех, бегая по цеху, заглядывая в конторки, кабинеты, рабочие комнаты.

— Вот он, твой Ковалев! — указал ему рукой высокий рабочий, напиравший грудью на длинный рычаг трубогибочного станка.

«Вот он, мой Ковалев!» — мысленно воскликнул Коля Гончаров, и все внутри у него успокоилось, и на душе стало хорошо-хорошо.

«Вот он, мой Ковалев!» — повторял он про себя, остановившись около очень маленького, щупленького, припавшего на одно колено человека с надвинутым на лицо защитным козырьком сварщика.

На черном торцевом деревянном полу с ошметками окалины, ржавчины, осколками шлака лежала очень свежего ярко-красного цвета медная труба большого диаметра, и Ковалев газосваркой приваривал к ней штуцер.

«Господи! Так это же просто счастье! — мысленно воскликнул Коля. — Он делает как раз ту работу, которая нужна мне!»

Сварщик наконец закрыл вентиль горелки. Яркое белое пламя стрельнуло и погасло. Едко запахло ацетиленом.

Ковалев поднял с лица щиток и увидел стоявшего рядом молодого парня. Вопросительно посмотрел на него и, ткнув пальцем себе в грудь, спросил:

— Меня?

— Вас, — смущенно ответил Коля, на лице которого играло выражение острой заинтересованности.

Сварщик заметил это. Встал. Ростом он был чуть не на голову ниже высокого Коли. Небольшое, сухощавое, остроносое лицо его было сильно закопчено. Светло-голубые глаза на фоне закопченного лица казались очень чистыми и ясными.

«Думающее лицо… Хорошие глаза, — с надеждой подумал Коля. — Такой не откажет в помощи…»

— Что стряслось? — спросил Ковалев, заметив замешательство парня.

Коля запальчиво, быстро, сбивчиво рассказал.

Ковалев задумался.

— На месте сварка не пойдет. Влага, понимаешь. Она сварному шву — злейший враг.

— А мы сняли… Я приказал демонтировать трубу, — поспешно ответил Коля, жадно ловя каждое слово и следя за выражением лица и глаз сварщика. — Сделайте одолжение, помогите. Маху дал…

Коля возбужденно смотрел на Ковалева, губы которого тронула едва заметная улыбка.

— Ацетилен и кислород есть там?

— Есть! — радостно воскликнул Коля. — Машина вот тут, у ворот. Володя отличный парень, подбросит.

Тут уж Ковалев не выдержал, и потемневшие от копоти губы его расплылись в широкой улыбке.

— Ну потопали, — сказал он.

Коля схватил бухту шланга с горелкой и, пропустив сварщика вперед, шел за ним, переполненный до краев радостью и распирающим грудь чувством благодарности.

Володя подбросил их к кораблю, что называется, со свистом.

Коля торопился. Прошло уже сорок минут отпущенного стармехом времени.

Ковалев остался ждать на верхней палубе, настраивая горелку, а Коля Гончаров вихрем ринулся вниз, в машинное отделение.

Ему не терпелось скорее убедиться, что из огромных черных дыр трубопровода осушения и живучести в машинное отделение не поступает забортная вода.

Когда он миновал последний спуск и, энергично гремя каблуками по металлическим падлам, подошел к месту поломки, Калищук и Волков заканчивали обжатие крепежа на заглушках, которые установили вместо демонтированной трубы.

А сама труба, хитро изогнутая и как-то стыдливо краснеющая медью, лежала на паёлах рядом.

— Вы гении, мужики! — обрадованно сказал Коля. — Вы телепаты! Ведь я подумал о заглушках уже потом, сидя в машине, и вы поймали мои мысли!

— А у нас — что, мысля не работает? Наши головы в счет не берешь? — хитро поглядывая на Колю, спросил Калищук.

— Да что вы, мужики! — воскликнул Коля. — Да я… Да вы…

— Ковалев-то пришел? — нажимая на гаечный ключ, спросил Волков.

— Пришел! Быстро трубу на верхнюю палубу! Он вмиг заварит!

— Это уж точно! — важно и с гордостью за товарища сказал Калищук.

— А стармех не приходил? — с тревогой спросил Коля.

— Стармех — человек точный, — сказал Волков. — Назначил два часа, так и смотри, — он глянул на часы. — Через час будет как штык.

Они вытащили трубу наверх. Ковалев отпаял полу-оторванный штуцер, установил его как следует на свое место, хорошо прогрел трубу и — через пятнадцать минут все было готово.

— Ну вот, — сказал он, поднимая щиток с лица и глядя на Колю, — а ты сомневался.

Он смотрел на Колю внимательно, словно постигая в нем что-то очень важное, и молодой мастер почувствовал, что одобряет его как бы, принимает душой этот человек, мастер своего дела, и будто подбадривает, мол, ничего, парень, где наша не пропадала… И мы ошибались…

Снесли они трубу вниз. А Волков уже и прокладки паронитовые (уплотнительный материал) заблаговременно подготовил. Поставили трубу на место, обжали крепеж, и тут как раз назначенные два часа прошли.

Не успели глазом моргнуть, а стармех тут как тут. Глянул вниз — все понял.

— Ну что?! — спросил он, строго глядя на Колю, но было видно, что строгость эта напускная.

Лицо его хотя и просветлело, но в глазах было какое-то странное выражение, будто он сожалел, что вышло так быстро, хорошо и ловко.

— Не ожидал, — вдруг сказал стармех и спросил: — Можно подавать воду?

— Можно! — весело сказал Коля и впервые за весь день улыбнулся широко и свободно.

Гидроиспытания прошли успешно.

Стармех удалился. Ковалев, Калищук и Волков, подойдя к трапу, стали подниматься наверх.

А Коля задержался. Стоял над злополучной трубой, полный недоумения, радости и чувства освобождения. Потом эти чувства отошли. Коля посуровел и задумчиво сказал:

— Да-а… Вот они, первые ошибки…

Но мозг, душа его были еще растревожены пережитым. Он смотрел на только что отремонтированную красномедную трубу системы живучести корабля, а где-то в нем, вторым планом, помимо его воли, прокручивалось иное развитие ситуации. Там, в его возбужденно работающем сознании, все происходило не так, как в жизни, а красиво, правильно, ловко и быстро. И труба не была поломана, и насосы сели на место очень ладно и споро. И даже были включены в работу. И гнали по трубам горячее масло. И он, Коля Гончаров, с Калищуком и Волковым налаживали систему регулирования. И все было так хорошо и правильно.

Коля все еще стоял в задумчивости. Картина в воображении словно заворожила его. Но вскоре он отмахнулся от навязчивых иллюзорных видений. С тревогой осмотрел висящий наклонно на тали главный маслонасос турбины, озабоченно потрогал рукой туго натянутую и поскрипывающую при покачивании цепь тали. И вдруг с удивительной ясностью понял: красота настоящего серьезного труда — скрытая. Она растет в сознании человека, постепенно заполняя душу, обретая через годы значение и красоту подлинного открытия.

ПОСЛЕДНИЙ РЕМОНТ

Кучерганов решил оставить работу…

Решение это зрело в нем давно. И впервые мысль эта появилась сразу после операции, когда ему удалили две трети желудка.

С разрывающей болью в животе, с пересохшими, запекшимися губами, когда пить еще не давали, а только смазывали губы смоченной в воде марлечкой, лежал он в палате, безучастный ко всему. Свет раздражал. Ночью он чувствовал себя спокойней. А днем просил задергивать шторы…

«Вот… В тридцать шесть лет и желудок потерял, — думал он тогда. — Не рано ли?.. — И сам себе ответил: — Нет, не рано… Спасибо, что не хуже…»

И вспомнил, что позади тяжелейшие годы очень важной работы. И не просто работы. Борьбы за создание атомного оружия. И в этой борьбе он принимал посильное участие…

Тогда себя никто не жалел. И не только потому, что мало знали о коварстве радиации и были первыми в неизведанном деле. Очень уж ясна была задача — за спиной Россия, а времени в обрез.

Многих нет уже — его товарищей рабочих, инженеров. Нет в живых и самого руководителя ядерного штурма, Игоря Васильевича Курчатова.

А вот он, Кучерганов, каким-то чудом уцелел. Правда, потерял желудок. Но что поделаешь? С другими и не на атомной работе такое случается. Чего уж там…

Кучерганов гордился прожитой жизнью. И вот теперь он, лучший слесарь-универсал атомной электростанции, решил уходить. Решил оставить атомную электростанцию, с которой сросся душой, где трудно было найти такое устройство или механизм, к которым за долгие годы работы он не приложил бы свои умелые руки.

Конечно, не только операция на желудке привела его к этому решению. В душе с недавних пор появилось новое стройное чувство. Чувство, будто жить осталось недолго.

Те, кто постарше, говаривали, что подобное ощущение является к человеку значительно позже, когда уже здорово перевалит за пятьдесят.

А у него вот это чувство явилось раньше.

И тогда только Кучерганов вспомнил, что старшему сыну Вовке только одиннадцать, а Саньке всего три година.

И растерянное лицо жены долго еще стояло потом перед его мысленным взором.

О решении своем Кучерганов пока никому не говорил. Даже жене Рае и директору атомной электростанции Щепетильникову, который очень уважал и ценил своего лучшего слесаря-универсала.

Собственно, Кучерганов был, пожалуй, не просто слесарь, а мастер на все руки, ас, который мог работать на любом станке — от токарного и координатно-расточного до фрезерного и строгального, был отличным сварщиком, жестянщиком, медником, вальцовщиком, лекальщиком. И каким еще другим слесарем он только не был!

Но был от природы и отменным конструктором. Отлично чертил, обладая богатым пространственным воображением. Словом, ясная голова!

Придуманные и сработанные им приспособления и устройства с успехом использовали на многих атомных электростанциях. И не диво, конечно, что директор АЭС Щепетильников, человек строгий и даже суровый, души в нем не чаял, выделил Кучерганову на АЭС большую рабочую комнату-мастерскую, которую оснастил самыми разнообразными станками, сварочными агрегатами разных типов и богатейшим набором слесарного и прочего инструмента.

И никто слова против этого не сказал. Кучерганов же оправдал доверие, оплатил его высококвалифицированной работой слесаря-универсала, без умных рук и таланта которого даже современная атомная электростанция обойтись никак не может.

И вот теперь Кучерганов мысленно прощался со своей мастерской, хотя работал по-прежнему все так же интенсивно и качественно.

Однако в облике его товарищи заметили некоторую перемену. Обычно всегда по-деловому собранный, энергичный, весь в деле, он сейчас стал задумчив, как бы потух. В живых серых глазах его появилась тень озабоченности и печали.

Тяжкая внутренняя работа по отчуждению души от любимого дела давалась нелегко…

Даже Щепетильников, человек очень занятой и углубленный в раздумья, заметил как-то, проходя мимо, перемену в Кучерганове, быстро и пытливо «прощупал» слесаря своими цепкими черными глазками, ничего не сказал, но мысленно пометил себе, что «Васю надо вызвать и поговорить по душам».

И все же, сколь убедительно ни уговаривал сам себя Кучерганов, оправдать до конца принятое решение все-таки не мог.

Все ему казалось, что, отстранившись от работы, от привычного круга забот и дел, он окажется в пустоте. От мысли этой становилось страшно.

В такие минуты он порою воображал себя стоящим на краю высокого крутого обрыва. Неосторожный шаг — и он уже летит в пропасть… И летящим в пропасть себя представлял. Это было как сон. То ему казалось, что впереди смерть. То вдруг являлась надежда, что у пропасти тоже есть дно. И что, мягко достигнув его, он вновь окажется на земле. А там уж умелым рукам и думающей голове дело найдется…

Но мысленно он вновь и вновь все чаще возвращался к детям. Они самое главное, что есть у него. И он хочет, он должен их вырастить. Это беспокойное чувство овладело им и стало стержневым в душе.

И, словно пытаясь лишний раз подчеркнуть для себя правильность своего решения, Кучерганов подошел к окну, задрал лавсановую куртку и потрогал рукой операционный шов, пересекший мускулистый живот от ложечки до пупка.

Шов был твердый, горячий на ощупь, голубоватого цвета. Пальцы ощущали его чуть выступающий плотный валик.

«Будто усиление сварного шва», — с усмешкой подумал Кучерганов и надавил на уплотнение ногтем.

Боль была поверхностной, очень тонкой и острой.

Кучерганов никому не говорил об операции, которая прошла еще в Сибири. Больше того — стеснялся своей слабости, то есть болезни. И о смерти возможной думал с чувством стыда. Ведь смерть — это слабость. Самая большая и непоправимая слабость человека…

Дома он иногда с горестным чувством говорил жене:

— Слабый у меня живот, Раюха… Обидно…

— Да какой же он у тебя слабый! — горячо восклицала она. — Глядь, сколько дел переворотил! Один за десятерых работаешь. На все руки мастер. Другие жизнью за это расплачиваются, а ты…

Словом, болезнь свою Кучерганов не любил и старался, чтобы другие не знали о его недуге. А на медкомиссиях, которые регулярно проводились раз в год, старался не ходить, а уж если заставляли, на вопросы об операции отвечал неохотно и даже пытался что-то придумать насчет какой-то там травмы…

Кое-кто из товарищей, может, и знал о его болезни, да, наверное, забыл. Дело все же давнее, и кому это надо носить в голове такое…

А в представлении большинства, и директора Щепетильникова в том числе, Василий Кучерганов был человек здоровый и донельзя нужный.

Атомная электростанция в это время хотя и работала, производя электроэнергию, но во всех службах полным ходом шла уже подготовка к планово-предупредительному ремонту.

Была, кстати, неполадка и в самом реакторе, которую собирались устранить в этот же период.

Кучерганов тоже усиленно готовился к предстоящим делам. Он придумал и изготовил специальное приспособление, или, как он говорил, приспособу, с помощью которой собирался устранить неполадку.

Сам же себе Кучерганов сказал, что это его последнее участие в ремонтных работах и после их завершения он покинет электростанцию.

Неполадка в атомном реакторе, которую предстояло устранить, была особая, характерная для кипящих ядерных активных зон.

Уровень воды в таком реакторе находился в самом корпусе. Вода в атомной активной зоне кипела. Пар прямо из реактора через сепарирующие устройства направлялся на турбину.

Но кроме пара в активной зоне из-за радиолиза воды и взаимодействия пара с циркониевыми сплавами получалась еще и гремучая смесь, которая в некоторых случаях взрывалась, или, как говорили эксплуатационники, «давала хлопки».

Случилось так, что во время работы реактора сгорел электродвигатель привода, который перемещал один из стержней, поглощающих нейтроны. Такие стержни использовались для регулирования мощности реактора.

Поскольку электродвигатель сгорел, защита обесточила его по превышению нагрузки. Эксплуатационники, в свою очередь, отсоединили штепсельный разъем и прекратили подачу охлаждающей воды на этот привод.

Но Природа, как говорится, не любит пустоты.

В полостях электродвигателя и привода каким-то хитрым образом скопилась гремучая смесь. Операторы, правда, считали, что она будет сильно разбавлена паром и потому ничего страшного не произойдет.

Однако они ошиблись. Произошел «хлопок». Корпус электродвигателя вздуло бочонком, штанги привода покорежило. Это означало, что регулирующий стержень застрял теперь в верхнем положении, а, стало быть, реактор нельзя будет остановить.

Но реактор все же остановили.

К этому времени научились использовать для таких целей обыкновенную борную кислоту, которую применяют, например, для промывания глаз.

Концентрацию раствора кислоты в реакторе довели до тридцати граммов на литр и тем самым скомпенсировали отсутствие в активной зоне зависшего в верхнем положении регулирующего стержня.

Элемент бор, входящий в состав такой кислоты, обладает высокой способностью захватывать нейтроны и отлично справляется с задачами регулирования.

Правда, регулятор этот жидкий, концентрация бора в непредвиденных случаях может аварийно снизиться. И поэтому потенциально возможен разгон атомного реактора на мгновенных нейтронах с резким подъемом давления, а при вскрытом аппарате — к выбросу активности в центральный зал.

Как раз в этот период начала ремонта Щепетильников и вызвал Кучерганова к себе.

Перемена в Кучерганове, замеченная им недавно, обеспокоила его. Он хотел скорее выяснить, в чем дело, и восстановить душевное равновесие своего лучшего рабочего, от которого во многом зависел успех ремонтных операций.

Кучерганов вошел к директору электростанции свободно, с достоинством, высоко держа голову.

Надо сказать, что Щепетильников занимал в его душе особое место. Он испытывал к нему любовь-благодарность, любовь-уважение и даже — любовь-преданность.

Было что-то такое в директоре, что особенно подкупало людей, и Кучерганова в частности. С подчиненными он был прост, не заносчив, но строг и требователен. Слово, данное людям, всегда держал и того же требовал в ответ.

Кучерганов считал, что ему здорово повезло с начальником. Таким, пожалуй, в его жизни был только Курчатов, который здорово умел поднять, окрылить человека и выпустить в свободный творческий полет. А как был прост и обаятелен в общении!..

Кучерганов вошел в кабинет директора в белом лавсановом костюме и в ярко-желтых кожаных тапочках, очень удобных и мягких на ходу, которые сшил собственными руками.

Щепетильников внимательно посмотрел на него поверх очков, встал и через стол крепко пожал Кучерганову руку, приглашая сесть.

Директор сразу широко раздвинул от себя бумаги, и, опершись руками о полированную столешницу, как школьник о парту, вдруг широко улыбнулся, как бы снимая улыбкой внезапно возникшее ощущение неловкости.

— Что с тобой, Василий? — каким-то очень добрым, домашним голосом спросил Щепетильников.

Сам не зная почему, Кочерганов в ответ смущенно заулыбался, словно бы ощущая за собой вину, хотя вины никакой не было. Но мгновенную растерянность свою скрыть все же не смог и, то и дело изумленно поглядывая на директора и сильно покраснев, сказал:

— Да ничего, Владимир Анатольевич… Все в порядке…

Директор посерьезнел лицом и спросил уже озабоченно и даже с оттенком тревоги в голосе:

— А мне показалось, что ты чем-то нехорошим сильно озабочен… Вроде как чужим стал… А я хочу, чтобы ты был свой, понимаешь? Мне свои, родные люди нужны. С ними хорошо работается и живется. Ты меня понял?

Щепетильников внимательно следил за выражением лица Кучерганова, а тот нервно засмеялся, откинулся на спинку стула и заговорил быстро сквозь смех:

— Да что вы, Владимир Анатольевич, да ничего такого…

— О! О! — подхватил директор. — «Ничего такого»! Я же знал — что-то есть!

Он снова подкупающе улыбнулся и погрозил Кучерганову пальцем:

— Что-то скрываешь!

— Ну и глаз у вас, Владимир Анатольевич! — изумленно воскликнул Кучерганов, снова сильно покраснев и перестав смеяться. — Честное слово, ничего такого нет, — уже серьезно сказал он, но видно было, что вот-вот скажет нечто важное.

Щепетильников напряженно ждал.

— Надумал я уходить, вот что, — выпалил вдруг Кучерганов и замолчал, виновато глядя на директора, лицо которого искренне потускнело, потемнело даже.

— Это почему же вдруг? — как-то даже обиженно спросил Щепетильников.

— Стыдно мне сказать, Владимир Анатольевич, — глухо сказал Кучерганов, — но почуял я с недавнего времени, что срок мне остался недолгий…

— Что за глупости ты говоришь?!

— Глупости не глупости… А чувство такое пришло.

— Да ты здоров как бык! — вскричал директор. — Посмотри, какой бугай!

— Это со стороны кажется, Владимир Анатольевич… У каждого человека своя ахиллесова пята есть…

— Нет, я форменным образом тебя не понимаю, Вася, милый!.. Что у тебя?

Кучерганов встал, подошел к окну и задрал на животе рубаху.

— Вот!

— Что такое?! — с тревогой спросил Щепетильников и, подойдя к нему, торопливо, дрожащей от волнения рукой пощупал голубоватый операционный шов на животе.

Рука директора была сухой, горячей и царапающей. Валик операционного шва реагировал на прикосновение тонкой покалывающей болью.

— Что такое?! — с тревогой повторил вопрос Щепетильников. — Операция?! А почему я не знал?

— Да что там, — сказал Кучерганов. — Давно это было… А шов чувствительность не потерял. И недавно от него, видно, и чувство это новое пошло в душу. А у меня два пацана… Малютки еще совсем… Выращивать надо…

Щепетильников в задумчивости прошелся по кабинету. И будто сам себе твердо сказал:

— Я понимаю. У тебя заработана льготная пенсия с пятидесяти лет. Ты уже ветеран… Хотя и не старый. Но… — Щепетильников помолчал и добавил: — Нет, брат Василий, так не годится! Ведь бросить работу — это значит приблизить срок, о котором ты говоришь… Я, например, так о себе думаю: если оставлю работу, свернусь в два счета. Что человек без работы? Пожалуй ведь — ничто! Конечно, твое право — уйти… Но мое право человека и товарища сказать тебе то, что я сказал. Подумай! Прошу тебя, Кучерганов! Учи молодых, передавай свой опыт, умение. Обессмерть себя в людях, которые останутся после нас с тобой. Прошу тебя, Кучерганов!

— Я держу ответ не только перед людьми, но и перед своими сыновьями, — сказал Кучерганов задумчиво. Но пламенный призыв директора занозой застрял в его душе.

«Прошу тебя, Кучерганов!»

И когда возвращался к себе в мастерскую, все думал об этом. Ясно ведь, о чем просит, ясно… Но что-то еще в этой просьбе, в этом призыве Щепетильникова было. Что-то глубинное, не совсем понятное ему и волнующее: «Прошу тебя, Кучерганов!»

«Что же это такое? — думал он. — Что же это такое?..»

В душе он понимал, конечно, что тут, наверное, и напоминание ему о сопричастности к их великому и трудному делу сотворения энергии, нужной людям, к главному делу человека добывать и отдавать тепло другим… Но только ли это? Только ли это?

Конечно, тут и ответственность каждого человека перед другими людьми… Но что же еще?

Волновали эти слова Кучерганова, и он скорее догадывался, не сознаваясь еще себе до конца, что был это и крик о помощи, и призыв одинокого, любящего его человека, приросшего к нему душой за долгие годы совместной работы, и что уходить собирался не просто высококвалифицированный рабочий Василий Кучерганов — уходила частичка жизни самого Щепетильникова…

«Прошу тебя, Кучерганов!»

«О чем же просит он?.. О чем?» — думал Василий, ощущая, что ему стыдно от этих слов. А звучали они в нем звонко и четко.

«Да, он вправе просить, — думал Кучерганов. — Все он для меня сделал, вниманием и заботой окружил… Хорошо ли не прислушиваться к горячему призыву такого человека? Очень ли часто люди так хорошо расположены друг к другу? Нет, не часто. И хамло же я буду, ежели не откликнусь на крик его души…»

А ремонт уже начался. Реактор остановили и расхолодили. Конечно же ввели борную кислоту, чтобы скомпенсировать воздействие застрявшего регулирующего стержня.

Все исправные приводы расцепили с регулирующими стержнями.

Делал это все Кучерганов, стоя на верхнем пятачке крышки реактора, а помогали ему в этой работе два молодых слесаря.

Могли, конечно, тут обойтись и без него. Но в реакторе были взрывы гремучки, поврежденными могли оказаться и другие приводы, а Кучерганов испытывал инструмент собственной конструкции — «ключ-прошивень», который по его задумке должен был достичь места сочленения кассеты и привода даже в том случае, если тот будет солидно погнут.

Наконец все было сделано. «Здоровые» приводы извлекли из реактора, и остался один поврежденный, который никак не поддавался.

А крышку реактора надо было с корпуса снимать, потому что предстояла еще перегрузка атомной активной зоны.

Но как снимешь ее, если она через покореженный взрывом привод соединена с высокорадиоактивным регулирующим стержнем?

Думали-гадали…

Уровень борированной воды в реакторе подняли до самого фланца, так что над атомной зоной, имевшей активность ядерного взрыва, образовался семиметровый слой водяной защиты.

Зацепили крышку реактора краном и начали очень медленный подъем.

И хотя контроль этой операции производили начальник смены атомной станции и старший мастер реакторного зала, но Кучерганов тоже надел пластикатовый комбинезон и, захватив с собой мощный ручной фонарь, спустился вниз, в надреакторную шахту.

Внушительная, четырехметрового диаметра, крышка реактора, имевшая конфигурацию толстой круглой шайбы с полусферой внутри, из которой торчала целая батарея нержавеющих толстых труб-чехлов, была подвешена на траверсе двухсоттонного мостового крана, блестела в свете ртутных ламп и со стороны напоминала многоствольный миномет.

Зазор между нижним срезом крышки реактора и фланцем корпуса достиг уже полуметра.

Кучерганов, вспоминавший беседу с директором, ходил по дну шахты, привыкая к острому запаху пластикатовой одежды, стальной облицовки стен и пола и еще к особому утробному запаху радиоактивного железа, которым веяло из нутра вскрытого реактора.

Он посвечивал фонарем сквозь частокол торчащих из фланца корпуса толстых шпилек, с которых еще не сошла крышка.

В створе луча виднелись темно-коричневая от коррозионного налета внутренняя поверхность ее и такого же цвета покореженный взрывом привод регулирующего стержня, влажно блестевший и казавшийся лакированным.

Уровень воды в корпусе был вровень с фланцем, и в свете фонаря было видно, как его слегка рябило слабым сквознячком.

«Вот ведь как получается, Владимир Анатольевич, — мысленно обратился к директору Кучерганов, — не могу я так просто от вас уйти. Очень много вы мне добра сделали. И хотя я работал не за страх, а за совесть, все равно ваша доброта больше стоит… Вот ведь какое дело получается, — с улыбкой думал Кучерганов, — Выходит, что ниточка добра крепче связывает людей, чем веревки зла…»

В это время подошел лаборант-химик и пластмассовой колбой, привязанной на шпагате, отобрал пробу воды из корпуса реактора.

Вслед за ним подошел начальник смены атомной электростанции, высокий, грузный человек в белом лавсановом костюме и пластикатовых чунях, с выражением крайней озабоченности на жирноватом лице.

— Какая концентрация бора в воде? — спросил он химика.

— Час назад было тридцать два грамма на литр…

— Прошу тебя побыстрее оценить концентрацию в этой пробе, — он кивнул на пластмассовую колбу, — и доложить мне. — И, помолчав, добавил: — Я хочу, чтобы ты понял: без твоих данных мы не будем производить дальнейший подъем крышки. Ведь за нею тянется регулирующий стержень, высвобождая дополнительную реактивность, и может начаться разгон на мгновенных нейтронах. Ты понял меня? Анализ проведите тщательнейшим образом.

Химик утвердительно кивнул и поспешил в лабораторию. А начальник смены обратился к Кучерганову:

— Что-нибудь придумал, Василь? Сам видишь, дело швабра…

Кучерганов улыбнулся:

— Ничего… Что-нибудь придумаем.

— А я, например, совсем в тупике. — сказал начальник смены. — Понимаешь, в моей практике подобного случая никогда не было. Ни у кого не было.

— Не было и такого реактора, — тихо сказал Кучерганов. — Но погоди, пройдет время, наберетесь опыта, и все будет путем.

— Ведь, понимаешь, какая штука, — продолжал начальник смены, — можно бы, конечно, выдернуть крышку вместе с приводом и регулирующей кассетой. Но ведь его там наверняка загнуло нижним концом, уперло в чехол кассеты. Так недолго порвать и оболочки топливных элементов… А это уж совсем плохо. Не отмоемся мы тогда с тобой от радиоактивной грязи.

— Попробуйте подтянуть крышку еще немного вверх, — задумчиво сказал Кучерганов. — Так, чтобы зазор до метра увеличить. Сможете? — А сам подумал: «Ну разве годится оставлять вас, Владимир Анатольевич, когда крышка реактора в таком вот подвешенном положении? Нет, не годится. Кучерганов такого допустить никак не может…»

— Будем стараться, Василь, — сказал начальник смены АЭС, недоверчиво поглядывая на слесаря.

— И штук восемь шпилек выверните из корпуса. Вот здесь, — добавил Кучерганов, показав рукой, где надо сделать.

— Сделаем, Василь, все, как ты сказал, — ответил начальник смены и двинулся в обход по периметру крышки реактора, то и дело наклоняясь и заглядывая в зазор.

А Кучерганов знал уже, что будет делать. У него даже полегчало от этого на душе. Конечно, он не обольщался мыслью, что без него не обошлись бы в этой ситуации. Более того, он был даже уверен, что рано или поздно что-нибудь остроумное придумают и без него. Но все же… Он придумал первый, и его право сделать эту работу и снять груз долга с души.

Да, работа будет нелегкой и даже опасной. В реакторе высокая радиоактивность. Но разве легко творить доброту на земле? Разве легко делать людям хорошее, когда в ответ они зачастую отплачивают неблагодарностью?

Нет, нелегко… И благодарность его потому должна быть глубокой и полновесной.

Кучерганов поднялся к себе, набросал чертеж. Несколько раз возвращался в надреакторную шахту. Делал повторные замеры, проверяя себя.

Через сутки с удовлетворением увидел, что восемь шпилек вывернуты из фланца корпуса реактора и аккуратно сложены в стороне, а зазор между корпусом реактора и крышкой возрос до метра.

Дальше, видимо, поднимать не решались, и крышка как дамоклов меч зависла на траверсе. Поднимешь выше — можно повредить атомную активную зону или разогнаться на мгновенных нейтронах, опустишь вниз — тоже можно повредить зону. И так и так плохо…

Крышка продолжала висеть, мозоля всем глаза.

А Кучерганов торопился. Да, он хотел, чтобы все было по чести, чтобы душа не болела от мысли, что он ушел, не отблагодарив как следует хорошего человека. Да и ход событий, само дело требовали того же.

Он все вымерял, перепроверял замеры и, наконец, вычертил окончательный эскиз и согласовал его с главным инженером АЭС, которому идея Кучерганова очень понравилась.

Получив «добро», он сделал разметку, вырезал из полуторамиллиметрового нержавеющего листа заготовки и аргонодуговой сваркой сварил аккуратную клинообразную люльку с жестокими крюками-зацепами с одной стороны и выносной плоской консолью-бруствером с другой.

Люлька получилась изящной, легкой и красивой, как и все, что выходило из-под его рук. Переносить ее можно было вдвоем, не используя грузоподъемные механизмы.

Тонкий нержавеющий лист обеспечивал достаточную прочность и легкость, а оребрение уголком — хорошую жесткость.

Крюки предназначались для зацепа за шпильки корпуса реактора, а бруствер — для более удобной опоры человеческому телу.

Когда все было готово, главный инженер утвердил программу, и Кучерганов вышел на работу в ночное время вместе со слесарем-напарником. Предупредил начальника смены атомной электростанции, оформившего допуск, что попытается «ликвидировать» изуродованный взрывом привод, просил не мешать и сказал, что страхующим будет подручный.

Напарником Кучерганова был молодой худощавый белобрысый парень по фамилии Кремень.

Кремень от природы был очень молчалив, слова лишнего не молвит. В центральном зале все его звали просто Тихий. Кличка здорово приросла к нему. Тихий да Тихий…

Но работал паренек хватко, умело и справно. Кучерганов его уважал и любил. Кличек и прозвищ всяких вообще не признавал. Людей в возрасте звал по имени-отчеству. Молодых — по имени.

— Ну, Вова, — сказал Кучерганов, когда они спустились в шахту и подтянули люльку и кабель с электрострогачом вплотную к атомному реактору, — сейчас поставим эту «лодочку» на место, я нырну в нее, ты подашь мне строгач и будешь на страховке.

Кремень утвердительно кивнул. Легкая смущенная улыбка чуть коснулась его плоского, ровно розового лица.

В следующее мгновение он весь уже был внимание и готовность.

Они взяли люльку, завели ее в горизонтальном положении в проем между крышкой и корпусом реактора, зацепили крюками за шпильки и осторожно опустили в воду.

Из разъема на них пахнуло кисловатым запахом влажного коррозированного металла.

Люлька имела плавучесть и в наклонном положении покачивалась как поплавок.

Кучерганов обвязался вокруг пояса веревкой, конец ее отдал Кремню и сказал:

— Я ныряю в эту лодочку. Вот тебе мой фонарь. Когда я влезу и устроюсь, подашь мне строгач. Веревку со слабиной обмотай вокруг шпильки и… — Кучерганов улыбнулся, — в случае чего будешь вытаскивать. По моей команде включи фонарь и как следует освети покуроченную штангу привода. Понял?

Кремень утвердительно кивнул.

Кучерганов осторожно, ногами вперед и лицом к реактору, пролез в люльку. Она опустилась под тяжестью его тела, на полтора метра приблизила его к атомной активной зоне и заняла вертикальное положение, упершись задней стенкой в стенку корпуса реактора.

«Ногам достанется», — подумал Кучерганов, зная, что радиация квадратично возрастает с уменьшением расстояния, но торопился медленно, стараясь не допустить какой-нибудь оплошности.

От уровня радиоактивной воды, которая слегка парила, до верхнего среза борта люльки было сантиметров тридцать.

«Сойдет», — подумал Кучерганов и глянул вниз, туда, где была атомная активная зона.

Пахло влажной теплой духотой от парящей воды и от сырой активной поверхности нижней части полусферы верхнего блока.

По сути дела, Кучерганов оказался внутри ядерного реактора, который всего лишь два дня назад работал на полной мощности. Совсем рядом, рукой достать, — внутренняя поверхность крышки с темно-коричневым слоем радиоактивной коррозии, похожим на ржавчину. От нее исходит интенсивное бетта-излучение, да и наведенные гамма-лучи тоже хорошо светят.

Внизу, под семиметровым слоем воды, атомная зона с активностью ядерного взрыва, которая, правда, в основном поглощалась слоем воды.

Прямо перед ним — штанга привода, тоже с большой наведенной активностью.

Там, где поверхность воды была притемнена тенью крышки, проглядывались шестигранные ячейки активной зоны, сияющие голубоватым свечением Черенкова.

Кучерганов хорошо знал, что особенно красиво это зрелище ночью, когда в центральном зале погашены огни, а заглушенный реактор вскрыт и заполнен водой.

Кажется тогда, что перед тобою кусок звездного неба с пылающими голубым огнем шестигранными ячейками строго организованной галактики. Странное чувство охватывает тогда душу. Кажется, что ты в космосе. И до звезды — рукой подать. Семь метров до звезды!

— Быстро! — крикнул Кучерганов и, натянув приспущенный на подбородок респиратор, взял поданный Кремнем строгач.

Затем приладился, вытянулся вперед на бруствер люльки, которая чуть прогнулась передней стенкой под тяжестью его тела.

«Ах, как зыбко все! А разве космический корабль в космосе не пылинка всего лишь в мировом пространстве?» — подумал Кучерганов и крикнул:

— Свети!

Вспыхнул луч фонаря, ярко осветив изуродованный взрывом привод. Кучерганов опустил на глаза сварочные очки и протянул вперед руку со строгачом.

Трах! Бах-х! Трах-х! — полыхнуло голубым огнем разрядов сварки.

Ток был очень большой, и Кучерганов рассчитывал переплавить в этом месте привод.

Трах! Ба-бах! Трах-трах! — гремели разряды электрострогача, наполняя пространство центрального зала раскатистым эхом. Объем между уровнем воды и крышкой реактора заполнился голубоватым едким радиоактивным дымом.

— Все! — крикнул Кучерганов, ощутив рукой через верхнюю часть привода, как вздрогнула и чуть отошла на тросах крана в сторону крышка реактора. — Все! — повторил он, ощущая неприятное першение в горле.

Он снял очки, протянул Кремню строгач и, осторожно выбравшись наружу, стянул с лица респиратор. На щеках остались тонкие белые волокна ткани Петрянова.

Оба молчали. Потом извлекли из реактора люльку и положили в стороне. Теперь она была грязной, и ее предстояло дезактивировать.

И вдруг Кучерганов понял, ощутил до глубины души, что все! Это ведь была его последняя работа здесь… Где-то и что-то он будет делать вне атомной электростанции. Что именно, Кучерганов еще определенно не знал. Но и здесь он оставаться уже не мог. Силы были не те. А работа ведь не простая. Плохо работать — совесть не позволит. А работать как прежде он уже не сможет.

Ему стало очень грустно. Так грустно, что захотелось побыть одному.

— Ты иди, Вова, — строго сказал Кучерганов. — Иди… Спасибо тебе…

Кремень молча удалился, а Кучерганов, глядя ему вслед, подумал: «Хороший слесарь. Он меня заменит…»

Когда Кремень поднялся наверх и покинул центральный зал, Кучерганов быстро повернулся к сердцу электростанции, атомному реактору, поясно поклонился и глухо сказал:

— Все… Вот так… Все… — И, помолчав, добавил: — Все, что смог…

Он еще раз прощальным взглядом окинул реактор, шахту, белеющую нержавеющей облицовкой. Посмотрел вверх, на голубое перекрытие центрального зала с сияющими в фермах радостными огнями ртутных зеркальных ламп, прошел к лестнице и медленно стал подниматься наверх.

НЕ ПОВЕЗЛО

Федор Пронин шел на док, гулко топая немного свободными бутсами по выщербленной на стыках бетонке. Бутсы были старые, потертые, с въевшимися светло-красными пятнами сурика.

Пронин худощав. Промасленный ватник и комбинезон сидели на нем несколько обвисло и были тоже в мазках сурика от частого лазания в балластные цистерны подводных лодок, от постоянной работы со шпилями и захлопками вентиляции, также крашенными этой универсальной корабельной грунтовкой.

И хотя была зима и стоял довольно крепкий морозец, акватория завода не замерзала, потому что где-то недалеко проходило теплое морское течение. Она только слегка парила, отчего под клочьями разорванного ветром пара казалась особенно темной и глубокой.

Но Пронин всего этого как бы не замечал. Ни множества кораблей, стоявших у причалов, ни даже плавдока, возвышавшегося горой, ни тем более клочьев пара и глубокой воды под ним.

Он шел на док, чтобы демонтировать захлопку вентиляции с третьей балластной цистерны и отволочь ее в цех. Даже не думая о том, как будет это делать, он знал, что расшплинтует гайку, обстучит и отвернет ее, выбьет ось, разъединит серьгу со штоком сервомотора, поддаст ломиком и… Все это представлялось само собой, без всякой натуги, независимо от его воли или желания. Так, мельтешило в мозгу.

Таким же образом вчера он со своим напарником разобрал и по частям доставил в цех носовой швартовный шпиль. И все так же автоматически, без ощутимого удовольствия. Шпили да захлопни вентиляции балластных цистерн… Вот уже пятнадцать лет одно и то же. Конечно, он — специалист, высший класс, работает без замечаний, с личным клеймом.

«Мозги, кажись, и состоят из одних захлопок вентиляции и шпилей», — сокрушенно подумал Пронин.

Так он шел на док, ни на что не обращая внимания и не замечая даже круто вздымавшихся каменистыми откосами сопок, припорошенных крупой инея, огромных заводских корпусов, толпящихся вдоль линии берега у их подножия и испускавших из себя там и тут то клубы, то струйки пара.

Задумавшись и глядя себе под ноги, он видел, что сейчас вот кончится старая бетонка с глубокими выщерблинами на стыках опалубки, последует крутой поворот направо. И далее — по острым камням, торчащим черными клиньями из уплотненного снега, к трапу на плавпричал, с которого есть переход на док.

И вдруг впереди, в поле его зрения, возникли ноги и полы шинелей идущих людей. Он поднял голову и увидел большую группу офицеров, следующих чуть сзади и рядом с высоким, почти на голову выше остальных, стройным адмиралом. С висков у адмирала из-под черной каракулевой ушанки кудрявились пушистые седые волосы, а лицо было малиновое и блестело, и Пронин подумал, что адмиралу, должно быть, холодно.

Адмирал о чем-то спрашивал начальника завода и главного инженера, которые шли рядом. Те ему что-то объясняли, энергично жестикулируя.

Пронин заметил, что и начальник завода, и главный инженер не такие, как всегда, без важности, будто это не капитаны первого ранга, а по крайней мере каплей (капитан-лейтенанты)

Группа военных свернула направо, по острым камням подошла к трапу и по нему сошла на причал. Далее начальство двинулось краем причала, который не имел леерного ограждения, по направлению к доку.

Вдруг адмирал поскользнулся, взмахнул руками и, пытаясь удержать равновесие, смешно заплясал на месте, рискуя свалиться в ледяную воду. Несколько офицеров ловко подхватили его и отвели на середину причала.

Федор Пронин прошел мимо, неся в груди своей легкий испуг и незнакомое саднящее чувство.

«Надо же, — думал он, — адмирал, командующий, видать, всем флотом, и чуть не булькнул…»

Пронин шел как-то неуверенно, все еще переживая страх за старого адмирала. Он даже дорисовал в воображении всю происходившую картину, увидел, как адмирал все же бултыхнулся с причала, скрылся под водой, а на волне только шапка… Бр-р!.. Мурашки пробежали у Пронина по спине. И в это самое время его словно обдало жаром. Он даже приостановился и обернулся, чтобы посмотреть, не так ли там все происходит, как он представил…

Нет. Группа военных стояла посреди плавпричала, и начальник завода как ни в чем не бывало что-то оживленно говорил адмиралу.

Федор Пронин прошел на док, залез в вырез легкого корпуса подводной лодки и, почти не глядя, машинально работая с захлопкой, думал о случившемся: «А упади адмирал в воду… Конечно, это вовсе не к лицу — командующему флотом с причала падать… Да еще в мазутную воду акватории завода… Но бывает же, падают… Пусть бы и упал… Я, Федор Пронин, тут же сиганул бы за ним спасать… А что?! И спас бы…»

Картина, рисуемая его воображением, была столь неожиданна и ярка, что он даже вспотел и измазанной суриком рукой вытер лоб, оставив на нем широкую светло-красную полосу.

«Везет же некоторым, спасают адмиралов. Да-а… Случай был редкий…»

Во всем существе Пронина жило сейчас внезапно появившееся и не покидающее его теперь занозистое чувство несбывшегося благородного порыва.

Он не особенно много читал, больше любил мастерить что-нибудь. Но все же те случайные книги, которые ему довелось прочитать, удивляли его особенно разными необычайными ситуациями, и он часто думал при этом: «Как же это? У других что-то бывает такое… Какой-нибудь подвиг или случай необычайный. А тут живешь, и ничего особенного, чтобы скребануло по душе…»

И он стал думать, что пишут книги большие выдумщики и что делают это от скуки, ибо у них тоже ничего такого не было… Выдумывают всякое… А теперь в нем все перевернулось как бы…

«Но бывает, стало быть, и такое… Мог ведь адмирал и в воду свалиться. А я бы спас его в самый раз», — думал Пронин, выбивая ось из цапфы и ощущая в груди сладкое чувство замирания.

И в цехе тоже… Приволок захлопку, зажал в тиски. Взял шабер, стал скоблить застарелый, кое-где вспузырившийся сурик и ржавчину. А сам все думал. Чиркнет шабером разок-другой, остановится и задумчиво глянет то в окно, то на разбросанные ошметки соскобленного сурика на верстаке… Даже бригадир заметил:

— Ты чего, Проня, вареный нонче? Не захворал случаем?

— Да не-ет… Слушай, Ферапонтыч, к примеру, за спасение офицера что дают?

— Какого офицера? Ты что?

— Да вообще…

— Я вот на фронте лейтенанта выручил… Считай, спас… Зато пуля вот здесь сидит… — Ферапонтыч потрогал правое плечо. — Ну, еще Красную Звезду имею… А чего ты вдруг офицеров спасать задумал?

— Да так… Ну, а за адмирала?

— Да ну тебя! Заладил… — Ферапонтыч отошел от него к балансировочному станку и что-то шепнул слесарю Ильенкову.

Тот засмеялся и покосился на Федора.

«И ничего тут нет такого… — подумал Пронин. — Пусть себе падал бы в воду… Спас бы я его — это как пить дать… Федор Пронин спас адмирала! Звучит… «Это кто такой? А-а, это тот самый, что спас командующего?» — «Он самый»… Он самый… Да-а-ах!..»

Федор вздохнул и вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб.

После работы он зашел в магазин и купил бутылку водки.

Дома было очень тепло и вкусно пахло пирогами с палтусом. Жена Настена вышла навстречу в легком халатике из зеленого цветастого ситчика, мягкая, теплая, пахнущая пряными запахами кухни. Она работает на одном с Федором заводе, покрывает противообрастающими ядовитыми красками корпуса кораблей. Руки у нее большие и грубые от работы.

Настена улыбнулась Федору, но в следующий миг улыбка сошла с ее круглого обветренного лица:

— Ты что, Пронин? Случилось что-нибудь?

В ответ он молча протянул ей бутылку водки и стал переодеваться.

— И водку купил… — Настена посмотрела на него, в глазах заискрилось удивление. — У нас еще та не выпита стоит. Запасаешься? Тоже мне…

Она поставила бутылку на стол и помогла мужу снять робу, от которой пахло сложным запахом керосина, красок, ржавчины — тем сложным и привычным запахом родного завода, с которым они сжились за многие годы накрепко.

— Ты чего? — снова спросила она с малой тревогой в голосе.

— Ничего, Настена… Есть охота…

— А я пироги испекла.

— Чую.

Она пошла на кухню, а Федор — в ванную и долго там мылся, и все не покидало его блаженное состояние странного умиротворения. Он успокоился. Хорошо стало на душе. Вроде внутреннее прозрение наступило. Отчего бы это?

Вышел из ванной распаренный, красный. На сухощавом лице припухло проступили у рта глубокие складки, редкие каштановые волосы непричесанно спутались, а в больших серых, обычно скучноватых глазах блуждало теплое удивление.

Он причесался, сел за стол, выпил стакан водки и основательно, с аппетитом поел. Жена сидела напротив. Глаза ее улыбались.

— И что это с тобой, Федя, не пойму?

— Адмирала чуть не спас — вот что!

— Да иди ты! Адмирала?! — Она смотрела на него с любопытством, радостно. Засмеялась. — Адмирала-а…

— Не повезло, однако. Не выпала доля, значит.

Настена повторила, смеясь:

— Не выпала доля… Ох, Проня… Чудной ты у меня… — Она подошла и обняла мужа.

Потом они легли и долго молчали. Она понимала, что лучше его ни о чем не спрашивать, пускай себе отдумается. Федор вдруг кашлянул:

— Эх, Настена… Пятнадцать лет мы здесь с тобою вкалываем. Да… Шпили да захлопни. Ты вон днища судов красишь против обрастания ракушками… Что видели? А?

Помолчали.

— Я, если хочешь знать, через этого адмирала вдруг все по-иному понял. Да… Есть у других жизнь так жизнь. Не нам чета. Подвиги совершают. Чуть адмирала не спас… Сбило это меня с панталыку. Вот здесь что-то сосет все, будто жажда какая… — Он потрогал рукой вверху живота.

— Чудной ты, Федя, — сказала Настена и вздохнула. — А я так свою работу люблю. Сколько кораблей прошло через наши с тобой руки?! А? Посчитать — так целый флот наберется.

Странно, но почему-то за все минувшие годы эта простая мысль ни разу не посетила Пронина, и теперь, услышав такое от Настены, он смущенно и радостно улыбнулся в темноте.

«И то правда…» — подумал он, удивляясь в который уже раз уму своей жены. И вдруг явственно увидел всю эту тьму-тьмущую кораблей — подводных лодок, тральщиков и гражданских сухогрузов… И море увидел таким, каким запомнил его за время многих ходовых испытаний, — то штормовое и серое, под низким свинцовым небом, то отразившее зеленоватое свечение полярного дня, штилевое, с мутноватым воздухом вокруг. А затем и Великий океан увидел, и всю Землю — со всеми морями и океанами, по которым плывут отремонтированные его и Настениными руками корабли, и его широкую, мускулистую грудь заполнила гордость.

— Да-а… — сказал Федор задумчиво. — Целый флот…

Он повернулся и поцеловал Настену в щеку.

Уснул Пронин в ту ночь по-настоящему счастливый. А утром ему почудилось, что он проснулся другим человеком. Душой его владели уверенность и сила.

…Дорога на работу от поселка шла с горы. И весь завод, и акватория с кораблями у причалов были как на ладони. Федор впервые за пятнадцать лет вдруг по-новому увидел давно уже привычную картину. Шел на работу твердым и веселым шагом. Поискал глазами подводную лодку, на которой будет сегодня работать.

«Во-он она, голубушка. У третьего причала стоит-дожидается. Рубка вся в разводах красной грунтовки по темно-серому цвету…»

ПРЫЖОК

Вспомнилось это в конце жизни. И вышло очень коротко. Даже обидно. Вроде пустяки. Не случись, что случилось, все бы шло своим чередом, и ничего не надо. Но вот произошло то самое, и поляризовалось нечто такое… Будто костяшки домино вдруг сложились самопроизвольно в цепочку странной закономерности. Из пустяков будто, а предначертанность. Тут и прикинешь, что к чему…

Началось это так. Был возле глинобитного дувала глубокий бассейн. Примерно десять на десять метров. Был он глубиной до пяти метров, и вода в нем очень холодная, но чистая. Зеленовато-голубая. Так помнится. Поселковые женщины брали из него воду для хозяйственных нужд.

Бассейн был окантован осклизлым, поросшим зеленью срубом. Тропинка вокруг бассейна была белесоватая и плотно притоптана, с поперечными трещинками, четко обозначенными зеленоватой прозеленью. В тени хранила еще прохладноватую сырость, но на солнце уже прогрелась и своей теплой коркой приятно прилипала к босым ногам…

Я подошел и встал с краю, у самого берега. Смотрю, как ребятишки ныряют и бодро переплывают бассейн взад и вперед. Завидно было. И, как со мною часто бывало потом, ощутил я в себе, будто всегда умел плавать и что стоит только захотеть — я прыгну и поплыву.

Тело мое все более легчало, окрылялось. Мысленно я уже плыл, испытывая преждевременную радость…

Но я медлил. Солнце все более накаляло мои плечи. Я прижимался щеками то к одному, то к другому плечу, ощущая горячесть и запах разогретой солнцем, подрумяненной кожи. Узбекчонок Романчжон, сын хозяйки, у которой наша семья снимала комнату, гортанно крикнул:

— Прыгай!

Не раздумывая, я мигом скинул майку, будто только и ждал его призыва, прыгнул в воду «солдатиком» и стал тонуть. Романчжон прыгал на одной ножке, вытряхивая воду из уха, и скалил белые зубы. Глаза у него были огромные, черные. Лаково блестели.

Я то погружался в воду, то выныривал, отчаянно работал руками и ногами, но ни с места. Обильно глотал и прихватывал легкими противно пресную воду, которая при выныривании срыгивалась, вытекая через рот и нос и оставляя в носоглотке саднящий и тягучий болевой спазм. Но при этом я все же не испытывал страха, напротив — гордость, сознание своей силы, ловкости, уверенности в победе.

Но я тонул. Передо мною вспыхивали то ослепительно белые зубы Романчжона, то его огромные, тронутые слегка беспокойным блеском глаза…

Кумир поселковых мальчишек Мишка Коломацкий случайно проходил мимо, протянул руку и выдернул меня из воды. Романчжон прыгал вокруг меня на одной ножке, стряхивая воду из уха, и кричал:

— Холодный вода, да?! — и скалил ослепительно белые зубы.

Я тоже, с сознанием собственного достоинства, стал прыгать на одной ножке и трясти воду из уха. Это было удивительное чувство, и чтобы его испытать, стоит прыгнуть в воду, не умея плавать.

Я сказал, что вода ничего и что я еще буду плавать. Мишка Коломацкий давно скрылся за поворотом, и Романчжон тупо уставился на меня. Я понял, что тонул, потому что бултыхался на одном месте. Надо телу дать устремление вперед, тогда будет самый раз.

Я разбежался, испытывая снова то самое необычайное чувство силы, ловкости и свободы, пузом плюхнулся в воду и поплыл, поднимая тысячи брызг.

С Романчжоном я шел домой на равных, снисходительно простив ему его маленькую провокацию.

Солнце и голубое, без единого облачка небо, совсем уже подсохшая и раскалившаяся тропка, на которой быстро и с парком подсыхали мокрые следы ребячьих ног, бассейн с осклизлым, поросшим зеленью срубом, глубокая, теперь уже с голубизной, вода в нем — все это будто враз приблизилось ко мне вплотную и стало таким родным ж близким, что сердчишко мое радостно забултыхалось в груди словно бы в порыве ответной благодарности.

Второй раз я прыгал с плотины лет восьми от роду, уже отлично умея плавать. Предводитель нашей ребячьей ватаги Васька Сучок сказал:

— Ребя! Давай прыгать с плотины!

Все сказали:

— Давай!

И мы подошли к мельничной запруде. Плотина была метров восьми высотой. С гребня ее торчал покрытый зеленой слизью лоток. Из лотка текла тоненькая струйка. Внизу была яма метров пяти в диаметре, а из ямы вытекал ручей и между мшистых валунов, стеклянно подзенькивая, утекал куда-то вниз с горы.

— Ну, кто первый?! — властно спросил Васька Сучок, весь огненно-рыжий, с толстыми веснушчатыми ляжками.

Все смущенно молчали. Мне в таких случаях уже тогда было стыдно не только за себя, но и за всех. Про таких, наверное, говорят — «ему больше всех надо». Я и вылез:

— Можно, я первый?

— Валяй! — покровительственно разрешил Сучок, обрадованный, что и его достоинство инициатора не уронено.

Я взобрался на гребень плотины. Вода в запруде была чистая и очень прозрачная. На дне были видны чуть вздрагивающие белые камни.

Я прошел на самый край лотка. Под тонким слоем текущей воды шевелились волоски темно-зеленой тины. Было очень скользко. Высоко в небе парил беркут, делая неожиданные, нервные повороты. Под горой виднелись плоские крыши глинобитных кибиток кишлака, а дальше, за глубокой лощиной, отвесные белые срезы меловых гор, истыканных черными дырами стрижиных гнезд.

И тут я снова ощутил легкость, свободу и возвышенную приподнятость в груди. Мне казалось, что я, как тот беркут, могу взмахнуть крыльями и воспарить в небеса. Как хорошо жить на свете! Я взмахнул руками, желая как следует оттолкнуться и взлететь ласточкой, но поскользнулся и кувырком полетел вниз.

Я упал спиной на воду и больно зашибся. Встал, а глубина-то всего по пояс. Я вылез из ямы и подошел к ребятам Васька Сучок со знанием дела сказал:

— Сальто-мортале сделал… Не зашибся? — но конопатое лицо его при этом залилось малиновой краской, а глаза стыдливо ерзали, избегая моего прямого взгляда.

— Нисколечко! — сказал я бодро, ощущая в спине жар от удара плашмя о воду. — А кто следующий? — спросил я тут же с чувством исполненного долга.

— Видали, дураков нашел?! — выкрикнул Сучок и присвистнул, уже очухавшись от смущения.

Все засмеялись. И в этом смехе прозвучала хотя и смущенная, но все же радость, что прыгать на камни уже никому не надо.

Мы двинули дальше. А я все хотел спросить: «Почему же это Сучок Васька позвал всех прыгать с запруды, а сам не стал… Трус ты, Сучок, и все вы…»

Но не стал я этого говорить. Настроения не было.

Я плелся сзади, чуть не плача от обиды и осторожно ступая босыми ногами по обжигающей, раскаленной, как сковорода, земле…

С восемнадцатиметрового обрыва, что круто взвился над излучиной реки, я прыгал, уже будучи учеником четвёртого класса. Жили мы тогда в небольшом городке на берегу Днестра.

Был у меня в то время дружок Вовка с очень мужественным лицом. Бывает же — так, мальчишка совсем, а лицо мужественное. Я всегда завидовал таким людям — и тогда, в детстве, и потом, всю последующую жизнь. А уж у меня-то лицо… Так, не лицо, а обыкновенная физиономия и никакого мужества не предполагает…

Нельзя сказать, чтобы Вовка верховодил мною. Мы были равно независимы, но в душе я все же признавал за ним превосходство. И вполне возможно, что виновато в том было его мужественное лицо.

Я давно заметил этот обрыв, что возвышался на крутом повороте реки, и где-то глубоко точила мысль, что вот бы сигануть с него ласточкой…

В тот день мы валялись с Вовкой недалеко от обрыва на берегу и жарились на солнце. В это время всем нам знакомый Юрка из седьмого «В» появился на обрыве, разбежался и, сильно оттолкнувшись, упругой, четко обозначенной ласточкой прыгнул.

Он прыгал еще много раз, но я перестал смотреть, потому что меня оскорбляла легкость, с какою Юрка делал то, что для меня было невозможно.

Тут Вовка спокойно сказал:

— Пойдем прыгать.

Я глянул на него. Лицо у него было мужественное, уверенное, спокойное.

Когда мы пришли, Юрка еще был на обрыве.

— Хотим прыгать, — сказал я, испытывая неприятную слабость в ногах. — Научи…

Вовка спокойно стоял и молчал. Ни капельки страха не обозначилось на его мужественном лице. А я лез из кожи вон, оживился, угодливо лепетал что-то, восхваляя Юрку, проявлял, так сказать, инициативу.

— Чего тут учить, — сказал Юрка, — глядите.

Он разбежался и, сильно оттолкнувшись, взлетел в воздух. Я подбежал к краю обрыва и к ужасу своему увидел, что он не так круто обрывается к реке, как казалось со стороны, но имеет некоторый уклон. К тому же меж основанием обрыва и срезом берега еще проходила тропка с полметра шириной.

Юрка снова появился на обрыве и спокойно предложил:

— Ну чего же вы? Валяйте… Только сильнее толкайтесь, а то и в землю головой можно.

Вовка медленно подошел к краю обрыва, глянул вниз и отошел для разбега.

— Сильней толкайся, — снова сказал Юрка, — а то влупишься в землю.

Мужественное лицо Вовки было бесстрастным. Только, может быть, совсем чуточку побледнело.

Вовка решительно разбежался, но у самого края притормозил, сел на толстую задницу и, подняв клубы пыли, несколько метров съехал вниз по склону, зацепился руками за бурьян и вскарабкался наверх. Он подошел к нам и, отвернувшись, молча встал в стороне. На этот раз он был бледен. На черных, туго обтягивающих зад трусах его жирно отпечаталась пыль со склона обрыва. Мне стыдно было смотреть на него.

Я решительно начал разбег, но, подбегая к краю обрыва, почувствовал, что ноги и тело мое теряют упругость и становятся вроде не моими. Но я одновременно не допускал и мысли, что сяду на задницу и проделаю Вовкин путь. Эта мысль была мне противна до тошноты.

Далеко внизу сверкающая рябью вода реки казалась чужой и страшной. Я неловко оттолкнулся, мешком полетел головой вниз и, ощутив лицом жгучий удар, вошел в воду в вершке от среза берега. Мне определенно везло. Под обрывом глубина всегда начинается сразу.

Я взобрался на обрыв, хватаясь руками за теплую, зернистую на ощупь, осыпающуюся землю, за жесткий, выгоревший на солнце бурьян, казавшийся мне чужим и враждебным. Меня поташнивало. Юрка тронул меня за плечо.

— Молодец! Теперь будешь запросто прыгать. — И, поглядев в сторону Вовки, добавил: — Рожденный ползать летать не может…

И в следующий миг разбежался и покинул нас, взлетев в голубое небо упругой ласточкой.

Вовка глядел куда-то в сторону, все такой же бледный, с густым пятном пыли на трусах.

Я больше никогда не прыгал с обрыва. А с Вовкой мы с тех пор перестали дружить.

Встретились мы с ним через двадцать пять лет случайно в одной из московских ведомственных гостиниц. Я сразу узнал его мужественное лицо, тронутое несколькими глубокими и резкими штрихами морщин, придававших его лицу еще большую мужественность.

Он был с женой и оформлял у администратора семейный номер. Заглянув через плечо в его паспорт и удостоверившись, что не ошибся, я с дрожью в голосе представился.

Он изумленно, откуда-то из глубины детства посмотрел на меня и вспомнил.

Мы сели у журнального столика в кресла, и он сказал жене:

— Соня, знакомься, товарищ детства, — в голосе его сквозило некоторое смущение.

Жена Вовки сидела напротив и натужно, сильно покраснев, смотрела на меня и скрипучим, лишенным живых тональностей голосом повторяла:

— Надо же! Надо же! Вот так встреча!

Глядя на нее, я уже стал ощущать неловкость и не рад был, что признался. А Вовка вдруг сказал жене:

— Прыгали вместе с ним с обрыва… — Голос его дрогнул, и мне показалось, что ему до сих пор еще немного стыдно передо мной за ту свою давнюю трусость.

— Надо же! Надо же! — продолжала деланно изумляться она.

— Да-да-да! — обрадовался я. — Прыгали…

— Ну, кем ты стал? — спросил он осторожно, боясь, очевидно, что я достиг большего, чем он.

— Да так, — смутился я. — Физик… Дежурный научный руководитель на атомной критсборке…

Не знаю почему, но мне неловко было говорить о своей профессии атомщика, по тем временам редкой и вызывающей при упоминании о ней не столько удивление, сколько опаску.

— Да, да, — сказал он, поджал губы и понимающе покачал головой. Лицо его стало скучным. — А я директор завода в Сибири. — Он встал и протянул руку, покровительственно улыбнувшись. — А ты все такой же рисковый парень. Все прыгаешь… — сказал он на прощанье и, подумав, добавил: — Заходи между делом… Мы здесь на неделю.

Последняя его фраза прозвучала одолжением, и я ощутил саднящее чувство в груди.

Они удалились в свой номер и когда поднимались по лестнице, я слышал, как Вовкина Соня ехидно захихикала в ответ на что-то, сказанное им. Я почему-то подумал, что смеются надо мной.

«Ну и черт с вами!..» — мысленно воскликнул я, закурил и вышел на улицу.

«Рисковый парень… Рисковый парень»… — вертелись у меня в голове Вовкины слова. — Да, все прыгаю, все прыгаю…»

Вовка оказался прав. Человек не может изменить себе. Что-то таится в человеке, будто второстепенное. Дремлет до времени, как рецессивный ген, чтобы потом внезапно обнаружиться и поставить свою роковую мету.

Случилось это через два дня после нашей встречи. На атомной критической сборке, дежурное научное руководство которой я осуществлял, мы исследовали физические параметры активной зоны кипящего ядерного реактора. До критического состояния мы доводили активную зону заполнением реакторного бака водой.

И тут вышел прокол. При достижении нужного уровня воды насос от дистанционной кнопки «стоп» не отключился. Заполнение продолжалось. Аварийный донный клапан сброса воды из активной зоны по закону подлости не сработал. Заело.

Пока я остервенело давил кнопку «стоп», а дежурный механик побежал смотреть привод аварийного клапана, бак заполнился настолько, что начался разгон на мгновенных нейтронах. Последовала светло-голубая вспышка, вода вскипела, и часть ее выплеснуло из реакторного бака.

Все выскочили из помещения критсборки, кроме меня и Кольки, который стоял наверху бака, над активной зоной…

Я мгновенно прикинул мощность дозы. Выскочившие из помещения и я получили примерно по двести пятьдесят рентген. Колька же… Ему оставалось жить не более двух суток.

Меня вдруг пронзило: «Вот как люди убивают себя! Ни суда, ни гильотины… Все чушь!.. Как глупо!..»

Колька медленно спустился по лестнице и, отрешенно глядя перед собой, молча и-не торопясь покинул помещение. Он знал не хуже меня — СМЕРТЬ! Через тридцать минут он потеряет сознание.

— Надо уходить, — сказал я сам себе спокойно, но вместо этого бросился в щитовое отделение, чтобы разобрать электросхему насоса и тем самым остановить его. Это надо было сделать во что бы то ни стало! Иначе пульсации разгонов будут продолжаться.

«Ах ты, черт! — думал я. — Ведь радиация — это опасность-невидимка. Техника охраны труда в этой отрасли деятельности человека разрабатывалась в основном на опыте с годами. Сам же человек, не обладая соответствующими органами чувств для восприятия радиации, зачастую не проявлял своевременную предосторожность. Только глубокое понимание происходящих процессов, хорошая натренированность персонала и отлаженность защит давали гарантию от несчастных случаев. Но ведь все не предусмотреть… Надо уходить! Еще минута — и последует новый разгон…»

Влажно пахло радиоактивным паром. Лавсан прилипал к телу. Но холодная вода продолжала поступать, и парение вскоре прекратилось. Островатый запах ионизированного нейтронами воздуха отдавал словно бы едковатым дымком. Может быть, так пахнут нейтроны и гамма-лучи. Черт их знает, но атмосфера помещения ядерной критсборки словно бы загустела, и я ощущал ее раздражающую, упругую пульсацию.

«Дурак! Дурак же! Ах, дурак!» — кричал я сам себе, пытаясь понять, какой же из десяти автоматов отключает злополучный насос.

В это время последовала новая светло-голубая вспышка и выплеск воды из бака. Я быстро отключил все десять автоматов и выбежал из помещения.

Коля умирал очень тяжело. И я не мог прийти к нему. Но в короткие минуты, когда сам приходил в сознание, слышал его страшный крик. Скончался он к исходу вторых суток, и фактически это была смерть под лучом.

А я… Я шесть месяцев провалялся в клинике… Самой мерзкой там была, пожалуй, боль в животе, от которой я долго и душераздирающе кричал… Ни омертвевшая, пластами сходившая кожа, ни ампутации конечностей — ничто не приносило мне таких страданий…

Боль в животе… Будто когтями разрывали и растаскивали в разные стороны внутренности…

Как удалось спасти меня, не знаю. Я просил у них смерти. Морфию, яду, петли, пули… Избавления…

Они отрезали мне обе ноги выше колен и правую руку по плечо… Если б мог, я бы удавился. Но разве одной рукой удавишься? Да еще в моем состоянии… У меня не получилось…

Потом нахлынуло безразличие. Ко всему — к жизни, смерти. Ко всему… Оно порою длилось неделями, иногда только сменяясь краткотечным, приносившим эйфорическую радость обострением ощущений, когда все чувства доходили в своем проявлении до предела возможного. Умирающая душа как бы вскрикивала, спохватывалась и делала последние судорожные вдохи.

И поразило меня вдруг, сколь внезапным и стремительным оказался прыжок человечества от тысячелетий в общем-то относительного спокойствия к глобальным игрищам с ядерной энергией…

Но солнце… Голубое небо детства… Парящий беркут… Бассейн, плотина, обрыв, река… Активная зона… Светло-голубая вспышка ядерного всплеска… Моя последняя губительная голубизна… Детство человечества… Мое детство… И прыжок… Прыжок… Это и есть мой рецессивный ген, таившийся до времени… Но прошли поколения, прошли века. Я прыгнул… Цепочка замкнулась и оборвалась… Но почему закономерность? Потому что произошло… И, выходит, судьба.

Но озарения являлись редко. В основном попытки вспоминать, мыслить вызывали в голове отупляющий спазм, а в груди — удушье.

Когда через четыре месяца я стал выезжать на коляске в фойе, то первое, что я сделал, это подкатил к зеркалу. От того, что я увидел там, сжалось сердце: полу-иссохшее лицо мышиного цвета, оттопыренные, будто костистые уши, какой-то деформированный, совершенно мертвого вида лишайник на голове вместо волос. Скрюченная, в судорожном нетерпении скребущая на груди кофту единственная левая рука.

— Да-а, — сказал я сам себе вслух, — ничего себе портретик!

Голос был мой. Я узнал его… Вот и все…

Мне сделали протезы ног и руки. Организация выделила моей семье трехкомнатную квартиру. Меня собрали, как того пресловутого генерала из рассказца Эдгара По, и вывели на крыльцо. Жена держала меня за единственную левую руку.

— Допрыгался, — сказал я сам себе вполголоса и глубоко вдохнул свежий морозный воздух.

Раскинувшееся надо мной прозрачное ночное небо было густо усыпано звездами и оставалось для меня все таким же, как и раньше, — таинственным и прекрасным.

«Странно, — подумал я. — Душа еще не совсем убита…»

— Что ты сказал? — спросила жена.

— Да так… Ничего… Я сказал, что ни о чем не жалею… И все готов повторить сначала… Костяшки домино самопроизвольно сложились в цепочку странной закономерности. Мой прыжок завершен!

В глазах жены слезы горя и сострадания. Говорить больше не хотелось, но я все же добавил:

— Ну ладно… Меня берет на буксир семья… А кто же возьмет на буксир человечество?

И подумал: «Не господь же бог… Только человек… Он создал для себя перспективу уничтожения… Он же должен найти и выход…»

И я был уверен — такой выход будет найден… А я… Я — одна из ошибок на этом пути… Но ведь на ошибках учатся… И пусть другим будет легче…

У крыльца стояла машина. Меня с трудом усадили на заднее сиденье, рядом сел как-то виновато-притихший старший сын Петька, глухо щелкнула дверца, и таксист плавно тронул с места.

БЕСПАЛОВ И ЛЕВ ТОЛСТОЙ

Осмотрщик Беспалов и водитель Елкин на вездеходе районного энергоуправления делали контрольный объезд высоковольтной линии электропередач. Место было глухое и пересеченное. Кругом сопки, тайга. Сбились с дороги. Водитель и говорит:

— Сходи-ка, Беспалов, погляди, как лучше проехать.

Тот пошел. Повернул за сопку, чтобы осмотреть лощину. Под ногами густая, сплетенная сеткой трава с маслянистым отблеском. Названия травы он не знал, зато кустики черники с еще недозревшей ягодой узнал сразу.

Беспалов осмотрелся. По вершине сопки чинно взад и вперед прохаживался кулик. Кругом было так тихо, что сбивчивое урчание мотора вездехода за поворотом слышалось довольно отчетливо, словно машина стояла рядом.

Из-за огромного валуна вышел большой бурый медведь, и они столкнулись нос к носу. От неожиданности медведь вспрянул на задние лапы и негромко угрожающе зарычал. Беспалов в первое мгновение обомлел. Бежать ему казалось бесполезным. На память вдруг пришел рассказец Льва Толстого из «Родной речи». Там два товарища встретили в лесу медведя. Один испугался и влез на дерево, а другой упал, притворившись мертвым. Медведь понюхал его и пошел прочь. Мысль показалась настолько счастливой, что осмотрщик, не раздумывая, плюхнулся перед медведем, вцепился судорожно в густую сетку неизвестной ему, очень крепкой травы и замер.

Медведь стал обнюхивать его. Беспалов ощутил упругие струи воздуха из медвежьих ноздрей и подумал: «Как из шланга…»

Струи быстро проходили сверху вниз по спине и сильно щекотали. Беспалов радостно думал, что метод графа Толстого действует безотказно.

Медведь просунул лапу и несильно потянул, пытаясь перевернуть человека на спину. Острые когти, не проколов брезентовую робу, больно надавили. Осмотрщик крепче прижался к земле. Сетчатая трава держала. Медведь стал обнюхивать голову. Из пасти его несло смрадом. Затем медведь энергично лизнул от шеи к затылку. Беспалову стало больно, будто волосы выдрали. Несколько раз медведь сильно лизнул ухо и откусил его. Высоко вскидывая голову и широко открывая пасть, ел ухо, как собака муху, очень похоже.

Беспалов ошалело подумал: «Съел ухо… Вот тебе на…»

Он вскочил и заорал благим матом. Медведь испуганно вспрянул на задние лапы и зарычал. Беспалов бросился бежать к вездеходу, неистово вопя и уже не думая, что медведь догонит, его. Медведь же бежал за ним довольно быстро, но не галопом, вполне, видимо, уверенный, что догонит. Водитель увидел бегущего товарища и рванул вездеход навстречу. Медведь ушел в березняк…

Потерявший ухо Беспалов плакал и говорил, что так глупо, видно, один он на свете ухо потерял.

Водитель Елкин поначалу растерянно засуетился. Был он долговязый, с низким, каким-то вислым, расплющенным задом. Шея длинная, а голова маленькая, белобрысая. От вида крови бледные его голубые глаза еще больше побледнели и стали вроде плоскими.

— Давай пакет скорее! Чё вылупился?!, — заорал Беспалов. — Из-за тебя ухо потерял… — И снова завыл: — Ухо, гадство, откусил! Сучий зверь!

Елкин наконец пришел в себя и, бинтуя Беспалову голову, сказал:

— Скажи спасибо, что кишки не выпотрошил…

Он с ужасом подумал, что, если бы сам пошел смотреть дорогу…

Глаза у него потемнели, стали глубже, и в них вдруг вспыхнули искорки.

— Был ты, Вася, Беспалов, теперь и безухов стал… — Он не удержался и хихикнул.

— Я тебе дам — «безухов»!.. — пригрозил ему осмотрщик и поднес к носу Елкина красный костистый кулак.

— Ты бы лучше топтыгину по сопатке энтим кулаком съездил… — огрызнулся Елкин.

— Гусак ты — вот кто!.. Быстро развертайся — и в медсанчасть!.. Назад по следу…

Беспалов, огромный, угловатый, атлетического сложения, ощущал в себе необычайный прилив злости и сил. Всего его, казалось, распирало, и он подумал: подвернись сейчас косолапый, он бы удавил гада собственными голыми руками.

Елкин газовал на полную катушку. Вездеход несся по сопкам и лощинам, как разъяренный зверь, вышвыривая из-под гусениц ошметки черного торфа. Лицо водителя принимало то озабоченное и даже суровое выражение, то озарялось еле сдерживаемой улыбкой.

«Надо же! — думал он. — Медведь ухо откусил… Нарочно не придумаешь…»

Беспалов сидел, тупо уставившись перед собой, прислушиваясь к жгучей, дергающей боли, и порой забывал, что правого уха у него уже нет. Потом вдруг спохватывался, и всего его обдавало тошнотной панической волной от сознания невосполнимости потери. Ком обиды подкатывал к горлу, слезы сами наворачивались на глаза.

Через два часа бешеной гонки по пересеченной местности вездеход был уже в городе, звонко лязгая гусеницами по булыжнику, он подъехал к больнице и остановился, будто споткнулся.

— Осторожней не можешь? — буркнул Беспалов. — Гусак! Тебе верхом на козе в самый раз…

В приемной «Скорой помощи» была только дежурная сестра.

— Что случилось? — спросила она взволнованно, увидев перевязанную голову Беспалова.

— Медведь ухо откусил… — сказал он как-то обреченно и в то же время с надеждой в голосе.

— Что-о?! — переспросила она и рассмеялась. — Какой медведь?

Елкин, который стоял за спиной товарища, стал разъяснять:

— Производственная травма, понимаете… На работе произошло. При обходе…

— Где врач?! — заорал Беспалов с затаенной надеждой в душе, что сейчас, сию же минуту будет исправлено непоправимое.

— Вы на меня не кричите! — сказала сестра. Голос ее задрожал. — Врач сейчас придет.

Она позвонила в отделение и вызвала хирурга.

— Я должна записать… — сестра обиженно взялась за ручку. Спросив фамилию, что-то записала в журнал.

Беспалов глянул ей через плечо и прочел: «Больной поступил с травмой уха».

И снова ощутил прилив упрямой, непонятной злости:

— Не с травмой уха, а медведь ухо откусил. Так и пиши.

Сестра многозначительно посмотрела на него:

— Какая вам разница, товарищ?

— А вот такая…

Пришел хирург:

— Ну, что у нас? Та-ак… Что с ухом?.. Медведь откусил?..

Беспалов увидел, как по лицу доктора пробежала светлая волна, а глаза заискрились.

Обрабатывая рану, хирург приговаривал:

— Да-а… Ну и топтыгин! Чистенькая работа.

— А ничего нельзя сделать? — жалобно пробасил Беспалов.

— А что сделать? — уточнил хирург.

— Ну, с ухом…

— А где ухо-то?..

В ответ Беспалов с досадой махнул рукой и снова почувствовал, что ком обиды подкатил к горлу.

Ему сделали какие-то уколы, и хирург сказал:

— Я вас положу в свое отделение.

Беспалов взмолился:

— Доктор! Хочу домой! Жена у меня с ума сойдет. Повидать надо.

Елкин оказался на месте:

— Я его, доктор, мигом на вездеходе… Домой и назад. Пусть повидаются.

— Ну, если только мигом… — согласился хирург.

— Та-ак… — сказал Беспалов Елкину, когда они вышли из процедурной. — Отвезешь до дому. Только не до самого, а за квартал высадишь. Дворами пройду. И при в гараж, я останусь до утра. В случае чего «скорую» вызовем…

Уже сидя в кабине, еще попросил:

— На работе пока не говори. Скажи — заболел, и все.

— Ладно, — угрюмо пообещал Елкин.

Вот и дом. Поднялся Беспалов на третий этаж, остановился у двери, притих. А сердце колотится, вот-вот из груди выскочит от волнения.

«Да-а… — сказал он сам себе. — Обида-то какая…»

Наконец он собрался с духом и позвонил.

Жена открыла и отпрянула:

— Что с тобой, Вася?!

— Да тише ты! Не выступай на всю ивановскую.

Жена, сильно бледная, прошла за ним в комнату.

Сам же он, глядя на нее, будто заною испугался и сказал как-то виновато:

— Ничего особенного… Уха нет…

— Какого уха?! — воскликнула жена, широко открыв глаза. Краска бросилась ей в лицо, отчего ее светлые волосы стали казаться еще светлее.

— «Какого»… Моего. Правого. — Он почувствовал, что побледнел, и как-то спокойно отдал себя во власть запоздалого испуга и горя при родном человеке.

Жена бросилась к нему, стала судорожно щупать руками его голову, причитая:

— Ой! Вася-а-а! — Она прижала руки к груди и заплакала. Слезы полились ручьями: — Господи! За что такое наказание?! Здорового человека уха лишили-и!.. — Вдруг запнулась: — Стой! Как это?! Кто… ухо? Где ухо, где?!

Беспалов вдруг успокоился и сказал:

— Сядем. Слухай…

И рассказал все подробно.

Она сидела рядом с ним на диване и, широко открыв глаза, смотрела на него, потом вдруг быстро-быстро перекрестилась, бормоча:

— Слава те господи! Слава те господи!..

Затем будто неожиданно что-то такое поняла и вновь запричитала:

— Да кто же тебя, кабана, угораздил плюхаться перед ведмедем?! А?! Да бежать надо же было!.. Ноги в руки и скачками, а ты, урод, ухо подставил! На, мишка, лопай на заедку!.. Чтоб ты провалился, остолоп несчастный! Как я теперь с тобой, безухим, ходить-то буду?!

— Так вот и будешь…

— А? Что?.. Да кто же тебя, дурака, надоумил плюхаться перед ведмедем?!

— Граф Толстой.

— Что-о-о?!

— Вот тебе и что…

Она неожиданно быстро успокоилась и спросила с издевкой в голосе:

— Это какой же, интересно, Толстой?.. Да ты его в жисть не читал, охламон несчастный!.. У нас его отродясь в дому не было…

Беспалов сидел и, часто моргая, смотрел на жену. Он думал со смущением, что и правда, кроме той запомнившейся сказки из «Родной речи», он Толстого вовсе не читал и что как-то это все глупо вышло. И что с женой делать — не знал. А она вдруг снова заплакала, на этот раз тихо, села рядом и прижалась к нему:

— Я тебя, дурака, и такого, безухого, любить буду-у… Миленький ты мой ведмедь… Да ты вон какой бугай, сломал бы ему башку, этому ведмедю-у…

— Сломаешь, поди…

— Больно?

— Да так… Слегка… — соврал Беспалов.

Она утерлась рукавом и сказала:

— Посиди маненечко, я к соседке схожу…

Через десять минут она вернулась, неся в охапке двенадцать томов сочинений графа Толстого.

— А ну-ка, давай поглядим, где энтот твой рассказец. Хочу сама своими глазами прочесть.

Они стали смотреть содержание, но ни в одном томе этой истории про двух товарищей так и не нашли. Потом Беспалов взял томик, повертел в руках — загрубелых, привыкших к железу и совсем не привыкших к книге — и ощутил теплую волну смущения перед самим собой и уважения к этому писателю, маленький рассказец которого, читанный еще в детстве, удивил его на всю жизнь.

«Сколь накатал… Надо же!» — подумал он и открыл книгу.

— «Детство», — прочитал вслух. — Ладно, слышь, Маша, ты не относи. Почитаем все же, а?..

ЭКСПЕРТИЗА

1

Зуммер был настойчивый и длинный. Я уж с радостью подумал: «Женушка вспомнила, по межгороду пробивается…»

Но нет — звонила Лидия Яковлевна, секретарь главного инженера. По имени-отчеству не назвала, но голосок звучал бархатисто.

— Приказано срочно явиться, — прожурчала она. — Товарищ Сапаров желает вас видеть в стенах института. Уж не откажите.

— Ах, ах, ах! — сказал я, прикрыв микрофон ладонью. — Как мы приветливы и как милы!

Шутки шутками, но я понял, что нужда во мне позарез. Ну вот и дождался. Что ж, у меня давно созрело решение идти на прием, и не иначе как для серьезного разговора.

Я не сознавался себе, но в душе саднила обида, и я, незаметно для себя, преломлял все свои нынешние оценки через призму этой самой обиды.

В самом деле — какого лешего я здесь торчу? Взяли в столицу — так дайте дело и полномочия или отпустите восвояси. Нашли студента! Как-никак двадцать лет работы на атомных установках — не просто проведенное время.

И действительно, я был готов топать по шпалам в свою родную провинцию, а тут зуммер…

Вчера вечером я был особенно расстроен. В который раз мысленно готовил себя к серьезному разговору, пытался разобраться в ситуации и вместе с тем понять: нужен ли я здесь? Как истинный технарь, я заложил в свой черепок входные данные и весь вечер мозговал. В итоге получилось, что вроде нужен, именно, как пишут в документах, «по существу поставленных перед институтом задач».

И вместе с тем чем дольше я работал здесь, тем все более непостижимой казалась ситуация.

Контора давно отладила на все сто работу по созданию проектов гидросооружений, а ей — бух-трах! — поручают проектирование атомных электростанций огромной мощности и уникальной сложности.

Я ходил по этажам огромного железобетонно-стеклянного концерна (так условно назвал я для себя этот домик) с нехорошим чувством. Мне казалось, что корабль тонет, хотелось бы во всю глотку гаркнуть: тонем! Но бесполезно — не поверят. Будут смеяться, и только.

Я старался успокоиться, убедить себя, что пожар, быть может, пылает только в моем сердце, в моей дурацкой башке. Но внутреннее, глубинное беспокойство обострило во мне все чувства, меня стал раздражать и воздух, и стены этого дома, и паркетные полы в широкую елочку, натертые желтой мастикой. А в отделах было уютно. Смазливые девахи деловито восседали за кульманами. Поводит такая милашка карандашом по ватману, посидит, поболтает с подружками, хлебнет кофейку, пожует. Кругом на стенах наклеены вырезки из заграничных журналов — обладатели и обладательницы роскошных белозубых улыбок, статных плеч, шикарных автомобилей, загородных домов. Скучные, на мой провинциальный вкус, однообразные были тут картинки.

Я диву давался, приглядываясь к этой спокойной обстановочке, постепенно поддавался всеобщему гипнозу размагниченности, успокаивался.

«Может, все хорошо? Слышь, дурачина-простофиля, может, ты закомплексовал?»

И мне начинало казаться, что я здесь лишний.

Однако шло время, я «обрастал» информацией, увязывал концы, и волосы вставали дыбом. Недели две назад иду как-то по коридору и вдруг вижу родного «чужого» человека. Вытаращенные глаза, обалдевший, растерянный вид. Я-а-асно! Приехал с далекой стройки, потолкался по отделам, запутался, очумел. Знакомое дело. Давно ли и я таким был? В душе зародилась и толкнула к «чужаку» внезапная мысль: а что, если объединить усилия? Я вежливо так подкатил к нему, поздоровался. А он, дурень, вместо того чтобы радость проявить, своего не узнал, сиганул в лифт — и был таков.

Видно, разбираться самому, да пора и бабки на стол. Конторе дали тяжкую работу, связанную с реорганизацией, перераспределением трудовых и материальных ресурсов. Новое дело явно недостаточно подкрепили деньгами, лимитами на прописку, жильем. Опытных кадров со стороны не возьмешь, своими пока не разродились. Дальше. Институт худо-бедно сляпал сектор проектирования атомных электростанций, укомплектовал его гидромеханиками, гидротехниками и прочими специалистами, которые в атомной энергетике разбираются слабо. Во главе сектора поставлен сорокапятилетний энергичный и ловкий инженер по строительству бетонных плотин, некто Козис.

Девиз. Козиса был таков: не боги горшки обжигают. В пылу азарта он даже организовал изучение курса ядерной физики — по школьному учебнику.

Я сразу понял, что всунулся в этот дом в героическое для него время. Меня никто особенно не замечал, и я с большим любопытством (и возрастающей день ото дня тревогой) ко всему присматривался. У Козиса не было специальных знаний, но он обладал властью. Я — наоборот, и все же чувствовал себя довольно прочно, так сказать, на своей палубе. Впрочем, то была прочность стороннего наблюдателя, и неизвестно вовсе, какой буду я, когда притянут к делу. Но тем не менее знания и опыт у меня в кармане, ну а знание — сила.

Новоиспеченные атомщики ходили по коридорам спокойно и деловито, на технических совещаниях высказывались любопытные идеи, обсуждались различные варианты, да только ото всех их дел здорово попахивало именно гидротехническим опытом.

Время подпирало. Первоначальный запал пошел на спад. Внешний мир в лице заказчика и комплектующих организаций стал чаще спрашивать о результатах. Их все не было. На институт посыпались жалобы, кое-кто уже поговаривал про неотложные меры, вплоть до передачи проектирования АЭС организации, стоящей на более высоком уровне компетентности. Атомный сектор Козиса работал плотно и напряженно, но пока выпускал, как и следовало ожидать, техническую документацию с грубыми ошибками, срывал сроки выдачи проекта на стройку и в комплектующие организации. Сложные ситуации решались, как правило, компромиссом. Вызванный в очередной раз к министру, Козис занимал постоянную позицию: бейте, лупите, я не атомщик, делаю как могу. И сразу переходил в наступление, требуя помощи, лимитов на прописку, опытных специалистов.

После подобных встрясок он появлялся в институте утомленный, какой-то помятый, с побелевшим птичьим носиком, цвет которого являлся как бы индикатором глубины взбучки. Я нередко видел его в такие минуты, он молча ходил по кабинету с глубоко опущенными в карманы брюк руками, сгорбившийся, но во всем облике и глазах его, коричневых и не пускающих вглубь, читались упорство и непостижимая для меня воля.

Потом Козис собирал своих специалистов, и вновь начинались работы. За основу нового проекта взяли проект-прототип действующей Приморской АЭС, спроектированный и построенный другим министерством. Передирали, как говорится, безбожно, но без достаточного анализа.

Помнится, в один из своих приездов в столицу (тогда я еще работал на атомной электростанции) я задал вопрос в лоб главному инженеру проекта Гусликову:

— Вы соображаете, куда пашете?

Кудрявенький, седой, розовенький, он оторвал голову от вороха бумаг:

— Конечно же нет, милый Юрий Иванович. «Беда, коль пироги начнет печи сапожник». Это про нас. А вины за нами нет — приказ выполняем.

— Так взяли бы на ключевые посты знающих ребят.

— У нас считается, что выгоднее иметь некомпетентное руководство. Так, понимаете ли, считается.

— Как это? — удивился я тогда.

— Вот так, — утомленно ответил он и снова уткнулся в бумаги.

«Так считается…» — вспомнил я магическую формулу, а в результате заимствованное Козисом технологическое оборудование оказалось устаревшим и непригодным к изготовлению.

А то, что изготовили, не «вписывалось» в компоновку технологических помещений. Больше всех шумели монтажники и дирекции строящихся электростанций. Децибелы шума нарастали лавинообразно. Объектом критики стал уже не только сектор Козиса, но и весь институт. В фокусе оказался главный инженер Сапаров. Козис держался крепко, он успел обрести и стойко закрепить привычку к неограниченной самостоятельности. Ох уж эта мне власть! Я, например, испытываю определенную неприязнь к этой исконной человеческой страсти. И мне последнее время кажется, что ей вообще угрожает полная атрофия из-за глобального роста информированности. Но все это если и произойдет, то в будущем. А сейчас… Сейчас все в упор смотрели на Сапарова, ждали, что он станет предпринимать.

Непросто было разобраться и Сапарову, понять, что же стряслось в секторе Козиса. Козис, если его «выволакивали» в кабинет к главному, виртуозно выкручивался, играя фактически в одни ворота.

Выходя из кабинета, он говорил друзьям:

— Уровень некомпетентности — вот наше спасение!

Сапарову и вправду поначалу казалось, что ничего сложного в проектировании атомных электростанций нет. В конце концов он прекрасно понимал, что любое, даже самое трудное дело можно освоить, если относиться к нему честно и скрупулезно. «Бывали задачи и посложнее», — повторял он про себя.

Известно ведь, часто говорил он, что решение крупных прикладных проблем науки и техники требует не столько узкокомпетентных специалистов, сколь широко и разносторонне образованных.

Ну а я, провинциал, медведь из лесу, считал, что тут не все так просто, всей шкурой своей чувствовал, что в этом домике слегка ошиблись в стратегии. И крепкий завязался узелок! В нем сплелись: некомпетентность, честолюбие, настойчивость, интрига и ставка на жизненный успех.

Деньки, как железнодорожные составы, постукивали на стыках и уплывали прочь. Главный инженер наконец понял, что Козис действительно не более чем ловкий игрок, что он крепко влез в подробности ситуации и переиграть его без квалифицированной помощи не удастся.

В такой миленькой обстановке мы и встретились. Сапаров особенно не скрывал причин, по которым я ему понадобился.

— Знающие атомщики ныне в ба-а-альшущем дефиците! — сказал он улыбаясь и твердо обещал прописку и квартиру в Москве. Тогда же многозначительно подчеркнул, что возможности по прописке у них весьма ограниченны, только за счет каких-то внутренних резервов и в строго индивидуальном порядке…

Что ж, для меня это был в некотором роде шанс. Двадцать лет по медвежьим углам — обрыдло. Осесть в большом городе, пообщаться со светлыми умами. Опять же — театры, музеи, солидные библиотеки, каких в мире не сыщешь. Москва — награда за труды. А что?! И вдруг предлагают синюю птицу в руки, предлагают в столице жить и работать. Я дал согласие. И был спокоен — не за красивые глаза заметили. Почти все работающие в стране АЭС так или иначе прошли через мои руки. Одни я эксплуатировал, на других вел ремонт, модернизацию и наладку, на третьих проводил эксперименты и испытания. Знал сильные и слабые стороны технологических схем, имел в «активе» сто пятьдесят рентген облучения — три предельные нормы — и отлично представлял степень надежности и опасности атомной электростанции для персонала и окружающей, так сказать, флоры и фауны. Опыт — это много или мало? И то и другое. Почему много — понятно, а почему же мало? Да, я точно знаю, как не надо строить АЭС, но чтобы реализовать знание, нужны: во-первых, власть, во-вторых, авторитет, в-третьих (скорее — во-первых), тебя должны слушать те, кто решает — быть или не быть.

Имел я время порассуждать, подискутировать с самим собой: полгода числился формально на должности главного консультанта, с которым почему-то никто особенно не консультировался. Я догадывался, что меня приготовили в качестве затычки, но время еще не подоспело. Столкнулись две антиномии, одна другую полностью исключает. Нужна щель, чтобы «вклиниться» в действующую организацию и навязать ей свою логику. Похоже, это понимал и Сапаров и ждал случая.

Телефонный звонок Лидии Яковлевны означал, что случай, видимо, нашелся. Слава богу! То был первый вызов главного инженера после того, как я временно прописался и получил общежитие.

Когда я вошел, Сапаров нервно мерил шагами кабинет и что-то говорил одному из своих заместителей. Был он сутуловат, голова слегка клонилась вперед. «Признак нахрапистости», — подумал я. Расхаживая по кабинету, смотрел себе под ноги и быстро, нервно, сбиваясь, говорил. Дорогие туфли тонкой кожи, костюм, отлично отформованный жесткий на вид, без привычных складок, бывающих после долгой носки. «Солидно дядя одет, — подумал я, — по чину». Сам же он, похоже, был узок в костях, хотя и не без некоторой упитанности. Глаза в глубоких глазницах, постоянно в прищуре, отчего кажутся подслеповатыми. Я встал у двери и притих. Неожиданно он заметил меня.

— А, вы пришли! Подходите поближе. Знакомьтесь — товарищ Красиков, мой заместитель, — сказал Сапаров несколько второпях.

У зама были налитые кровью глаза и красные веки, будто он только что вылез из бассейна с сильно хлорированной водой.

— У меня от него секретов нет, — улыбнулся Сапаров и тут же посерьезнел: — Положение архиплохое, Юрий Иванович. Я буду предельно откровенен и рассчитываю полностью на ваш такт и, естественно, на желание немедленно и с полной силой включиться в работу.

Мне показалась странной такая прыть с его стороны после месяцев бездействия. Впрочем, я внимательно слушал. Черт возьми, я изголодался по боевому делу!

— Мне пока не удалось во всем разобраться, — продолжал Сапаров, — но похоже, Козис не туда гнет. Понимаете, он бесконтролен. Создал институт в институте. Зачем? Пора его призвать к порядку, и ваша роль тут не последняя. Поясню. Козис человек энергичный и потому достоин уважения. И все же, все же… Он выдает никудышный проект первых очередей. Более того, он поднатужился и успел выдать на-гора технический проект второй очереди Чегерольской атомной электростанции. Согласитесь, энергия завидная, но не уверен я, что этот проект лучше первого. Ваша задача разобраться, поставить точки над «и». С сего числа, — Сапаров глянул на календарь, — вы назначаетесь председателем экспертной комиссии института по атомным электростанциям.

«Ну-ну! — подумал я. — Так вот для чего берегли охламона! На наковальню его, провинциала, и молотом. Вот это ситуация — козисная ситуация».

В душе мгновенно поднялась волна неприязни к такому благополучному и респектабельному Сапарову. Мне вдруг показалось, что на кончике его правильного, прямого и даже красивого носа висит маленькая капелька. Я присмотрелся и понял, что ошибся.

— Проект надо завалить? — тяжело спросил я.

Главный по-девичьи порозовел и отвел глаза.

— Ну зачем вы так! Надо обеспечить его высокое качество и обязательную переработку. Для того и назначается экспертиза. — Он протянул мне руку. — Желаю успеха!

Прощаясь, я заметил, что в лице его тенью мелькнуло едва уловимое чувство досады. Я вышел. Мне было весело. Сапаров определенно добрый дядя. Я нервно хихикнул. Потер вспотевшие вдруг руки.

«Ну, дорогой, — сказал я себе, — отступать некуда. Москва слезам не верит».

2

Я чувствовал себя, как, наверное, чувствует ловец жемчуга, вынырнув с десятиметровой глубины. Не сразу я отдышался. Веселенькое дело! Пресс, конечно же явный пресс. Вот-вот по башке жахнет. Но пока что ничего, денек еще можно жить по-человечески. Бедный Козис ничего не подозревает. А ведь и ему больше коврижку не жевать, ясное дело. А ясное ли? За Козисом — стена людей. В огромном, трехтысячном коллективе этого проектного концерна я был как иголка в стоге сена. Я практически никого не знал, меня тоже. Да ведь так и лучше! Никаких личных отношений нет, не будет упреков и обид.

Я пошел к себе, чтобы набросать план действий.

Возбуждение спадало, голова прояснялась. Логика инженера, технаря успешно перерабатывала эмоции. Перво-наперво немедленно нужен проект — экземпляр техпроекта второй очереди Чегерольской атомной электростанции.

Я бросился в архив. Удивительное дело — там ни одного экземпляра. Я — к главному инженеру проекта Маркову. Он приподнял лицо от бумаг, эдакими просветленно-умными голубыми глазами посмотрел на меня. По его взгляду я понял, что моя личность «просчитана» Козисом и его подчиненными вдоль и поперек. И еще я понял, что цена мне дана невысокая. После некоторой паузы Марков сказал спокойно, что проект отдан на тиражирование и будет готов через два дня. Когда он говорил, глаза его бегали и теряли выразительность.

И вдруг мне стало ясно, абсолютно ясно, что в группе Козиса я с самого начала рассматривался как вероятный противник. И они готовы к битве. «Но ведь это дичь, дичь, — едва не закричал я, — мы ж государственные люди, нам ли какие-то мелкие счеты сводить!»

На мгновение я ударился в панику и уже мысленно клял и себя, и Сапарова, и всю эту авантюру, в которую ввязался.

К вечеру выйдет приказ о моем назначении председателем экспертной комиссии. Козис тут же выставит встречный план — сжатый срок предоставления экспертного заключения. Одновременно под всякими предлогами будет затягивать выдачу мне всего состава проекта. Я не выдам вовремя заключение экспертизы и буду дезавуирован. Козис направит техпроект на научно-технический совет министерства. Проект будет утвержден. В результате — премия сектору Козиса за халтуру. Доработка же на стадии рабочего проектирования и в жестких рамках финансово-технологического графика практически невозможна.

Так выглядел вариант моего поражения. Но вариант — это еще не поражение, и я не собирался отступать. Да и отступать, как мне казалось, было некуда. А главное, речь шла не обо мне лично. Обо мне бы — так я бы сейчас же рванул в свою дальнюю берлогу.

Я лихорадочно собирал информацию. К вечеру узнал, что Минтехмаш, имевший опыт проектирования аналогичной электростанции, направил в Госстрой на утверждение техпроект второй очереди Приморской АЭС. Я сказал об этом Маркову. Он хитро посмотрел на меня и, подчеркнув, что выдает секрет, ответил, что наш проект на шестьдесят миллионов дешевле. Я выразил сомнение. Он теперь уже зло посмотрел на меня. «Да мы за премиальные, которые накапают с экономии в шестьдесят миллионов, горло десятку таких, как ты, сусликов перервем», — читалось в его взгляде. Что ж, не знаю еще как, но и я определенно использую эти рублики!

Все шло своим чередом. К вечеру появился приказ о моем назначении председателем экспертной комиссии по новому техническому проекту атомной электростанции. Утром все уже об этом знали, и в первую очередь, разумеется, Козис. Вскоре он позвонил мне:

— Поздравляю с назначением, Юрий Иванович! Когда будет готово экспертное заключение?

«Все идет как по нотам», — подумал я и официально запросил у него экземпляр техпроекта для изучения.

— Обратись к главному инженеру проекта Маркову, у него все есть, — посоветовал Козис и бросил трубку.

Когда срок тиражирования проекта истек, я снова толкнулся к Маркову. Лицо у него на этот раз было наглое и чуть насмешливое. Я перевел это примерно так: «Крышка тебе, парень».

— Проект в архиве, — сухо бросил он и тут же вышел из комнаты.

«Когда они успели переправить туда пятнадцать томов?» — думал я, направляясь в архив. В архиве проекта не было. Крут замкнулся.

Конечно же можно снова пойти к Маркову, в конце концов к Козису, устроить скандал, доложить Сапарову и так далее. Но хорош спец, который с первого дня показал свою некоммуникабельность. Стало быть, это не вариант. Я впал в уныние — нет ничего хуже вот такого нелегкого положения. И в то же время по опыту я отлично знал, что даже самая грозная опасность отступает перед собранностью и готовностью действовать до конца.

Было понятно, что сегодня работа не пойдет. Я отправился в общежитие, лег на койку и в нетерпении стал есть купленные вчера яблоки. То было нечто вроде психоза: есть я не хотел, но нетерпение, владевшее мною, требовало хотя бы какого-то действия. Я знал: пусть перегорит ярость, остынет воспаленная голова, и я определенно что-нибудь придумаю.

В дверь постучали.

— Не заперто, — сказал я.

Дверь распахнулась, на пороге стоял — я глазам своим не верил — Пузанов, директор Чегерольской АЭС, мой старый добрый друг, мой бывший начальник и коллега.

Конечно, бывают в жизни всякие чудеса, но чтобы вот так, неожиданно, как по заказу, явился именно тот человек, которого я больше всего хотел видеть, — такого я не предполагал. Я захохотал, вскочил с койки и стал лихорадочно тискать в объятиях недоумевающего директора. Я с явным наслаждением смотрел на него. До чего же может стать вдруг родным лицо, которое давно знаешь и которое особенно тебя и не привлекало. Пузанов! Можно было подумать, зная его только по фамилии, что это человечище, монумент бронзовый, а он был сухонький, маленький, взгляд серых умных глаз несколько уклончив. Он умел в любых обстоятельствах предельно собраться и выдать, как сверхмощная ЭВМ, единственно верное решение.

— Ах, молодец! Ах, молодец, что приехал! — кричал я возбужденно.

— А что случилось? — смеялся он, поддавшись моему настроению, а глаза его оставались строгими и взгляд цепким.

— Да ничего, — хохотал я, — через неделю сводное экспертное заключение по второй очереди Чегерольской атомной электростанции должно быть представлено техническому совету министерства. Я — председатель экспертной комиссии, а ты — директор будущей станции, мне важно знать твои пожелания.

— Инте-е-ересно. Но у меня нет проекта, — недоумевал Пузанов.

Я снова жил полнокровной жизнью. Дело двинулось. Проект, можно сказать, у меня в кармане. Директору электростанции, заказчику, они не посмеют отказать.

— Иди к Маркову, — торопил я Пузанова, — и немедленно выдери у него проект, вечером вместе посмотрим.

— Будет сделано. Интересно, что они там накрутили? — Пузанов прошелся по комнате, серые глаза его влажно блестели, выдавая волнение. — Давай завтра, — сказал он, — сегодня уже поздновато такое дело начинать.

— Лады.

Вскоре он ушел, а я остался наедине с самим собой. Возбуждение не покидало ни на секунду, и ночью я почти не спал.

3

На следующий день к обеду Пузанов позвонил мне и попросил помощи — надо было нести проект в общежитие.

Драгоценную ношу доставили благополучно. Пузанов побежал в министерство, а я заперся в комнате и стал развязывать папку за папкой, испытывая странное чувство радости и облегчения. Я хохотал, представляя растерянное от неожиданности лицо главного инженера проекта Маркова, побледневшее лицо Козиса. Если бы совесть их была спокойна, не стали бы они суетиться, нервничать, палки в колеса ставить. Я вспомнил милых девочек за кульманами, картиночки на стенах, посмотрел на гору толстенных папок. Нет, они определенно капитально поработали. Ах, если бы и запятой не надо было здесь исправлять!

Меня прежде всего интересовали смета, пояснительная записка, компоновочные чертежи главного корпуса и технологических систем. Это, так сказать, зеркало проекта. Прототип лежащий передо мной работы я знал как свои пять пальцев. Сравнивать будет легко.

Но тут я снова задумался: явственно представил итог всей этой затеи. До самого, можно сказать, донышка. Я дожму Козиса. Слепому видно, что он мастер липу гнуть. Дожму… Сапаров моей рукой схватит его за глотку. Я же стану третьим лишним. Вроде польза для дела. Впрочем, какое может быть дело, если оба координатора находятся ниже уровня компетентности в данном вопросе. Не-е-ет, милашка! Дожимать ты должен не Козиса, дожимать надо проект. И я со всей отчетливостью понял, что мое поведение с этой минуты диктуется не поручением Сапарова, нет! Но собственным поручением самому себе. Так стало легко!

Я успокоился и принялся за работу. Бумага, море бумаги — передо мной технический проект: два блока по миллиону киловатт каждый. По выработке электроэнергии от атомных электростанций мы несколько отстаем от высокоразвитых капстран, и это при том, что нами освоены все типы существующих в мире атомных установок. В семидесятые годы было упущено время. Американцы, японцы, немцы рванули вперед. Семимильными шагами шли к укрупнению единичной мощности энергоблоков АЭС, наладив массовое производство реакторных корпусов и комплектующего оборудования. Мы же почивали на лаврах после успехов первого десятилетия мирного использования атомной энергии. Лавры быстро увяли. Конкретно: мы не успели вовремя развернуть изготовление необходимого количества реакторных корпусов повышенных параметров. И в итоге не смогли в течение следующих пятнадцати лет поднять мощность атомных реакторов свыше полумиллиона киловатт в блоке в пересчете на электрическую мощность. Попытки втиснуть более высокую мощность в имеющийся корпус сопряжено, понятное дело, с большим риском. Но так или иначе дело двигается. Вот уже и первые корпусные миллионники в работе. Но все равно мало. Еще отстаем. Конечно, за последние годы многое сделано для исправления допущенных ошибок. Построены уникальные заводы по производству атомного оборудования. Но просчет в стратегии всегда влечет за собой необходимые издержки. Приходится компенсировать нехватку мощностей более громоздкими станциями с канальными реакторами. Лежащий передо мною проект чреват как раз такими издержками.

Уже работает Приморская АЭС, завершается строительство Курсайской и Чегерольской атомных электростанций, мощность которых может быть сколь угодно большой. Однако в природе, а тем более в технике ничто даром не дается. Расход оборудования и денег на установленный киловатт у таких АЭС оказался столь высоким, что об экономичности здесь и говорить не приходится. Плохо, что так высоки металлоемкость и стоимость установленного киловатта, но зато можно строить очень мощные блоки. Страна богатая! Постепенно развернем изготовление корпусов новых реакторов, и покатится телега.

Итак — уранграфитовый реактор. Предельная насыщенность технологическим оборудованием, разветвленные коммуникации трубопроводов, а стало быть, в эксплуатации частая разгерметизация, недостаточная стерильность по радиоактивности в помещениях электростанции. Но это все в принципе. Передо мною лежит реальный проект развития строящихся уже блоков, его надо смотреть и смотреть так, чтобы он вышел в жизнь с наименьшими огрехами и с наибольшим запасом надежности.

И хотя эксплуатационники про себя окрестили такие станции одни «гробами», другие «динозаврами», тем не менее то были уникальные сооружения, насыщенные ценнейшим оборудованием, — народное добро, народный труд. И надо сделать все, чтобы проект этот стал хорошим, хотя это слово, чего греха таить, само собой присыхало к языку.

Я с головой погрузился в бумаги. Стоимость строймонтажа пятьсот три миллиона — неплохо. Вспомнились пятьсот восемьдесят миллионов, предложенных Минтехмашем в проекте второй очереди Приморской атомной электростанции. Налицо экономия, но за счет чего? Здесь у меня было вполне определенное сомнение. Сметчики института не имеют опыта составления смет строительства атомных электростанций, так что надо смотреть и смотреть.

Я повесил на стену чертеж АЭС и долго стоял перед ним, думая, с чем же сравнить. Ведь, ей-богу, не смотрится! Какая-то надутость, реакторные блоки развернуты на девяносто градусов и сдвинуты почти вплотную. За счет этого помещения спецводоочисток по сравнению с таковыми на Приморской АЭС взметнулись на двадцать метров выше. Машинный зал без изменений. Нет, общая компоновка станции мне не понравилась. Где же обещанные выгоды? Ага! Меньший строительный объем, повышенный коэффициент индустриальности, снижение объемов нулевого цикла. Чудесно. Но почему же не смотрится?

И вдруг я понял! Система обеспечения безопасности решена иначе, чем на Приморской. Огромный бассейн-барбатер локализации возможной ядерной аварии втиснут в подреакторное пространство. Я понял, что барбатер под реактором и есть именно тот пузырь в проекте, из которого я не я буду, если дух не выпущу. И я мысленно воткнул шпагу здравого смысла и многолетнего опыта в неудачное проектное решение. Грохот взрыва стоял в моих ушах. Да, да — взрыва! Полгода назад на Приморской АЭС взлетел на воздух трехтысячекубовый газгольдер выдержки радиоактивных газов.

Я нервно рассмеялся, вспомнив все в мельчайших деталях. Тогда все специалисты в один голос заявили, что никакого ЧП не произойдет. Я со своей точкой зрения оказался как бы перестраховщиком. Ознакомившись с проектом газгольдера выдержки радиоактивных газов Приморской АЭС — он был прислан на Чегерольскую станцию, где я тогда работал, — я написал подробные письма генпроектировщикам Минтехмаша, в главное эксплуатационное управление этого же министерства, а также в свой эксплуатационный главк. В письмах я тщательным образом проанализировал конструктивные недостатки газгольдера и показал, что в принципе его применение без контура сжигания гремучей смеси неоправданно и может привести к взрыву газгольдера. Однако письма остались без внимания. Более того, на одном из совещаний начальник моего родного главка сделал замечание по поводу моего письма, что-то говорил о «необоснованности выводов».

Взрыв газгольдера прогремел как гром среди ясного неба. Комиссия, расследовавшая аварию, долго недоумевала, как это я мог знать то, что отвергали авторитеты? Мою фамилию склоняли множество раз, со мною носились, были очень внимательны — целый месяц. А через пару месяцев все было забыто. Подумаешь, взрыв! Эка невидаль! Если бы он клад предсказал…

И вот теперь, рассматривая техпроект второй очереди Чегерольской станции, я увидел барбатер, подобие пресловутого газгольдера, опасно скомпонованный под ядерным реактором. И емкостью не три, а тридцать тысяч кубов.

Сам по себе барбатер необходим на случай предельной ядерной аварии. Мысль тут не особенно сложная. В случае разрыва коллектора теплоносителя, снимающего тепло с атомной активной зоны, трехсотградусная вода, превратившись в пар при температуре насыщения, попадает в бассейн-барбатер, где, в свою очередь, благополучно конденсируется. Таким образом мыслится локализация аварии. Однако после конденсации пара остаются еще и гремучие газы, при достижении определенной концентрации они могут и взорваться.

Я тут же прикинул, что давление газов при взрыве в объеме предложенного барбатера достигнет десяти — двенадцати атмосфер, а строительные конструкции рассчитаны на четыре атмосферы. Вместо локализации аварии мы получаем разрушение реактора. Только и всего.

Стержень экспертного заключения мне ясен! Я стал спокойнее, просмотрел остальную часть проекта. Очень много недоработок и грубых ошибок. Сплошь и рядом свободные проходы, минуя саншлюзы и санпропускники из зон свободного в зоны строгого режимов, теснота в технологических помещениях, неудачная компоновка оборудования. Будущим эксплуатационникам не позавидуешь. Я крепко задумался. И было над чем. До выдачи экспертного заключения остается неделя. Надо успеть переговорить с членами экспертной комиссии. Хотя бы выявить мнения и позиции, чтобы потом можно было собрать подписи.

Конечно, учитывая явный недостаток времени, я мог бы сам дать заключение по всем разделам проекта. Однако этика экспертизы требует коллективного рассмотрения. Я уже свыкся с мыслью, что за неделю все успею, хотя отлично знал, что на проведение экспертизы такого проекта отпускается обычно не менее месяца. Так что ж, назвался груздем — полезай в кузов.

Были уже сумерки. Не ужиная, я разделся, лег и быстро заснул.

4

Утром, когда я подходил к своему рабочему месту, на столе уже надрывался телефон. Звонил Козис:

— Юра! Во-первых, здравствуй…

Это «Юра» меня покоробило. Какой, к черту, «Юра», когда знакомы без году неделя! Но я понял, что будет задание сверх плана. Фамильярность в качестве стимулирования.

— …Во-вторых, как у тебя с экспертным заключением?

— Никак. По-моему, сегодня только первый день отпущенной мне недели.

— Ситуэйшен круто изменился, с чем тебя и поздравляю. Завтра ты должен представить мне экспертное заключение на просмотр. Послезавтра научно-технический совет министерства. Назначено рассмотрение проекта. Жду. Жму лапу. — И бросил трубку.

«Вот гад!» — у меня все похолодело в груди. Такой оперативности я не ждал. Расчет прост. Я не успею представить заключение, буду дезавуирован. В результате — отстранение от экспертизы, что и требовалось доказать. Не-ет! Этот Козис мне положительно нравится! Первичный шок прошел. Мне снова стало весело, теперь-то уж точно голова на наковальне.

Ситуация походила на аварию, а я их пережил на атомных установках дай боже! Натренирован. Вызов принимаю, товарищ Козис! Я ощутил знакомую собранность и необычайную ясность ума, какая в таких случаях всегда у меня наступала. И как обязательное следствие — жажду ответного действия.

Захватив стопку бумаги и копирку, я побежал в общежитие и заперся у себя в комнате: с десяти утра до четырех дня написал тридцать страниц экспертного заключения и поехал в ближайший прокатный пункт за пишущей машинкой. К пяти утра следующего дня шесть экземпляров экспертного заключения были отпечатаны и лежали аккуратной стопкой на столе. Я с облегчением вздохнул: жаль мне вас, товарищ Козис!

Я встал и подошел к зеркалу. На меня смотрел осунувшийся, бледный, с красными, распухшими веками человек. Но глаза сияли. Человек в зеркале рассмеялся и подмигнул мне.

Да простят меня мои коллеги — эксперты по частным разделам проекта. Я вынужден выступить о десяти лицах. Такие дела… Козису я подготовил удар под дых, хотя про него даже и не думал. Я был обязан дать будущим эксплуатационникам более-менее усовершенствованного «динозавра». Рекомендации экспертного заключения были суровы: вынести барбатер из-под реактора, поставить отдельно, обеспечить надежную вентиляцию от гремучей смеси, на случай взрыва снабдить вышибными панелями. Однако это означало коренную переработку проекта, не считая других доработок по технологии и строительной части. Мне было совершенно ясно, что Козис не примет мое экспертное заключение, попытается опорочить его, не дать, что называется, ходу.

Вот ведь в чем фокус: мало сказать правду — надо сделать так, чтобы ее захотели слушать, читать, чтобы в нее вникли и приняли к исполнению.

Извините меня, дорогой товарищ Козис, при всем моем уважении к вам я вынужден сам позаботиться о том, чтобы мое экспертное заключение попало к оппонентам, и поскорее.

Я позвонил в Союзэнерго, старому своему другу Перфильеву. Это был огромный, рыхлый, ленивый и очень добрый мужик. Наши дружеские отношения с ним сложились и поддерживались своеобразно: каждый заход к нему завершался тем, что он выкладывал передо мной груду писем, данных ему на исполнение, и спрашивал:

— Что ты думаешь по этому поводу, старина?

В переводе на деловой язык это означало примерно следующее: «Прочти письма и скажи, что с ними делать».

И я читал и говорил ему, что, по моему мнению, с ними делать.

И вот впервые наши интересы пересеклись всерьез. Я совершенно точно знал, что на научно-техническом совете от Союзэнерго с заключением по проекту будет выступать именно он.

— Здорово, Юрий Иванович! — услышал я его добрый голосок в телефонной трубке и тут же отчетливо представил его большое, чуть оплывшее лицо, какой-то особый, пружинистый, что ли, взгляд и любимую позу — во время разговора по телефону он откидывался на спинку стула и упирал массивный подбородок в грудь. — Как поживаешь? Почему не заходишь? Здесь кое-что накопилось. Проект второй очереди Чегерольской АЭС видел?

— Не только видел, — ответил я, — но и написал экспертное заключение.

— Голуба! Да ты меня просто спас! — В его голосе слышалось ликование. — Завтра заседание научно-технического совета. Ваш Козис с цепи сорвался. Он думает, я за один день дам заключение. Он ошибается. Я не Цезарь. Но ты меня просто спас. Можешь дать копию своего заключения? Обещаю, проанализирую со всей тщательностью.

— Через полчаса буду у тебя. Выступим единым фронтом, — подчеркнул я и свое условие.

— Рад стараться! — с признательностью ответил Перфильев.

Так, та-ак! Зарубка есть! Теперь надо связаться с главными оппонентами моего института, проектировщиками Приморской АЭС. Времени мало. Я пересчитал наличные деньги, взял такси и рванул к Перфильеву, рассчитывая у него особенно не задерживаться.

Перфильев воистину был рад помощи, свалившейся ему на голову как манна небесная. Лицо его сияло.

— Удружил ты мне, старина, — бормотал он вполголоса, листая заключение.

Я вкратце довел до его сознания основные выводы и стал прощаться.

— Погоди, — сказал Перфильев, — давай пройдем к председателю научно-технического совета министерства Молокову. Премилый старичок, и ему в конце концов решать, утверждать проект или нет. Мне твои выводы предельно ясны, но надо, чтобы и он понял. Ты объясни ему все как следует про этого, как ты говоришь, про «динозавра».

Молоков встретил нас довольно приветливо. Перфильев представил меня, мол, атомный зубр и так далее.

Молоков смотрел на меня с интересом, и я чувствовал, что он хочет о чем-то спросить. Я выразил на лице готовность отвечать на любые его вопросы. После минуты колебания он спросил:

— Скажите, пожалуйста, — и улыбнулся, показав редкие, сильно прокуренные и загнутые внутрь зубы, — раз уж вы такой зубр, эти ваши атомные станции не представляют собой определенной опасности? Ну, скажем, для внешней среды? Видите ли, я гидротехник, и ваша область мне мало знакома.

Я понял, что он хотел спросить не об этом, но тут же ответил, что на современном этапе атомные станции в известной степени безопасны.

— В известной, — подчеркнул он и снова улыбнулся. — Ну а теперь, так сказать, в плане личного любопытства. Раз уж передо мною — как это? — зубр атомный, — он снова улыбнулся. — Сами-то вы сильно облучились?

— Три жизненные нормы, — не задумываясь, сказал я.

У Молокова задергалась правая щека. И довольно сильно, потому что он это почувствовал и потер щеку рукой. Тик не проходил. Улыбка сошла с его лица. Может быть, он подумал, что от меня исходит излучение?

— Как это? — несколько потусторонне спросил он.

— Очень просто, — ответил я. — Пятьдесят рентген — это тот иитеграл, который вы имеете право набрать за жизнь. У меня — сто пятьдесят.

— Му и как?

— Как видите, временно жив. Извините, Иван Иванович, я должен коротко доложить о техпроекте второй очереди Чегерольской атомной электростанции. Только по выводам экспертизы, не более.

Мне показалось, что я его здорово напугал, чего доброго еще откажется слушать.

— Я очень коротко, Иван Иванович. Видите ли, станцию проектировала организация, недостаточно компетентная в атомной энергетике. Проект изобилует рядом принципиальных ошибок, как-то: совмещение грязных и чистых зон обслуживания, неудачная компоновка некоторых технологических систем. — По лицу его было видно, что мои объяснения не вполне доходят. Я торопился: — В проекте не отработана технология захоронения битуминизированных отходов. Ну и прочее. Однако все эти недостатки сравнительно легко устранимы, даже на стадии рабочего проектирования. Но тут есть одно главное, с чем экспертиза никак не может согласиться, а именно — расположение взрывоопасного барбатера в подреакторном пространстве.

Мне думалось, что вся моя тирада — холостая пальба. Но нет, его, кажется, зацепило.

— Так вы считаете, что это опасно? — неожиданно резюмировал Иван Иванович и несколько даже отклонился назад, словно отстраняясь от меня.

У него снова задергалась щека, с меньшей амплитудой, но с большей частотой. Он сказал с оттенком взволнованного удивления:

— Только сейчас начинаешь понимать, насколько безопасней и чище гидростанции. Это даже не станции, это гармония, часть Природы. Смотреть — любо-дорого.

— Вы меня не так поняли, Иван Иванович. Атомные электростанции обеспечат рывок вперед при огромной экономии органического топлива: угля, нефти, газа. И их нужно и можно строить в наилучшем, естественно, виде и безопасными. Не всегда просто, ясное дело, да иного пути нет.

— Что вы предлагаете? — спросил Молоков. Голос его принял официальный оттенок.

— Я предлагаю вынести газгольдер, то есть барбатер, из-под реактора и поставить снаружи, что резко повысит надежность станции.

— Спасибо за информацию. — Молоков встал и пожал нам руки.

Я вышел на улицу и в ожидании такси задумался. Моросил мелкий нудный дождь. В природе и на душе было смутно. Пронесся очередной вал автомобилей, и обдало ядовитым запахом отработанных газов. Моя затея показалась мне пустой мышиной возней. Зачем? Во имя чего? Двадцать лет тяжкой работы, переоблучен, устал, пора бы не суетиться. И тут же меня словно подстегнуло: именно потому что переоблучен, устал, ковырялся в радиоактивном дерьме. Именно поэтому сегодня ты, случайное, можно сказать, лицо в вихре событий, должен сделать все от тебя зависящее, чтобы станция получилась лучше и надежнее, чем она представлена сейчас в проекте.

Подкатило такси, и я махнул в аэропорт. Через три часа я уже был в Приморске и сидел в кабинете у многоуважаемого Александра Дмитриевича Пинегина, начальника бюро комплексного проектирования Приморской АЭС. Как-никак, а у него за плечами спроектированная, построенная и действующая станция. Его голос будет одним из решающих. При всем при том, что Александр Дмитриевич будет наиболее пристрастным.

Я знал его давно. Теперь, глядя на него, я видел, что он здорово сдал. Весь как-то усох. Белый как лунь. В глазах — давняя усталость и печаль умудренности. И голос изменился, стал старчески дребезжать. Он уловил что-то в моих глазах и покачал головой, мол, время идет, дорогуша, и ты уже не тот. Тем не менее встреча была очень теплой. Милый старина всплеснул руками:

— Как это ты, Юра, согласился идти к этим, извини меня, профанам? Я, конечно, ничего не имею против их института. В гидростроительстве они классики. Но ведь несерьезно впрягаться в чужие оглобли.

— Им поручили.

— Что значит поручили? А где партийная совесть и принципиальность? Нет, это несерьезно. Они должны были со всей ответственностью заявить кому надо о своей некомпетентности.

— Честолюбие заело.

— Честолюбие? — Александр Дмитриевич покачал головой. — Наш министр… Да, ты его хорошо знаешь, в прошлом он ведь и твой министр. Так вот, Емельян Павлович крайне отрицательно оценил проект. Знаешь, что он сказал? Не для протокола, конечно. Его больше всего взбесила сметная стоимость в пятьсот три миллиона против пятисот восьмидесяти. Подумать только, говорит, тридцать лет занимаюсь этими делами, но такой наглости не слыхивал! Разница в семьдесят семь миллионов есть цена некомпетентности вашего института. Да-да! — Александр Дмитриевич улыбнулся. — Я, старина, не о тебе. Ты попал как кур в ощип. А как тебе нравится барбатер под реактором? Это же бомба, подложенная под станцию! Оригиналы! Помнишь взрыв нашего газгольдера? Ах, да! Ты же нас и предупреждал.

Я слушал его и думал, что основные оппоненты на правильном пути. Их критика будет острой и беспощадной. Так и должно быть. Это справедливо, ибо они сегодня ближе всех к истине. Их «динозавр» работает. И они знают, почем фунт лиха.

Я вынул из папки и положил на стол перед Александром Дмитриевичем экземпляр своего экспертного заключения.

— Наши взгляды сходятся, — сказал я, прощаясь. — Ждем вас на научно-техническом совете.

— Я и не сомневался, дружище. Но учтите. Приморская станция хотя и работает, но мы еще не осмыслили ее. Ты меня понял? Вам еще тоже придется как следует поработать. Наиболее правильным, с государственной точки зрения, я лично считаю полное копирование Приморской. Да, да! Запуск в серию. Создание новых компоновок есть принципиально неверный подход на данном этапе. Согласен?

— Полностью! Схема та же, а компоновка и оборудование меняются.

— Ну, желаю удачи! — Старик крепко пожал мне руку. — Дело наше многотрудное, а Россия у нас единственная…

В тот же вечер я возвратился в Москву. Старина растрогал меня: память сердца неистребима. А мы многое пережили и потеряли многих.

Утром Козис потребовал меня к себе.

— Экспертное заключение? — попросил он, и рука его выжидательно повисла в воздухе.

Я с удовольствием вложил в нее пачку отпечатанных листов. Глаза его забегали.

— Садись, — сказал он глухо.

5

Министр Сидор Иванович Кулов был сумрачен. Сорван правительственный срок пуска двойника Приморской станции — Курсайской АЭС. Заместители министра и члены коллегии подавленно молчали. Сидор Иванович просматривал проект решения коллегии, тихонько постукивая кончиком карандаша по столу. Он выглядел болезненней обычного, желтоватая бледность была разлита по его усталому сухощавому лицу. Министр несколько отклонился назад и произнес сначала тихо, но с постепенным нарастанием силы в голосе:

— Товарищи члены коллегии! Мы сегодня обязаны со всей полнотой ответственности, возложенной на нас государством, — он сделал паузу, — ответить на один только вопрос: почему не введена в строй действующих Курсайская АЭС? Мы хорошо помним прошлогоднее выступление замминистра Башмачникова. Тогда вы, Теодор Васильевич, убедительно показали неизбежность, объективную обязательность ввода курсайского миллиона.

Голос министра был несколько хрипловатый, и ему не всегда хватало воздуха для завершения фразы. Обычно министр называл своих заместителей только по имени-отчеству. Переход на более официальное обращение носил характер некоторого отчуждения и не предвещал ничего хорошего.

Башмачников встал. Встряхнул начавшей седеть пышной каштановой шевелюрой, энергично произнес:

— Сидор Иванович! (Министр в упор смотрел на него.) Я действительно заверял в прошлом году коллегию, что Курсайская АЭС будет непременно пущена. — Башмачников решительным движением руки откинул со лба волосы. — И я сегодня, Сидор Иванович, заявляю коллегии, что вся сметная стоимость строительства, заложенная в пусковом комплексе, полностью выбрана! Да! Парадокс? Именно! Деньги израсходованы, станция не пущена. Прямой просчет проектировщиков! — Башмачников артистически вскинул руку и энергично повернулся в сторону Сапарова. — По нашим предварительным прикидкам, недобор оценивается в сорок миллионов строймонтажа! Это не шутка, товарищи!

— Сапаров! Как это понимать?! — вскинул брови министр.

Сапаров вскочил и, сбиваясь, стал убеждать, что он еще подробно выскажется по этому вопросу. Министр сердито оборвал:

— Сегодня надо отвечать за срыв правительственных сроков, товарищ Сапаров, а не высказываться! Садитесь.

Башмачников продолжал:

— Сидор Иванович! Несомненна вина строителей и монтажников, но я хочу еще раз подчеркнуть, — голос его стал надрывно высоким, — что львиная доля вины лежит на нашей уважаемой проектной организации! Си-сте-ма-ти-ческий срыв сроков выдачи проектной документации! Как это понимать, товарищ Сапаров? — Башмачников, едва не плача, смотрел на главного инженера.

Сапаров часто кивал головой и что-то быстро строчил в блокноте. Министр мельком глянул в его сторону. Конечно, виновен и Сапаров, но разве он один? Если смотреть в глубину проблемы, если охватить ее всю мысленным взором, то… Кто-кто, а министр четко сознавал, что масштабы надвигающейся неумолимо атомной эпохи всеохватны. Понимал он это давно, но все же ему казалось, что кривая роста будет более плавной. И не только ему так казалось. Он подумал, что тон выступления заместителя выдержан несколько не в том ключе, как хотелось бы, и ощутил, как волной накатило раздражение, которое теперь, он знал это хорошо, будет держать в плену до конца коллегии.

— Сидор Иванович! — Башмачников распалился. — Считаю жизненно необходимым: первое — отдельное заседание коллегии посвятить рассмотрению положения дел с проектированием атомных электростанций в проектном институте, второе — срочно предоставить Козису или Сапарову квартиру на стройке — пусть один или второй безвыездно находится на переднем крае строительства! — Башмачников перевел дух и вытер платком лоб. — А то, понимаешь, как ни позвоню в институт — стереотипный ответ: «Сапаров в загранкомандировке». Как это понимать, товарищ Сапаров? Руководимый вами институт срывает пуск станции — хватит шляться по заграницам! Мы русские, советские люди и обязаны все свои силы отдавать Родине! Прохлаждаться на пенсии будем…

Министр постучал кончиком карандаша по столу:

— Сапаров!

— Я все записал, Сидор Иванович, замечания учту, — пробубнил Сапаров с места.

Министру показалось, что его заместитель в ведомственном запале несколько перебрал: как-никак на институт свалилась огромная, на пределе сил, задача.

— Сидор Иванович, — продолжил Башмачников, но министр жестом руки остановил его:

— Теодор Васильевич, назовите реальный срок ввода энергоблока. — И уточнил: — Это вопрос ко всем.

— Сидор Иванович… — Башмачников запнулся и посмотрел в окно. — Я должен сказать, что эта станция, по меткому выражению министра Мехмаша, — «вещь в себе». На каждом этапе строительства открываются новые, не предусмотренные ранее объемы строймонтажа. Впрочем, и Приморская АЭС была пущена на полтора года позднее намеченного срока.

Это было уже слишком, уже как бы оправдывало срыв пуска Курсайской станции. Министр сердито пристукнул по столу ладонью.

— Я спрашиваю ваш срок, Теодор Васильевич! — Министр сделал ударение на слове «ваш». — В какое положение вы поставили меня перед правительством и ЦК? Вы отдаете себе отчет в этом?

— Сидор Иванович, в мае месяце блок будет введен.

— Союзэнерго, Артуньянц! Вы проводили анализ? Когда, по вашему мнению, может быть введен блок?

Артуньянц вскочил, вытянулся в струнку:

— Сидор Иванович! Теодор Васильевич назвал трудный, но реальный срок. Физический пуск реактора в мае мы проведем.

— А энергопуск?

Артуньянц по опыту знал, что именно после физического пуска, который торопятся провести для галочки, начинаются настоящие наладочные работы, доводка блока, и занимают они по времени минимум три месяца. Однако назвать сентябрь он просто не решился.

— В июле, Сидор Иванович.

Министр помрачнел и с какой-то затаенной тоской сказал:

— Артуньянц, вы знаете, что я надеялся на вас, верил вашим оценкам, вашим срокам, вашим предсказаниям, черт возьми! В нашем министерстве классических электростанций вы единственный представляли достаточно компетентное направление в атомных делах. Но ваши прогнозы лопнули. Вы потеряли мое доверие, Артуньянц!

Сапарову не стало легче, что на сей раз министр разносил его коллегу. Сапаров сидел как на иголках. Его лихорадило. Почему и с чьей подачи их институту поручили атомное проектирование? Поручил министр. Сапаров вспомнил даже, что в свое время не особенно и сопротивлялся этому. Чего греха таить, манили кое-какие лавры. Да ведь, строго говоря, он и тогда не хотел. Разумеется, у них мощный коллектив проектировщиков-строителей, так ведь эта электростанция — «вещь в себе», никто не видит конечных объемов. Если Сидор Иванович сейчас спросит, то он, Сапаров, будет молчать. Да, он профан, и ему не стыдно открыто сказать об этом. Железобетонная плотина — не атомный реактор, это же так понятно, так наглядно! Вот послать бы сюда Козиса, пусть бы отдувался. Но ведь надо, надо же когда-нибудь разрубить этот чертов узел! Сапаров теперь со всей определенностью понимал, что все несчастья жизни происходят оттого, что люди берутся не за свое дело. Слишком поздно он повернулся лицом к атомщикам, даже в своем институте принимал их как нечто временное. Два года назад было бы в самый раз. Но что же сказать министру? И тут его осенило. По опыту он знал, что в таких случаях хорошо помогает «фигура прикрытия». Надо во всем признать свою вину и тут же, немедля, выдвинуть позитивное предложение. Батюшки! Техпроект второй очереди! Здесь он может сказать кое-что. И он почувствовал вдруг под собою всю поверхность удобного стула, с которого начал было валиться, и поудобней уселся.

— Сапаров! — обратился к нему министр. — Когда кончатся безобразия с атомным проектированием?

Сапаров сидел, словно ожидая повторного приглашения, одновременно якобы с усилием постигая глубокий смысл вопроса. Потом с запозданием вскочил, что вызвало улыбки и внесло некоторую разрядку в напряженную ситуацию. Заговорил быстро, часто опуская глаза к блокноту:

— Я понимаю, Сидор Иванович, мы все признаём, мы все учтем. Здесь верно сказали, станция «вещь в себе».

«Ну, понес! — отметил он в душе. — Какая-то чепуха с языка летит».

Министр раздраженно перебил:

— Что вы заладили — «вещь в себе», «вещь в себе»! Все дело в нас! В нашей плохой организованности и в недостаточном чувстве ответственности. Продолжайте.

— Мы признаём все наши ошибки, но, Сидор Иванович, мы и просим помочь нам. Я должен со всей ответственностью сказать, что мы постараемся оправдать возложенное на нас доверие. И мы это докажем в своем новом проекте… — И снова где-то в глубине мелькнуло: «Ах и не вовремя же затеял я эту экспертизу!» — Мы учтем все замечания строителей и монтажников, сократим объемы строймонтажа и улучшим компоновки.

— Когда вы представите проект на экспертизу министерства?

Сапаров повеселел. Маневр удался. Глаза его заблестели.

— Сидор Иванович! Через семь — десять дней представим.

— Артуньянц, вы смотрели проект?

— Нет еще, Сидор Иванович. Обязательно посмотрим.

Коллегия продолжала свою работу.

6

В коридорах института только и разговору было что о коллегии. Вроде бы Сапаров вернулся с коллегии здорово взбодренный. Так оно и оказалось. Когда он вызвал меня к себе, я увидел, что он пребывает в приподнятом настроении: быстро ходил взад и вперед по кабинету.

— Ну, как у вас дела, Юрий Иванович? — спросил Сапаров, и тут я впервые по-настоящему увидел его глаза — водянисто-голубые, отразившие свет окна и горящие нетерпением.

— Экспертное заключение готово.

— Уже?! Не слишком ли быстро? — Он продолжал ходить по кабинету, сунув руки в карманы и сильно сгорбившись.

— Срок определил Козис, — сказал я, став спиной к столу заседаний, чтобы держать Сапарова в поле зрения.

— Хорошо. Я вас позвал, чтобы сказать, что проект надо выпускать. Я дал слово министру.

— Надо, конечно.

— Почему какая-то уклончивость?

— Проект неважнецкий.

Сапаров остановился подле меня и, сильно жестикулируя и глядя мне через плечо, быстро заговорил:

— Это ничего, это мы знаем. Вначале все плохо. И гидростанции плохи были поначалу, а теперь и вовсе не плохи.

Он порозовел, и я чувствовал, что ему явно неудобно, что он далеко зашел со мной, и еще я чувствовал, что в путаной, запальчивой речи его было злое нетерпение. И вместе с тем я внимательно слушал, пытаясь уяснить, в чем же тут дело. Отрабатывает задний ход? Накрутили хвоста на коллегии? Ну и что? Там разбирали Курсайскую АЭС, срыв пуска. При чем тут техпроект вторых очередей?

А он продолжал:

— Ну хорошо. Что там не так? — Его глаза встретились с моими. Сквозь прищур отмеченных чернью век они слегка улыбались, и в них читалось смущение соучастника, — Так что же там не так?

Я смотрел ему прямо в глаза, пытался удержать их и хотя бы частично понять то, что скрывалось в их глубине.

— Многое не так. Например, взрывоопасное устройство локализации предельной аварии, — я сделал паузу. — Бомба, понимаете, скомпонована под ядерным реактором.

Сапаров посуровел.

— Это вы серьезно? — и опустил глаза.

— Вполне.

Я увидел, как с лица его сошел свет оживления, он сник и стал вдруг похож на человека, которого измучила зубная боль. Он прошел к столу и сел.

— Вы проговорили все это с Козисом?

— Буду еще. Сегодня в семнадцать.

— Я доверяю вам и прошу сделать все, чтобы проект вышел. В лучшем виде. Я обещал министру.

— Хорошо. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы улучшить проект.

— Я верю в ваш опыт и добрую волю! — крикнул он мне вдогонку.

7

«Все будет так, как вы просили, товарищ Сапаров. Мы желаем одного и того же — проект должен быть хорошим. И, несмотря на всю нелюбовь к «динозавру», я уже кое-что сделал для этого».

Так думал я, поднимаясь к Козису. Меня догнал главный инженер проекта Марков. Скороговоркой выпалил:

— Юрий Иванович! Юрий Иванович! Ходят слухи: вы разгромили проект в пух и прах.

— Придется доработать, — сказал я нехотя.

— Доработать или переработать?

— Простите, переработать.

— Но это же невозможно! — вскричал Марков. Его розовые черепашьи веки часто моргали, изумленные глаза просветленно смотрели на меня.

— Почему? — спросил я. Мне отчего-то вдруг стало смешно.

— Вышли все сроки. Завтра рассмотрение на научно-техническом совете министерства.

— Научно-технический совет и предложит переработку.

— Но это погром! Разбой! — Мясистое лицо его побурело.

— Ну, знаете!

Мы остановились, в упор глядя друг на друга. Глаза Маркова метали маленькие молнии.

Я повернулся и пошел. Он засеменил следом.

— Ну хорошо, ну хорошо! — вдруг сник он. — Где ваше заключение? Но боже мой! Я ведь уже раззвонил в Госстрой, афишировал наш проект, подготовил его утверждение. Пятьсот три миллиона против пятисот восьмидесяти мехмашевских.

— Дутые миллионы!

— Это диверсия, Юрий Иванович! Вы к Козису? Я с вами. Это невозможно! Проект должен увидеть свет!

Я не выдержал, остановился:

— Скажите, зачем вы взялись за этот проект?

— Какое это имеет значение? Надо уметь считать деньги. Это главное. — Глаза его снова обрели просветленное выражение.

8

Сразу с порога кабинета Марков крикнул Козису:

— Послушайте, что он говорит, он обливает нас грязью!

— Знаю, — сказал Козис спокойно, но довольно строго.

Он густо дымил и, откинувшись на спинку кресла, рассматривал меня как некую этнографическую редкость.

Не ожидая ничего хорошего, я сел.

— Юра, как это понимать? — продолжил он с ходу, напоминая мне, что для него я даже не Юрий Иванович, а посему серьезного от меня ждать нечего. И вдруг взвился до визга: — Как это понимать, я спрашиваю?! Погром?! Насмарку работа огромного коллектива?! Это заключение не выйдет из стен института! Дудки!

Я слушал. Главное — не сорваться. Пока разговор несерьезный. Дамские штучки. Он швырнул мое заключение, и листки, скользнув по столу, упали мне на колени.

— Может, посмотрим по существу? — предложил я.

— По существу? — Он стремглав нагнулся через стол. — Дайте мне эти бумажки. Здесь нет существа! Поклеп. Ты пишешь — взрыв. Какой, к черту, взрыв? Откуда гремучка?

Я подробно объяснил.

— Хорошо. Но ее можно вентилировать.

— Проект этого не предусматривает.

— Предусмотрим. Но какая, к черту, гремучка? Что ты мне пудришь мозги?

Он стал вдруг лихорадочно хвататься за телефонные трубки, наводить справки, называя меня при этом — «тут один специалист выискался». Наговорившись, глянул на меня, бросил ядовито:

— Ну вот видишь, ничего не будет. Какая, к чертям, шипучка? Ха-ха-ха! Приснилось? Ха-ха-ха!

Я молчал, стараясь всеми силами сохранить спокойствие.

— Слыхал? Это говорит специалист, не чета некоторым. Ха-ха-ха! — Он возбужденно закурил. Закашлялся.

Вдруг совсем неожиданно для меня в разговор вступил Марков:

— А мехмашевцы тоже говорили про взрыв.

Козис вытаращил глаза на Маркова.

— Твои мехмашевцы, знаешь… Пусть не взрываются! Обожглись на молоке — дуют на воду. И накрутили пятьсот восемьдесят миллионов. Дурак за такие деньги построит. Так. Слушай сюда! Экспертное заключение из института я не выпускаю. Д-да! Арестовал! Научно-технический совет обойдется без нашей милой экспертизы! Марков доложит, будут вопросы — ответим. Все остальное потом. Сейчас надо платить людям премию.

— А что потом? — спросил я.

— А ничего! — выкрикнул Козис с вызовом.

«Ну и хрен с тобой! — подумал я. — Пеняй на себя. Сам нарываешься».

9

Сумасшедший день подошел к концу. Вконец выпотрошенный, я побрел в общежитие. Пузанов вернулся из поездки, лежал на койке и читал газету. Я взял у него газету и сказал словами Козиса:

— Слушай сюда, Боря. Ты будешь завтра на научно-техническом совете?

— Меня не приглашали.

— Ничего. Директор станции везде желанный гость. Проект смотрел?

— Смотрел.

— Ну и как?

— Я не атомщик, Юра, но барбатер под реактором нахожу неудачным.

— Умница, Боренька! — Как здорово бывает иной раз услышать доброе слово поддержки, особенно от человека, который выше ведомственных дрязг и грошовой суеты! — Боря — это бомба под реактором! Ты будешь завтра на научно-техническом совете и скажешь им всё. Ладно?

— Буду я на совете, буду, не стучи, бога ради, хвостом, пыль поднял.

Глаза Пузанова смеялись, хотя он старался сохранить серьезное лицо.

Нот так Пузанов! Есть же светлые головы на свете!

10

Собрались в малом зале коллегии. Я пристроился с краешку, поближе к выходу, поскольку официально не приглашали, — институт представляли Козис и Марков. Я мог и не приходить, но уж больно интересно было посмотреть, чем все это кончится. Неужели ловким ребятам удастся протащить «динозавра» без доработки и совершенствований?

Собрались уже все, кому положено быть: и представители бюро комплексного проектирования, вон и Александр Дмитриевич, он увидел меня и махнул рукой, приглашая садиться рядом, есть и представители теплотехнического института, и генерального конструктора реактора. Естественно, Союзэнерго, мой лучший друг Перфильев, представители главного управления Минтехмаша, монтажников и прочая, и прочая… Не было видно директора Чегерольской АЭС, главного, так сказать, заинтересованного лица. Это меня огорчило. Как-никак голос заказчика изрядно весом, потому как за ним стоят деньги, он платит. На Пузанова я очень надеялся, поможет он урезонить Козиса.

Председательствовал Молоков. И пока Марков и Козис, который имел очень важный вид, прикалывали кнопками листы проекта к рейкам на стене, а в зале стоял легкий шум, я вдруг как-то пал духом и призадумался. В самом деле. Развязка близка. А когда приближаешься к итогу, облетают блестки замысла и нос к носу остаешься со строгой реальностью, тут не всегда бывает повод для веселья. Допустим, проект провалят. Сапаров, не говоря уже о Козисе и его окружении, отвернется от меня начисто. Проект протащат. Возможен и такой вариант. Что же, и тут мне не светит. Во-первых, потому, что и я проиграю, и дело пострадает, и тогда прости-прощай душевный покой. А знаю я себя, снова начну пороги обивать, доказывать правоту. Во-вторых, Сапаров постарается отвернуться от меня, потому что не станет он просить за человека, который стал невольным свидетелем его бессилия.

— Итак, похоже, что в любом случае Москва сделает мне ручкой. «Ну и шут с вами», — подумал я.

В это время кто-то тронул меня за плечо. Появился Пузанов. Ну, слава богу! Шансов прибавилось, настроение поднялось. В конце концов завалить плохой проект — уже добрая награда за труды, и шкурные интересы сюда не след привязывать. К тому же меня очень занимало такое соображение: может ли обыкновенный маленький человек, если здорово захочет и поставит долгом совести и чести, повлиять на ход больших событий?

Я сидел полный трепетного ожидания. Как-никак к режиссуре этого спектакля я приложил руку.

Молоков постучал карандашом по столу. Он был бледен, волнуется старина. Даже с моего места было видно, что у него дергается правая щека. Это его нервировало, он морщился и то и дело потирал щеку рукой.

Слово предоставили главному инженеру проекта Маркову. Как истый специалист по плотинам, он углубился в дебри достоинств строительной части проекта: повышенный коэффициент индустриальности, значительно меньший по сравнению с приморским прототипом расход бетона за счет сжатой компоновки, развития блока по вертикали, снижения объемов нулевого цикла. И поскакал, размахивая кнутиком.

Я судорожно вцепился в спинку впереди стоящего стула. Черт побери! Его послушать, так хоть сейчас передавай проект в Госстрой на утверждение. Конечно, для иного уха — чистейший бальзам.

В это время из группы Александра Дмитриевича раздался нетерпеливый голос:

— Вы лучше расскажите, какой ценой получены эти сказочные цифры?

— Все будет сказано, — ответил Марков, недовольный, что сбили с мысли.

Но ему не дали передыху:

— Ничего не будет сказано, милейший Виктор Александрович! Ваши цифры или высосаны из пальца, или получены за счет грубейшего нарушения санитарных и строительных норм, соблюдение которых в атомном строительстве необходимо.

— Я протестую! — хрипло выкрикнул Козис, несильно стукнув ладонью по столу. Как-никак не у себя в кабинете. — Это шантаж заинтересованной организации! Я протестую!

— Тише, товарищи! — Молоков постучал карандашом по столу. — Соблюдайте порядок.

Я с интересом вглядывался в неожиданного своего единомышленника, вспомнил, что недавно слушал этого парня по телевизору: ясная голова, отменная речь, широта охвата, вечная смешинка в глазах. Таким парням явно невдомек, как это сапоги может тачать пирожник? Счастье, что такие люди есть на свете. Тут он снова вскочил:

— Вы бы, дорогой Виктор Александрович, начали с того, что ваш проект, во-первых, чистейшая компиляция нашей работы, если не сказать — грубый передир. Во-вторых, уже списанное вы, извините, попросту испортили. Прошу прощения.

Марков сник, сбавил на пол тона и продолжал сообщение не так уверенно, часто перескакивая с раздела на раздел. Ну и поделом! Ибо высшая безнравственность — браться не за свое дело.

Марков читал и читал, часто и усердно отирая пот с лица и лысины.

«Еще удар хватит, — подумал я. — И ради чего мучается человек?»

Козис сидел сильно бледный и нервно барабанил пальцами по столу. Он ждал своего часа: он ответит, уж будьте спокойны!

Когда Марков дошел до мер безопасности и коснулся барбатера, то повернулся вдруг к аудитории и поискал глазами кого-то. Мне показалось, что наши глаза встретились, и я подумал, что старина, возможно, объективно оценит мои усилия. Вовсе нет, он думал, что меня здесь нет. Впрочем, и увидев меня, не счел нужным хотя бы упомянуть об экспертизе. Будто ее не было, будто и нервы мы друг другу не мотали.

Когда Марков, несколько скомкав выводы, сел, слова попросил Козис. Он слегка поднадулся и сиплым, но довольно уверенным голосом заявил, что желает ответить на безответственные выкрики.

Молоков постучал карандашом по столу.

— Прошу прощения, заключительное слово в конце. Если у вас нет дополнений по существу сообщения товарища Маркова, тогда прошу наших гостей выступить и доложить свои замечания. — Он заглянул в листок, лежавший на столе: — Союзэнерго, пожалуйста.

Встал мой лучший друг Перфильев. В руках его я узнал свое экспертное заключение. Конечно! Разве найдется еще такой дурак, как я, чтобы уродоваться, ночь не спать, лететь сломя голову из города в город?!

Голос Перфильева был уверенным. Несомненно, он внимательно прочитал и запомнил некоторые основные положения экспертизы. Молодец! Довольно точно перечислив замечания по компоновкам и технологии, он подробно остановился на мерах безопасности при предельной ядерной аварии, затем открыл страницу с моими выводами и зачитал.

«Молодец, Перфильев! — подумал я. — Умница, сработал для государства!»

Молоков слушал с интересом. Тема ему была знакома.

— По мнению Союзэнерго, — заключил Перфильев, — барбатер локализации предельной аварии недостаточно продуман, отсутствует техпроект барбатера, не продуман отсос гремучей смеси после конденсации аварийного пара. Всем нам ясно, чем это грозит.

Я посмотрел на Козиса. Лицо его было бледнее прежнего. Такой дыни он не ожидал: слово в слово генеральный заказчик повторяет мои выводы. Возможно, Козиса даже осенила догадка. Ничего, переживет.

— Кроме того, мы считаем, — слегка улыбнулся Перфильев, — что по меньшей мере неэтично располагать парную баню под ядерным реактором. Если же предусмотреть постоянный отсос воздуха из объема барбатера, создав некоторое разрежение, можно было бы уменьшить размеры барбатера и расположить его вокруг аппарата. Такие примеры из мировой практики известны. Или же вынести барбатер наружу, что тоже предлагалось.

Браво! Мой лучший друг превзошел все мои ожидания! Я даже испытывал некоторое смущение оттого, что недооценил в Перфильеве возможность самостоятельного мышления. Это мне будет уроком. Век живи, век учись верить в людей, в их честность и принципиальность. Я мысленно извинился перед Перфильевым и мысленно же крепко пожал ему руку.

Здорово осознавать, что твои стремления воплощаются в реальность.

Опять взял слово мой давешний нежданный единомышленник. Он ринулся в атаку легко и свободно:

— Конечно, право авторы имеют, полное право на творческое переосмысление уже известных работ, но речь идет о другом, а именно — об уродовании жизнеспособного прототипа. Да, получена стоимость в пятьсот три миллиона, так ведь за счет грубейшего нарушения норм проектирования! Дорого обойдется эксплуатационникам, а стало быть государству, ваша «экономия». Наконец, вы расположили взрывоопасное устройство аварийной конденсации пара под ядерным реактором, забыв, что конденсация пара будет сопровождаться сильнейшими гидроударами. Как при этом работать? Плохо, товарищи, не продумано.

Затем выступил Александр Дмитриевич, потом директор Чегерольской АЭС Пузанов. Он был по-спартански лаконичен:

— Заказчик ни в коем случае не может согласиться с предлагаемым решением. Непринципиальная, на наш взгляд, перекомпоновка блоков тянет за собою чудовищную работу по переработке всей проектной документации и заданий заводам на оборудование. Подобного можно было бы избежать, лишь только улучшив и несколько доработав вариант первой очереди электростанции.

…В дальнейших выступлениях критика проекта в основном держалась как раз такого фарватера.

В заключительном слове Козис признал, что проект, возможно, и требует доработки и что коллектив поразмыслит над всеми высказанными замечаниями.

11

В тот же день министр звонил Сапарову:

— Товарищ Сапаров!

— Я вас слушаю, Сидор Иванович.

— Товарищ Сапаров, как же это получается? Молоков доложил мне, что ваш проект с треском провалился.

— Но, Сидор Иванович…

— Вы заверяли коллегию, что ваш институт подготовил принципиальные предложения по улучшению технологии строительства и монтажа серийных АЭС.

— Но, Сидор Иванович! Проект сам по себе хорош. Требуются доработки. Но это в порядке вещей.

— Вы мне бросьте, Сапаров! Мне звонил об этом Стальский. Кто-кто, а товарищ Стальский разбирается в таких вопросах. У меня нет оснований не доверять выводам мехмашевцев, Сапаров. Примите всю их критику безоговорочно и срочно переработайте проект. Подработайте варианты расположения барбатера в других местах, не под ядерным реактором.

— Все записал, Сидор Иванович.

— Новые проработки доложите мне лично.

— Будет исполнено, Сидор Иванович.

— До свиданья.

— До свиданья, Сидор Иванович!

В трубке послышались короткие гудки.

12

Сапаров ждал Козиса, испытывая двойственное чувство удовлетворения и раздражения. Удовлетворения — оттого, что Козис в нокауте и станет наконец управляемым. Раздражения — оттого, что новичок перестарался с экспертизой, оттого также, что теперь, когда уже все позади, ему, Сапарову, очень бы не хотелось встречаться с ним.

Он распалял себя в глубине души, понимая, что не совсем справедлив. Но он обожал логику, четкость выполнения его распоряжений, а председатель экспертизы не проявил, как ему теперь казалось, достаточной гибкости и способности к маневру. Ах, если бы не этот парень, он бы сейчас все прекрасно уладил. Козису он с ходу простит все прошлое, надо, надо налаживать работу, иначе… Воспоминания о коллегии и разговоре с министром вогнало его в испарину.

Вошел Козис.

— Здравствуйте, — сказал Сапаров, не сумев скрыть радости, вышел из-за стола навстречу с протянутой рукой.

Козис довольно сухо поздоровался, и они сели за стол. Голос Сапарова был ласковый, приглашавший к соучастию и сотрудничеству. Что греха таить, он боялся спугнуть вспыльчивого и еще довольно могущественного заместителя.

— Ну как дела? — нежно спросил Сапаров и засмеялся, но тут же спохватился, подумав, что его смех может быть расценен как издевка.

— Дело — труба, — угрюмо сказал Козис. — Завалили нас.

— Знаю, — сказал Сапаров полуласково-полусерьезно. Он пытался точно определить для себя состояние Козиса и понять, насколько тот доведен до готовности подчиняться. — Знаю прекрасно. — Сапаров и в голосе, и в лице изобразил подобие уныния. — Вы готовы к проработке вариантов?

— Не то что готов, — Козис поднял руку, — приперт к стене. Мы все сделали, но я вам доложу, — Козис возвысил голос почти до крика и, стуча указательным пальцем по краю стола, в такт словам отчеканил: — Я вам доложу, что уважаемый председатель доморощенной экспертизы обложил нас, как волков флажками. Положения его экспертного заключения почти слово в слово повторили все сторонние организации!

Сапаров удивленно вскинулся:

— Вы полагаете, замечания не по существу?

— Отчасти да. Но видите ли… (Сапаров отметил про себя, что Козис, кажется, входит в русло. Стало быть, жизнь налаживается.) Проект все же можно было утвердить.

— Скажите, как ваше мнение относительно перспективности проектируемой нами электростанции?

— Чудовищная насыщенность оборудованием и коммуникациями. Знающие люди говорят: грязи не оберешься.

— А министр знает об этом?

— Пока нет, наверное. Но узнает. Придет время — узнают все: статистика опыта сделает свое дело.

— А почему же мы их проектируем?

Вопрос Сапарова прозвучал несколько наивно. Он это сам почувствовал и рассмеялся:

— Да, наше с вами дело — выпускать проект. Нас обязали, мы подчиняемся. Дисциплина стоит дороже инициативы. Скажут «надо» — спроектируем и троглодита. Прошу вас завтра, в десять утра, на ватмане в карандаше дать проработки вариантов барбатера. Я буду докладывать министру…

— Будет сделано!

13

Я все ждал. Дело закончено. Пора бы Санарову вызвать меня для разговора. Можно подумать, его никогда в жизни не интересовала экспертиза второй очереди Чегерольской атомной электростанции и что он вообще ни при чем.

Временная прописка через неделю кончалась. Жильем и не пахло. По всему похоже было, что я повис в воздухе. Работа работой, но надо ведь и жить, черт возьми! Впрочем, распалялся я вовсе зря. Ведь по предварительным прикидкам выходило, что мое жизненное уравнение в сложившейся системе координат решения вроде бы и не имело. За что боролся, так сказать, на то и напоролся. Но все же…

Подождав еще пару дней, я сам проявил инициативу и двинул к Сапарову. Секретарши удивительный народ — они все знают! По выражению лица и по тону голоса Лидии Яковлевны я понял, что мне не светит.

— Сапаров у себя? — спросил я ее.

— Да, кажется, — ответила она как-то нехотя, скучно.

Я взялся за ручку двери.

— Он просил его не беспокоить!

— Переживет, — сказал я ей доверительно и прошел в кабинет к главному инженеру.

Сапаров сидел за столом и смотрел переписку. Увидев меня, он довольно сухо поздоровался и снова уткнулся в бумаги.

«Дает понять, что некогда», — подумал я.

Не ожидая приглашения, сел в кресло и стал ждать. Позиция моя была удобная. Сапаров листал бумаги, а я мог довольно свободно изучать его лицо. Посмотрим, у кого больше терпения!

Он явно был смущен, хотя изо всех сил старался выглядеть строго деловым. Перекладывая бумажки, вдруг спохватился, нажал клавишу селектора и раздраженно крикнул:

— Лидия Яковлевна, я прошу вас больше никого ко мне не пускать!

«Еще один намек», — подумал я.

Сапаров наконец понял, что после выговора секретарю молчать неприлично, порозовел и сказал, не отрывая глаз от бумаг:

— Я вас слушаю.

Я почувствовал, что сам краснею. Мне хотелось рассказать ему об экспертизе проекта, о том, что проект все же при прочих равных условиях надо серьезно доработать, но понял вдруг, что говорить об этом не буду. Чужим и таким сейчас гадким, деревянным голосом просителя я сказал, что у меня кончается временная прописка, спросил, как быть с постоянной и вообще каковы мои перспективы.

— Если здесь серьезное учреждение, то вы получите то, на чем настаиваете. — Он, не глядя на меня, снова уткнулся в бумаги.

Ну, что тут скажешь? Все как по нотам. Я чувствовал, что если сейчас заговорю, то могу наговорить глупостей. Я встал и твердым шагом вышел из кабинета, отменно долбанув дверью.

— Хулиган! — услышал я вдогонку выкрик Лидии Яковлевны.

Оказывается, эта птичка умеет не только журчать, но и покрикивать. Все было ясно. Надо идти к Артуньянцу и проситься на станцию.

На улице лил сильный дождь. Я поднял воротник плаща и двинулся по направлению к метро.

«Не так уж и плохо все вышло, — думал я. — Прямая и обратная связь. И дело тут не в Сапарове и Козисе. Я на короткое время понадобился министерству. Сделал нужное дело и вот теперь возвращаюсь, в провинцию. Сердцем я спокоен.

Всего доброго, Москва! До новых встреч!»

ПРИТИРКА

Ненастин и Писаренков пришли в зону. В нос ударило спертым железным духом. Кругом были трубы, механизмы, всевозможные рукоятки и маховички, ящики и ящички, приборы, гильзы датчиков, кренделями витые медные трубочки с белошкальными круглыми бляхами манометров на концах. И каждый из этих механизмов и приборов попахивал своим запахом, поблескивал своим блеском, играл своим оригинальным цветом.

Но в данный момент механизмы бездействовали, никто из людей не работал, шуму не производил, и все это железное многообразие окутывала густая, сдавленная тишина малого объема.

Ненастин перетаптывался на месте, осматривался, привыкал, испытывал некоторое волнение. Правда, по пути сюда, когда они с Писаренковым осторожно пробирались по неровной еще от динамитных взрывов скалистой дороге, пробитой сквозь сопку, он волновался куда больше.

А смущала его прежде всего неизвестность. Он все думал, как оно будет там, внизу, облучать… Светить натуральным белым светом или еще как иначе…

На теоретических занятиях по радиационной безопасности он хорошо все усвоил, тщательно записал лекции в тетрадь, но поскольку воображение имел богатое, образное, то пытался представить, оценить радиацию на ощупь, на цвет, на вкус, на запах. А так как на занятиях постоянно упоминалось само слово «лучи», то Ненастину невольно думалось о свечении, как от электрической лампочки, например, или от солнца.

Знал он также, что любые другие лучи могут иметь запах, не свой, конечно, а косвенный, как бывает при сварке, когда воздух сильно ионизируется и свежо пахнет озоном…

— А лучи эти пахнут? — спросил он по дороге в зону Писаренкова, который считался шибко опытным в этих делах и, по производственной необходимости, не единожды подвергался облучению при выполнении работ.

Длинный Писаренков покровительственно рассмеялся и, глядя сверху вниз на невысокого и коренастого Ненастина, отрывисто пробасил:

— Понюхаешь — узнаешь…

— Нет, кроме шуток?.. — настаивал Ненастин.

— Да у меня хронический насморк! — шутливо взорвался Писаренков. — Я запахов, может, вообще не ощущаю… — И заботливо предупредил товарища: — Ты гляди лучше себе под ноги, а то недолго и загреметь, дорожка-то из-под динамита…

— А свет они излучают, эти лучи? — через некоторое время снова спросил Ненастин.

Писаренков выразительно посмотрел на него:

— Я вижу, мандраж тебя забирает, Витек, а?.. Не волнуйся… Света нету от лучей, но светят они хорошо… Го-го-го! — засмеялся Писаренков, довольный неожиданной игрой слов. — А в общем, не боись… Все обычно… То есть не совсем, но в общем-то обычно…

Допускающий достал из ящика два дозиметра, внешне похожих на толстые чернильные авторучки с зацепами для карманов. Сунул поочередно каждый из них в гнездо панели, зарядил, после чего вручил рабочим и спросил:

— Первый раз или уже работали?

— Я работал, — сказал Писаренков несколько обиженным тоном, — а товарищ Ненастин — впервые… Буду знакомить его с характером работ…

Допускающий внимательно и, показалось, с сочувствием посмотрел на Ненастина, отчего растерянность, стыд и еще какие-то непонятные чувства, перемешавшись, родили в Ненастине стойкую жалость к себе, а также ощущение какой-то потери.

— Ну потопали! — залихватским голосом сказал Писаренков и шагнул в сторону люка.

Оба слесаря были в стеганых ватниках и комбинезонах, на ногах — бутсы марки «ГД», на головах береты.

— Время работы — десять минут, — предупредил допускающий.

— Не беспокойтесь, — сказал Писаренков каким-то уже машинальным голосом, — все будет наилучшим манером…

Вслед за тем он полез в люк и застучал бутсами по перекладинам вертикальной металлической лестницы.

Бум-бум-бум-бум! — удесятеряло звуки эхо, вырываясь через люк в помещение верхнего этажа.

Ненастин полез вторым. Ловил себя на том, что чересчур крепко хватается за поручни. Спускаясь, внимательно поглядывал по сторонам.

Вот и помещение второго этажа. Здесь тоже очень тихо, но тишина глухая. Объем еще более зажат. Ненастин остановился на площадке второго этажа и стукнул по ней каблуком ботинка. Звук был глухой. Эха не было.

Ненастин немного обвыкся в новом пространстве и глянул вниз через люк. Писаренков был уже там. Внизу еле различался слабый красноватый свет. Ничего не разобрать.

Ненастин залез в проем люка и стал спускаться. Чувствовал себя неуверенно и скованно.

Бум! Бум! Бум! — звенели перекладины металлической лестницы. Звук глухо ударял в уши и как-то внезапно и мягко обрывался, будто в ушах была вата.

— Э-ге-гей! — басисто крикнул Писаренков. — Где ты там?! Быстрее! Время не ждет!.. И светит здорово!.. Стесняешься, что ли?!

«Не вижу я что-то особенного света… — хотел было сказать Ненастин, но промолчал и мысленно ответил товарищу: — Не стесняюсь я вовсе… Чего тут стесняться?..» Но самому стало почему-то стыдно, и он ускорил спуск.

Выкрики Писаренкова были глухие, не такие раскатные, как на открытом воздухе, хотя кричал он, похоже, здорово, а короткие и быстро гасли, будто их кто-то тут же съедал.

Но воздух от крика сильно заколебался и потолкал в уши Ненастину.

«Вот ведь какая штука! — удивленно подумал Ненастин. — В малом объеме воздух как жидкость… И человек в нем беспомощней сам себе кажется…»

Он уже спустился на первый этаж. Нащупал ботинком внизу что-то очень круглое и скользкое.

«Наверное, труба…» — мелькнуло у него.

Он твердо поставил одну, потом другую ногу, осторожно развернулся, крепко держась за лестницу, и оторопело застыл.

Перед ним и вокруг — сверху, снизу, с боков — в красноватом свете переноски были видны блестящие белые нержавеющие трубы разных диаметров, хитро и плотно переплетенные друг с другом в пространстве.

— Гу-усто! — удивленно сказал Ненастин, и в груди у него неприятно сдавило от вида этой теснотищи.

— А ты думал! — забасил рядом Писаренков, и в голосе его слышалось радушие гостеприимного хозяина, который рад привести в свой дом нового человека.

«Он вот крупнее меня, — подумал Ненастин про товарища, — а ему тут ничего… Вроде даже хорошо…»

Писаренков снял с лестницы переноску и стал водить ею из стороны в сторону, освещая все вокруг.

— Видал, как накручено!.. Вот тебе трубопроводы первого контура, которые потолще, вот — второго контура, а вот эти — третьего…

— И все светят? — спросил Ненастин, немного освоившись в новой обстановке.

— А ты думал! — с гордостью сказал Писаренков. — Вот ты, например… Да и я тоже… Стоим на расширителе кислородной активности… От него дай бог сифонит!.. Здесь как раз расширение контура и сделано, чтобы кислород-шестнадцать задерживался и распадался…

— А что это за кислород такой — шестнадцать? — заинтересованно спросил Ненастин.

— Есть такой кислород… — уклончиво ответил Писаренков. — Не тот, которым дышим, а другой…

— Я-асно… — протянул Ненастин. — Изотоп, наверное… А почему я не чувствую этого свечения? — тише прежнего спросил он и вдруг совершенно отчетливо заметил, что стал ощущать себя намного бодрее, и подумал, что, может быть, про эти лучи и преувеличивают. Ему стало смешно-смешно. — Ха-ха-ха! — засмеялся Ненастин. — А я думал, что лучи эти и взаправду светят белым светом, а они, оказывается, так… Без света светят…

— Го-го-го! — загорготал Писаренков. — Уже веселимся, Витек?! Лучам спасибо скажи. Это они веселят… Такое ощущение, будто пропустил стопарик, а?..

— Да не-ет, ерунда! — махнул рукой Ненастин. Он и вовсе почувствовал себя свободно и попросил Писаренкова: — Ну что у тебя тут?… Ознакамливай…

— Чтобы ознакомить, надо залезть аж в вон тот угол, — указал Писаренков переноской, и луч света уперся в густое сплетение нержавеющих трубопроводов, сквозь которые, как казалось Ненастину, пройти невозможно.

Писаренков оценивающе посмотрел на товарища, мол, что — задал задачу? — но Ненастин недоуменно молчал.

Он стоял и думал: «Еще не работа пока… Всего лишь ознакомление, а сколько препятствий…»

Ему невольно захотелось расширить пространство, разбросать эти чертовы трубы, чтобы можно было развернуться, как он это привык делать в цехе. Но…

— Вот что! — стал приказывать Писаренков. — Быстро!.. Дозиметры перецепляем за нижнюю петлю комбинезона, ближе к ботинку, чтоб вплотную к активности… Ноги ведь тоже наши, не дядины… И ложимся, быстро!.. Ползи за мной… Только осторожно… Не долбанись головой о термопару…

Они легли на трубы, которыми был устлан весь пол, с неприятным чувством ощущая животом, грудью, ногами их гладкую теплую твердь, словно тела их перехватило толстыми канатами.

По-пластунски стали протискиваться вперед и вправо между трубопроводами, которые густо и, казалось, бестолково переплелись в пространстве.

Первым полз Писаренков, продвигая перед собой переноску, за ним следовал Ненастин, испытывавший гадливое чувство к этим трубам, словно это были затвердевшие теплые удавы. Порою ему казалось, что он борется с гигантским силачом, который слегка разжимает объятья лишь для того, чтобы поудобнее перехватить свою жертву.

— А не заклинит нас тут? — с тревогой спросил Ненастин, попутно ощупывая и запоминая конфигурацию поверхности теплых и очень гладких контурных труб.

— Не боись! — сказал Писаренков, тяжко пыхтя. — Я тут трассу надежную проложил… Притирайся, запоминай… Завтра один пойдешь…

Они ползли так метров восемь, то сильно сгибаясь в пространстве между трубами, то до боли прогибаясь в спине, то распластываясь плашмя, испытывая болезненное надавливание в разных частях тела.

«Вот она — притирка!..»

Ненастина пару раз сильно заклинило между трубами. Ему стало страшно. В душе метнулось неуправляемое паническое чувство. Объятия труб были поистине железными. Ненастину казалось, что кто-то очень мускулистый обхватил его мертвой хваткой и никогда уже не отпустит… Как в детстве, когда в борьбе более сильный укладывал на лопатки: «Пощады просишь?!» А он в бессильной ярости дергался под насевшим на него противником.

«А тут и пощады не у кого просить…» — с грустью подумал Ненастин.

— Спокойно! — приказал Писаренков. — Расслабься, чуть сдай назад, почувствуй, куда просится тело… Оно само поползет, не насилуй свою собственную натуру… Притирайся грамотно…

— Так мы ж, Гена, прямо-таки втираем гамма-лучи себе в тело, точно твой доктор мазь! — вдруг догадался и с удивлением воскликнул Ненастин.

— А ты думал! — с гордостью ответил Писаренков, оформляясь калачиком в небольшом закуточке. — Давай, давай! Определяйся и ты, Витек!.. Половина пути, считай, пройдена… Ознакомимся — такую же дорогу проделаем в обратном направлении… Выбираться отсюда нелегко. Тоже притирка требуется… Так вот. Смотри и слушай… Вот он, этот теплообменник, который зарос внутри рабочей средой. Его надо отсюда демонтировать… Тащить будем по трассе, проложенной нашими телами… Кое-какие… трубы по тракту протаскивания придется, конечно, временно демонтировать… Теплообменник не согнешь, как человеческое тело… Усек?..

— Усе-ок, — сказал Ненастин разочарованно, обливаясь потом. На первом этаже было душновато. Воздух нагрелся от теплых трубопроводов и был густо настоян на железе. — А сколько мы схватили уже, Геныч? — спросил вдруг Ненастин.

Писаренков деловито снял с петли комбинезона возле ботинка оптический дозиметр и посмотрел в окуляр на свет лампы-переноски. Внутри виднелась матовая шкала с делениями, а на ней черная вздрагивающая стрелка.

— Сто шестьдесят миллирентген, или, грубо говоря, по десять палок схватили мы с тобой, брат Витюха… — Писаренков внимательно посмотрел на товарища, — А дневная норма знаешь сколько?

— Семнадцать миллирентген, — задумчиво ответил Ненастин.

— То-то же! — сказал Писаренков и снова прицепил дозиметр за петлю комбинезона возле ботинка.

— Геныч, — неуверенно спросил Ненастин, — а кровь от этого не портится?

— У меня кровь крепкая, — засмеялся Писаренков. — Два раза в год медкомиссия. Пока — тьфу-тьфу! Опять же бесплатные рублевые спецталоны дают каждый день… Не забудь получить за сегодня…

— Ладно, не забуду, — сказал Ненастин.

— Ну так вот, — продолжал Писаренков, — задача такая… С тобой нас двадцать человек… С малогабаритной пневмомашинкой, оснащенной отрезным вулканитовым кругом, по очереди будем пролезать сюда и отрежем все четыре трубы, соединяющие теплообменник с контуром… Вот эти, — он пошлепал рукой по трубам. — Каждому по пять минут… Налетай — подешевело, расхватали, не берут!.. Ха-ха-ха!..

Снова густой воздух, сотрясаемый хохотом Писаренкова, потолкался Ненастину в уши. Незаметно как-то произошла перемена в его настроении и самочувствии. Он стал ощущать вялость, легкую сонливость. Чуть побаливала голова. Ему даже захотелось прилечь и вздремнуть…

— Ага! — воскликнул Писаренков, заметив изменение в Ненастине, — Приуныл слегка?! Это тоже лучи!.. Они, батенька, такие — сначала веселят, а потом в тоску вгоняют… Их уважать надо, тогда они не такие злые…

— Как это? — вяло спросил Ненастин. — Челом бить?

— Вот именно! Бить челом! — сказал Писаренков, пытливо всматриваясь в Ненастина. И вдруг рявкнул: — Знать их надо! Вот что!.. Так их разэдак!..

— Не кричи громко — в уши толкается… — сказал Ненастин, сморщившись.

— Ладно, не буду… А ты все понял?

— По-онял… Ознакомился…

— Ну, поползем назад… Теперь ты впереди. Иначе не получается.

Ненастин на мгновение растерялся, потом вдруг ощутил злость.

«Ах, так вашу!.. — возбужденно подумал он. — Бить челом, значит? Бить челом?.. Ну уж это не по-нашенски».

Он пополз вперед, то прогибаясь, то сгибаясь в три погибели, то распластываясь на толстых расширителях кислородной активности, как на бревнах. Бока болели.

«Знать их надо… Так их разэдак… Бить их надо… Бить!..» И вдруг его осенило, он остановился и оглянулся назад.

— Алё! Генка!.. Так не наползаемся… Лишнее это… А почему бы листовым свинцом трассу не обложить?.. На занятиях ведь говорили…

— Свинцом, говоришь?.. Можно и свинцом… Но пространство обузится, и телу будет несподручнее. И так еле протискиваемся…

— Да… Правда… Я и не подумал… — озабоченно сказал Ненастин и спросил: — Геныч, а на спецталоны что дают?

— «Что»… — недовольно буркнул Писаренков, — Известно что… Обыкновенный обед и стакан хорошего яблочного соку…

Ненастин полз и размышлял, ощущая теперь враждебность к этим гибельным невидимым лучам, к которым, оказывается, так плотно надо прижиматься, которые будто обрели плоть свою в этих стальных нержавеющих, больно бьющих в бока трубах и хватают тебя за руки, за ноги, за плечи, в обхват, бьют в голову, норовя проткнуть тебя термопарой.

Да-а!.. Теперь он знает их! Понимает эти лучи… Они по сути своей враждебны человеку, хотя и делают полезную работу в иных устройствах… От них надо хорошо и с умом защищаться. И уж никак не показывать, что боишься. Пусть они сами твою волю чувствуют.

Ненастин с холодным презрением подумал об этих жестоких, беспощадных лучах. Он знал теперь, как надо делать. И душу его постепенно заполняло бесстрашие.

А у Писаренкова между тем нарастало смутное недовольство.

«Что-то уж больно шустрит Витек», — озабоченно подумал он.

Другие столько не спрашивали.

Добравшись до люка, они быстро поднялись наверх. Теперь стук ботинок о лестничные скобы казался Ненастину легче и звонче, и воздух от ударов не так сильно бил в уши. И некоторое высокомерие в его душе появилось по отношению к этому радиоактивному железу. И даже Писаренков стал ему казаться теперь другим. Не таким таинственным, как прежде.

Когда они выбрались наружу, Ненастин заметил, что Писаренков и внешне какой-то необычный. Помалкивает, хмурится.

Ненастин не стал спрашивать.

Они молча двинулись к цеху по неровной от динамитных взрывов дороге, а Писаренков все думал и не мог в толк взять, чем же это Ненастин повредил ему настроение. То ли своей настырностью в том, что для него, Писаренкова, было само собой разумеющимся, то ли тем, что своими вопросами возбудил в нем новые раздумья. Трудно сказать…

Одно только было совершенно ясно. Впереди ждала работа, которую, как говорится, не обманешь.

МИГ ЖИЗНИ

Палата, в которой лежал Юрка, была похожа па колодец. Высокий сводчатый потолок, такое же сводчатое и высокое трехстворчатое окно, над которым было еще с метр стены.

Свет из окна хорошо освещал комнату до половины, а выше света было меньше, стены и потолок притемнялись, и комната казалась еще уже и выше.

Юрка пролежал здесь три недели, прежде чем поправился. Он тяготился палатой, порою испытывая острое желание побегать. Но все же он был еще довольно слаб и вслед за таким желанием ощущал тошноту и головокружение.

Но вот однажды утром приехали папа с мамой и пришли в палату, внеся с собою запах свежего летнего воздуха, — Юрка знал, что лето началось в тот день, когда его отдали в больницу.

Юрка застеснялся вначале, будто разделяли их не три недели его болезни, а по меньшей мере год времени.

Отец бросился к нему, схватил на руки, поскребся о его лицо наждаком своей щетины, обдав тем сложным и очень родным запахом, который принадлежал только отцу.

Юрка потянулся к матери, еще находясь в руках отца, обнял ее, узнав и вспомнив в ней весь свой дом, его родные тепло и запахи. Мать тоже обняла его, а отец отпустил, и так, прижавшись к матери и ощущая нежную, податливую мягкость и незабываемую душистость ее тела, он сполз на кровать, сел и, смущенно улыбаясь, спросил:

— Папочка, мамочка, вы пришли меня забирать? — и засмеялся от радости и захлопал в ладоши…

Во дворе больницы их ждала бричка, запряженная гнедой, хорошо упитанной и ухоженной кобылкой. Шерсть ее лоснилась на солнце, отливая медью. Кобылке не стоялось на месте, она переступала ногами, красиво хлестала себя своим пушистым, хорошо расчесанным черным хвостом. Иногда она вздрагивала всем корпусом, видимо сгоняя овода, вращала белками и всфыркивала.

Юрка был возбужден, повизгивал от радости и удивления при каждом движении лошади, дергал мать или отца за руку и кричал:

— Мамочка! Папочка! Лошадка! Смотрите, лошадка! Ха-ха-ха!..

Возница, сутулый чернявый красноармеец в пилотке, сидящей на его широкой, наголо остриженной голове как-то не по-военному расшлепнуто, подмигнул Юрке и широко улыбнулся, показав желтые щербатые зубы. Он глянул на Юркиного отца и сказал:

— Гарный у вас хлопчик, товарищ политрук, тильки дюже худый. Хиба ж це дило?.. Ох, шоб той хвороби!..

Он порылся в кармане, достал оттуда большой осколок голубоватого рафинада в крошках махорки, подул на него, подбрасывая в руке, и протянул Юрке.

Юрка застеснялся, спрятался за мамину спину и, выглядывая из-за матери, широко открыл в смущении рот.

— Шо ж ты злякався, Юрко? Не тремай за мамку, пидь до мэнэ!

Он подхватил Юрку на руки, и тот, весь напрягшись и ухватившись за плечи возницы, почувствовал сквозь гимнастерку узловатые, твердые, прямо-таки железные мускулы. На Юрку пахнуло островато-терпким запахом чужого пота, он заволновался, дернулся было, но возница, крепко держа Юрку, посадил его рядом с собою на облучок. Мама с папой тоже сели в бричку, она мягко покачнулась при этом из стороны в сторону, скрипнув рессорами, возница сделал звонкий, протяжный звук губами, как при нарошенском поцелуе, дернул вожжами, пришлепнув ими по спине кобылки, несколько крупных мух, отдавая на солнце блестящей синевой, взлетели в воздух, кобыла вздрогнула всем корпусом и взяла с места крупной рысью. Юрку от неожиданного рывка толкнуло назад, он испугался, сердце замерло в груди, но, крепко схватившись руками за прошитую крупной стежкой мягкую кожу сиденья, он удержался, выровнялся и, немного успокоившись, стал с острым любопытством рассматривать широкий, подпрыгивающий и покачивающийся из стороны в сторону круп лошади. От кобылы несло острым запахом конского пота, а затем, когда из-под весело вскинутого хвоста на дорогу полетели дымящиеся зеленые фешки, еще и парным запахом навоза.

Колеса брички были с резиновыми шинами, звук колес по выложенной булыжником дороге был дробный, глуховатый. Акации по обе стороны дороги, приняв на себя все лучи солнца и накрыв дорогу вздрагивающей тенью, прозрачно зеленели.

Приглушенный, придавленный еще только что отступившей болезнью, Юрка воспринимал окружающий его мир с замиранием, с каким-то болезненным спазмом в груди. Его тревожило, что папа с мамой сидят сзади него, а рядом с ним чужой дядя, а внизу, в просвете между крупом лошади и передком брички, — быстро улетающая назад брусчатка мостовой.

Они ехали уже пригородом, когда подул вдруг резкий свежий ветерок со стороны реки, за которой была граница. Юрка почувствовал, как сильные руки отца подхватили его и, подняв в воздух, пересадили на заднее сиденье. Очутившись между папой и мамой, Юрка вдруг ощутил слабость, солнце и ветер стали теплее, и, уже не думая ни о чем, не глядя по сторонам, устав от напряжения и утонув в мякоти сиденья, он успокоенно задремал.

— Ослаб сыночек… — услышал Юрка сквозь дрему голос мамы, видимо обращенный к отцу.

— Я не ослаб… Я сильный… — сказал Юрка с разнеженной капризностью.

Он сел поудобней, почувствовав, как мягкое, прошитое поперечными швами и оттого вздувшееся продолговатыми подушечками кожаное сиденье брички податливо и приятно проминается под ним. Желая продлить это ощущение, он заерзал на месте, чувствуя вместе с тем непрерывную мелкую тряску от ударов колес о булыжник. Дрема покинула его, он с интересом стал смотреть по сторонам.

Воздух казался Юрке каким-то прозрачно-голубым, густым и тягучим, наполненным веселым светом доброго летнего солнца.

Сутулая спина возницы в выцветшей гимнастерке вздрагивала перед его взором. Относимый ветром, то исчезал, то вновь появлялся острый запах конского пота. Иногда ветерок падал откуда-то сверху, с крон деревьев, и тогда Юрку окутывал освежающий и волнующий запах зеленой листвы.

Копыта лошади мерно и с глуховатым смачным звоном цокали по булыжнику. Цокот этот завораживал Юрку своей четкой размеренностью и даже каким-то мелодичным звучанием. Потом Юрка увидел под ногами, в щелях обитой мелкой черной рейкой подножки брички, несколько зерен овса и длинную золотистую соломину, лежавшую, как и зерна, в углублениях между рейками.

А вот по бокам дороги показались домики пригорода, в основном мазанки, крытые красной черепицей. Появились новые звуки и запахи. Скрип колодезного журавля, звонкий стук пустого ведра о сруб колодца, потом утробный чавк нырнувшего в воду ведра. С голубятни в небо, шумно хлопая крыльями, поднялась стая белых голубей и стала стремительно летать по кругу, быстро поворачиваясь и кувыркаясь в голубом небе и ослепительно сверкая белыми крыльями.

Из канавы на булыжник мостовой ошалело выскочила белая квочка и, кудахтая, перебежала на другую сторону дороги. У Юрки от страха за курицу прихватило дыхание, когда он увидел, как ее широкий ярко-красный, будто раздавленный гребень нырнул, казалось, прямо под лошадиные копыта.

— Гэть, квочка! Гэть!.. — с запозданием взволнованно выкрикнул возница и, быстро обернувшись, виновато улыбнулся седокам. Потом несколько нервно прищелкнул кобылу по круглым бокам, бричку рвануло, и Юрку мягко прижало к спинке сиденья. Острее пахнуло конским потом, затем откуда-то густым, душноватым запахом кизячного дыма и нежным, еле уловимым ароматом клубничного варенья.

Отец с матерью о чем-то негромко говорили, слова, не задевая, пролетали мимо Юркиного сознания, но вдруг в этом потоке слов он услышал — «война». Это слово царапнуло по сердцу, будто с маху затормозилось об него. Юрка заволновался. Зримо предстала вдруг перед глазами виденная незадолго до болезни кинокартина. Там стреляли пушки по летящему самолету. Один снаряд попал в самолет, взорвался, и все разлетелось на куски. Юрка схватил тогда мать за руку и крикнул так громко, что на него зацыкали:

— Мамочка! Мамочка! Там же человек! Там же человек в самолете!

— Да, сыночек, да…

Юрка заплакал от жалости к убитому летчику, и мать ушла с ним домой, не досмотрев кинокартину.

Затем память вернула Юрку назад, когда отец уезжал на финскую войну. Юрке было четыре года. Мать держала его на руках. Он все вертелся, беспокоился, и когда мать заплакала и слезы потекли по щекам, Юрка заревел во все горло. Отец поцеловал Юрку, уколов щетиной и обдав запахом табака, и лихо запрыгнул в кузов полуторки, в котором было уже битком военных. Отец стоял у заднего борта, махал рукой, принужденно смеялся, хотя в глазах его тоже стояли слезы, и кричал:

— Зиночка! Юрочка! Я скоро вернусь!..

В следующее мгновение полуторка уже неслась по дороге, подняв клубы пыли, в которой огненно кувыркались красновато-желтые кленовые листья…

Юрка прислушался к разговору, но ничего волнующего не услышал. Легкая тревога владела им. В это время бричка выехала из узкого переулка на главную улицу городка и небыстро покатила вдоль тенистого бульвара. В просветах изгороди и кустарника на бульваре видны были сидящие и двигающиеся люди, слышались говор взрослых, крики и смех играющих детей. Юрка сильно наклонился вперед и влево, пытаясь разглядеть, что же там, за кустарником и деревьями, происходит. Отец попросил возницу-красноармейца остановить бричку.

— Тут уж недалеко. Мы с сынулей немного на бульваре посидим. Езжай в часть.

— Есть, товарищ политрук! — сказал возница и подмигнул Юрке. — Ну, Юрко, до побачення…

Юрка, смущенно улыбаясь и глядя исподлобья, спрятался за спину отца. Красноармеец снова, как и там, во дворе больницы, издал губами протяжный звук, похожий на поцелуй, пришлепнул вожжами по бокам кобылы, как-то лихо весь вскинувшись на облучке, и тронул с места. Юрка завороженно смотрел на удаляющуюся бричку. Пустая, она вскидывалась задними колесами на булыжнике, и сложенный гармошкой и откинутый назад верх пружинисто вздрагивал. Вдруг с обочины дороги наискосок к бричке пулей метнулась фигурка белобрысого пацана в синих мамкиных рейтузах до колен. Мальчишка настиг бричку, прыгнул и, уцепившись за нее, повис в воздухе, поджав ноги, и покатил, победно поглядывая по сторонам. Юрка следил за ним затаив дыхание и с сильно бьющимся сердцем.

— Вот сорванец! — сказал Юркин отец, закуривая «беломорину» и с интересом наблюдая за проделкой мальчишки.

А тот, видимо, уже устал висеть на трясущейся по булыжнику бричке, несколько раз чиркнул босыми ногами по мостовой в короткой пробежке, пытаясь набрать скорость, потом все же разозлился, с пулеметной скоростью застрекотал босыми пятками по дороге и, отпустив руки, упал, перекувырнувшись через плечо. Неожиданно быстро вскочил на ноги, поплевал на сбитые руки и колени, и, прихрамывая, трусцой побежал к домам, скрылся в высокой подворотне.

— Он хулиган, да, папа? — спросил Юрка неуверенным тоном, потому что в душе ощущал острую зависть к мальчишке, который меньше его ростом, а так легко и просто прокатился на рессоре. Юрка знал, что так не смог бы, даже если бы и не болел. — Он смелый, да, папа?

— Дурачок он… Сорванец… Мог разбиться… так делать не надо… А ты поправляйся, Юрчонок…

В словах отца Юрка услышал желание скорее видеть его здоровым и сильным… и смелым, как тот рыжий мальчуган в голубых рейтузах…

— Ах ты, моя лапонька! — воскликнула Юркина мать и прижала голову Юрки к себе, и он почувствовал, как ему сразу хорошо и легко стало на душе, и он прижался сам к матери, обхватив ее руками, и заплакал.

— Любонька ты моя! — Мать схватила Юрку на руки и стала безудержно целовать его, крепко-накрепко прижимая к себе. — Хочешь стать таким же смелым, да?

Юрка молча утвердительно качал головой, слезы лились по щекам.

— Будешь, будешь сильным и смелым, сыночек! Стране нужны бойцы и командиры. Вырастешь — и будешь таким, как папа.

Юрка в слезах засмеялся, протер кулаками глаза и спрыгнул с рук матери на землю, чувствуя в себе потребность, устремленность к какому-нибудь необычному действию. Но болезнь, перенесенная им, еще сказывалась, и он, словно бы смирившись со своим временным бессилием, схватил отца и мать за руки и неожиданно сильно, гордясь этим внутренне, и в смущении улыбаясь, и приоткрыв рот, потянул их к входу в сквер.

Так они и вошли на бульвар, держась за руки, и, пройдя по плотной, усыпанной желтым песком дорожке, выбрали свободную скамейку. Юрка сел между матерью и отцом и сразу ощутил мягкую прохладу крашеной поверхности скамьи. Ноги его не доставали до земли, а ему очень хотелось, чтобы было как у взрослых, и он сдвинулся ближе к краю и дотянулся носками до земли.

Бульвар был во всю длину главной улицы. Густые кроны акаций, кленов и груш-дичков почти сошлись с двух сторон, оставив над головой лишь рваные кусочки небесной синевы.

Солнце через эти окошки пробивалось внутрь бульвара, усыпав желтую песчаную дорожку золотистыми зайчиками, живо меняющими очертания при малейшем движении ветерка. Воробьи и синички мирно щебетали в гуще ветвей. Четыре девочки Юркиного возраста, в матросках и с челочками, играли в большой четырехцветный мяч, прыгая, вращаясь, хлопая в ладошки. Юрке очень захотелось подойти к девчонкам и поиграть с ними, но что-то, может быть, врожденная стеснительность или ощущение слабости своей и возможного приступа тошноты, удерживало его и вместе с тем наполняло нетерпением и еле сдерживаемой досадой, готовой в любую минуту вылиться капризом или слезами.

Вдоль бульвара прохаживались молодые женщины с детскими колясками, люльки которых были сплетены из ивовых прутьев. Женщины были в длинных шелковых или ситцевых платьях с высоко вздернутыми плечиками. Юрку почему-то волновали эти плечики. Прежде ему было непонятно, почему у взрослых женщин так вздернуты плечи, пока не заметил ватные подушечки на мамином платье. Юрка немного помечтал, что когда вырастет, то обязательно будет носить такие подушечки на плечах.

В это время Юркин папа, откинувшись на спинку скамейки и заложив ногу за ногу, курил, делая губами чуть слышное «п-па!», отчего воздух сначала втягивался немного в рот, а потом уж дым большими кольцами вырывался вверх и рассеивался у самых ветвей, смешиваясь с листьями.

Сапоги у папы были начищены до блеска и матово сияли сквозь тонкий слой осевшей на них пыли. Юрка с уважением смотрел на папины сапоги и незаметно тронул голенище кончиком пальца, отчего в том месте, где он коснулся, пыль исчезла и появился антрацитный блеск. Потом Юрка с настороженным вниманием проследил, как мимо них прошли два важных дяди, оба во всем белом — от парусиновых белоснежных картузов до столь же белоснежных, начищенных зубным порошком парусиновых штиблет. Брюки из белой диагонали были тщательно отутюжены, а белые шелковые рубашки прихвачены на рукавах змеевидными пружинками с мягким, играющим блеском, отчего Юрка решил, что они сделаны из ртути.

Напротив на скамье сидели старик со старухой. Сидели молча. Старик, в синей с белыми полосками косоворотке и черных мятых портах дудочками, в зеленых парусиновых туфлях, протертых до дыр против мизинцев, был дряхл и немощен. Хищный сизоватый орлиный нос, обостренные скулы и впалые щеки с красноватыми прожилками, оттопыренные уши, торчащие прямо из выпуклых и острых костяшек черепа, покатый, сужающийся к темени лоб да и черные горящие глаза — все выдавало даже при внешней его немощи характер нервный и злой. Старуха, толстая и рыхлая, расплывшаяся на скамье, будто кусок теста на противне, с оплывшим лицом и торчащими во все стороны истонченными старостью и болезнями седыми лохмами, казалось, была безучастна ко всему и будто дремала.

— Ну что, пойдем, дед? — спросила вдруг старуха неожиданно звонким скрипучим голосом, но лицо ее при этом осталось безучастным.

Юрка от неожиданности вздрогнул и во все глаза уставился на старика со старухой. Он заметил, что узловатые руки старика довольно сильно трясутся. Юрке стало немного страшно. Он незаметно придвинулся и слегка прижался к матери.

Глаза у старика блеснули бесноватым огоньком.

— Не могу я! — чистым альтом сказал, почти прокричал он, громче, чем надо было, — старуха ведь была рядом. Глаза его забегали по сторонам, будто ища поддержки. Хищная голова с орлиным носом все время мелко кивала кому-то. — Если бы я мог встать!.. Я не сидел бы тут…

— А вставай же! — снова скрипуче прозвенела старуха, не дрогнув ни одним мускулом лица. Вся она, как статуя, сидела неподвижно, будто слилась со скамьей, и глядела в пустоту прямо перед собой.

— Э-э!.. — простонал дед. — А сама-то сидишь, рухлядь старая!.. Сама-то приросла!

— Мам… Мам, а чего он так кричит? — спросил тихо Юрка, теребя мать за руку.

— Он глухой от старости… — тихо ответила мать, но лицо ее было напряжено, и видно было, что она взволнована происходящим и будто чего-то ждет.

Старуха все так же невозмутимо глядела перед собой, потом вдруг подвинулась вперед одной, потом другой ногой и, съехав со скамьи, встала на землю и тут же мелкими, шаркающими шажками двинулась по аллее, все так же глядя перед собой, будто в пустое пространство.

Старик таким же манером пошаркал с нею рядом, но вскоре для уверенности схватился рукой за ее руку…

Они потихоньку удалялись, все более заслоняя собою солнечное матовое окно на выходе из бульвара.

На бульваре все как-то попритихли. Так, по крайней мере, показалось Юрке. Девочки в матросках подошли к своим матерям и о чем-то шептались. На лицах сидевших невдалеке людей было какое-то чужое, напряженное выражение.

— Ну, потопали! — весело сказал Юркин папа.

Юрка лихо соскочил со скамьи. Мама его тоже встала в задумчивости и даже с грустью в глазах и на всем лице, так что даже Юрка заметил это и, неосознанно жалеючи мать, прижался к ней, и она, видимо тоже неосознанно, погладила его нежно по голове.

Они шли в сторону выхода с бульвара, противоположную тому, куда удалялись старик со старухой.

— Неужели, Володя, и мы станем такими? — с грустью и горечью спросила вдруг Юркина мать.

Юрка закричал:

— Нет! Нет! Не будете!.. Вы будете всегда молодые-молодые!.. — И он схватил их крепче за руки, а потом притянул и прижал их руки к своей груди.

Они оба сразу наклонились к нему.

— Ну, глупенький… ну, глупенький… — шептала мать, сцеловывая слезы сына.

Когда они свернули на свою улицу, Юрка сразу узнал и улицу, и большой четырехэтажный новый дом, в который они вселились всего полгода назад. Двери подъездов и деревянные балконы дома были окрашены светло-коричневой краской. В лучах летнего солнца дом стоял нарядный и чистенький. Окна сияли, отражая солнце. Зайчики неподвижно лежали на стенах и тротуаре теневой стороны улицы. Иногда, когда кто-либо вдруг отворял или затворял окно, зайчик срывался с места, вихрем скользил по стенам, слепил глаза прохожим.

На Юрку повеяло вдруг уютом и теплотой освоенного, давно обжитого им пространства. Юрка держал за руки отца и мать, уверенно ступая по голубоватым крутолобым камням булыжной мостовой, которую они пересекали наискосок, направляясь к своему дому.

Юрку очень интересовала земля между булыжниками. Там всегда что-то искали и выклевывали воробьи, внезапно падающие на дорогу откуда-то с ветвей акаций. Юрка еще до болезни успел хорошенько изучить углубления между камнями. Там, в пыли, можно было увидеть зернышки пшеницы и овса, просыпанные с проезжающих подвод, золотистые соломинки, длинные и короткие, ошметки засохшего и рассыпавшегося навоза, осколки разноцветных стеклышек, мелкие камушки и много разных других интересных подробностей. Однажды он даже нашел там белую и черную пуговицы. Правда, черная была переломлена пополам. И когда дворник дядя Петя, в белом парусиновом картузе и огромном, ниже колен, клеенчатом фартуке в голубую клетку, широко размахивая метлой, подметал участок улицы перед домом, Юрка с сожалением наблюдал с балкона, как дорога покрывается наискосок полосами пыли и вместе с кучкой серой земли метла гонит перед собой все живые приметы и подробности булыжной мостовой. Но Юрка вскоре заметил, что через день-два все будто вновь возвращается на свои места.

Перейдя дорогу, Юрка с отцом и матерью ступили с мостовой на тротуар, выстланный большими квадратными плитами розоватого известняка. В стыках между плитами посеяло траву, и она росла оттуда жесткими изумрудными щетками. Юрка любил водить рукой по этим травяным щеткам, за что его мама часто ругала с балкона, напоминая, что здесь ходят люди и что трава грязная.

«Но она чистая, чистая! Она такая зеленая!» — думал Юрка, защищая траву.

За время болезни Юрки трава разрослась и свисала по бокам щеток упругими усами. Юрке было радостно видеть и теплый булыжник мостовой, который он уже успел потрогать, и розовые плиты тротуара с буйно разросшейся травой на стыках, знакомую, отколотую с правой стороны, с угла, приступку подъезда из того же, что и тротуар, розоватого камня, и выцарапанную гвоздем на коричневой двери подъезда надпись: «Модель и подруга». Юрка уже умел читать, и надпись эта ему почему-то нравилась.

— А знаешь, что здесь написано? — спрашивал он маму всякий раз, когда они входили в подъезд.

— Что же? — спрашивала мать, с улыбкой поглядывая на сына.

— «Модель и подруга»! — выкрикивал Юрка, и глаза его светились радостью.

Через дорогу напротив стоял маленький белый одноэтажный домик с крашенной ярко-красным суриком крутой крышей, с вывеской «Магазин». Там продавали голубоватый рафинад и белые городские булки. В домике всегда внусно пахло хлебом. Дверь в магазинчике скрипела очень музыкально, и Юрка всякий раз напрашивался пойти с мамой, чтобы поскрипеть дверью. Скрип этот казался ему таинственным и очень важным.

Теперь вот тоже, входя в подъезд, он услышал на той стороне улицы скрип магазинной двери и быстро оглянулся, узнав знакомый звук.

Когда они вошли в подъезд, на них вдруг пахнуло затхловатым запахом только что вымытого и высыхающего пола. Лестничные марши были деревянные, охра на серединах ступенек была уже стерта ногами, и от мокрых еще досок, с просыхающими белесоватыми волокнами дерева, пахло влажной половой тряпкой.

Очень теплый, согревающий луч солнца упал наискосок из окна лестничной клетки на мокрый пол и застыл на нем треугольным зайчиком. Юрка заметил, что луч солнца очень чистый, прозрачный. Только отдельные редкие пылинки будто нехотя то пересекают его, то скользят вдоль луча к полу. Когда пол сухой, луч весь кипит, нафаршированный беснующимися пылинками, а сейчас он хороший, умытый, чистый, добрый. Юрка потрогал луч рукой. Ладошка его сразу вспыхнула алым огнем, просвеченная солнцем насквозь, а на треугольном зайчике черной, причудливой тенью отпечаталась Юркина рука.

Он оставил отца и мать и, громко топая по деревянным ступеням так, что звук отдавался гулко во всем подъезде, побежал на четвертый этаж, но через два марша уже запыхался и остановился перевести дух. Сердце его звонкими хлопками стучало в грудь, но волна тепла и радости не покидала его. Наконец он у своей двери! Рядом, на панели, выкрашенной в салатный цвет, Юрка давно, еще до болезни, выковырял ногтем ямку, а теперь вспомнил, узнал ее. Ямка была все на том же месте и той же глубины. Он сунул в ямку указательный палец и ощутил шероховатость штукатурки. Ногтем выскреб немножко пыли.

— Вот наша квартира! Вот наша квартира! — радостно и возбужденно кричал Юрка, обернувшись к отцу с матерью, лица которых светились теплом и любовью.

Отец схватил сына на руки, прижался щекой к Юркиной щеке, оцарапав щетиной и обдав запахом табака, мать щелкнула замком, дверь отворилась, и отец с Юркой на руках вошел в дом. Юрка дернулся, задрыгал ногами, спрыгнул на пол и побежал в комнату, жадно вдыхая вкусные запахи. Мама испекла пирог с яблоками и еще что-то наварила — вкусного и любимого — по случаю выздоровления Юрки.

Мать с отцом ушли на кухню, а Юрка — в комнаты. Сначала вбежал в детскую, где стояла его кроватка. Он с радостью обежал свою комнату, наполненную солнцем, сел и покачался на пружинах своей кровати, погладил никелированные спинки, улыбнулся теплому и ласковому ярко-желтому полу, на котором лежал длинный полосатый половичок. Погладил лакированную желтоватую крышку ножной швейной машины «Зингер», стоявшей у окна, с удовольствием посидел за своим детским столиком, на котором все время его отсутствия, любовно сохраняемый матерью, лежал листок белой альбомной бумаги с Юркиным рисунком: большой, многопалубный пароход плыл по ярко-синему морю, матрос стоял на мостике, и ленты его бескозырки развевались на ветру.

Потом Юрка подбежал к окну и выглянул на улицу. Стекла были хорошо вымытые и очень синие от неба, а ниже неба, под обрывом, была река, и за рекой — бесконечные в дымке сады. Юрка улыбнулся реке, садам и с необычной радостью и легкостью в груди бросился в другую комнату, где жили папа с мамой. Эта комната казалась Юрке очень умной, строгой и доброй. Она была потемнее, чем его комната, потому что сверху лучи солнца заслонял деревянный балкон, но Юрка очень любил ее тихий, хотя и немного строгий вид. Входя в эту комнату, Юрка обычно стыдливо затихал. Все вещи здесь казались ему очень взрослыми, он чуть-чуть побаивался их, но все же не до конца, и считал их своими друзьями. Он подошел тихо и постоял около папиной этажерки с толстыми книгами в синих корешках с золотым тиснением, уважительно потрогал указательным пальцем желтую полку, потом осторожно провел рукой по белоснежной скатерти обеденного стола, по высоким резным спинкам стульев, которые были прохладными, но все равно добрыми. Подошел к большому дивану с вмонтированным в спинку зеркалом и полочками, на которых стояли чугунная статуэтка Пушкина и маленький бюст Ленина. Диван был обшит черной хромовой кожей, и Юрка любил нюхать эту, кожу, прислонившись лицом к толстому блестящему валику с огромной резной нашлепкой с торца. Юрка осторожно сел на диван и попробовал покачаться на пружинах. Он любил этот диван, потому что на нем часто после обеда дремал папа, а потом, когда просыпался, долго и интересно играл с Юркой. Юрка садился на отца верхом, они изображали паровоз, потом отец сажал Юрку на ноги и подбрасывал, как на качелях…

Мать прервала Юркины воспоминания, увела его в ванную, долго мыла его там, он тихо плакал оттого, что попадало мыло в глаза, а потом они обедали, пили чай с яблочным пирогом, и Юрка все порывался выйти на балкон и глянуть вниз на розовые плиты тротуара и проросшую на стыках траву, на голубоватую крутолобую мостовую, на белый магазинчик напротив с мелодично визжащей дверью, на голубую, изгибающуюся, как сабля, реку, на окутанные дымкой бесконечные сады вдали… Но мама сказала, что Юрке надо первый день пообвыкнуться, а уж завтра утром, в воскресенье, он обязательно выйдет на балкон…

Так Юрка и уснул с этой мечтой своей — выйти утром на балкон и увидеть прекрасный мир.

Отец весь вечер и всю ночь был на заставе, а рано утром Юркина мать и сам Юрка проснулись от страшного гула. Сердце у Юрки бешено колотилось, он стремглав слетел с койки и бросился к матери. Она, тоже бледная, в белой ночной рубахе, бросилась к нему, схватила на руки и выбежала на балкон. Юрка и его мама посмотрели в небо и увидели, как прямо на них из утренней небесной синевы несется черный самолет. От самолета вдруг отделилась черная точка, которая все увеличивалась и обретала блеск в лучах утреннего солнца. Самолет приближался с ревом и свистом. Уже четко были видны кабина летчика и сам летчик, лицо которого вдруг осветила холодная хищная улыбка. Юрке даже показалось, что летчик оскалил на мгновение зубы. С приближением самолета рев становился все оглушительнее, и казалось, что в воздухе с громоподобным треском разрывают какой-то сверхтолстый брезент.

На рев винтов накладывался сначала тонкий одинокий свист, будто тянула мелодию одна дудочка, потом Юрке почудилось, что дудочек стало несколько. Потом больше, больше… С увеличением числа дудочек, которые стали казаться теперь огромными ржавыми трубами, свист стал многоголосым, превратился в металлический рев и скрежет, который разрывал душу все нестерпимее, казалось, охватывал, втягивал, пожирал огромной зловонной пастью весь окружающий, полный солнца и зелени мир с рекой, с садами в утренней голубоватой дымке, с доброй крутолобой мостовой, с розоватыми плитами тротуара и изумрудной травой на стыках, с одноэтажным белым магазинчиком напротив, дверь которого так мелодично пела, наконец, с новым Юркиным домом, с самим Юркой и его матерью…

Самолет круто вышел из пике. Юрка увидел черные, в белом обрамлении кресты, частые заклепки на плоскостях, вздрагивающие кончики крыльев…

Нестерпимый рев и скрежет все нарастал. Юрка изо всех сил обхватил мать, весь отвердел, одеревенел, как бы не чувствуя своего тела. И сердечный трепет, и холодный страх в груди у него будто тоже замерли и онемели. Он не спускал глаз с неба, вернее, с черного блестящего предмета, летящего прямо на него. Гигантский колокол рева и скрежета, приближаясь, словно бы все более уплотнялся, сужался до такой степени и концентрации, что Юрка наконец оглох. И когда он перестал слышать, мир в последний раз вспыхнул, распахнулся перед ним синевой неба и сиянием солнца. Он успел еще увидеть, не испытывая при этом каких-либо чувств, круто снижающийся в сторону садов тупорылый «ястребок» с шлейфом черного дыма и красными проблесками пламени, пикирующий сверху на него самолет с крестами…

Затем он почувствовал раздирающий удар, внутренний треск… Он быстро-быстро побежал, побежал, отрываясь от земли и все уменьшаясь, уменьшаясь, уменьшаясь…

ЖИВАЯ ДУША

Пасечник Степан пришел к старухе Прасковье с важным делом. Был он невысокий, кряжистый, в вылинявшей на плечах синей футболке, в старых спортивных рейтузах, сильно вздутых на коленях и заду, в измазанном воском и прополисом белом фартуке. На ногах — неопределенного цвета парусиновые туфли с разлохмаченными дырами против больших пальцев. На правой туфле дыра побольше, и оттуда выглядывал толстый серый, отполированный парусиной ноготь. Ноготь в дыре ходил вверх-вниз, выдавая некоторое смущение хозяина.

К рыжей бороде Степана прилипла раздавленная пчела, которую он, видно, придушил, сгоняя с губы. Матовый, живой еще пузырек с ядом, связанный с пчелой тонкой пульсирующей ниточкой нерва, быстро сокращался, и на конце изогнутого жала наливалась прозрачная вздрагивающая капелька.

На голове Степана красовалась широкополая шляпа с защитной сеткой, приподнятой с лица и закинутой наверх. От пасечника остро и ароматно пахло пчелами.

Была первая половина ясного июньского дня. Небо было чисто-синее. Будто вымытое. По нему быстро и озабоченно бежали белые кудлатые облака, скрываясь и словно истаивая за высокими кладбищенскими деревьями, пронизанными ясным и жарким солнцем. Слегка покачиваемые ветерком, ветви быстро меняли кружевной рисунок листвы. Солнце просвечивало сквозь кроны то в одном, то в другом месте, и маленькое деревенское кладбище на холме, где покоился с позапрошлого года Прасковьин внук Алексей, тоже казалось отсюда, снизу, с деревенского подворья, легким и воздушным и также озабоченным и быстро несущимся в чистом синем небе.

Недалеко за кладбищем, на лесной поляне, находилась Степанова пасека. Пчелы густыми факелами нависли над ульями, влетая и вылетая из них с каким-то очумелым, страшно озабоченным видом. На прилетную доску шлепались тяжело, как бомбовозы, с полными зобиками нектара и толстой желтой обножкой пыльцы на задних мохнатых лапках. Выползали же из летка быстрые и легкие и тут же стремительно, со звоном вонзались в небесную синь.

Над пасекой стоял мерный рабочий гул пчел и запахи: выпариваемого на лету нектара, перги, воска, прополиса, клейких, будто вспотевших на жарком солнце листьев липы и берез, щедро отдающих ароматы трав, и еще чего-то, может быть, даже горячих солнечных лучей, синего неба и белых кудлатых облаков, озабоченно бегущих за горизонт и истаивающих вдали.

Всеми этими разгоряченными запахами пасеки и леса веяло от Степана.

Прасковья молча смотрела на него. Ей было уже далеко за семьдесят. Мужа своего она не дождалась с войны. В повестке значилось, что погиб ее Никифор геройской смертью на фронте, будучи командиром пулеметного расчета. Схоронен в братской могиле. А где эта могила, Прасковья так и не разобрала. Около какой-то деревни в Белоруссии. В повестке в этом месте чернила были размазаны.

Два сына ее, Николашка и Пантелей, выросли да оторвались от родной деревни, подались в другие места.

Пантелей… Так тот давно уже погиб на охоте в сибирской тайге. Так и отписано было в письме… А Николай и по сей день живет в городе, работает счетоводом в горкомхозе, а про мать забыл напрочь. И совсем бы плохо было, если б не сынишка, его Алешенька. Жил он с бабушкой Прасковьей долго, учился до самого четвертого класса в сельской школе. Отличником был. Учительница, бывало, не нахвалится…

А летом все плотвичек да красноперок таскал бабушке полные снизки. Баловались они с внучком ушицей, а то и жарили со сметаной.

Потом Николай забрал Алешку, но внучок бабушку не забывал, письма писал регулярно, приезжал на каникулы, а после уж, когда большой вырос, приедет, бывало, ремонт начнет, крышу перекроет иль подлатает, угол избы подправит, изгородь подаккуратит.

На сеновале любил спать все. Деревню свою любил, речку Синюху, у которой и название-то от очень синего в этих местах неба. Порою не выдержит, воскликнет с удивлением:

— Бабушка, какая речка маленькая стала!

— Да это ж ты, внучок, вырос! — отвечала ему Прасковья, радуясь золотым кудрям и ясной голубизне глаз внука.

Большим ученым стал Алешенька. С атомом колдовал все. Высвобождал из него силу для пользы человека. Все бы хорошо. Да только случилась у него авария. Облучился он очень и умер в сильных мучениях. Но успел все же сказать свою последнюю волю, что хочет покоиться в своей родной деревне, на сельском полузабытом кладбище, на котором и хоронить-то почти не стали. Хочет он рядом со своей бабушкой спать вечным сном и знать, что в чистом небе, в лазурной синеве, плывут над ним озабоченно и торопливо белые кудлатые облака.

Привезли Алешеньку в машине-рефрижераторе, в свинцовом гробу. Везли от самой Москвы. Сопровождали гроб два высоких парня, товарищи Алеши.

Из рефрижератора свинцовый гроб перегрузили в деревне на кузов колхозной трехтонки, но уж с кузова не снимали, ибо был он очень тяжелый. Да к тому же, как ей объяснили, открывать его нельзя было. Сильно облученный нейтронами Алеша сам стал спектром радиоактивных изотопов, и тело его излучало гамма-лучи, опасные для живых людей.

Прасковья тихо подошла к гробу, потрогала рукой холодную стенку, ковырнула ногтем мягкий голубоватый металл, пытаясь понять, из чего сделана домовина.

«Свинчатый…» — оторопело подумала она, перекрестилась и отошла в сторону, шепча слова давние, почти забытые, будто убеждая себя, оправдывая увиденное:

— Свинцова рука тяжелая… Ох, тяжелая… Купчая-то со свинчатыми печатями… — Мысли Прасковьи метались, путались. — Ах ты, господи!.. В Васильев-то вечер свинец в кружку льют… Свинчаты фигурки затейливы. Судьбу нагадали нескладную… — Прасковья остановилась, пораженная неожиданным поворотом воспоминаний. Замерла вся. — Нет! Не может быть, чтоб нагадала… Гроб-то, он завсегда однодеревый, долбленый был, какой любят крестьяне исстари…

Не нашла она в памяти своей ни одного случая, чтобы на ее веку в свинцовых гробах людей хоронили. Гадала на свинце… Было такое. Но чтоб людей…

Примечала она, правда, во дворе МТС свинцовые банки с кислотой. Но то ж не в крестьянском хозяйстве…

Робко проклюнулось и постепенно крепло в ее душе чувство протеста, но сказать об этом она все не решалась.

Вскоре приехали еще другие Алешины друзья. Поездом. Все, как один, высокие, длинноволосые.

«Антиллегенты…» — думала Прасковья и посматривала на них с опаской.

Они ходили в низкой горнице, сильно сутулясь, задевая головами за абажур, на котором висели клейкие! ленты мухоловок с налипшими на них и жалобно жужжащими мухами.

Прасковья не выдержала и спросила:

— Кто ж вы такие будете, сыночки?

— Ученые мы, бабушка, физики, — отвечали те смущенно.

— Физики… — повторила Прасковья и неожиданно возмутилась, будто это холодное слово придало ей смелости: — Да кто же это у свинчатом гробе людей добрых хоронить?! Не позволю! Не будет этого! В ем щелоть аль кислоту держать, а то и пойло свиньям скармливать, а вы мово внука тупы запихали… В енту залезяку… — сказала и заплакала, до того не проронившая ни слезы, а только отупевшая, с запекшимся сердцем ходившая без толку и натыкавшаяся на всё в доме.

Пока сколачивали деревянный гроб, Прасковья уговорила сдвинуть свинцовую крышку. Когда просьбу ее исполнили, предупредив, что долго нельзя, она увидела — тело покойного не было обряжено. Лежало, завернутое в полотняный саван. Прасковья старой своей коричневой, как пергамент, рукой с синими ветвями вен взяла полотно, ощутив под ним что-то очень твердое, жесткое и холодное, отвернула и увидела, вся похолодев, — голое, запекшееся темно-красными корками тело внука. Кожи не было…

Лицо Прасковья открывать не стала. Все тело покойного было обложено, будто белым снегом, комьями твердой углекислоты, от которой шел белый дым, как из короба с мороженым. Она отошла от машины, села на приступку крыльца и долго сидела, обессиленная и опустошенная.

Тогда была середина осени, но было еще тепло. Лист еще не опал, летела в сонном воздухе паутина. Все вокруг опрозрачнело и притихло в осенней печали.

На сельском кладбище давно никого не хоронили. Старики, почуяв приближение конца, ехали умирать в города, к детям. Старые кресты потрескались, почернели и понаклонялись в разные стороны. Никто не смотрел за могилами.

Могилу для Алеши вырыли поглубже обычной. Один из Алешиных друзей сказал, что так будет лучше для живых, которые могут здесь ходить. Вот ведь как…

Земля рождает, любит и кормит нас, покорно принимает в себя и хранит. Хранит и приобщает сердца живущих к очищающей скорби. Что же это будет?

Странно, но к этим высоким длинноволосым людям, которые назвались друзьями ее внука, Прасковья испытывала скрытое недоверие и даже враждебность. То ли оттого, что они вот живы, а внука ее через минуту опустят в могилу, то ли оттого, что непохожи, очень непохожи были они на простых деревенских мужиков. Может быть… Но только так и не приняла она их душой, и в сердце ее остался не проходивший со временем упрек к этим, чужим для нее людям, с которыми пришла беда…

Деревянный гроб поставили рядом со свинцовым, стащили тяжелую крышку, которая глухо шлепнулась плашмя на пол кузова, выбив облачко пыли, над свинцовым гробом там и тут поднялись белые струйки дыма от углекислоты. Двое в кузове быстро взяли негнущееся тело покойного…

«Мертвого от гроба не несут…» — суеверно подумала и истово перекрестилась Прасковья. Но что было делать? Сама же она захотела. Сама…

На мгновение показалась из-под савана восково-желтая рука умершего с уцелевшей на ней кожей. Прасковья заметила, что взяли Алешу как-то по-чужому, с опаской, и будто положили, а ей показалось — кинули тело внука в деревянную домовину, потому что раздался звук от удара, болью отозвавшийся в ее сердце. Набросили и приколотили гвоздями крышку, двое, стоявших внизу, приняли гроб на веревки, быстро прошли с ношей к могиле и опустили в яму.

В глиняный холмик один из приехавших воткнул красно-желтый знак: «Опасно — радиоактивность!», смущенно потоптался около и, опустив глаза, отошел в сторону.

Свинцовый гроб и крышку сгрузили во дворе у Прасковьи. Гроб со временем превратился в свинцовое корыто, из которого поедали корм свиньи. И хотя в нем, пусть и недолго, лежало тело ее внука, Прасковья не посчитала это кощунством, напротив, сознательно открестилась в душе, отогнала напрочь леденящее душу видение мертвого человека в свинцовом гробу. А коли уж схоронили Алешу по христианским обычаям, свинцовая домовина превратилась для нее в обычную посудину, ненависть к которой все же где-то подспудно жила в ней.

И она с удовлетворением иной раз поглядывала, как грузный боров передними ногами вминал, обдавливал его борта, как бы мстя за ее обиду.

«Кто домовины не видывал, тому и корыто в диво…» — мрачно подумала она про борова.

Свинцовую крышку деревенские ребятишки изрубили зубилами и кусачками на рыболовецкие грузила, и теперь только причудливой формы огрызки валялись недалеко от изгороди, свежо посверкивая голубоватыми следами откусов.

Пасечник Степан вошел на Прасковьино подворье как раз в тот момент, когда она налила из ведра корм в свинцовое корыто и жирный боров, смачно чавкая и нетерпеливо похрюкивая, стал поедать его, энергично поводя рылом и выплескивая содержимое из свинцовой домовины на землю.

Прасковья, в длинной, почти до пят, синей ситцевой юбке в мелкий белый горошек, в светлой длиннорукавной кофте, в чистом, когда-то ярко-цветастом, а теперь вылинявшем фартуке, в белом платочке внакидку, стояла с ведром в руке, с которого на сухую, подметенную с утра землю двора стекали капли пойла, и смотрела то на Степана, то на литровую банку свежего, только что откаченного меда с соломинкой внутри, с лапками и крылышками пчел, с мухой, прилипшей сверху и занудно жужжащей крыльями, и в глазах ее, когда-то красивых и глубоких, а теперь сильно выцветших, застыл вопрос.

Лицо ее, покрытое глубокими длинными морщинами и как бы разделенное ими на несколько упругих розовых подушечек, имело вид озабоченный и строгий.

— Вот, Прасковья, медку свеженького принес, — сказал и в смущении затоптался на месте Степан, протягивая банку, но Прасковья видела, что не за тем пришел пасечник и что главное еще не сказано. Она молча взяла банку и по давней уже привычке прижала руку с подарком к груди.

— Спасибо, Степа, — тихо сказала Прасковья.

— Ты только процеди его через марлю, — оживился Степан.

— Процедю, процедю, Степа… Не беспокойсь… Да ты проходь в горницу, что мы тута стали…

Из распахнутых дверей сарая, откуда-то с верхотуры, с диким кудахтаньем, гулко хлопая крыльями, по наклонной прямой вниз пролетела белая квочка и сломя голову бросилась к навозной куче возле огорода, где копошились куры. Слабый ветерок потянул с той стороны, и повеяло теплым парным запахом назема и кисловатым свиного пойла.

— Да нет, нет! — спохватился Степан. — У мене до тебя дело, Прасковья.

— Како тако дело? Сказывай…

— Видишь ты, что вышло… Рой отошел… у меня аль еще где… и поселился на Алешкиной могилке, внутрях железного обелиска. И так обаккуратился там, так пристроился — любо-дорого! Пчела работает очертя голову!.. Може, той атом ее так веселит?

— Да чтой ты?! — удивилась Прасковья. И, помолчав, добавила с нежной грустью: — Вот, Алешенька, бог нам радость послал…

Лицо Степана озаботилось:

— Какую радость? Что ты говоришь, Прасковья? Я не о том… Рою ведь там не место. Разве место на могиле рою-то? Подумай… А?

— А ну, погодь, — сказала Прасковья. — Счас пойдем поглядим…

Она удалилась в дом. В сенях жестяно и дребезжаще звякнуло брошенное в угол пустое ведро. Вскоре она воротилась, вытирая о фартук вымытые руки.

— Пойдем, Степа, пойдем, — сказала Прасковья и легким быстрым шагом прошла вперед, и они вышли со двора.

Поднимались в гору по петляющей в кустарнике, извилистой, плотно утоптанной светлой тропке.

Прасковья каждую субботу приходила сюда. Садилась у ограды на деревянную скамеечку и, глядя на могилу внука, на знак радиационной опасности, похожий издалека на большой ядовитый цветок, с горечью думала, что вот даже гроб-трава барвинок не растет на холмике, видать, и вправду не врали те физики про хамовы лучи, от которых погибель всему живому.

Но она терпеливо ждала и верила, что пойдет травушка на могилке, пойдет! Вытянет землица смертоносное, уберет прочь, и будут над внучком цветы расти, ему и ей душу радовать.

И молила она бога об этом долгими деревенскими ночами, и сходил часто к ней во сне Алешенька белобрысым мальчонкой, с тугой снизкой живых серебристых рыбешек, с ивовой удочкой в руке…

И то, что сказал теперь Степан, обрадовало Прасковью несказанно. Она не шла — бежала в гору. Степан едва поспевал за ней и думал: «Э-хе-хе! Такая век проживет — не охнет. Вона как чешет!..»

Подумал так, не ведая, что после смерти внука здоровье у нее пошатнулось и что вся ее жизнь с тех пор держится на одних нервах. Иной раз в груди замрет все. Так нехорошо и дурно станет ей…

Ложится тогда она там, где застает приступ, бывает, и на землю прямо, руки свои иссохшие к груди прижмет и затихает так, безучастно глядя в небо и думая: хорошо бы расступилась земля и приняла бы ее без хлопот и трудов чужих людей. Так вот просто. И все…

Потом уж только, когда отпускало, шла она, шатаясь, к дому, принимала сердечные капли.

Но бывало, силы будто сами с неба сходили к ней. Вот как сейчас. И легкость необычайная появлялась во всем теле, и она летела тогда будто на крыльях.

Подойдя к железной ограде могилы, Прасковья вся притихла внутренне, пригорюнилась.

— Вон, глядь, — сказал подоспевший Степан. — Щелочка внизу, между обелиском и камнем.

Но тут все и так было видно. Пчелы факелом нависли над Алешиной могилкой, в воздухе стоял легкий звонкий шум и остро пахло пасекой.

— Батюшки! — всплеснула руками Прасковья. — Радость-то какая!

— Какая тут радость? — пробурчал Степан. — Зачем они тебе тута, на могиле?

— А затем! — сказала Прасковья с вызовом. — Пущай живут себе!

Она открыла калитку, и они вошли внутрь ограды с тыльной стороны обелиска, так что пчелам помехи не было.

— Вот послухай, — сказал Степан, — приложи ухо к залезу, приложи…

Прасковья приложилась ухом к теплой железной стенке обелиска, а Степан тихонечко стукнул по нему пальцем. Внутри раздался будто живой человеческий вздох.

И таким задорным, таким упругим был этот вздох, что Прасковье показалось, будто это дышит ее Алешенька.

— Живая душа! — сказала она и заплакала. Села на могильную плиту, уткнулась глазами в кулаки и застыла.

Долго стоял Степан, ожидая, когда Прасковья что-нибудь скажет. Но она вдруг решительно встала, воинственно подбоченилась и, глядя на него полными слез, потемневшими до глубокой синевы глазами, повелительно произнесла:

— Не трожь тут ниче! Понял меня? Ниче!..

Степан молча повернулся и побрел через кладбище к себе на пасеку.

А Прасковья снова присела на камень, приложилась ухом к железу обелиска, стукнула пальцем, и сразу же в ответ ей раздался протяжный и глубокий вздох.

— Господи! Алешенька! — заплакала Прасковья. — Миленький ты мой касатик! Голубчик ты мой ласковый! Внучек любимый! На кого же ты меня оставил в мире этом пустынном-нелюдимом? — и снова тихонько поскребла пальцем по железу.

И протяжный вздох ответствовал ей изнутри.

— Да не воздыхай ты так жалостно! Денно и нощно думаю я за тебе, молюсь господу богу за душу твою чистую, погубленную… Да не воздыхай ты так жалостно, горюшко ты мое! О-хо-хо-х!..

И тут показалось ей, что и травушка на могилке не такая чахлая, и будто цветики шибче в рост пошли. И какая-то странная, иллюзорная надежда околдовала ей душу…

Преобразилась жизнь у Прасковьи с тех пор, и вновь стала она вроде не одна, и самообман свой приняла открытым сердцем, и воздавала хвалы господу богу за дарованную ей милость общения с живой душой любимого, безвременно умершего внука. И раз уж живая душа поселилась в могиле, стало быть, хамовы лучи ушли прочь, и травушка в рост пойдет, и цветы, и все по-людски будет…

Долго рылась Прасковья и нашла в сундуке рубашку голубую и брючки, подвернутые до колен, которые Алеша носил, еще живя у нее, его фотографию тех лет и другую, уже взрослого.

Придет на могилку, положит рубашечку и штанишки на солнышке, к обелиску прислонит фотографии. Развернет котомку, разложит еду. Вареные картошки, яйца, нарезанное сало, лук. Поставит аккуратно две стопочки. Одну себе, другую на камень у обелиска для Алеши. Нальет водку, чокнется с Алешиной стопкой, потом с железной стеной обелиска.

Протяжный вздох ответствует ей изнутри.

— Милый, бесценный мой внучек, родименький мой, не дожил ты до дней нынешних, не увидел сине небо да облачки белы. Погубил тебя злодейский атом, погубил душу твою чисту, оставил мене одну-одинешеньку… Ты, моя душа, только ты и был у мене, родной, у сердце… Только ты согревал…

Уходила домой Прасковья с умиротворенной душой.

Идет, бывало, с горы к деревне, а на лице благодать, в походке необыкновенная легкость, а в отразивших небо, внезапно синих глазах устремленность в неведомую даль…

Так продолжалось все лето. А осенью, на Ефимия, вечером пришел пасечник Степан к Алешиной могилке, снял деревянным, желтого цвета плотницким метром размеры обелиска, приговаривая:

— На Зосиму выставляй улья, на Ефимия — убирай… Пчела божья угодница, не наша с тобой, Прасковья. Ибо сказано: у мертвых пчел не ищут. А тут они зимой в самый раз мертвыми станут. Померзнут все…

В колхозных мастерских Степан сварил точно такой же обелиск и в такой же цвет выкрасил. Пришел поздно вечером к могиле, когда все пчелы в сборе, обкурил их маленько дымарем, снял обелиск с пчелиной семьей с могильного камня и временно установил новый, чтобы даже на короткий период не нарушать внешнего вида могилы, ибо по нехитрому разумению своему почитал это кощунством.

Унес он старый обелиск с пчелиной семьей на пасеку.

Пока шел, пчелы вились вокруг него роем, жалили, но он терпел.

«Лихих пчел подкур неймет, лихих глаз стыд не берет… Но пчела-то не дура — жалит только грешника…» — сокрушенно думал Степан, но терпел, уверенный, что делает доброе дело.

Принес и установил обелиск с пчелами рядом с новым ульем, заполненным сушью, рамками с расплодом и вощиной, вытряхнул пчел из обелиска на землю вместе с маткой. Из полости выскреб воск и мед, думая, что все это добро отдаст погодя Прасковье, как только все утихнет.

Потревоженная пчела затужила, стала тревожно метаться, особенно жужжать, роем поднялась в воздух, обеспокоенно кружа над новым местом. Затем рой медведем сел на крышу нового улья, издавая урчащие, цокающие звуки.

«Ну все, — успокоенно подумал Степан, — рой на отца пошел. Переходит в родной улей…»

Пчелы действительно погудели, пошумели еще немного и вдруг рядочками устремились в новое жилище.

«Недолгие ваши переживания, — думал о пчелах Степан, — была бы матка рядом… Не то что у человека… Э-хе-хе…»

Степан вернул старый обелиск на прежнее место, а новый суеверно закопал в лесу за пасекой. Пружинящую землю притоптал и прикрыл хворостом. Вроде ничего страшного не произошло. Живность спас от погибели. Однако в глубине души все же было совестно.

Прасковья шла к могиле в печали. Еще подходя к ограде, она сердцем почуяла неладное. То ли воздух стал по-осеннему прозрачней и тише, то ли дерева совсем притихли в безветрии, но чего-то не хватало ей в общей симфонии кладбищенской тишины. Она вошла внутрь ограды уже не в печали, а в предчувствии горя. Она еще не понимала, что произошло, только странная могильная тишина все более окутывала ее. Ей стало зябко, хотя воздух был еще по-летнему теплый. Она так же, как всегда, разложила на платочке харчи, расстелила Алешину рубашку и штанишки на холмике, выставила фотографии… И вдруг ее будто ударом поразило: «Нет! Нет живой души в могиле! Умерла она! Снова умерла!»

Прасковья судорожно скребанула ногтем по железной стенке обелиска, теперь холодной и безжизненной. Потом еще и еще раз, но привычного живого вздоха не последовало.

Она припала ухом к холодному железу, в тревоге ощутила запах краски, коей был выкрашен обелиск, поскребла еще, припала к земле ухом. Коричневым, словно выскакивающим из хищных синих вен кулачком постучала по земле… Но нет! Нет!.. Ничего не было!

Опомнившись, поднялась Прасковья. С каким-то оскорбленным, униженным чувством собрала вещички и фотографии внука. Еду и вещи завернула в узелок, пошатываясь, вышла за ограду могилы, дрожащей рукой заперла звякнувшую и скрипнувшую в ржавых петлях железную калитку и села на скамеечку.

Безвольно бросила руки на колени. Тугие жгуты синих жил жадно обхватили коричневую кожу рук. Обычно розовые подушечки на лице ее побледнели и одрябли, и морщины, их разделяющие, стали казаться более глубокими и темными.

Она смотрела на могильный холмик и видела теперь, будто прозревшими глазами, что трава все так же не растет на нем, что оживление в росте зелени только почудилось в странном ее ослеплении, что и пчелы-то, видать, покинули гиблое это место, потому что не выдержали.

Да и что уж там! Хамовы лучи и впрямь, видать, в силе еще и вытравляют живую душу во всем вокруг себя…

Она посмотрела вниз с горы на деревню, на свое подворье, хорошо видное отсюда, ухоженное и аккуратное благодаря стараниям Алеши. Но пройдет еще год-другой, думала Прасковья, и снова потечет крыша, просядут или разойдутся в щелях стены, повыдернут ребятишки аль пьяные мужики колья из ограды, а ей-то не сдюжить… Да и жива ли она будет к тому времени?

А небо вот останется. Чистое, синее, по которому белые кудлатые облака озабоченно и торопливо все бегут, бегут куда-то, истаивая вдали.

Прасковья с трудом встала и медленно, еще более постаревшая и потерявшая легкость стати, тяжело пошла с горы к дому.

Вот как оно выходит… И для чего ей жить-то? Для кого?.. Сгинули муж да сын. А второй, Николашка… Что есть, что нет. Интереса к матери не питает. Деревни стесняется. Одно было солнышко — Алешенька. Да сгорел в огне антихристовом… Пережила она, старая, всех. Ох и ох!.. Горько сознавать это…

«Зажилась, зажилась ты, Прасковья…» — с тоскою подумала она о себе и машинально отворила калитку.

Так же машинально войдя во двор свой, принесла и выплеснула из лохани свиное пойло в свинцовую домовину, подойдя к клетушке, дернула щеколду и выпустила борова, который, чуть не сбив хозяйку с ног, рванул к свинцовому корыту, глубоко погрузил рыло в хлебово, озабоченно поводя по сторонам красными глазками, и на весь двор разнеслось громкое чавканье и довольное повизгивание насыщающейся свиньи.

Прасковья в задумчивости медленно подошла к забору, где одна штакетина вроде была подвыдернута и торчала выше других. Стала подправлять ее, но она почему-то не поддавалась. И тут вдруг неожиданный гнев захлестнул Прасковью. Она выхватила дрючок и с силой огрела им кабана по хребту. Тот как ошпаренный выскочил из-под палки, с визгом пошел по двору кругами, но, пробегая мимо хозяйки, пытливо зыркал на нее, видимо соображая, долго ли она будет охранять вожделенное пойло. А Прасковья бросила палку и неторопливо пошла к дому. На кухне села на табурет, упершись локтями в кухонный стол, уронила голову на руки, и первые крупные капли слез шлепко ударились о старую, отполированную тряпками клеенку.

И долго так сидела она, а слезы то утихали, то будто накатывались волной за подступающей из глубины вспышкой жгучей обиды.

АКТИВНАЯ ЗОНА

В огромном реакторном зале атомной электростанции было светло. Под фермами перекрытия, выкрашенного в белый цвет, сияли большие зеркальные лампы.

Изредка постреливая расплавленным металлом, шипела дуга сварочного полуавтомата, варившего нержавеющую облицовку пола. В воздухе отдавались эхом резкие звуки металлических ударов: молотком отбивали застывший шлак.

Электростанция еще строилась, радиоактивности не было. Шла наладка. Предстояло собрать атомный реактор и произвести контрольные замеры. Два человека для этого спустятся внутрь реактора, крановщик закроет их тяжелой стальной крышкой, а люди изнутри сделают работу. Иначе не получалось.

Крановщик Милон Варыгин включил электродвигатели главного подъема. Мостовой кран нудно загудел. Вздрогнув на опорах и качнувшись из стороны в сторону, медленно пошла вверх стотонная крышка атомного реактора. Ее-то и нужно было установить на корпус, смонтированный в глубокой шахте.

С двадцатиметровой высоты крановщик внимательно вглядывался в облицованный нержавеющей сталью постамент, который на два метра возвышался над полом реакторного зала и продолговатым выступом пролегал от левой стены к центру. В постаменте-то и была шахта реактора, а глубоко внизу — корпус, который на светлом фоне нержавеющей облицовки зиял черной дырой.

Наладчики спустились в реактор и стояли на решетке корзины будущей активной зоны, куда через месячишко-два загрузят ядерные кассеты, как грибы в лукошко. А пока… Чистота как в операционной. И наладчики, словно хирурги, в белых костюмах. Они смотрели вверх, улыбались, что-то говорили друг другу и порою выкрикивали, поторапливая крановщика.

Снова вспыхнула дуга сварочного полуавтомата. Голубоватый вздрагивающий свет электросварки освещал стены и перекрытие реакторного зала. В воздухе пахло озоном, сгорающим металлом и расплавленным шлаком.

Крановщик смотрел на постамент, похожий на сильно выступающую в зрительный зал сцену театра, с затаенной мыслью: он был поэт и мечтал выступить когда-нибудь с этого возвышения со своими стихами перед затихшими и восторженно глядящими на него эксплуатационниками.

Но сейчас… Крышку реактора предстояло опустить на корпус. Варыгин включил ход. Мостовой кран загромыхал в сторону постамента. Белые фигурки людей с высоты птичьего полета выглядели какими-то трогательно беспомощными. Варыгину предстояло закрыть людей в корпусе реактора. Это всегда неприятно. Крановщик испытывал невольную тревогу. Но и ответственность. Потому что по наряду-допуску он оставался снаружи не только крановщиком, но и страхующим.

А внутри корпуса наладчики Капустин и Савкин за тридцать минут проведут контрольные замеры. За полчаса управятся. А больше нельзя. Как бы чего не случилось. Тут уж техника безопасности. Далее Варыгин откупорит их и опустит крышку на штатные ложементы.

Из темной глубины реактора два человека смотрели вверх и видели высоко над собой фермы перекрытия и ярко сияющее солнце зеркальной лампы. Свет резал глаза.

Темной тенью наполз мост крана и перекрыл свет.

— Э-ге-гей! Милон! — весело крикнул Капустин, и голос его заметался по реакторному залу. — Не закрывай солнце!

Крановщик поглядел вниз. Он услышал Капустина и подумал: «Ничего, Диогены, я ненадолго закупорю вас в атомной бочке. А бочка эта не токмо что зело мудрая, но и зловредная может быть, а посему постигайте мудрость ее и обрящете…»

Он отвернул ручку управления на «майна», и крышка медленно опустилась на корпус реактора.

— Все! — Варыгин засек время.

Ровно через тридцать минут, как обусловлено в наряде-допуске, он даст «вира» и откупорит атомный сосуд.

А в корпусе реактора Капустин и Савкин одновременно посмотрели на часы, когда стотонная крышка с коротким мощным ударом опустилась на фланец реактора. Голубоватый свет центрального зала сменился красноватым светом лампы-переноски. В закрытом объеме сразу густо запахло железом.

Савкин попал внутрь корпуса реактора впервые. Он недавно пришел сюда работать. Капустин же, опытный и бывалый наладчик, взял его с собою намеренно, чтобы с ходу приобщить к серьезному делу.

— Ну что, Митя? — спросил Капустин и дружески похлопал Савкина по плечу. — Привыкай, принюхивайся… А?.. Чуешь, пахнет железом?? Хлебцем нашим пахнет. Полюбишь этот запах — будешь работать. Нет — уходи…

Бас Капустина, усиленный эхом, гудел словно голос Саваофа над бездной.

Савкин медленно, с любопытством и некоторой опаской осмотрел корпус изнутри. Ему казалось, что объем все более сужается, что железо давит, вот-вот схватит людей в цепкие объятия и никогда уже не отпустит. Он смущенно улыбнулся и, словно пытаясь задобрить эту крепкую сталь, нежно погладил стенку шахты.

Капустину понравилась эта нежность. Он тоже тронул стенку, но иначе, по-бывалому, похлопал по ней как старого друга по плечу.

А массивная шахта даже не отдалась звуком.

— Вот ведь штука! — сказал Капустин, будто обидевшись на бесчувственное железо. — Понимаю тебя, Митюха. Смотришь и думаешь про эту железяку — экая громила! Разделяет входной и выходной потоки воды, защищает стенку корпуса от прямого воздействий нейтронов… И вроде начхать ей на людишек. Ан нет! Без нас она дура!

А шахта вроде как прислушивалась к Капустину и вторила ему сердитым бубнящим эхом.

Савкин, слушая товарища, продолжал поглаживать стенку шахты, ощущая пальцами мелкую шероховатость от следов резца, быстро провел ногтем по металлу, и получилось короткое и мелодичное «взик!».

— Вот где эхо, а? — сказал Капустин, поглядывая на часы и пытаясь понять, свыкся ли новенький с обстановкой. — Вот послушай, я сейчас крикну. Эй, полундра! — заорал Капустин во всю силу легких. — Наших бьют!

Они оба рассмеялись, а эхо, отраженное стенками, дном и крышкой реактора, заполнило замкнутый объем плотным хором чужих голосов. Они постепенно ослабевали, и казалось, что, безостановочно крича, все удаляется толпа людей, и, когда они совсем ушли, в ушах все еще стоял тягучий и тихий металлический звон.

— Все. Приступили, Митя, — сказал Капустин и шагнул к металлической лестнице, прислоненной к стенке шахты реактора.

«И-и-и-и! Я-а-а-а!..» — где-то внизу, у самого дна корпуса, захлебнулось эхо.

Через подошвы ботинок, словно они стояли на острых камнях, наладчики ощущали надавливание ребер головок имитаторов, временно установленных в корзину вместо ядерных кассет.

Работа была несложной, хотя требовала знаний и опыта. Ими Капустин обладал с лихвой. Через его руки прошло более десятка атомных реакторов, где он проводил контрольную сборку и наладку. Ни мало ни много — пятнадцать лет нелегких трудов на строящихся и вводимых в эксплуатацию атомных электростанциях.

Капустин ступил на стремянку и подал лампу-переноску Савкину.

— Свети, Митя, начну замер, — сказал он негромко. — Зазор измерим по всему периметру крышки. Особенно тщательно — вот здесь и здесь… Вроде несложно, да? Но зато, братец, весьма ответственно! В атомном реакторе не должно быть перекосов. Заруби себе крепко, Митяй… Мы напортачим, а во время эксплуатации не сработают стержни управления защитой. Ну и так далее — на небесах будем аукаться… Так что не просто измеряешь зазор, но обеспечиваешь ядерную безопасность всей станции…

Наладчики измерили, переставляя легкую металлическую лестницу, большую часть зазора, когда снизу послышался сразу возникший, многократно усиленный эхом гул водопада.

— Река?.. Какая еще река?..

Капустин и Савкин одновременно глянули друг на друга, и души наладчиков как бы обрели невесомость и из их, будто уже мертвых тел, из этого огромного стального гроба, словно выпорхнули наружу.

«То-то… — придя в себя, подумал Капустин, — душу не перехитришь. Она не дура…»

Он пытался трезво оценить ситуацию.

Савкин же, будто вслед за своей душой, лихо взлетел на лестницу, чуть не столкнул Капустина и, ударившись головой о выступ крышки, рассек лоб. Кровь с лица полилась на белую лавсановую куртку.

— Ты что, Митя?! Успокойся! — как-то буднично сказал Капустин. — Чуть меня не сшиб.

Савкин немигающе следил за выражением лица Капустина, и во всем облике его видна была готовность к немедленному, чрезвычайно важному действию.

— Все будет путем, Митяй. Ну водичка полилась, ну и что? Сейчас полилась, а после перестанет.

«Объем корпуса реактора — сто двадцать кубов, — лихорадочно прикидывал в уме Капустин. — Водичка гудом гудёт. Не менее двухсот кубов в час поступает в реактор. Значит, включили мощные насосы и заполняют полупетли первого контура. Полупетли, полупетельки… По ошибке открыли главную запорную задвижку и пустили воду. Стало быть, через десять минут половина объема будет под водой, а еще через десять минут поплывем. А потом уж, ясное дело, утонем…»

Капустин глянул на часы: прошло всего девять минут отпущенного времени.

А наверху, в кабине мостового крана, оператор Милон Варыгин зорко следил за стрелками часов, не снимая руку с рычага управления.

Вот истекут назначенные тридцать минут, он сдвинет рычаг вправо, поднимет крышку и выпустит ребят на свободу.

Но оставалось еще двадцать минут. В центральном зале тихо, успокаивающе шипит сварочная дуга. Ну и ладно.

Крановщик все поглядывал на постамент, и не давала ему покоя воображаемая картина: поэт Милон Варыгин стоит перед толпой жадно внимающих ему людей и читает стихи.

И тут он с грустью подумал, что если бы сейчас представился случай, то читать было бы нечего. Сочиненные им прежде стихи казались ему теперь очень слабыми или даже плохими. К тому же незначительными по теме.

А ему очень хотелось рассказать в стихах о своей работе, о товарищах, о крановщике башенного крана Сереже Топоркове, погибшем на рабочем посту два года назад.

Но как рассказать об этом?

Он вдруг подумал, что ведь жизнь человека вспыхивает с первого вздоха, с первого крика.

Да, да. И стихи тоже имеют свое начало, начинают жить с первого вдоха. Все приходит как бы само собой, случайно и неожиданно. Так является в жизнь человек, гак рождаются настоящие стихи.

Он увидел вдруг явственно Сережу Топоркова, идущего в рост по стреле башенного крана, увидел, как тот покачнулся и, распластавшись в синем небе, полетел вниз…

«Пятнадцать минут до подъема крышки…» — подумал крановщик, а в голове у него уже будто стучал, набегал издалека неведомый ритм, звуки, слова.

Он произнес четко и ясно:

Бетонщики кончили смену…

Ему казалось, что говорит не он, а некто другой, сидящий в нем, говорил в полный голос, диктуя строки:

Устало по гребню стены

Брели под гуденье сирены,

Как будто солдаты с войны.

Шуршат заскорузлые робы,

Отметка стены высока,

Скрипят в натяжении стропы,

Торчат арматур выпуска…

Все существо Милона Варыгина как бы сжалось, весь он заострился, нацелился, испытывая подпирающую радость, будто каждая строчка рождавшегося стихотворения была пулей, выпущенной им из винтовки и попавшей в десятку.

— Куда вы, ребята, спешите?! —

Им снизу кричит крановщик. —

Минутку меня подождите,

На землю доставлю за миг…

А внутренне Милон Варыгин метнулся и мысленно крикнул:

— Стой, Топорков, стой!

И устало продолжил, будто убеждая сам себя в правоте сделанного Сережей:

Сам решил. На кран залез.

И, опасности не чуя,

Клеть к стене понес пустую.

Он устал…

Трос заело. Встал.

В рост пошел стрелою крана.

Пошатнулся и упал.

— Крановщи-ик!

Помирать-то очень рано!

Милон Варыгин глянул на циферблат часов. Тревога за товарищей и тревога, рожденная вдохновением, как бы жили в нем раздельно, ничуть не мешая друг другу. Более того, поэзия, горевшая в его душе, пожалуй, даже подчеркивала и усиливала обостренное чувство.

Но голос, звучавший в нем, требовал выхода, и крановщик продолжал читать:

Распластался в небесах

Словно птица.

Между небом и землей

Время мчится…

И вдруг запнулся и в изумлении повторил: «Время мчится…» — и перевел дух.

А в корпусе реактора с ревом прибывала вода. В объеме между крышкой реактора и корзиной активной зоны запахло сыростью, как над прудом, пошел туман.

Капустин и Савкин стояли на верху лестницы. У Савкина сильно шла кровь из раны, в красноватом полумраке глянцево поблескивала, словно нефть. Пятно на белой лавсановой куртке расплывалось.

— Ну что, — спокойно сказал Капустин, — слезай вниз, на выгородку, будешь светить. Продолжим работу.

Савкин завороженно, с оттенком изумления глянул на Капустина.

— Сам слезай! — вдруг резко выкрикнул он.

— Хорошо, — сказал Капустин, — я слезу, но ты будешь делать замер.

А сам лихорадочно думал: «Какой же обалдуй пустил воду? Начальник смены и оперативный персонал в курсе, что мы здесь заперты… — Поток снизу уже бурлил где-то в метре от верха корзины. — Но почему вода? — снова негодующе подумал он. — Ах да, конечно, прессуют полупетли первого контура. Чертовщина какая-то. Мысли вертятся вокруг одного и того же. Но от этого не легче. Время. Главное — время! Но оно не ждет. Не ждет! Нам с Митюхой, возможно, осталось жить… — Капустин глянул на часы, — …тринадцать минут. Парень может сойти с ума. Я-то уже старик, тридцать восемь лет. Бывал в переделках. А он… Надо его поддержать теперь. Наверное, недолго… Что такое — долго, недолго?.. Время жизни нейтрона в миллионы раз меньше того, что осталось нам. Когда вода упрется в крышку, мы захлебнемся. Потом давление в корпусе еще подрастет, вода прольется наружу, и наверху увидят, что произошло. Цена нашей жизни — двенадцать минут. Но Савкин скис, а может, не скис…»

Савкин медленно спустился вслед за Капустиным. В скованных движениях его была внутренняя торопливость.

— Давай будем стучать лестницей! — заорал он, вытаращив глаза, обливаясь кровью. — Утонем сейчас, утонем! Давай, давай! — Он изо всех сил дергал лестницу.

— Не дергайся! — спокойно сказал Капустин. — Стучать металлом о реакторную сталь нельзя, дружок. В местах наклепа потом, во время работы реактора, могут образоваться трещины. Ну а следом — ядерная авария. Думай, Митяй, о будущем. Возьми себя в руки. Если суждено умереть, то без подлости. Да только чепуха все это! Не верю я — спасут, сейчас спасут. Это нам вроде бы испытание такое. Понял?

Вода уже поднялась выше корзины активной зоны, дошла до колен и поднималась, поднималась. До фланца крышки оставалось еще три с половиной метра плюс полтора метра полусферы верхнего блока. Но и этот объем должен вскоре заполниться. Плавать-то оба умеют, да дышать будет нечем.

Им хорошо было видно, как, подпирая снизу, пузырится и вздувается мускулистыми буграми вода.

— Я не хочу умирать! — сухо сказал Савкин, и голос его понравился Капустину.

— Ничего, Митяй, нам осталось жить в миллионы раз дольше, чем живут нейтроны. Понимаешь? — Капустин отметил в себе, как бы со стороны, какое-то странное ледяное спокойствие. — Целых десять минут! Мы ведь с тобой тоже микрочастички в масштабах мирового космоса. Через десять минут Милон Варыгин сдернет крышку, даст кислороду глотнуть.

— Я хочу жить! — резко сказал Савкин, и в голосе его ощущалась злость.

— Я тоже хочу жить! — крикнул Капустин. — Я работаю — значит, живу. Так, кажется, нас учили?.. За работу, Митяй! Смертушка нас не тронет, не тронет…

Воды уже было по пояс, теплой, градусов под тридцать.

«Спасибо, еще не горячая, — благодарно подумал Капустин, — когда прессуют реактор, температура водички — восемьдесят — сто градусов. То-то супец был бы!»

— Берем лестницу! — приказал он. — Айда на новый сектор! Свети. Только не опускай лампу в воду — лопнет. Током нас убьет.

Капустин нервно рассмеялся, поняв собственный похоронный юмор.

— Когда уровень подрастет, лезь ко мне на лестницу, тут вроде спокойнее.

Они работали. Быстро и экономно, как это только можно делать, когда жить осталось восемь минут. Они и вправду не верили в смерть, а верили в бесконечность жизни. И были правы.

А воды было теперь по горло. Они плавали и таскали за собой лестницу, делали замеры и заносили результаты в блокнот, который Капустин прятал под чепец.

Последний сектор они обмерить уже не смогли. Между уровнем воды и фланцем корпуса оставалось с полметра пространства. Лампа-переноска освещала красноватым светом поверхность воды, всю в пузырях, бугрящуюся глубинными потоками. Наладчики плавали рядом, и лица их были красными от удушья.

Вода казалась Капустину маслянистой, жирной, какой-то плотоядно-жадной, всепожирающей.

Он смотрел на воду с острым интересом, будто удивлялся ей и как бы запоминал: «Вот она какая — последняя вода жизни…» — а сам, отфыркиваясь и сплевывая противно пресную, обессоленную воду, отдающую металлом, все подбадривал Савкина, боясь, что тот потеряет рассудок:

— Держись, Митяй! Осталось, — он вскинул руку над водой, — Осталась минута.

Савкин печально, уже мудро и отрешенно, улыбался. Крови на лице не было — смыло водой.

— А тебе действительно не страшно? — спросил он Капустина.

— Да страшновато немного, а что делать?

А сам подумал: «Неужто смерть?»

И ужаснулся вдруг своему хладнокровию. Нет, и он не был железным, чего говорить. Мгновениями такой накатывал страх, куда с добром. Но были как бы вспышки. Многолетний опыт работы в сложных условиях подсказывал другое: только работа может привести к успеху. В данном случае — спасти. Впрочем, действовал он в эти минуты, пожалуй что, уже безотчетно. Напряженно работал руками и ногами, довольно легко еще держась на поверхности. Рядом небольшими кругами плавал Савкин, но все время как-то смешно поворачивался в воде, чтобы не терять из виду Капустина, будто они в море купались и тот мог далеко уплыть.

А Капустин почему-то вдруг всем телом ощутил воду. Словно только что в нее попал. Какими-то короткими, с легким ознобом толчками. Точно кто напоминал ему: «Не забывайся. Ты в воде. Не теряй голову. Бывает и хуже».

— А хорошо плавать, правда, Митяй! Как в бассейне, — бодро сказал Капустин, стараясь заглушить в себе пугающий, идущий уже не от него, наладчика Капустина, а от кого-то чужого, в нем поселившегося, отбирающий силы голос.

— Угу, — сказал Савкин, — хорошо, да не очень…

Он все более сужал круги, постепенно сближаясь с Капустиным, будто его притягивало к нему магнитом. Видимо, Савкин устал или заметил какую-то неожиданную перемену в товарище и испугался. Лицо его постепенно обретало тупое выражение, взгляд стал лихорадочно цепким, близоруким, косящим.

— Стой, дурила, потонем! — поняв, в чем дело, выкрикнул Капустин, пытаясь оттолкнуть руки Савкина. Но не смог. Тот схватил его мертвой хваткой, прижался к нему отвердевшим, словно камень, телом и успокоенно застыл.

Капустин на пределе сил работал руками и ногами, задрал вверх лицо и дышал из последних, быстро убывающих сил.

— Я не берег! Я соломинка, дурила! Ха-ха! Пусти!

Но Савкин вцепился крепко, и они стали медленно погружаться. В глубине, подсвеченной лампой, они в упор смотрели друг на друга, каждый в другом ища надежду на спасение. Лицо Савкина в темно-розовой воде казалось Капустину лицом утопленника. Он резким, отчаянным рывком попытался освободиться от цепких объятий товарища. Тщетно.

«Силен парень», — с удивлением и неожиданным одобрением подумал он, понимая, что надо сделать что-то очень необычное, чтобы клещи разжались.

И тогда он крепко схватил голову Савкина, притянул к себе и стал крепко, со всей оставшейся силой выдувать ему в ноздри остатки своего воздуха. Савкин от неожиданности разжал руки, и они всплыли.

— Саша, Саша, жить, я же молодой, жить мне, жить! — отфыркиваясь, говорил Савкин. — Но теперь мне не страшно, Саша. Уже все прошло…

— Ага, — хрипло дыша, сказал Капустин. — Береги силы. Молчи!

Теперь, когда пустого пространства оставалось совсем мало, а вода поднималась еще быстрее, наладчиков поджало под крышку реактора. Они были совсем рядом, иногда задевали друг друга плечами. Но Капустин больше не опасался, что Савкин вцепится в него. Они были странно спокойны теперь и не испытывали страха. Было только чуть жаль себя. И хотелось воздуху, глоток воздуху. Только один глоток — и будь что будет.

У Капустина начались галлюцинации. Очень быстро, как-то торопливо даже, стали проплывать перед глазами картины прошлой жизни. Дорогое лицо матери, любящие ее глаза. И нежные, из последнего письма, слова: «Я все время думаю о тебе, сынок». Потом встреча с Мариной. Их свадьба, их счастье, их дети — Олежек и Светка, смеющиеся, веселые, они купаются, загорают на песке, он гладит их нагретые солнцем головенки.

«Хорошо бы вот так до конца — и помирать не страшно», — подумал он. И тут пришла злость. Яростная, придавшая сил, злость на тех, кто допустил такое, кто топит их, как котят в канаве. Ему захотелось кричать громко, изо всех сил, чтобы все, все, и детишки его услышали, и Марина, и мама… Но не было в груди воздуха, только хрипело и клокотало в горле, и он говорил, почти теряя сознание:

— Держись, Митяй. Еще минуту. Ну подержись, прошу тебя…

А наверху Милон Варыгин посмотрел на часы: шла последняя минута.

Время мчится, —

повторил он строчку стихов, —

Раз, два, три!

Пронеслись десятилетья.

Две дочурки, мать, жена,

Стройка, пятая по счету,

Тишина…

Хорошо, Милон! Неужто получилось?

Сердце поэта восторженно билось в груди. Он чувствовал всей душой — удача! Вот только концовку найти.

— Время! — сказал он себе, уже не только как крановщику, но и как поэту, и сдвинул рычаг управления на «вира».

Включились электродвигатели. Крышка реактора пошла вверх.

Это случилось в тот миг, когда Капустин и Савкин в полубессознательном состоянии кружили на одном месте, жадно хватая ртом воздух из небольшого объемчика под самым куполом полусферы верхнего блока. И вдруг что-то громыхнуло — и пошел воздух, свежий, сладкий воздух. А крышка поднималась все выше, и теперь можно было ухватиться за край атомной кастрюли.

Они выбрались наверх. Стояли не в силах надышаться. Мокрый лавсан сморщился и прилип к телу.

— Елки-моталки! — засмеялся Капустин, проводя руками по одежде сверху вниз и отжимая воду. — Всё, что было, как бы не считается, правда, Митяй?

Он обратился к товарищу ласково, с нежностью глядя на него.

А лицо Савкина было бледно с желтизной, по углам рта легли острые складки. Он еще мысленно плавал, был еще там, но глаза постепенно оживали.

— Поработали мы с тобой, Саша, ну поработали, — сказал он сиплым, сырым голосом. — На всю жизнь запомнится. Теперь бы на пенсию, да за нас никто ведь работу не сделает. Так я говорю?

Капустин счастливо засмеялся и сделал знак Милону Варыгину, который недоуменно смотрел вниз, высунувшись из кабины.

— Стой! — зычно крикнул Капустин.

Мостовой кран остановился. Крышка атомного реактора, чуть покачиваясь на стропах, как бы невесомо парила в воздухе.

Милон Варыгин все понял и так заорал, что, наверное, на улице было слышно.

Вскоре прибежал испуганный начальник — смены. Увидев его, Капустин вскипел:

— Ты что, любо-дорого?! Утопить нас вздумал?! Соображаешь?! — и скрюченным указательным пальцем крепко постучал по темени начальника.

Палец Капустина показался побледневшему начальнику смены твердым, как клюв беркута.

— Больше этого никогда не повторится! — затравленно глядя в глаза наладчику, сказал он. — Больше никогда…

— Ла-адно, — сказал Капустин, — мы прощаем.

Правда, Митяй? Чуть-чуть не считается. Но с тобой разберутся. И ты разберись со своими долбаками, а то в следующий раз по зубам схлопочешь.

Тем временем подошел Варыгин. Он восторженно смотрел на своих товарищей и вдруг сказал:

— Я стихи посвятил вам, ребята. Можно, прочту?

— Читай, — сказал Капустин.

Варыгин читал взволнованно, голос его дрожал. И когда он прочел:

Раз, два, три!

Пронеслись десятилетья.

Две дочурки, мать, жена,

Стройка, пятая по счету,

Тишина… —

то почти без паузы, слова брались откуда-то сами собой, закончил:

Бетонщики кончили смену,

Товарища мимо стены

Несли под гуденье сирены,

Как будто солдата с войны…

— Хорошие стихи, — сказал Капустин, — молодец! А теперь давай — крышку реактора в исходное положение… А вы, — обратился он к начальнику смены, — дренируйте реактор. Продолжим работу. И прошу быстро. Время не ждет.

НАДО ЖИТЬ

Прокопов сидел на отлогом зеленом берегу и наблюдал за сыном. Мальчик греб очень старательно, изящно держа тонкими бледными руками алюминиевое весло.

Одноместная надувная резиновая лодка юрко сновала по небольшому ответвлению старицы, густо поросшей по берегам невысоким свеже-зеленым молодым камышом.

Легкий ветерок чуть морщил в иных местах зеркальную гладь, отражающую синее небо и пушистые белые облака.

Когда лодка наезжала на облако, Прокопову казалось, что Сережа на своем кораблике будто плывет по синему небу, обгоняя тучи.

Лодка маленькая, верткая. Он такую сознательно выбирал, чтобы сыну было легче грести.

Мальчик часто оглядывался на отца, радостно улыбался, делая ему какие-то знаки, порою звонко выкрикивал:

— Папочка! Смотри, как я могу!

Прокопов с улыбкой кивал ему, давая знать, что смотрит. Сережа, ободренный, делал рывок веслом, лодка, покачиваясь от глубокого загребывания, подняв перед собой легкий бурун и шныряя из стороны в сторону носом, неслась по речной глади.

Прокопов залюбовался сыном, негромко смеялся от радости, чувствуя, как влажнеют глаза.

«Господи! — подумал он, — И не верится даже, что Сережа был таким слабеньким. Вспоминать больно. Вскормлен фильтрованным материнским молоком, потому что другим кормить запрещали. Нельзя было. Организм не воспринимал…»

Со щемящей грустью посмотрел на сына: «Не переутомился бы мальчонка…»

Прокопов хотел, чтобы Сережа втягивался в спорт постепенно, без перегруза. С тревогой отмечал про себя, что мальчик все же очень бледен. Загар к нему почему-то не пристает. И отличное питание не впрок. Но все-таки успокаивало, что Сережа со стороны казался бодрым и энергичным мальчиком. И Прокопов даже придирчиво выискивал в нем эти приметы бодрости.

— Сережа! — крикнул Прокопов, — Может, хватит грести?! Устал, наверное?!

— Нет, папочка! — звонко выкрикнул Сережа. — Еще минуточек десять, а потом закину удочку и буду ловить рыбку!

Говорил мальчик возбужденно, скороговоркой.

Прокопов в ответ одобрительно кивнул.

Успокоенный доброжелательностью отца, мальчик погреб медленнее, ощутимо наслаждаясь движением.

«Родное, любимое существо, — думал Прокопов, наблюдая за сыном. — Разве может человек найти такие слова, чтобы выразить всю глубину отцовской и материнской любви? Нету таких слов! Прекрасно, что ты жив, Сережка! Какое это счастье!»

Подумав так, Прокопов невольно вспомнил о жене. Она в санатории и должна скоро приехать. Писала, что лечат ее хорошо, чувствует себя немножко лучше.

Но пища все равно переваривается плохо. А сердце… По-прежнему ощущение, что вместо сердца — пустота. Это беспокоило Прокопова. Здоровое сердце не ощущается, Прокопов знал по себе. Но чувство, что у тебя пустота вместо сердца, — этого он представить не мог. Думал, что Маше, наверное, страшно бывает…

Болезнь внедрялась в нее постепенно. За несколько лет работы в радиохимической лаборатории, где она в основном имела дело с радиоактивными солями урана и тория.

Чего-то, может быть, не знали тогда. Многое в те времена не предусматривала техника безопасности (отсутствовал опыт), но постепенно и незаметно набралась Мария Федоровна внутрь радиоактивных солей.

Значительно позже, когда Мария Федоровна стала чувствовать себя все хуже, а врачи терялись в догадках, они с Прокоповым стали рыться в медицинских книгах, выискивая причины заболевания.

Но даже если бы врачи определили болезнь, они бы все равно искали в книгах, чтобы проверить и лишний раз убедиться. Слишком уж тяжелым было состояние Марии Федоровны. Свинцовая тяжесть в теле, замирания и перебои сердца, затяжные обмороки… Отчего все это?

В одной из медицинских книг Прокопов вычитал наконец, что даже тысячной доли грамма солей урана или радия достаточно, чтобы принести человеку тяжелые страдания…

Внутреннее облучение — вот причина болезни его жены, пришел тогда к выводу Прокопов.

Но самодиагноз — дело спорное. Надо было доказать, что болезнь Маши действительно вызвана радиоактивным заражением. Доказать в то время было нечем. Обычная дозиметрическая аппаратура не фиксировала радиоактивность тканей тела. Более чувствительных приборов тогда не было.

Марии Федоровне кололи витамины, приказывали есть сырую печень, что было особенно тяжело. Ее тошнило. Она с отвращением разжевывала и глотала кровавую печеночную массу, обливаясь слезами…

Жизнь еле теплилась в ней.

Наконец, годы спустя, разработали спектрометр излучений человека с очень чувствительными датчиками для замера радиоактивности. Установка могла обнаруживать в костях и тканях человеческого тела тысячные доли содержания осколочных радионуклидов.

Тележка напоминала выдвижной под хлебопекарной печи. Человек ложился на тележку. Она задвигалась внутрь измеряющего устройства. Ко всем частям тела вплотную придвигались датчики, напоминавшие чужие, холодные, враждебные руки, и производилось измерение.

Тогда обнаружили, что в костях у Марии Федоровны прочно засели радиоактивные соли урана и тория.

Придумали и способ выведения радиоактивных солей из организма человека. Делали уколы магнезии, которая впитывалась живыми тканями, но, обтекая все органы с кровью, вбирала в себя радиоактивность и выводилась с мочой. Моча при этом была мутная, как молоко.

Трудные это были годы для Прокопова и его жены Маши. Но посмотрит порою на жену Прокопов, на ее страдальческие глаза, иссиня-бледное лицо, преждевременно поседевшие, истонченные волосы, и жгучая жалость захлестнет его душу, острое чувство любви переполнит сердце, а вместе с любовью и непобедимая уверенность — Машенька будет жить. Должна жить!

Не знал он даже почему, что это с ним такое происходило, но уверенность прочно жила в нем.

И тут как-то пригласил его приятель зайти в гости поиграть в шахматы. Пришел Прокопов, а там уже на столе накрыто — закуски, вина… И незнакомая миловидная женщина вышла навстречу. Понял Прокопов, зачем его позвали. Возмутился и ушел.

А приятель потом встретил его и говорит:

— Чудак ты… Обидел женщину… Ведь надо быть реалистом… Маша-то у тебя… Сам понимаешь…

Прокопов послал его к черту. Нет! Как он только посмел! Его жена, трепетное, трогательное, страдающее существо, вызывала в нем любовь и нежность такой силы, о которых он ранее не подозревал.

И когда однажды Мария Федоровна сказала, что врачи посоветовали ей рожать, Прокопов вначале испугался, потом неожиданная радость переполнила сердце.

Только сейчас, услышав от нее о возможной беременности, он понял, что боролся все эти годы не только за жизнь жены и преданного друга — он боролся также за жизнь своего будущего ребенка.

Увидев, что Прокопов обрадовался, Мария Федоровна призналась, что беременна на третьем месяце и что мучают ее сомнения. Есть ли у них с Прокоповым право родить ребенка?

— Врач сказал, что роды могут поправить мое здоровье… А наш ребеночек? Разве о его здоровье мы не должны думать? Что есть мое здоровье по сравнению со здоровьем моего сына или дочери? Нашему ребенку жить после нас… Я хочу, чтобы жил он долго и более здоровым. Имеем ли мы право? Я много думала, Иван. Рылась в литературе, искала аналогичные случаи. Но я ничего не нашла. Только Хиросима и Нагасаки. Там беременные женщины попали под сильную внешнюю радиацию. Дети рождались, но умирали, достигнув подросткового возраста. Что делать, Иван?

Прокопов молчал. Он об этом раньше не думал, и вопрос жены застал его врасплох.

— Наш ребенок обстреливается лучами изнутри, в утробе… Омывается кровью, которая несет в себе радионуклиды урана и тория, — продолжала Мария Федоровна, не дождавшись ответа мужа, — нам с тобою надо принять решение — жить будущему человеку или не жить?.. Ну, говори!.. Что же ты? — Мария Федоровна пытливо смотрела на мужа.

— Жить, — сказал Прокопов твердо. — Надо жить. Другого я не признаю…

— Наш ребенок возьмет с собою в жизнь часть моей радиоактивности. Это подло с нашей стороны…

— Я хочу, чтобы жила ты и чтобы жил он, — твердо сказал Прокопов.

— Ты здоровый, Иван, — сказала вдруг Мария Федоровна, — может быть, он унаследует твою силу и жизнестойкость? — И, помолчав, добавила: — Я согласна… Я поверила тебе… Твоя твердость меня ободрила. Видишь, как легко убедить женщину, которая хочет счастья?

Беременность протекала тяжело. Ребенок беспокоился. Сильно вертелся в утробе матери. Будто ему было там тесно или душно. Мария Федоровна крепилась. Но порою Прокопов заставал жену в слезах.

— Его жгут лучи, — всхлипывая, говорила она, — он, бедненький, не может спрятаться от них… И защитить его нечем… Не могу я помочь ему…

— Не волнуйся, Маша, — говорил Прокопов. — Он живет — и это главное. А когда родится, мы поможем ему.

Роды были трудные. Ребенок не хотел выходить на свет божий. Доктор Иван Васильевич Брыль, принимавший роды, обливаясь потом, сильно кричал на роженицу и таращил черные блестящие глаза.

Вначале Марии Федоровне казалось, что Брыль ужасный, черствый, жестокий человек. Что не место ему здесь, в этом святом доме. Потом, всмотревшись в его лицо, живые, настороженные, умные глаза, поняла, что так надо, что его крик взбадривает, помогает опомниться, прийти в себя от боли и страха, подхлестывает и выявляет резервы новых сил, чтобы благополучно завершились роды и сотворенное матерью чудо во всей своей первозданной красе явилось миру.

— Старайтесь, мамаша, старайтесь! — кричал Брыль. — Или вы не хотите ребенка?!

— Хочу-у!

Мария Федоровна сильно ослабла. Она очень старалась, как просил ее Брыль, но получалось плохо. Ребенок задыхался.

— Она не хочет ребенка! — орал Брыль, озираясь вокруг, словно ища поддержки. — Капельницу! — приказал он акушерке.

Ребенок застрял и мог задохнуться. Мария Федоровна из последних слабых сил, обливаясь холодным потом, напрягалась, стараясь помочь ему. Порою ей казалось, будто кто-то добрый и могущественный вселяется в нее и начинает решительно помогать. Она энергично включалась, испытывая уверенность и краткотечную радость. Но так же внезапно все исчезало. Не хватало сил. Обезумевшие от боли и напряжения глаза ее различали на мутноватом, расплывающемся экране и накрепко запоминали: черные, сверкающие гневом глаза Брыля, его, мелкими кудрями, взмокшие волосы, побледневшее лицо, по которому скатывались струйки пота.

А вне себя — ощущение. Чужое и холодное. Реальное ощущение будущего человека. Потом ощущение пропадало. Ей тогда казалось, что нового человека нет. Нет!.. Она плакала… Яркий свет в глаза. Стыдно. Но стыд исчезал, с наступлением боли и вновь появлялся, когда боль отпускала.

— Не могу я!.. — искусанными в кровь губами прошептала Мария Федоровна. И почему-то вдруг добавила, словно оправдываясь. — Я слабая… Во мне радиоактивные соли урана и тория:… У меня сердце проваливается… Наверное, поэтому я не могу…

— Не оправдывайтесь, мамаша! Я про вас все знаю! Старайтесь, все равно старайтесь! Давление?! — спросил он у сестры. И снова к Марии Федоровне: — Голубушка, милая, старайтесь! Мы вам поможем. Аня! Быстро полотенце!

Они стали давить, помогая роженице.

И вдруг приступило так, что казалось — разорвет на куски. Нет! В ней еще есть силы! Она сама! Сама! Надо жить!

И в этот миг стало легко-легко…

Мальчик в руках Брыля был синенький, личико сморщенное, в страдальческой гримасе.

— Герой! — сказал Брыль и широко улыбнулся. Лицо его стало беспомощным и счастливым.

— Почему он не кричит? — слабым голосом спросила Мария Федоровна.

Брыль хлопнул ребенка по попке. Через некоторое время мальчик хватанул легкими воздух и заплакал слабым, сиплым, тоненьким голосочком.

— Он будет жить? — еле слышно спросила Мария Федоровна.

— Будет! — твердо сказал Брыль и добавил: — Надо жить! Зачем тогда рождаться?

Когда Прокопов узнал, что у него сын, он был вне себя от радости. Это было совсем новое, пронзительное ощущение окрыленности и счастья.

Но в тот миг, когда ему показалось, что он теперь самый сильный и долговечный человек на свете, его омрачила догадка: «А молоко ведь у Маши радиоактивное…»

Теперь одна главная забота овладела им: оградить малыша от воздействия радиации.

Прокопов попросил медсестру сцедить у жены четверть стакана молока и отдать ему…

Дома он выпарил молоко. Сухой остаток, пахнущий подгорелым, тщательно выскоблил из кружки, положил в спичечную коробку и отнес на анализ в радиохимическую лабораторию, где работала когда-то Мария Федоровна. Попросил определить радиоактивность.

Через день он получил результат — молоко радиоактивно.

Что делать? Переводить такую кроху на искусственное питание — опасно. Мальчик ослаблен облучением в утробе матери. Но все же попробовали дать. Тут же начался диатез. Врач после этого приказал кормить ребенка только материнским молоком.

Прокопов пытался было возражать, но Брыль резко оборвал его:

— Бросьте! Слышал. Не верю! Материнское молоко всесильно! Оно способно нейтрализовать любую инфекцию… Думаю, вашу радиоактивность тоже.

— Но ведь это не так, — сказал Прокопов. — Радиоактивность нейтрализовать нельзя… Ее можно только удалить…

Однако Брыль больше не слушал его…

Прокопову наконец показали новорожденного. Густо-синие глаза мальчонки разбегались в разные стороны, но когда они нормально сходились, взгляд их казался трагическим, диким.

Прокопов испугался.

— Почему он так дико смотрит? — спросил он медсестру и повторил вопрос жены: — Он будет жить?

— Тоже мне папа! — воскликнула медсестра. — С такими глазами разве умирают?

«Он будет жить! Будет жить! — думал Прокопов, торопясь домой. — Я все сделаю для этого!»

В той же радиохимической лаборатории он взял особые бумажные фильтры, которые применяли в работе с радиоактивными растворами. Прокопов решил процеживать через них радиоактивное грудное молоко и кормить Сережу. Да, он вдруг решил, что назовет мальчика Сережей.

«Мужественное имя», — почему-то подумал Прокопов.

Опыт удался. Радиоактивность молока после фильтрования практически снизилась до нуля.

«Но неделю в роддоме малыш все же сосал радиоактивное молоко из груди…» — подумал он с тягостным чувством. И старался не вспоминать больше об этом…

Когда Прокопов забирал жену и сына из родильного отделения, был пасмурный день, моросил мелкий, нудный, не по-летнему холодный дождь.

Но тепло от радости, которая владела им, как бы согревало этот пасмурный день, и дождь казался не таким холодным.

За время сборов в больнице и за дорогу ребенок проголодался. Дома сначала беспокойно засопел, потом стал энергично причмокивать крохотными губками, смешно кряхтеть и коротко вскрикивать.

За неделю, что они пробыли с малышкой в роддоме, кормление грудью стало для Марии Федоровны делом привычным и желанным. Она и сейчас начала готовить грудь к кормлению, обмывать сосок, но Прокопов остановил ее:.

— Маша, ты забыла!

— Ах, да! — виновато улыбнулась она.

Прокопов пододвинул тумбочку, поставил сверху черную эмалированную миску. Сидя на тахте, Мария Федоровна стала сцеживать молоко. Вначале получалось неловко, но она приспособилась.

Прокопов тем временем приготовил банку с фильтровальной ионообменной бумагой. К счастью, ребенок на какое-то время успокоился и уснул.

Мария Федоровна быстро утомилась. Побледнела. Онемевшие пальцы сводило судорогой, руки ломило. Пот градом стекал со лба.

— Я не могу больше! — взмолилась она и снова виновато улыбнулась. — Это ужасно!.. Сколько надо сил! Даже не думала… Но сцедить надо, иначе молоко перегорит. Помогай, отец… А что делать?

Ребенок снова засопел, нетерпеливо зачмокал губками, закряхтел.

Прокопов быстро, но тщательно вымыл руки, высушил теплой струей калорифера и подсел к жене.

Поднес руки к груди и вдруг почувствовал себя неловко. Стыдно почему-то стало. И эта грудь, совсем не такая, какую он прежде ласкал и которая была для него таинственным и нежным признаком женственности, теперь стала символом материнства, чем-то святым и запретным.

Руки свои показались Прокопову рядом с грудью жены неестественными, грубыми и ненужными. А предстоящее прикосновение — кощунственным.

Он заметил вдруг, что по щекам Марии Федоровны текут слезы.

— Что ты? Что ты, Маша?

Мария Федоровна, с улыбкой на лице, сильно зажмурилась, выдавила слезы, и они заискрились на ресницах и веках.

— Ничего, Ваня… Просто горько от сознания, что нельзя давать Сережке грудь… Кормить грудью — блаженство. И когда лишают — это страшнее, чем боль. Я уже испытала, как жадно причмокивают и тычутся в грудь его маленькие губки. И поначалу не находят. Попадают в сосок носом, щечкой. С радостью помогаешь. А когда начинает сосать, жадный ротик работает словно крохотный насос. Все тело испытывает… Как тебе сказать?.. Ну, словно глубокое удовлетворение и радость. И ощущаешь такое единство с ребенком! Что может быть лучше! Радость освобождения от живительной тяжести, которая переходит в родное существо! И чувствуешь, как мальчик тяжелеет от молока, набирается сил. Нет! Тебе не понять! А теперь мне горько… Я лишена всего этого… Приступай, Ваня, приступай скорее! Сережа сейчас заплачет.

Прокопов коснулся рукой. Грудь была горячей, тяжелой, упругой и, казалось, припухшей.

Преодолев себя и все еще в оцепенении, он немного сдавил грудь, одновременно боясь причинить боль. Боязнь сковывала его движения, и получалось неловко.

Тонкая острая струйка не сразу попала в миску, зазвенела о полированную поверхность тумбочки, тонкой белой щекочущей нитью оросила щеку, лоб, попала в глаз и ослепила матовым белым пятном.

Он приладился ловчее, молоко попадало теперь в мисочку, но пальцы устали, руки пронзило ноющей болью, и не только в кистях, но и выше, выше, словно боль, накопившаяся в пальцах и кистях, медленным ядом растекалась по всему телу.

Всего полчаса непривычной работы, а усталость уже перешла в плечи и спину, стала болеть голова, по лицу потекли струйки пота.

«Какую гигантскую работу проделывает малыш!» — поразился Прокопов, а самому было уже стыдно от своей усталости. Он не хотел сознаваться в этом, но Мария Федоровна заметила и сказала:

— Передохни немного, Ваня. Ты даже побледнел.

Прокопов виновато улыбнулся. Пальцы онемели. Их сводило судорогой.

«Да что же это за сила у младенца! — подумал он. — Да они же рождаются богатырями! Или это только начальный мощный импульс жизни? А потом угасает… И человек остается один на один со всем бушующим и безжалостным миром?»

— Да… — сказал Прокопов задумчиво. — Если бы человечество выкармливало своих детей таким вот способом…

— То что? — спросила Мария Федоровна.

— Не было бы нас с тобой… Вообще бы никого не было…

Ребенок заплакал. Голосок был жалобный, слабый.

Мария Федоровна и Прокопов подошли к кроватке. Мать — с умилением и любовью на лице, протягивая к ребенку руки, отец — с чувством сострадания и страха. Ему казалось, что цвет кожи у сынишки нездоровый, что голосок слишком слабый, нетребовательный…

— Ничего, ничего, мой ласковый! — хлопотала мать. И вдруг спохватилась: — Быстро! Что же ты стоишь?! Готовь молоко! — озабоченно прикрикнула она на Прокопова.

Прокопов спохватился, стал фильтровать молоко через ионообменную бумагу. Руки ныли. Мышцы рук и спины там и тут подергивало судорогой.

«Да что же это такое?! — взъярился на свои мышцы Прокопов. — Надо срочно купить эспандер, тренировать кисти».

Он считал себя сильным, здоровым мужиком и не предполагал, что сорокаминутная работа по сцеживанию молока из груди жены потребует столько сил.

Наконец все готово. Бутылка наполнилась. Прокопов надел соску и подал бутылку с молоком жене.

Ребенок сосал активно. Слезы вздрагивали маленькими бриллиантами на щечках. Глаза случайно сошлись в правильном положении, и получилось, будто он смотрел теперь своими синими глазами на отца неподвижно, по мигая. Слышен был звонкий, мелодичный звук молочного ручейка в его горлышке.

Прокопов не выдержал взгляда ребенка, который как бы вопрошал: «Почему я не сосу молоко из маминой груди? Почему я такой слабый? А?.. И кожа моя с синевой, и плачу я негромко и нетребовательно? Почему, папа?»

Затем глаза Сережи разбежались, потом снова случайно сошлись в правильном положении и устремили неподвижный свой взгляд на мать. Но ее, переполненную счастьем, умиленно глядящую на сына, не тревожил этот жесткий, все впитывающий взгляд младенца.

Нежное, особое тепло материнского тела передавалось сыну. Рука, держащая его головку под затылком, тоже согревала его.

Сережа насытился и медленно, толчками, как бы нехотя, опуская веки, уснул.

Мать осторожно, как драгоценный, хрупкий сосуд, пронесла ребенка к кроватке и осторожно опустила на матрас.

Прокопов стоял, разминая онемевшие пальцы, изумляясь усталости в себе, но по-прежнему был готов сцеживать молоко.

Мария Федоровна села на тахту против тумбочки, Прокопов рядом и принялся делать тяжкую и столь нужную их ребенку работу по сцеживанию молока, его фильтрованию, освобождению от радиоактивных веществ, солей урана и тория.

Кормление через каждые три часа.

Надо сцедить левую грудь. Потом небольшой отдых, фильтрование. Помощь на кухне. Потом в течение часа — правую… Затем, с тем же интервалом, — левую… И снова дела по дому, пеленки, приготовление пищи… Потом — правая грудь… Левая… И так без конца… Из часа в час. Дни, ночи, недели, месяцы. Боль, онемение в руках. Горячие ванны от судорог.

«О как рациональна Природа! Как она талантлива!» — мысленно восклицал Прокопов.

Маленький ротик ребенка, крохотные губки с мозолями сосочков с внутренней стороны… А как отлично справляются с работой, которая доводит Прокопова до изнеможения!

Нелегкая работа его длилась теперь почти без перерыва, с тяжкими недосыпаниями. Он исхудал, побледнел, оформил раньше времени очередной отпуск. Потом временно покинул службу.

Но работа, работа, работа… Молоко, молоко… Реки молока… Фильтрование… Долой радиоактивную заразу! Его Сереженька должен жить!

И боль… Она, казалось, теперь не проходила. И постоянное повторение одних и тех же операций не приносило натренированности и облегчения.

Природа словно мстила Прокопову за грубое нарушение миллионами лет отлаженной технологии вскармливания человека…

Но Прокопов победил…

И вот она его победа. Двенадцати летний Сережа. Плывет в резиновой лодке. Теплое летнее солнце сияет над его головой. Он подвижен. Радостно смеется, всем существом своим приветствуя радость Природы, ее лучшую пору — лето.

Бледненький, правда… Но отлично учится. Прекрасно рисует. А как он ловко орудует веслом!

Тоненькие, почти не загорелые руки, но как они крепки и подвижны!

Мальчик посмотрел на отца и крикнул:

— Папочка! Я к тебе!

Прокопов улыбнулся сыну, полный грустного счастья.

Лодочка причалила к берегу. Сережа ловко выбрался из нее, подошел к отцу и сел рядом.

Слабый теплый ветерок рябил синюю гладь старицы, колыхал свежую матовую зелень молодого камыша.

Прокопов обнял Сережу и прижал к себе. Тонкие, хрупкие плечики сына, их тепло волновали Прокопова. От головки сына пахло солнцем и воздухом. Лицо у мальчика было мечтательное. Ярко-синие глаза устремлены вдаль.

Солнце ласково пригревало, ветерок нежно ласкал кожу. Мир и покой на душе.

Прокопов с любовью глянул на сына. Какой он еще нежный, хрупкий…

Взволнованно подумал, что кожа на лице у него слишком тонкая, плохо загорает. Сквозь нее просвечивают голубые прожилки.

А Сережа вдруг улыбнулся и сказал:

— Правда хороший денек, папа? Вон, посмотри, за камышом, на основном русле, плывет белый пароход. И кажется, будто он по воздуху летит. Смотри, смотри!

— Вижу, вижу, сынок!

— Ах, папа! Как хорошо жить на свете! И зачем существует смерть?!

— Надо жить, Сережка! Человек рождается, чтобы жить и быть счастливым.

— Да, папочка! Я хочу жить долго, долго! Тысячу лет!

ЯДЕРНЫЙ ЗАГАР

1

Воздух помещений и боксов атомной электростанции, недавно еще горячий и густо насыщенный тошноватой вонью, теперь остыл и неприятно саднил дыхание еле ощутимой горечью.

Обычно редко посещаемые персоналом, длинные, пустынные коридоры грязной зоны электростанции казались теперь и вовсе покинутыми.

Атомный блок стоял, пораженный тяжелым недугом.

Неделю назад, в ночную вахту, случилась ядерная авария. Из-за ошибок операторов в управлении процессом произошло разрушение части топливных урановых кассет активной зоны атомного реактора. А попросту говоря — эксплуатационники «заварили козла».

Это означало, что тепловыделяющие элементы кассет разуплотнились и долгоживущие радиоактивные осколки и частицы разрушенной двуокиси урана разнесло из реактора с теплоносителем-водой и паром по трубопроводам, в тысячи раз повысив их радиоактивность.

На блоке стояла напряженная и гнетущая тишина, от которой с непривычки звенело в ушах.

Но звон был кажущимся. Это память то и дело как бы невзначай подсовывала в уши людям здоровый шум работающей электростанции, словно бы напоминая необычно притихшим эксплуатационникам, что пора бы и начинать…

Что ж. Пора и начинать…

Сами «заварили козла», самим и выдирать.

Люди всех служб атомного энергоблока ходили какие-то удрученные. Иные остро ощущали вину. Однако предстоящее тесное общение с радиоактивной заразой никого особенно не прельщало.

В такие вот черные дни и недели темноватые слухи расползались по отметкам (этажам) и помещениям атомной электростанции — всюду, где только были люди в белых лавсановых костюмах и чепцах. Слухи, что вот-де, мол, чуть ли не закроют блок, и мало того — не только закроют, но и обвалуют землей, и вместо АЭС один только курган и останется…

«И поделом! — в сердцах говорили некоторые. — Меньше грязи будет…» — «Да-а… Держи карман шире… Закроют тебе… Столько денег угрохали — и закроют… Не-ет…» — говорили другие.

И чем выше по этажным отметкам и ближе к блочному щиту управления АЭС, тем острее и язвительней были толки, отдающие порой откровенной досадой.

«И впрямь ведь, — говорили эти третьи, — весь трескучий бум в печати, по радио и телевидению об укрощении могучего атома в конце концов оборачивается суровой необходимостью прямого контакта с радиоактивными осколками деления, а ведь именно тут и начиналось то самое что ни на есть геройство, ибо налицо опасность, ее надо преодолеть… И при этом страдает не кто-нибудь, а живые люди. Но вот об этом пресса помалкивает… Да-а…»

Глаза у людей были то печальные, то колючие, то откровенно злые…

…Начальник цеха централизованного ремонта Иван Фомич Пробкин, человек кряжистый, небольшого роста, с головой, вросшей в плечи и слегка откинутой назад, соображал вслух, таким образом естественно и будто нехотя подсовывая информацию для размышления сидящим рядом с ним трем ремонтникам — гвардейцам старого ядерного призыва, дергавших «козлы» еще на бомбовых реакторах…

— Стало быть, драть «козла» надо, — раздумчиво говорил Пробкин, — будь он неладен!.. И смердючий же он, этот козел, а куда денешься?.. — Иван Фомич хрипло, как-то пропито рассмеялся, и его плоские, словно пришлепнутые с боков щеки с висячими, дряблыми складками заходили в тряске. Смех перешел в надсадный кашель. Он побагровел, глаза налились кровью и подвыкатили слегка из орбит. — Труха из его сыпется, из этого «козла», чтоб он сдох раньше, чем родился! — Пробкин отер пухлой, сильно морщинистой, какой-то коричневого цвета ладонью выступившие от смеха и кашля слезы. — Вот так, парни…

Слушавшие его ремонтники имели невеселый вид. Все они понимали, что Ванек «закидывает удочку», делает прощуп и одновременно готовит, подводит будто ненароком к самому худшему. А то ведь, чего доброго, и заупрямиться могут. Тут дело такое… Скажут: кто палил активную зону, тот пусть и «козла» тащит.

А кто палил? Мальчишка палил, СИУРишка, молокосос еще. Физик, конечно, но… Раз уж дело дошло до ядерного «козла», тут нужны и волки ядерного ремонта.

Пробкин хитрил дальше, незаметно, но очень внимательно и цепко вглядываясь в лица соратников по нелегкому ядерному делу, и видел, что они еще не готовы. Мозгуют. Тени все в глазах да по лицам шмыгают, да…

— «Козлища» не так уж и велик, — продолжал Пробкин, — всего двадцать пять топливных сборок. Да… Двадцать пять технологических канальчиков… Чик-чирик! Резанем, вскиданем, и вся говоруха… Эх-хэ-хэ!.. — вздохнул Пробкин.

Его уже начинало раздражать молчание подчиненных. И вдруг, ощутив внезапно подступивший гнев от мысли, что все так медленно идет и может сорваться, резким, приказным голосом сказал:

— Ну что, орлы?! Сопли жуете?!

— Чего жевать, — угрюмо сказал худощавый, какой-то весь вытянутый мужик лет сорока, с удлиненным лицом, плотно обтянутым сероватой блестящей кожей с коричневыми пятнами возле ушей и у волос на лбу. — Ты, Фомич, знаешь нас давно…

— Знаю! — твердо и с каким-то только ему удававшимся подчеркнутым уважением сказал Пробкин. — Оченно знаю!

— То-то же… Но ты скажи вот что: сколь еще бэры (биологические эквиваленты рентгена) хлебать будем? Оно ведь потихоньку и надоедать начинает.

— А ты вот их спроси! — задиристо сказал Пробкин, весь вскинувшись и ткнув указующим жестом в потолок.

— А чё нам спрашивать?! Ты начальство, ты и спрашивай.

В этот миг Пробкин понял, что Дима (так звали тощего ремонтника с удлиненным лицом), что называется, готов и возражать не станет, хотя еще, может, и будет огрызаться для проформы.

А Дима и впрямь, ощутив в себе какой-то душевный сдвиг, внезапно заволновался и, похоже, теперь только для виду, излишне горячась, заговорил:

— Сколь уж, Фомич, «козлы» грызем? Пора бы и кончать… — И запнулся, и залился густой краской, и, не выдержав испытующего взгляда старого мастера, опустил глаза.

— Ну и кончай! Кто тебя держит? — подначил Пробкин. — Лет пятнадцать, а то и больше, ты уже отбарабанил в грязнухе, пенсия в кармане… Ну и топай в пасечники.

Дима еще сильнее покраснел, больше не возражал и, чувствовалось, был уже в рядах Пробкина.

Почуяв, что в его полку прибыло, Иван Фомич несколько спокойнее продолжил:

— Ну, а ты, Федя, что молчанку гнешь? «Козел» уже блеет, а ты никакого интереса?

Федя вспыхнул:

— Как посмотрю я, Фомич, уж больно ты шустер, крутишь все… Нет чтобы напрямки: так, мол, и так, хлопцы, осточертело мне это дело, как и вам… Ну и давайте, что ли, последний раз дерганем… А то… Дипломата изображаешь… А мне вот! — Федя рубанул себя ребром ладони по горлу. — Все это ядерное хлебово… В костях сидит… Захочешь — не забудешь… Порой так скрутит, хоть волком вой от боли в ногах.

Разрядившись таким образом, Федя немного сник. Побелевшие было в гневе глаза его потемнели до глубокой голубизны. Асимметричное мясистое лицо, искаженное мгновенной яростью, обмякло, и стало отчетливо видно, что правая щека у него совсем худая и плоская как бы, а левая, с мощными желваками, вздулась.

Лет восемь назад при выполнении работ с захватами кассет его ударило длинной стальной штангой по правой щеке, вышибло шесть коренных зубов, и с тех пор он никак не наладит себе протезы, жует левой стороной, оттого и развилась у него в лице такая асимметрия.

— Если только хочешь знать, Фомич, я решил завязывать. На кой мне все это? А? На кой?..

«Начал рассуждать, — заметил про себя Пробкин, — стало быть, размякает… Размякай, размякай, Федя. Нас четверо, стариков, осталось. А молодых беречь мы должны. Им еще детей плодить. Однако ж им достанется тож… А куда деться?»

Думая так, Иван Фомич не испытывал раскаяния ни перед собой, ни перед сидящими рядом товарищами, ни тем более перед молодым поколением атомных ремонтников.

Крепко замешенный на ядерном деле, он плохо представлял себе, что будет делать на пенсии, если дотянет до нее, и очень смутно вспоминал себя того, доатомного, удивляясь порой, как это он мог жить тогда, занимаясь, по его нынешним представлениям, пустяками, — был трактористом, пахал землю, сеял…

Важность нового дела — вот что ошеломило его еще тогда, когда он впервые появился в зоне строгого режима. И эта значимость, огромные деньги, отличный харч — все это сразило в те давние годы крестьянина Пробкина наповал, и он стал преданным работником нового дела.

Крепко проспиртованный, простреленный нейтронами и гамма-лучами, не единожды умытый радиоактивными водами, он постепенно превратился в человека, одержимого манией чинить, исправлять, заставлять бесперебойно работать, работать, без устали работать ядерные установки, и та, в последние годы все большая, душевная и физическая усталость, какая-то сумеречность сознания порою (тоже следствие облучения), когда казалось, он будто жил и не жил, не останавливали его…

«Реактор должен работать!» — вот та главная, чуть ли не единственная формула, двигавшая им.

Порою он чувствовал, догадывался, что жить-то ему, пожалуй, осталось недолго. Но это чувство еще более усиливало в нем торопливость, стремление сделать быстрее то, что еще можно успеть сделать за отпущенный ему срок.

Он смотрел на Федю сейчас, почти не слушая, о чем тот говорил. Мозг Пробкина опускал все малозначащее, не касающееся дела, но зато все, касающееся работы, схватывал тут же и реагировал моментально.

И все же, при всей своей твердости и целеустремленности, безжалостности к лентяям и маловерам, Иван Фомич видел, что старая гвардия сдает. Сдает…

Довольно частая нехватка дыхания, которую он замечал за собой в последнее время, вновь ощутилась теперь. Он сделал несколько глубоких вдохов, на последнем только испытав какую-то болезненную удовлетворенность, и в нетерпении прервал Федю:

— «На кой! На кой!..» Тоже мне, закудахтал… «Не хочу!» — так и скажи прямо. Я, Федя, между прочим, правду-матку обожаю. — И с надеждой подумал, что у него еще есть в кармане «хороший стимул» — деньги и спирт, аварийный, так сказать, фонд, выделенный руководством электростанции начальнику цеха централизованного ремонта для использования в интересах дела. По полторы тыщи рублей на нос, кроме зарплаты, и по трехлитровой канистре спирта-ректификата каждому, кто примет участие в работе непосредственно в реакторном зале и в подаппаратной зоне, где самое главное дело и будет.

Фомич туда еще не ходил, но дозиметрист доложил ему, что в помещении нижних водяных коммуникаций гамма-активность достигает одного-двух рентген в секунду, то есть четырех, а то и восьми тысяч рентген в час.

Жарко! Ничего не скажешь… Но дело есть дело, реактор должен работать, и он, Пробкин Иван Фомич, сделает так, чтобы все было путем.

А уж что касается «хорошего стимула» (денег и спирта), то перед ними ни один еще ядерный ремонтник, известный Пробкину, устоять не смог. Но дело тут, конечно, не только в стимуле… Не просто ведь за-ради денег трудились они все эти тяжкие годы?.. Назови это как хочешь — аккордная оплата (сделаешь — получишь), фонд начальника цеха или просто материальное стимулирование, все равно рабочей гордости это не умалит и главным в работе никогда не будет. Что же касается спирта, то в атомном деле ему отводилось место особое. Спирт не просто опьянял и блокировал страх перед радиацией. Он и защищал, на время связывая собою свободные радикалы молекул в клетках человеческого организма, не давая им тем самым необратимо «окультяпиться»… Пошло это еще с первых лет ядерного штурма, когда никаких других протекторов медицина не знала. Да так и вошло в привычку.

— Не хочешь, стало быть?! — воинственно поглядывая на Федю, сказал Пробкин, вложив в интонацию много скрытого смысла, что можно было прочесть примерно так: «Не хочешь — как хочешь… Дело хозяйское… Только потеряешь ты немало, дорогой Федя…»

Пробкин заметил, что, когда горячился, слабое пока еще удушье не так здорово беспокоило его, а порой и вовсе не ощущалось.

— Не хочу, — как-то вяло выдавил из себя Федя, но в голосе его Фомич не услышал ни уверенности в правоте, ни твердой, окончательной решимости.

«Додавим…» — подумал Пробкин, обращая свой взор к третьему — Ваське Карасеву.

Уж в ком-ком, а в Ваське Карасеве Иван Фомич не сомневался. Вот уж про кого точно можно сказать: «Мал золотник, да дорог!»

Никакого никогда сопротивления не оказывал, хотя и маломерок, ни дать ни взять. Коротыш да худющий. В чем только кости держатся. Но жилист, от дела не оторвешь. Умный на руку человек этот Вася Карасев. Сообразительный. Башка агромадная, белый чепец всегда мал и на вихрах светлых сидит сверху, больше для бутафории. Лицо широкое, плоское. Приплюснутый нос. Взгляд всегда вопрошающий, даже пытливый. Порою как бы соображающий что-то, углубленный в себя.

Все бы ничего, да только все время, сколько его знает Пробкин, мучается Вася глазной болезнью. Веки всегда красные, глаза слезятся. И уж что ему туда доктора ни капают — без толку.

Может, от всей этой атомной атмосферы, от вонючего духу атомного болезнь, кто знает.

Перед началом любой неплановой работы Вася обычно бросал свою любимую присказку:

— Мы любим гроши да харч хороший!

Но Пробкин знал, что меркантильное условие это носило формальный характер, ибо в особо сложных случаях Карасев шел на дело без всяких условий, работая не за страх, а за совесть.

Теперь же он сидел, растерянно поглядывая по сторонам, и помалкивал. То ли соображал, сколько запросить, то ли еще что. Но помалкивал. Пробкин оценивающе смотрел на Васю, сбитый с толку его необычным поведением. Сказал осторожно, с прощупом, будто полуспросил:

— Чтой-то я не пойму тебя, Карась…

— А что понимать? — сказал Вася незаинтересованно, равнодушно поглядывая по сторонам. — Дело, вишь, нешуточное. Эдак и задумаешься. Внизу-то жарит — не захочешь. Тысяч пять рентген небось. Это ж тебе почти что ядерный взрыв… А? Фомич?.. Куда ж ты нас толкаешь? На погибель верную? А?

Тон Васиного голоса нравился Пробкину. В нем слышалась возможность конструктивного подхода. И вообще нравился Фомичу этот Вася — человек на все случаи жизни. Побольше бы таких! Оно и то верно. С таким народом все одолеешь, все сотворишь.

Глаза Пробкина наполнялись теплом. Он уже хотел даже заговорщически подмигнуть Васе, но тот, хитро сощурясь, не дал ему сказать, продолжив:

— И просто интересно, Фомич, за какие же такие харчи ты хочешь, чтобы мы сробили это дело?

Пробкин как-то даже устало сник, огорченный, что и тут, в этом крайнем случае, может быть в последний раз, Вася остался верен себе. То ли это была подначка, то ли всерьез… Но уж лучше помолчал бы, припрятал, оставил бы этот вопрос как бы в туманном намеке. Красивей бы вышло. А то все же не вытерпел, ляпнул свое привычное…

«Ну да пускай себе. Сказал — не подумал. Прощаю…»

Пробкин вздохнул:

— Ну ладно, хлопцы. Устал я вас уговаривать. Условие такое: на бочку — по куску на рыло и по канистре спирту.

«По канистре — это я, конечно, хватил… — подумал Пробкин. — Но ничего. Излишки пустим в хозяйственный оборот цеха. На промывку радиоактивных деталей».

Полтыщи Фомич решил утаить, чтобы потом, в конце работы, удивить ребят сюрпризом.

Все трое — Дима, Федя и Васек — как-то в стеснении потупились, завозили ногами по полу, один даже стал забивать каблуком выступившую из пола шляпку дюбеля. Они ведь уже и так согласились, мог бы Фомич не открывать секрет.

Заговорили все сразу совещательными, мягкими голосами, в которых ощущалась благодарность к старому мастеру за заботу и щедрость.

— Видишь ли, Фомич… Дело-то оно непростое… Тут надо думать. А то, худо-бедно, недолго и тово…

— А я и говорю, подумать надо, парни, — мягко вставил Фомич, — а то кому ж и думать, как не нам. Молокососам, что ли?

У Пробкина помягчело на душе. Легче задышалось. И он подумал: «Так бы сразу… А то… Странно люди устроены. До конца ведь не согласны, а все же пойдут. Да-а… Из-за гордости своей рабочей пойдут. Тут не только деньги в счет. Э-хе-хе! Мальчишечки вы мои дорогие!»

2

Не вставая, он протянул руку, открыл дверцу сейфа, сваренного из нержавеющей стали по его личному чертежу ребятами из ремонтного цеха. Сейф был изготовлен на совесть, ни одного острого угла, ни одной шершавинки. Все было подогнано, зашлифовано и заполировано до блеска.

Иван Фомич любил поглаживать его неколющие и нецарапающие закругленные углы и стенки, втайне удивляясь чистоте работы.

И в этой выглаженности, податливости под рукой нержавеющей поверхности сейфа чувствовалось и где-то в глубине ощущалось им почти неосознанно: «Уважают… Уважают…»

Иван Фомич достал из сейфа трехлитровую канистру из нержавеющей стали, опять же сваренную по его чертежу, коричневую и зеленую эмалированные кружки и граненый, очень толстого стекла, мутноватый стакан. Посуду эту знали в цехе давно, и доставал ее Пробкин не по любому случаю.

— Так-то, мальчики, — сказал Фомич отеческим голосом, — царапнуть надо по такому делу.

Бульдожьи щеки его с синими прожилками неровно забагровели, глаза стали мягкими, почти любящими. Он тепло поглядывал на гвардейцев ядерного ремонта, на свою бесстрашную троицу. Ведь если не считать его самого — это и все старики. Самые что ни на есть…

Он посмотрел на товарищей конфузливо и сказал:

— Сервиз неполный, братцы. На одну персону недостает. Как тут быть? А?

Это уже был ритуал. Повторялся он не единожды, и все знали, что будет дальше. Хитровато улыбались. Ждали.

Вдруг Вася Карасев сделал серьезное лицо, молча и деловито встал и, сказав: «Это мы счас мигом!» — скрылся за дверью и вскоре вернулся с металлическим фужером, тоже выточенным из нержавеющей стали.

Серьезно глядя на Пробкина, пояснил:

— Теперь комплект. Только предупреждаю, товарищи, когда из его, блестящего, пьешь, немного пахнет железом. А так ничего.

— Ладно уж! — сказал Пробкин, взяв у Васи фужер и звучно поставив, будто припечатав его к столу. — Тоже мне брезгливый. А, мальчики?.. Мы все железом пропахли давным-давно. Запах этот нам родной вроде, почти что хлебный, да с ядерным привкусом еще. А ты, Карась, толкуешь. Без понятия ты.

— Без понятия, — согласился Вася Карасев, садясь за стол и расставляя посуду против каждого. Себе — коричневую кружку, Диме — зеленую, Феде — толстостенный, мутноватого стекла стакан, а Фомичу — полированный стальной фужер.

По внешнему виду Пробкина чувствовалось, что он одобрил сервировку. Сказал:

— Та-ак… — Достал из сейфа большой сверток в промасленной местами, коричневой пергаментной бумаге. — Что у нас тут старуха завернула? — Он раскрыл сверток. — Ага!.. Тут тебе и сало, тут тебе и кусок хлеба, тут тебе и огурец. Ба-альшущий! Точно старая калоша!

Огурец действительно был огромный, старый, пузатый, с тремя глубокими продольными вмятинами и грязноватой желтизной с одного боку. От огурца в воздухе сразу запахло кисло-чесночным запахом, ароматом укропа. Ремонтники потягивали носами, глотали слюну. Шмат сала был толстый, густо усыпанный крупной зернистой солью, с розоватыми прожилками на свежем срезе и в налипших хлебных крошках. Хлеб был ржаной, ноздреватый, с густым кисловатым запахом.

— Ну, старуха, ублажила… — ворчал Фомич. В горле у него уже влажно похлипывало, взбулькивало что-то от набежавшего аппетита. Он старательно разделал огурец на тонкие продольные дольки, отчего кислочесночный запах стал резче и прямо-таки вышибал слюну.

Ремонтники завороженно смотрели на действия старого мастера, дергали кадыками и были полны нетерпения.

Разделав огурец и сало и разложив все на кусок промасленного пергамента, Фомич отложил в сторону охотничий нож с ручкой, облицованной оргстеклом, на которой было выгравировано: «Не забудь меня! Я тебя не забду»…

Нож этот тоже все знали и эту надпись с пропущенной буквой, по поводу которой Фомич шутил: «Вот грамотей! Увековечил себя. Но зато сталь что надо! Не тупится. Тут суть важна, а не надпись. Сталь без ошибки…»

Однако полбуханки хлеба Пробкин не стал резать, а разломил руками на четыре равных доли и подал каждому.

— Ну вот… Так вкуснее, — вымолвил он. — Теперя можно и наливать.

Он открыл канистру. Пробка отлетела с чпоком. По носу шибануло пряным запахом чистейшего спирта-ректификата, который тут же забил собою все другие запахи.

Фомич наливал щедро. Струя спирта булькала звонко и чисто, конвульсивно дергаясь и иногда проскакивая мимо посуды на стол. Когда это случалось, Вася Карасев с торопливой жадностью смахивал спиртовую влагу со стола на корявую ладонь, и очень быстро и старательно растирал себе шею сзади, приговаривая:

— Против шейного радикулиту лучшее средствие.

Фомич отставил канистру в сторону, не закрыв пробку.

Карасев вскрикнул:

— Не узнаю тебя, Фомич! Какое добро испаряешь! Это же бесхозяйственно! — И, потянувшись, старательно закупорил затвор канистры, а Пробкин в это время уже держал полированный фужер и готовился произнести тост.

На лицо его что-то уже набежало изнутри, светилось, вздрагивало, и все ждали, что испекшееся, готовенькое уже, с хрипотцой слово Фомича вот-вот сойдет с губ.

Ремонтники дружно подняли свои бокалы и застыли в ожидании. Но Фомич вдруг поставил полированный стальной фужер на стол и буднично приказал Карасеву:

— Проверь-ка, Васек, дверь заперта ли?

Карасев мигом выскочил из-за стола, туда-сюда прокрутил ключ в замочной скважине, подергал дверь:

— Все в аккурате, Фомич. Ни один нейтрон не проскочит.

Пробкин снова поднял полированный нержавеющий фужер.

— Да… — протяжно сказал он, чуть приопустив глаза и устремив взгляд куда-то глубоко внутрь себя. Тонкая, вздрагивающая полуулыбка чуть брезжила в правом углу рта. Он вновь бережно поставил фужер на стол. — Да-а, ребятки… Подумать только — сколь прожито! Сколь за спиной-то осталось дел, путей-дорог… Вот убейте, а никогда бы не подумал, что вот тута, на энтом энергоблоке, на драном ядерном «козле», бабки подбивать будем. Да-а… — И вдруг досадливо воскликнул: — А! — резко махнул рукой и снова взял фужер.

В корявой, обструпленной ядерными ожогами руке Пробкина полированный, сияющий зеркальной стальной поверхностью бокал казался хрупкой, драгоценной игрушкой, которая вот-вот могла выскользнуть из его грубых пальцев и разбиться вдребезги.

— Пейте, да знайте меру… — вдруг грубовато пробасил Пробкин и кивнул в сторону тощего Димы. — Это особенно тебя касается. Впереди работа. Я ведь по полной налил для проформы. Эт не уйдет. Канистра-то — вот она… — Он похлопал по боковой стенке. Внутри глухо булькнула влага. — Успеется… А как защитный эффект противу нейтронов и энтих сук — Гаммы Ивановны, Бетты Петровны… Жалко только, что не мы их, а они нас… — Фомич утробно хохотнул. — Пару глоточков. Э-хэ-хэ!.. Ну, ладноть… — Фомич уже смешно закосил, свел глаза к фужеру. Подул, отогнав спиртовый дух от носа. — Ну, чтоб «козла» задрать!.. И чтоб не просыхало!

Ремонтники тоже дружно подули, отогнав от носов сильный спиртной дух, тоже закосили глазами к кружкам…

— Вдохнули! — буркнул Фомич и сделал два небольших глотка.

Вася Карасев и Федя тоже сделали по два глотка. Дима глотнул три раза.

— Хо! Ху-ху-ху! — шумно выдохнули все разом, нюхнули хлеба и захрумкали огурцом.

Пробкин сморщился, зажмурился. Лицо стало жалостным. Из глаз выдавились две слезы, очень прозрачные, и как два крохотных увеличительных стеклышка застыли на скулах. Сквозь них четко просматривалась сизоватая, огрубленная, сморщенная излучениями кожа.

Капельки вдруг дернулись, опали и растеклись по бесчисленным морщинкам, оставив чуть привлажненный и поблескивающий след на прежних своих местах.

— Ангидрид ее — в перца мать! — выругался Пробкин и отер тыльной стороной ладони глаза. Сунул в рот, всю сразу, дольку огурца, шматок сала, кусок хлебной мякоти и стал сосредоточенно жевать, будто вслушиваясь во что-то.

Его товарищи не отставали от него. Широкое лицо Васи Карасева стало еще шире, лавсановый чепец съехал с макушки на затылок, щеки вздулись, умещая пищу. Воспаленные, сильно красные и мокнущие веки его несколько сощурились, но из-за этих израненных век смотрели неожиданно бойкие и цепкие карие глазки, в этот миг тоже несколько задумчивые.

Федя сидел прямо, будто шпагу проглотил. Жует левой стороной челюсти. Желваки перекатываются. Справа щека плоская, желваки «молчат». Тоже задумчив.

Дима ест плохо. Грызет без аппетита конец огурца, посасывает шматок сала, закидывает в рот крошки хлеба, приклацывает зубами, ерзает на скамье. Иногда делает дугообразные нырки головой и выдавливает из себя:

— Нейтрон его в корень!

— Чем недоволен, Дима? — настороженно спросил Пробкин, — «Козла» материшь?

Дима чуть нахмурился, изобразил на лице деланный гнев, сжал челюсти, враз обеими кулаками ударил по столу.

— Я эт-таго «козла», Фомич… — истово сказал он и громко, надсадно засопел носом.

— Ну ладно, ладно! Пить больше не дам. И так нутро зажарило, будто кусок огня туды швырнули.

— Ага! — сказали враз Вася Карасев и Федя. — Теплота чуйствуется.

Жар из нутра вскоре перебрался в голову. Воздух в комнате потеплел, сгустился. Пространство обузилось.

— Ну ладно, ладно! — повторил Фомич, которому не нравилась возбужденность Димы. — Шустер больно… — Он открыл пробку, взял Димину кружку с недопитым содержимым и слил спирт в канистру.

Ту же операцию вслед за ним проделали Федя и Вася. Пробкин закрыл канистру и поднял свой полированный стальной фужер:

— Ну, мальчики, от энтого не окосеем. По глоточку вкруголя…

Все сделали по глотку, а Диме досталось два глотка. На этот раз он закусывал основательно, слегка подвытаращив в задумчивости налитые кровью глаза.

— Я, Фомич, эт-таго «козла»… — сказал Дима, преданно глядя на Пробкина и продолжая уминать свою долю закуски.

Фомич обмяк, глаза завлажнели. Давно уже заметил он, что слабее стал. Пьянеет быстро от малого количества спиртного. А раныпе-то, в былые молодые годы. Эх-х!.. То, что было, то уплыло. А теперя с фактом надо считаться.

Он опять вдруг ощутил, как перехватило в груди, не болью, нет. Дыхания не хватает. Бес его!.. Вдохнешь — а там будто не легкие, а так. Пустое место… А хороши ребятки! Хороши…

«Люблю я вас, мальчики!» — мысленно сказал Фомич, придирчиво оглядывая каждого и не находя изъянов. В сердце потянуло от волнения, и он вдруг дернулся, будто от икоты.

Да-а… Всем вышли парни. И трудолюбием, и хваткой, и добросовестностью, и бесстрашием, и… преданностью.

Слезы заискрились в глазах Фомича, скатились и враз исчезли, будто в промокательной бумаге, в бесчисленных морщинах щек. Он бросил дряблые, старые руки на стол, расслабленно откинулся назад, посмотрел куда-то поверх голов ремонтников, будто сквозь стену — вдаль — своими бледно-голубыми, увлажненными еще слезой глазами, дернул головой, словно стараясь отогнать беспокоившее его видение.

Ремонтники робко завозились на скамье, кончили жевать и уважительно притихли. Все знали, что Фомич снова, в который уже раз, расскажет историю про сазана с Черного озера, историю из того далекого времени их сибирской героической работы.

— Вот сколь уж живу после того случая, мальчики, а из памяти не йдет… Будто не он, сазан тот лысый, на крюк угодил, а я, Иван Фомич Пробкин, собственной персоной… Да-а…

Он опустил голову, спрятал глаза, достал носовой платок и трубно высморкался. Щеки у носа и сам нос стали красновато-ржавыми после этого. Заодно незаметно Пробкин и слезу попутную отер платком. И лицо показалось после этого заплаканным, только что тщательно вытертым от слез.

— Чухна… Был там у нас внешний дозик Чухнов. Я его просто Чухна звал… Бывалоча, скажешь, ну, Чухна, взял бы на охоту ль, на рыбалку. А то все, мол, сам промышляешь… Он и впрямь был какой-то чухнистый. Все молчком, молчком, обкумекивает чего-то… Счас-то мне ясно, о чем он кумекал. Да-а… Так вот и живут люди… Одни Всегда умнее и знают больше, а другие — дураки, как мы с вами. Вот таки каки.

В дверь требовательно постучали. Сильно дернули за ручку. Послышался треск. Ремонтники от неожиданности как-то распрямились даже.

Но Фомич вдруг гаркнул, хотя и налился от смущения малиновой кровью:

— Ступай, ступай! Оперативка! Скоро будем.

За дверью постояли, недовольно пробурчали что-то, и вскоре послышались удаляющиеся, шлепко пришаркивающие по пластикату шаги.

И все же Пробкин ощущал некоторую неловкость. Темп и настроение рассказа были сбиты. Он потаращил туда-сюда налитыми кровью глазами, попыхтел, будто изгоняя из себя смущение, наконец овладел собой и продолжил, правда, не тем поначалу голосом, слегка подостывшим, будто сникшим, но постепенно набрал знакомую всем интонацию и хриплость, в горле у него побулькивало, то и дело проскакивал влажный стреляющий кашель, похожий по звуку на удары кнута…

— Ну вот… Однажды чухляндия встретил меня, хитро так поглядывает исподлобья, а глаза холодные, коричневые, чухнинские… Хошь, говорит, Вань, поглядеть, какие поросята в нашем ХЖО (хранилище жидких радиоактивных отходов) водятся?.. Это, то ись, в хранилище жидких отходов, в которое превратили огромное Черное озеро… Чистейшее, я вам скажу, мальчики, озеро было когда-то. Да-а… Озерную воду прокачивали через плутониевую активную зону и возвертали назад. Небось помните… Эту рацуху внедрили у себя другие родственные объекты. Озера-то они впервые задействовали на охлаждение реакторов. Им и честь, правда… — Фомич сделал дурашливое выражение на лице и прыснул. Мол, сами себя накололи и радовались, — Внешние дозики временами округу обследовали. Брали пробы там, анализы… Не! Без понта, заезжали они далеконько, бывало же — попадалось и чистенькое. Вроде как дармовщинка… Штраф не грозил. Рыбохраны не было. А на Черном-то озере активность воды все росла и росла. Участили чухонцы отбор проб, вылов живности. Да-а… Травушку-муравушку там, листочки-веточки… Чтобы знать, скоко живое радиоактивности в себя накопило.

Приехали, значит. Озеро — красотища! Тишина, лес по берегам. Санатории бы там строить… Но сосна уж тогда кой-где осыпалась, кора ржаво всшелушилась. Не те соки в землице. Деревья не дураки. Не то что мы с вами…

Тошновато стало чтой-то мне… Тишь кругом. Мертвость… А тут Чухнов сазана подцепил, подвел к берегу, приослабил леску. Я и обомлел… То была не рыба — свинья, ей-богу! Агромадный, он плыл медленно, кругами, переваливаясь с боку на бок. Будто неустойчивость у него. Пояснил Чухна. Лучевая, говорит, болезнь у него. От нее и пухнет… Да-а…

Выволокли мы его на бережок, а у него, бедняги, и чешуи нет. Облысел… У него ж чешуя — что у нас волосья… Лысый, стало быть, сазан… А глаза карие, дурные, выпученные. И по морде рыбины видно — болеет она, страдает… Чухнов поднес к сазану радиометр и отскочил. И мы отскочили… От него как от нейтронной бомбы светит… А бока его гладкие вздымаются, как бы дышит он. Зеркальные лысые бока переливчато посверкивают на солнышке, и ротик, ротик так жалобно искривляется, нервно так, будто пощады просит, будто жалуется на судьбу свою нескладную.

Стоим мы ошалелые. И жалко же, жалко рыбину. Прямо так жалко, хоть вой… А сколь ее в том озере? Как в атомном лазарете… Агромадное скопище больных лучевой болезнью… А сколь подохло?

Стоим, а тут откуда ни возьмись ворон подмахнул. Чернющий, зараза, как южная ночь. Присел в двух метрах от сазана и пошкандыбал. И тож. Пошатывает, гляжу, вещуна… Подковылял, вспрыгнул на зеркальный бок и стал дырявить клювом живую еще рыбу.

Ах ты, думаю, собака! И дуплетом в него. Из обоих стволов сразу. Только пух да перья черным дымом. И сазана размозжил… — Фомич хлестко закашлялся, до слез, потом долго отирал платком глаза и дряблые щеки. Лицо его снова стало каким-то жалобным, будто только что после слез. — Видение-то осталось. Вот так… Пух да перья… Черный дым и размозженные ошметки сазана… И нервный ротик рыбины, молящий о судьбе своей… А то думка такая — эт он просил, чтобы пристрелил я его, избавил от муки. А?..

— И разжалобил ты нас, Фомич… — вздохнул Вася Карасев и вдруг распрямился. — Так на работу не подымешь. Эх, сазаны мы, сазаны!.. — засмеялся Вася, и его воспаленные веки еще более завлажнели.

Лицо Фомича вдруг подобралось, посерьезнело. Ему показалось, что его гвардейцы будто расслюнявились, обмякли. Не ко времени это он про сазана вспомнил. Тут ядерная активная зона расплавилась, ждет их геройского труда, а он, старый дурак, слюни распустил.

На столе звякнул телефон. Фомич приподнял и зло бросил трубку на аппарат.

— Разобьешь… — сказал Федя вяло и как-то безразлично надул левую щеку, отчего лицо стало еще более асимметричным, напоминая ущербную луну.

Слушая Фомича, он со злостью думал, что вот Пробкин сам и попался, сам себя и загарпунил. А то… Агитирует за советскую власть.

Захмелевший Дима то тише, то громче повторял:

— Нейтрон его… — и с силой то сжимал, то разжимал кулаки.

Несоответствие своего рассказа всему характеру обстановки все более наполняло Ивана Фомича раздражением. Он неожиданно задергался, заерзал, стал сгребать, сдвигать на столе остатки пищи, посуду. Раздраженно крикнул вдруг на Васю:

— Ну что, Карась, перекур устроил?! Быстро убери!

Вася Карасев без единого слова, чуть только покраснев, мигом все прибрал, сунул посуду и канистру со спиртом в сейф, щелкнул ключом и вручил его Фомичу:

— Ты уж береги ключик-то… Почитай, золотой он, ключик-то…

«Издеваются, черти…» — мелькнуло у Фомича.

И впрямь ведь что-то изменилось. Моральный перевес был теперь на стороне его ядерных гвардейцев.

— Теперя слушай мою команду! — сказал Фомич после недолгого молчания, напустив на себя начальственный вид. — Да открой же ты дверь! — рявкнул он вдруг на Васю Карасева. — Мы, чай, не секретничаем здеся, — и подмигнул всем, и растянул рот в улыбке, — а то…

Вася послушно встал, чвакнул пару раз ключом в замочной скважине. Проверив, открыл и снова захлопнул дверь.

— Ну, бляха-муха! Жалко же этого карася! — вдруг ляпнул Дима.

— Эт меня, что ли? — спросил Вася Карасев.

— Да не-е, сазана… — сказал Дима серьезно. — Рыбину эту больную…

— Я тебе дам — сазана! — дружелюбным тоном пригрозил Фомич, которому показалось, что неловкость, вызванная его рассказом, вроде бы стала рассеиваться. — Я тебе дам — сазана! Хиросиму забыл?.. Советская атомная бомба — она ведь, понимаешь… Ну, как это?.. Неизбежное зло, то ись… Великая наша боль в ней… Что там рыбина… Над всей Россией угроза висела… — И, помолчав, добавил: — И все-таки груз тяжкий на душе лежит… Не могу вот и все, как вспомню… — И вдруг, будто отмахиваясь от самого себя и упрямо нагнув голову, перешел на деловой тон.

3

— В центральном зале, мальчики, РЗМ (разгрузочно-загрузочная машина для перегрузки уранового топлива) готовит нам работку… Кассеты-то, ТВЭЛы (тепловыделяющие элементы) то ись, растрескались, во все стороны растопырились, особливо в главном центральном «козле»… В стенки технологического канала уперлись. Ядерная труха, осколки то ись, осыпалась вниз. И в «гусаке» (изгиб трубы), там, внизу, под активной зоной, скопились. От них и светит, как от ядерного взрыва. Но энто второй этап нашего с вами героизьма. А первый — это в центральном зале…

Как только разгрузочная машина остатки урановой кассеты из центрального «козла» зацепит и потащит вверьх, тут уж ядерная труха посыпется на пол центрального зала… Опять же как бы ядерный взрыв, но уже будет тута, прямо на полу. А мы его, гада, по очереди в морду из трансбойда, мощной мониторной струей пожарной воды будем смывать то ли под плитный настил, то ли в бассейн выдержки, куда РЗМ потащит остатки урановой кассеты. Эт уж как выйдет. Тут, главное, надо без мандража, чтобы без кукареку, то ись чтобы очко, не играло и так далее… Четкость! В том наше спасение. А дуракам, как говорится, закон не писан… Ревуны реветь будут как стадо быков, но рты на энто не разевать и внимание не рассеивать… — Фомич перевел дух и стер рукой пот со лба. — Быстрота и натиск! А? По-суворовски — и в дамки.

Федя глядел на Ивана Фомича просветленными глазами:

— Вот смотрю я на тебя, Фомич, и только диву даюсь… Откель в тебе прыти столько?

Фомич косо глянул на Федю.

— Откуда, говоришь? — И, налившись грузной кровью, сказал: — От едрени-фени! Не сбивай меня, Федя, на эмоции. Дело пошло! Двадцать пять раз так будет, мальчики… РЗМ туда-сюда… Двадцать пять ядерных взрывов… А наше с вами главное дело — ликвидация центрального «козла». А как в реакторном зале покончим, далее — вниз, под реактор. Там уж тележка дожидается. Каркас на колесах, а на ём свинцовый лист… Пока все! Остальной инструктаж на местах, в зоне более интенсивного ядерного взрыва. Пошли, герои!

Было видно, что Фомич воодушевился, слова «ядерый взрыв» повторял излишне часто, как бы подбадривая тем самым себя и подчиненных, что-де, мол, не зряшнее дело делать будут — атомный реактор в строй введут. И молодых ремонтников от облучения прикроют. Им еще жить, детей родить…

Все это в голове у Фомича мелькало, обадривало, придавало сил. И так было всегда. И так будет, знал он, до самой его погибели.

Все четверо встали и вышли из каморки ремонтного мастера. Прошли в коридор деаэраторной этажерки. В белых лавсановых, не первой свежести, комбинезонах, в белых чепцах. Все в бутсах. Шли не спеша, основательно, с чувством собственной значимости, слегка пришаркивая по пластикату.

Шли в сторону блочного щита управления. Маленький, головастый Вася Карасев, комбинезон на котором был велик не по росту. Особенно сильно топорщился на заду, делая фигуру смешной и несуразной, но все же не скрывал площины его тела. Длинный, тощий, мосластый Дима, комбинезон был ему коротковат, и штанины натянуто обрывались много выше щиколоток. На ходу он нервно подергивал плечами, как ножки циркуля переставляя прямые ноги, отчего весь корпус его слегка покачивался из стороны в сторону. Мощный, атлетического сложения Федя, чуть сутулый и со спины похожий на большого белого медведя, вставшего на задние лапы, шел размеренной, не шаткой походкой, и плавные складки на его лавсановом, чуть небрежном костюме переливались словно шкура зверя, отяжеленная жиром.

Старый мастер Иван Фомич Пробкин шел чуть впереди, среднего роста, заматеревший, прямой, как обрубок толстого бревна, с выпирающим животом, в тесноватом и сильно натянутом в пахах и на заду лавсановом костюме. Слегка откинутая назад голова и контрастные бульдожьи складки на буроватого цвета лице придавали его облику вид властный и решительный.

Передвигался он плавно, мелкими быстрыми шажками, и во всей фигуре его чувствовалась неприостановимая жажда деятельности. На ходу он пыхтел, дышал шумно, с хрипом, посверкивая по сторонам цепкими хозяйскими глазками, придирчиво осматривая все вокруг.

У входа в помещение блочного щита управления атомной электростанцией Фомич приказал, хрипло прокашлявшись:

— Вы тут, братцы, постойте а я проведу… как её… — он смущенно хехекнул. — Рескогносцировку? Так? — и тут же сморщился. — Хоть убейте меня, мальчики, а вот не могу переносить этот холодный энергоблок, его пластикатовую вонючую тишину.

— Послал бог работку! — буркнул Дима, потирая руки. — Твоя правда, Фомич. Скорее проводи росгосциновку. Руки чешутся…

Похохатывая, Фомич дружески похлопал Диму по костлявому плечу, как добрую лошадку, которая не подводила.

Красные, мокнущие глаза Васи Карасева были пытливо ожидающими. Он сунул руки глубоко в карманы и натянул комбинезон вниз. Площина груди обозначилась четче, а штанины сморщились в гармошку.

— Пенек поддерживаешь, Карась? — хрипло, с прострелом засмеялся Фомич и хлопнул Васю по вспузыренному на заду лавсану. — Тьфу ты! — шутливо выругался Фомич. — Думал, тут окорока, а у тебя, Карась, форменный наждак. Всю руку ободрал.

Вася притворно взвизгнул и отскочил в сторону, потирая задницу.

— У, ёк-макарек, Фомич! Лапа у тебя отцовская. Пить дать — фингал подвесил…

Федя стоял сутулый, с покатыми плечами, словно белый медведь, вставший на задние лапы. Огромные, мощные руки повисли в нерешительности и будто ждали приказа. Асимметричное лицо его было угрюмым.

Фомич зыркнул на него подозрительно, но ничего не сказал и по спине не стал похлопывать.

Подумал только, что Федя ближе к делу мрачнеет, стало быть, злее будет в работе.

Он скрылся за дверью.

Войдя на блочный щит управления атомной электростанцией, он весь как-то переменился, остановился нерешительно, поджидая, когда освободится начальник смены АЭС, делавший запись в оперативный журнал.

Соприкосновение с атомными управленцами всегда несколько смущало Пробкина, на лице его невольно появлялась какая-то заискивающая улыбочка, голос приосаживался, становился почти ласковым.

Вообще-то он уважал атомных управленцев. Дело у них, что ии говори, сложнейшее. Одним словом — «белая кость», аристократы атомной технологии. Себя же и своих гвардейцев Фомич причислял к «черной кости», но о рабочей гордости своей никогда не забывал, всепроникающую нужность свою чувствовал постоянно, и ощущалось это даже тогда, когда он невыгодно для него самого преображался внешне в несвойственной ему обстановке.

«Белая кость, белая… а активную зону спалили… И теперь без нас, черной кости, — ни гугу…» — думал он, осматривая приборы блочного щита управления и отметив про себя некоторую вялость в фигурах операторов.

Блочный щит управления, как и вся атомная электростанция, «молчал», и это действовало удручающе. Работал только телевизор, вмонтированный в центральную панель щита операторов. На голубом экране четко был виден плитный настил реактора.

«А вот и РЗМ подкатывает, — обрадованно узнал Пробкин знакомую картину, — выруливает на координаты разрушенной урановой кассеты…»

Мощный цилиндрический защитный контейнер РЗМ, внутри которого находился скафандр с инструментом, слегка вздрагивал при движении.

«Хитрое устройство этот скафандр! — всякий раз, думая о нем, радостно удивлялся Иван Фомич. — Он тебе и разуплотняет технологический канал, и стыкуется с ним, и вытаскивает отработавшую урановую кассету, и тут же вставляет свежую, и уплотняет канал. И все это может делать при работающем реакторе! Хитрая машина!..»

И хотя с некоторых пор он досконально проник в тайну этого устройства, поскольку своими руками, с помощью, конечно, своих удальцов, разобрал, отремонтировал, собрал и наладил этот агрегат, все равно какая-то сверхъестественность его возможностей продолжала удивлять.

— Ну, белая кость, здорова! — мягким, заискивающим голосом сказал Фомич, заметив, что начальник смены кончил писать. — Когда начинать будем? Мои орлы уже в нетерпении. Рвутся в бой!

Начальник смены АЭС Изюмов, бритый наголо, в лавсановом костюме, но без чепца, встал и подошел к Пробкину.

— Здорова, Фомич! — Во всем облике начальника смены была какая-то удручающая печаль. Большие черные глаза смотрели на Пробкина несколько виновато. — Белая, говоришь, кость? — Изюмов вяло улыбнулся. — Сейчас, Фомич, ты — белая кость, самая что ни на есть. Без тебя хоть вешайся… — сказал он, внимательно вглядываясь в старого мастера.

Пробкин покраснел от смущения, стушевался, глаза как-то беззащитно забегали. Не часто его в жизни-то хвалили.

«Приятно это бывает, приятно… Да-а…» — подумал Фомич и крепче обычного пожал в ответ руку Изюмова.

Начальник смены был подчеркнуто уважителен.

— Вот, Фомич, видишь? — Изюмов подвел его поближе к экрану. — Думаю, через час состыкуемся и потянем. Но легко сказать… Топливная урановая сборка деформировалась, разрогатилась в канале. Потянешь — начнет драть стенки канала. Ядерная труха вниз посыплется, в «гусак» (изгиб трубопровода в нижней части канала), но и наружу, на пол центрального зала, будет сыпаться, когда скафандр потянет ее в себя. Вот тут твоим орлам придется покумекать.

Фомич слушал с серьезным лицом. Глаза задумчиво смотрели на экран телевизора.

«Покумекаем… — думал он с грустью. — На пол-то упадет не просто ядерная труха с активностью атомного взрыва, там будут еще куски ТВЭЛов (тепловыделяющих элементов)… Каждый из которых — что твоя нейтронная бомба…»

Изюмов вдруг глубоко заглянул в глаза Фомичу и тихо спросил:

— На какую сумму выписали аккордный наряд?

Фомич махнул рукой. Этот вопрос его особенно не интересовал, был как бы само собой разумеющимся. Главное для него — работа! Это главное.

— Да так… По полтора куска… И спирт для профилактики…

— Проси больше… Уступят…

Фомич снова смущенно махнул рукой:

— Да куда нам… Да ладно…

Изюмов как-то странновато посмотрел на старого мастера.

— Зря это ты… — тихо сказал он, подошел к столу, взял заполненный и подписанный директором наряд-допуск. — Вот тебе наряд… Петрович подписал… Видишь — по пять рентген на нос… Годовая доза… Но сам понимаешь…

То, что наряд-допуск подписал директор, или, как его все уважительно звали «Петрович», обрадовало Ивана Фомича. Он-то хорошо знал, что подпись эта — результат их недавней дружеской беседы…

Любил Пробкин своего тезку, старого директора Ивана Петровича Булова. Вместе с ним работали в период ядерного штурма там, за хребтом, когда первую атомную делали… Самоотверженный, бесстрашный мужик… Уж насколько бывалый в ядерном деле сам Пробкин, а перед Буловым и сейчас смущение испытывает. Хотя они с ним друзья и на «ты». Один Фомич на АЭС и называет Петровича на «ты». Да имеет на это право. В самом огне они вместе варились, все издержки лихого ядерного дела на свое здоровье списали. Мно-ого их было, таких Буловых да Пробкиных… И теперь вот самое тяжкое старая гвардия должна взять на себя. А молодым после них, может, и лучше будет.

Вызвал три дня назад Булов Пробкина. Дружески обнял. Усадил. А сам от окна к стене прохаживается. Крупный мужик. Голова большая, гордая. Совсем седой. Лицо отекшее. И руки… Как-то он их странно держит. Будто только что обжег ладони и теперь держит на весу, как бы дует на них…

У Ивана Фомича одна ладонь обструплена и оголена до голого мяса ядерным ожогом, а у Петровича — обе. А с недавнего времени левая рука сохнуть стала.

— Ну, Фомич, — Булов остановился рядом и положил свою горячую руку на плечо Пробкина, — снова нам доля выпала…

— Да, Петрович, выпала… — сказал Фомич, с любовью глядя на старого товарища.

— Понимаешь, нижнюю ремонтную машину конструируют сейчас на опытном заводе. Даже образец сделали. Но что-то не идет пока. Придется мастерить самим на скорую руку…

Булов вдруг взял стул и сел против Фомича.

— Нам с тобой, Ваня, друг от друга скрывать нечего. Кроме нас двоих да бывалых гвардейцев из твоего цеха, посылать на это дело никого не могу. Не имею морального права… Давай договоримся так: ты со своими орлами выдираешь центрального «козла», я руковожу ликвидацией остальных. Лады?

— Об чем речь, Петрович?.. — мягко сказал Фомич, ощущая плечом через лавсан тепло директорской руки. — Все сделаем в лучшем виде…

— Но учти… — Булов пытливо заглянул в глаза Пробкину. — Будет перебор дозы. И большой… А я имею право подписать только пять рентген. А?..

— Да я же все знаю, Петрович… Все знаю… — растроганно сказал Пробкин. — Наверх-то это не объяснишь…

— Да… — сказал Булов, пряча повлажневшие глаза. — Если не мы с тобой, тогда кто ж? Молодые?.. Жалко… Понимаешь, где тонко, там и рвется. Не успевают с ремонтной машиной. И дело не в том, что наверх не объяснишь. Там ведь тоже такие, как мы с тобой, есть. Но есть и порядок вещей, понимаешь… И не мы его с тобой придумали, и не они… История… Мы ведь не только энергию отпускаем… Вот какие дела… А у нас с тобой, Фомич, опыт громаднейший. Видишь?.. — Булов подмигнул Пробкину отекшим веком и повернул вверх ладони. В глубине обструпленных ран, под белесоватой пленкой, краснела живая плоть…

Фомич бережно тронул своей корявой рукой горячую руку директора.

— Спасибо, Ваня… Я знал… — растроганно сказал Булов. — Подписал тебе и твоим орлам аккордный наряд по полторы тыщи на брата. Это все, что я могу… Конечно, не в деньгах тут дело, но… Труд-то есть, и огромный… — Булов помолчал. — Спирт возьмите сколько нужно для дела, но не злоупотребляйте.

— Будь спокоен, Петрович, все будет путем.

— Спасибо, друг… А уж сколько получим рентген, это все будет наше. И с нами уйдет… Я уже чувствую ее… Скоро…

И вот теперь, принимая из рук Изюмова наряд-допуск и внутренне усмехаясь какой-то испуганной настороженности начальника смены, который уж очень нажимал на последнюю фразу: «Годовая доза… Но сам понимаешь…» — «Понимаю… Что уж там… — улыбнулся Фомич. — Тут уж, дай бог, двумястами обойтись».

— Ты прав… — сказал Изюмов, нахмурившись. — Но учти. Дозиметры возьмете оптические. Шкала на пять рентген… Это и будет официально зарегистрировано.

— Знаем… — сказал Фомич суше прежнего. Его вдруг несколько задело, что истинная доза, которую они получат, будет скрыта.

Ведь в этом же отчасти и состоял героизм его и его товарищей — гвардейцев ядерного ремонта. Они принимали удар на себя в конечном счете во имя будущего, во имя мира на земле. Хотелось, чтоб об этом знали. Это же в большей степени и вызывало в них тайную гордость, поднимало на воображаемый пьедестал, позволяло высоко держать голову.

Но… Зафиксировано не будет… Слух, конечно, пройдет, легенда останется… Однако винить некого. Некого… Ни он, Фомич, ни Булов перешагнуть сегодня через сложившийся порядок вещей не смогут. А раз так…

Лицо Фомича снова приняло озабоченное выражение. В душе закипало какое-то злое, упорное чувство. Выйдя в коридор и не глядя на ремонтников, приказал:

— Вася, быстро получи на всех оптические дозиметры. Вот, возьми допуск. — И, подумав, немного тише сказал: — Захвати и фотокассеты. Это для нас… Интересно все ж, сколь хватанем.

Вася Карасев с готовностью мотал головой:

— Ага, ага.

— Дуй, Карась.

Вася быстро потопал к дозиметристам.

— Дима и Федя… Вы тащите пожарный шланг от ближнего гидранта в двери центрального зала. Проверьте, чтоб была вода. Шланг поставьте под давление. Ну и… наши «манипуляторы».

Так Пробкин называл металлические клещи типа кузнечных, с удлиненными рукоятками и защитными козырьками из листового свинца, которые сработают в случае, если придется хватать и тащить в бассейн выдержки обломки урановой топливной кассеты.

В те давние времена, когда Фомич начинал свою ядерную одиссею, плутониевые блочки и их обломки при авариях, бывало, выхватывали голыми руками. Так делали Булов, он, Фомич, и многие другие. Поначалу просто не знали. А потом… Потом…

«Где-то вы, мальчики?! Э-хе-хе!..» — с горечью подумал Фомич, глядя на свою обструпленную ладонь.

«Тут тож недалече ушли… Обломок ТВЭЛа — что твоя нейтронная бомба. От нее пять-шесть тысяч рентген в час светит. Схватить такую клещами да пробежать до бассейна выдержки… Тоже наследственность испортишь… А то еще клещами не ухватишь, так уж…» — Фомич не стал думать дальше и прошел на лульт дистанционного управления разгрузочно-загрузочной машиной РЗМ.

Оператор РЗМ Ненастин нервничал. Зыркнув на Пробкина, он возбужденно вытаращил глаза:

— Кассету расклинило! Придется рвать, Фомич! Как?! Тебе ведь «подметать»… Все торчащее, лишнее, что не втянется в пенал скафандра, частью останется на полу центрального зала, частью осыплется в «гусак». Что будем делать?

Пробкин с улыбкой смотрел на взъерошенного Ненастина. Обожал Фомич всех людей, умеющих и любящих работать. А этот скуластенький, белобрысый парнишка, оператор РЗМ, с выражением всегдашней озабоченности на лице, особенно нравился Пробкину. И потому, что молод, и потому, что «рацух» подал и внедрил уже десятка полтора. Какое-то теплое внутреннее доверие ощущал Фомич к таким людям, а к молодым еще и отеческое чувство.

Пробкин погладил Ненастина по плечу.

— Тяни, Витек, тяни, не боись!

Ненастин щелкнул ключом управления и сказал:

— Видал, Фомич?! На динамометре уже тонна… В норме — при семистах килограммах топливная сборка уже шла.

— Тяни, Витек, тяни! Где наша не пропадала!.. Она ведь, заноза, растопырилась в канале. Чего ж ты ждешь? Тяни!

Ненастин добавил несколько щелчков ключом.

На экране телевизора контрастно виднелись части плитного настила атомного реактора, так называемого «пятачка», демонтированные с дефектных технологических каналов. Они были расставлены по бокам и напоминали со стороны детские кубики.

Видны были также верхушки технологических каналов с густо отходящими от них мелкими трубопроводами, которые Фомич обзывал попросту — «лапша». Эта-то «лапша» и составляла предмет его главного беспокойства. Ненастин накрошит сейчас туда ядерной трухи, провалится она сквозь решетку труб вниз на поверхность «Елены» (верхняя часть корпуса реактора) — и не достать ее. Нахватаешься тут…

— Пошла! — крикнул Ненастин. — Пошла! Пятьсот килограмм! Нагрузка меньше нормы!.. Часть кассеты наверняка оборвалась, осыпалась…

«Обрадовался…» — с горечью подумал Фомич.

Мощный черный цилиндр контейнера РЗМ, нависший над каналом, вздрагивал.

На панели пульта оператора РЗМ загорелся верхний конечник.

— Все! Втянул! — сказал Ненастин и тревожно глянул на Пробкина. — Ну что, Фомич?.. Двигаю мост РЗМ к бассейну выдержки? Или как?.. Сброшу кассету в воду и оставлю машину там… Сейчас в центральном зале ревуны взвоют. Только держись! Твой час теперь… Ни пуха ни пера!

— Тьфу-тьфу! — сказал Пробкин несколько тише обычного и медленно побрел к центральному залу, приказав Ненастину: — Трогай!

Дима, Федя и Вася Карасев сидели на пластикатовом полу, прижавшись к стене, недалеко от входа в центральный зал и курили. Переходы от стен к полу на атомных электростанциях закругленные, чтобы в углах не застаивалась радиоактивная грязь. Пластикат настилается и на закругления, заходит немного на стену и прижимается к ней нержавеющей полосой, пристреленной дюбелями по всей длине.

Рядом с сидевшими на полу ремонтниками нервно прохаживался дозиметрист с переносным малогабаритным радиометром на груди. Он то быстро подходил к двери центрального зала, щелкая переключателем диапазонов, всматривался в шкалу, то вновь возвращался к ремонтникам.

— Еще не фонит… Да и ревуны молчат… — докладывал он озабоченно. — Видать, РЗМ еще не съехала с канала.

К двери центрального зала был подтянут пожарный шланг с брандсбойтом, валялись мятые куски белесоватого листового свинца, несколько клещевых захватов с длинными рукоятками.

Пробкин потрогал ногой вздувшийся и уже намокший пожарный шланг. Он был твердый как бревно. В некоторых местах шланг имел мелкие неплотности, и тонкие веселые струйки воды устремлялись от ствола в разные стороны.

Подходя к ребятам, Иван Фомич с тревогой думал о том, кто первый пойдет с брандспойтом в гудящий ревунами и беснующийся нейтронами центральный зал.

Так и не решив, кто пойдет первым, Пробкин обратил вдруг внимание на бледное, какое-то суетливое лицо семенящего взад и вперед дозиметриста. Усмехнулся.

«Мандражирует…» — подумал он, одновременно отметив, что Дима, Вася и Федя сидят спокойно, расслабленно даже. Покуривают себе.

Эту странную, трудно объяснимую расслабленность настоящих работников и бойцов перед атакой, перед решительным броском он знал хорошо. Но и знал также, что в такие сжатые, очень сгущенные минуты перед страшной опасностью в мозгах у людей наступает также некое помутнение, сумеречность, когда движения и действия рук и ног как бы полуконтролируются людьми, и тут надо держать ухо востро.

Вовремя данная уверенная команда, приказ, а то и личный пример решают многое, если даже не весь успех операции.

Снова глянув, теперь уже зло, на бледного, словно ушедшего в себя дозиметриста, Пробкин как-то очень твердо, даже с некоторым злорадством подумал, что этот парень войдет в центральный зал первым. Он должен сделать замер, определить время работы и первым принять на себя нейтронный удар.

Подумав так, Фомич тут же смягчился в душе к бледному дозику, у которого, как он думал, очко от страха сокращалось быстрее, чем сердчишко.

«Но что медлит Ненастин?» — озабоченно подумал он, и в этот миг в центральном зале грохнуло оглушительным ревом, который не могли скрыть толстые железобетонные стены и защитная чугунная дверь. Все сразу будто бы вздрогнули, вспрянули. Сидевшие на полу ремонтники повскакали с мест. Бледный дозиметрист затоптался на месте, угодливо заглядывая в глаза ребятам.

Теперь не было никакого сомнения: Ненастин оставил после себя целую кучу ядерных обломков, отломившихся кусков урановой топливной сборки, которые испускали из себя высокоинтенсивное нейтронное, гамма и все другие виды излучений.

«Ух как надрываются ревуны! — подумал Пробкин. — Как стадо взбесившихся быков, которых гонят к бойне. Аж в ушах щекотно… Конечно… Гамма и нейтронные датчики обстреливаются сейчас напрямую. Небось тысяч пять рентген в час…»

Думая так, он одновременно каким-то вторым или третьим планом отмечал, ощущая саднение в груди, что быков-то тех живых, которые в стаде, не убивают до конца на бойне, пришибают только и обдирают шкуру с живых еще, чтоб кровь лучше сходила…

Он опять с раздражением подумал о дозиметристе, теперь уже попристальнее присмотревшись к нему. Красивый, стройный парень. Такие нравятся женщинам. Опять же — сам себе цену знает…

Фомич вспомнил его в обычной обстановке. Нагловат, плещет превосходством, не так чтобы напрямую, а как-то утонченно. И придраться трудно. А дураком все же ощущаешь себя рядом с ним. Но сейчас вот лоск сшибло. И даже волнистые каштановые волосы, которые в обычности тоже отдавали нахальством, сейчас выбивались из-под белого лавсанового чепца как-то жалко, и казалось, тоже бледнели и дергались.

Фомич с трудом вспомнил его фамилию: «Кажется, Цариков… Точно — Цариков…»

— Ну, Цариков, не тяни! — крикнул Фомич зычно. — Слышь, наяривает?.. Так и перепонки порвать можно.

4

Дозиметрист вздрогнул. Лицо его вдруг затряслось, завибрировало. Глаза бегали из стороны в сторону, но как-то не глядели на ремонтников. Он уже задвигал руками, делая ими вроде как бы отстраняющие движения. Чудилось, что он хочет что-то сказать, но голосовые связки у него, видать, слегка подзаклинило от волнения.

Он заговорил, сильно натужившись, покраснев и будто выталкивая из себя слова. Всем уже было ясно, что надо разойтись по сторонам от двери центрального зала, когда наконец Цариков сдавленно выкрикнул:

— В-в-в с-сторону! Н-ну!

Какой-то странной походкой, будто не он сам шагал, а ему переставляли ноги посторонние, Цариков подошел к двери центрального зала и потянул скобу. Дверь не поддавалась. Цариков недоуменно посмотрел на ремонтников, как бы говоря: «Вот видите, тяну… А она…»

«Ах, черт, скис… — мелькнуло у Пробкина. — Надо брать на буксир…»

Он подскочил к двери, тоже вцепился в скобу и с силой потянул на себя, поняв, что дозиметрист или сачковал, или действительно здорово ослаб от страха.

Чугунная трехтонная дверь подалась, пошла, и в этот миг, когда она открылась, в коридор шквалом ворвался басистый, оглушающий, какой-то канонадный гул ревунов. В ушах и ноздрях сильно защекотало от вибрирующего сотрясения воздуха. Казалось, и сам пол вибрировал, потому что слегка щекотало подошвы.

«Ему-то не положили на лапу…» — подумал Фомич и потянул руку к переключателю диапазонов, но Цариков оттолкнул его.

Быстро щелкая переключателем, он отпрянул от двери, будто получил удар, и, заскочив за стену, крикнул:

— Две тысячи рентген в час у двери! — И, стоя уже боком к стене, взволнованно спросил: — Как же вы будете, ребятки? Вплотную — все пять тысяч рентген будет…

— Ну ладно, ладно! — выкрикнул Пробкин, но голос его в гуле ревунов казался бесплотным, шелестящим. — Стоять будем — и десять тысяч набежит!..

Дима, Вася и Федя нетерпеливо перетаптывались. Лица озабоченные.

— Не крутись в проеме двери! — с силой дернул Цариков Фомича за рукав и втянул за срез бетонной стены так, что тот грудью наскочил на дозика. — Тридцать три рентгена в минуту накручивает!.. А нейтроны?..

Пробкин разгоряченно, даже зло как-то глянул на Царикова.

«Оклемался…» — подумал он о нем и зычно приказал:

— А ну-ка! Взяли шланг!.. Подтянули к двери!.. Р-раз!.. — и дозиметристу: — Отсчитывай время! Через минуту дай сигнал! И меряй! Измеряй, сукин сын! Высунь свой дозиметр в проем! — Фомич неожиданно выхватил у Царикова радиометр, который тот крепко держал в руках, и протянул его к проему двери. — Вот так!.. Следи, будет ли падать активность! Я пойду первый! Федя, готовься! Пойдешь за мной!

Федя молча кивнул побледневшим асимметричным лицом.

— Вот ярит, нейтрон его в корень! — крикнул Дима на ухо Васе Карасеву.

Вася был какой-то напружиненный и весь будто вслушивался в характер грома ревунов, который шел накатами, волнами. Установленные в разных по удаленности местах центрального зала, они, видимо, имели чем-то отличающийся друг от друга тембр звука.

Фомич с завидной прытью бросился к брандспойту, схватил ствол, подался в проем двери вместе со шлангом, который подталкивали ремонтники. Открыл кран. Мощный сноп воды шваркнул, врезался в общий гул, добавив свою составляющую, и устремился в сторону плитного настила реактора, туда, где валялись обломки расплавленной урановой сборки, оставшейся после манипуляций Ненастина с РЗМ.

— Врешь! Не уйдешь! — орал Фомич, накрывая снопом воды высокоактивную ядерную труху. — Следи время! — гаркнул он дозику.

Тот в ответ утвердительно и очень сильно закивал головой, не отрывая глаз от часов и радиометра.

— Измеряй! — орал Фомич, весь посиневший от натуги. — Измеряй! Что сопли жуешь?! Спадает активность?!

— Спадает: — крикнул дозиметрист. — Полторы тыщи бэр в час! Все! Все! Иван Фомич! Минута истекла! Тридцать три бэра! Бросайте шланг! В сторону! В сторону!

— Федя-а! — рявкнул Пробкин, весь налитый грузной кровью и затравленно тараща глаза.

Все тело старого мастера трясло реактивной силой струи, слегка водило из стороны в сторону. Он напряженно упирался ногами, топочась на месте.

Федя вмиг и очень легко подхватил ствол и дернул бревно намокшего и напрягшегося от давления шланга вперед.

Похожий со спины на большого белого медведя, вставшего на задние лапы, он продвинулся со стволом в глубину центрального зала, стараясь как можно ближе подтянуться к пятачку реактора, и уже не навесио, как Фомич, а в упор, кинжальной струей, бил по скоплению радиоактивных обломков, вгоняя их под решетку трубопроводной «лапши», а там, дальше, все уйдет в дренажи «Елены».

Конечно, изгваздает радиоактивной грязьювесьтракт спецканализации, но… это уже легче. Тракт скрыт в бетоне, и его можно будет мыть потом.

Фомич, заскочив за срез бетонной стены, отдувался. Раздраженно посмотрев на дозика, крикнул:

— Что стоишь?! Иди за ним! Измеряй!

Цариков беспомощно глянул на Пробкина, пулей влетел в центральный зал и через мгновение пулей же выскочил.

— Тысяча четыреста рентген! — выкрикнул он, тараща водянистые голубые глаза. И в следующее мгновение сделал отмашку рукой, — Все! Все! Пусть он возвращается! Скажите ему — тридцать пять бэр! — И вдруг, не выдержав, вбежал в центральный зал, схватил Федю за рукав, потянул к выходу.

— Пшел! — рявкнул Федя.

Дозик почувствовал, что все тело ремонтника напряжено, словно отлито из железобетона.

— Меряй! Меряй! Пес твою мать! — орал уже подскочивший Пробкин.

Дозиметрист таращил глаза, заполошно щелкал переключателем диапазонов.

— Тысяча двести рентген! Все! Больше не падает!

— Назад! — гаркнул Фомич, и все откатились в коридор, за прикрытие бетонной стены.

Ствол брандсбойта с закрытым краном Федя бросил на пол центрального зала.

Ревуны не унимались, яростно мурлыча, будто скопище гигантских кошек. Казалось, они ревели еще пуще прежнего. Так по крайней мере чудилось Фомичу и Феде, разгоряченным от работы и от солидной дозы, уже схваченной ими.

Воздух, словно бы уплотненный вибрирующим грохотом ревунов, ионизированный интенсивным гамма- и нейтронным излучениями, будто обрел, плоть.

Обычно незамечаемый, теперь ощущался материальной сущностью, пульсируя, щекоча и какой-то странной, непривычной едковатостью садня дыхание.

Дима прохаживался в возбуждении, размахивая мослами и отрывисто приговаривая:

— Черт Ваньку не обманет! Фомич! Дай я стебану!

Фомич зыркнул на Диму налитыми кровью, хмельными от схваченных рентгенов глазами.

— И твой черед подойдет! Погодь маленько, Дим Димыч! — хриплым голосом сказал Пробкин и возбужденно хохотнул. Тут же переключив внимание, крикнул дозику: — А ну-ка, Цариков, мигом неси нам подзорную трубу (таковая имелась у дозиметристов, чтобы можно было рассматривать высокорадиоактивные детали издалека).

Цариков побежал.

А Пробкин уже быстро и как-то нервно прохаживался взад-вперед вдоль бетонной стены. Нейтронное и рентгеновское похмелье начинало действовать. Словно уговаривая самого себя и товарищей, Фомич громко выкрикивал:

— Ясно! Японская богородица!.. Кусок кассеты, и большой! Застрял на трубопроводной решетке. Сейчас глянем!..

Огромный Федя, обычно медлительный, тоже весь как-то убыстрился, перетаптывался на месте.

Фомич вдруг вспомнил горячее золотое времечко своей ядерной молодости на бомбовых реакторах. Героическое время! Тогда дозики так вот не бегали и не бледнели, прячась за стеной. Да и ревунов таких бычачьих не было. Все делали тихо. И блочки плутониевые, распухшие в каналах, выдергивали краном. И голыми руками иной раз подправляли, оттого и струпья на руках незаживающие. И вон, все еще голое мясо видать. Без кожи… А откуда ей быть, коже-то, ежели ее нейтронами убило на всю глубину?

Фомич глянул на открытую рану на изгибе ладони правой руки. Удлиненной щелью так и поблескивает красное живое мясо, подернутое белесоватой пленкой.

«И мёрли, конечно… Мёрли… Схоронили скольких… Агромадные погосты… Ребятишки да бабы в слезах. Да-а…»

Он не стал вспоминать дальше. Усмехнулся вдруг, вспомнив спину убегающего по коридору дозика, который бежал смешно, необычно высоко вскидывая ноги и перпендикулярно ставя подошвы на пол, отчего пластикат шлепко и суховато постукивал по набетонке.

В спине убегающего дозика остро ощущалась какая-то сдерживаемая торопливость.

«Чегогэт я? — усмехнулся Пробкин, заметив частые перескоки в мыслях. — Ядерный кайф начался, что-ль?..»

Ложный тонус, вызванный облучением, все нарастал, и Фомич вдруг ощутил легкое удушье где-то прямо против сердца.

«Ага!» — подумал он и несколько раз стукнул себя кулаком в грудь против того места, где ощущал вновь странную и трудно объяснимую щемящую неудовлетворенность.

И вдруг с беспокойством вспомнил о Булове. Ох и нелегко же ему придется… Но ничего… Он, Пробкин, пока жив, не оставит в трудную минуту старого товарища.

. «Вместе, Петрович… Вместе до конца…» — с теплым чувством подумал он о директоре.

Неожиданно, как по мановению волшебной палочки, удушье отпустило.

Фомич заулыбался, но его распирало, и он без видимой причины захохотал. Ему стало весело до игривости. От смеха выступили слезы.

«Ядерный кайф, зараза…» — снова подумал Пробкин.

— Чего гыргочешь, Фомич? — в свою очередь заулыбался Вася Карасев, стоявший в стороне в ожидании своего часа.

— Загыргочешь и ты, погодь! — пообещал Фомич. И спохватился: — А ну-ка быстро вырезайте из листового свинца Диме плавки и бюстгальтер. На всякий пожарный… А вдруг на «лапше»-то кусок кассеты высокоактивной окажется… Струей не смоешь… Придется клещами тащить… — Фомич испытующе глянул на Диму.

Тот часто бил костлявым огромным кулаком правой руки по плоской левой ладони.

— Нейтрон его в хобот, Фомич! — крикнул Дима, перекрывая, казалось, уже притупившийся и даже охрипший гул ревунов.

«От такого рева мембраны не только в ушах — в самих ревунах полопаются», — усмехнулся Фомич.

— Я выдерну энту твою кассету, как гнилой зуб из пасти! не унимался Дима.

— Ну-ну!.. — сказал Фомич неопределенно. Мол, посмотрим.

А Федя и Вася Карасев уже вырезали из листового, двухмиллиметровой толщины свинца большой лоскут наподобие буквы «икс» с завязками на острых концах в виде удлинений.

Конечно, можно было подготовить выкройки заранее, но Фомич тогда еще точно не знал, кто пойдет «наперехват».

— Эт тебе, Дима, чтоб наследственный механизм не спалить и себя в сохранности до дому донести, — заботливо говорил Вася Карасев, старательно работая ножницами по металлу.

— Мне-т что! — огрызался Дима, продолжая долбать кулаком по ладони. — У меня наследственный механизм с гулькин нос, а вот те, Карась, свое сокровище поберечь бы… Ха-ха-ха! — нервно загырготал Дима.

— Ладно, ладно… — серьезно сказал Вася, вставая с свинцовой выкройкой в руках. — Давай на примерку, герой!

— Я истесняюсь! Го-го-го! Щекотно! — завизжал Дима.

Свинцовые плавки приложили, обжали податливый свинец по форме тела, которое обрело в свинце атлетическую внушительность.

— Илья Муромец! — вскрикнул Вася и с силой шлепнул Диму по свинцовому заду, оставив на свинце вмятину и взвыв. — Ну! Свинцовая твоя попа! Всю руку отбил!

— Прошу, Фомич, телесное повреждение зафиксировано! Полкуска сними с Карася! Го-го-го! — орал Дима.

— Ишо не все!.. Дай-ка я тебе пелеринку примерю! — Вася накинул Диме нагрудник, привстав на цыпочках. Обжал по форме груди. Подумав, просунул руку и обдавил свинец на кулаке сначала справа, потом слева. Получились выпуклости, похожие на женскую грудь, — Вот теперь будет самый раз! — вскрикнул Вася, и все четверо разом захохотали.

В мощный, басовитый гул ревунов и впрямь вкралась хрипотца. Мембраны не выдержали и кое-где, похоже, треснули. Бычий рев стал отдавать гнусавинкой.

Дима кокетливо прошелся перед друзьями, игриво вертя задом.

— Э-ге-ге! Осторожней! — рявкнул Фомич! — Порвешь спецовку! Чай, не на Бродвей собрался.

Вдали коридора показался смешно бегущий дозиметрист с подзорной трубой.

— А ну дай сюда! — выхватил трубу Пробкин и подошел к краю дверного проема. Настроив трубу на резкость, он высунулся за срез стены.

«Так и есть!.. — думал Фомич. — Три обломка ТВЭЛов в куске дистанционирующей решетки… Килограмма на четыре потянут…»

Оборванные куски ТВЭЛов и огрызок дистанционирующей решетки имели ржаво-коричневый цвет накипевших на них продуктов коррозии.

— Сколько от них светит вплотную? — спросил Пробкин дозиметриста.

— Восемь тысяч рентген в час… Не меньше… — ответил Цариков, многозначительно глядя на Ивана Фомича.

«Пугает… — зло подумал Фомич и тут же про себя огрызнулся: — Не испугаешь…»

Он прикинул, что Диме придется сделать при его длинных костылях три-четыре прыжка до «бонбы». Это три секунды… Столько же времени уйдет на то, чтобы зацепить клещами эту фиговину… Пять прыжков до бассейна выдержки… Итого… Самое большее, если не споткнется и не упадет… пятнадцать секунд… Те же тридцать пять — сорок рентген. Да еще свинцовый панцирь… В те далекие, бомбовые времена так не прикрывались.

Тягучая обида на какое-то мгновение охватила его, заволокла глаза мутной пеленою. Невосполнимость утраченного им в жизни вдруг ощутилась жгучей физической болью, но… Но это было только мгновение.

— А глаза?! Голова?! — вдруг спросил дозиметрист, будто читая мысли Пробкина.

Но Фомич уже не слушал его.

Много, много лет он, Пробкин, прикован к ядерному делу. Сросся с ним душой и телом. Его уж не оторвать, не испугать, не переубедить…

— Дима-а!.. Вперед! Быстро! — зычно приказал Фомич. — И чтоб не спотыкаться!.. Одна нога здесь, другая там!.. Зенки-то особенно не пяль!.. Обожгешь!

«Все слышит, старый…» — подумал дозик и в смущении отошел в сторону.

Дима наклонился, ощутив, как ребра свинцовых плавок больно надавили в паху, быстро схватил клещи, на рукояти которых были наткнуты щитки из листового свинца для защиты рук от радиационного ожога, сделал дикие глаза, рот его свело злобной судорогой.

— Ну, шкура барабанная! — исторг он из груди и ринулся вперед, длинноногий атомный рыцарь, в латах-плавках и нагруднике с рельефно выступающими бугорками свинцовых грудей, отчеканенных Васей Карасевым на собственном кулаке.

И без того короткие штанины белого лавсанового комбинезона, поджатые в паху свинцовыми плавками, натянулись еще сильнее и оголили мосластые щиколотки.

Длинные, циркулями, ноги его в черных растоптанных бутсах казались какими-то беспомощно добродушными, неуклюжими и как бы неспособными к решению той сложной и опасной задачи, которую предстояло выполнить.

Вытянутое лицо Димы, несколько посеревшее от волнения, несмотря на зловещую гримасу, казалось потерянным, теряющим целеустремленность. Но угрожающее «Нейтрон твою в корень!» то и дело слетало с искривленных и подсохших синеватых губ Димы, словно подхлестывающий удар хлыста.

Белый лавсановый чепец, очень новый по сравнению с комбинезоном и не потерявший еще своей угловатой формы, был велик ему и глубоко налез на уши, почти полностью прикрыв морщинистый, в коричневых пятнах лоб.

Черные, с сильной проседью пряди волос сильно выступали из-под чепца, особенно сзади, над воротником.

— В открытый космос идешь, Дима! — крикнул дозиметрист Цариков, и глаза его, какие-то странно открытые и налитые светлой кровью, удивленно и вместе с тем с уважением глядели на Диму, — Одумайся! Звезду ведь голыми руками хватать идешь!..

Но Дима уже не слышал его. Он шептал что-то, неслышное сквозь бычачий вой ревунов, словно прицеливался на кусок искореженного ржавого металла, нашпигованного высокорадиоактивным ядерным топливом, испускающим губительные нейтроны и столь же губительные жесткие гамма-лучи.

Цариков-то был прав. В центральном зале и впрямь в этот миг был открытый космос. Густо ионизированный излучениями и насыщенный аэрозолями воздух ощущался очень сухим, каким-то чересчур прозрачным и вместе с тем будто мерцающим и струящимся. Да и воздух ли был этот непривычный и губительный для человека ионизированный газ?

— Не сбивай с панталыку! — рявкнул Фомич, гневно сверкая на дозика налитыми кровью белками. — А то сам иди! Умник выискался!..

Цариков испуганно отпрянул, а Дима, словно ждавший окрика как приказа, нырнул в открытое космическое пространство центрального зала.

Неожиданно для Фомича Дима пошел не прыжками, не бегом, а быстрым деловым шагом, даже несколько небрежно, точно спешил куда-то далеко по срочному делу.

Свинцовой тяжести доспехов он не ощущал, весь казался себе настолько легким, словно легче воздуха. Будто и вправду обрел вдруг невесомость в открытом космосе.

Он шел, испытывая все нарастающее чувство непонятной веселости. Начиналось то самое «нейтронное похмелье», вызванное интенсивными излучениями, которое много позже вспоминалось с бравадною усмешкой и тайной гордостью, мол, «смертельно, а весело…».

Дима деловито и спокойно схватил клещами обломок топливной сборки, несколько раз изрядно дернув его, высвобождая от зацепа за тонкую нержавеющую трубку, поднял перед собой на вытянутые руки и, осторожно ступая, прошел к бассейну выдержки и вместе с клещами бросил кусок «звезды» в воду.

Все время, пока он делал это, ему казалось, что стояла страшная тишина. И только тогда, когда он увидел брызги воды и услышал чавкающий звук упавших в воду предметов, глухота как бы отошла, оглушительный гром ревунов с гнусавым потрескиванием навалился на него, он вздрогнул и побежал, в несколько прыжков достигнув двери.

— Сорок пять секунд! — сказал Фомич, смущенно поглядывая на Диму. Потом будто опомнился, быстро подошел, обнял товарища: — Ну, Димыч, спасибо! Удружил!

Дима виновато моргал глазами:

— Будет, Фомич! Это нам запросто! Как два пальца…

— Сто рентген! — выкрикнул Цариков, нервно прохаживаясь вдоль стены, — Вы с ума сошли! Неужели для вас деньги дороже жизни?! — Он в упор смотрел на Фомича, и во взгляде, и во всем облике его вновь засквозило то самое ненавистное Фомичу барское какое-то превосходство, может быть, даже в том, что вот они, ремонтники, своею охотою взявшие на себя грязное ядерное дело, на сто рентген ближе к смерти, чем он, Цариков.

Бульдожьи щеки Фомича отвисли еще больше, складки углубились, лицо посерело. Он смотрел на Царикова набычившись, кровяными глазами.

— Ты мне поговори! Трухлявая твоя душа! Ты мне поговори! Что нами движет — тебе не понять! Не дорос!

— Мое дело — не допускать переоблучения! — сказал Цариков с достоинством.

— Путаешь божий дар с яичницей! — сказал Фомич уже вяло и махнул рукой. Но вдруг взревел: — АЭС должна работать! Понял, дурила?!

Цариков снова скис и растерянно заморгал глазами.

— Димыч? Тама больше кусков топлива нема? — спросил Пробкин.

— Нема, Фомич!.. Труха на «Елену» просыпалась. От нее и гудить!

— Меряй! — крикнул Пробкин Царикову.

— Триста рентген! — доложил тот и отошел от проема.

Фомич снова растроганно обнял Диму:

— Друг ты мой! Сделал дело! — и прижался к его свинцовой груди. — Ну и буфера у тебя, как у паровоза!.. А ну, Карась, сними с Димыча свинчатку!

А Федя тем временем без какого-либо напоминания схватил вдруг брандсбойт и, поливая перед собою мощной струей воды, словно строча из автомата, ринулся вперед, в глубину центрального зала.

Вася Карасев стал подталкивать мокрый и твердый, как бревно, пожарный шланг, помогая товарищу. Подойдя почти вплотную к сгоревшему технологическому каналу, Федя завел струю сквозь решетку труб, стараясь смыть из-под нее ядерную труху в сторону трапа под плитным настилом реактора.

Гул ревунов неожиданно стих. Остался только шуршащий и хлещущий шум воды. Федя закрыл кран.

В центральном зале наступила глубокая тишина, и сквозь будто заложенные ватой уши услышал он вдруг какие-то странные, как бы по-новому звучащие, дорогие ему голоса товарищей. Хрипловатый, со стреляющим покашливанием смех Фомича, гудящий басок Димы, тонкий голосок Васи Карасева.

Все они гурьбой шли ему навстречу, а дозик за их спинами встал в проеме двери в какой-то неуверенной, смущенной позе.

Гвардейцы ядерного ремонта смеялись, похлопывали друг друга по плечу, выкрикивая:

— Ай да мы!

— Я всегда говорил, — мягко и как-то вкрадчиво начал Фомич, — наша работа — самая главная!.. А что, мальчики?.. Куда ни кинь — хирурги мы!.. Вырезали атомному реактору аппендикс, промыли кишки, а?.. Пусть себе живет!.. Пусть живет!.. Энергия еще никому лишней не была… — Фомич вдруг замолчал.

Они уже вышли из центрального зала, шли по длинному коридору, пол которого был облицован желтым, покрякивающим под ногами пластикатом. Эйфорическое состояние, казалось, беспричинной веселости, вызванное облучением, переполняло их.

Дозиметрист задумчиво брел сзади, несколько поотстав, неся в руке радиометр на длинном ремне и почти волоча прибор по полу. Странное, какое-то смешанное чувство негодования, удивления и еще чего-то необъяснимого испытывал он.

— Теперь, Карасик, твой черед… — нежно сказал Фомич. — Внизу, под реактором, тоже космос… Надо резануть сваркой «гусак»… — И, обернувшись, крикнул: — Эй, Цариков-императриков, не отставай! Тебе тоже дело есть!

Цариков ускорил шаг.

Ложность его положения заключалась в том, что он должен был обеспечивать обслуживание бригады ремонтников, фактически только регистрируя дозы и докладывая радиационную обстановку. Все остальное было за пределами его прав. Добровольцы сами решили свою участь, и ему было приказано не мешать.

— Так что… ты уж, Карась, не подведи… Постарайся… — наставлял Пробкин. — На этом и кончим сегодня.

А сам подумал: «Сегодня — да… А завтра еще Булову помочь надо… Надо…»

— Знаю, знаю, Фомич, — сказал Вася Карасев, тоже очень ласково, согласительно, — все будет путем… Будь спок…

Фомич не стал уточнять, что в «гусак» во время извлечения разрушенной урановой топливной сборки осыпались обломки ядерного горючего. Оттого и «космос» там… Карась и сам все это знает. Что говорить…

— Нейтрон ее в печень! — возбужденно крикнул Дима, находясь еще под впечатлением проделанной работы. — Она, курва, зацепилась за трубку КЦТК (контроля целостности технологических каналов), так я ее, гаду, выдрал, как гнилой зуб из пасти, и…

Федя шел рядом вразвалку, огромный, сильный, будто сопровождал товарищей, и все усмехался чему-то своему. А еще и от хорошего чувства к Фомичу, к его какой-то открытой беззаветности в деле, несмотря на все кажущиеся увертки и хитрости. Он-то уж точно знал, что, если б ремонтники не захотели, не пошли бы… Это уж точно… И Фомич это знал… И теперь видно было — благодарен он им… И любит их… Вон то и дело стреляет любящим взглядом то на одного, то на другого. Шебуршится.

Федя снова усмехнулся чему-то своему. Асимметричное лицо его было добрым и чуть усталым.

5

С отметки плюс двадцать четыре четверо ремонтников и дозиметрист Цариков спустились по лестничным маршам, облицованным грязноватым на вид пластикатом, на отметку ноль.

Пластикат покрякивал под каблуками, суховато пришлепывал по набетонке, испускал из себя тошнотный запах дезактивирующих растворов, которыми промывался ежедневно по нескольку раз на день.

Фомич все так же вкрадчиво и мягко, словами точно лаская товарищей, рассказывал, все больше теперь обращаясь к Васе Карасеву:

— Там уж, Васек, все припасено. «Штурмовая»

машина — что тебе средневековое орудие для взятия крепостных стен. Любо-дорого! Хе-хе!.. У меня, мальчики, все припасено. Счас побачите.

Ремонтники знали, что Фомич последние пару дней все что-то мастерил внизу втихаря с другими людьми. Таскали туда уголки, швеллера, приволокли откуда-то и стащили вниз компактную четырехколесную тележку, стальных труб да листового свинца черт-те сколько…

Догадывались, конечно, что именно Фомич там мастерит, но как все это будет выглядеть — не представляли.

А Фомич все ласкал Васю. Ох и хитер старик! Хитер же! Подумывали себе ремонтники, а самим было приятно. Ласка, она свое делала. А уж совещательность и вкрадчивость голоса Фомича и вовсе кстати ложилась в распаленные нейтронами и гамма-лучами души ребят. Слова Пробкина как дрова в топку попадали. В взвихренных душах и полуобезумевших головах его товарищей все круче и быстрее разгоралось удальство, бешеней взвивались безрассудная смелость и бесстрашие. Мышцы вздувались какой-то чрезмерной допинговой силой. Тела скручивало от желания действовать.

Фомич знал об этом, испытав за многие годы подобное состояние не единожды, и знал также, что «струна» вдруг может лопнуть, что надо не перебрать, что надо успеть в самый раз.

То и дело взгляд Фомича терял масло ласки, становился острым, прицельным, оценивающим.

Более всех дергался Дима. Он нервно перебирал угловатыми плечами, дико гримасничал, слишком быстро долбал правым кулаком по левой ладони, приговаривая себе под нос все убыстряющейся скороговоркой:

— Б-бляха муха! Где наша не пропадала! Где наша не пропадала! Ла-ла-ла! Зуб из пасти! — глаза его горели безумием. В них было предельное напряжение, которое странно было видеть у человека, в группе с товарищами, не торопясь, спускавшегося по лестничным маршам.

«Ох уж эти нейтроны!» — с беспокойством подумал Фомич.

Когда они достигли нулевой отметки и ступили на площадку, облицованную нержавеющей сталью, «струна» вдруг лопнула.

Раздался дикий выкрик, похожий на затяжной, с трубным, утробным звуком вдох воздуха, и Диму начало рвать.

Он уперся руками в металлическую облицовку стены и, то закидывая с подвывом, то опуская голову, плескал рвоту на стену. Рвотная масса уже обтекла бутсы, и он стоял будто в трясине, маслянисто блестевшей в лучах светильника…

Дозиметрист Цариков, сильно отставший, свалился вдруг на голову, коршуном закружился, затопотал ногами по железному полу.

По-женски красивое припухшее лицо его ярко раскраснелось на скулах. Он поначалу бубнил что-то, заикаясь, непонятное, но затем голос его обрел крепость, стал металлическим, басовитым, а там уж и вовсе раскатным:

— Да что ж вы делаете?! За что здоровье кладете?! Окаянные!.. Неужто жалкая тыща-другая дороже вам самой жизни человеческой, одной-единственной данной нам?! Да если б не ваша дурацкая воля добрая, так… я бы вас… да поганой шваброй, да по шеям, по шеям… — Он потрясал в воздухе радиометром, весь конвульсивно дергался в гневе, враз раскидав свои серые, захмелевшие в неподдельном негодовании глаза в разные стороны, то есть перед собой ничего из-за истерики своей не видел и мог ненароком долбануть кого-нибудь по черепу радиометром.

Ремонтники несколько поотступили, но в глазах и лицах их уже проявлялось что-то нехорошее.

Даже Диму перестало рвать, и он, пошатываясь и отирая лавсановым рукавом полуоткрытый синюшный, в липкой слюне рот, весь землисто-серый, с четко проступившими коричневыми пятнами на лице, прошел и, держась дрожащими руками за перила, сел на ступеньку.

— Это же есть не что иное, как сжигание жизней на ядерном костре!.. — все так же не глядя в лица людям, самозабвенно орал Цариков, но вдруг замолк, оборвав свою речь на полуслове.

Громадный Федя, Вася Карасев и Фомич медленно подступали к дозиметристу, и вид их не предвещал ничего хорошего.

— Вали отсюда! — хрипло и тихо, каким-то утробным голосом выдавил из себя Фомич. И Цариков попятился. — Вали, чтобы духу твоего тут… Чтоб не вонял, мать твою…

Цариков в сердцах повернулся и решительно стал подниматься по лестнице, вроде торопясь, но и как бы нехотя, потому что казалось, будто ноги его кто-то с трудом отрывает от пола и, преодолевая сопротивление, переставляет на новое место.

«Вот марионетка!» — удивленно подумал Фомич, и злоба его стала утихать.

— Эй ты, дурила! Постой! — крикнул Пробкин вдогонку.

Цариков с готовностью обернулся.

— Сделай доброе дело, — голос Фомича был мягкий, но официальный, — принеси-ка швабру, сгоним Димову «работу» в трап…

Цариков заалел еще пуще прежнего, начал поикивать, что обычно всегда предваряло возмущение, розовая кожа под подбородком вздувалась и опадала, как у лягушки-квакши, но, споткнувшись взглядом о землисто-серое лицо Димы, о его скрюченную слабостью жалкую фигуру, прислонившуюся к перилам, он вдруг внутренне согласился, весь как-то сник и пошел выполнять поручение старого мастера.

Фомич с озабоченным видом подошел к Диме и, наклонившись к нему и нежно теребя рукой плечо, сказал:

— Ничего, Димыч, ничего… У меня сколь раз рентгенами нутро выворачивало, ан видишь — живой, не дурной… Счас «гусаку» шею своротим, тяпнем по маленькой, и все будет путем.

Дима в ответ вяло улыбался, лаская Фомича большими, чуть притухшими от нахлынувшей слабости, виноватыми черными глазами. Хотел что-то сказать, но вышло только:

— А-а!.. — и он досадливо махнул рукой.

Фомич торопливо отошел от него и повел Васю и Федю к входу в помещение нижних водяных коммуникаций реактора, по которым теплоноситель (вода) подавался снизу в активную зону атомного реактора.

В помещении был довольно яркий свет. Нержавеющий пол был чист. Сверху, на трехметровой высоте от пола, были видны крашенные зеленой теплостойкой краской водяные коммуникации — множество тонких труб, плотными рядами подходящих от раздаточных коллекторов к нижним частям технологических каналов, с которыми они соединялись через изогнутые наподобие гусиной шеи трубки.

Прямо по носу видны были сходящиеся под прямым углом металлические стены опорной крестовины атомного реактора. На вид получался довольно уютный закуток, и ничто внешне не говорило о том, что вот в этом самом закутке сейчас и есть бушующее излучениями космическое пространство.

Рядом с дверным проемом, через который был вход в помещение подреакторного пространства, на металлическом нержавеющем полу стояло странное устройство, внешне напоминающее уродливую свинцовую пирамиду.

Все трое заглянули в проем облицовки устройства и увидели там металлическую ажурную конструкцию с лестницей, предназначенной для подъема на верхнюю рабочую площадку.

Сама конструкция была установлена на легкую четырехколесную тележку и снаружи облицована свинцовым листом с вмятинами на поверхности.

Изнутри было видно, что в крыше свинцовой будки есть амбразура, через которую работнику предстояло высунуть руку с электрострогачом и при большом сварочном токе отхватить «гусак» одним махом.

— Хороша халабуда! — с гордостью сказал Фомич, похлопывая рукой по свинцовой облицовке штурмового устройства. Звук от удара был шлепкий, глухой. — Закатим эту игрушку под реактор, подтащим на вытянутую руку от «гусака»… Во-о-он на нем красная тряпочка, — сказал он, умолчав, что повесил ее сам, первый испытав «крепостную машину». — Далее ты, Васятка, лезешь наверхи с электрострогачом наготове, а мы с Федюлей будем двигателями прогресса, то бишь будем возить тебя как дитё на коляске… Только под себя не ходи… Ха-ха-ха!.. — утробно, с кашлевым прострелом захохотал Фомич, но во всем его облике была видна спешка, даже в том, как он быстро, пулеметной очередью, прохохотал и резко оборвал смех. — Ну с богом, работнички! Или как там еще говорят? Теперь за работу, товарищи!

Вася Карасев действовал споро и быстро. Подтащил с запасом сварочный кабель. Держа электрострогач, полез по лестнице наверх халабуды, чиркнул неосторожно электродом о трубу лестницы, осыпав товарищей голубыми искрами.

Свинцовая будка покачивалась и поскрипывала. Наконец устроившись наверху, Вася Карасев весело крикнул:

— Включай двигатель прогресса! Три, два, один! Старт! Въезжаем в космическое пространство!

Фомич и Федя, смеясь, ухватились за поперечину, и «космический корабль», под названием «свинцовая курва», поскрипывая, шатко-валко въехал в подреакторное пространство, то есть, по выражению дозиметриста Царикова, в открытый космос.

В отличие от центрального зала ревунов здесь не было, ибо помещение было необслуживаемое и быть в нем не полагалось, потому восемь тысяч рентген в час никак о себе не заявляли, и в помещении действительно стояла космическая уютненькая тишина.

Фомич вдруг вспомнил, что впопыхах забыли натянуть пластикатовые полукомбинезоны, хотя в подобном случае стоило бы закрыться пластикатом полностью. Сейчас Васятка как резанет, как ливанет из «гусака» и технологического канала ядерная труха — век не отмыться.

Но уж больно не любил Фомич эту спецодежду, в которой работать было не очень-то удобно, и пользовался ею в самых крайних случаях.

Теперь же главное — побыстрее вкатить Васю. Пусть настраивается.

Фомич торопился, боясь, как бы примеру Димыча не последовали Федя и Карась, а за ними и он сам, Иван Пробкин, окаянная душа, запроданная атомному дьяволу.

И все же Иван Фомич решил, что ему и Феде следует натянуть пластикатовые полукомбинезоны, дернул Федю за рукав и с силой потянул к выходу.

Напялив на себя пахнущую химией неестественность и уширившись, окосолапев задами и спинами, они быстро вернулись к свинцовой будке и поднялись вверх до середины лестницы.

— Карась, давай! Чё блох ловишь?!

— Сей миг! — прозвучал вверху альтовый голос Васи Карасева.

Он дернул еще несколько раз сварочным кабелем, процарапав по щекам Федю и Фомича его шершавой, пахнущей битумом изоляцией, просунул руку со строгачом в амбразуру, прицелился, наведя толстый электрод на вертикальный прямой участок «гусака», и… раздался шваркающий треск разрядов, нудный гул провода, вставшего под напряжение.

Трах! Трах! Тр-р-рах! — снопы осыпающихся искр, расплавленного металла и… вода… Полилась вода с паром, с осколками деления разрушенного топлива, сначала струей вбок, потом веером.

Трах! Трах! Трах! — шум воды, падающей вниз. Трах! Трах! Трах! — и гул удара «гусака» о стальной нержавеющий пол подаппаратного помещения.

— Все! — крикнул Вася. — Отход!

А сам вдруг почувствовал, как струя теплой высокоактивной воды, несущей в себе частицы разрушенного ядерного топлива, полилась через какую-то щель сбоку, видать, с горизонтального участка, ударив струей в пах.

— Скоре-ей! — завопил Вася Карасев. — Промеж ноги шибануло, мать ее!

Свинцовая халабуда заколыхалась и, мерно пошатываясь, покатила к выходу.

Фомич и Федя лихо сбросили с себя пластикатовые полукомбинезоны. Вася прогромыхал по лестнице, бросив строгач, который чваркнул по железу и ахнул голубыми брызгами расплавленного металла.

Фомич взял и аккуратно повесил строгач на перекладину.

«Рентген по сто схватили еще…» — подумал он мимоходом, отдавая команду:

— Быстренько! Быстренько! Мальчики, мальча-тушки мои!

Голос его был деловитый, слова сыпались скороговоркой, во всем теле Ивана Фомича необычайная легкость.

— Слава те господи! Японская мать-богородица, за усопшего «гусака» свечку зажигай да нам не мешай!.. В душ! В душ! Быстрехонько, мальчишечки вы мои дорогие!

«Ага! — отметил про себя Фомич. — Дозик рвотину убрал. Швабра прислонена к стене у трапа…»

И невдомек было Фомичу, что сделал это Цариков не из страха перед ним, а из удивления перед их непостижимым геройством и от жалости к ним, добровольно сжигающим себя на ядерном костре:

У Димы слегка отлегло. Он даже помеднел лицом и хотя вяло, но постукивал все же правым костистым кулаком по левой ладони.

Впопыхах Фомич не замечал, как судорожная одышка то и дело прихватывала ему дыхание. Он даже забывал, как обычно, постукивать себя кулаком в грудь, словно бы отгоняя незваную. Не до того, мол, пшла вон! Некогда!

— В душ! — снова выкрикнул он, а сам обеспокоенно подумал: «Скорей бы надо воду подать в подаппаратное помещение. Смыть ядерное хлебово в трапы… Эх! И достанется вахтам! Пусть… С нас на сегодня хватит… Они все это дистанционно закрутят…»

И вдруг вспомнил о Булове. А что, если еще в каком-нибудь канале разрогатится ядерная кассета и придется все повторить? И, сам себя успокаивая, подумал: «Ничего, Петрович… Пока жив, тебя одного не оставлю… Не оставим мы тебя…»

6

Мылись долго и молча. На дозиметрическую арку «Краб» измеряться пока не ходили. Каждый таил в себе какое-то суеверное чувство, что вот-де вымоюсь, встану на арку, и на всех табло — «голова», «правая рука», «грудь», «левая рука», «живот», «пах», «спина», «ноги» — будут невинно и втихомолку темнеть платики, и никаких тебе миганий и тревожных зуммеров, означающих грозное — «Радиоактивная грязь!».

Мылись очень горячей водой. В душевой стоял густой паровой туман. Гвардейцы ядерного ремонта старательно отмывались.

Длинный и мосластый Дима вялой сомнамбулой прохаживался между кабинами, поглаживая довольно широкую поперечную красную полосу на животе.

Вдруг из кабины выскочил голый жирный пузатый мужичишка. Это был Иван Фомич Пробкин. Жир на спине и груди у него висел дряблыми складками. Грудь выше сосков была синюшно-бордовой, а все остальное тело имело грязноватый розовый оттенок, словно бы слегка припудренное темно-серым пеплом, который Фомич называл «мой вечный ядерный загар». Лицо у него было свекольного цвета, особенно яркое на гребнях складок.

— Да ты, я вижу, Димыч, подиалился маленько… — озабоченно сказал Фомич и потрогал рукой Димин ядерный загар. — Гамма Петровна, сучья рожа, да Нейтрон Иваныч, а? — И успокоил: — Ничё, облезешь… Я уже раз двадцать шкуру менял. Не… Кроме шуток!.. Эт неглубокий ожог. Когда глубоко — вся кожа слезает, одно незаживающее мясо остается. Во!.. — И он показал Диме свою острупленную ладонь, где в щели старого ожога на голом красноватом мясе блестела белесоватая пленка. — Удивляюсь я только, Димыч, — вскрикнул вдруг Фомич, стараясь отвлечь товарища от грустных раздумий, — агромадной ты кости мужик, мослы вон какие, а… «это самое» куда заховал?

— Го-го-го! — зарокотал Дима. — Оно у меня, Фомич, потайное!

— Вася-а! — гаркнул Фомич и закашлялся. — А ну иди похвались!

Вася Карасев вышел из кабины унылый, весь как-то ушедший в свое беспокойство.

— Во! Видал? Мужичишка с клопа ростом, слепенький, плешивенький, грудишка плоскенькая, задочек низкой посадки и оттопыренный, как у базарной торговки, пузцо… И пузца-то не нажил, ножоночки игрушечные, но зато… Нутро не оттягивает? — вдруг спросил Фомич Васю, но тот махнул рукой, беспомощно моргая воспаленными веками.

— Подпалил я, Фомич… — сказал Вася жалобно. — Пекёт тута, — он показал на низ живота.

— Мой! Мой иди! — приказал Фомич, с беспокойством глядя на Карасева.

В это время из кабины вышел голый, весь в мыле, Федя, ростом чуть не в два раза выше Фомича. Могучее его, с легким слоем жира тело внушало уважение.

— Во, громила! — удивленно воскликнул Фомич. — Никакой нейтрон его, чертяку, не берет! И вон, глядь, пеной как фиговым листком прикрылся… Афродита морская…

Федя добродушно улыбнулся асимметричным лицом и, стыдливо прикрыв граблями рук буклистую пену, показав товарищам круглую, с укосами плеч медвежью спину, зашел под душевой рожок.

Фомич вдруг впервые с того времени, как они выпили вместе перед началом работы, явственно ощутил нехватку дыхания. Он машинально постукал себя кулаком по груди, будто для вида. Снова погнал Васю отмываться и сам нырнул в кабину. Несколько раз с силой ударил себя в грудь, но удушье, не отпускало. Пару раз очень глубоко вдохнул. Без удовлетворения. Задыхаясь, засуетился, выскочил из кабины, гаркнул:

— Пошли измеряться!.. Все на «Краб»! — и вроде как в суматохе снова задышал, отогнал косматую.

«У, как придушила!» — удивился он, но тут же забыл про удушье.

— Та-а-а-к! — регистрировал Фомич. — Димыч чистый! Девственник, ты, Димыч! Ступай одеваться… Сбор у меня в каморке… Отоваримся — и «на посошок»… Федя!.. У, медведюга! Как только тебя мать родила?!

— А я был от такусенький… — показал Федя руками, как рыбаки рыбу.

— Чистый ты, Федюля, истинный бог! Иди, не греши! Облачайся — и в каморку… Та-а-к! Теперя ты, Карась!

Вася Карасев вступил на арку и будто нажал на электрический ревун.

— Ах, чтоб тебя! — выругался Фомич.

Табло с надписью «пах» истерично мигало, и эти нервные подмигивания сопровождал мощный, раздражающий гул ревуна.

— Чтоб тебя в пах! — снова выругался Фомич.

Димыч и Федя не уходили.

— Ну что будем с ним робить, хлопцы? А? — спросил Фомич обеспокоенно. — Подцепил долгоживущие на свой безмен. И не потрешь ведь, не подсобишь. Вещь деликатная. Хотя… Стой! А ну-ка, Федюля, дай вон ту шайку. Плесни туда из бака щавелевой кислоты да подразведи горячей водой… Есть такое дело!.. А ну-ка, Васютка, подь сюды… — Фомич держал тазик с раствором щавелевой кислоты на уровне Васиного паха, — Запускай-ка свово карася в таз, да поживее, некогда тут с тобой…

Вася запустил «карася» в таз.

— Вот это рыба! — грохнули все со) смеху.

— Вам хорошо смеяться… — пропищал обиженно Вася. — А мне-то каково?

— Дезактивируй, отмачивай своего карася, не трясись над ним… Хотя, конечно, добро, оно есть добро…

— Го-го-го! — гырчал Дима. — Придешь, Васек, домой, повесь вялиться…

— А ты помалкивай! — прикрикнул на него Фомич. — Знай место и время!.. Дело тут нешуточное… К жене радиоактивным идти нельзя… Та-а-к!.. Теперь, Васятка, иди отмывай, да три покрепче!..

— Натрешь тут…

— Ха-ха-ха-ха!

Через пятнадцать минут Вася снова влез на «Краб». Табло «пах» загорелось, но на этот раз без ревуна.

— Ну, это уже дело! — сказал Фомич. — Ладноть, ты домывай — и в каморку. Мы будем ждать…

Трое удалились в раздевалку.

Вася Карасев черпнул из ящика горсть порошка «Новость» и пошел дезактивироваться дальше…

7

Через тридцать минут все наконец собрались в каморке старого мастера. Сели, помолчали. Фомич доложил на блочный щит управления АЭС, что «гусак» издох и что можно включать дренчеры (душирующее устройство).

— Вот и все… — тихо, хриплым голосом сказал он, положив трубку телефона на аппарат. — Пять минут, и вся работа! А вы боялись!.. Нетути «козла», нетути… А остальные двадцать четыре Ненастин машиной выдернет… Не дай, конечно, бог, чтобы еще какая-нибудь разрогатилась, тогда… Но… Будем надеяться, что они только разгерметизировались, не расплавились… — Он вдруг замолчал и вроде как бы задумался. На самом же деле в голове у него какой-то внезапный провал образовался, или, как он сам о себе говорил в подобных случаях, в «йодную яму» попал.

Фомич молчал долго, пока голова наконец вновь не обрела свою привычную наполненность думами и заботами.

— Йодная яма… — сказал он задумчиво. — Так-то, мальчики… Все имеет свой подлый конец… А?.. Нет?.. Имеет, имеет!.. Ну что я тут раскудахтался… На, Карась, ключи. Доставай из сейфа пакет, канистру и посуду.

В один миг названные предметы из сейфа перекочевали на стол.

Фомич развернул газету. На стол легли четыре тугие пачки банкнот.

— Вот вам и натёрморд! — сказал Фомич. Потом, не торопясь, собрал пачки, небрежно покувыркал в руках, сложил наподобие колоды карт и перетасовал. Делал все это молча, даже, казалось, с неохотой и пренебрежением. — И стоит ли за-ради этих бумажек жизни свои класть? — задумчиво, будто сам себе, сказал он. И, помолчав, добавил: — Вот сробили мы свою работу, и деньги эти вроде и лишними стали.

Хотел еще сказать Иван Фомич, вспомнив слова Булова, что в историческом процессе как бы брешь образовалась и что он, Пробкин, и его товарищи своим трудом как бы пробоину эту заткнули… И еще хотел он сказать, что очень высокое, парящее чувство гордости в душе испытывает от мысли, что все в этой нелегкой жизни, даже ядерная смерть, чтоб ей ни дна ни покрышки, не страшна ему и его гвардейцам. Но не мог он выразить это чувство словами.

Однако от чувства этого на душе у него стало как-то лучше, он хитро зыркнул на друзей, с удовлетворением отметив про себя их какие-то по-детски растерянные лица, не стал больше медлить и «роздал колоду по игрокам».

Пачки гулко шмякались о столешницу. На оберточных бумажках наискосок на каждой стояло — «1500».

— По полтора куска… — сказал Фомич с напускным безразличием, но, не выдержав, растянул рот в доброй улыбке и вдруг долбанул ладонью о стол. — Все справедливо!.. Или, как сказал Иван Петрович Булов, работа ведь была, и агромадная!.. Наливай, Карась, по половинке да разбавь водой, а то не дойдем до дому… Закусывать нечем… — И вздохнул: — Эх, брательники вы мои! Кабы моя воля — каждому из вас по ордену Трудового Красного Знамени выдал бы… Но нетути… — он развел руками. — Но вот что я вам скажу, ребятушки… Сейчас только, кажется, и понял это… Не черная кость мы, нет! Мы что ни на есть белая, стержневая кость державы!.. Хотя, грешен, раньше все думал — подснежники мы, не на виду, вроде бы в подземелье… Это так пусть думают те, для кого шкура своя дороже всего на свете… А нам нечего стыдиться… — он хотел еще что-то сказать, но вдруг притих, опустив глаза и посинев, лицом.

Остро запахло спиртом-ректификатом. Шибануло слюну. Звонкое бульканье из канистры, шум воды из крапа…

— Мутная какая… — сказал Вася Карасев, раздавая чарки. — И греется… Химическая реакция… Видал — струйки, как червяки, извиваются?..

Посопели носами, подули на чарки, чокнулись, но не пили. Все ждали слова старого мастера.

— Ну, молодцы… — сказал Фомич. — Хотя… на десять лет я старше каждого из вас… А кажется — на век… Чтобы не просыхало…

Они выпили.

— Нейтрон его… — начал было Дима.

— Одеваться! Быстро! — зычно приказал Пробкин.

Они оделись и вышли в коридор. По краям могучий Федя и длинный, мосластый Дима, а посередке Вася Карасев и Иван Фомич Пробкин. Они обняли друг друга за плечи и шли пошатываясь. Спирт быстро разморил утомленные тела.

— Вот за что я тебя люблю, Фомич, а? — не унимался Дима. — Люблю я тебя, Фомич, во как! Нейтрон твою в корень! Жисть за тебя… В-в-во!..

— И я… — сказал Вася Карасев и заплакал. — И я… — он потянулся и чмокнул Фомича в дряблую щеку.

— Эх, мальцы вы мои, мальцы… — растроганно бормотал Фомич, отирая скупую слезу.

Они покинули энергоблок. Была уже ночь. Занялась метель. Расчищенную с утра дорожку перемело сугробами. Лучи прожекторов и фонарей разматывало по ветру лохматыми крыльями снежной круговерти.

Четверо шли, все так же обнявшись, но шатало их все сильнее и сильнее. Горстка ядерных гвардейцев распадалась, барахталась в сугробе, потом люди поднимались, вновь бросались друг к другу, обнимались, целовались, признавались друг другу в любви. Затем снова попадали в снег. Встали трое. Федя, Вася Карасев и Дима. Фомич же все барахтался в снегу. Не мог встать.

— Развезло, развезло тебя, Фомич… — промямлил Федя, подошел к нему, заграбастал старого мастера и, крепко удерживая, поставил на ноги.

А Фомич все не держался на ногах. Во хмелю он и не заметил, как вдруг подступило удушье и остановилось его старое, много потрудившееся, отравленное тяжкой работой и ядерным хлебовом сердце.

— Не стоишь, да?.. Ну счас, счас я тебя, дорогого, определю… — Федя вскинул тело старого мастера на спину. Полуторатысячная пачка банкнот выскользнула из кармана покойного и нырнула в сугроб.

Трое двинулись дальше.

Они цеплялись друг за друга. Вася и Дима падали и поднимались. Но Федя, весь извалянный в снегу и со спины похожий на огромного белого медведя, шел, твердо ступая, и осторожно нес на сильной спине своей коченеющее тело Ивана Фомича, приборматывая:

— Ничё, Фомич, ничё! Приволоку тебя на хауз. Баба щи на стол кинет, обогреет, обголубит… Ничё, Фомич, ничё…

Три фигуры все удалялись, удалялись. И, наконец, истаяли в толще метели…

Notes

1

Каплей — сокращенное «капитан-лейтенант».

Content

Медведев Григорий Устинович Миг жизни

ОПЕРАТОРЫ

ВСУХУЮ

ВАЖНОЕ ДЕЛО

СВАРЩИК РЫЖОВ

ИМПУЛЬСЫ

ПЕРВЫЕ ОШИБКИ

ПОСЛЕДНИЙ РЕМОНТ

НЕ ПОВЕЗЛО

ПРЫЖОК

БЕСПАЛОВ И ЛЕВ ТОЛСТОЙ

ЭКСПЕРТИЗА

ПРИТИРКА

МИГ ЖИЗНИ

ЖИВАЯ ДУША

АКТИВНАЯ ЗОНА

НАДО ЖИТЬ

ЯДЕРНЫЙ ЗАГАР

Notes