Альбина Нури

Малыш для Томы

Часть 1

«Замечательный день сегодня.

То ли чай пойти выпить, то ли повеситься»

(из А. П. Чехова).

Мымра

Топлёное молоко в бутылке, половинка ржаного хлеба, овсяное печение с изюмом, пакет сметаны… «И зачем столько набрала? Всё равно не съем», – запоздало думала Маргарита, стоя возле кассы и складывая продукты в пакет.

На вечер была запланирована куча дел: пересадить цветы, прибраться в квартире, погладить бельё, вымыть полы и покончить с собой. Для осуществления последнего пункта она купила сильнодействующий успокаивающий препарат, который должен легко, быстро и безболезненно переправить её на другой берег.

Как-то раз Маргарита услышала одну историю – может, даже правдивую. У некоего мужчины с самого утра не задался день: он разбил машину, узнал, что ему изменяет жена, потерял работу. Но держался. А потом пришёл домой, стал снимать рубашку и увидел, что пуговица на рукаве оторвалась. Увидел – и повесился. Злополучная пуговица стала последней каплей.

У Маргариты тоже была своя «пуговица». Вчера ей исполнилось двадцать семь, но ни одна живая душа не помнила об этом. Она не получила ни одного поздравления. Ни единого! А ведь те, кому ты важен и дорог, ни за что не забудут тебя поздравить. На худой конец, отыщутся желающие поесть и выпить по такому поводу. Однако в её случае не нашлось и таких.

Само появление Маргариты на свет было досадным и нелепым фактом. К моменту её рождения у родителей имелись четырёхлетний сын и двухлетняя дочь. Как говорится, полный комплект. Сильно выпивший на праздник и утративший контроль отец, бесшабашно выполненный в «опасный» день супружеский долг плюс нежелание матери брать грех на душу и делать аборт – вот три кита, на которых покоилось Маргаритино рождение. Оно было настолько неожиданным, что в маминых взглядах, брошенных на младшую дочь, нет-нет да проскальзывало лёгкое недоумение: что здесь делает эта девочка?!

Будь она способным, красивым, умным и жизнерадостным ребёнком, ей бы, разумеется, простили такое беспардонное вторжение в полностью укомплектованную семью. Но некстати появившаяся Маргарита была тем самым «уродом», без которого вполне можно обойтись. Даже имя – прекрасное, звучное, гордое – применительно к ней превращалось в набор мыркающих и гыркающих слогов. Для дворовых ребятишек и одноклассников оно быстро выродилось в Мымру.

В кого она такая? Непонятно. Родители – люди выдающиеся. Отец – высоченный красавец-мужчина, брюнет и атлет, наделённый кипучей энергией и жизненной силой. В их небольшом городке он без особых усилий мог любого перепить, переесть, переорать, перебить, переплюнуть. Однажды в январе, будучи сильно «в изумлении», папа выпал с балкона пятого этажа, куда вышел покурить. Свалился в глубокий сугроб под окнами, пришёл в себя, отряхнулся и поднялся обратно в квартиру. Когда мать увидела его на пороге, в одних трусах, босого, мокрого и злого, то едва не упала в обморок. Но валяться без сознания было некогда, потому что глава семьи грозно потребовал стакан водки и закусить. Всё же не каждый день с балкона летаешь – нервы тоже не железные. Получив требуемое, папа отправился спать. А утром был как огурчик.

Мама Маргариты отличалась умом и разнообразными талантами. Вся квартира была увешена её вышивками, на которых она, с каждым разом совершенствуясь, изображала игривых котяток и сельские пейзажи. Помимо этого, мама пела, умела переводить через кальку и разукрашивать картины (многие считали, что получается лучше, чем в оригинале) и рассказывала детям на ночь сказки собственного сочинения. Главной героиней выступала послушная и скромная девочка Леся, которая попеременно повторяла нелёгкую судьбу то Красной Шапочки, то Золушки, то Белоснежки. Как и в случае с калькой, зачастую первоисточник проигрывал маминому изложению.

К тому же мама занималась растениеводством: выращивала на подоконнике фиалки, герани и аспарагусы. Как-то в руки ей попала книга «Цитрусовый сад в квартире», и она загорелась идеей лимонной плантации. Но, как ни билась, ничего не выходило: вместо южного красавца из земли торчало нечто болезненное, чахлое, хилое.

– Идиотская книжонка! – вынесла вердикт мама, зашвырнула трактат на полку, а горшок с полумёртвым отростком – на балкон.

Маргарите стало жалко недорощенного лимона. Она потихоньку от мамы проштудировала брошюру и принялась выхаживать убогое растение. Приблизительно через полгода на её подоконнике зацвело раскидистое деревце. А ещё через некоторое время на ветках появились три крупных плода.

Мама немедленно перетащила лимон в гостиную, и на дне её рождения гости дружно восхищались удивительным достижением, приговаривая, что талантливый человек талантлив во всём.

Старшие дети удались под стать родителям. Миша – сильный и спортивный, Марина – красивая и одарённая. И только Маргарита… Взять хотя бы внешность. Это же одно сплошное «но»! Рост высокий, но долговязая, сутулая и неуклюжая. Ноги длинные, но Х-образные, с толстыми лодыжками. Фигура вроде бы ничего, талия какая-никакая имеется, живот не торчит, но ни груди, ни попы – унылое плоское пространство.

А уж лицо просто некрасивое, безо всяких «но». Круглый лоб и круглые глаза почти без ресниц и бровей. Рот – не губы, а именно рот, функциональное приспособление для поглощения еды, пищеприёмник – узкий, щелеобразный, неприметный. И над всем этим великолепием нависает нос. Огромный, как у птицы-тукана. Но у той хоть оперение яркое…

Тихая, замкнутая, необщительная Маргарита не умела обзаводиться друзьями. К тому же была на редкость молчалива: в детстве сильно заикалась, а потом, видимо, просто отвыкла разговаривать. Поэтому в школе все устные предметы давались ей из рук вон плохо. В голове мысли были чёткими и стройными, а при попытке высказать их получалась полная каша. Но известно же, кто ясно мыслит, тот ясно излагает! Маргарита не могла ничего изложить, а разбираться, почему так происходит, учителям было недосуг. Что касается точных наук, то тут девочка делала определённые успехи, но они почему-то оставались незамеченными.

Втайне ото всех Маргарита сочиняла стихи и записывала их в толстую коричневую тетрадку. Когда тетрадка почти заполнилась, сестра Марина нашла стихи, перепечатала самые лучшие, на её взгляд, и послала в местную молодёжную газету, поставив свою подпись.

Стихи приняли и напечатали. «Маринино» дарование стало достоянием общественности. Учительница по литературе сразу поставила ей пятерку за год. Директор школы вручила родителям грамоту за успехи в воспитании. Мама прослезилась и сказала, что это у Мариночки от неё.

Маргарита доказать своё авторство не смогла, потому что коричневую тетрадку сестра предусмотрительно порвала и выбросила. А на слово Мымре никто бы не поверил – и пытаться нечего. Больше стихов она не писала.

С той же Мариной был связан и ещё один случай. Старшая сестра училась в художественной школе. Ей там «ставили руку», как говорила мама, и развивали безусловный, опять-таки доставшийся по наследству талант. Однако, несмотря на исключительные врожденные способности, училась Марина средне. До определённого момента. Мама всё ждала, что «девочка раскроется». Она и раскрылась.

Однажды Марина оставила на столе карандашный набросок, который ей велели поправить. Маргарита долго смотрела на сестрино художество, а потом взялась за карандаш. Марине не слишком хотелось возиться самой, поэтому она взяла переделанный набросок и отнесла в школу.

На следующий день учитель вызвал маму в школу и строго попенял, что родителям запрещено помогать ученикам. Мама абсолютно искренне заверила педагога, что и пальцем не трогала дочерины рисунки. Тогда учитель заявил, что у девочки дар, который нужно развивать. Просто, видимо, в школе ей сложно сосредоточиться.

В результате Марину дома окончательно признали гением и купили новое платье. Никто и подумать не мог, что руку к рисунку приложила бестолковая Мымра. Марина с тех пор регулярно просила сестрёнку довести свои творения до ума, и репутация её крепла. Почему Маргарита помогала ей, она и сама толком не понимала. Но в итоге «художку» сёстры закончили практически вдвоем.

После школы спортивный Миша продолжил баскетбольную карьеру. Сейчас он жил в Казани и работал тренером. Звезды большого спорта из него не вышло. Как говорил папа, вокруг слишком много завистников. Зато теперь, всячески подчеркивала мама, он все свои силы и способности отдает на обучение детей. А это так благородно!

Красивая и талантливая Марина была отчислена уже со второго курса столичной художественной академии. Ей тоже помешали завистники. Однако красота осталась при ней, и вскоре Марина вышла замуж за испанца по имени Федерико и уехала к мужу.

Как раз сейчас родители и брат гостили у них в Испании. Перед отъездом мама позвонила и сказала Маргарите, что в день рождения они не смогут её поздравить, это слишком дорого. Маргарита хотела заметить, что поговорить вполне можно и по скайпу, а это вообще бесплатно, но, по обыкновению, промолчала.

После школы она тоже собиралась пойти в вуз. Ей очень хотелось стать дизайнером одежды. Но мама и папа посмотрели на младшую дочь с таким искренним весёлым удивлением, что Маргарита передумала и пошла в швейное училище. А после устроилась на чулочно-носочную фабрику, которая была в их городке. Здесь она работала и по сей день. Однако начав самостоятельно зарабатывать и съехав от родителей в съёмную квартирку, поступила-таки в институт, на заочное отделение факультета лёгкой промышленности. И как раз три месяца назад получила диплом о высшем образовании с тройками по большинству предметов.

На выпускном вечере новоявленные модельеры традиционно презентовали публике туалеты собственноручного изготовления. Маргарита по своим эскизам скроила и сшила вечернее платье, брючный костюм и юбку с жакетом. Причём пользовалась не обычными тканями: пару лет назад она увлеклась батиком – росписью красками по шёлку.

В Маргаритиных нарядах должна была дефилировать молодая преподавательница Евгения Васильевна Сорокина: на её идеальную фигуру всё и шилось. Эскизы и модели Маргарита оставила на кафедре, а когда зашла туда за несколько дней до выпускного, выяснилось, что их нет.

Секрет загадочного исчезновения раскрыла лаборантка Наташа: она случайно видела, как Сорокина забирала модели.

– Зачем они ей? – удивилась Маргарита.

– Слушай, ты прямо блаженная какая-то! – с брезгливым недоумением протянула востроносая лаборантка. – В Московской Студии Моды конкурс молодых модельеров проходит. Кто выиграет, того возьмут на работу. В саму Москву!

Наташа мечтательно воззрилась на потолок, не забывая, однако, цепко наблюдать за реакцией обворованной Мымры.

– Что же она свои не взяла? – озадаченно спросила та.

– Правда не понимаешь или прикидываешься? – хохотнула лаборантка. – Да в том, что Сорокина нарисует, мусор выносить не пойдёшь!

– Но это же, – запнулась Маргарита, подбирая слова, – подло.

– Ну, так-то да! – весело согласилась Наташа. На Маргариту она смотрела как на забавного зверька. – Но с другой стороны, ты бы их туда повезла? Нет. А Евгеша не захотела упускать шанс.

В её словах, конечно, был резон. Маргарита не знала, что ещё сказать, и повернулась, чтобы уйти.

– Эй, погоди! – окликнула её лаборантка. – Ты что же, так всё и оставишь? И жаловаться не будешь? Декану там, или ректору?

Маргарита хотела объяснить ей, что доказывать своё авторство в её случае – дело трудное и заведомо провальное. Сорокина наверняка как-то подстраховалась, к тому же она ассистент кафедры, молодой перспективный преподаватель, пишет диссертацию, на хорошем счету в институте. Кому поверят – ей, умнице и красавице, или заочнице-троечнице с невразумительной внешностью, которая двух слов не связывает? Ещё Маргарита могла бы добавить: чтобы добиться победы, видимо, мало быть правым. Нужно ещё отрастить когти, зубы, броню и хвост с шипами для убедительного доказывания своей правоты.

Вместо всего этого Маргарита коротко ответила:

– Нет. Не буду. – И вышла, забыв попрощаться.

Лаборантка Наташа пару секунд смотрела ей вслед, покрутила пальцем у виска, сказала:

– Лохов не сеют и не пашут, они сами родятся. Такую грех не развести! – и снова уткнулась в свои бумажки.

… Маргарита закончила свои дела только ближе к половине десятого. Она не тянула время, вопрос был давно решённый. Просто пришлось прерваться на полчаса: в двадцать часов начинался сериал «Медики». Маргарита его обожала, не пропускала ни одной серии. Если ей и жалко было с чем-то расставаться, так это с «Медиками».

Приняв ванну, Маргарита села на диван, крепко сжимая в руках белый пластиковый пузырёк с лекарством. На столике перед ней стоял стакан с водой. Пора начинать. Маргарита сделала глубокий вдох и решительно отвернула крышку.

И в этот момент зазвонил телефон.

«Помереть спокойно не дадут», – не без иронии подумала она. Брать или нет? Номер незнакомый. Скорее всего, кто-то просто ошибся. Пока раздумывала, телефон замолчал. Тишина показалась ей резкой и пронзительной. Маргарита перевела дух и вновь взялась за крышку.

Телефон зазвонил снова. На этот раз она решила ответить. Мало ли, что нужно звонящему? Ни к чему оставлять незавершённые дела.

– Да? – неуверенно произнесла она.

– Маргарита? Это ты? – отозвался женский голос. Интонации странные: одновременно заискивающие, виноватые, и вызывающие, требовательные. Как будто человек ещё не определился, как себя вести.

– Я.

– Не узнала? Это Евгения Сорокина. В смысле, Евгения Васильевна. Вспомнила?

– Вспомнила, – ответила Маргарита.

– Я тебя не отвлекаю? – Сорокина, видимо, никак не могла начать разговор.

– Немного, – усмехнулась Маргарита, продолжая вертеть в руках пузырёк с капсулами.

– Я ненадолго, – засуетилась Евгения, – мне просто нужно… Ну… я взяла твои модели на конкурс. В Москву. Оттуда и звоню. Из Москвы.

Выговорив это, она замолчала, ожидая реакции.

– Знаю. Мне сказали, – спокойно сказала Маргарита.

– Сказали? Кто? Наверное,… да, ладно, неважно, – прервала собственные умозаключения Сорокина, – то есть ты всё знаешь. Тем лучше.

– Для кого?

– Маргариточка, ты такие странные вопросы задаёшь, – нервно хохотнула Евгения. – Я просто хотела сказать, что… Короче, твои модели заняли первое место, – выпалила она.

– Первое… место? – запинаясь, переспросила потрясённая Маргарита.

– Да! Видишь, как всё здорово? Прямо не верится! – воскликнула Сорокина. – Послушай, возможно, я поступила не очень хорошо, но…

– «Возможно»?! Вы даже не сомневайтесь!

– Хорошо, хорошо, – примирительно заговорила Сорокина, – это был плохой поступок. Я должна была предупредить тебя.

– Вы вообще не должны были их брать!

– Ты права, но что сделано, то сделано.

– Зачем вы звоните? Чтобы я вас поздравила?

– Послушай, давай поговорим, как взрослые люди. У меня к тебе предложение, – Сорокина говорила торопливо, видимо, боялась, что её прервут. – Мне как победителю … в общем, они предложили мне не просто работать у них в Студии, а выпустить линию одежды. Им понравились дизайнерские решения. И ткани.

– От меня-то вам что нужно? – тихо спросила Маргарита.

Приободренная тем, что разговор вырулил в деловое русло, Сорокина откашлялась и заявила:

– Твои эскизы. Всё, что есть! Насчет тканей я что-нибудь придумаю. Пока главное – сами модели.

– А потом как? Нужно же будет постоянно делать что-то новое?

– Про потом подумаю потом, – беспечно отмахнулась Евгения. – Так ты поможешь? Разумеется, я заплачу. Останешься довольна, обещаю! Тебе же нужны деньги?

Маргарита молчала. Сорокина расценила её молчание как согласие. Она заговорила увереннее, в голосе зазвучали солидные хозяйские нотки:

– В Москве тебе появляться незачем, приеду сама и всё заберу. О цене договоримся на месте. Могу приехать уже завтра, ближе к вечеру. Позвоню, скажешь, куда подойти.

Маргарита по-прежнему не говорила ни слова. Сорокина забеспокоилась:

– Так мы договорились? Мне стоит возвращаться за эскизами?

– Стоит. Возвращайтесь, – нарушила наконец молчание Маргарита. И отключила телефон.

Минут пятнадцать сидела, глядя в одну точку на вытертом облезлом паласе. Потом залпом выпила стоящий перед ней стакан воды, тряхнула головой и громко сказала:

– Всё, Мымра! Пора. Зажилась.

Пузырёк с капсулами всё так же был зажат в правой руке. Она встала и прошла в туалет. Открутила крышку, высыпала белые пульки в унитаз и спустила воду.

Потом сделала ещё три важные вещи.

Во-первых, позвонила квартирной хозяйке и предупредила, что завтра съезжает. Хозяйка была хорошая пожилая женщина, тоже одинокая. Маргарита решила оставить ей свои цветы – в подарок. А себе она новые вырастит.

Во-вторых, уложила в потрёпанную синюю сумку немногочисленные пожитки и, самое главное, альбомы и тетради с эскизами и образцами тканей.

А в-третьих, узнала расписание поездов до Москвы и заказала билет на завтрашний вечер. Теперь до отъезда ей оставалось только сходить утром на фабрику и уволиться.

Можно было, конечно, просто взять отпуск. И квартиру оставить за собой – на всякий случай. Но Маргарита специально решила сжечь все мосты. Для человека, который ушёл из этой жизни, должна оставаться только одна дорога – в жизнь другую. Чтоб уж как в старом анекдоте: умерла, так умерла.

Утро Савельева

В будние дни утро Савельева начиналось с журчания электронного будильника, поставленного на шесть тридцать. Жена просыпалась моментально, распахивала глаза, как заводная кукла, и пару мгновений смотрела прямо перед собой, сосредотачиваясь. После этого вскакивала и устремлялась в новый день, больше уже ни на секунду не замедляя темпа. Делала гимнастику, спешила в душ и через полчаса выходила оттуда причёсанная, со свежим макияжем. Подходила к кровати, на которой Савельев делал вид, что спит, и говорила:

– Вставать пора.

Он громко, со стоном зевал, хотя сна давно ни в одном глазу, и садился в кровати, стараясь одновременно попасть руками в рукава халата, а ногами в тапочки. Кровать скрипела, Савельев хрустел суставами. Потом вставал, раздвигал шторы, впускал в спальню утренний свет, и брел умываться.

В ванной было влажно и пахло Юлиными кремами и лосьонами. Савельев захлопывал за собой раздвижную дверь, и каждый раз ловил себя на мысли, что ему не хочется выбираться наружу из этой теплой ароматной берлоги.

Когда он, наконец, попадал на кухню, его уже ждал завтрак. Всегда один и тот же набор: кофе со сливками, бутерброд с сыром и овсяная каша. Аппетита не было, но Савельев послушно жевал и прихлёбывал.

Жена к тому моменту обычно одевалась в прихожей, чтобы выйти из дому без двадцати восемь и прибыть на работу к половине девятого. Она никогда никуда не опаздывала, потому что пунктуальность, по её мнению, – главный критерий, отличающий приличного человека от неблагополучного. Помимо этого, приличные люди не повышают голоса, не берут в долг и не выпивают больше двух бокалов вина за вечер.

Иногда Савельеву страшно хотелось заорать, напиться в мясо и взять в кредит миллион. А ещё – спросить, стал ли её утренний поминутно расписанный ритуал результатом долгих тренировок с секундомером в руке? или она родилась такой – раз и навсегда знающей, чего хочет, что правильно, а что глупо и нерационально?

– Савельев, я ушла! – сообщала жена и исчезала за дверью.

Она ни разу не дождалась ответной реплики, и он всякий раз недоумевал: зачем тогда вообще произносить эту фразу? Возможно, она предполагала, что может не вернуться, и предупреждала на этот случай?

Когда Юля уходила, Савельев испытывал облегчение. Время, когда его по этому поводу мучили угрызения совести, давно прошло. Те несколько минут, которые он проводил утром в одиночестве, помогали перетерпеть весь оставшийся день. Так что это был вопрос выживания.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось от предыдущих. Савельев прихватил чашку с недопитым кофе и направился в гостиную, собираясь устроиться в любимом кресле возле окна. В этот момент откуда-то сбоку прозвучало:

– Жалко мне тебя.

Савельев замер в нелепой позе, стоя на полусогнутых и отклячив зад. Перевёл дыхание, повернулся и увидел забавного старикана размером с чашку, похожего на персонажа русских народных сказок. Дедок сидел на книжной полке и смотрел на Савельева круглыми насмешливыми глазками.

– Чего над креслом-то навис? Садись, не стесняйся, – разрешил он.

– Господи, – проговорил Савельев. Но сел, даже кофе не расплескал.

«Мне нужно к врачу, – подумал он. – Вероятно, что-то с мозгом».

– Ты сам врач, – напомнил гость. – Хотя и недоделанный.

– Кто вы такой? – спросил Савельев. – Откуда?

– Домовой, кто ж ещё. Из старого дома на Плодовой сюда переехал. В коробке из-под шляпы.

– Домовых не бывает.

– Ой, я тебя умоляю! – Дед поёрзал и посучил ногами. – Ладно, мне тут особо некогда… Я чего показался-то. Смотрел-смотрел – не выдержал. Жалко, говорю, тебя: день-то сегодня – критический!

Савельев хмыкнул и хотел сказать, что такие, если верить телерекламе, бывают только у женщин, но дедок его опередил.

– Тьфу, дурак! Знаю я, чего ты лыбишься! Тебе про жизнь говорят, а не про прокладки срамные.

Ситуация была абсурдной, но Савельев незаметно для себя перестал замечать это и втянулся в разговор.

– И что с ней такое – с моей жизнью?

– Здоровый мужик, жена – здоровая баба, а детей нету! Почему?

– Просто мы не готовы…

– Могли бы и приготовиться за пятнадцать-то лет! – съязвил старик. – Себе хоть не ври: не твоя она по правде жена. Потому и семя у тебя пустое.

«Что ты мелешь! Не моя! А чья, интересно?» – собрался возмутиться Савельев, но не стал. Убеждать плод больного воображения, что у него счастливый брак, было просто смешно.

Старик качнул соломенной шляпой и покатил дальше:

– То-то. Думаешь, больно ты жёнке своей нужен? Она уж скоро год как хахаля завела! Знаешь, кем тебя считает? Макарониной разваренной! – Дед хихикнул, но тут же скроил серьёзную мину и выставил перед собой крошечные ладошки. – Успокойся, не в этом смысле, а в том, что ты скучный. Квёлый. Куража в тебе нету. А для Лиды…

Затрещал сотовый, и Савельев метнулся в прихожую, радуясь возможности прервать разговор. Звонили из университета.

– Сергей Палыч? Вас уже пятнадцать минут студенты ждут! – прогудела методист Вера Максимовна, которую за глаза называли Трубой. – Когда появитесь?

– Который час? – растерялся Савельев. Он был уверен, что нет и восьми.

– Почти девять. Да что с вами такое? Вам плохо? – взволновалась Труба. У Савельева было слабое сердце, и в университете об этом знали.

– Я… да, неважно себя чувствую. Решил прилечь и заснул.

Савельев бормотал извинения, Вера Максимовна, сменившая гнев на милость, уговаривала его отлежаться. После двухминутного пинг-понга решили, что он придёт ко второй паре.

Когда вернулся в комнату, старика уже не было. Или, скорее, быть не могло. «Видимо, я и вправду задремал», – подумал Савельев. Он виртуозно владел умением находить удобные объяснения самым труднообъяснимым вещам. Помотал головой, как собака, выбравшаяся из воды, сунул чашку в раковину, оделся и вышел из квартиры.

Занятия обычно заканчивались около трёх, но он не спешил домой: листал журналы, водил ручкой по бумаге, сплетничал с коллегами, именуя всё это «подготовкой на завтра». На самом деле Савельев давно ни к чему не готовился. Тексты лекций и планы семинаров были написаны им много лет назад и почти не претерпевали изменений. Можно было посидеть в библиотеке, разнообразить материал, обновить методику, но – зачем? Студентам всё равно, что забывать. У них полно дел куда увлекательнее истории медицины.

Повторять одно и то же год за годом было невыносимо, но поиск новых сведений стал бы не менее унылым занятием. Трудно признавать такое в сорок с лишним, но он понимал, что выбрал не ту профессию. Поначалу осознание этого факта пугало, потом сделалось привычным.

Медицина его никогда не интересовала: он боялся крови, был брезглив и ненавидел биологию. Однако родители были врачами, и он безропотно поплёлся вслед за ними, окончил университет, защитил кандидатскую. Медициной занимался, но врачом так и не стал: ушёл, как всем с гордостью говорила мать, в науку.

Ушёл и заблудился, так и не найдя в ней своего пути.

Сегодня Савельеву было не просто скучно – мучительно находиться в университете. Стены надвигались на него, сжимали и выдавливали наружу, как пасту из тюбика. Он кое-как провёл семинар и прочёл две лекции, не понимая смысла собственных слов, не делая замечаний болтунам, не обращая внимания на студентов, уткнувшихся в экраны новомодных телефонов.

Дома он залпом выпил два стакана воды и позвонил матери. С тех пор, как умер отец, он говорил с нею каждый день: дежурно справлялся о здоровье, выслушивал подробный отчёт о настроении, бессоннице, дурных снах и неуместных замечаниях заклятой подруги Нонны Борисовны. Прижимая трубку к уху, слушал и не слышал. Мамин голос, с годами истончившийся, как и вся её фигура, шея, волосы, произносил слова, которые казались Савельеву иностранными.

– Мам, – тихо позвал он, – мне кажется, со мной что-то происходит. Всё как-то… неправильно.

Мать замолчала. Подумала минутку и строго произнесла:

– Сергей, в чём дело? Ты нездоров?

– Совершенно здоров, мама, я говорю о другом! Понимаешь, вспомнил Лиду и…

– Не понимаю и понимать не хочу! – отрубила мать. – У тебя типичный возрастной кризис. Такое бывает у всех мужчин. Надеюсь, ты не связался с какой-нибудь молоденькой свистушкой?

– Конечно, нет, – поморщился Савельев.

Чёрт его дёрнул за язык: зачем было начинать этот разговор?

– Вот и хорошо. У тебя чудесная жена. Дом – полная чаша!

– И чем же она наполнена, эта чаша?.. Извини, у меня сотовый. Позже перезвоню, – сказал он и повесил трубку, не дожидаясь, что она ответит.

Лида – вот с кем ему хотелось поговорить, кого необходимо было увидеть. Но невозможно.

Савельев пошёл в спальню и лёг на кровать.

Он познакомился с Лидой, когда ему было двадцать шесть, и все вокруг считали его подающим надежды. То, что он их обманул, выяснится ещё не скоро.

Она приехала из глубинки, не поступила и устроилась лаборанткой на кафедру.

– Дешёвое кино! – кривилась мама. – Взгляни на неё! Простушка, провинциалка. Такой брак хорош в книгах, а в жизни смешон. Вскоре ты поймёшь, как ошибся. Тебе будет скучно с ней, ты станешь тяготиться её привычками, раздражаться, но будет поздно! И потом, ты уверен, что она любит именно тебя, а не твою прописку и возможности?

Савельев возмущался, хлопал дверями, а сам потихоньку начинал сомневаться. Вдруг мать права, и Лида просто хочет выгодно выйти замуж?

На пятидесятилетие отца, куда Савельев пришёл с Лидой, мама пригласила свою приятельницу и её дочь Юнону.

Юнона Ильинична Шварцман – так на самом деле звали будущую жену Савельева. Выйдя за него замуж, она сменила не только фамилию, но и имя. Отчество, правда, оставила.

Мать хотела дать сыну возможность сравнить – и трюк удался. Молчаливая, не слишком хорошо одетая Лида потерялась и поблекла на фоне соперницы.

Сейчас, спустя много лет, Юля казалась ему похожей на блестящую ёлочную игрушку, красота которой греет сердце только раз в году. А после – кому захочется доставать её из картонной коробки? Но в тот вечер Савельев был ослеплен и очарован.

Лида ушла из его дома и из его жизни тихо, никем не замеченная. Уволилась и исчезла. Он не бросился её догонять, не искал встречи. Новый роман захватил, закружил его и вскоре вышвырнул на берег супружеской жизни – растерянного, очумевшего, но, впрочем, уже сознававшего, какого дурака свалял.

Четыре года назад Савельев встретил свою первую любовь на конференции в Смоленске. Только она была уже не просто Лида, а Лидия Семёновна Гладилова, известный невролог, замужняя дама и мать двоих детей – об этом Савельев узнал позже, вечером, когда они отправились в ресторан. Лида давно простила его, а он сидел и каждой клеткой ощущал своё ничтожество. Пил больше обычного, рассказывал пошлые анекдоты, над которыми сам же и хохотал, то и дело принимался вспоминать вызывающие неловкость подробности их свиданий, а закончил тем, что попытался поцеловать её прямо за столиком. Лида молча стряхнула его руки, встала и ушла.

В комнате быстро темнело. Савельев лежал и думал, что Лида была единственной, кого он по-настоящему любил. («Интересно, почему о самых искренних чувствах мы обычно говорим так пафосно и безвкусно?») Но при этом никого и никогда не обижал сильнее, чем её.

Юля вернулась домой в седьмом часу. Заглянула в комнату, осведомилась, почему он в постели и готовить ли на него ужин. Вместо ответа он спросил:

– У тебя что, любовник есть?

Хотя прежде следовало бы спросить себя: «Меня это хоть немного задевает?» Ответ оказался бы отрицательным.

Сам он постоянно изменял жене. Интрижки были мимолётными и безликими, ничего не стоящими и не оставляющими шрамов на сердце. Любовницы Савельева были похожи друг на друга и на Юлю: ухоженные, прагматичные, остроумные, знающие цену и себе, и Савельеву, и их отношениям.

– С чего ты взял? – Слова прозвучали вяло, будто Юле было лень оправдываться.

– Ни с чего. Забудь, – он повернулся на другой бок.

Ему тоже было лень выводить жену на чистую воду, устраивать сцену, да и вообще говорить.

Юля недолго постояла на пороге, вышла и закрыла за собой дверь. Спустя некоторое время до него донеслись звуки заставки популярного ток-шоу, которое жена смотрела каждый вечер, не пропуская ни одного выпуска. Савельев представил, как герои сейчас начнут трясти на публике исподним, ведущий – натужно им сочувствовать, а зрители в студии и эксперты – выпрыгивать из кожи, лишь бы подольше задержаться на экране, и ему стало совсем тошно.

Он накрыл голову подушкой, чтобы ничего не слышать. Вскоре заснул, и ему приснилась Лида. На ладони у неё сидел домовой и болтал ножками, обутыми в лапти.

Следующее утро для Савельева не наступило.

В день похорон вдова, наряженная в элегантное тёмное платье, аккуратно промокала в меру покрасневшие глаза платочком, прижимала к груди руки и печально произносила на выдохе, что Бог всегда забирает самых лучших.

Другой взгляд

Посреди прихожей торчал чемодан. Огромный, тёмно-красный, с блестящими металлическими замками, толстыми ремнями и массивной ручкой. Едва шагнув за порог, Фанис наткнулся на него взглядом и недоуменно хрюкнул: что ещё за чёрт?! Давным-давно Аида, неизвестно для какой надобности, купила кожаного монстра на распродаже. Вроде бы разумная, практичная женщина, а иной раз такое учудит – тушите свет.

Взять хотя бы этот чемодан. Бесполезная трата денег! Всё равно они никогда никуда не ездили, разве что в деревню Урмановку, где доживала свой раздражающе долгий век тётка Фаниса по отцовской линии. Отец умер много лет назад, Мадина-апа приходилась ему двоюродной сестрой. Мать настаивала на обязательных поездках в Урмановку, называя их «контролем ситуации». Других родственников у тётки нет, а дом крепкий и сама Урмановка – недалеко от города. Есть, в общем, что контролировать.

Заезжая проведать тёткино имущество, чемодан, разумеется, не брали. Так и скучал ненужный сундук на антресолях: Аида хранила в нём какие-то тряпки.

– Адик! – зычно позвал Фанис, разуваясь и пристраивая на вешалку бейсболку. Достал с полки домашние тапочки, оглядел себя в большом зеркале. Отразившийся там круглолицый бровастый мужчина с короткой стрижкой-площадкой был приземист и пузат. Клетчатые шорты до колен и ярко-жёлтая футболка смотрелись на коренастой квадратной фигуре комично, но Фаниса это не беспокоило. Что ещё прикажете носить в такую жару?

– Чего чемодан-то вытащила?

Молчание. Из глубины квартиры доносилось легкое гудение душевой кабины, слышался характерный шелест: вода с тихим «п-шшш-сссс» лилась из широкой круглой насадки на акриловый поддон. «Помыться решила, – сообразил Фёдор. – Чего вдруг среди бела дня?»

Он заглянул в комнату, потом двинулся на кухню. Всё как обычно: почти стерильная чистота, каждая вещь строго на своём месте. Сразу видно, что жена работает старшей медсестрой в хирургии. Страсть к чистоте – это Аидина профессиональная болезнь, говаривал Фанис.

Сегодня у неё выходной, наверняка что-то вкусненькое сварганила. Готовит она – ум отъешь! Фанис причмокнул, предвкушая удовольствие. Направился к плите и заглянул в большую зеленую кастрюлю с прозрачной крышкой. Пусто. На всякий случай открыл духовку – тоже ничего. Да и не пахнет едой.

Вода перестала шуметь и через пару минут Аида вышла из ванной. На ней был светлый легкий сарафан с пышной юбкой ниже колен – такие романтичные, подчеркнуто женственные фасоны особенно шли жене. Она звонко щёлкнула выключателем, обернулась и увидела Фаниса. Сильно припадая на правую ногу, проковыляла на кухню и вымолвила:

– Привет.

«Чего чемодан-то выволокла? И пожрать ничего нету!» – собрался сказать он, но отчего-то промолчал. Было в её облике что-то незнакомое. Чужое. Как себя вести с этой новой женщиной, Фанис пока не знал.

Вроде всё та же: густые, слегка вьющиеся, тёмные волосы, забранные на затылке в пышный «хвост». Открытый чистый лоб. Глазищи – карие, серьёзные, огромные, как чайные блюдца. Лицо тонкое, каждая чёрточка будто нарисована тушью на листе белоснежной бумаги. Красивая женщина: кто на фотографии видел, в один голос восхищались. А встречаясь вживую, отводили взгляд. Жалели – кто её, а кто Фаниса.

Красота-то с горчинкой, подпорченная. Пока жена стоит или сидит – ничего не заметно. Со вкусом подобранная одежда обнимает точеную фигурку – засмотришься. А как сделает шаг… Аида – инвалид, с рождения хромает. Походка раскоряченная, неуклюжая, с вывертом. Жалко и стыдно наблюдать, как она переставляет ноги.

Но Фанис ничего, привык. Да, дефект, конечно, имеется. Зато хозяйка отменная. И характер хороший: покладистый, спокойный. Вот и мать в последнее время стала всё чаще говорить: ничего, мол, можно с Аидкой жить. В каком-то смысле, даже и хорошо, что хромая: меньше гонору! Иная баба ведь как? Ты ей слово – она в ответ десять! Язык до костей сотрешь, пока переспоришь. А эта ничего, молчит, не перечит.

Жена присела на табуретку возле двери. От неё, как обычно, пахло чем-то нежным: не то сирень, не то пионы. Фанис знал, это любимые Аидины духи, но как они называются, никогда не интересовался.

Аида сидела, не говорила больше ни слова, только глядела на мужа. Фанис почувствовал, что ещё больше вспотел, по спине побежали противные струйки. Балконная дверь и все окна в квартире были нараспашку, но липкая жара приклеивалась к телу, заставляла поры сочиться влагой.

– Адик, ты чего? Чемодан зачем? Что случилось? – охрипшим голосом выговорил он.

Спросить было нужно, но слышать ответа не хотелось. Наверное, он уже всё знал, хотя и не понял пока, что знает.

– В чемодане мои вещи. Я ухожу от тебя, Фанис, – негромко произнесла Аида, по-прежнему не отводя от него задумчивого, отрешённого взгляда.

– Что случилось? – автоматически переспросил он. Внутри всё как-то остановилось. Щёлк – и выключилось.

Она молчала – уже сказала, что должна была.

– То есть как? Куда? Зачем? – очнувшись, закудахтал Фанис, сбиваясь, не понимая, как могло случиться, что они вдруг заговорили об этом.

Аида отвела глаза, едва слышно вздохнула и проговорила, снова ясно и прямо глянув на мужа:

– У меня… появился в жизни человек. И я ухожу к нему. Прости.

– Как же так? – Оцепенение, непонимание и изумление сменились тяжкой, душной обидой. – Вот так у тебя всё просто, да? И ты своему мужу свободно заявляешь про своего любовника?! «Человек» у неё, видите ли! А я что, не человек? Да ты…

– Перестань, пожалуйста. Не кричи! – остановила его она.

Фанис растерянно замолчал. Он видел: по какой-то причине жена ни капельки не чувствует себя виноватой за измену, за свою неслыханную подлость.

– Прежде чем начнёшь меня обзывать, выслушай. Нет никакого любовника. Можешь не беспокоиться: никто в тебя пальцем не тычет, рогоносцем за глаза не зовёт. Я тебе за все годы ни разу не изменила. Хотя про твои шашни с Таней Маловой знала.

Фанис от неожиданности разинул рот. Лицо жарко запылало, словно на него плеснули что-то горячее. Он был уверен, что Аида ни сном, ни духом – и оттого укол оказался в сто раз чувствительнее. Два года назад у него приключился служебный роман. Так, забава. Таточка (её все так звали) тоже воспринимала их необременительную связь как приятное разнообразие. Характер такой – лёгкий. Встречались несколько месяцев, потом спокойно разошлись. Теперь в коридорах пересекались, здоровались, как ни в чём не бывало. Фанис знал, что после него в Таточкиной постели ещё главный инженер побывал, а теперь она с начальником финансового отдела встречается. Подвижная девушка.

– Адик, я… – начал было Фанис, но она усталым жестом прервала его попытки объясниться:

– Оставь. Не нужно этого.

– Нужно! – неожиданно заупрямился он. – Нужно!

Фанис нервничал и не мог заставить себя не дёргаться. Как смеет она так держаться?! Как даются ей эти плавные жесты, этот невозмутимый, чистый взгляд? Она, она должна сейчас психовать, плакать, смотреть пристыжено, низко склонять голову! Отчего же сидит королевой? Смотрит, как на глупую назойливую муху? Фанис заметался по кухне, снова подскочил к плите, зачем-то глянул вглубь пустой кастрюли, со звоном швырнул крышку на место, скрестил руки на груди, уселся напротив жены. Внезапно он понял, кого она ему напоминает.

У соседа, Вальки Ломакина, на стене висит картина – огромная, в нарядной раме. Ездили с женой куда-то за бугор и приобрели Мадонну с младенцем. Вытянутые к вискам миндалевидные, напоённые печалью глаза, высокий лоб, прозрачная кожа, скорбная складка возле рта – одухотворённое, неземное, нездешнее лицо. И не лицо, а лик.

«Если бы не хромота, ни за что не была бы моей». Эта правда вдруг со всей ясностью открылась Фанису, и он не успел защититься от неё, отогнать от прочь себя.

– Я тебя любил! – выкрикнул он. – Всегда! Даже если и было… Ну, было и было. И прошло. Бывает такое? У всех бывает! Ты и сама поняла, что это так… игрушки. Потому и смолчала, так?

Аида усмехнулась и не ответила.

– Та-а-ак! – сказал за неё Фанис, и собственный голос показался ему тонким и жалостным. – Мы с тобой хорошо жили! Я – всё в дом. Не пью, получаю прилично, не попрекал тебя никогда, хотя… сама знаешь…

– Знаю, – произнесла она и опять усмехнулась непонятной своей усмешкой. Крошечная морщинка тенью пролегла между бровей.

… На прошлой неделе они принимали гостей: приехала из Елабуги старшая сестра Фаниса с мужем. Поздно вечером Аида тихонько вышла на темную кухню: вспомнила, что забыла убрать в холодильник мясо по-французски. Фанис с Розой курили на балконе, увлеченно беседовали о чём-то и не заметили её появления. Услышав свое имя, Аида застыла со сковородой в руках. Роза мягким сочувствующим голоском рассуждала о нелегкой Фанисовой доле: легко ли постоянно ловить косые взгляды, муж должен гордиться женой, а не стесняться ее. Да и детей у них нет – а ведь сколько уж живут. Не иначе с Аидой и «по-женски» не всё в порядке!.. Фанис молчал. Аида стояла и ждала, что же он ответит – ждала так, будто от его ответа зависела вся её жизнь. Фанис горестно вздохнул и печально произнес, что вынужден терпеть, раз взял на себя ответственность, и что у каждого свой крест. Он продолжал говорить еще какие-то слова в том же духе, но это было уже совсем не важно. Аида бесшумно поставила сковороду обратно на стол и вышла из кухни…

Фанис ничего не заметил, он нёсся дальше. Схватил из салфетницы клетчатую бумажную салфетку и принялся истово сворачивать.

– Вот видишь, жили мы (загнул уголок), можно сказать, на зависть. А теперь ты берёшь и (загнул второй) портишь. Ты, может, отомстить мне решила? Проверить, как я отреагирую? Угадал? – он помахал перед Аидиным лицом свёрнутым маленьким треугольничком, скомкал его и бросил в раковину. Не попал. Бумажный клубок отскочил и упал на пол.

Она спокойно следила за его манипуляциями. Чуть приподняла брови и ответила:

– Что за ерунда. Никакая это не проверка. И мстить я не собираюсь. Не за что. Не так уж сильно я тогда страдала, чтобы два года заряд в себе носить и выстрелить.

– Что это значит – «не сильно страдала»? – ошарашено спросил Фанис.

Хотя ясно понимал, что именно. Знал, что речи нет о мести и проверках. Но всё равно порол какую-то чушь – заваливал, забрасывал неизбежное словами. Как будто можно было похоронить под ними, спрятать то, что его ждало.

– Ладно, но… Я же тебя любил… Люблю то есть… – Это прозвучало по-детски, и Фанису стало неловко: зачем он цепляется за жену? Захотелось сказать что-то резкое, грубое, обидное. Задеть её, чтобы тоже покраснела, смутилась, занервничала, а может, и заплакала. Но вместо этого он потерянно произнёс:

– Раз ты говоришь, что любовника нет, зачем тогда…

– Любовника нет, – подтвердила она, глядя на него не то с сочувствием, не то с досадой, – мы друг до друга пальцем не дотронулись. И поговорили… о нас… всего один раз. Вчера.

– Вчера! Нет, вы видели? Вчера! А сегодня она решила меня бросить! – с глупым, неуместным ехидством выговорил Фанис. – Ты, знаешь ли, или полная дура, или меня дурачишь, или уж я не знаю!

– Конечно, не знаешь. Только это ничего не меняет. Всё равно ничего у нас с тобой больше не будет.

Окончательность, бесповоротность этой фразы заставила его снова ринуться в атаку. Он всегда так: чем сильнее его старались отбросить, тем крепче цеплялся. В учёбе и работе это помогало, называлось упорством, целеустремленностью.

– Кто он такой? Этот твой «человек»? – громко и сварливо спросил Фанис.

– Врач. Хирург из нашего отделения, – коротко ответила Аида.

– Ага! Коллега, значит! Стало быть, завели слу… – он хотел было пройтись насчёт служебно-романтических отношений, но вовремя вспомнил про Таточку и осёкся. Кашлянул и договорил: – И что? Давно это у вас началось?

Она сделала вид, что не заметила заминки.

– Я уже объяснила, ничего не «начиналось». Работали вместе четыре года. А вчера он подошёл и сказал, что ему предложили место в одной клинике, в Тюмени. Спросил, не поеду ли я с ним. В качестве его жены.

– Вот борзота! А ничего, что ты замужем? Он что, не знал?

– Знал, конечно. Поэтому и не подходил раньше. Сказал, если ему не на что надеяться, уедет. – Её лицо слегка порозовело.

– И вот ты… – задохнулся от негодования Фанис, – после одного только разговора…. Пальчиком поманили, и ты, как шалава последняя, побежала? Декабристкой себя возомнила?

Она пристально, тяжело посмотрела на него и сказала, медленно роняя слова:

– Не надо этого, Фанис. Прошу тебя. Ты пойми, даже если у нас с ним ничего не выйдет… Не смогу я с тобой больше…

– Не сможет она! – его внезапно прорвало. – А вот я с тобой как-то мог! Мне все кругом говорили, мать предупреждала: не женись! Зачем она тебе – больная? Многим ты нужна была? А я взял тебя! Пожалел! Против матери пошёл! И вот она, благодарность!

Аида ещё сильнее побледнела, закаменела лицом. «Сейчас заплачет!» – со злой радостью подумал Фанис. Но ошибся. Она не заплакала. Посидела так несколько мгновений, а потом сказала:

– Ты прав, мало кто на такой, как я, женился бы. Только знаешь что? Ты ни на день не давал мне забыть о своём благородстве и моём…изъяне. Не меня любил, а свой подвиг, самоотверженность свою! Так сильно любил, что мне порой до смерти тошно было!

– Как ты… Я же… я делал вид, что ничего особенного…

– Точнее не скажешь, – перебила она, – ты делал вид. А он в самом деле не замечает.

– Такое не заметишь, – пробурчал Фанис.

– Зачем уж так-то опускаться? – укоризненно сказала Аида.

– Ты зато сильно поднялась!

Он отчётливо понял: Аида уйдёт. Ещё немного – и исчезнет навсегда из его жизни. Формальности не помешают: они не расписаны. Сошлись и всё. Он знал, что они, скорее всего, больше не увидятся, и не мог по-хорошему отпустить её. Было страшно остаться одному, и хотелось наказать её за это, поскорее вылить из себя то, что клокотало в нём мутной жижей.

– Да я сам давно собирался тебя вышвырнуть отсюда, только совести не хватало! Куда, думаю, денется, инвалидка? Вот и терпел! Почему, думаешь, я с тобой отдыхать не ездил? И не ходили мы никуда? Стыдно было! Приятно, что ли, по улице идти, когда все оглядываются? Шепчутся за спиной?

Это была неправда, не ездили и не ходили потому, что ему всегда было жалко впустую тратить деньги, но в данную минуту это не имело значения.

– Вот ты считаешь, это у вас надолго! Вот тебе, видала? – Он размашистым жестом сунул ей в лицо сложенные кукишем толстые пальцы. Аида отшатнулась. Фанису стало легче, когда он увидел испуг и боль в её глазах. – Пускай разок пройдётся с тобой – в театр или ещё куда! Попробует! Тогда и скажешь, замечает или нет! Пусть попробует, поживёт с уродкой!

После он ещё долго говорил что-то, выхаркивал горькие, жалящие слова и видел, что больше уже ничем не может задеть Аиду. Все равно как собака на короткой цепи лает, захлебывается слюной, бросается вперед, задыхаясь от беспомощной злобы. Может, и страшно, да только не обидно.

Опомнился, когда услышал хлопок: закрылась входная дверь. Не нарочито, не со страстью и гневом, а просто – мягко защелкнулся английский замок, и они очутились по разные стороны.

Фанису показалось, что больше он ничего никогда не сумеет проговорить – внутри словно высохло. Однако зазвонил телефон, и он послушно дёрнулся в сторону аппарата, снял трубку, бросил своё всегдашнее:

– Алё, слушаю!

Звонила мать. Напоминала, что пора съездить к тётке, долго и обстоятельно говорила что-то про необходимость установить счетчики на воду, произносила ещё какие-то, несомненно, правильные и практичные вещи. Он терпеливо внимал, но слова матери словно произносились ею в другом звуковом диапазоне и не были доступны его слуху. Правая рука затекла, и он переложил трубку в левую.

– … тебе говорю? Слышишь или нет? Я с кем разговариваю? Фанис? – прорвался сквозь неведомые преграды материнский голос.

– Аида от меня ушла, – почти прошептал он, неожиданно для себя облекая в слова мысль, которая билась и билась изнутри о его черепную коробку, вызывая тупую, вязкую боль.

Сказал – и опустил трубку, разразившуюся воплями и стенаниями, на стеклянный телефонный столик. Знал, что скажет мать – он и сам говорил все это какое-то время назад. Вышел на балкон и тяжело облокотился на низкую ажурную решетку. «Может, прыгнуть?» Мысль была идиотская: квартира находилась на втором этаже. Если он и сиганет, то, скорее всего, просто переломает ноги. Станет хромать, как Аида. Издевательство какое-то. Фарс.

Фанис впервые пожалел, что живёт так низко, так близко к земле. Стоило бы прыгнуть, но слишком коротким окажется полёт. Не хватит времени, чтобы испугаться и в страхе позабыть нелепую ситуацию, тягостный, бездарный финал. Сердце не успеет разорваться, и вся эта муть так и застрянет в нём, тёмным пластом ляжет на самое дно.

Он стоял, вцепившись в перила, и напряженно смотрел перед собой. Во дворе чинно сидели на лавках бабушки-пенсионерки, играли на детской площадке дети: качались на качелях, возились в песочнице, скатывались с ярких пластиковых горок. Маленький мальчик в красной панамке и коротких джинсовых штанишках подкидывал ввысь полосатый мяч и силился его поймать. Упрямый мяч не давался в руки, падал на землю, катился прочь. Малыш бежал за ним, догонял, сжимал пухлыми ручонками и снова бросал и бросал…

Может, у Аиды с этим её «человеком», преломившим их жизнь, тоже будут дети, подумалось Фанису. Как-то странно подумалось: тихо, без гнева. Глазам стало горячо, и все вокруг помутнело, сделалось расплывчатым и туманным.

– Улым! Фанис! Ты что делаешь, улым! Убьёшься! – надрывно закричала какая-то женщина.

Фанис вздрогнул и увидел, что по двору, размахивая руками, бежит мать. Она жила неподалёку и, видимо, прибежала на помощь. Большое тело её колыхалось, волосы растрепались, лицо покраснело, юбка съехала набок. Грузная, одышливая, она с трудом переводила дыхание, но не сбавляла шага, не желала останавливаться.

Сейчас добежит до подъезда, взберется по лестнице, откроет дверь своим ключом, топая, как боевой слон, ворвется в комнату и примется голосить «а ведь я тебе говорила!» и «я знала, что этим всё и кончится». Потом ринется к аптечке, начнёт рыться в ней, судорожно перебирая обильно окольцованными пальцами тюбики, пузырьки и флаконы, накапает себе пахучих «успокоительных» капель. Потом усядется рядом со стаканом в руке, станет рыдать и убеждать своего «улымчика» как ему повезло, что вовремя избавился от «этой шайтанки»…

– Нельзя там стоять! Упадешь! – не унималась мать и почему-то вдруг свернула на детскую площадку.

Фанис удивленно моргнул и тут, наконец, заметил, что полная женщина – вовсе не его мать. Она подскочила к горке, на вершине которой стоял карапуз в зеленой панамке, и попыталась стащить ребенка вниз. Тот брыкался и возмущенно вопил, крепко вцепившись в перильца.

Фанису внезапно тоже захотелось закричать, заорать на весь двор, на весь мир – огромный мир, которому нет никакого дела до его перевернутой жизни. Но сил хватило только слабо махнуть рукой, повернуться спиной к лету, двору, небу, детям на площадке и скрыться в пустой квартире.

Часть 2

«Старости нужно очень немногое, но это немногое нужно очень и очень…»

(Маргарет Уиллур)

Старик

– И что мне теперь прикажете делать?! Вы хоть понимаете своей безмозглой башкой, что я в эти чёртовы метры все свои деньги вбухал? Мог какую угодно квартиру взять! Так нет же! Дёрнуло меня связаться с вами, чтобы вы мне подсуетили эту! Да вы знаете, кто вы? Да вы… вы… – Поляков никак не мог подобрать слово, которое одновременно выражало бы крайнюю степень тупости и одновременно – коварства и замолчал, словно поперхнувшись. Раздражённо махнул рукой и чуть тише брезгливо выплюнул:

– Риелторша…

Поляков широко шагнул в сторону раскрытого окна. На секунду Кате Белоноговой показалось, что он собирается взобраться на подоконник и кинуться вниз с шестого этажа. Но Поляков только полуутвердительно буркнул:

– Закурю, – и, не дожидаясь Катиного разрешения, достал из нагрудного кармана пачку сигарет.

Вот уже третью неделю стояла изматывающая, одуряющая жара: ни ветерка, ни дождинки. Солнечный свет жидким золотом заливал кабинет, пожухший цветок в большом глиняном горшке (Катя вечно забывала его название) выгорел и скорбно поник.

Поляков судорожно затягивался и прилежно выдувал седые клочья в сторону окна. Толку от его стараний не было никакого: в комнате повисло сизое вонючее облако, и в горле у Кати немедленно запершило. Но кашлять она не решалась, чтобы не нервировать и без того разозлённого клиента. Сидела на неудобном стуле и давилась дымом, затравленно глядя на Полякова.

Офис был тесный: еле-еле умещались два стола, железный сейф, этажерка да вешалка. На стене висела карта – аляповатое пятно на фоне тускло-жёлтых обоев. До риелторского агентства в этой комнате располагалась туристическая фирма. Компания разорилась, менеджеры разбежались кто куда, а карта осталась.

Катина начальница, Ксения Михайловна, которая сейчас отдыхала на Чёрном море, тоже внесла посильный вклад в оформление интерьера: гордо развесила на стенах свои дипломы и грамоты, а ещё пришпилила кнопкой стихотворение:

Не зли других и сам не злись,

Мы гости в этом бренном мире,

А если что не так – смирись,

Будь поумнее, улыбнись,

Холодной думай головою,

Ведь в этом мире всё закономерно,

Всё излученное тобою,

К тебе вернётся непременно.

Поляков щелчком выбросил сигарету в окно, мазнул взглядом по рифмованным строчкам, рывком придвинул к себе стул, уселся и воззрился на Белоногову. Судя по всему, смириться, как рекомендовал Омар Хайям, он не желал. Экзекуция продолжалась.

Эх, была бы здесь Ксения Михайловна! Может, что и придумала бы… Но начальница решила, что пару недель агентство вполне может обойтись и без неё и укатила в отпуск. Алина и Эмма – другие риелторы – отлично справлялись и без хозяйского присмотра. Время от времени появлялись в офисе, куда-то названивали, лязгали дверцей сейфа, шуршали бумагами, деловито пощёлкивали компьютерной мышкой, сосредоточенно глядя в монитор. Иногда вместе с ними приходили клиенты – серьёзные граждане с напряженными озабоченными лицами.

Кате раньше не приходилось самостоятельно заключать сделок. Будучи новичком, она выполняла в основном секретарские обязанности. Владимир Поляков был первым клиентом, которого доверила ей Ксения Михайловна. Сложностей не предвиделось: у клиента имелись на руках наличные, и он желал подобрать себе хорошую «трёшку».

Катя взялась за дело с энтузиазмом, который присущ только новообращенным. Покупка трёхкомнатной ленинградки обещала стать сделкой века и её пропуском в мир недвижимости. Да и сам клиент, Владимир Ильич Поляков… Хороший человек. О большем девушка думать себе запрещала. Пусть уж будет просто – хороший человек, которого нельзя подвести.

Старательная Катя шерстила от корки до корки газеты с предложениями жилья, моталась с Поляковым по так называемым просмотрам, тщательно, до рези в глазах, изучала документы, неделю перед сделкой не спала от волнения. Квартира, которую в итоге выбрал Поляков, была именно такая, какую тот заказывал: хороший район, зелёный двор, кирпичный дом, средний этаж, окна на солнечную сторону, свежий ремонт – заезжай и живи.

В документах намётанный взгляд Ксении Михайловны не обнаружил никакого подвоха, и она благословила Белоногову на сделку. Прошёл месяц. Катя гордилась собой, втайне надеясь, что когда-нибудь они с Поляковым снова встретятся. В жизни ведь всякое бывает, правда?

У неё появился ещё один клиент: она оформляла ему наследство. До сегодняшнего утра Кате казалось, что жизнь удалась. А утром на пороге возник разъярённый Поляков. Вот и свиделись.

– Ну, и что будем делать?

Катя покраснела, покусывая нижнюю губу (дурацкая привычка, от которой никак не получалось избавиться!), хотела что-то сказать, запнулась, посмотрела на Полякова и покраснела ещё сильнее.

Ему был тридцать один год: на шесть лет старше Кати. Не такая уж огромная разница, однако она всегда чувствовала себя в его присутствии глупым неуклюжим подростком.

В этом человеке было то, что Катина мама именовала «сильной энергетикой»: как только Поляков появлялся где-либо, он сразу умудрялся замкнуть на себя всеобщее внимание, занять собою всё пространство. Поляков напоминал сказочного русского витязя, какими их любят изображать в детских книжках: золотоволосый, голубоглазый, широкоплечий и бородатый гигант. Неким диссонансом былинной внешности выступали очки в золотой оправе и изящные кисти рук с тонкими пальцами и овальными ногтями, похожими на фасолины.

Катя про себя именовала его Викингом и с тоской думала, что рядом с таким мужчиной непременно должна находиться какая-нибудь валькирия («И что меня всё на скандинавщину-то тянет?!») Сама Катя на роль девы-воительницы совершенно не подходила: маленькая, тонкокостная, бледная до прозрачности, с тихим голосом, огромными светло-серыми глазами и пушистыми русыми волосами. Не было в ней ни величественности, ни уверенности, ни харизмы, ни стати, ни убедительных форм, ни яркого темперамента. Не валькирия, а Снегурочка.

– Вы вообще-то давно этим занимаетесь? В смысле, недвижимостью? Учились где-нибудь? – осведомился Викинг.

– Я курсы риелторов окончила. Здесь четыре месяца работаю. То есть, скоро будет четыре, – Катя пыталась говорить с достоинством, но получалось плохо. Слишком сильно дрожал голос. Ладони моментально стали влажными.

– Ну-у, что и говорить, опыт огромный, – издевательски проговорил Поляков.

– Послушайте, Владимир Ильич, я же вам уже говорила…

– А по образованию кто? Вы же, судя по всему, в институте каком-нибудь учились? – недослушав, перебил Поляков.

– Но при чем здесь… Вообще-то я педагогический окончила. Естественно-географический факультет.

– Ну, естественно, географический! Какой же ещё? – пробормотал Поляков. – И что же вам в школе-то не работалось? Зачем сюда сбежали?

– Я работала! – принялась зачем-то оправдываться Катя. – Два года. Но у меня плохо получалось… с дисциплиной. То есть не у меня плохо с дисциплиной, а у класса. Меня ученики не слушались, – торопливо говорила она и с ужасом думала: «Господи, что я плету?! Для чего ему всё это рассказываю?!».

– Ученики, значит, вас не слушались. И тогда вы решили квартирным вопросом людям жизнь портить! – Видно было, что Поляков шутит. Кате бы радоваться, что буря миновала, но его подколы неожиданно сильно её задели, и она горячо заговорила:

– Зачем же вы так, Владимир Ильич? Я так старалась, квартиру эту вам как себе выбирала! И она хорошая, просто даже отличная! Разве нет? Вы мне сами говорили, что всегда о такой мечтали. И вид из окна вам нравился, и… И документы там чистые! А то, что прежние жильцы не сразу выписались, так это обычная практика…

– А уж по части обширной практики вам, Катя Белоногова, равных нет! – с тихой иронией подхватил Поляков.

– Владимир Ильич, ну, перестаньте, пожалуйста! Я-то, конечно, ещё мало в этой области работаю, но Ксения Михайловна, это наш директор, она тоже сказала, что так почти всегда бывает. Люди выписываются из проданной квартиры в течение месяца. Это нормально!

– А то, что они родственников своих престарелых там забывают, это тоже нормально? По мнению вашей глубокоуважаемой Ксении Михайловны,? – свистящим шёпотом поинтересовался Поляков, снова начиная заводиться.

– Это ненормально, – обреченно выдохнула Катя. – Но я никак не могла предвидеть, Владимир Ильич!.. Откуда мне было знать, что так получится? Думаете, я нарочно это устроила?

– Ничего я не думаю. Просто хочу знать, что мне теперь делать?

– Вы можете обратиться в суд, – робко ответила Катя. – Вы же собственник. Его выпишут в принудительном порядке.

– Ладно. – Поляков поднялся со стула и устало вздохнул. – Пойду, пожалуй.

– Всего доброго, Владимир Ильич, – пискнула Катя, – звоните, если что.

– Если – что? Вы намекаете, может выплыть ещё что-то? – усмехнулся Поляков.

– Нет-нет! – испугалась Катя. – Я имела в виду… просто, ну, мало ли… На всякий случай.

Катя смешалась и опять мучительно покраснела, злясь на себя за косноязычие. А ещё за свою неловкость, непрофессионализм, неумение остроумной рассыпчатой скороговоркой общаться с людьми – и прочие, прочие «не». Поляков внимательно посмотрел на неё и вышел, не сказав больше ни слова.

С его уходом Катя должна была ощутить радость и облегчение: оставил- таки в покое, мучитель окаянный. Но когда дверь за Поляковым с глухим стуком закрылась и стало ясно, что больше он её никогда не откроет, Катя почувствовала себя так, словно её ограбили. Нет, даже не так. Как будто убили.

Через пятнадцать минут Поляков был уже далеко от улицы, на которой располагался офис риелторской фирмы. Не переставая следить за дорогой, он набирал номер своего школьного друга Витьки Шахова. Витька был юристом. Причем, судя по одежде, телефону и марке машины, весьма успешным.

– Слушаю, Шахов, – отозвался Витька.

– Привет, Виктор, – с ударением на второй слог произнес Поляков.

– А, здорово, Ленин! – Шахов до сих пор называл друга детским прозвищем. Оба они принадлежали к тому поколению, которое помнило имя и отчество вождя революции. Да и вообще знало, кто это такой.

– Слушай, у меня тут проблемка возникла.

– Что такое?

– Короче, в квартире, которую я купил, оказался прописан человек…

– Не страшно, – вклинился Шахов, – выпишется в тридцатидневный срок, никуда не денется. Это нормальная практика.

– И этот туда же, со своей практикой, – досадливо поморщился Поляков, выкручивая руль влево. – Ты дослушай сначала.

– Слушаю, слушаю, извини.

– Там были прописаны трое – отец, дочь и дед. Отец с дочерью выписались, а старик – нет. Они уехали в другой город. В Нижний Новгород. Квартиру там купили. А деда своего здесь оставили!

– Прямо «Вишневый сад» какой-то, – хмыкнул Шахов.

– Что? – Поляков был не слишком силен в литературе.

– Ничего, это я так. Продолжай.

– Так вот. Мы с этим Максимом вчера встретились в городе, как договаривались. Он, сволочь, ключи мне передал. Мы говорит, всё вывезли, с прописки снялись, уезжаем. Про деда молчит! Я, дурак, ещё поблагодарил, счастливого пути им пожелал! И на работу поехал – у меня объект горит. Вечером только до дома добрался. Иду – смотрю, свет горит. Думаю, может, забыли. Захожу – а там дед в кровати лежит! Что, говорю, за дела? Вы почему здесь? Почему не съехали? Он мямлит что-то про сердечный приступ, я в домоуправление… или как там это называется… Закрыто уже. В общем, к Ольге поехал. Я же у неё пока, ты знаешь. Утром опять в контору эту – они мне выписку дают. Дед в прописке сидит! Эти двое уродов сами выписались, а его не выписали. И не взяли с собой. Оставили. Как чемодан!

– Да-а-а, – протянул Витька. – Дела, делишки…

– Что теперь делать-то? Мне эта свиристелка в риелторском агентстве говорит, можно в суд подать, выписать его.

– В суд подать можно, если сам не выписывается, – подтвердил Шахов. – Но если он там заявит, что идти ему некуда, жилья нет, а сам он больной, после приступа, так его могут оставить у тебя.

– Что?! – заорал Поляков.

– А ты думал! Наш суд – самый гуманный суд в мире. В таких случаях вообще-то, конечно, принудительно снимают с регистрации и выселяют. Неважно, есть, где жить или нет. Квартира-то переходит другому лицу. Но! Женщинам с детьми и старикам как незащищенным категориям могут дать до года, чтобы найти место для проживания и регистрации.

– Сколько?! – опять закричал Поляков. – Год?! Да что они там, с ума посходили? У меня в квартире год будет болтаться какой-то старик? Я, между прочим, жениться собираюсь!

– Я тебе обрисовал реальную картину, – невозмутимо ответил Шахов. – Так что через суд… Слушай, ты с ним лучше поговори. По-хорошему так, душевно. Ты сумеешь. Денег, в крайнем случае, дай. Вполне возможно, у него родственники какие-то есть. Пусть туда выпишется и съедет.

– Вить, я тут подумал, может, в Нижний смотаться? Адрес, куда они выписались, у меня есть. В выписке. Мне дали.

Шахов засмеялся.

– Наивный ты человек, Ленин! А ещё вождь. Голову даю на отсечение, они паспортистке адрес от балды назвали. Если человек говорит, что в другой город переезжает, ему при выписке на слово верят, никаких документов не спрашивают. Так что этот козёл может с тем же успехом в Мурманске быть, а может и здесь остаться. Как ты его найдёшь без адреса? Разве что случайно встретишь. Они, скорее всего, сразу с дочерью решили, что в новую квартиру старика не возьмут.

– Вот твари! – выругался Поляков и, попрощавшись с Витькой, поехал к себе в офис. Работы по горло: в строительном бизнесе летом всегда дел невпроворот. А со стариком он вечером поговорит. Может, утрясётся как-нибудь.

Но надеялся Поляков напрасно. Ничего не утряслось. Когда они с Ольгой приехали, старик лежал в кровати. Другой мебели, кроме этого уродливого железного монстра и старомодного шифоньера, набитого, по всей видимости, пожитками старика, не было. Прежние хозяева вывезли всё. В квартире было чисто, тихо и гулко. Только в самой дальней комнате кряхтел и ворочался, поскрипывая пружинистой сеткой, никому не нужный старик.

Поляков с Ольгой подошли к его кровати и сверху вниз посмотрели на непрошенного жильца.

– Добрый вечер, – прошамкал тот. На полу возле кровати стоял стакан. В стакане – вставная челюсть.

– Не сказал бы, что добрый, – отрубил Поляков. Он старался говорить грубо и жёстко, но сердце у него против воли сжалось.

Старику, казалось, было лет сто. На тонком хрящеватом носу криво сидели очки в старомодной металлической оправе. Он выглядел маленьким и жалким. Завозился, пытаясь приподняться, выпростал тощую руку, чтобы протянуть её Полякову и поздороваться, но болезненно сморщился и уронил голову, увенчанную снежно-белым младенческим пушком, обратно на подушку.

– Меня зовут Владимир Ильич. А вас? Простите, не запомнил.

– Я тоже Владимир, – представился старик, – Константинович.

– Как мило. Тезки, значит, – процедила Ольга, высокая, ненамного ниже Полякова, красивая тридцатилетняя брюнетка.

С Поляковым они встречались уже три года, и, наконец, тот решился сделать ей предложение. Он не мог внятно объяснить, почему медлил. У Ольги было всё: броская внешность, образование-воспитание, острый ум и сексапильность. Но Полякову, тем не менее, чего-то не хватало. В итоге, когда Ольга стала заговаривать о браке в ультимативной форме, он сказал, что купит жильё побольше, и тогда они поженятся. Не в её же съемной квартирке им жить! И не в его «однушке».

Оформив покупку, Поляков решил жилищный вопрос и подписал свой брачный приговор. Перспектива женитьбы перестала быть далекой и призрачной, обретя чёткие очертания. Ольга была счастлива.

– Вы понимаете, Владимир Константинович, это теперь моя квартира! Я её купил. И вы не имеете права здесь находиться.

– Понимаю! Всё понимаю! Вы меня, ради бога, извините. Захворал некстати. Сердце прихватило. Мешаю вам. Это такое неудобство…

– Неудобство?! Что-то вы чересчур мягко выразились, любезнейший! – встряла Ольга. – Мы с моим мужем… будущим мужем собирались переехать сюда сегодня же. И как вы представляете себе это? С какой стати мы должны терпеть ваше присутствие?

Владимир Константинович завздыхал, суетливо закивал головой и торопливо заговорил, волнуясь и проглатывая слова. Он оправдывался и глядел на Ольгу слезящимися, выцветшими от старости голубыми глазами.

Поляков тоже смотрел на Ольгу. Та вдохновенно возмущалась и продолжала оттачивать на старике своё красноречие. Поляков вдруг подумал, какая же она злая! И голос, оказывается, такой неприятный – пронзительный, резкий. Как он раньше не замечал?

Неужели Ольге совсем не жалко несчастного старика? Человеку и так досталось: родной сын и внучка бросили! Ни к месту вспомнилась риелторша Катя. Она была полной противоположностью Ольге, и точно так же, как этот бездомный старик, испуганно и робко смотрела на него, когда он отчитывал её сегодня утром. Сердце сжалось ещё раз.

– Вы, наверное, голодный? – внезапно спросил Поляков.

Ольга подавилась последней фразой и яростно уставилась на Полякова.

– Нет, нет, что вы! Не беспокойтесь, пожалуйста, – задребезжал старик.

– Совсем с ума сошел? – угрожающе прошипела Ольга. – Прикармливать его будешь? Может, ещё и подгузник предложишь сменить?

– Я всего лишь спросил, не хочет ли он есть, – прохладно ответил Поляков. – Это же живой человек. Он с кровати не встаёт второй день, а может, и больше. Ты хочешь, чтобы он с голоду помер?

– Да у меня и аппетита… – завёл опять старик. Но Ольга не дала ему договорить:

– Чего я хочу?! А я тебе скажу, Володенька, чего! – голос её поднялся до крика. – Хочу, чтобы ты перестал, в конце концов, мямлить, включил в себе мужика и разобрался со всем этим! Хочу, чтобы в нашей квартире не было посторонних! Хочу переехать сюда, как мы и собирались, и начать нормально жить!

– Оля…

– Что Оля? – резко перебила она. – Я уже скоро тридцать лет как Оля! И вообще, хватит публику развлекать!

Она выбежала из комнаты, громко стуча по полу высокими тонкими каблуками. Поляков пошел за ней. У входной двери Ольга остановилась, развернулась всем корпусом к Полякову и уже более спокойным тоном сказала:

– Короче, так, Поляков. Прекрати изображать из себя мать Терезу. Тебе не идёт. Скажи мне, что ты намерен делать?

– Ты же сама всё видишь, – устало проговорил он, – старик чуть не при смерти.

– И что? Будем сидеть и ждать, пока он подохнет? Или поправится и соизволит сходить выписаться? А если он не захочет? Тогда что? Ты в суд на него собираешься подавать или нет?

Полякова покоробило это её «подохнет», но он попытался подавить в себе растущее чувство раздражения и ответил:

– Видимо, придется подождать, пока поправится. Виктор говорит, в суд идти бесполезно. Потому что…

– Да знаю я, что Виктор говорит, – нетерпеливо отмахнулась Ольга. – Ты сам рассказывал. Но что-то ведь надо делать? Не оставлять же вот так! Он что, с нами будет жить?

– Оля, чего ты добиваешься? – Этот разговор всё сильнее действовал на нервы, и Поляков с трудом сдерживался. Неужели она не видит, насколько ему это неприятно? – Хочешь, чтобы я выгнал больного беспомощного старика на улицу? Это бы тебе понравилось? Тогда бы я, по-твоему, был больше похож на мужика?

– Не хами! – взвизгнула Ольга. – Надо же, какие мы совестливые! Сын родной от него, значит, смог отказаться, а ты, чужой человек, не можешь!

– Ты желаешь, чтобы я превратился в такую же скотину, как его сын? – сухо поинтересовался Поляков, неприязненно глядя на невесту. Ольгина красота вдруг показалась ему отталкивающей.

– Только не надо передергивать! – Она опомнилась, сбавила обороты и сменила тактику. Помолчав, заговорила чуть ли не умоляюще. – Володя, извини, я, кажется, погорячилась. Но и ты меня пойми. Мы с тобой столько лет вместе, решили пожениться, а этот… человек рушит все наши планы!

– Оля, мне кажется, мы с тобой в чём-то ошиблись. У нас вряд ли что-то получится, – эти слова сорвались с языка нечаянно, сами собой, будто помимо воли.

Ольга опешила. Пожалуй, впервые в жизни она стояла и не знала, что сказать. Поляков понимал, что говорит ужасные вещи, но ничего не мог с собой поделать.

– Прости меня, но…

– Погоди, Володя. Ты что же – бросаешь меня? После стольких лет? – ошеломленно выдавила Ольга.

– Оль, ну мы же всё-таки не золотую свадьбу отметили и пятерых детей нажили, – Поляков старался говорить мягко, но Ольге показалось, что в этих словах прозвучала откровенная насмешка.

– Прекрати издеваться! – рявкнула она. – Сволочь! Мерзавец! Морочил мне голову, пользовался, а теперь… Да ты… Чтоб ты провалился вместе с этим старым уродом! И вообще я сама собиралась с тобой расстаться! Давно уже! Нужен ты мне! Неудачник!

Последние слова Ольга прокричала, уже выскакивая из квартиры. В её голосе звенели слезы, и Полякову стало стыдно. Но вместе с тем он ощущал себя свободным, лёгким, дерзким – каким не был уже давно. Настолько давно, что успел основательно подзабыть, каково это.

Ольга бежала вниз по лестнице, и эхо её шагов отскакивало от выкрашенных зелёной краской стен. Поляков постоял пару минут, потом вздохнул и закрыл дверь.

Через два часа он сидел на краешке кровати Владимира Константиновича. Больше сидеть в квартире было не на чем. Разве что на полу.

Они поужинали: Поляков притащил целую сумку всякой всячины. В соседнем супермаркете купил сковородку, кастрюлю, чайник, посуду. Он привык жить один, и домашняя работа его не тяготила. Споро настрогал бутербродов, пожарил всенепременную яичницу, заварил чаю. Старик несмело попросил налить ему некрепкий.

– Как же это вас родной сын так… подставил? – спросил Поляков.

– Максим мне не сын, – пояснил старик, – он зять. Дочкин муж.

– То-то я ещё думал, почему у вас с ним фамилии разные… А дочь тогда где?

– Умерла. Десять лет назад. Под машину попала. – Чашка в руке старика слегка дрогнула, он немного помолчал и продолжил. – Максим долго не женился, мы с ним вдвоем Машеньку растили. Ей семь лет было, когда Наташа погибла. А год назад Максим с женщиной познакомился. Хорошая женщина, хозяйственная. Галиной зовут. Пожениться решили. Эту квартиру и её двухкомнатную продать, и дом купить. За городом.

Ага, усмехнулся про себя Поляков, дом, стало быть, хотим купить. Вот тебе, Владимир Ильич, и Нижний Новгород! Прозорливый Шахов оказался прав.

– Ещё чаю? – предложил Поляков.

Владимир Константинович поблагодарил и отказался. Поляков забрал у старика пустую чашку и отнёс на кухню.

– А эта квартира что, не ваша? Зятя? – спросил он, снова вернувшись в комнату.

– Мы с Наташей свою-то продали, Максим денег добавил, купили эту. На Максима записали.

– Ясно. На Максима, значит. А вы, вроде как, ни при чём.

Старик промолчал.

– Слушайте, а вы знали, что родственнички не собирались брать вас в новый дом? Только честно – знали или нет?

Старик опять ничего не ответил, избегая смотреть на Полякова.

– Понятно. Выходит, знали.

– Услышал случайно, как Галя с Максимом на кухне говорили, – тихо проговорил Владимир Константинович, – ссорились. Она ему: я, говорит, с чужим стариком жить не буду! Убирать за ним, портки его стирать. Ладно бы, за отцом твоим ходить, а этот мне кто? И тебе?

– А он?

– А что он? Устал он один. Его тоже понять надо. Разве легко одному ребёнка растить? Галя условие поставила: или тесть твой, или я. Максим уж больно мучился!

– Бедный, – не удержался Поляков. Но старик издёвки не заметил.

– Худо ему было, в глаза мне не мог смотреть. Ну, думаю, скажу я ему, стыдить начну. Ну, бросит его Галя. И что с ним будет? Машенька уже взрослая, первый курс отучилась. Она у нас хорошая девочка, но…

– И не жалко было Машеньке-то, «хорошей девочке», родного деда? – ядовито осведомился Поляков. Слушать про страдальца Максима и прекраснодушную Машу, которые, не моргнув глазом, отреклись от близкого человека, у него желания не было. Он хотел сказать ещё что-то в том же духе, но осёкся, увидев несчастное лицо старика.

– Вы извините меня, – спохватился Поляков, – лезу не в своё дело. Просто… что же вы о себе-то не подумали?

– Владимир Ильич, мне восемьдесят один год, в таком возрасте как-то глупо думать о своем удобстве, – слабо улыбнулся старик, – много ли мне осталось?

– Извините, – ещё раз сказал Поляков, который и в самом деле почему-то чувствовал себя виноватым. В горле застрял ком, дыхание перехватило. Он поднялся с жалобно скрипнувшей кровати и отошёл к окну.

– Что вы! Не извиняйтесь, – с жаром возразил Владимир Константинович, – это я перед вами кругом виноват. Вы из-за меня с невестой поссорились.

– Да бросьте. У нас давно не ладилось, – успокоил его Поляков, сам удивляясь своей черствости. Выбрался из изживших себя отношений, как змея из старой кожи, и рад. Права Ольга: наверное, он и в самом деле мерзавец и скотина.

– Ладно, не обо мне сейчас речь. – Он снова уселся на край кровати, снял очки и потёр глаза. – Родственники у вас есть где-нибудь? Где вы жить-то собираетесь? Я имею в виду, когда поправитесь?

– У меня в Нижнекамске сестра живёт, Анастасия, – после крошечной паузы проговорил Владимир Константинович, – к ней переберусь. Как на ноги встану, сразу выпишусь и съеду. Вы не беспокойтесь.

– С кем она живет?

– Ни с кем. Одна. Вдова она.

– Вы её хоть предупредили? Вдруг прогонит?

– Нет, что вы! Не прогонит. Настёна у меня хорошая, – глаза у старика увлажнились.

– Что ж, раз так… Поправляйтесь спокойно. И не сердитесь, что я так… кричал на вас, – неловко закончил Поляков, водружая очки на переносицу.

– Я и не сержусь. На вашем месте ещё не так бы возмущался! А вы очень хороший человек.

– Не уверен, – криво улыбнулся Поляков, – но всё равно спасибо.

Поляков подъезжал к Казани. Было три часа пополудни, дороги относительно свободные. Он четыре дня не был дома: уезжал по делам в Самару. Планировал вернуться завтра, но получилось освободиться пораньше. Поляков собирался заехать в свой любимый супермаркет домашней еды. Ему хотелось купить чак-чак и трёхслойный пирог с черносливом, лимоном и курагой. Дед уж больно любил.

Со дня переезда Полякова в новую квартиру прошло уже почти два месяца. Дед – так Поляков привык называть Владимира Константиновича – поднялся на ноги, оправился от приступа. Поначалу стеснялся, старался вести себя как можно тише и незаметнее, но постепенно освоился, разговорился, ожил. Всячески стараясь быть полезным, начал, несмотря на протесты Полякова, возиться по хозяйству и ходить по магазинам.

Они теперь вместе ужинали, смотрели телевизор, обсуждали новости, и Поляков порой удивлялся про себя точности дедовых оценок и уместности комментариев.

Поляков привык к самостоятельной, даже одинокой жизни, но присутствие Владимира Константиновича его, как ни странно, не раздражало. Незаметно для себя он сроднился с дедом. Обычно мало знакомые люди тяготятся вынужденным соседством друг друга, однако Полякову не было неловко в обществе старика. Вряд ли в этом имелась его личная заслуга: просто дед оказался на удивление деликатным человеком. В нём отсутствовали навязчивая словоохотливость и стремление поучать, часто свойственные пожилым людям. Дед не ныл, не жаловался на жизнь, не выпрашивал сочувствия и вёл себя со спокойным достоинством.

Ненормальную ситуацию, в которой оба оказались, больше не затрагивали. Когда примерно неделю назад дед сказал, что сходил в домоуправление и выписался из квартиры, Поляков кивнул и попросил старика подождать с отъездом, пока он не вернётся из Самары. Пообещал помочь собраться и отвезти деда до дома сестры. Но настроение у него почему-то испортилось.

Позже, устраиваясь на ночь и слушая, как покашливает в соседней комнате дед, Поляков поймал себя на мысли, что будет скучать без него. Хотя вроде бы должен радоваться, что наконец-то останется один. Он заметил, что дед в последнее время тоже заметно скис, хотя старательно это скрывал. Конечно, легко ли в таком возрасте сняться с насиженного места и уехать в чужой город. Здесь-то всё знакомо: соседи, аптеки, продавцы в магазинах, врачи…

Сейчас, машинально следя за дорогой, Поляков в очередной раз задумался: а может, и не стоит деду никуда уезжать?.. С другой стороны, у него есть одинокая сестра – вот пусть и живут вместе. Дед ему даже не дальний родственник! Они просто случайно оказались на одной территории. А Полякову давно пора устроить личную жизнь. Но это суждение, логичное и правильное, никак не желало укореняться в сознании. На душе по-прежнему было муторно.

Ближе к пяти вечера Поляков шёл к своему подъезду, держа в каждой руке по два пакета из супермаркета. У одного из пакетов лопнула ручка, бутылка молока, упаковка ряженки и банка сгущенки вывалились на землю.

– Тьфу ты, зараза, – сквозь зубы выругался Поляков. Присел на корточки и принялся собирать продукты.

– Дык давай, что ли, помогу, – раздался сбоку хриплый голос.

Поляков поднял голову и увидел Николая Егорыча, соседа с первого этажа. Несмотря на тёплую погоду, на нём была фланелевая клетчатая рубашка и тренировочные штаны с начесом. В углу рта торчала неизменная сигарета.

– Ничего, справлюсь, спасибо, – резковато бросил Поляков. Общаться ни с кем не хотелось.

– Ну, как хошь. Как Володька-то? Чё-то не видно его. Не захворал опять, нет?

– Да ничего вроде. К сестре собирается.

– Батюшки! К сестре! – Николай Егорыч поперхнулся и натужно закашлялся.

Поляков закончил сражаться с пакетами и выпрямился.

– Да, а что такого?

– Погоди, не пойму. Дык ему плохо, что ль? – переспросил Николай Егорыч, нахмурив кустистые седые брови.

– Почему плохо-то? – нервно проговорил Поляков.

– Дык, к сестре, говоришь, хочет!

– Хочет, – теряя остатки терпения, подтвердил Поляков, – и что?

– Дык померла сестра-то! – Николай Егорыч смотрел на него, как на умалишённого.

– Как померла? – растерялся Поляков. – Анастасия? Которая в Нижнекамске? Да я же сам собирался его туда отвезти!

– Анастасия-то уж лет пять тому, как померла! Может, больше. Дык он чё сказал…

– Извините, – оборвал его Поляков, – мне нужно идти, – и почти бегом кинулся к подъезду. Николай Егорыч недоумевающее смотрел ему вслед.

Лифт, как обычно, был занят, и Поляков не стал ждать, в два счёта взлетел на свой четвёртый этаж, перепрыгивая через ступеньки. Распахнул дверь, зашвырнул пакеты в угол и с порога проорал:

– Дед! Дед, ты дома?

В квартире стояла тишина. Не раздались торопливые шаркающие шаги, не послышался в ответ ломкий старческий голос. Поляков окинул прихожую беглым взглядом и увидел в углу синие домашние тапки, которые когда-то купил деду. Теперь тапочки сиротливо притулились возле тумбочки. А вот клюки («палки», как говорил дед) и разношенных коричневых сандалет не было. У Полякова оборвалось сердце. Дед уехал, понял он. Не мог допустить, чтобы Поляков узнал: идти ему некуда.

Поляков тяжело осел на пол, прислонившись спиной к стене. Обхватил голову руками и прикрыл глаза. Из коридора донеслись характерные звуки – на этаже остановился лифт.

«Надо бы дверь прикрыть, а то вся квартира нараспашку», – вяло подумал Поляков, не делая попытки пошевелиться.

– Володя? А я тебя завтра с утра ждал! – вдруг удивлённо произнёс знакомый голос. Поляков вскинулся и резко повернул голову в сторону двери. В проёме, опираясь на верную палку, стоял дед в стареньком бежевом хлопковом костюме и неизменных сандалиях. В правой руке он держал матерчатую сумку. Перехватив взгляд Полякова, дед поспешно объяснил, чуть приподняв свою авоську:

– Вот, в продуктовый ходил. Думал к завтрему блинов напечь, с творогом. Ты бы с дороги поел. А чего там сидишь-то? Не захворал?

К Полякову наконец-то вернулась способность говорить и действовать. Он поднялся на ноги и шагнул к деду. Тот, ничего не понимая, продолжал с тревогой смотреть на него. Поляков молча улыбнулся и обнял старика, крепко прижав к себе.

«Будем надеяться, ещё не ушла, – запоздало думал Поляков, направляясь к знакомой двери в конце коридора, – надо было хоть позвонить!» Додумать он не успел, потому что дверь внезапно отворилась и на пороге возникла девушка в голубом сарафане и белых босоножках. На плече у неё висела сумочка на тонком ремешке.

– Вы?! – тихонько прошептала Катя Белоногова, глядя на Полякова своими невозможными прозрачными глазищами, которые он в последнее время так часто себе представлял. Вспоминал Катину привычку покусывать нижнюю губу, кроткую застенчивую улыбку, полудетский голосок, хрупкую тонкую фигурку.

– Я, – просто ответил Поляков.

Секунду-другую оба молчали, не решаясь заговорить. Потом Поляков спросил:

– А вы сейчас… домой? В смысле, рабочий день закончился?

– Да, домой, только вот кабинет запру, – откликнулась Катя, покраснела, повернулась к Полякову спиной и принялась возиться с замком. Руки у неё слегка подрагивали, и замок не желал поддаваться.

– Может, я попробую? – предложил Поляков, но в этот момент ключ наконец-то смилостивился над Катей и послушно повернулся в скважине.

– Уже всё, спасибо, – торопливо проговорила она и отважилась, – Владимир Ильич, а вы… почему вы пришли? Что-то случилось?

Поляков на мгновение прикрыл глаза и сказал:

– Случилось то, что мне очень захотелось увидеть вас, Катя. И, пожалуйста, перестаньте звать меня по имени-отчеству.

– Хорошо, – девушка чуть запнулась, – Володя.

– Может быть, сходим куда-нибудь сегодня вечером?

– Конечно. Давайте сходим, – согласилась Катя, и Поляков услышал улыбку в её голосе. Волнение куда-то испарилось, он тоже улыбнулся, легко и радостно, и произнёс:

– Катюша, я приглашаю вас на ужин к себе домой. Хочу с дедом своим познакомить. Если вы не против, конечно.

– Я не против, – отозвалась Катя, и они медленно двинулись по коридору к лестнице.

Мама

Соня стояла на автобусной остановке и тряслась от холода под огромным жёлто-синим зонтом. Её рабочий день закончился в восемь вечера: пришлось переделывать отчёт. Обиднее всего, что отчёт был вполне сносный. По крайней мере, не хуже, чем все предыдущие. Но начальница отдела поругалась с мужем и пребывала в отвратительном настроении. А тут Сонины бумажки под руку подвернулись. Вот она и отвела душу.

А ведь именно сегодня сердить начальницу было никак нельзя: Соня собиралась попросить у неё разрешения уйти завтра после обеда. Отпрашивалась она лишь в самых крайних случаях, никогда не брала больничный – боялась потерять работу. Сейчас как раз такой случай, но как обратишься с просьбой, если начальство тобой недовольно? Короче говоря, так и не рискнула подойти и поговорить.

Трудилась Соня в плановом отделе судебного управления и всем сердцем ненавидела свою работу. Управление представляло собой унылое учреждение с невнятными задачами и раздутым штатом. Работали здесь в основном дамы предпенсионного возраста да вчерашние студенты, которых привлекал статус госслужащего и соцпакет. Соня и сама пришла сюда после юрфака, хотела набраться опыта в околоюридическом учреждении, да так и застряла. На семнадцать лет. Подумать только – семнадцать лет! Целая жизнь! Жизнь, заполненная бессмысленными отчетами, сметами, графиками, совещаниями и сплетнями коллег…

Покончив, наконец, с отчётом, Соня выбежала на улицу и увидела, что её автобус отходит от остановки. Она зачем-то бросилась вдогонку, споткнулась и едва не упала. Когда проезжавшая мимо машина окатила её грязной дождевой водой, Соня не удивилась и почти не расстроилась: разве могло быть иначе?

Ужасный, ужасный день, поскорее бы он закончился. Она близоруко щурилась, вглядываясь в номера подъезжающих автобусов, и переминалась с ноги на ногу без особой надежды согреться. Мама всю ночь капризничала, не давала спать, а утром, когда дочь попыталась её накормить, сердито замычала, толкнула Соню под руку, и та опрокинула полную тарелку жидкой овсяной каши. Соня не выдержала, накричала на мать, обозвала неблагодарной эгоисткой и ещё некоторыми нехорошими словами. Стыдно, гадко. На душе весь день скребло и царапало.

Соня не могла не признаться себе, что в последнее время стала всё чаще срываться. Мама, понятное дело, больной человек, два инсульта перенесла, не встаёт с постели, ничего не соображает. Её пожалеть надо. Соня и жалела, и всё, что необходимо, делала, но она ведь не железная! «Дальше так продолжаться не может!» – то и дело вертелось в голове. Соня старалась отбросить эту мысль на дно сознания, но она упорно всплывала, карабкалась наверх.

В следующий автобус она тоже не попала. Не сумела влезть: к дверям устремилась такая толпа, что ей сделалось страшно. Озверевшие от холода и долгого ожидания люди пихались и толкались локтями, продвигаясь внутрь, а Соня стояла поодаль и старалась убедить себя, что скоро приедет ещё один автобус.

На самом деле надежды на это оставалось мало: час слишком поздний. «Надо было на метро, – тоскливо подумала Соня, – чего сразу не пошла?» Поколебавшись пару минут – очень уж не хотелось плестись по такой погоде несколько кварталов, да к тому же ещё идти через тёмный мокрый сквер – она решительно направилась в сторону станции метро. Хорошо хоть холод уже почти не чувствуется: пробрался глубоко внутрь, угнездился в костях, растворился, стал частью её существа.

Она шагала быстро, и вскоре добралась до ограды сквера. Сквер довольно большой: четыре длинные аллеи, окаймлённые деревьями и кустарниками; скамейки, качели, горки, а в центре – скульптура Атланта с земным шаром на плечах. Гипсовый Атлант на редкость уродлив и несуразен: коротконогий, короткорукий, с широкой спиной и нелепой маленькой головкой на бычьей шее. Сейчас он призрачно маячил белым пятном где-то впереди.

Летом и весной, в хорошую погоду, Соня любила бывать здесь и часто захаживала в обеденный перерыв, присаживалась на лавочку – посидеть, подумать, полакомиться мороженым. Мимо проносились мальчишки на велосипедах, важно расхаживали молодые мамочки с колясками, жмурились на солнышко пенсионеры… Однако сейчас в сквере мрачно и безлюдно. Дети, мамы, старики давно дома. Соня крепче сжала зонт и двинулась вперёд.

Всё произошло, когда она почти дошла до статуи Атланта. Кто-то высокий, сильный и стремительный беззвучно кинулся на неё и грубым рывком выдернул из рук сумку. А потом, не дав опомниться, так же бесшумно и быстро растаял в темноте. И снова – пустой осенний сквер, тьма, несмолкающий шорох дождя. Соня не успела ни испугаться, ни позвать на помощь, ни оказать хоть какого-то сопротивления. Она стояла посреди сквера, оглушённая, растерянная, и не могла сообразить, что же теперь делать.

Внезапно налетел резкий порыв ветра, тонкие спицы зонта не выдержали, и их вывернуло наружу. Ветер, словно злое живое существо, принялся яростно рвать зонтик из Сониных рук, и она судорожно вцепилась в него, силясь удержать и одновременно стараясь поправить спицы. Но ничего не получалось, вдобавок одна спица переломилась пополам, и теперь зонтик висел раненой птицей с перебитыми крыльями. Дождь, словно издеваясь, припустил сильнее, холодные капли заливались за воротник, и Соня вновь задрожала от холода. Устав сражаться с зонтом, она в отчаянии швырнула его прочь и запоздало крикнула:

– Помогите! Кто-нибудь!

Конечно, никто не отозвался. Да если бы и проходил человек мимо, чем он мог бы помочь ей? Разве что взять под свой зонтик. Грабитель-то уже скрылся.

Соня настолько измучилась и устала, настолько подкосил её сегодняшний бестолковый и трудный день, что не осталось сил ни плакать, ни горевать. Между тем ситуация была аховая: в старой, с рваной подкладкой и потёртыми боками сумке, которую давным-давно следовало выбросить, лежали ключи от квартиры!..

Больше ничего ценного внутри не имелось: таблетки, пудра и помада в косметичке, расчёска, аккуратно свёрнутый целлофановый пакет, чехол от зонта, кошелёк из коричневого кожзаменителя. В кошельке, разбросанные по отделениям, притаились сто шестьдесят пять рублей. Сотовый и транспортная карта, к счастью, лежали в кармане пальто. Впору тревожиться, что разозлённый, разочарованный убогим уловом грабитель вернётся и расправится с хозяйкой сумки.

Она поглубже засунула руки в карманы и побрела к выходу из сквера. Домой сейчас не попасть, придётся сначала зайти к Максиму. Хорошо ещё, что у него есть дубликаты ключей, и живёт он в десяти минутах ходьбы отсюда.

Разумеется, запасная связка имеется у соседки, тёти Кати. Тётя Катя – спасительница, палочка-выручалочка, подарок судьбы. Когда Соня на работе, она присматривает за мамой: заходит проведать, кормит обедом – делает всё, что потребуется. И берёт с Сони по-божески. Как бы она обходилась без тёти Кати – уму непостижимо. Нанимать сиделку – нереально. Соне не по карману. И работу не бросишь: жить на что-то нужно.

По закону подлости, именно сегодня бессменная тётя Катя позвонила и предупредила, что срочно уезжает к дочери в Зеленодольск. Сообщила, что покормила маму обедом, и отбыла. Вернётся послезавтра, в субботу. Поэтому Соня и собиралась отпроситься у Зои Викторовны: мать ведь без присмотра на целый день не оставишь. В итоге и с начальницей не поговорила, и без ключей осталась…

Соня поёжилась, представляя, что скажет Максим, когда увидит её на пороге. Если бы не безвыходное положение, она и не подумала бы рассказывать ему про ограбление: знала, что Макс ужасно рассердится, станет упрекать за глупость и опрометчивость. Сам-то он человек серьёзный и осмотрительный, продумывает каждую мелочь. С ним точно ничего подобного не могло бы случиться.

Познакомились они в прошлом году в этом самом сквере, и Соня до сих пор не привыкла к мысли, что в будущем может выйти замуж за такого мужчину. И вообще не помышляла, что у неё, в её-то возрасте, да с больной матерью на руках, могут завязаться отношения. Соня тушевалась в присутствии Максима, понимала, что проигрывает на его фоне. Порой ей казалось, что он стыдится её неловкости, неумения с шиком одеваться и раскованно держаться на людях. С другой стороны, Соня чувствовала, что Макс нуждается в ней. И это главное.

… Спустя некоторое время она уже сидела в кресле, крепко сжимая в руке связку ключей. Их острые грани больно врезались в ладонь, и это отвлекало, помогало сдерживаться. Максим, как Соня и предвидела, отчитывал её, словно двоечницу, и голос его всё повышался и повышался.

– Мало того, что ты как полная дура торчишь на остановке, хотя ежу понятно, что в автобус в такое время не сядешь, так ещё и через сквер попёрлась! Это же верх идиотизма! Даже для тебя! Неужели нельзя было сообразить, что лучше обойти! Потратить чуть больше времени, зато…

– Масик, я просто очень… – решилась перебить Максима Соня.

– Я тебе миллион раз повторял: не смей называть меня этой кошачьей кличкой! – раздражённо рявкнул он. – Когда ты, в конце концов, научишься запоминать, что тебе говорят!

– Извини, пожалуйста, вырвалось, – торопливо проговорила Соня и ещё сильнее сжала в руках ключи.

– «Вырвалось» – передразнил Максим.

Он слегка выдохся: устал бранить Соню. Прошёл через комнату к шкафчику, открыл стеклянную дверцу, достал высокую пузатую бутылку коньяка и хрустальную рюмку. Макс пил коньяк, как водку: быстро, не смакуя. Налил, выпил. Подумал, плеснул ещё. Опрокинул в себя. Прикрыл глаза: ждал, когда подействует.

Соня молча следила за его манипуляциями, терпеливо дожидаясь подходящего момента, когда можно будет встать и уйти. Максим, перехватив её взгляд, машинально приосанился: знал, что хорош собой, и привык гордиться своей внешностью, производить впечатление, восхищать.

Неожиданно на Соню широкой волной накатило отвращение к Максиму. Она сама испугалась силы и отчётливости этого ощущения. Аккуратная фигура Макса в щеголеватом спортивном костюме, который он любил носить дома, его глянцевое лицо, отполированные ногти, отбеленные зубы, золотая печатка на мизинце, запах дорогого одеколона – весь его облик был глупым, неуместным, пустым. Даже безусловная красота Максима вдруг показалась плоской, банальной: взору словно бы не за что зацепиться, и он постоянно соскальзывает с гладкой лакированной поверхности.

«И профессия у него какая-то… женская, – подумала Соня. – Как может мужчина всю жизнь проработать бухгалтером? Пусть и главным».

В прихожей нежно запиликал телефон. Максим вздрогнул, смешно вытянул шею, прислушиваясь, слегка нахмурился, покосился на неё и выскочил из комнаты. Оставшись в одиночестве, Соня огляделась, словно попала сюда впервые.

Комната была такая же модная, дорого и броско обставленная, как и всё жилище Макса. На стенах – непонятные картины, изображающие сложные сочетания разноцветных геометрических фигур. Мебель, люстры, светильники, шторы, ковры – всё кругом непростое, претенциозное, кричащее, купленное не для удобства, а для демонстрации. Соня вспомнила их с матерью просторную, но совершенно запущенную квартиру, давно требующую ремонта, и вздохнула.

Приглушённое бормотание смолкло, и Максим вернулся в комнату. Соня заметила, что щеки его слегка раскраснелись, то ли от выпитого коньяка, то ли от разговора.

– С работы звонили, – буркнул он. Потеребил ворот рубашки и запоздало предложил, торопливо меняя тему:

– Может, чаю выпьешь?

«В десятом часу – с работы?» – подумала Соня и подскочила на месте. Десятый час! Что же она сидит?!

– Нет-нет, спасибо, Макс, мне надо бежать. – Соня несмело улыбнулась, поднялась с кресла и направилась к двери. – Уже поздно, а мама целый день дома одна.

– Мама, мама… Если бы ты знала, как мне осточертела твоя мамаша, – зло бросил Максим. Злость в его голосе была такой отчетливой и явной, такой чистой и неразбавленной, что Соня замерла на месте и удивлённо посмотрела на Макса.

– А что?! Второй год только и слышу: «мама то, мама сё». Сколько можно!

– Что же я могу поделать, раз так сложилось? – тихо спросила Соня.

– Ой, только не надо вот этого! Нечего смотреть на меня святыми глазами. Можно подумать, тебе нравится дерьмо за ней убирать и задницу мыть! Да к вам заходить противно! Запах этот… Как ты там за стол садишься?

– Зачем же ты, Максим… Я ведь постоянно убираю, проветриваю, мою. Ничем там особенным не пахнет. Тебе только кажется.

– Ладно, не в этом дело, кажется – не кажется, – нетерпеливо отмахнулся он, – мы с тобой пожениться хотим! А тут… Сколько ждать-то можно?

Максим сделал Соне предложение через полгода после знакомства. У него всё рассчитано с бухгалтерской обстоятельной точностью: они женятся, за дорого сдают его квартиру, а в Сониной делают полную перепланировку и переселяются туда.

Просто обомлел он, когда впервые оказался у Сони дома. Ведь всегда мечтал о такой квартире с огромными комнатами, длинными прохладными коридорами, высоченными гулкими потолками и роскошными тяжёлыми двустворчатыми дверями. Ах, как бы он здесь развернулся, какую красоту навёл, какой ремонт отгрохал!

Он продумал каждую мелочь, мысленно видел малейшую деталь, и ему не терпелось начать воплощать в жизнь грандиозные замыслы. Но вот уж сколько прошло, а Сонина мать всё жила и жила. У неё, недавно сказал врач, здоровое сердце. И биение этого сердца, каждый его удар, нарушали выверенные планы.

И потом всё-таки не на квартире же он решил жениться. В Соне его подкупали душевная мягкость и смиренность, которых нынче днём с огнём не сыщешь. И ещё, может быть, это и главное, – надёжность. Вон как за полуживой матерью ухаживает. Не бросает. Конечно, это уже бесит, но это и свидетельствует, что жены преданней не найти. А для амурных дел – мало ли цыпочек вокруг вьётся…

– Можно и раньше пожениться, – робко заметила Соня.

– Какой смысл сейчас бежать в загс? Ты не сможешь переехать сюда, а я не собираюсь жить у тебя, пока там…

– Макс, скажи, что ты предлагаешь? – глухо проговорила Соня и почувствовала, что очень, очень устала. Как-то вся обмякла. Состарилась. Даже моргать и дышать стало трудно. И жить – тоже.

– Что я предлагаю? – громко и с напором переспросил Максим. – О себе подумать я тебе предлагаю, дорогая моя! Посмотри – как ты живёшь? Вся зарплата на подгузники, лекарства и эту… как её… тётю Катю уходит. Над копейкой трясёшься, одета чёрт-те как. Три года этот кошмар тянется! А ты подумала – вдруг и ещё три года! И ещё! И ладно бы твоя мать хоть понимала что-то! Так ведь нет! Тебя не узнает, ничего не соображает, не говорит, мычит и орёт дурниной. А ты как сумасшедшая носишься вокруг неё, то присадишь, то уложишь! – Макс жестами изобразил, как Соня «носится». – В ванную таскаешь эту тушу. Вон, сама вся высохла.

– Что ты предлагаешь? – упрямо, сама не зная, зачем, вновь спросила Соня.

Максим немного помолчал и заговорил спокойнее, в голосе появились проникновенные, журчащие, мягкие нотки.

– Софка, я давно собирался с тобой поговорить. Я, возможно, бываю резок, но ты же знаешь, малыш, как я к тебе отношусь! Беспокоюсь о тебе! В общем… существуют специальные дома для таких больных, как твоя мать. Мы могли бы поместить её туда. Я узнавал, что да как. Это непросто, но у меня, как ты знаешь, есть возможности. – Максим сделал выразительную паузу и продолжил. – Тебе не нужно будет ни о чём беспокоиться, просто дай согласие и предоставь это дело мне. Я сам всё улажу наилучшим образом. Софочка, поверь, там за мамой будут хорошо ухаживать. Ничуть не хуже, чем ты. А может, и лучше. Это же специалисты! Только прошу тебя, не говори сразу «нет»! Подумай, так для всех будет лучше, и для твоей матери в первую очередь.

Слова Максима звучали убедительно и умно. Когда давал себе труд, он умел быть обходительным и по-кошачьи ласковым. В самом начале их романа Соня совершенно потеряла голову от его томной, заботливой нежности. В нужные моменты Максим становился обворожительным, любящим и милым, и этим держал её так крепко, что она и помыслить не могла о разрыве.

– Малыш, ты же совершенно вымоталась! А кому нужны твои жертвы? Разве ты не устала вскакивать по ночам, суетиться с уколами, капельницами… Твоя мать, если бы могла меня слышать, одобрила бы такой шаг, уверяю тебя! И потом, положа руку на сердце, ты ведь понимаешь: ей абсолютно всё равно, кто за ней утки выносит! Софка, ну, что ты молчишь? Слушай, а переночуй-ка сегодня у меня! Поужинаем, отдохнём, вина выпьем. У меня есть твоё любимое, персиковое. – Максим придвинулся ближе, тягуче посмотрел на Соню, по-хозяйски небрежно положил горячую руку ей на бедро.

Пахнуло одеколоном и коньяком. Она стояла, беспомощно смотрела на него, такого красивого, крепкого, уверенного в своей правоте, и не могла пошевелиться. Собственные смутные вороватые мысли, безжалостно облечённые Максом в слова, раздавили её, прижали к земле, уничтожили.

– Понимаю, решиться трудно. Но ты взвесь всё, поразмысли спокойно. Никто не требует немедленного ответа! Всё будет отлично, обещаю тебе, – продолжал ворковать Максим, пытаясь поймать Сонин взгляд. – Софка, мы поженимся, начнём новую, нормальную жизнь. Если хочешь, сможешь бросить работу. Ребёнка родишь. Сейчас и в сорок с гаком рожают, а тебе только … сколько? Тридцать восемь, так?

Соня машинально кивнула. Он говорил ещё что-то, но она перестала слышать.

Мама тоже родила её поздновато, в тридцать шесть: долго не удавалось забеременеть. Они с отцом десять лет прожили, прежде чем появилась долгожданная дочка. Мама рассказывала, что отец плакал от счастья, когда увидел новорожденную. А через год умер от инфаркта. Совсем молодым ушёл, сорока не было. Мать больше замуж не выходила.

Она почему-то вспомнила, как они с мамой собирались каждое утро в садик и решали, какую сделать прическу. Можно простую косичку заплести, а можно «колосок». Или «хвостики» сделать. А ещё – «корзиночку» или, как говорила мама, «загибчики»: заплести две косы и загнуть их крендельками кверху, закрепить бантиками. Так увлекателен, так весел был этот утренний ритуал…

Вспомнила, как вечерами мама, укладывая маленькую её спать, надевала на дочку яркую пижамку, а потом долго гладила по спинке, плечикам, ручкам, целовала, крепко прижимала к себе и приговаривала: «Солнышко ты моё! Красавица моя! Зайчонок мой! Ласточка!» И пахло от мамы чем-то необъяснимым, уютным, теплым…

Вспомнила, как они с мамой вечерами делали уроки. Она училась в математической школе, да вдобавок ходила в музыкальную. Задавали много, и, хотя училась хорошо, но иногда так уставала, что не успевала всё сделать. Мама всегда помогала, чем могла. Однажды заснула за письменным столом, а потом проснулась и обнаружила, что лежит в своей кровати, а мама сидит за столом и старательно переписывает с черновика в тетрадку задачи по математике: почерки у них были один в один…

Вспомнила, что, будучи робкой и стеснительной, до слёз боялась идти в первый класс, знакомиться с ребятами. Мама подвела её к зеркалу и сказала: «Видишь эту девочку? Посмотри-ка на неё внимательно! Её зовут Соня, и она очень хорошая девочка, умная, добрая. Она обязательно со всеми познакомится, ребята узнают её и полюбят. Всякий раз, когда будешь смотреться в зеркало, зайчонок, помни, что ты достойна любви и уважения, и никогда ничего не бойся!»

– Кто тебе звонил? – внезапно произнесла Соня.

Максим опешил. Отвёл глаза, убрал руку. Он принял Сонино молчание за согласие с его доводами и не ожидал этих слов, да и вообще никогда не ждал от застенчивой послушной Сони неудобных вопросов.

– Я, кажется, ясно сказал: с работы, – стараясь скрыть растерянность, с вызовом проговорил Макс. – А в чём дело? Ты что, в чём-то меня подозреваешь?

– Не нервничай, Максим. Я пойду, – спокойно ответила Соня, прямо глядя ему в лицо. – Мне пора.

Дома, сбросив в прихожей пальто и сапоги, она ринулась в мамину комнату, распахнула дверь. И застыла на пороге, вслушиваясь в тишину, не осмеливаясь подойти ближе.

– Мама! Мамочка! – шёпотом позвала Соня, прекрасно зная, что та не ответит.

Тёмная фигура на кровати слегка шевельнулась, послышался тихий вздох. Облегчение было таким сильным, что у Сони закружилась голова. Она покачнулась и прислонилась к косяку, чтобы не упасть. Подошла к маминой постели и включила ночник. Жёлтый свет выхватил из мрака привычные предметы: шкаф, кровать, письменный стол, уставленный лекарствами, вытертый палас, стулья… Мамин портрет на стене. Соня задержала на нём взгляд: мама здесь точно такая, как в её детских воспоминаниях. Нежный овал лица, русые волосы собраны в высокую прическу, мечтательный, чуть рассеянный взгляд устремлен куда-то вдаль. Улыбается, но глаза всё равно кажутся грустными.

Соня отвернулась от портрета, осторожно присела на стул возле кровати и посмотрела на маму – та спала. Изрытое морщинами отёчное лицо, с которого долгая тяжкая болезнь безжалостно стёрла живость и красоту, недовольно сморщилось. Истончившиеся губы сжались в узкую бледную полоску. Седые волосы, которые Соня коротко стригла, сердито топорщатся. «Прости меня, мамочка!» – хотела сказать Соня, и не смогла. Слова не шли, казались фальшивыми. Вместо них полились слезы, непролитые за целый день. Да и не только за день. Соня спрятала лицо в ладони и долго рыдала, трясясь, икая и всхлипывая, раскачиваясь из стороны в сторону.

А потом рядом прошелестело:

– Прости…

Соня резко вскинула голову и отняла руки от лица. Мама пристально, напряжённо смотрела на неё, и это не был тот мутный бессмысленный взгляд, к которому Соня привыкла в последнее время. Мама смотрела, как раньше, и в поблёкших, когда-то ярко-зелёных глазах её застыла такая невыносимая, пронзительная боль, что Соня задохнулась. Она поняла: это боль за неё, за Соню.

– Прости, – снова с огромным усилием прошептала мама, – доченька, измучила… Скорее бы…

– Нет, что ты говоришь! – вскрикнула Соня, упала на колени подле кровати и торопливо, бессвязно забормотала, поглаживая маму по волосам и рукам:

– Перестань, мамочка, ну что ты! Я так тебя люблю, как же я без тебя… одна… Это ты прости меня, прости! Больше никогда… Никогда больше… Ты поправишься! Обязательно! Видишь, заговорила! Чудо такое… Чудо чудесное… И никто нам не нужен… И не бойся. Ничего не бойся! Мы справимся. Всё у нас получится, всё-всё…

Соня ещё долго сидела на полу, говорила и говорила, надеялась, что мама ответит. Но та больше ничего не сказала. Тихо лежала, прикрыв глаза. Слушала? Слышала? В уголке правого глаза застыла крошечная слезинка.

После она проделала обычные процедуры, прибралась, поправила бельё на постели. От ужина мама отказалась – так и не открыла глаз, повернулась лицом к стене.

«В субботу надо будет помыться, две недели прошло», – автоматически отметила Соня. Одной, без помощи тёти Кати, ей не справиться, но послезавтра соседка как раз вернётся из Зеленодольска.

Был уже почти час ночи, когда она вышла из душа, выпила чаю с лимоном и легла спать. Перед тем, как лечь, прошлась по комнате и сложила в небольшую картонную коробку вещи, которые напоминали о Максиме. Их набралось немного: настенные часы, фотографии, абстрактная картина в вычурной раме, пара книг, шёлковый шарф – подарок ко дню рождения, кое-какие мелочи… Вроде бы ничего не забыла. Завтра она придумает, куда это девать. Напоследок Соня внесла номер Максима в «чёрный список». Вот теперь – всё. Теперь – правильно.

Соня заснула быстро, и спала глубоко и спокойно, как в детстве. Ей снилась мама. Она была в нарядном светлом платье, счастливо улыбалась, оживлённо говорила что-то и полузабытым жестом поправляла длинные волнистые волосы. В правой руке она держала букет пионов. «Это же её любимые цветы!» – вспомнила Соня и радостно засмеялась в ответ. Она смотрела на маму и никак не могла наглядеться на неё, молодую, здоровую, красивую.

В половине четвертого Соня проснулась, словно от чьего-то лёгкого прикосновения, на мгновение открыла затуманенные глаза и посмотрела вглубь комнаты. Повернулась на бок и опять провалилась в сон.

Она была совершенно одна в предрассветной тишине, но ещё не знала об этом.

Мушкётеры

Нина Васильевна решила сварить на обед грибные щи: всегда любила их больше, чем мясные. К тому же начался Великий пост. Хотя, конечно, поститься Нина Васильевна не собиралась: здоровье не позволяет, несколько лет назад врачи обнаружили сахарный диабет. Ничего, рассудила она, Бог простит. И так приходится постоянно во всём себе отказывать: что-то врачи запрещают, на что-то пенсии не хватает.

Нина Васильевна, натужно кряхтя, нагнулась и достала из ящика под мойкой крупную морковку. Придирчиво оглядела её и принялась чистить ножом с коричневой облезлой ручкой. Репчатый лук и грибы – самые дешёвые вешенки – она уже вымыла, нарезала и бросила на сковородку. В большой тарелке с отколотым краем ждала своего часа нашинкованная капуста. Мать говорила, что битая посуда в доме не к добру. Но как-то рука не поднималась взять и выкинуть целую тарелку из-за одного маленького скола.

Надо будет сходить в коридор за картошкой. Нина Васильевна хранила её во вместительном деревянном сундуке, который сколотил когда-то муж. Хоть за это ему спасибо. После смерти Леонида прошло уже больше десяти лет, но Нина Васильевна до сих пор продолжала мысленно его отчитывать. Что хорошего она видела за годы совместной жизни? Одевалась из экономии кое-как, машину они не купили, на дачу не накопили, на курортах не побывали. На базу отдыха три раза съездили – вот тебе и весь курорт. Ремонт Лёнька делал-делал, да так и недоделал: балкон рейкой обит только наполовину.

Одно хорошо – дочь вырастили. Да и то…. Светка как уехала после института за своим драгоценным Витенькой в Краснодарский край, так носу к матери и не кажет. И раньше редко наведывалась, а как Лёнька помер, вовсе дорогу забыла. Только на праздники звонит. Отмечается.

Нина Васильевна раздражённо швырнула очищенную морковь на разделочную доску и принялась нарезать её неровными кружочками. Конечно, мать плохая! А то, что она сорок лет в школе, как на каторге? Учитель физики – это вам не дворник какой-нибудь. И не инженеришка на заводе, вроде Лёньки. Не получается вернуться вечером с работы и все проблемы оставить за порогом. И тетрадки домой тащишь, и планы-конспекты, и проблемы с учениками. А ещё и приготовить надо, и постирать, и убрать, а после – опять за письменный стол. Где тут время найти на Светку!

Вот она вечно с папой да с папой любимым. Постоянно шептались о чем-то, секретничали. Потом он пить начал, и Нину Васильевну прямо колотило от злости. Смотреть на него, скотину, противно было. А Светка – «папуль покушай» да «папуль ляг, поспи» … Сюсюкалась с ним, как с дитём малым. Однажды, тварь неблагодарная, психанула, да как выкрикнет матери в лицо: это из-за тебя, мол, папа спивается! Ты его заедаешь, жизни не даёшь! Нет, вы видели?! Нина Васильевна тогда аж дар речи потеряла от такой несправедливости.

Она резким движением вывалила оранжевую горстку моркови на сковороду, где уже скукожились и потемнели грибы и поджарился лук, быстро перемешала всё и накрыла крышкой. Отправила в кастрюлю капусту, вышла из кухни и двинулась в большую комнату.

Одно только и название – «большая». А на самом-то деле и эта комната, и вся квартирка крошечная и тесная. Нина Васильевна осторожно села на диван. Тот недовольно скрипнул и промялся под её немалым весом. Поправилась она в последние годы, что и говорить. Надо бы похудеть, но как-то недосуг. Нина Васильевна медленно обвела комнату рассеянным взглядом. Диван, пара кресел, журнальный столик с телефоном, облысевший ковер, торшер на длинной ноге, телевизор на тумбочке да древняя полированная стенка – вот и всё богатство. Вроде и мало мебели, а такое чувство, что кругом заставлено, ходишь – на углы натыкаешься.

В комнате почти всегда сумрачно: Нина Васильевна привыкла задергивать тёмные шторы, чтобы не любоваться свалкой на балконе. Она скидывала туда вещи, которые выкинуть жалко, а дома держать негде. Постепенно гора росла, и в результате на балкон стало почти невозможно выйти. Выстиранное белье приходилось развешивать на верёвках в ванной. Нина Васильевна всё ждала, когда дочь приедет и разберёт эти завалы. Но дочь не ехала.

Переведя дух, Нина Васильевна направилась в коридор за картошкой, прихватив по пути потрёпанное пластиковое ведёрко. Вышла из квартиры, подошла к ларю, открыла его и принялась кидать в ведро разномастные бугристые клубни. Перед тем, как вернуться обратно в квартиру, покосилась на Анечкину дверь. Спит ещё, небось. До полуночи, наверное, книжки читала. Нина Васильевна покачала головой и скрылась у себя.

Если подумать, никого в жизни и не осталось, кроме Анечки Тумановой да Борьки Рябинина, который живёт соседнем доме, на пятом этаже. Вот ведь как странно вышло…

Анечка, смеясь, называла их «тремя мушкетёрами». Когда-то они учились в одном классе. Нина сидела за партой с Борькой, а Анечка – впереди, с Колей Демченко. Её уже тогда все называли только Анечкой, так она ею и осталась, хотя в шестьдесят четыре года это уже смешно. Анечка всю жизнь проработала в каком-то московском издательстве художником, разукрашивала детские книжки. Тоже мне – работа, фыркала про себя Нина Васильевна.

После окончания школы они потеряли друг друга из виду. Свела всех вместе, соединила Анечка, которая вновь поселилась в Казани около семи лет назад. Похоронила мужа, с которым жила в Москве, продала там свою квартиру и купила здесь, в родном городе. Удивительно, но ей повезло найти подходящее жилье в том самом доме, где когда-то она жила с родителями и братом Арсением! Она вообще всегда была везучая.

Квартира её родителей была ровнёхонько над квартирой Нины Васильевны. Все десять школьных лет Анечка поутру спускалась на Нинин второй этаж и ждала подружку на лестничной клетке. Она выходила, и девочки отправлялись в школу, которая находилась в соседнем дворе. В этой самой школе Нина Васильевна, окончив пединститут, проработала до самой пенсии. Так и прошла вся жизнь в школьных стенах, здесь она сначала росла, потом старилась.

Сейчас в бывшей Анечкиной квартире живёт молодая семья с маленьким ребенком. Нина Васильевна, счищая с картошки тонкую коричневую стружку, недовольно глянула наверх. Что за несносный мальчишка! Когда был младенцем, днём и ночью орал-надрывался, а теперь подрос, плакать перестал, зато принялся шумно играть, громко болтать и постоянно носиться по дому, стуча пятками. Нина Васильевна всякий раз, встречаясь с соседкой во дворе, строго выговаривала ей за сына учительским тоном. Та смущалась, оправдывалась, извинялась.

Когда Анечкины родители умерли, не в один день, конечно, но в один год, по очереди, квартира досталась Арсению. Анечка, в отличие от Нины Васильевны, выгодно вышла замуж за москвича, перебралась к нему в столицу и добровольно отказалась от своей доли наследства. Легко быть добренькой, когда нет проблем с деньгами! Арсений квартиру родительскую продал, и подался в ту же Москву, вслед за сестрой. Тоже женился там, сына родил, а потом раз – и попал под поезд. Из родни у Анечки остался только племянник, Сашка.

Вот скажите, стал бы нормальный человек менять столицу, где у неё, между прочим, единственный родственник имеется, на провинцию?! Но Анечка с детства была странная, чудная. Когда она появилась на пороге Нининой квартиры, та чуть в обморок не упала. Столько лет не виделись! Анечка на шею ей бросилась, давай обниматься, слёзы от счастья лить. И вроде всё такая же, как на выпускном. Нина Васильевна даже поморщилась от досады.

Сама-то она отяжелела, погрузнела. Раз в полгода делала на голове практичную «химию» в парикмахерской, где пенсионеров стригли и причесывали со скидкой. Носила тёмные добротные костюмы, квадратные пальто, мохнатые кофты из колючей шерсти, а дома – пёстрые фланелевые или сатиновые халаты. По возрасту! А бывшая подруга Анечка стояла перед ней в брючном костюме песочного цвета с легкомысленными васильково-бирюзовыми вставками. На шее – шифоновый лазоревый шарфик. В ушах – длинные серебряные сережки с синими камушками. Стрижечка затейливая – волосок к волоску. Туфельки на каблучке. Фифа.

Нина Васильевна подумала, что это она в честь приезда так вырядилась. Но вскоре выяснилось, что Анечка постоянно что-то этакое на себя напяливает и волосы укладывает. Даже дома. И шарфиков этих у неё миллион, к каждой тряпке – свой, подходящий. А уж в квартире (которая, кстати, побольше, чем у Нины Васильевны) чего натворила! Денег-то, видать, от продажи московской квартиры о-го-го сколько осталось, вот и хватило на шикарный ремонт.

Но, вынуждена была признать Нина Васильевна, забегая к Анечке каждый день, дело вовсе не в дорогущей плитке, натяжных потолках и гладких обоях с набивным рисунком. У Анечки всё диковинно. Две стены сама красками расписала, навроде фотообоев. Статуэтки какие-то, цветы в кадках, мебель светлая, коврики разные, картины… Борька, как пришёл, сказал, что в этом доме много воздуха и простора. Нина Васильевна губы пождала в ниточку и ничего не сказала.

Потому что воздуха – его везде одинаково. А эти двое вечно разговаривали так, что со стороны казалось: никого рядом с ними нет, одни на белом свете. Борька уж седой весь, а как Анечку снова увидел, спину стал держать и ботинки чистить. Смех, да и только!

Нина Васильевна помнила, как Анечка рыдала на её плече после выпускного вечера. Увидела, что Борька поцеловался с Ленкой Веригиной! Нина точно знала, что Ленка сама на Борьке повисла, он растерялся и не успел её оттолкнуть, а тут Анечка возьми да и приди! Нина могла бы об этом подруге рассказать, но … не стала. Зачем? Пускай разбираются! В сердечные дела вмешиваться – себе дороже. Борька сам виноват: бегал за Анечкой чуть не десять лет, а так ничего и не сказал, только смотрел, как телёнок. И Анечка хороша: тоже сохла по нему и молчала. Взяла бы да призналась! Нет же, гордая.

Она-то, Нина, чего только не делала, чтобы Борьке понравиться! Домашние задания списывать давала, на контрольных подсказывала, юбку укоротила на три сантиметра – вспомнить стыдно… А он ноль внимания.

Эх, чего уж теперь… После выпускного Анечка с Борькой и не поговорили толком ни разу. Она в Москву учиться уехала, он в какую-то военную академию подался. Помотался-помотался по стране, и тоже несколько лет назад вернулся. Женился, говорит, целых два раза. Только не жилось что-то с жёнами. От первой супруги сын родился, в Германии давным-давно живёт.

У Борьки сын, у неё, Нины Васильевны, дочь. А всё равно одни, как и Анечка, которая так родить и не сподобилась. Почему? Бог весть. Может, фигуру берегла.

Нина Васильевна запустила в кастрюлю к бодро булькающим овощам и грибам нарезанную кубиками картошку и убавила огонь. «Через двадцать минут можно отключать», – удовлётворенно заключила она. После надо в магазин сходить, сметаны купить и хлеба. Хотя, может, не стоит сметану-то? Как-никак пост… Нина Васильевна с минуту поколебалась, но решила побаловать себя. Что за щи без сметаны? В конце концов, может, и нет никакого Бога. Она всю жизнь физику преподавала, и ни одного доказательства его существования не увидела. А если Бога нет, так ради чего тогда суп без сметаны есть? А коли он всё-таки существует, то понимать должен: у неё диабет. Она больной человек.

Нина Васильевна задумчиво посмотрела в окно. На противоположной стороне улицы, на первом этаже пятиэтажки, располагался большой магазин. Когда-то он назывался лаконично – «Продукты», а теперь на вывеске красовалось мудрёное слово «Элком». Но магазин так и остался прежним, со скучными очередями и грубоватыми продавщицами. Правда, здесь теперь продавались ещё и хозяйственные товары. Люди входили и выходили, спешили по своим делам, а Нине Васильевне давно спешить было некуда, не к кому и незачем.

Выйдя на пенсию, она, незаметно для себя, стала останавливаться и подолгу беседовать у подъезда с другими пожилыми женщинами. У неё почему-то проснулся жадный интерес к чужим жизням, и они с Лидой Мясниковой и Любой Парамоновой подолгу смаковали, подробно обсуждали то, что не имело к ним лично никакого отношения.

Беседуя с соседками, Нина Васильевна меньше думала о себе. Постепенно таяла тяжкая обида на директрису Марину Альбертовну, однажды мягко намекнувшую ей, что пора на заслуженный отдых; на коллег и учеников, совсем не огорчившихся её уходу. Нина Васильевна, оказывается, не так учила, не так объясняла, не так с детьми разговаривала… А то, что всю себя школе отдавала, дочь с мужем, можно сказать, забросила? Это, выходит, не считается?

Досужие разговоры позволяли забыть о дыре, которая образовалась в душе, и которую Нина Васильевна распознавала по ледяному холоду и горестному ощущению внезапной пустоты. А потом её товарки, которые были на десять – пятнадцать лет старше, одна за другой умерли. И каждый раз, вглядываясь в их мертвые пожелтевшие лица, Нина Васильевна думала: есть ли там что-то? Есть ли тот, кто всё до донышка про тебя знает? Будет ли спрос? Но притихшие и умолкнувшие навсегда подружки не могли ей ответить. И во сне не являлись, чтобы поделиться впечатлениями.

После смерти Любы и Лиды Нина Васильевна вдруг стала сдавать. Всё чаще не могла найти сил выйти из дому. Заползали в голову ненужные, тягостные мысли про беспросветное, горькое, непроходимое одиночество. Вспоминался муж, Лёнька, и стало казаться, что она и впрямь перед ним виновата. И Светка почти не звонила и не ехала… Наверное, обижалась за покойного отца. Жила в своей деревеньке, грелась на берегу глупого беспечного моря, позабыв о матери, которую до костей пробирал глубокий смертный холод…

Неизвестно, чем бы это кончилось, может, и отправилась бы Нина Васильевна вслед за мужем и подружками, но тут, откуда ни возьмись, возникла Анечка. И вот уж который год она, Нина Васильевна и Борька каждый день встречались, захаживали друг к другу на чаёк, вместе смотрели телепередачи, ходили в магазин или аптеку. Ездили в сезон на старенькую Борькину дачу, копошились в земле.

Анечка приобщила друзей к театру, а ещё они полюбили смотреть фильмы в уютных современных кинозалах. Впрочем, если честно, больше это относилось к Борьке с Анечкой, которые вдобавок и по выставкам каким-то мотались, и по музеям-консерваториям. Нина Васильевна беззлобно ворчала и посмеивалась, когда восторженная Анечка вещала про экстаз, катарсис, гениев-творцов и прочую чушь. Охота людям деньги на ерунду переводить?

В прошлом году с Борькой приключилась беда: разбил инсульт. Слава богу, они с Анечкой оказались рядом, сразу вызвали «скорую». Врачи подоспели быстро, увезли Борьку в хорошую больницу.

Нина Васильевна, конечно, помогала. Приготовить там чего, купить-принести… Но выхаживала Борьку Анечка. Она и в больницу с ним поехала, и дежурила возле него. «Утки» таскала, кормила с ложечки, ночей не спала. Нина Васильевна как-то сказала ей, чего, мол, гробишься, сама уж не девочка, а у него сын, между прочим, есть. Пусть приезжает из своей заграницы и выхаживает отца! Квартира-то, случись чего, ему достанется. Анечка ничего не ответила, только посмотрела как-то странно, вроде бы жалостливо. И на этом – всё.

Врачи сказали, нужна реабилитация, специальные занятия. А это удовольствие недешёвое. У Борьки хоть пенсия и хорошая, однако этих денег не хватило бы. И снова Анечка помогла. У неё кое-какие сбережения имелись. Может, от проданной столичной квартиры, а может, накопила. Она, хоть с придурью, а своего, по всему видать, не упустит. И к тому же бездетная: на кого ей было лишнее тратить? Вот и набивала кубышку.

Борька реабилитацию прошел, в санаторий съездил, и теперь оправился почти полностью, разве что ногу слегка приволакивал.

Суп сварился, и Нина Васильевна отключила газ. Теперь можно и в магазин сходить. К Анечке только надо забежать, спросить, пойдёт ли. Но не успела она выйти из кухни, как раздался деликатный стук в дверь. А вот и Анечка, безошибочно угадала Нина Васильевна. Наверное, только встала, лежебока! Она поспешила в прихожую, распахнула дверь и раскрыла рот от удивления, увидев не только Анечку, но и Борьку.

– Откуда это вы вместе-то? – вместо приветствия буркнула Нина Васильевна, посторонившись и пропуская их в квартиру.

– Доброе утро, Ниночка! – прощебетала Анечка, Борька тоже поздоровался и вслед за ней прошел в большую комнату. Нина Васильевна повернула ключ в замке и направилась туда же.

– Темновато у тебя, Нинуша! – в сотый раз заметил Борька, приблизился к окну и раздвинул занавески. – Так-то лучше.

– Ничего не лучше, – буркнула Нина Васильевна, – базар у меня на балконе-то.

– А ты на базар не смотри. Бери выше! Вон, солнце какое! – заливался Борька. Обычно он держался куда сдержаннее, но, видимо, был чем-то взволнован, оттого и болтал. Анечка тихо улыбалась.

– Чего нарядились-то, как на парад? – озадаченно спросила Нина Васильевна, наконец заметив, что «мушкётеры» одеты не по-домашнему. На Анечке было серо-голубое трикотажное платье, доходившее ей почти до щиколоток, на Борьке – костюм, в котором он обычно выходил в свет. – Собрались, что ли, куда?

– Собрались, – смущенно проговорил Борька и внезапно замолчал.

– Нинуша, дорогая наша, мы хотели тебе сказать… – пришла на выручку Анечка, запнулась, покраснела, как девчонка, и выпалила слегка подрагивающим голосом:

– Мы с Борей решили пожениться.

– Только что подали заявление! – Борька расплылся в счастливой улыбке, которая сделала его похожим на юношу, каким он был когда-то.

Нина Васильевна смотрела на них и не могла выговорить ни слова. Смысл сказанного дошел до неё сразу, но она отказывалась верить в происходящее. Новоявленные жених и невеста истолковали её молчание по-своему. Они переглянулась, и Анечка сбивчиво заговорила:

– Нинуша, ты, наверное, думаешь, что это очень глупо… В шестьдесят с лишним бегать по загсам – только людей смешить, но.… Мы же с Боренькой в молодости… и… Нам всё равно, кто что скажет, – в её интонации прозвучало что-то похожее на отчаянный вызов. – После Бориной болезни мы на многое взглянули по-другому. Никто не знает, сколько нам осталось! Хочется сделать то, что кажется правильным.

Она умолкла, и эстафету принял Борька. Он слегка приобнял Анечку за плечи и торжественно произнес:

– Сколько ни отпущено, это время мы хотим провести вместе.

Они стояли перед Ниной Васильевной, взбудораженные, переполненные своим запоздалым, наивным счастьем, а ей казалось, будто её предали, отвергли. Так она чувствовала себя, когда её выгнали на пенсию. И ещё раньше, когда поняла, что Борька выбрал Анечку, и с этим ничего не поделаешь. Прошло почти пятьдесят лет, и Нина Васильевна вновь оказалась третьей лишней при этой парочке.

– Что, и свадьбу будете гулять? – брякнула она скрипучим голосом, просто чтобы не молчать.

Они расхохотались, и Анечка ответила:

– А что, гулять так гулять! Нинуша, на самом деле мы просто тихонько распишемся, а после все вместе, мы с Борей и ты, посидим в ресторане. Какие уж церемонии в нашем возрасте.

– Когда? – Нина Васильевна понимала, что ведет себя странно. Надо бы показать, что она рада за них, пожелать им счастья, но слова не шли с языка. Внутри сжалась и не давала дышать тугая пружина.

– Обычно надо месяц ждать, но нам обещали в начале следующей недели «окошко» найти, – весело проговорила Анечка, – испугались, наверное, вдруг не доживут старики!

Они снова засмеялись, довольные собой.

– Что ж, раз так, поздравляю, – наконец-то сумела выдавить Нина Васильевна.

– Спасибо! – хором отозвались Анечка с Борькой.

– Ты уж извини, Нинуша, нам нужно бежать. Вечером всё обсудим, ладно, дорогая? Надо кольца купить и с рестораном определиться, – заторопилась Анечка, подошла вплотную к Нине Васильевне и крепко обняла подругу. – Остаётся всего-то несколько дней.

Борька с Анечкой засеменили к двери. Нина Васильевна шла за ними. Теперь всегда будет так, мелькнуло в голове. У них – свои дела, заботы, своя жизнь, а «Нинуша» останется на прицепе. Общаться с ней они станут постольку – поскольку. А может, и раньше так было, просто она не замечала?

– Погодите, а Сашка? А Артём? – неожиданно сообразила Нина Васильевна.

Артёмом звали Борькиного сына. Будущие молодожены остановились. Анечкина спина чуть заметно напряглась. Борька обернулся и ответил, пожав плечами:

– А что Тёмка? Поздравил, счастья пожелал. Ты же знаешь, мы мало общаемся, он в Германии, у него своя жизнь. Сюда, наверное, никогда уж не вернётся.

Анечка тоже оглянулась и с деланным оживлением скороговоркой пролепетала, избегая смотреть подруге в глаза:

– Сашеньке тоже скажем на днях. До скорого, Нинуша!

Дверь за ними захлопнулась. Нина Васильевна пару минут стояла, тупо уперевшись взглядом в косяк, потом круто развернулась и побрела обратно в комнату. Упала в кресло. Получается, Сашка, ничего не знает. Анечка боится говорить ему о своих планах. Скорее всего, собирается поставить перед свершившимся фактом. Видимо, предполагает, что тот будет против. А может быть, попытается им помешать.

Нина Васильевна помедлила, вспоминая трепетно-счастливые лица Анечки и Борьки. Отбросив сомнения, решительно протянула руку к записной книжке и придвинула к себе телефонный аппарат. Несколько лет назад они на всякий случай обменялись номерами телефонов ближайших родственников.

Спустя некоторое время, попрощавшись с Анечкиным племянником и повесив трубку, Нина Васильевна сидела, прокручивая в памяти только что состоявшийся разговор. Сил подняться не было: словно вросла в кресло, не могла пошевелиться.

Беседа получилась – ни в сказке сказать. Нина Васильевна держалась с достоинством, сказала всё, как есть: спокойно проинформировала Сашку, что тётка чудит, собирается на старости лет замуж. Будущий супруг – инвалид, перенёс инсульт, придётся Анечке быть при нём сиделкой. Тонко намекнула, что жених, возможно, не бескорыстен. Уже пользовался Анечкиными средствами. Скорее всего, метит и на её квартиру. Иначе зачем бы ему настаивать на официальном бракосочетании? А ведь Сашка-то единственный наследник, разве это правильно, что жилплощадь уплывёт чужому человеку?

Она ждала, что Анечкин племянник изумится, заахает – заохает, рассыплется в благодарностях. Начнёт горячо возмущаться вечным тёткиным безрассудством, непрактичностью, сумасбродством, старческим эгоизмом. Пообещает срочно выехать и разобраться в ситуации. А он, паршивец…

В голове не укладывается: обрадовался! Это кем же нужно быть, чтобы такому – радоваться! Нина Васильевна растерялась. Поначалу решила: может, недопонял чего. Потом подумала: шутит. Ёрничает. Оказалось, нет! Серьёзно говорит. Приехать, правда, пообещал. Чтобы тётушку любимую поздравить. И её, Нину, поблагодарил: спасибо, дескать, за отличную новость.

Вот и все дела.

Нина Васильевна глянула на простенькие настенные часы. Половина одиннадцатого, а она ещё не завтракала! Что теперь – с голоду помирать из-за этих дураков, блаженных? Неожиданно проснулся зверский аппетит, ужасно захотелось только что сваренных грибных щей. Пусть и без сметаны, которую она так и не успела купить. Нина Васильевна выбралась из кресла, направилась было на кухню. Однако, сделав пару шагов, развернулась и подошла к окну. Задёрнула тёмные занавески, погрузив комнату в привычный полумрак и, больше уже не мешкая, отправилась завтракать.

Часть 3

«Нет ничего невозможного. Ни для тебя, ни для меня, вообще ни для кого.

Трудно многое, да что там, почти всё в жизни трудно.

Но «невозможно» – это бессмысленное слово.

Опасная, ложная идея».

(Макс Фрай)

Малыш для Томы

Отец Томы обожал певицу Тамару Гвердцители. Когда она появлялась на экране и начинала петь своим глубоким, сочным голосом, отец просто обмирал. Да и всплакнуть мог, если никого, кроме жены, рядом не было. Поэтому, когда родилась обожаемая, и, как позже выяснилось, единственная дочь, вопроса, как её назвать, не возникло. Мать поначалу попробовала заикнуться об Ольге, но отца было не переломить. И она быстро отступилась: не получилось княгини Ольги, пусть будет царица Тамара.

Правда, во внешности девочки не было ничего от грузинской царицы: она оказалась по-славянски светловолоса и голубоглаза. И никто, даже отец, так никогда и не звал её Тамарой – имя ей решительно не шло. Иногда Тома думала, что неподходящее, словно чужое имя наложило свой отпечаток на её жизнь. Слишком часто выходило, что она жила как бы взаймы – ни особых собственных убеждений, ни устремлений. Всё сиюминутно.

В последнее время страстью Томы были женские романы. Другие книги, не «про жизнь», казались скучными. А эти она поглощала без разбору – и наши, и зарубежные. Хорошие и откровенно дешёвые. А чем ещё заниматься бездетной домохозяйке, когда квартиру уже запросто может инспектировать на предмет чистоты армейский прапорщик? Когда ужин на плите и бельё сохнет на балконе?

В романах часто встречалась фраза: потом героиня часто думала, не сделай она того-то или не пойди туда-то, всё у неё было бы хорошо. В смысле, без неожиданностей – как раньше. Ей бы тоже эта мысль подошла, только ни о чём таком не думалось, когда вся жизнь разломилась на «до» и «после».

В первой, нормальной, половине ей жилось хорошо и спокойно. Можно сказать, она наконец-то нашла себя после бессмысленной и скучной учёбы на экономфаке. Тома мало что понимала в бесконечных нудных лекциях, вяло переползала с курса на курс благодаря шпорам, родителям и редкой усидчивости, и совершенно точно знала, что экономист из неё никакой. Работать она ни за что не будет, и ни один вменяемый начальник близко не подпустит Тому к финансовым документам.

Всё-таки странная штука жизнь. Сколько сил и денег вложено было родителями в этот диплом, а ради чего? По логике, им должно быть обидно – отдачи-то никакой! Но родители всё равно гордятся, что дочь у них экономист. И ничего, что диплом пылится где-то в шкафу, заброшенный туда после выпускного вечера.

Однажды отец с матерью поехали отдыхать за границу. Папа не признавал забугорного отдыха, был поклонником, как он говорил, скромной красоты средней полосы. Поклонялся он этой красоте обычно на даче: спал до полудня, качался в кресле-качалке или гамаке под яблоней, читал газеты, пил пиво, смотрел телевизор на веранде. До прогулок по лесу, рыбалки в пять утра и сбора грибов дело ни разу не дошло. Но как-то раз коллеги по работе уговорили отца податься в Турцию. И как он ни отпирался, мол, «не нужен нам берег турецкий», поддался-таки. Все жё он человек заслуженный, при хорошей должности, обеспеченный, а отдыхает, как малоимущий пенсионер.

«Можем себе позволить», – бурча под нос эти золотые слова и втайне гордясь собой, они с матерью собрали чемоданы и отбыли в аэропорт. Турция разочаровала буквально всем: жарой, многолюдностью, белозубо скалящимися турками, непривычной едой, от которой пучило живот. И номер не понравился, и пляжи, и экскурсии. Отец несколько лет плевался: «Две недели выброшены из жизни, столько денег на говно перевели!». Где логика, удивлялась Тома, вспоминая свой дутый диплом?

Окончив вуз, она с облегчением стала заниматься тем, к чему её предназначила природа. Вышла замуж и осела дома. С Пашкой, мужем, познакомились ещё в институте. На том же экономфаке, спасибо ему хоть за это. Только у Пашки, наоборот, всё шло отлично – сплошные пятёрки без особых усилий. Дал же бог и память, и способности! Получив неизбежный красный диплом, Пашка устроился в серьёзную аудиторскую фирму. За пару лет поднялся до замдиректора, стал получать аховую зарплату – а ведь ему и тридцати не было!

Тома мужем гордилась. Когда Пашка приносил домой свою уставшую многомудрую голову, она кормила его по высшему разряду и всяко-разно обеспечивала отдых. Пашка был доволен, хвалил жену, на вечеринках говорил друзьям, как ему повезло: красивая, хозяйственная, с хорошим характером, в его дела не лезет, понимает, любит. Находка для озабоченного карьерой мужчины. Тома млела, краснела от удовольствия и незыблемости своего положения, и удваивала старания.

Вот только дети никак не хотели у них получаться. Сначала Тома была не против, потом очень за, а в последнее время, семь лет прожив в счастливом браке, желала родить со всей страстью, на какую была способна. Природа брала своё, и прижать к груди тёплый родной комочек становилось неодолимой потребностью. Вот и у Сашки, самой близкой подруги по школе и институту, родился Васька. Скоро годик. Ну и что, что без мужа? Всякое бывает в жизни.

Кормления и пелёнки, нежный лепет и милые перевязочки на ручках, первые шажочки неуверенных ножек и даже ночные недосыпы – всё это стало навязчивой идеей. Пашка относился к проблеме спокойнее, он был слишком занят на работе. От Томиных причитаний по детскому поводу только отмахивался, раздражаясь, когда она в сотый раз заводила разговор на эту тему. Тома потихоньку от мужа обследовалась у всевозможных врачей: те уверили, что всё в порядке. Кроме того, что не могу зачать, горько усмехалась она про себя. Утешаться оставалось тем, что до тридцати пяти есть несколько лет. Ближе к этому порогу видно будет – любимая мамина приговорка.

Мать Томы, кстати, в отличие от отца, Пашку почему-то недолюбливала. Хотя причин вроде и не было. Зять попался непьющий, небьющий, работящий и более чем обеспеченный. И в левых связях замечен не был. Но Елена Викторовна всё равно не любила его иррациональной нелюбовью. И смех у него слишком тонкий, женский, и голос вкрадчивый, и глаза птичьи: Пашка смотрел немигающе, моргал редко. «Какой-то он весь в себе, холодный», – думала Елена Викторовна, но помалкивала. Да и что говорить? Дочь живёт на всем готовом, довольная. Она улыбалась зятю, хвалила его на людях и не принимала в глубине души. Паша это чувствовал и платил той же вежливой настороженностью.

Протирая в тот злополучный день хрусталь, вынося на балкон одежду – проветрить после зимы, Тома крутила в голове мысль о детях. Вот бы на стенах и полках красовались фотографии смеющихся малышей! Уборкой Тома всегда занималась с удовольствием. Ей нравилось открывать шкафы, перебирать вещи, раскладывать их, выбрасывать те, что уже отслужили своё. Набивая пакеты для мусора старыми журналами, ненужными бумагами, вышедшими из моды (или неналезающими, как ни бейся) шмотками, сломанными авторучками, засохшими губками для обуви и прочими немыми свидетелями их совместной с Пашкой жизни, она чувствовала, что обретает лёгкость. Освобождает место для чего-то нового.

Этот рекламный проспект попался на глаза, когда она воодушевлённо разгребала завалы в недрах Пашкиной полки в шкафу-купе. Беспорядок здесь царил жуткий: Тома всегда удивлялась, как аккуратный в одежде и делах Пашка умудрялся разводить на своих полках такой бардак. Чтобы найти носки или трусы, он небрежно перелопачивал всё содержимое и заталкивал обратно пёструю кучу, оставляя вместо ровных стопочек бесформенный ком.

Проспект был небрежно засунут в стопку белья, завернут в синюю футболку с геометрическим рисунком. Поначалу Тома хотела скомкать листок и отправить его в очередной мешок для мусора. Но что-то вдруг неприятно кольнуло её в районе желудка, и она расправила рекламку, чтобы прочесть надпись. Слабый протестующий голос откуда-то изнутри предупреждающе пискнул об опасности. Недаром говорят, о чём мы не знаем, то нам не повредит. Но руки сами разворачивали яркую цветную бумагу, а глаза вглядывались в буквы.

Весёленький аляповатый буклет приглашал «со вкусом отдохнуть» в санатории «Лесная сказка». Номера люкс, ресторан с отличной кухней, бассейн, сауна, бильярд, дискотека, теннисный корт и прочие радости. Картинка изображала сказочно отдохнувших дам с нереальными отфотошопленными фигурами и белозубых молодчиков с фарфоровыми улыбками.

Развернув враз вспотевшими ладонями буклет, Тома обнаружила, что это не просто рекламный проспект, а путёвка. Как положено, с датой и пропечатанной очень даже нескромной ценой. Пашка приобрёл на три полных дня, плюс день заезда и день отъезда, номер для новобрачных. На две, разумеется, персоны. «Брачевание» состоялось полгода назад. Как раз в это время, тут же вспомнила Тамара, Павел ездил в Питер на семинар для аудиторов. Уехал в четверг, вернулся в понедельник. Сильно устал, но был весьма доволен – его доклад имел успех. Судя по всему, зачитывал он его на «королевской» кровати перед весьма ограниченной аудиторией, мелькнуло в голове у Томы.

Ей стало трудно дышать, она машинально сделала шаг к окну и распахнула его настежь. В квартиру ворвался детский смех, обрывки разговоров, шуршание автомобильных шин, музыка. Окна выходили во двор, и каждый человек в этом дворе продолжал жить обычной жизнью. То, что Тамарино существование опрокинулось навзничь, ничего не меняло.

Она отвернулась от окна и села в кресло. Пашка ей изменяет. У него другая женщина, и он врал жене, чтобы провести с любовницей выходные. Скорее всего, это был не первый и не последний раз. Самое страшное, что ошибки быть не могло. Тома никогда ни в чём мужа не подозревала, слежки не устраивала. И сразу, со всей очевидностью вдруг обрушилось на неё это знание. Сомневаться было уже не нужно, места для подозрений не осталось, всё предельно ясно. Такой моментальный, очевидный и простой итог собственной брачной жизни был даже абсурдным.

… Когда Тамара была маленькая, родители часто оставляли её с бабушкой Лизой, царствие ей небесное. Бабушка Лиза наводила на всех окружающих оторопь. Потом, уже через много лет после её смерти, отец как-то сказал Томе, что рядом с тёщей всегда чувствовал себя так, словно у него на приёме у английской королевы оказалась ширинка расстёгнута и фрак наизнанку. Все окружающие, кроме дочери и внучки, обязаны были называть её Елизаветой Антоновной. «Тётей Лизой» не осмеливался называть никто, даже племянникам такая вольность вряд ли пришла бы в голову, если бы они у неё и имелись. Высокая, подтянутая, не считающая нужным закрашивать седину, с прямой спиной, плотно сжатыми губами и стылым взглядом, она никогда не улыбалась и почти не разговаривала.

Обязанности по уходу за вверенной ей Томой Елизавета Антоновна выполняла исправно: вкусно, сытно, хотя и без фантазии, кормила, тепло одевала, мыла, водила на прогулку. Спросил бы кто, любила ли она девочку, Елизавета Антоновна бы не ответила. Есть внучка, а сама она на пенсии, – значит, нужно с ней сидеть.

Она всегда так жила. Надо выйти замуж – вышла, надо родить – родила дочь. Она была химиком, всю жизнь проработала в какой-то научной лаборатории, руководила ею, и ни разу не сделала ни одной ошибки, хотя и ни одного открытия тоже не сделала. Что творилось в её угрюмой голове, была ли она довольна жизнью, никто не знал.

Однажды бабушка привела внучку в детское кафе. Там стоял красивый аквариум, а в аквариуме плавала большая тёмная рыба. Медленная, холодная, одинокая, она, как заведённая, двигалась по одной и той же траектории. Как бабушка, подумала тогда Тома.

Она не вспоминала о Елизавете Антоновне много лет. Та умерла, когда Тамара перешла во второй класс. А сейчас ей вдруг почему-то пришла в голову фраза, которую иногда, уже и не вспомнишь, к чему и зачем, произносила бабушка:

– На правду, как на смерть, – во все глаза не глянешь.

Слова отпечатались в памяти механически, как бы минуя сознание. Но сейчас Тома вдруг поняла, что они означают. Она боялась увидеть – вот и не решалась глянуть. Не могла позволить себе правду, от которой запросто могло остановиться сердце и переломиться вся жизнь. Ну, как, как было позволить себе заметить участившиеся совещания, командировки, рабочие поездки – причём часто на выходные?! Заметить то, что Пашка нередко приходил заполночь, виновато крался в темноте и никогда не съедал приготовленный и оставленный ему ужин, хотя любил поесть? То, что секс стал редким? То, как порой он сосредоточенно, изучающе и жалостливо смотрел на неё и отводил глаза в сторону, если ловил ответный взгляд? И многие, многие ещё мелочи, от которых легко отмахнуться по отдельности, но которые все вместе набросились на неё сейчас, как голодная собачья свора зимой в дачном поселке…

Тома сидела в кресле недолго – сорок пять минут. У неё была странная для неработающего человека привычка постоянно смотреть на часы, рассчитывая с точностью до минуты своё время. Куда ей было спешить? К чему эта нелепая пунктуальность? Но побороть её не получилось даже сейчас: падая в кресло и поднимаясь из него, Тома автоматически отметила, который час. В голове было пусто и звонко, руки заледенели. Не думалось, даже не страдалось почему-то.

Телефонная трель словно разбила стеклянный кокон, который окружил Тому. Звонил Пашка. О чём они говорили, она не смогла бы вспомнить и под дулом пистолета, но отвечала мужу, слушала его, даже смеялась.

А повесив трубку, приняла решение. Ничего она Пашке не скажет. Выбросит обличающую его бумажку и сделает вид, что ничего не произошло. Где-то, может, в одном из многочисленных женских романов, она вычитала: важно не то, что тебе врут, а сам факт, что пытаются что-то скрыть! Почему Пашка молчит и не говорит ей о другой? Потому, что не хочет ранить. Потому, что по-своему любит. Потому, что не собирается бросать. Вот оно, то единственное, что имеет значение! Будь ему дорога та женщина, он не стал бы врать, а сказал правду: люблю её и ухожу. Но он молчит! Он не будет рушить семью. Это просто увлечение. А увлечения проходят.

На Тому волной нахлынуло облегчение. Да, ей плохо и обидно, но это можно перетерпеть. Да, придется поступиться гордостью, но что такое гордость в сравнении с семейным счастьем? Предрассудок, и ничего больше. Только промолчав, можно сохранить брак. «И материальное положение, и статус», – тоненько подсказал голосок где-то в глубине сознания.

«Да, – яростно ответила Тома голоску, – и это тоже!» А что тут такого?! Она годами создавала уют, подпитывала их союз, делала всё, чтобы стать хорошей женой – только в этом и была её жизнь! В конце концов, она до сих пор любит мужа и обязательно родит ему ребёнка. Ради чего теперь топтать всё? И куда деваться? На что жить, в конце концов? Да кому она нужна, эта правда?! Паша перебесится и поймёт, что главное в его жизни – семья. Да он и так это понимает, потому и скрывает свои шашни.

Мысленный диалог с самой собой прервала внезапно накатившая тошнота. «Что-то с желудком или на нервной почве», – подумала Тома, рывком открывая дверь в ванную. Она едва успела наклониться над раковиной, как её буквально вывернуло наизнанку. Умывшись и почистив зубы, медленно выползла из ванной, дошла до кухни и залпом выпила стакан холодной воды. Полегчало. Но оставаться дома и продолжать уборку, как ни в чём не бывало, она не могла.

Наскоро покидала вещи обратно в шкаф, порвала на мелкие клочки злополучный проспект и спустила глянцевые обрывки в унитаз. Кое-как оделась и поспешила к Александре. Кому ещё она могла рассказать и быть уверенной, что выслушают и не проболтаются? Мать точно не сдержится, и тогда пиши пропало: Пашка будет вынужден объясняться, и, может, это подтолкнет его к уходу.

Сашка жила недалеко: не стоило садиться за руль, дольше в пробках простоишь. Тома бежала по улице и чувствовала, что её снова мутит, но это было неважно. Перед уходом она выпила активированный уголь, универсальное мамино средство от всех желудочно-кишечных хворей. Скоро должно подействовать.

Уже поднимаясь по лестнице, Тома вспомнила, что не позвонила Сашке перед выходом. Та терпеть не могла, если к ней являлись без звонка. С детства такая была, не выносила, когда что-то делалось без её согласия. Ладно, что теперь об этом думать. Не та ситуация. Поймет. Подруги они или где?

Сашка открыла дверь и, конечно, поначалу скорчила недовольную мину. Вроде даже растерялась. Но Томе было не до извинений. Она пролетела мимо Сашки в комнату, забыв разуться, и бухнулась в кресло.

– Хорошо, что ты дома! Мне надо с тобой поговорить, не могу… – она оборвала себя на полуслове, огляделась. – А где Васька? Ты одна?

– У матери, забрала понянчится, – голос у Сашки был напряженный. Наверное, недовольна её приходом. А может, кавалера своего ждала? У неё кто-то появился, она всё обещала познакомить.

– Саш, извини, что врываюсь, но… Понимаешь, я узнала… – выговорить это оказалось трудно. Томе стало так жаль себя, так больно и стыдно за корявую свою жизнь, что она расплакалась. Некрасиво, с подвываниями, со стуком зубов о края принесённого Сашкой стакана с водой.

– У Пашки есть женщина. Я сегодня убиралась в шкафу и случайно нашла у него в вещах путёвку. Он с этой бабой ездил отдыхать, когда…

Недоговорив, Тома посмотрела на подругу и споткнулась о Сашкин взгляд. Сашка смотрела, широко раскрыв серые глаза – и в них стояло непонятное. Радость, злое удовольствие, насмешка и даже торжество. А где-то, на самом донышке, – вина. Поначалу Тома решила, что всё дело в зависти: та, наверное, завидовала её благополучию и теперь злорадствует. Но уже через мгновение Тома поняла, что дело не в этой извечной тайной женской обиде на более успешную подругу. Тут другое.

– Саш…это же ты, – ошеломленно выговорила Тома, не успев как следует обдумать свои слова, – это с тобой у него…

Сашка подскочила и вдруг почти прокричала, захлёбываясь словами:

– Ну, есть бог на свете! Наконец-то! Это ж сколько можно было мне мучиться, а? Том? Ты своей слепотой всю мне душу вынула! Я ему – всё, только живи, только останься. Ваську даже родила, а он – «Тома не переживёт», «Я Томку не могу бросить», «Как мы будем после этого жить»…

– Так Васька… Саша, Васька, он что…

– Да то! Пашкин сын, вот что! Мы с Пашей уже третий год вместе. Ну, думаю, рожу ему, раз ты не можешь, он и уйдёт от тебя. Так нет же! Год ребёнку скоро, а он всё боится. И чего держится за тебя, не пойму. Родители с тобой всю жизнь носились, теперь Пашка. Ты посмотри на себя, как ты живёшь? Ну, кто ты? Домохозяйка сраная, и больше никто, поняла? Ни учиться не могла, ни работать, ни родить. На всём готовом, сама себе паршивый «Тампакс» купить не можешь, на колготки у мужа просишь, обуза! И ладно бы детей растила – так нет, задницу свою только отращиваешь! Пашка как вол на работе, а ты по салонам красоты и магазинам таскаешься!

– Не кричи, Саша, голова раскалывается, – прошептала Тома, сжав пальцами виски.

– А и пусть раскалывается! Меня жалел кто-то? Скажи – жалел? Я себе сама всё заработала – и квартиру эту, и машину, и всё.… Кручусь, как сумасшедшая. А все праздники одна. Ваську одна ращу – Пашка всё урывками, всё телефон ладошкой прикрывает, как бы ты не узнала. Ух, вот ты мне где, – она резко полоснула себя ладонью по горлу, – смотреть на тебя не могу! И как ты не чувствовала, не понимаю. Думаешь, прощения буду просить? Каяться? Не дождёшься!

– Не проси, – согласилась Тома. – Зачем? У вас сын.

– Вот именно, сын! Я ему настоящая жена, я ему сына родила – а ты?! Если что, он мне первой понравился, ещё тогда, в институте! Но ты же у нас красавица, из хорошей семьи, учиться мамуля с папулей пристроили. Одета, как кукла. Одна дочка у мамы с папой – где уж мне!

– Не кричи, Саша, – опять попросила Тома. Ненависть подруги её оглушила, обожгла. – Если ты меня настолько ненавидела, зачем же тогда дружила со мной? Мы столько лет вместе… И ты никогда не показывала…

– Я не всегда к тебе так относилась, – Сашка выдохлась, заговорила тише и спокойнее. – И вообще это не важно. Хватит, не хочу. Слава богу, всё само собой решилось – и ты не от меня узнала. А то Пашка бы не простил. Он, наверное, специально оставил эту бумажку, – Сашка зло усмехнулась, а Тома вздрогнула, как от пощечины. – Тоже, видать, надоело. Теперь всё будет по-другому. Он разведётся тобой, мы поженимся. Ваську будем растить, я и девочку ему рожу: он теперь дочку хочет, сам говорил.

На Тому вдруг накатила сонная усталость. Захотелось улечься, как медведь в берлогу, и чтоб никто не трогал. Сил не было даже вылезти из кресла. А ведь нужно быстрее уйти отсюда. Тут же накатил новый приступ тошноты, она вскочила и побежала в ванную, прижимая руки ко рту. Сашка посмотрела ей вслед цепким взглядом. «Надо быстрее оформлять развод, а то мало ли», – решила она.

Тамара вышла из ванны и встала в дверях. По привычке бросила взгляд на стену, где висели часы: она подарила их как-то Сашке на Новый год. Но часов не было. Вместо них красовалась большая цветная фотография в рамке. Саша, Паша и Васька. Счастливая семья: любящие родители и милый малыш. Все хохотали, казалось, что их просто застали врасплох, хотя на самом деле снимок был явно студийный, постановочный.

– Фотограф хороший, – пробормотала Тома.

– Да уж, неплохой, – подтвердила Саша. Она смотрела на бледную, с синими кругами под глазами Тому безжалостно и прямо.

– А часы где?

– Они мне никогда не нравились! Я их только перед твоим приходом всегда вешала. Паша просил, – фыркнула Саша. – Ты звонила, что придёшь – я вешала часы. Дурдом! Заврались. Здоровье твоё берегли и тонкую душевную организацию.

– А времени сколько сейчас? Телефон дома забыла, часов нет.

– Что? Ах, да. Тебе вечно до минуты надо знать, – Сашка схватила с тумбочки телефон, – полтретьего.

– Надо же, только четыре часа прошло, как я уборку начала, – удивленно произнесла Тома слабым голосом.

Сашка стояла, вытянувшись, вцепившись в мобильник.

– Ты так ничего и не скажешь? Не хочешь узнать, когда у нас началось? Надо поговорить, что теперь делать, – в её голосе впервые прозвучала неуверенность. – Почему молчишь, ерунду какую-то спрашиваешь – часы, время?

– А что говорить, Саш? Ты всё сама сказала. Будете жить вместе, у вас Васька. Счастья, что ли, вам пожелать? Вы и без моих пожеланий обойдетесь. Сына родили и дочку родите. Мешать не буду, Пашку держать… Ты не бойся.

Тома ещё раз посмотрела в Пашины счастливые глаза на фотографии, повернулась и медленно пошла прочь из Сашкиной квартиры.

Операция

Ближе к девяти вечера снова зарядил дождь: июнь в этом году больше похож на ноябрь. Редкие прохожие семенят мелкими шажочками, осторожно огибают лужи с мутной серой водой. Даже из окна третьего этажа видно, какие у них недовольные лица, как они ёжатся от холода в студенистом влажном сумраке и ругают мерзкую погоду. Хотя, возможно, это только её воображение: от скуки чего не выдумаешь.

Смотреть на улицу надоедает, и Кристина отворачивается от окна, в очередной раз обводит взглядом палату. Унылое, вытянутое в длину помещение с тремя большими окнами. Вытертый до дыр линолеум, выкрашенные тусклой зелёной краской стены, высокие гулкие потолки. В проходах между скрипучими металлическими кроватями еле-еле помещаются узенькие раздолбанные тумбочки с перекошенными дверцами. Девять человек на трёх десятках метров лежат аккуратными рядами, как дрова в поленнице.

Здание роддома ветхое и старое, через месяц его закроют на долгожданную реконструкцию. Давно пора, условия здесь ужасные: на потолках ржавые разводы, раковины только в платных палатах, один туалет с двумя унитазами и одним умывальником на пятьдесят три человека! Зато, говорят между собой женщины, тут специалисты хорошие. А бытовуху и перетерпеть можно: не на всю же жизнь сюда ложишься.

Кристина, например, надеется через пару дней выписаться.

Несмотря на прохладную погоду, в палате страшная духота. Окна открывать не разрешают: это послеродовая, кормящие женщины боятся простудить грудь. Два раза в день все чинно, гуськом выходят в коридор, распахивают окна настежь. Проветривают. Но уже через несколько минут дышать снова становится нечем. Пахнет потом, молоком, лекарствами, ещё чёрт знает чем. Хоть топор вешай. Хорошо ещё, что Кристинина кровать стоит возле одного из окон: деревянные рамы рассохлись от времени, и из щелей немного поддувает.

Как обычно, в двадцать один ноль-ноль приносят на кормление малышей. Каждой мамаше суют в руки туго спеленатый кулек, из которого торчит красная сморщенная мордашка с толстыми щеками и глазками-щелочками. Кристине кажется, что все новорожденные на одно лицо, как китайчата. Но мамам, разумеется, такого говорить нельзя: мигом превратишься во врага номер один. Каждая из них, получив своё сокровище, моментально отключается от внешнего мира и принимается вдохновенно ворковать со своим «китайчонком», тыкать в беззубый рот розовато-коричневый сосок и уговаривать «покушать».

– Ну что ты будешь делать! Лялечка опять спит! У меня же молоко не придёт! – Растрёпанная раскрасневшаяся Ленка чуть не плачет. Отчаявшись накормить свою «лялечку» (имя младенцу пока не придумано), она бережно укладывает её справа от себя и откидывается на подушку.

– Прыдёо-о-от! Не бо-о-ойся, – низким голосом тянет армянка Егана, снисходительно посмеиваясь над усилиями первородки-Лены. У Еганы-то уже пятый ребёнок под боком причмокивает. Такую ничем не испугаешь. – Ещё думать будешь, куда девать!

– Точно! – лаконично отзывается из своего угла Наташка.

У неё самые огромные груди, которые когда-либо видела Кристина. Просто какие-то молочные бидоны. Наташка бесстыдно выставляет их на всеобщее обозрение: целыми днями сидит, расстегнув ночнушку, и сосредоточенно сцеживает жёлтое густое молоко. Его у неё столько, что сыну, который всегда ест с завидным аппетитом, с трудом удаётся опорожнить половину одной груди.

Как-то палатный врач заикнулся, что сцеживаться Наташке ни к чему, современная медицина рекомендует эту процедуру только тем, у кого мало молока. Сколько сцедишь, столько и прибудет. А у неё молока хватает, должна наладиться естественная регуляция! Наташка попробовала не сцеживаться. Однако регуляция налаживаться не желала, грудь раздулась до совсем уж невероятных размеров и стала болеть, молоко текло сплошным потоком. Видимо, у Наташки оказалась какая-то повышенная удойность. Законы современной медицины на неё не действовали.

– Ага, Наташ, тебе хорошо говорить! – канючит Ленка. – У тебя таких проблем нет!

– У неё другие есть! – хохочет Гульсина.

Этой всё смешно. Счастливый характер у человека: ничто не может испортить ей настроения. Кристина ещё не решила, что это: глупость или мудрость. Новорожденного сына муж Гульсины почему-то решил наречь Фердинандом. Гульсина поначалу расстроилась: кошмарное имя! Как его сократить? Как называть ребенка? Фердиком? Но буквально через час смирилась и нашла выход из положения: не будет она ничего сокращать. Фердинанд – это звучит гордо! Солидно и оригинально.

– Моя тоже постоянно спит, – вступает в разговор Олечка Морозова, – их, видно, опять смесями накормили.

Олечке всё равно, ест её крошечная дочка или нет: она не собирается кормить. Принципиально. Через два месяца хочет выйти на работу в своё модельное агентство, и сложности с лактацией ей ни к чему. Олечка живёт так, как хотела бы жить Кристина: карьера модели, богатый муж, который дал жене денег на собственный бизнес, частые поездки по заграницам, крутая машина, дом за городом и большущая квартира в престижном районе. У Олечки дорогое бельё, шикарные шмотки, причёска, маникюр – закачаешься! Кажется, что она забежала в их убогую палату на минутку. Собственно, так и есть: в платном боксе «Мать и дитя» что-то не так с проводкой, и Олечку на сегодняшний день поместили в этот барак.

– Да им же постоянно смеси пихают, говори – не говори! Сколько раз предупреждала: не суйте ей бутылку перед кормлением! Так нет! Всё равно дают! – распаляется Света.

Её кровать стоит рядом с Кристининой. И сейчас Кристина с вялым равнодушием наблюдает над Светкиными бесплодными потугами накормить малышку.

– Кому охота их ор слушать? – резонно замечает Олечка. – Я бы тоже давала.

– Ты бы давала, – вполголоса бурчит Света, и её слова звучат зло и двусмысленно. Она на три года моложе Олечки, но выглядит лет на пятнадцать старше. Неухоженная, оплывшая, неопрятная бабища с сальными волосами и нечистой кожей. К тому же от Светки отвратительно пахнет. Смотреть на неё неприятно, и Кристина отворачивается.

В самом дальнем углу, возле двери, лежат Зуля и Юля. Они ни с кем в палате не общаются, не принимают участия в разговорах. Зулю никто не навещает, кроме матери. Видимо, мужа нет, и гордиться новорожденным сыном некому. Зато этот ребенок и его мать – самые «беспроблемные», как говорит на каждом обходе палатный врач Альберт Семёнович. Матка у Зули сократилась вовремя, анализы в норме, молока хватает, трещин на сосках нет, ребёнок здоровый и отлично набирает вес.

У Юли, наоборот, всё время аншлаг: родственники то и дело целыми сумками тащат передачи, орут под окнами, звонят на сотовый. Мужа зовут Юрой, он врач-кардиолог, работает в двух шагах отсюда, постоянно приходит и выводит жену в коридор прогуляться, подолгу уговаривает не волноваться и потерпеть. Они забавно смотрятся вместе: мощная ширококостная апатичная Юля и тощий, мелкокалиберный живчик-Юра.

Таким крупным женщинам, наверное, легко рожать, думала раньше Кристина. Дети должны вылетать пулей. И очень удивилась, когда узнала, что Юлина дочь, которая родилась с весом меньше трёх килограммов, разорвала матери весь «нижний этаж» (снова своеобразная терминология Альберта Семёновича). Теперь швы никак не заживают, к тому же бедной Юле делают какие-то неприятные процедуры. Кажется, орошения. И собираются провести «чистку». Да и с ребенком не всё ладно: «желтушка», из-за которой девочку не приносят на кормление, кривошея и врождённый вывих бедра.

Час пролетает незаметно. Приходит медсестра и по очереди забирает полусонных малышей, а мамаши начинают готовиться ко сну. Вставать рано, как на завод: у многих утром уколы, к тому же в шесть утра снова принесут деток. Кристина терпеливо ждёт, когда женщины сходят в туалет и улягутся, чтобы потом спокойно, без очередей и толкотни посетить «места общего пользования». Она с брезгливым отчуждением следит за перемещениями соседок, в который раз поражаясь их внешнему виду.

Все, кроме, разве что Олечки Морозовой, напоминают жирных гусынь: фигуры бесформенные, лишний вес не сошёл (а может, уже и не сойдёт), опустевшие большие животы висят уродливыми мешками. Ходят, переваливаясь, полусогнувшись, шаркая, как старухи.

Кристина случайно оказалась в крыле, где лежат уже родившие женщины. Отделение патологии беременности, куда её собирались положить, закрылось на ремонт. Лилия Генриховна, врач, которая завтра будет оперировать, оборонила сквозь зубы:

– Полежишь с молодыми матерями, на малышей посмотришь, может, одумаешься!

Спасибо, Лилия Генриховна, насмотрелась! Такого навидалась, что про беременность вообще больше думать никогда не захочется. Избавиться бы от того, что засело внутри, и забыть, как страшный сон.

– Ой, как вспомню Егану, со смеху помираю! – опять заливается Гульсина.

Они рожали одновременно, лежали на соседних столах. Гульсина постоянно рассказывает, как Егана корчилась от боли, ругала мужа последними словами, вопила, мешая армянские и русские слова, что больше этого «изверга» близко не подпустит. Теперь боль и страх забылись, Егана уже собирается за шестым ребёнком. Хочет сына родить, а то всё девчонки получаются.

Егана и Гульсина дружно хохочут, все остальные присоединяются к этому веселью, тоже припоминая подробности собственных родов, которые по прошествии времени стали почему-то казаться смешными. Кристине не смешно, а противно. И вот это – рождение новой жизни?! Это – счастливые молодые матери?!

А уж вечно голосящие младенцы вообще отдельная песня. Светка как-то развернула свою дочурку, и Кристина одним глазком глянула на это чудо. Мама дорогая! Голова по сравнению с тельцем несуразно-огромная, ручки-ножки тонюсенькие, кривенькие, живот надутый. Пищит, дрыгается, кулачки сжимает – загляденье!..

Помнится, однажды Ленка почти час не могла успокоить ребёнка, который оглушительно орал у неё на руках и отказывался от груди. Качала, уговаривала, а потом не выдержала и тоже заорала: «Да заткнись ты, а то в окно выкину!» Ужас, просто ужас… Никуда, конечно, не выкинула, принялась рыдать, извиняться, целовать-наглаживать, побежала к педиатру. Та осмотрела девочку и выяснила, что у той во рту молочница, вот она и верещит, и от еды отказывается.

У Кристины, если верить УЗИ, тоже девочка. Думать об этом не хочется, но мысли лезут в голову, как наглые воры – в сумку в час-пик. Никуда от них не денешься. Да и ребёнок не позволяет забыть: время от времени даёт о себе знать легонькими тычками, перекатываниями, еле заметным шевелением. Кристина поднимается и выходит из палаты. Все женщины лежат в кроватях, покончив с гигиеническими процедурами.

– Кристин, свет выключи! – просит Егана.

Она молча щёлкает выключателем и прикрывает за собой дверь. Знает, что стоит ей выйти, как эти курицы примутся её обсуждать. Откуда они всё знают? Сама она никому не говорила. Может, от медсестер. Скорее всего, от них. Точнее, от Эльзы, главной сплетницы. На пенсию пора, а туда же. Только бы языком почесать. Ну и пусть болтают. Что они могут знать о её жизни?

В коридоре гораздо прохладнее и свежее. Вот если бы можно было поставить здесь кровать!.. Но ничего, завтра ей сделают операцию, и, если она пройдет без осложнений, через денёк-другой выпишут. Всё закончится, она окажется в своей комнате, будет спать в любимой кроватке. И никаких мерзких тёток, чужого сопения, храпа, ворчания, глупых разговоров, детского плача.

Домой вдруг захотелось так мучительно, что Кристина едва сдержала слезы. Очень жалко себя, но, если честно, никто не виноват в том, что она здесь оказалась. Сама всё затеяла, самой и расхлебывать. Сашка ведь сразу сказал, что жениться не собирается. Но Кристина не поверила. Как же так? Она красивая, первая красавица на курсе. И умная, на красный диплом идёт. Разве можно не захотеть такую в жёны? Однако Сашка, тоже красавец и умница, единственный сын весьма небедных родителей, в которого она влюбилась без оглядки, разом выбросив из головы всех прежних ухажёров, не желал понимать, в чём его счастье.

Кристина решила ему помочь. Сказала, что беспокоиться не о чем, она пьёт противозачаточные таблетки. Но и он был не промах, не поверил, бдительности не терял. Кристина не сдавалась, и однажды ей повезло: пьяный Сашка позабыл о предохранении. Они долго пытались переиграть друг друга, и в тот момент, когда тест наконец-то показал две полоски, она подумала, что победа за ней.

Ошиблась. Не помогло и то, что скрывала свою беременность до последнего. Точнее, до тех пор, пока делать аборт не оказалось поздно. Кристина планировала надавить на все чувствительные Сашкины точки, сказать про якобы отрицательный резус и страстное желание иметь детей.

Чувствительные точки у Сашки отсутствовали, однако совесть имелась. Он не стал толкать свою девушку на аборт. Сказал, что жениться не готов, поскольку не любит Кристину и никогда ничего ей не обещал, но если она так уж хочет рожать, пусть рожает. Он станет помогать в материальном плане.

Это был сокрушительный удар. Детей Кристина хотела ещё меньше, чем Сашка. И всё же решила попытаться дожать ситуацию. Ей пришло в голову, что увидев прелестную мать с милым младенцем на руках, парень одумается и женится.

С небес на землю Кристину спустила мать. Когда Ольга Борисовна, погружённая в карьеру и отношения с новым мужчиной, заметила дочерин тщательно скрываемый живот, срок был уже приличный. Почти шесть месяцев.

– Хочешь, как я, мыкаться? Думаешь, сладко быть матерью-одиночкой? – орала мать, нарезая круги по квартире. Она растила Кристину без мужа, с помощью ныне покойной бабушки, и прекрасно знала, о чём говорила. – Ни поддержки, ни личной жизни!

Пресловутую личную жизнь мать пыталась устроить много лет подряд, и только недавно у неё появился-таки нормальный, «перспективный», то есть с серьёзными планами мужчина, а не приходящий по графику любовник. Теперь потенциального супруга требовалось всячески обихаживать, со всех сторон облизывать, приглаживать, приучать к мысли о совместном проживании. Задвигать женское счастье на задний план во имя дочери и внучки Ольга Борисовна не собиралась. Хватит с неё жертв. Так и заявила:

– Имей в виду: я тебе не помощница!

Были и другие аргументы. Хорошо, ближайшую сессию Кристина сдаст, на пятый курс перейдёт. А потом? Родится ребёнок и про учёбу можно забыть. Придётся брать «академку», потом восстанавливаться (неизвестно ещё, когда!), доучиваться кое-как. Никакого диплома с отличием, аспирантуры, перспективной работы. На карьере можно смело ставить крест. Случай, описанный в фильме «Москва слезам не верит», настолько редкий, что про него даже кино сняли. Вряд ли у Кристины получится повторить этот подвиг.

Едем дальше. Удастся ли выйти замуж с таким «прицепом»?

– На меня погляди, дурочка! Много нашлось желающих? Очередь выстроилась чужого ребенка растить? Мужикам свои-то толком не нужны, а тут неизвестно от кого!

Придавленная обрушившейся на неё правдой жизни, Кристина не могла понять, как сама до всего этого не додумалась. Она и не помышляла возражать матери, а в итоге расплакалась от отчаяния, что ничего теперь не изменишь.

– Может, в роддоме оставить? – покосившись на свой живот, пробормотала Кристина.

– С ума сошла? А люди что скажут?

Что верно, то верно. Да и в будущем… Мало ли. К тому же мать предложила гораздо лучший вариант. Искусственные роды. Правда, их делают только по строгим показаниям. Ольга Борисовна долго звонила по многочисленным телефонным номерам, говорила с какими-то знакомыми, полузнакомыми, знакомыми знакомых…

В результате этих переговоров Кристине обещали выдать заключение от психиатра, в котором будет написано, что она склонна к депрессии и суициду на почве беременности. И единственный способ её уберечь – устранить причину.

– Дороговато, конечно, но что делать… Ни шубу, ни сапоги не вздумай теперь просить! – строго предупредила мать. Села рядом и погладила дочь по голове. Эта ласка означала, что буря миновала: решение найдено. Проблема почти устранена.

– Не волнуйся, считай, это обычная операция. Я где-то читала, организм воспринимает беременность как опухоль. Инородное тело. Вот у тебя его и вырежут. Если подумать, это куда лучше, чем аборт. Безопаснее для здоровья. А потом время придёт, замуж выйдешь, спокойно родишь.

… Кристина стояла в коридоре, смотрела в окно. Дождь кончился, и асфальт в скупом жёлтом свете фонарей блестел, как лакированный. Улица опустела: уже поздно, все попрятались в свои дома. «Интересно, чем занимается Сашка?» – вяло, как-то вполсилы подумала она. Наверное, зависает в ночном клубе. Скорее всего, с новой девчонкой. Мысль ужалила осой, но почти не причинила боли. В последнее время Сашкин образ сделался расплывчатым и ушёл в тень. Кристина не тосковала, а злилась, что чуть не сломала себе жизнь из-за этого козла.

– Аржанова? Ты что здесь? – раздалось над ухом.

Кристина вздрогнула и резко обернулась. Лилия Генриховна. Высокая, выше её самой, седая, подтянутая. Вся какая-то стерильная, как белый докторский халат. Глаза смотрят холодно и строго.

– Здравствуйте, Лилия Генриховна. Я просто подышать вышла: в палате очень душно. Сейчас пойду спать.

– Нужно выспаться. У тебя завтра тяжёлый день. – Голос врачихи звучал напряжённо и сердито.

– Да, конечно.

Кристина не знала, что ещё сказать. Она сразу поняла, что не нравится этой суровой женщине. Почему – непонятно. Вроде ничего плохого ей не сделала.

Лилия Генриховна не уходила, стояла возле Кристины. Как будто хотела что-то сказать, но не решалась. Она собралась было уйти первой, но докторша внезапно произнесла:

– Меня сегодня попросили подежурить, и, думаю, это к лучшему. Мы можем спокойно поговорить. Послушай, девочка, ты уверена, что хорошо всё обдумала?

Интонации теперь совсем другие. Мягкие, успокаивающие. Кристина ограничилась лёгким кивком.

– У тебя здоровый ребенок. Ты прекрасно переносишь беременность. Мы обе знаем: никаких суицидальных наклонностей у тебя нет. Конечно, ты боишься предстоящих родов, но в этом нет ничего необычного. Многие боятся. Справишься, и, я уверена, полюбишь свою девочку. Ты просто испугалась и не знаешь, что делать…

– Всё я отлично знаю, – огрызнулась Кристина. – Зачем вы мне это говорите?

Лилия Генриховна уставилась на неё. Вглядывалась долго, словно пыталась что-то рассмотреть, и, спустя некоторое время, сухо заметила:

– Возможно, ты права, мне не стоило этого говорить. И всё же подумай. Тебе ребёнок не нужен, так может, кому другому понадобится? Знаешь, сколько бездетных женщин, которые днём и ночью молятся о малыше? Роди да откажись!

– Ну, знаете ли… – Кристина от возмущения начала заикаться. – А людям я потом, по-вашему, что должна говорить? А так никто и не узнает! Мы с мамой всем сказали, что у меня обычная операция…

– Обычная операция! – громко перебила Лилия Генриховна. – Куда уж обычнее! Ты хоть подумала, что на сроке двадцать шесть недель это уже полностью сформированный человечек? В прошлом месяце к нам привезли женщину, она преждевременно родила на двадцать девятой, и девочку удалось выходить! Ты понимаешь? Твой ребенок…

– Хватит! Сейчас же замолчите! Вы не смеете! Никакой это не «мой ребенок», это … это ошибка! И вам, между прочим, заплатили, чтобы вы помогли её исправить! – Кристина почувствовала, что сейчас расплачется, заговорила прерывисто, зло. – Если вы не прекратите меня изводить, я расскажу матери, она вас быстро поставит на место. Позвонит, куда следует, и вас накажут!

Она продолжала быстро говорить ещё что-то, путаясь в словах, всплескивая руками, как трагическая актриса. Лилия Генриховна молча слушала, не пытаясь возразить, и лицо у неё было застывшее, непроницаемое. Кристинины фразы и эмоции разбивались об эту глухонемую стену, и она обессилено умолкла.

Повисшая тишина тяжелела, окутывала женщин плотным облаком. Наконец Лилия Генриховна вымолвила, скупо разомкнув губы:

– Ладно, Аржанова. Ступай в палату. Поздно уже.

Развернулась и ушла, высоко вздернув подбородок. Гадкая, противная тётка! Кристина пару мгновений негодующе смотрела ей вслед, потом тоже повернулась и направилась в противоположную сторону, к посту медсестры, попросить успокоительного. Необходимо хорошенько выспаться перед операцией.

Ей дали какое-то лекарство – оранжевые пилюли с бороздкой посередине – но оно не подействовало. Заснуть в ту ночь так и не удалось, проворочалась до утра с боку на бок. «Первое что сделаю, когда всё будет позади, улягусь на живот и просплю двадцать четыре часа подряд!» – пообещала себе Кристина.

– Аржанова, через десять минут в процедурную, – громко, не заботясь о том, что все, кроме Кристины, ещё спят, возвестила медсестра. – Морозова, проводку починили, собирайтесь в свою палату. Вашу дочку уже туда переводят.

Олечка Морозова приоткрыла один глаз, натянула на голову одеяло и отвернулась к стене. Кристина повесила на плечо полотенце, взяла зубную пасту со щёткой и вышла из палаты.

Примерно час спустя она брела в операционную. Тёмный прохладный коридор вывел на лестничную клетку, теперь нужно было спуститься на один этаж, миновать платный блок, зайти в предродовую и ждать, когда вызовут.

Кристине объяснили, как это произойдет: в неё вольют какое-то лекарство, которое спровоцирует родовую деятельности. Нужно потерпеть – и через пару часов всё будет позади.

Она уговаривала себя, изо всех сил стараясь успокоиться, но всё равно тряслась от страха перед предстоящей болью.

Зазвонил телефон. Кристина остановилась, вытащила из кармана халата телефон. Мать желала знать, как дела, как настроение. Говорила ласково, но торопливо: нужно бежать на работу. На фоне её голоса недовольно бубнил утробным басом кандидат в мужья, мать отвлекалась и уговаривала будущего супруга подождать, пока она закончит разговор и найдёт ему галстук и подтяжки.

Потом ей, видимо, надоело общаться на разрыв, она велела держаться, быть умницей и бросила трубку. Унеслась на поиски подтяжек. Кристина задумчиво повертела замолчавший телефон в руках, отключила его, сунула обратно в карман и пошаркала дальше.

Открыв дверь платного блока, словно попала в другое измерение: свежий дорогой ремонт, тёплый кондиционированный воздух, ухоженные деревца в кадках, кожаные диванчики, пушистые ковровые дорожки. Двери всех палат были плотно прикрыты, лишь одна, справа, оказалась нараспашку. На мгновение Кристина забыла про свои страхи, ей стало любопытно, как там что устроено, и она заглянула внутрь.

Палата напоминала гостиничный номер: вертикальные жалюзи на большом окне, бежевый палас, удобная мебель кремовых тонов, сбоку – дверь в ванную комнату. На широкой кровати стояла, завалившись на бок, красная сумка из мягкой дорогой кожи. Сумка показалось Кристине знакомой. Точно! По всей видимости, это Олечкина палата: медсестра ведь утром сказала Морозовой, что ей можно вернуться в свой проплаченный рай.

Кристина повернулась, чтобы уйти: не хватало, чтобы хозяйка застала её стоящей на пороге! И в это мгновение откуда-то спереди раздался звук – не то покряхтывание, не то слабый писк.

То, что произошло дальше, заняло доли секунды, но каждая из этих микродолей была заполнена до краев. Время растянулось, словно резиновое, и взгляд Кристины вобрал в себя сразу всё: пустую детскую кроватку, распечатанный пакет с подгузниками, крошечную Олину дочку, которая беспорядочно, как все новорожденные, двигала ручками и ножками на самом краю пеленального столика… Видимо, мать собралась её переодеть, но куда-то отлучилась и оставила ребёнка на столе. Младенцы нескольких дней от роду не умеют самостоятельно переворачиваться, и Ольга, наверное, не подумала, что может случиться несчастье.

На какой-то жуткий миг Кристине показалось, что малышка вот-вот перекатится через низкий бортик столика и свалится на пол. Она, не раздумывая, метнулась к ребёнку и подхватила на руки. Прижала к себе, ощутив мягкую тяжесть маленького тельца. Хотя что там за тяжесть – девочка, должно быть, весила не больше кошки. Страшно было подумать о том, чтобы причинить неудобство или – совсем уж невыносимо! – боль этому хрупкому существу, которое смотрело на неё снизу вверх.

Но дело было даже не во взгляде – в запахе.

Новорожденный ребёнок, оказывается, пахнет совершенно по-особому, непередаваемо и щемяще – топлёным молоком, каким-то тёплым мехом, напоёнными солнцем луговыми травами, свежим, горячим ржаным хлебом. Пахнет любовью, надеждами, покоем, полузабытым домашним уютом и будущим счастьем.

Кристина не столько вдыхала, сколько впитывала в себя эту волшебную ауру – глазами, кончиками пальцев, кожей, сердцем. Ей казалось, что все её чувства обострились – каждый оголённый нерв ныл новой, неизведанной сладкой болью, звенел и дрожал, не давая дышать. Что-то бежало по венам, взрывалось в голове, таяло и вновь возрождалось, рвалось изнутри, требовало выхода.

И невозможно, совершенно невозможно было выпустить малышку из рук – вечно бы так стоять, держать на весу, защищать, оберегать…

– Ты что здесь делаешь? – В палату вплыла возмущённая Морозова. Первым делом глянула на сумку – убедилась, что всё в порядке. – Отойти нельзя – тут же лезут!

Она подошла ближе, протянула руки, забрала дочку у Кристины – и сделала это как-то походя, равнодушным, бестрепетным жестом, не испытывая страха, что девочку могли обидеть в её отсутствие. Забрала – и тут же положила на столик. Рассталась с ней легко и буднично. А ведь нельзя, никак нельзя было разлучаться даже на минуту – разве она не понимает, не чувствует?..

– Она же совсем не нужна тебе! – прошептала Кристина.

Морозова облила её презрительным взглядом эффектно накрашенных глаз, скривила губы и процедила:

– Тебе твоя зато сильно нужна. Тоже мне! Иди, чего застыла!

Кристина молча повернулась и вышла из палаты. Притворила за собой дверь, прислонилась к холодной стене, закрыла глаза. В животе словно перекатилась щекочущая волна, и она машинально обхватила себя руками. То ясное и светлое, всепоглощающее и мощное, неведомое и странное, что вошло в неё там, в комнате, не отпускало, набирало силу, росло…

Теперь её ждал нелегкий путь, но Кристина знала, что он окажется ей по силам.

Магия вторника

– Даш, я тут подумал…в общем… нам надо развестись, – промямлил мой муж Олег, вернувшись утром домой из затяжной командировки. Версию про командировку он предложил, спешно отбывая в прошлую субботу со спортивной сумкой наперевес.

Слова о разводе я выслушала, согнувшись в три погибели в тесной прихожей и пытаясь стащить с ног зимние сапоги. С правым проблем не возникло, а на левом то и дело в самый неподходящий момент заедает молния. Сейчас был как раз такой случай, и я безуспешно дергала «язычок», силясь освободиться от оков. Олег покосился в мою сторону, сделал вид, что не замечает моих потуг, легко скинул свои модные ботинки из темно-коричневой кожи и проследовал в комнату.

Сегодня двадцать восьмое февраля, вторник. Этот день недели моя лучшая подруга Женька считает самым невезучим. Говорит, все несчастья приключаются с ней именно по вторникам. Хотя что у Женьки за несчастья? Смех один! Мобильник в метро «увели», с матерью в очередной раз поругалась, каблук на новых туфлях сломала.

Вот мне вторник и в самом деле подкинул проблему…. Впрочем, если честно, все началось задолго до этого злополучного дня. Может, в какой-то другой из вторников, которые случаются в нашей жизни с унылой периодичностью один к семи.

Я, наконец, справилась с упрямым сапогом, надела домашние тапочки и тоже направилась в комнату. Олег стоял возле окна спиной ко мне. Руки в карманах, спина напряжена – волнуется. Я уселась на диван и спросила:

– Ну, и что дальше?

– Как это – что дальше? – Муж отклеился от окна, нервным жестом взлохматил волосы и уселся в кресло напротив.

Командировка, по всей видимости, выдалась насыщенная, потому что Олег выглядел измотанным и невыспавшимся. Однако выразительные круги под покрасневшими глазами его не слишком портили: муж и в юности был очень привлекательным, а с годами прямо-таки расцвёл. Роста Олег не очень высокого, зато фигура отличная, ничего не скажешь. Одеваться умеет стильно, и лицо симпатичное: глаза большие, нос прямой, губы красиво изогнуты.

Только усики он зря отрастил: какие-то они реденькие, жёлтенькие, чахлые. Вот у моего папы были усы так усы! Как у Будённого. Когда он чмокал меня в щечку, усы кололись. Я морщилась, а папа хохотал. Собственно, это моё единственное воспоминание об отце. Они с мамой развелись, когда мне было три года. Отец ушёл к другой женщине, и больше ничто в нашей с мамой жизни о нём не напоминало, кроме алиментов. Меня ни разу не навестил, а своими шикарными усами, наверное, щекотал сына от новой жены. Лет восемь назад мама случайно столкнулась с отцом на улице, так и выяснилось, что у меня есть сводный брат по имени Вовка, на четыре года моложе.

Мы с Олегом сидели, смотрели друг на друга и молчали. Потом муж светским тоном осведомился:

– Лиза в садике?

– В садике. Я как раз оттуда.

Лиза – это наша двухлетняя дочка. В сентябре мы отдали её детский сад. Процесс привыкания продолжается до сих пор. По-моему, дочь просто счастлива, когда у неё с вечера поднимается температура и начинают лить сопли: ведь это означает, что в садик ей завтра не надо. А болеет она с осени по кругу: то кашель, то насморк, то горло. Участковый педиатр меня успокаивает: адаптация, потерпите. Я терплю, но всякий раз, когда замечаю, что у Лизы снова горячий лоб или она часто сглатывает во сне, меня колотит и выворачивает наизнанку. В общем, детские болячки – это тема для отдельного разговора. Сейчас не об этом.

После нового года я устроилась в Лизин садик воспитательницей. У меня педагогическое образование, до декретного работала учительницей истории, но возвращаться в школу всё равно не собиралась. Так почему бы не пойти в воспитательницы?

– А ты, значит, сегодня во вторую смену, – констатировал муж.

Я промолчала.

– Даш, ты, может, не поняла… – Олег перевел дыхание и осторожно продолжил:

– Я хочу развода.

– Всё я поняла, Олежек. Давай ближе к делу. А то мне еще в соцзащиту перед работой надо заскочить.

– В соцзащиту, – эхом откликнулся Олег. – И ты что же… не против?

– Почему против? Очень даже за, – сухо ответила я.

Вы, наверное, подумали, что за чёрствая баба. У неё жизнь рушится, а она в соцзащиту собралась! Никакая я не каменная, просто за тот год, что у Олега роман с коллегой по работе Сонечкой, уже успела пройти все стадии, которые описаны в учебниках по психологии: отрицание, неверие, обида, гнев, самобичевание, разочарование. И истерики были с битьем посуды, и слёз три бочки выплакано. Тем более что Олег оказался из тех мужчин, которые предпочитают отрезать собаке хвост по кусочку.

То есть сначала блудный муж мне сам во всем признался. Потому что человек он, по его убеждению, честный и совестливый. Каялся, пару раз горестно всплакнул, в ногах валялся, клялся, что больше ни-ни…

Только я стала понемногу отходить от шока и кое-как сумела смириться и простить, как он опять пустился во все тяжкие. Но теперь версия была другая. Выяснилось, что во всем виновата жена. Потому что не понимаю, не поддерживаю, не даю развиваться, перестала быть интересной женщиной, говорю только о присыпках и подгузниках, обабилась и распустилась. С Сонечкой у него фейерверк, взрыв эмоций и сексуальные праздники.

А со мной, выходит, суровые военные будни.

Потом две эти стадии последовательно сменяли друг друга раза четыре: то Олег бил себя пяткой в грудь, называл чудовищем и утверждал, что я женщина его жизни, то шёл самозабвенно праздновать и запускать с Сонечкой фейерверки. В такой ситуации, сами понимаете, хочешь – не хочешь, а постепенно перестанешь остро реагировать. Инстинкт самосохранения срабатывает.

Другой вопрос, что о разводе Олег заговорил впервые. К слову сказать, сейчас он находился в стадии номер два: парил на крыльях Сонечкиной любви и на грешную землю залетал редко. Правда, в этот раз, неизвестно, из каких соображений, взялся соблюдать видимость приличий: ставит в известность о «командировках» и «совещаниях», по телефону разговаривает под аккомпанемент включенного душа и духами от него не пахнет. Пару раз Олег даже попытался исполнить супружеский долг. Только мне таких подвигов не надо, о чём я ему и сказала. Да он не особенно-то и настаивал.

Вы спросите: что же ты сама не подала на развод?! Можете закидать меня камнями, но всё же на что-то надеялась. Думала, вот-вот одумается, перебесится. Любили же мы друг друга когда-то! Неужели всё бесследно рассосалось?

К тому же Олег всегда был увлекающимся человеком. Например, три года назад он взял огромный кредит и вложил деньги в финансовое предприятие с названием из трёх букв. Пирамида быстренько схлопнулась, похоронив под собой мечты Олега о новой машине и недвижимости за рубежом. Чтобы вылезти из долгов, пришлось продать нашу с мамой двухкомнатную квартиру, где мы с мужем жили после маминой смерти, и переехать в «гостинку».

– Я пришёл за вещами и… Конечно, квартира останется вам с Лизой! – торжественно прибавил он.

Я едва сдержалась. Нет, каков наглец?! Видимо, Олег и сам понял, что сморозил глупость, потому что взгляд его сразу стал колючим, а рот сжался в узкую полоску. Он всегда злится, когда чувствует свою неправоту.

– Послушай, Даш, может, ты сама на развод подашь?

– А то муки совести спать не дадут? – поинтересовалась я.

– Что ты вечно начинаешь! – вспыхнул Олег и метнулся к шкафу. Распахнул створки, вытащил большой чемодан и принялся запихивать в него свои пожитки. – Я с тобой спокойно разговариваю, хочу сохранить дружеские отношения. Всё-таки у нас дочь!

– Кстати, о дочери. Ты планируешь её навещать?

– Разумеется! – возмущённо воскликнул Олег. – И алименты буду платить. Что ты из меня монстра-то делаешь?

– Вряд ли мы сохраним дружеские отношения, – запоздало отреагировала я. – Извини, но таких людей я себе в друзья не выбираю.

Муж, теперь уже бывший, с трудом выволок свой чемодан на лестничную клетку и пробормотал: «Ладно, пока». Закрывая за Олегом дверь, я внешне оставалась спокойной. Но как только лифт с грохотом и лязгом навсегда увез Олега из нашей с Лизой жизни, я прислонилась к стене и расплакалась. Правда, рыдала недолго. Наверное, потому что знала: успокаивать меня некому.

Через сорок минут вышла из подъезда: поход в соцзащиту продолжал оставаться на повестке дня. Никого видеть не хотелось, и, само собой, по закону подлости, мне повстречалась соседка, тётя Лена. Я коротко поздоровалась и хотела проскользнуть мимо, но она пристально уставилась на меня и проговорила, наспех замазав показным сочувствием жгучее любопытство:

– Здрасьте, здрасьте! Чё глаза-то красные – ревела, небось? Ушёл, что ли? Ну, ничё, ничё. Перемелется, мука будет! Ты ещё молодая, тридцати нет. Похудеешь, оправишься – даст бог, встретишь кого. И ничё, что с дитём. Нынче мужики своих не воспитывают, всё больше чужих.

Моя соседка – уникальная женщина. Это же надо умудриться: в одной фразе – полный расклад! Вот она я, полюбуйтесь: толстая, брошенная мужем тётка под тридцать с ребёнком на руках и туманными перспективами.

Градус настроения упал ещё ниже, и я опять была готова расплакаться, но тут позвонила Женька. Услышав мои новости, она глубокомысленно произнесла: «А что ты хотела? Вторник. Ладно, не кисни, вечером приеду. У меня коньяк есть».

И зачем я рассказала обо всём Женьке? Коньяк терпеть не могу, встречаться ни с кем, даже с Женькой, не хочу, потому что давно привыкла переживать свои беды в одиночку. Мне надо примерить на себя проблему, свыкнуться, «переспать» с ней, взглянуть на неё внимательнее. Тогда я перестаю бояться, собираюсь с силами и принимаю решение, что делать дальше. Разговоры под пьяную лавочку, слёзы, сочувствие (на этот раз – вполне искреннее, не тёти-Ленино) – всего этого мне не нужно. Но не обижать же подругу.

Занятая своими мыслями, я не заметила, как подошла к дороге. Мне нужно на другую сторону, но пешеходный переход расположен гораздо дальше, а идти до него не хотелось. Дороги сейчас тяжёлые, снегу намело – на две зимы, дворники не успевают расчищать. Я решила перебежать улицу прямо тут же, тем более что машин вроде бы не так много. Вдоль трассы намело огромные сугробы, и я вскарабкалась на вершину снежного гребня, примериваясь, как бы половчее перебежать на ту сторону.

Дальнейшее помню смутно.

Позже мне рассказывали, что сугроб подо мной вдруг неожиданно стал сползать вниз, на проезжую часть. Я забарахталась, изо всех сил пытаясь удержаться, но ничего не вышло, и, прокричав что-то невразумительное, я съехала прямо под колеса проезжающего мимо автомобиля.

Когда пришла в себя – это, кстати, произошло довольно скоро – то обнаружила, что сижу на мокром грязном асфальте, рядом стоит красивая синяя иномарка, а на коленях возле меня – очень симпатичный молодой человек лет двадцати пяти с бледным, перекошенным от страха лицом. Лицо это почему-то показалось мне смутно знакомым.

– Девушка! Девушка, милая, вы меня слышите? Как вы себя чувствуете? – срывающимся голосом заговорил он, увидев, что я смотрю на него. – Как же так, а? Бог ты мой! Почему же вы тут… Извините меня, я пытался сразу затормозить и свернуть, вас не должно было сильно задеть! Вы можете двигаться? Где болит?

«Где болит!» Прямо как с маленькой. Я невольно улыбнулась и ответила:

– Кажется, все хорошо.

Повертела головой, подвигала руками. Мимо нас неслись автомобили, но никто не делал попытки остановиться и выяснить, в чем дело, предложить помощь.

– Полицию надо вызвать! – раздался откуда-то сверху сварливый женский голос.

Я подняла голову и увидела, что чуть поодаль, на вершине сугроба, стоят две пожилые женщины и мужчина в огромной меховой шапке, похожей на гнездо.

– Гоняют – ходить людям негде!

– Нет, нет, что вы! Не нужно никакой полиции! – испугалась я. Не хватало застрять здесь! Мне же ещё в соцзащиту, а потом на работу. – Я сама виновата. Тут нельзя переходить! А со мной все в порядке. Сейчас встану и…

Я хотела подняться, но тут же повалилась обратно: левую ступню пронзило резкой болью.

– Что такое? – засуетился молодой человек. – Нога, да? Нога болит? Погодите, я посмотрю.

Он принялся осторожно, но неуклюже ощупывать мои ноги. Кучка зрителей наверху заколыхалась, заговорила что-то, но я больше не обращала на них внимания. Куда больше меня интересовала собственная ступня. Вдруг это перелом?! А если придётся лечь в больницу? Кто будет ухаживать за Лизой? Проклятый вторник! Подкидывает одну беду за другой! В который раз за день в носу защипало, глаза затянуло предательской влагой.

– Вы что, врач? – спросила я, морщась от боли.

– Нет, геолог. – Он оставил неловкие попытки выяснить, что с моей ногой. – Но зато мой близкий друг – самый лучший в городе хирург. Сейчас мы с вами поедем к нему в больницу. Ни о чём не волнуйтесь, всё у нас будет хорошо, – решительно проговорил молодой человек, на удивление легко подхватил меня на руки и усадил в машину.

Я заикнулась было, что могу своим грязным пальто испачкать ему сиденье, но он только замахал руками: бросьте, неважно! В салоне было тепло, уютно, играла негромкая музыка, вкусно пахло кофе. Я заметила на приборной панели небольшой мешочек и поняла, что это ароматизатор. Машина плавно тронулась с места и влилась в общий поток. Некоторое время мы ехали молча. Потом молодой человек повернулся ко мне и спросил:

– Как вы? Сильно болит?

– Терпимо. Что я за дура такая…

– Вы вовсе не дура, – улыбнулся он, – просто жизнь сейчас такая: вечно торопимся, несёмся куда-то, и получается чёрт-те что.

В эту минуту он снова кого-то напомнил мне, а кого – я опять не поняла и сказала:

– Да уж, вот и поторопилась… Меня, кстати, Дашей зовут. А вас?

– Владимир. Очень рад познакомиться. Хотя обстоятельства могли бы быть и повеселее.

Внезапно голове у меня что-то щёлкнуло, и я, не успев додумать, выпалила:

– Владимир? Случайно, не Сергеевич?

– Сергеевич, – он недоумённо смотрел на меня. – А откуда вы знаете? Мы разве с вами знакомы?

– Нет, но я тоже Сергеевна, – глупо сказала я. Помолчала и добавила: – Сейчас я Пименова, а до замужества была Савельченко. Вы ведь тоже Савельченко, правда?

Короче говоря, выяснилось, что я съехала под колеса машины собственного брата! Верите ли, и такое тоже случается. Это произошло больше года назад, и сейчас я уже с трудом представляю себе, как умудрялась столько лет прожить без Вовки.

Оказалось, что наш отец умер от инфаркта в том же году, что и моя мама. Лариса Петровна, Вовкина мать, папина вторая жена, приняла нас с Лизой, как родных. Лиза зовет Ларису Петровну бабулей, а Вовку обожает так, что мне порой завидно. Лариса Петровна с Вовкой похожи – и внешне, и внутренне. Оба невероятно добрые, чистые (уж простите за банальность!), совсем без «двойного дна», немного чудаковатые в своей детской открытости.

Вовка пока не обзавелся семьёй, девушки у него меняются с такой скоростью, что мы не успеваем запомнить имён и лиц, но осуждать его за ветреность не получается. Просто он пока не встретил свою единственную, а когда это случится, то можете не сомневаться: никто не будет более верным и преданным мужем, чем он.

Брат взял надо мной и Лизой шефство. Как тимуровец. Починил все краны и проводку в квартире, сделал долгожданный ремонт, до которого у Олега не доходили руки, свозил нас с дочкой летом на море. Почти всё время с мая по сентябрь Лиза живет на даче с бабулей Ларой, и обе страшно довольны обществом друг друга.

Да, чуть не забыла. Нога моя оказалась вовсе не сломана, а всего лишь вывихнута. Костик, Вовкин лучший друг, вправил мне вывих в два счёта. Он отличный врач, внимательный и серьёзный, в свои тридцать четыре – уже кандидат наук, заведующий отделением, работает над докторской. Пациенты обожают Костика, и я не стала исключением, тоже сразу прониклась к нему доверием.

Мы стали по-дружески общаться, потом – уже не по-дружески встречаться, а два месяца назад Костик сделал мне предложение. Разумеется, я согласилась, и в июне у нас свадьба. Вовка на седьмом небе от счастья, что лучший друг теперь будет ещё и родственником.

О своих чувствах лучше промолчу. Скажу только, что иногда мне кажется: всё это сон, скоро наступит серое утро, и я проснусь рядом с Олегом. От таких мыслей бросает в дрожь. Ведь узнав, что на свете есть мужчины, подобные моему Костику, было бы невозможно примириться с существованием бок о бок с Олегом. Он, между прочим, в лучших традициях многих алиментщиков, получает зарплату в конверте и выплачивает дочери двадцать пять процентов от прописанной в законе минималки. С Сонечкой они расстались, и свои сексуальные праздники мой бывший празднует уже где-то в другом месте. Где и с кем, меня, слава Богу, совершенно не интересует.

Что ещё сказать? Как будто бы всё… Ну, разве что вот это: Женька, которая будет моей свидетельницей на свадьбе, навсегда пересмотрела своё отношение ко вторникам.

Часть 4

«Довольствуясь синицей в руках, перестаешь даже помышлять о журавлях…»

(Неизвестный автор, портал https://www.inpearls.ru/)

Рукопись

Олег Васильевич Дубов запустил пятерню в волосы и принялся яростно, с хрустом, чесать голову. Это у него, как он сам говорил, «нервное». Завидев скребущегося шефа, подчинённые понимали: главред распсиховался не на шутку! Если честно, зрелище было то ещё: большие очки в старомодной оправе сползали на нос, лицо становилось болезненно-сосредоточенным, жёсткие волосы топорщились в разные стороны, как прутики метлы.

Но начальникам, как маленьким детям или тяжело больным, прощают многое. Почти всё. Поэтому Дубов скрёбся – сотрудники терпели. Тем более в целом мужик он был неплохой. Не щемил, не унижал, не орал, не воровал. В самые лихие годы не оставлял свою команду без зарплаты, ибо умел ладить с местной администрацией, умудрялся находить рекламу и подписчиков, удерживая журнал на плаву.

В этот раз Олег Васильевич расчесал свою многострадальную голову чуть не до крови, но никакого выхода из создавшейся ситуации так и не выцарапал. Угораздило этого чудака Неторопкина притащить свою дурацкую рукопись именно в «Лиру»!

Хотя куда ещё он мог её отнести? В их областном городе имелся всего один литературный журнал, который выходил каждый квартал. И, уж конечно, рукопись была какой угодно, только не дурацкой. Самым точным определением стало бы «гениальная». Дубов понял это, едва перевернув первую страницу. В рассказе под названием «Птичья стая» было всё: крепкий сюжет, который цеплял с первых строк, чеховская ясность и простота изложения, мягкий юмор, ювелирно выписанные образы, интересная и ненавязчивая подача.

За долгие годы, что Дубов возглавлял журнал, да и раньше, когда работал здесь же ответственным секретарём, ему не довелось встретить ни одного автора, которого можно было назвать хотя бы перспективным. Таланты почему-то не произрастали на скудной уездной почве. Хотя, скорее всего, процент одарённости был вполне нормальным, просто, почувствовав в себе божью искру, разжигать из неё пламя начинающие писатели стремились в столице. Кому нужна провинциальная известность?

А вот Неторопкину зачем-то оказалась нужна. Когда утром он возник на пороге редакторского кабинета, Дубов и вообразить не мог, чем обернется этот визит. Чего можно было ожидать от малохольного, чёрт-те как одетого субъекта с перепуганными глазами и детской привычкой краснеть по любому поводу? Говорил Неторопкин, пришепётывая, поминутно откашливался и, видимо, от волнения, к месту и не к месту вставлял «Прошу прощения».

Главред привык к постоянным авторам, творения которых из номера в номер украшали страницы «Лиры». Например, поэтесса Дарина Барская (в миру Даша Бабушкина) каждый раз поставляла длиннющие вязкие, тягучие, совершенно бессмысленные стихи, которые обожала читать нараспев, с подвыванием. Дубов давно отчаялся найти крупицу здравого смысла или настоящую, живую эмоцию в беспорядочном потоке сравнений, эпитетов, гипербол, метафор, метонимий и оксюморонов, которые щедро и без разбору выливала на читателей Бабушкина.

Олег Васильевич уже много лет не читал её стихов, автоматически утверждая их в номер. Просто прикидывал, как они встанут на журнальную полосу. Вот уж кто точно читал Барскую, так это корректор Лидия Борисовна, сухая, строгая и чрезвычайно грамотная дама, не пропускавшая ни одной, как она выражалась, «блохи» в рукописях. Но у той-то не было иного выхода: работа такая.

Лидия Борисовна читала, мужественно продиралась сквозь корявые тексты, ожесточённо правила их и тихо ненавидела и Дашу Бабушкину, и баснописца Аристарха Морозова, которому не давали покоя лавры Ивана Андреевича Крылова, и весельчака-фельетониста Пчёлкина, чьи тяжеловесные опусы не вызывали и намёка на улыбку, и новеллиста Архипа Эла. Последний был мрачным типом, поклонником литературы модернизма. Верхом литературного совершенства Эл считал «Улисса» Джеймса Джойса и «Замок» Франца Кафки, и стремился создать нечто подобное. Пока, на счастье редактора и корректора, бог миловал. Им вполне хватало разжижающих мозги порождений поэтессы Дарины Барской.

Но особую лютость вызывал у Лидии Борисовны прозаик Влад Струйников – директор местной школы Владимир Петрович Стручков. К сожалению, он был чрезвычайно работоспособен и плодовит: строгал романы, повести и рассказы в неимоверных, диких количествах. Там неизменно присутствовали мозолистые руки пахаря, крестьянский пот, мудрый прищур сельского учителя, заливающиеся румянцем девичьи щеки, золотые колосья пшеницы, пьянящий дух родимой стороны, лучистая улыбка матери и прочие штампы, которые дружно кочевали из шедевра в шедевр. Как Стручкову самому не надоедает, поражался Дубов. Разнообразием сюжетов прозаик тоже не баловал. Ознакомился с одним творением – считай, прочёл их все.

Но корректоршу эта истина не избавляла от необходимости детально изучать каждый опус. Поэтому, исключительно из человеколюбия (должны же быть просветы в работе несчастной Лидии Борисовны!) Дубов ввёл в журнале рубрику «Золотое перо», где публиковались стихи и проза классиков русской и зарубежной литературы. Корректор же, вместо благодарности, всякий раз норовила отловить главреда в коридоре и намекнуть, что рубрику не мешало бы сделать более масштабной. А ещё лучше – отдать ей процентов девяносто всей печатной площади. Вот люди: дашь мизинец – норовят руку по локоть откусить!

Ещё одной бедой журнала была рубрика «Юные таланты». К сожалению, в этом словосочетании соответствовала истине только первая его часть. А одарённость у новоявленных писателей и поэтов была приблизительно столь же слабо обозначенная, как и у старших коллег. Только уверенности в собственной уникальности больше. Что вы хотите, юношеский максимализм, ненабитые шишки!..

Главред от всех них устал. Ему были давно и глубоко безразличны творческие метания и находки местных Гоголей и Пушкиных. Он принимал их литературные труды как неизбежное зло. Издаются на автомате – и ладно. Сам Дубов, хотя и журналист по образованию, писать никогда не пытался: точно знал, что ничего путного из этого не выйдет. Вот о чём он действительно поначалу мечтал, так это о том, что однажды откроет новую литературную звезду, которая увековечит и «Лиру», и её скромного редактора.

С годами грезить перестал. Но, глянув на рукопись Неторопкина, сразу понял, что мечты и вправду порой сбываются. Пусть главред был бездарен как писатель, зато исключительно талантлив как читатель.

Гений Неторопкин мялся, краснел, шепелявил что-то из глубины продавленного кресла, а в голове Дубова стучало только одно: нашёл! Перефразируя Маяковского, перелопатив миллионы тонн словесной…ну, пусть будет руды, он докопался-таки до золотого слитка. Откуда ему было знать, какой проблемой это обернется!..

– Послушайте, дорогой…

– Михаил Геннадьевич, – робко подсказал автор и судорожно глотнул. Чувствуется, приготовился к самому худшему. В отличие от остальных творцов «Лиры», Неторопкин в свою одарённость не верил.

– Михаил Геннадьевич, – ласково согласился Дубов. – Рукопись я заберу. Мне нужно внимательно прочесть её, чтобы принять решение о возможности публикации. Я ведь сейчас только бегло просмотрел ваш текст. А вы ко мне загляните вечерком, договорились?

На самом деле решение нужно было принять совершенно иное. Недотёпа Неторопкин принес рукопись, когда очередной номер был уже свёрстан. На страницах макета плотным частоколом выстроились отрывки из романов, повести, фельетоны, басни, стихи и поэмы. «Птичьей стае» места не было.

В журнале шестьдесят восемь страниц, не считая глянцевой обложки. Увеличить их количество невозможно по финансовым причинам. В принципе, эта мысль никогда Дубову и в голову не приходила. Реши он это сделать сейчас, пришлось бы добавить примерно пять разворотов, то есть страниц десять. Рассказ у Неторопкина немаленький. А кто за это заплатит? Правильно, желающих нет. Значит, придётся кого-то потеснить.

Пока Неторопкин, пятясь и запинаясь, выкатывался из кабинета, Олег Васильевич судорожно соображал, кого бы подвинуть. Однако спустя два часа понял, что не может выкинуть никого! Как такое возможно?! А вот так! В этом и заключалась трагедия.

Как назло, главной темой номера был пятидесятилетний юбилей Дарины Барской. Ох, и дала Олегу Васильевичу жизни именинница, будь она неладна! Вспомнишь – вздрогнешь.

Поначалу поэтесса одолевала его идеей посвятить её бессмертным творениям весь номер. В итоге сторговались на пяти разворотах плюс фотография на обложке плюс большое интервью. Кстати, интервью, написанное журналистом местной газеты Рябовым, было, по мнению Дубова, куда более живым и интересным, чем всё творчество поэтессы, вместе взятое. Парень своё дело знал, и по прочтении статьи у несведущих людей могло сложиться представление о Даше Бабушкиной, как о многогранной натуре, остроумном позитивном человеке и яркой творческой личности.

Таким образом, предприимчивая поэтесса вырвала у журнала целых четырнадцать страниц! Со словом редактора и оглавлением, это уже почти четверть номера! Даже от «Золотого пера» пришлось отказаться. Лидия Борисовна ещё не знает, бедняжка. Получается, Даша Бабушкина всухую обставила Александра Блока: именно его главред в этот раз планировал в рубрику!

Дубов свирепо покосился на фотографию Дарины Барской, которая красовалась на макете обложки. Пятьдесят лет тётке, а никак не возьмёт в толк, что эти букольки, кудельки да кудряшки делают её похожей на престарелую болонку в очках.

Идём дальше. Вслед за Бабушкиной на двенадцати страницах расположился Влад Струйников. Этого точно не сдвинешь ни на сантиметр, иначе начнется такая война, что запросто можно лишиться кресла. К тому же беда в том, что редакция располагается в симпатичном здании школьного флигеля, и за аренду директор школы берёт плату чисто символическую, почти неощутимую. Обеспечивая себе тем самым постоянную прописку на печатных полосах.

Вдобавок в прошлом году Владимир Петрович возглавил местное литературное сообщество, и теперь в журнале появилась его постоянная авторская рубрика «Служители музы». Ага, муза только и мечтает о таких служителях… Тем не менее, будь любезен, выдели разворот!

Главред сердито крякнул, подошёл к окну, распахнул форточку. Сразу потянуло холодом: морозы стояли нешуточные. Дубов прошёлся по кабинету: в движении ему всегда думалось лучше. Однако сегодня проверенный способ не помог, спасительная мысль не осенила. Олег Васильевич постоял пару минут возле окна, с наслаждением вдыхая свежий студёный воздух, потом вспомнил о недолеченной простуде, захлопнул форточку и снова сел за стол.

Пошуршал бумагами, разглядывая макет. Так, что тут у нас дальше по списку? В рубрике «Юные таланты» засветилась дочь главы администрации. Здесь всё ясно, можно не комментировать. Потом идёт рекламный блок. Его, разумеется, тоже не тронешь. И под занавес – фельетонист и баснописец с модернистом.

Но Архип Эл однозначно неприкасаемый. У него (как у всякого уважающего себя модерниста!) какие-то нелады с психикой. Чуть что не по нему – сразу бежит резать вены или вешаться. Однажды Олег Васильевич отважился отказать ему, и с тех пор предпочитал не рисковать. Говорят, жена пятый год не может решиться подать на развод, не хочет грех на душу брать. В итоге у психически неуравновешенного новеллиста крепкий брак и неплохие гонорары за регулярные публикации.

Пчёлкин на этот раз сработал под заказ. Не так давно за взятки сняли с должности главврача местной больницы, и именитый сатирик накропал лёгкий по стилю, острый и хлесткий (по личному убеждению самого автора) текст. Читать эту муть невозможно, но кто наберётся смелости объяснить шестидесятилетнему уважаемому писателю, члену Союза, что в искромётном фельетоне никак не может быть такого жуткого количества громоздких причастных и деепричастных оборотов?!

Ладно, бог с ним, с Пчёлкиным. Остаётся баснописец Аристарх Морозов. Вот его можно подвинуть без страха и сомнений, но это уже ничего не изменит. Басни скромно расположились на полутора разворотах. А нужно не меньше пяти…

Рабочий день закончился. В крошечной приёмной стала красноречиво покашливать секретарша Лариса. Дубов раздражённо крикнул, что она свободна, а он пока поработает. Но только работай – не работай, выкраивай, гадай, чеши голову, наматывай круги по кабинету, вздыхай – а по всему выходит, что Неторопкину в этот номер не попасть.

Олег Васильевич вконец расстроился. Пока думал, что сказать автору, пока подбирал слова, Неторопкин объявился сам, откашлялся и на одном дыхании выдал заранее заготовленную фразу:

– Добрый вечер! Я пришёл, как вы велели. Что с моей рукописью? – и свое всегдашнее «Прошу прощения!» в конце не забыл присовокупить.

Отмучался, затаил дыхание – ждёт. Теперь дело за Дубовым. Но он-то, в отличие от Неторопкина, подготовиться к разговору не успел! И поэтому сходу сказал правду:

– Порадовать вас нечем. Да вы присаживайтесь! Послушайте…

– Михаил Геннадьевич, – обречённо произнес Неторопкин.

– Михаил Геннадьевич, – кисло повторил Дубов, – мы не сможем поставить ваш рассказ в номер.

– Понимаю, – тихо выдохнул Неторопкин упавшим голосом. Прощения он больше не просил.

– Да ничего вы не понимаете, – главред неожиданно почувствовал злость, – хорошая у вас рукопись. Просто отличная! Но поставить не могу. Площадей не хватает, а выкинуть кого-то не получится.

– Что вы! Зачем же выкидывать? Не надо из-за меня… – испугался Неторопкин и покраснел, – я ничего такого в виду не имел! Такие уважаемые авторы…

– При чём тут уважаемые или нет! – ещё сильнее закипая, перебил Дубов, – просто… обстоятельства. У одной юбилей, у другого знакомства, у третьего психика. Не подкопаешься.

– Понимаю, – снова сказал Неторопкин.

– В общем, Михаил… – Дубов снова затормозил, нетерпеливо прищёлкнув пальцами.

– Можно просто Михаил, – Неторопкин устал ждать, когда редактор запомнит его отчество.

– Вы же взрослый человек. Всё понимаете. Если бы я один решал, тогда дело другое, – Дубов поймал себя на мысли, что оправдывается, как школьник. Это выводило из себя: кто он такой, этот Неторопкин?! Но не оправдываться тоже не мог. – Короче говоря, знаете, в какой стране живёте. И потом, вы поздно обратились, – подвёл черту главред.

Неторопкин грустно кивнул и стал подниматься со стула. Олег Васильевич протестующе замахал руками, усаживая его на место.

– В следующий номер ваш рассказ точно пойдёт! Мы выходим через три месяца и… – Дубов осёкся и недоговорил.

Вспомнил, что апрельский номер целиком и полностью заказной, посвящённый сорокалетию их городка. Юбилей незначительный, такие даты люди-то не всегда отмечают, а уж города… N-ск был рожден волевым решением партии: воздвигли завод-гигант, а рядом, как водится, пристроился населённый пункт, отмеченный на карте России даже не кружочком, а крошечной точкой.

Однако мелкомасштабный повод давал большие возможности. На празднование выделялись деньги, и эти средства нужно было «освоить». Что же касается непосредственно «Лиры», то, при имеющемся небогатом финансировании, Дубов просто не имел права не воспользоваться открывшейся возможностью заработать на проплаченных статьях. Дыр в бюджете журнала столько, что главред не отказался бы праздновать юбилеи ежегодно.

Всё это означало, что «Птичьей стае» и её автору снова не повезло.

– Нет, в следующий тоже не получится. Будет день города, и… – Олег Васильевич поморщился, снял очки и сердито отшвырнул в сторону. Перед глазами немедленно расплылось, Неторопкин превратился в бесплотную серую тень. Дубов нашарил на столе очки и снова водрузил на переносицу. Мир обрёл привычную яркость и чёткость линий.

– Ладно, я пойду, пожалуй, – тоскливо вздохнул Неторопкин.

– Через полгода точно поставлю. Считайте, вы уже в номере! – торжественно провозгласил главред. Но сам, если честно, слабо в это верил. Шесть месяцев – долгий срок. Опять может выплыть какой-то юбилей. Или кто-то скончается. Неторопкин, похоже, тоже всё отлично понимал. Плечи его поникли, он изо всех сил старался скрыть разочарование. Скомкано попрощался, взял, не спрашивая разрешения, свою рукопись с редакторского стола и двинулся к двери.

– Михаил, – тихо позвал Олег Васильевич, – скажите, а кто вы по профессии?

– Инженер. Вы мне сейчас посоветуете заниматься непосредственными обязанностями? – неожиданно ершисто отозвался Неторопкин. – Не лезть в литературу?

– Вовсе нет, – устало возразил главред, – вам обязательно нужно в неё лезть. Это ваше место. Только «Лира» и литература – это разные вещи. Много вы написали?

– Три повести и десятка два рассказов. Ещё есть пьеса, – слегка растерявшись, ответил Неторопкин.

– Если они так же хороши, как «Птичья стая», вы обязательно пробьётесь. Я вам точно говорю.

– Спасибо, – смущённо пробормотал Неторопкин.

Спустя пять минут он летел по коридору, окрылённый, сжимая в руке бумажку с телефонным номером. У Дубова имелись какие-никакие связи в столице. А главред стоял у окна и задумчиво смотрел на тёмную улицу. Видел, как открылась дверь, и Неторопкин, споткнувшись, выбежал из флигеля и чуть не вприпрыжку помчался к воротам школы, смешно вскидывая ноги. Пусть хоть его мечта сбудется.

Зазвонил телефон. Олег Васильевич машинально снял трубку. На проводе была Дарина Барская. Интересовалась, можно ли в этот раз взять побольше бесплатных авторских экземпляров журнала. У неё же все-таки юбилей!

Тёщины серьги

Тёщу свою, Тамару Максимовну, Валерик боялся до дрожи. Примерно такой же священный трепет он в детстве испытывал к учительнице начальных классов. Когда Лилия Хафизовна в неизменном бордовом костюме прохаживалась по классу и подходила к его парте, звонко пощёлкивая суставами пальцев, волосы на затылке поднимались дыбом, как у кота Барсика при виде дворового пса. Если Лилия Хафизовна вызывала Валерика к доске, он не мог заставить себя вымолвить ни слова, а губы сами собой начинали кривиться в глупой улыбке.

– Вы бы его к доктору сводили. Может, он у вас больной? Что ни спрошу – стоит и лыбится, как дурачок, – сказала как-то Лилия Хафизовна маме.

– Что вы! Он вообще-то развитый мальчик… Книжки любит… И математику сам делает, мы с отцом не помогаем… – робко ответила мама и улыбнулась точно такой же улыбкой, как её семилетний сын.

Шестидесятилетие Тамары Максимовны отмечали с размахом, в модном ресторане. На столах теснились салаты и закуски – солонку поставить некуда. Огромный юбилейный торт заказывали в самой дорогой кулинарии города под названием «Лакомый кусочек».

Но Валерика кулинарное изобилие не радовало. Есть не хотелось. Он выпил уже пять рюмок, но в голове так и не начало спасительно шуметь. Мысли оставались ясными, и привычный страх, достигший сегодня критической отметки, никуда не исчезал. Особенно жутко становилось, когда тёща принималась ему улыбаться.

За восемь лет, что он был женат на Анюте, такого её расположения к себе Валерик не помнил: Тамара Максимовна никогда не одобряла выбор дочери. Зять приехал в город из глубинки, своего жилья не имел и явился с чемоданом и подушкой под мышкой жить к жене. Работал на заводе, три года назад стал мастером и это, скорее всего, был его потолок. Внешностью тоже не удался: невысокий, почти одного роста с женой, гораздо ниже внушительной тещи и какой-то, как она выражалась, «мальчикообразный». Уже тридцать с гаком, а всё Валерик.

Анюта родила дочку Леночку, шуструю и хулиганистую девчонку, в характере которой бабушка с умилением находила собственные бойцовские качества. Но и за любимую внучку благодарности к зятю не испытывала, подчеркивая при случае, что та ничего не взяла от чахлой папашиной породы.

К юбилею Тамара Максимовна готовилась почти год. «Молодые» в обсуждении не участвовали: она сроду не нуждалась в советчиках. Лишь время от времени Анюта и Валерик узнавали об изменениях в планах: «Галину решила не приглашать – видеть не хочу эту стерву» или «Сметанник заказывать не будем – лучше с яблоками».

Им оставалось только определиться с подарком.

– Может, электромясорубку? – предлагал Валерик.

– Ты что – совсем уже? Мясорубку! – возмущённо округляла небольшие глазки Анюта.

Сервиз тоже отпадал – банально. Часы не годились – уже дарили. О деньгах и речи не шло – должна остаться память. Картина – сразу нет: Сергеевы наверняка припрут очередной пейзаж. Идей больше не было, а время шло – юбилей неотвратимо приближался. Выход подсказал сама Тамара Максимовна.

– Инессе Павловне на день рождения зять, – тёща метнула выразительный взгляд в сторону Валерика, – подарил браслет. Золотой, с висюльками сбоку. Красотища – слов нет! У неё, конечно, зять-то будь здоров! Замдиректора. Не пешка какая-нибудь заводская. Квартиру купил, улучшенку. Это же у нас мода такая – у тёщи жить.

Валерик виновато улыбнулся и представил, как прямо сейчас на голову Тамары Максимовны падает тяжеленная люстра.

Поздно вечером жена сказала:

– Надо маме тоже украшение подарить. Серёжки! А?

Валерик подумал, что неплохо бы подарить что-то, чему обзавидуется несносная Инесса Павловна, заклятая тёщина подруга. Может, Тамара Максимовна отстанет от него хоть ненадолго? Он вообразил потрясённое лицо тещи, когда он небрежно вручит ей бархатную коробочку с серьгами. Ага, съела, грымза? Это тебе не браслет с дурацкими висюльками!

Покупали серёжки в два приема. Сначала прошлись, изучили ассортимент. Денег с собой не брали – мало ли что! Выбрали серьги с топазом: изящные, лёгкие на вид. Прозрачно-голубые камни загадочно сверкали и словно бы подмигивали.

– Завтра приду и куплю, – пообещал продавщице Валерик.

Вечером он был так доволен собой, что не молчал за ужином, как обычно, а рискнул пошутить. Тёща смотрела настороженно, как на инфицированного неизвестным вирусом.

За покупкой Валерик собирался, как на войну. Анюта только что не перекрестила на пороге. Деньги засунул во внутренний карман: поближе к сердцу, подальше от воров. Поначалу всё шло хорошо: серьги были куплены и положены всё в тот же карман. А потом ангел-хранитель на минуту отвлекся, и случилось страшное.

На выходе из магазина в Валерика врезался какой-то недотёпа. Он чуть не упал, и мужчина долго извинялся за свою неловкость, хлопал его по плечам и смахивал с рукавов несуществующие пылинки.

Пропажу Валерик обнаружил возле метро, когда полез за мелочью и решил проверить, на месте ли коробочка с серьгами. В кармане было пусто. В безумной надежде Валерик обшарил остальные карманы. Ладони вспотели, в голове стало горячо, а в желудке наоборот, похолодело. Масштабы катастрофы были ужасающими.

Подарка нет – это раз. Денег практически тоже, от премии мало что осталось – это два. Жена будет смотреть на него, как на убийцу детей, – это три. Юбилей меньше, чем через неделю – это четыре.

Если бы Тамара Максимовна была человеком! Валерик бы всё ей объяснил: сказал, что на всю премию решил купить для неё подарок – и даже купил, но так уж вышло. Нормальная женщина расплакалась бы от умиления, бросилась утешать, и эта история вошла бы в анналы семейной истории.

Но тёща Валерика могла отреагировать на это только так: сначала – недоверие («Вот так взяли – и дали тебе премию?»), потом – ирония («И всю-всю решил на меня потратить?»), затем – усмешка («Серёжки-то, небось, так себе выбрал – копеечные!») и, наконец, презрение («У тебя вечно всё через одно место!»)

В полицию идти смысла нет – не найдут, а позору не оберёшься. Валерик побежал обратно в «Бриллиант». Всю дорогу глядел под ноги: надеялся. Продавщицы поохали, поахали, но ничем помочь не смогли.

Зазвенел мобильник. Анюта желала узнать, купил ли он серьги. Валерик не ответил. Он стоял возле магазина и почти всерьёз думал о самоубийстве. Из стоящей рядом машины неслось:

– Обманула, обманула, обманула ты меня!

А ведь я тебе поверил, ля-ля-ля! Ля-ля-ля!

В голове у Валерика вдруг будто бы дзынькнуло. Ну, конечно же! Он ринулся обратно в магазин, прямиком в отдел украшений из позолоченного серебра. И пробы есть, и вид – чудо, только цены в разы ниже. Ни за что не догадаешься, что это не настоящее золото. А там что-нибудь придумаем!

Продавщица, которая была в курсе трагедии, с готовностью бросилась на помощь и нашла изумительные серьги, чем-то напоминающие утраченное топазовое великолепие: богато и со вкусом выполненная изящная ажурная оправа, в которой матово светились крупные жемчужины в россыпи капелек фианитов.

– Без экспертизы не отличит! – пообещала девушка. – А будет аккуратно носить – позолота не сотрётся. Всю жизнь протаскает, не заметит!

Жене Валерик сказал, что «их» серьги кто-то уже купил, но Анюта решила, что это к лучшему.

– Жемчужные маме даже лучше подходят. Они благороднее.

Валерик, разумеется, возражать не стал.

Поздравляли Тамару Максимовну первыми. Поднялись, как на собрании актива завода. Анюта сбивчиво зачитала с открытки поздравления, Валерик сдержанным солидным жестом извлек бархатную коробочку с логотипом магазина «Бриллиант».

Народ ахнул, тёща вздрогнула и прослезилась. Фальшивые жемчуга поразили её в самое сердце – это был триумф, каким Валерик его себе и представлял.

Испортила малину, конечно, Инесса Павловна. Звенящим комариным голоском она вдруг произнесла:

– Томочка, серьги изумительные! Но вот не в обиду… Жемчуг – особый камень. Его без пары носить – к беде.

– Без пары? Это без мужика, что ль? – расхохоталась двоюродная сестра тёщи, Марина Львовна. Она всю жизнь проработала в школе учителем физкультуры и имела два основных достоинства: мощный торс и зычный голос.

– Какого мужика, – поморщилась Инесса Павловна. – Я говорю о кольце. Нужно теперь приобрести кольцо и носить вместе с серьгами. А то к беде… – сладострастно повторила она.

Валерик и рта раскрыть не успел. А если б и успел – что сказал бы? Тёща всё равно не оставит за Инессой Павловной последнего слова.

– Тогда куплю пару, раз нельзя так! Мне прилично денег подарили! Чем барахло всякое в дом тащить… Завтра с серёжками поеду в ювелирный и закажу такое же кольцо!

Это был конец. До завтрашнего дня серьги не изъять: тёща уже украсила ими свои мясистые уши. Валерик словно оглох, придавленный сознанием близкой расправы. «Напьюсь», – обречённо думал он. Но водка не брала.

Праздник катился дальше: гости опустошали столы, танцевали и пели. Вокруг тёщи множились картины и сервизы, время от времени она растроганно улыбалась зятю.

Выхода не было.

Свет в окошке

Бегу по лужам, не разбирая дороги – ноги всё равно уже мокрые. Зонтик забыла, а садиться в автобус не хочу. Как представлю себе острые, жалящие взгляды…

Двадцать пять лет живу на свете и вижу в зеркале это лицо: нос слишком большой, глаза слишком маленькие, подбородок слишком тяжёлый и далее по списку. Всё слишком. Ни нормы, ни гармонии, ни даже миловидности. А как хочется, чтобы кто-нибудь, пусть из вежливости, сказал, что я красивая!..

Но такого не будет: на пластическую операцию пока не заработала. И потом, слишком многое придётся оперировать, замучаются они со мной. Хотя, может, там тоже оптом дешевле?

Бог, если ты есть, скажи: почему у меня ничего нет?! У одних – всё, у других – что-то. А у меня сплошное ничего. Ни ума, ни внешности, ни образования, ни воспитания, ни характера.

Глаз положить не на что, как говорил папа. В школе – частокол троек. Даже по труду и музыке. Правда, я неплохо писала сочинения. Но поскольку не писала в них того, что требовалось, то получала всё равно тройки.

Я типичный представитель толпы. Общественность. Массовка. Меня невозможно запомнить! Увидел – забыл. Учителя и одноклассники на пятилетии окончания школы звали меня Наташей, Леной, Катей… А я, между прочим, Света.

Папа надеялся, что я буду красивая, как мама, и умная, как он. И образованная, как ни один из них. Вышло наоборот: внешностью я удалась в папу, а умом… Ладно, надо иметь уважение.

Поступать в институт не пробовала – этого от меня уже классу к пятому ждать перестали. И руки мои золотые не оттуда растут, так что швейное и кулинарное училища отпали сами собой.

Пошла в ларёк возле дома. И началось. Два через два. Два дня – жвачки, сникерсы, сухарики, чипсы. Главное, запомнить, где что лежит и сколько стоит. Другие два – диван, телефон, телевизор.

… Потом-то уж я поняла: не на меня одну он так смотрел – внимательно, настойчиво. Интересно ему было, что за неведомые зверушки сидят в ларьках, как в клетках? Или стоят за прилавками на рынках – торгуют южными парафиновыми фруктами и всякой белибердой.

Там, где он, не просто другой мир – параллельное измерение. Открываешь дверцу его машины – и попадешь в запредел, где всё другое: воздух, отношения, улыбки, юмор, сны, желания.

Сейчас мне уже кажется, что никогда я эту дверцу не открывала. Но на самом деле сегодня мне довелось попасть в инопланетную жизнь. Вместо: «Девушка, пачку жвачки, пожалуйста», я услышала: «Как вас зовут?» И, ясное дело, блеснула остроумием:

– Кого?

– Вас, конечно.

– Это вы мне?

– А разве кроме вас там есть ещё кто-то?

Да уж, моё рабочее место ненамного больше собачьей будки.

– Нет, я одна. Света.

– Раз знакомству. Юрий. Скажите, Светлана, у вас есть планы на вечер?

Шутит? Издевается? Какие планы? Никого никогда не интересовало, как меня зовут, а уж чем я занята вечером – тем более.

– Нет. То есть, планов нет.

– Тогда я заеду за вами, и мы сходим куда-нибудь поужинать. Хорошо?

Вот так и началось. Всё для меня в этой жизни наконец-то началось!

Я собиралась на свидание и никак не могла понять, зачем ему понадобилась. Может, это просто пари, как в «Девчатах»? Мы же из разных стай. О его внешности можно стихи писать. Или я ему для контраста? Только такую красоту незачем оттенять.

Если бы всё происходило, как в сериале, я бы подарила ему волшебную ночь любви (ну, уж какую сумела бы, такую и подарила), но он не мог бы на мне жениться. Потому что у него богатая невеста. Я бы, само собой, забеременела и мужественно растила ребёнка одна, а попутно добилась успеха. Он встретил бы меня через пятнадцать лет и не мог себя простить, что бросил: у него-то жизнь не удалась.

Я была бы на седьмом небе, сложись все хоть вполовину так! Пусть бы он соблазнил меня, пусть бы бросил, пусть с ребенком. Я бы рыдала ночью от обиды и с полным правом всем говорила, что мужики – сволочи. У меня была бы своя собственная история любви. Или нелюбви.

Но всё вышло так, как только и могло выйти.

Там, в ресторане, растерялась до слез. Его все знают – на меня не смотрят. Точнее, смотрят, но не видят. Чувствуют: эта тут не задержится. На лицах написано: «Зачем он её сюда притащил?!» Прямо так и написано, с восклицательным и вопросительным знаками.

– Что закажешь?

– Лучше ты сам.

Перечислить, что он набрал, не сумею. Было вкусно, но я ждала чего-то другого. Совсем особого. А так – мясо, овощи. Наверное, чтобы понять, насколько эти изыски изысканные, надо их каждый день есть и между собой сравнивать… Ой, при чём тут еда? К чему я так долго о ней рассуждаю? Вечно зациклюсь на мелочи и застряну, как трактор в грязи.

– Давно ты там работаешь?

– Да. Но не очень. То есть кому как.

– А тебе – как?

– По мне – слишком. Как после школы пошла, так и работаю.

Сменил тему. Видно, мои профессиональные успехи ему не больно-то интересны. Я его не осуждала, но мне стало стыдно за себя. И красное платье надела зря. Сижу, как пожарная машина. Красный идёт роковым женщинам. А меня замаскировывает. Да и фасон из моды вышел два года назад. А может, он в эту моду и не входил.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

– Хорошо.

Интересно, что в этом хорошего? Что мне к тридцатнику, а я сижу в этом ящике, как в гробу, а потом иду домой слушать мамины рассуждения о моей неудавшейся жизни?

Я выпила и меня понесло. Разулыбалась во всю ширь, порола всякую чушь, а он слушал. Смотрел на меня своим непонятным взглядом, а я млела – надо же, интересуется! А потом…

– Послушай, Светочка! – Ненавижу эту кличку. – Я социолог. Провожу исследование, пишу диссертацию. И моя тема…

Дальше плохо уловила. Но поняла, что моя биография – богатый материал. Я могу помочь описать психологию социальной группы. Наверное, у меня и подруги такие же есть? Если надо, он заплатит. Деньги же не помешают? Можно купить… – что там покупают такие, как я? Что им нужно от жизни? Колготки? Тени? Кружевной лифчик китайского производства?

Я сказала: «Конечно!» А потом подняла бокал и плеснула ему в лицо вином. Видела в кино, так одна актриса делала. Только там вино было белое, а тут как кровь. Течёт по лицу, капает на стол.

Вот такая неблагодарная: меня покупают за лифчик, а я вином плескаюсь. Кажется, это я вслух сказала, потому что он удивился:

– Какой ещё лифчик? Он тут с какого боку?

Вот и вся история.

Теперь бегу и думаю: что делать? Прыгнуть с моста? Перерезать вены в ванной? Уйти в монастырь? Впасть в депрессию? Запить и забыть?

Или поступить в институт и начать новую жизнь?..

Только это – для той самой героини сериала, у которой позор – часть роли, и всё будет отлично серий через сто, когда добрый дядя-сценарист даст ей любовь, мужа, детей и красоту.

А мне одно остаётся – завтра в киоск. Иначе кто продаст вам жвачку?

Часть 5

«Если ты мечтаешь о разноцветной радуге,

тебе придется вытерпеть много дождя…»

(Долли Партон)

Новогодняя история. Из дневника девушки

30 декабря. Утро.

Чудесный день! Настолько замечательный, что даже в дневник писать не о чем: обычно берусь за ручку, когда грустно. Просто для информации – завтра Новый год, мы с Сашей встречаем его у друзей. А сегодня он придёт ко мне ночевать: родители уехали, и мы отпразднуем вдвоём!

30 декабря. 18.00.

Всё готово – ужин на столе. Надела сиреневое платье, которое купила в прошлом месяце на распродаже. Волосы уложила по-новому – высоко, лоб открытый, серёжки видно. По-моему, так я выгляжу изящнее и загадочнее.

В дверь звонят – это он!

30 декабря. 18.10.

Ложная тревога: соседка заходила. Попишу пока, всё равно делать нечего. Где он, интересно? Почему так долго? Видно, в пробку попал. В центре сегодня просто караул. И мобильник забыл. Нервничает, наверное.

30 декабря. 20.30.

Я всё еще одна, и у меня почти истерика.

Сотовый отключен, дома у него телефона нет. Вряд ли с ним случилось что-то страшное – я бы почувствовала. Если не придёт до десяти, то уже и ждать нечего.

Значит, есть примерно полтора часа, которые можно прожить почти нормально: просто подождать, не думать о том, о чём буду думать всю ночь, если он не появится.

Такое чувство, что это последние полтора часа в моей жизни. А когда они закончатся, больше не останется ничего хорошего… Ненавижу этот противный холодок в желудке. Как же хочется послать всё к черту, жить на верхнем этаже небоскреба, смотреть на всё сверху вниз. Или даже плевать.

30 декабря. 22.00.

Не пришёл, не придёт и ждать бесполезно. Не верю ни в пробки, ни в сломанные автобусы. Пешком можно дойти два раза и обратно вернуться.

Ладно, чего уж. На самом деле я никогда ему не верила на все сто. Может, что-то чувствую, а может, работает женская интуиция,… хотя её у меня и нет.

Надо пережить эту ночь, но как? Не выдержу одна.

С другой стороны, лучше одной. Когда плачешь, свидетели не нужны. Слишком унизительно объяснять, что об тебя в очередной раз вытерли ноги.

Кто дал ему право меня изводить? Как долго человек может терпеть, пока его топчут? Лично я с успехом делаю это больше года.

Ничего себе, вечерок накануне праздника. Все радуются, готовятся, а я… Тоска такая, что её ощущаешь физически, как кокон, как покрывало. Будто придавило, даже дышать трудно.

Сашка, ты мне в душу плюнул. Не мог другое время выбрать – Новый год же… А с другой стороны, разве есть подходящее время, чтобы плевать в душу?

Может, на улицу сходить? Интересно, слёзы на морозе замерзают? Если да, то и правда, слёзы – вода.

30 декабря. 23.30.

Помню, ночевала у Сашки месяц назад. («Мам, можно я сегодня у Лены останусь?») Проснулась ночью и поймала себя на мысли, что мне противно спать здесь, противно, что я очередная девушка, что занимаю место в длинном списке. Липкая музыка, дешёвое вино, запах сигарет, которые выкуриваются в кровати… И постельное белье – то же самое.

Но хуже всего, что я люблю, не представляю себя отдельно от него. Разве можно любить вот так – постоянно переступая через себя? Почему моё чувство постепенно превращается в кошмар, от которого хочется проснуться? Ради минутных радостей – вся эта тоска и боль?

31 декабря. 00.50.

Как я хочу встретить Новый год? Дома скажу, что с подругами, а подругам – что дома. А сама уйду бродить по городу. За чужими стеклами будут смех, радость, песни, шампанское, а я бреду себе и думаю, думаю… Может, тогда и придёт в мою глупую голову мысль, как жить дальше.

Пробовала сейчас читать – не понимаю смысла. Есть не могу, спать – тем более. Так тихо кругом! Весь дом спит, люди в тёплых постелях прижались друг к другу, как мыши. Греются теплом друг друга.

Хорошо ещё, привыкла вести дневник. Пишешь – и руки заняты, и голова. Этот блокнот скоро закончится. Уже второй за год. Что греха таить, частенько мне бывает так плохо, что требуется отвлекаться дурацким записыванием.

Зачем вообще нужна любовь? Кто её придумал? Страшная штука: ты вручаешь сердце чужому человеку, а он волен сделать с ним, что угодно.

31 декабря. 03.00.

Реву без остановки третий час. Эта отвратительная жалость к себе!.. А чего жалеть? Сама виновата: мало того, что завишу от него во всём, так ещё и не умею этого скрыть.

Постоянно вру себе и другим, как у меня всё замечательно. Подняла свою любовь над головой, как флаг, и всех родных поставила под знамена – любуйтесь! Аплодируйте!

Самое пакостное: если случится чудо и всё наладится, глаза мои снова закроются. До следующего раза. И наступит день, когда Сашка меня так ударит, что эта ночка раем покажется.

1 января. После полудня.

Всё отлично, чудесно! Ночью всё-таки ходила к Сашке. Чего мне стоило поднять руку и позвонить в дверь!..

Он был дома. Один. Оказалось, болеет! Слава богу – болеет! Конечно, жалко, у него температура… Но каждый раз, когда он кашляет, я готова его расцеловать. Предупредить не мог: зарядка на телефоне села, а зарядник остался на работе. Хорошо ещё, додумалась сама прийти.

Новый год встречали у Саши, и это была лучшая новогодняя ночь в моей жизни! Говорят, с кем год встретишь, с тем и проведёшь. Значит, это будет наш с ним год.

А то, что я тут понаписала… Глупости. Просто ночью всё всегда кажется страшнее.

Белая Эльза

Белая Эльза скользит мимо вас. Разве вы видели что-то более совершенное? Своею красотой попрала она серость и пустоту, мрак и страдание. Бог вдохнул в её существо всё, что мог, и счастливо улыбнулся, увидев дело рук своих.

Воздушный силуэт, лебединые руки-крылья. Пальчики, ноготки, каждая венка под тонкой кожей – прекрасное творение Мастера. Волосы – волнующее облако, в котором запутался солнечный луч. Походка – завораживающий танец, жесты – сама грация.

Меркнут сравнения с самыми прекрасными женскими образами, воспетыми в стихах и прозе. Дамы с известных портретов, что столетиями гордо взирали на восторженных почитателей, признают своё убожество в сравнении с Белой Эльзой. Она так невыносимо хороша, что нет достойного её, а потому одинока…

– Мишка! Шевелись давай! – опять поторопил Серёга двенадцатилетнего племянника.

Он мечтал о прохладном душе. И о банке пива, которая томилась в холодильнике. Нет, всё же сначала – пиво, потом – душ.

– Жарко – сил нет, – пожаловался Мишка. – А у нас в деревне дожди.

– Что ты нагрузил-то в эти сумки? Как будто не на каникулы приехал, а на вечное поселение.

– Это мама… Гостинцы насовала всякие: сало, мёд, с огорода там… Главное, чтоб ручки не порвались! – худенький курносый Мишка отбросил со лба непослушную прядь.

Что у него за волосы! Мало того, что рыжие, так ещё не причешешь толком. Подумал – и тут же забыл про них: Мишкины мысли скакали, как блохи. Мальчик поудобнее пристроил ремешок сумки на тощем плече и засеменил за дядей. Какое-то движение привлекло его внимание, он обернулся – да так и замер с открытым ртом.

– Это ещё что?

– Где? – поморщился тот.

– Да вот… идёт.

– А, эта. Не что, а кто, – наставительно заметил Серега, – Лизка Маркова. Местная дурочка. Не бойся, она тихая. Ходит себе, бормочет. Мы с ней в одну школу ходили, пока она не съехала.

– Куда съехала? – удивился Мишка.

– Не куда, а с чего, балда. С катушек.

– Почему?

– Изнасиловали её… Компания какая-то пьяная… А вообще она всегда с придурью была. Издевались над ней: она же видишь – страшная, как крокодил.

– А почему в белой простыне?

– Она всегда так, – пожал плечами Серёга.

– Почему? – не отставал Мишка.

– Да откуда я знаю что в её дурной башке творится? – рассердился Серёга и сплюнул на асфальт. – Почему, почему… Пристал, как банный лист к заднице.

– Жалко её, – вздохнул мальчик.

– Себя пожалей, умник! – хохотнул Серега. – Ей-то, может, как раз хорошо. Ни забот, ни проблем.

…Белая Эльза проходит мимо. Прохожие не привлекут её внимания: она выше толпы, её сияния не омрачит людская злоба или насмешка. Прочь, убогие, прочь с дороги…

Балкон с кружевными занавесками

Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним,

во сколько хватало канцелярского остроумия. <…>

Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич,

как будто бы никого и не было перед ним. <…>

Только если уж слишком была невыносима шутка,

когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом,

он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?»

И что-то странное заключалось в словах

и в голосе, с каким они были произнесены.

Н. В. Гоголь. «Шинель»

Балкончик в её новой квартире совсем крохотный – двоим будет тесно, толком не повернёшься, а уж три человека смогут поместиться, только если встанут в ряд, плечом к плечу. Но это совсем не важно: главное, что балкон есть, а выходить туда всё равно, кроме Лизы, некому.

Заботливый муж с ямочкой на подбородке, похожий на Алена Делона; дети – непременно мальчик и девочка… Собственная просторная квартира с большой кухней, вид из окна на парк или детскую площадку, уютный аромат корицы и яблок… Широкий балкон, утопающий в цветах, невесомые кружевные занавески, которые колышутся на лёгком ветерке …

Таким было счастье в понимании Лизы.

Со временем идиллическая эта картина менялась. Из неё выпадали целые куски: годам к тридцати поблёк и выцвел образ будущего мужа, к сорока пропала надежда родить. Желанная квартира съёжилась в размерах – много ли нужно одной? Вид из окна перестал иметь значение. И только балкончик с белыми занавесками и цветами в красивых ящиках застрял в воображении, закрепился прочно и стал чем-то вроде маяка.

Выбирая будущую квартиру, Лиза первым делом спрашивала, есть ли балкон. Один из вариантов был, как сказала риелтор Эльмира, «просто шикарный за такие деньги». Тихий район недалеко от центра, третий этаж, свежий ремонт. И хозяева порядочные, и документы собраны. Но она всё равно отказалась, краснея и еле дыша под уничижительным Эльмириным взглядом. Балкона-то не было!

Лет пятнадцать назад в здании заводского управления, где на тот момент трудилась Лиза, сделали ремонт. Перекрасили стены, поменяли мебель, выбросили оставшееся с советских времен барахло. Собирались отправить на свалку и уродливые прямоугольные ящики для цветов из коричневого пластика.

Лиза не позволила. Притащила домой, в свою комнатку в заводском общежитии, и долго, вечерами напролет, колдовала над ними: расписывала, украшала каждый на свой лад – ракушками, узорами из цветного солёного теста, камушками. Обновлённые, похорошевшие, скучали они на антресолях, терпеливо дожидаясь своего часа. Иногда Лиза забиралась на табуретку, снимала ящики с верхотуры, рассматривала и представляла, что в какой из них высадит: в этот – герань, сюда – вьюны, а вот тут станут расти любимые фиалки.

Балкон, которого не было, становился всё наряднее и краше.

Мечта – вернее, то, что осталось от её первоначального варианта – сбылась, когда Лизе стукнуло пятьдесят. Помимо юбилея произошли два печальных события, имевших прямое отношение к исполнению желания. Так часто бывает в жизни: плохое тянет за собой хорошее, и наоборот.

Событие первое – Лизу выгнали из общежития, в котором она жила с того дня, как окончила институт и устроилась на завод в Казани, вопреки бабушкиному желанию отказавшись вернуться в Алексеевское.

Завод закрылся ещё в начале девяностых, но в течение двадцати пяти лет никому не было дела до живущих в блочной пятиэтажке бывших заводчан. Лиза из своего планового отдела перешла на работу в АХЧ – административно-хозяйственную часть торгового центра.

– Оссподи, АХЧ! – закатывала глаза бабушка. – Ну и названьице! Будто чихнул кто-то.

Гром грянул внезапно – в один из самых обычных дней, как это всегда и случается. Погоду худо-бедно можно спрогнозировать, чтобы принять соответствующие меры, но человеческую подлость, жадность или глупость – почти некогда.

Впрочем, в данной ситуации виноватых, кроме Лизы, не было.

Ей объяснили – и привели при этом железобетонные аргументы – что, поскольку она имела несчастье быть уволенной с несуществующего уже в природе предприятия, то и жить в принадлежавшем ему общежитии не имеет права.

– Неужели вы всех нас выселите? У многих ведь дети… – робко, вполголоса возмутилась Лиза, как обычно, подумав не о себе, а о других.

Тут и выяснилось, что пока она расписывала цветочные ящики, её соседи занимались приватизацией своих комнат. Теперь они были собственниками, а собственников вытурить невозможно. Лизе же, и ещё нескольким таким же неразумным, надлежит освободить помещение.

Наверное, можно было как-то оспорить это, куда-то пойти, кому-то что-то доказать, но Лиза понятия не имела, куда, кому и что. Поэтому ей ничего не оставалось, как отправиться вместе со своими ящиками, занавесками и прочими пожитками к бабушке, в Алексеевское.

Анне Иосифовне было восемьдесят восемь лет. Бабушкой она стала в тридцать восемь, что окончательно и бесповоротно испортило её и без того непростой характер. Дочь, из-за легкомыслия которой свершился сей досадный факт, Анна Иосифовна именовала не иначе как «эта вертихвостка». Когда Лиза была совсем крошкой, она думала, что маму так зовут. Она любила её – немного искусственной, теоретической что ли, почти выдуманной любовью, а ещё сильно, до слёз, жалела, и при этом боялась найти в себе хоть какое-то сходство с родительницей.

Отца своего Лиза не знала, мать попала под машину, когда ей было два года. Все, что делала «эта вертихвостка» было достойно порицания. Даже дорогу нормально не смогла перейти – угодила под колеса. Так что главной задачей воспитания Анна Иосифовна считала искоренение малейшего сходства внучки с непутёвой матерью.

И все-таки «вертихвостка» так и норовила высунуться в самый неожиданный момент, поэтому никакого доверия к Лизе не было. Бабушке приходилось постоянно держать руку на пульсе.

Когда внучка приезжала из Казани навестить её, у них каждый раз происходил такой разговор:

– Лиза, пойди, вымой руки! – кричала Анна Иосифовна. Она была глуховата.

– Конечно, бабуль, я и сама собиралась, – послушно отзывалась та и шла в ванную.

– Собиралась она… – Анна Иосифовна двигалась следом, караулила возле двери: – С мылом вымыла?

Бабушка инспектировала внучку пункт за пунктом, критиковала и поучала. Надела ли теплые штаны? А шерстяные носки? Намазала ли нос оксолиновой мазью от ОРВИ? Джинсы – это дурной тон. Юбка в клетку противопоказана женщинам с фигурой типа «груша». Только человек с полным отсутствием вкуса мог купить куртку такого вызывающего цвета. Длинные волосы после сорока пяти – это неприлично.

Дедушка, бывший фронтовик, умер восемь лет назад. Анна Иосифовна горевала и негодовала. Лизе казалось, она посчитала его смерть предательством и обиделась.

Это был добросердечный, улыбчивый, молчаливый человек. Отказать любимой внучке мог только в одном случае: когда девочка просила его рассказать «про войну». Отказ был категоричен и твёрд, хотя, по мнению Лизы, поведать деду было о чём: и наград не счесть, и даже настоящий боевой револьвер имеется.

Востроносый наган, заботливо завернутый в мягкую тряпочку, лежал в дальнем ящике шкафа. Тут же, рядом, лежали патроны в коробке. Время от времени дед доставал оружие из шкафа, чистил и смазывал. Лиза в таких случаях всегда вертелась рядом и, как заворожённая, смотрела на револьвер в дедушкиных руках.

Руки у него были добрые и чуткие, совершенно необыкновенные: они мастерили поделки из палочек, шишек, кусочков ткани; ремонтировали мебель и технику, чинили обувь, рисовали забавные картинки, пришивали оторванные пуговицы, гладили Лизу по волосам. Представить себе, поверить в то, что эти же самые руки поднимали оружие, бестрепетно направляли его на живого человека, Лиза не могла. Наверное, дедушка и сам не мог. Поэтому и молчал про то далекое время.

– Дедуль, а как твой пистолет стреляет?

– Во-первых, Лисёнок, – дед часто называл внучку этим ласковым прозвищем, – это не пистолет, а револьвер. А если точнее, наган из семейства револьверов. Называется он так, потому что его придумали братья Леон и Эмиль по фамилии Наганы. А во-вторых, видишь круглую штуковину? Это барабан. – Дедушка нажал на кнопку с левой стороны. – Видишь, барабан выбрасывается в сторону, и патроны – их всего семь штук – вставляются вот сюда, в гнёзда. – Он показал Лизе, как это делается, и ловким движением вернул барабан на место. – Теперь нужно прицелиться и посильнее нажать на спусковой крючок – вот эту хитрую закорючку.

– Ой, дедуль, всё равно ничего не пойму!

Лиза любила деда больше всех на свете, с ним единственным ей было легко и спокойно. Страшно представить, как она будет жить без него с бабушкой – в закрытом коконе квартиры, в поминутном напряжении.

Однако до этого не дошло, поскольку сразу вслед за первым случилось событие номер два. Бабушка умерла.

Лиза мучилась совестью. Во-первых, потому что считала себя плохим, дурным человеком: она не хотела жить с бабушкой – а та взяла и освободила её от этой необходимости, и теперь укоризненно глядела на внучку с большого портрета в тяжёлой деревянной раме.

Второе проистекало из первого: жить в бабушкиной квартире было невыносимо. Лиза слышала её голос, вопрошающий, чистыми ли руками она режет картошку для супа. Чувствовала укоризненный взгляд, когда лень было пропылесосить палас. Видела застывшую в дверном проеме, заледеневшую от негодования высокую фигуру, если собиралась поесть перед телевизором в большой комнате.

Воспоминания гнали прочь, толкали в спину. Кроме всего прочего, в квартире, где прошло все её детство, отсутствовал балкон. Так Лиза решилась на переезд.

Сорваться с насиженного места, продать квартиру в Алексеевском и купить в Казани было равносильно полету на Луну. Но она сделала это гигантское усилие, гордилась собой и казалась сама себе дерзкой и отчаянной. Чувство было непривычным и вызывало неловкость, как новое платье чересчур смелого покроя.

Впервые войдя полноправной хозяйкой в своё новое жилище, Лиза с восторгом оглядела каждый угол. Не страшно, что «трёшка» превратилась в «однушку», ведь тут ей предстояло ощутить, что такое свобода. А разве свобода может стеснить?

Она, как зачарованная, бродила по комнате, кухне, прихожей, и, немного стыдясь себя самой, нежно гладила стены. Это место было волшебным: оно принадлежало ей – только ей одной!

У Лизы было немного денег, и она принялась вдохновенно тратить их на обустройство своего гнезда.

«Отложи»! – стучался в уши командирский голос покойной бабушки.

– Ты умерла! Тебя нет! – громко проговорила Лиза, впервые в жизни осмелившись открыто перечить ей, и затолкала портрет Анны Иосифовны подальше в шкаф.

Первой вещью, которую она приобрела, были занавески из белого тюля, кружевные и воздушные. Лиза повесила их на застеклённом балконе. Стояла, глядя на двор сквозь тончайшую завесу, и чувствовала, что абсолютно, до самого донышка, счастлива. От этого пронзительного, сладостного ощущения внутри неё пела туго натянутая звонкая струна, покалывало кончики пальцев и хотелось смеяться.

Некоторые растения были немедленно высажены в ящики, хотя, конечно, делать это лучше по весне. Ничего, говорила себе Лиза, на будущий год весь балкон будет в зелени и цветах.

Стояло лето – благодатная, долгожданная пора. Отпуск у Лизы закончился, но впервые она ничуть не грустила по этому поводу. На работе все удивлялись, глядя на неё. Она помолодела лет на десять, походка стала танцующей и лёгкой, а взгляд – загадочным и сияющим. Все думали, что Лиза наконец-то нашла мужчину. Как говорится в подобных случаях, запрыгнула в последний вагон.

А она приходила домой – в свой собственный тихий рай. Готовила лёгкий ужин, заваривала чай. Отправлялась с чашкой на балкон, усаживалась на табуреточку и не спеша выпивала ароматный напиток, вприкуску с шоколадом, наслаждаясь каждым мгновением.

Так продолжалось до тех пор, пока соседи с верхнего, пятого этажа, не вернулись из деревни. Случилось это в конце августа.

Раздался крякающий, подвизгивающий треск – распахнулось окно:

– Духотища! – услышала Лиза громкий женский голос. – Упрела вся!

– И воняет, как будто сдох кто-то! – откликнулся мужчина.

– Щас просквозим. – Женщина говорила ещё что-то, но уже из глубины квартиры, слов было не разобрать.

– Эх, мать честная! – проговорил её собеседник и чиркнул спичкой.

В воздухе поплыл запах сигаретного дыма. Лиза поспешно закрыла балконное окно и ушла в комнату.

Села на диван, глядя прямо перед собой, и просидела так почти час. Её хрустальный мирок не рухнул, но пошатнулся: она чувствовала себя Робинзоном, который вдруг обнаружил, что на его остров высадились людоеды.

С возвращением соседей ежевечерний ритуал потерял всякое очарование. Лиза открывала форточку в кухне, балконную дверь и окно – иначе было слишком жарко. Продолжала выходить на балкон, но почти всегда ей приходилось ретироваться обратно: соседи беспардонно вторгались в её уединение.

Они держали окна нараспашку, говорили, не пытаясь понижать голоса, смотрели телевизор, включая звук так громко, что Лизе было слышно каждое слово. Скорее всего, эти двое и не подозревали о её существовании, а вот Лиза знала, что у них кончилась туалетная бумага или мыло, была в курсе того, что они едят на ужин, когда собираются навестить внуков.

Мужчину звали Петром, его спутницу – Дорой. Странное, непривычное имя, которое муж во время ссор превращал в дуру, неподдельно восторгаясь собственным остроумием. Супруги постоянно собачились по пустякам, но дружно объединялись против зятя, которого оба терпеть не могли.

Несколько раз Лиза видела их в подъезде: крупные тела, мясистые руки, крепкие затылки. Шлепанцы Доры звонко щёлкали по пяткам. Петра сопровождал едкий запах табачного дыма: сигарета, казалось, росла из угла его рта, и правый глаз был вечно прищурен. От обоих волнами шло ощущение животной силы и непробиваемого здоровья.

«Ничего, скоро наступят холода», – уговаривала себя Лиза, надеясь защититься от соседей плотно закрытым стеклопакетом.

Но вскоре случилось страшное. Пётр выбросил очередной окурок, она залетела к Лизе и прожгла тюль. Кружевная занавеска была безвозвратно, безнадёжно испорчена: в ней появилась бурая бесформенная дыра.

Лиза не могла заставить себя искать в происшедшем хорошее и думать: слава богу, не случилось пожара. Она с болью глядела на испорченную завесь, сквозь которую ей так нравилось смотреть на мир, и плакала.

А затем вытерла слезы, сняла обезображенную занавеску и отправилась к соседям. Они должны были увидеть, что натворили – и извиниться, и пообещать больше не делать ничего подобного. Лиза не собиралась предъявлять претензии, требуя купить новую вещь. Она лишь надеялась, что Пётр и Дора, чувствуя свою вину, станут вести себя тише.

Звонок коротко дзинькнул, но дверь долго не открывали. Лиза хотела было позвонить ещё раз: не слышат, наверное. Но в ту же минуту перед ней возникла Дора. Колоссальная, фундаментальная, Человек-Гора.

– Ну? – коротко прогудела она.

В прихожей сытно пахло жареной картошкой.

За спиной Доры надрывался телевизор: в новостях, по обыкновению, сетовали на беспросветную жизнь украинского народа.

– Добрый вечер! – пискнула Лиза. – Я ваша соседка снизу.

– Ну? – опять спросила Дора, не меняя интонации.

– Видите ли… вы…точнее, ваш муж, – заговорила Лиза, путаясь в словах, сама ощущая все эти беспомощные многоточия. – Окурок упал и прожёг мою занавеску.

Она наконец-то договорила и теперь в доказательство протягивала Доре тюлевый комочек. Та стояла, недвижимая и невозмутимая, расставив ноги, как боец на ринге. Молчание длилось несколько секунд, а потом Лизу завалило словесным камнепадом:

– И чё ты мне свою тряпку тычешь? Сама прожгла, а мы виноваты? Умная такая, что ли? Иди, ищи дураков в другом месте! Ишь ты, курица!

Бац – и дверь захлопнулась у Лизы перед носом. Ей показалось, что её облили ледяной водой. Руки и ноги онемели, горло сжалось, уши заложило.

Она вернулась к себе, прижимая к груди изувеченную занавеску, заперла дверь, и остаток вечера слушала, как Дора и Пётр на все лады костерят «стерву» и «прощелыгу» с нижнего этажа, которая «припёрлась», чтобы содрать с них кучу денег за дырявую тряпку.

Лиза выбросила занавеску в мусорное ведро, закрыла балконное окно, которое было теперь беспомощно-голым, и решила, что больше ни за что не станет открывать его – по крайней мере, пока Дора и Пётр не уедут в свою деревню.

Её крошечный мирок стал ещё меньше.

Нужно просто перестать обращать на них внимания! Но штука была в том, что, приняв такое решение, она никак не могла его выполнить. Как в притче про Ученика, который искал просветления, получил от Мастера совет никогда не думать про белых обезьян, и с тех пор думал о них постоянно. Она поневоле прислушивалась, готовилась к худшему – и худшее было тут как тут.

Обычно Лиза ложилась рано: в десять старалась уже быть в постели. В её квартире слышалось лишь тиканье часов – зато наверху кипела жизнь.

Всегда так было или началось лишь после её визита?

Она не могла вспомнить, как ни старалась.

Соседи с грохотом раскрадывали диван, обрушивая его прямо на голову Лизе. Телевизор не смолкал ни на минуту. Дора и Пётр, похоже, специально, расходились по разным углам квартиры и перекрикивались друг с другом. По полу стучали пятки, половицы скрипели и стонали, что-то падало, громыхало, трещало…

Лиза лежала, уставившись в потолок, не смыкая глаз, и слушала эту какофонию, а за полночь, когда шум стихал, уснуть не получалось, как ни старайся. Разгуляла сон, как говорила бабушка.

Прошла неделя, минула вторая. Всё повторялось вечер за вечером, ночь за ночью. Лиза крутилась в кровати, кое-как засыпала под утро и с трудом просыпалась под хлопотливый звон будильника. Вставала с чумной головой и плелась на работу. В середине третьей недели, когда соседи не угомонились и в час ночи, Лиза не выдержала.

На сей раз дверь отворилась быстро – Дора будто караулила возле неё. Вид у женщины был торжествующий, и это не оставляло сомнений, что она ждала прихода соседки.

– Вы не могли бы вести себя тише? Уже поздно, – проговорила Лиза, опустив приветствие. Она осатанела от бессонницы и, должно быть, поэтому говорила отрывисто, не запинаясь.

Дора сладострастно усмехнулась, предвкушая скандал, и пошла в атаку:

– Тебе чего надо, а? Мы чё, песни поём? Гулянки у меня тут? Пенсионеры – живём, никого не трогаем! Вы поглядите-ка! Ходит и ходит!

За её спиной вырос муж. У него был большой вислый нос и круглые совиные глаза, подбородок зарос пегой щетиной. Пётр с хрустом поскреб его и равнодушно оборонил:

– Чё тут у вас?

Дора подбоченилась и вдруг выдала:

– Так ты, может, к мужу моему таскаешься, на ночь глядя?

– Чего несёшь-то? – изумился тот.

Лиза онемела от неожиданности.

– Знаем мы таких! – гаркнула Дора. – Мышь мышью, а к чужому мужику подбирается!

Лиза больше ничего не смогла сказать, не сумела опровергнуть сказанного Дорой и попросту сбежала.

У себя она снова заперлась на все замки, но дом больше не был её крепостью. Казалось, эти стены предали Лизу, и не было на свете места, которое приняло бы её. Не было человека, который захотел бы ей помочь.

В ту ночь она быстро уснула – точнее, мятущееся сознание заволокло темнотой, и она ухнула в какую-то яму. Там, в запредельном мире, явились ей во сне дед и бабушка. Анна Иосифовна стояла в дверях старой, проданной Лизой квартиры, и смотрела на неё – не то с жалостью, не то с неудовольствием. Дед сидел на своём любимом месте, в кресле возле окна, возился со своим наганом, вертел его в руках, не глядя на внучку.

Ни он, ни она не произнесли ни слова, но Лизе показалось, будто они хотят что-то сказать. Проснувшись, она пыталась сообразить, что именно, но у неё ничего не вышло.

На работе выяснилось, что Лиза позавчера заказала полироль для мебели вместо геля для чистки унитазов. Перепутала. И теперь полироли столько, что ею уже вполне можно торговать, а вот отскребать белые чаши оказалось нечем.

– Лиз, как так вышло? – недовольно нахмурилась администратор Венера. – Ты очень странная в последнее время. Случилось что-то? Не заболела?

Коллеги замечали неладное в поведении Лизы. И поскольку сама она не спешила прояснить ситуацию, мнения разделились: одни полагали, что Лизу бросил недавний кавалер, другие – что женщина чем-то больна. Уборщица Раиса решительно настаивала на онкологии.

Так что, несмотря на досаду, Венера замерла в ожидании.

Участие в её голосе внезапно прорвало заградительный барьер, и Лиза, обычно не склонная откровенничать, разрыдалась и сквозь слёзы пожаловалась на соседей. «И только?» – хотела сказать разочарованная таким прозаическим исходом дела Венера, но смолчала. А потом дала ценный совет – сходить к участковому.

Надо же, как всё просто, счастливо размышляла Лиза, шагая вечером к пункту полиции, который располагался в соседнем доме. И как она сама не додумалась? Куда же ещё обращаться человеку в её положении, как не туда? В полиции обязательно должны помочь, сделать строгое внушение буянам.

– От меня-то вы чего хотите, голубушка? – ласково спросил Лизу участковый, улыбаясь смущенной, извиняющейся улыбкой человека, у которого в неподходящее время громко заурчало в животе.

Полицейский был моложе Лизы лет на двадцать, но обращался к ней снисходительно, именуя дурацким словом, которое устарело, когда он ещё и не родился.

– Чтобы вы сходили к ним, поговорили. Повлияли как-то.

– Так ведь они ничего противоправного не делают, голубушка, – развёл руками участковый. Был он длинный и худой, как полвесла, за столом сидел, сложившись пополам, и ноги его торчали, почти доставая до Лизиного стула.

– Но как же так – ничего? – изумилась Лиза. – Ведь они мне спать не дают, мешают! Шумят…

– А может, это не они шумят, а у вас уши слишком чувствительные? Люди, как я понимаю, немолодые, компании для распития спиртных напитков у них не собираются. Музыка на всю мощь не орёт. Другие соседи на них не жалуются.

– Так им не слышно ничего! – принялась объяснять Лиза. – Квартиры у нас угловые, сбоку соседи только с одной стороны, а там прихожая, санузел. Сверху над ними нет никого – последний этаж. Только я…

– Вот, голубушка! – участковый поднял указующий перст. – Это верно замечено – только вы! Кто докажет, что они в самом деле делают всё, что вы тут наговорили? Да и что такого особенного делают? Ну, мы же с вами взрослые люди! Хоть сами себя-то слышите? «Стучат ногами по полу», «с грохотом раскладывают диван», «громко говорят»…

Дав Лизе от ворот поворот, участковый, тем не менее, оказался человеком обязательным, и в ответ на поступившую жалобу нанёс визит Доре и Петру. Но лучше бы не наносил, потому что стало только хуже.

Супруги, разумеется, скроили удивлённые мины и принялись всё отрицать. А весь дом, в котором Пётр и Дора прожили много лет, а Лиза – несколько месяцев, узнал, что она женщина непорядочная, склочная, без царя в голове, да вдобавок ещё и на чужих мужей заглядывается.

Лиза не могла выйти из подъезда, чтобы не натолкнуться на чей-нибудь укоризненный, любопытствующий, неприязненный взгляд. Всем подряд объяснять ситуацию не имело смысла, и она спешила проскользнуть мимо, отчего жильцы укреплялись в мысли, что Дора говорит правду, и Лиза виновата во всех жутких прегрешениях против добрососедства.

Иногда Лиза думала вступить в борьбу: тоже начать включать громко телевизор, или даже купить пианино – она умела играть. Но вовремя поняла, что это будут слышать жильцы третьего этажа, и её репутация, от которой и без того оставались одни лохмотья, будет разорвана окончательно.

Наступил октябрь, и как-то сразу сильно похолодало, зарядили дожди. Ветер с размаху, яростно швырял в окно пригоршни воды, словно кирпичи, и Лиза вяло думала, что стекло может не выдержать. Однако выдерживало, конечно.

Однажды Лиза увидела на улице Эльмиру – риелтора, которая советовала ей купить совсем другую квартиру, ту, где не было балкона. Женщина не заметила Лизы, и та юркнула в первый попавшийся магазин, чтобы не встречаться с ней. Сердце жгло: она боялась, что Эльмира поинтересуется, как ей живётся на новом месте, и по опрокинутому, несчастному Лизиному лицу поймет – как, и станет смеяться над ней. А если посочувствует, так ещё хуже: тут недолго и расплакаться от стыда, сознания непоправимой ошибки и собственной глупости.

На работе всё валилось из рук. Дом Лиза запустила: ей больше не хотелось намывать окна и драить полы, как раньше. Мебель постепенно покрывалась пылью, из холодильника неприятно пахло.

Растения давным-давно засохли и пожелтели, и теперь из серой сухой земли торчали жалкие, понурые стебельки и палочки. С цветочных ящиков потихоньку облезала краска, в нескольких местах отвалились ракушки и нарядные разноцветные камушки.

Не защищенное занавеской окно притягивало взгляд: Лиза глядела вниз, во двор, и ей казалось, что смотрит она не с балкона, а из окна одиночной камеры.

Всё день за днём умирало – и балкон, и вся квартира, и Лиза.

Она купила успокоительные таблетки, и глотала их горстями, однако спала так же плохо. Страх не оставлял ее. Издевательства продолжались, и ждать, что Доре и Петру это надоест, не приходилось. Один раз Лиза встретила соседку одну на лестнице и спросила, глядя ей прямо в глаза:

– Зачем вы меня мучаете? Что я вам сделала?

Та не стала отрицать, не пожала плечами, не покрутила пальцем у виска – мол, с ума сошла, о чём это ты?!

– Терпеть таких не могу, – выплюнула Дора, – тихушниц. Интеллигентка! – Это было произнесено, как ругательство. – Вышныривают, вынюхивают, а потом стучат.

Она была убеждена в своей правоте и, толкнув худенькую Лизу мощным каменным боком, прошла дальше.

Даже если наверху было тихо, даже если Лиза не слышала соседей, сама включая телевизор, ей всё равно было не по себе. Тягостное чувство не оставляло ни на секунду, душа была не на месте. Вот-вот могло случиться что-то нехорошее, и бедняга втягивала голову в плечи, ожидая оплеухи.

«Вот и всё», – подумала она однажды, и мысль эта теперь не покидала её голову. Что – «всё»? Лиза и сама не знала, но была в этой фразе та окончательность, та безнадёжность, что лежала на сердце давящей тяжестью, не позволяя дышать.

Двадцатого октября ей вновь приснился дедушка. На этот раз он был один, сидел на том же месте и смотрел на Лизу.

– Неправильно это, – проговорил он и прибавил строго: – Ни за что нельзя терпеть такого безобразия, Лисёнок!

Голос прозвучал, но движения губ она не заметила. В ту же секунду дедушка схватил чашку, которая стояла перед ним на столе, и с размаху ударил об пол.

Резко громыхнуло, и Лиза открыла глаза. Оказывается, она каким-то чудом умудрилась заснуть: на часах – десять пятьдесят. Разбудила её не брошенная дедом чашка, а назойливый стук над головой.

Казалось, молотком колотили по полу: возможно, Пётр приколачивал плинтус. Тум-тум-тум-тум – через одинаковые промежутки времени, с монотонной тупой равномерностью. Лизе казалось, что ей в голову вбивают огромные гвозди. Хотелось заткнуть уши, но она понимала, что это не поможет.

Она откинула одеяло, села, поднялась на ноги – и все это время ей казалось, что она наблюдает за своими действиями со стороны. Это была она и не она. Быть может, настоящая Лиза осталась спать, продолжая видеть во сне умершего дедушку.

Она повернула голову в сторону балкона. Того самого, который ей грезился, который Лиза с такой любовью обживала, подгоняя под свою мечту.

– Неправильно это. Нельзя такое терпеть… – задумчиво произнесла она, повторяя чьи-то, недавно сказанные слова.

Только чьи? Вспомнить не удавалось, и Лиза оставила попытки. Вместо этого, действуя почти механически, как заводная игрушка, подошла к шкафу, открыла дверцу и достала то, что лежало на третьей полке сверху, спрятанное от посторонних глаз и, как обычно, завернутое в мягкую тряпицу.

Поднимаясь по лестнице некоторое время спустя, она чувствовала в руке успокаивающую тяжесть и думала – вскользь, мимолетом – что прежде лишь дважды держала в руках эту замечательную вещь. В первый раз, когда забирала из проданной квартиры и укладывала в одну из коробок, второй – когда доставала из коробки и помещала на полку.

Сработает, нет? Она понятия не имела.

А впрочем… Надо только поднять руку, навести в нужную сторону. Это как раз не составит никакого труда, ведь объект будет так внушителен, что промахнуться невозможно, подумалось Лизе, и она хихикнула, как маленькая девочка. После останется взвести курок, потянуть изо всех сил спусковой крючок и…

«Бум!» – прокатится по всему подъезду.

«Вот и будет им «бум» на их «тум-тум-тум!» – ещё одна забавная мысль. Подходя к двери Петра и Доры, Лиза улыбалась уже во весь рот.

Чуть раньше, у себя в квартире, она увидела, что в барабане, утопленные в свои ячейки-гнездышки, сидят два патрона. Точно два – надо же! Больше-то и не нужно. Лиза покрутила барабан, как показывал дедушка, чтобы подкатить патроны к стволу.

Должно сработать, а как же? Дедушка ведь следил за наганом, ухаживал, он всегда всё делал, как следует.

Но ведь дед давно умер…

Лиза нахмурила брови, силясь припомнить, когда же именно это случилось. В прошлом году? Или раньше? Нет-нет, что за ерунда! Она, вроде бы, видела дедушку совсем недавно, и он сказал ей что-то очень важное!..

Разумеется, так и было. Именно поэтому она и идёт сейчас наверх.

Последняя ступенька осталась позади, и Лиза чётким солдатским шагом подошла к знакомой двери – бордовой, деревянной, с хищно поблескивающими замками.

Свободной рукой пригладила волосы, расправила складки на ночной рубашке. «А халат-то и забыла!» – спохватилась Лиза. Неприлично появляться на людях в таком виде, но не возвращаться же обратно, когда ты уже пришла и стоишь на пороге!

Ни о чём более не раздумывая, Лиза потянулась вперёд, вдавила вглубь кнопку звонка и услыхала знакомую трель.

За дверью раздались шаги.

Часть 6

«Драгоценный камень нельзя отполировать без трения.

Человек не может стать успешным

без достаточного количества трудных попыток.

(Конфуций)

Вербер и Это-Самое

Он понял, что оставил ключи в квартире, только когда подошёл к двери, снял с плеч ранец и сунул руку в маленький внутренний кармашек. Тот был пуст. «Может, порвался, и ключи провалились в дырку?» – мелькнула робкая надежда. Но никакой дырки, конечно, не было. Как не было и ключей – ни в многочисленных отделениях ранца, ни в кармане куртки.

Отошёл от двери, снял шапку и сел на ступеньку. Сидеть под дверью собственной квартиры – это уж, как сказала бы мама, просто смешно! Она всегда так говорила, если с ней приключалось что-то особенно обидное. Вот, например, вчера пришла с работы домой и обнаружила, что ей в магазине на сдачу вместо пятисотрублевой бумажки дали сотенную. Мама сказала: «Нет, ну это уж просто смешно!» – и ушла в ванную плакать. И без того им вечно денег не хватает, а тут ещё такое!

Колька сидел и набирался храбрости. Нужно пойти за ключами к маме на работу – именно пойти, а не поехать, хотя и далеко, и холодно: с утра было минус пятнадцать. Карманных денег на проезд – четыре остановки на автобусе – не хватит: он сегодня в столовой купил два пирожка с яблоками и апельсиновый сок. Если бы один пирожок купил, злился на свою прожорливость Колька, то хватило бы на билет.

На работу к маме нужно обязательно: не ночевать же на лестнице. Она сегодня домой не вернется, у неё дежурство. Мама диспетчер в такси «Радуга», работает сутки через двое. Колька представил себе, как придет в мамин офис, она увидит его и сначала ужасно перепугается, а потом поймёт, в чём дело, и примется ругать. «Я тебе тысячу и один раз говорила: всё должно быть на автомате! Взял ключи – положил в кармашек – вышел из квартиры – захлопнул дверь. Растяпа и безответственный ты человек!» Колька и сам знал, что растяпа. Был бы ответственный, сидел бы себе сейчас спокойненько на кухне, ел котлеты с макаронами и смотрел мультфильмы по телевизору.

Веру Береславовну он увидел, только когда она выросла прямо перед ним. Так увлекся своими горестными мыслями, что не услышал её шагов. Колька смотрел на неё, она – на Кольку. Молчали, пока Вера Береславовна не спросила:

– Ты почему здесь сидишь? – И тут же догадалась: – Матери дома нет, а ты ключи забыл?

– У нас замок английский. Дверь захлопнулась, а ключи в квартире остались, – объяснил Колька. Потом вспомнил, что забыл поздороваться, а вежливые люди так не поступают и добавил:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – усмехнулась она.

Так началась Колькина новая жизнь.

Про себя он называл Веру Береславовну сокращённо: просто взял и соединил первые три буквы имени и отчества. Получилось Вербер. Если честно, это не Колька придумал так сокращать, а Цыган из «Республики ШКИД»: Виктор Николаевич Сорокин у него превратился в Викниксора, а Константин Александрович Медников – в Косталмеда.

Вербер и Колька жили на одной лестничной клетке – дверь в дверь, на самом верхнем, пятом этаже. Дом был старый, но недавно отремонтированный. Стены выкрашены в васильковый цвет, перила новенькие, гладкие, кругом чистота: жильцы сами по очереди пол моют, а на лестничных клетках возле окон – цветочные горшки.

Мама с Колькой переехали сюда после смерти бабушки, маминой мамы. В квартире была одна комната, крошечная кухня, ванная и застеклённый балкон. Новое жилище казалось Кольке шикарным, потому что раньше они жили в общежитии, а там туалет, душ и кухня – на шесть семей.

Мама спала на диване, он – в кресле. Спать было тесновато: лежишь, как в коробке. Повернёшься на бок – уткнешься носом в бордовую ткань, пахнущую чем-то душновато-сладким. Так пахли все бабушкины вещи. Мама говорила, что это запах одинокой старости и что бабушка сама виновата.

Колька не знал, в чём бабушкина вина, знал лишь, что они с мамой поссорились и не разговаривали больше десяти лет. Только открытки друг другу присылали на Новый год и день рождения. Мама обиделась на бабушку, уехала жить на Север, в город Новый Уренгой. Там познакомилась с Колькиным папой, вышла за него замуж, родила сына.

Через год они развелись: папа ушёл от них к какой-то чужой женщине. Если мама сильно сердилась на Кольку, всегда кричала: «Копия папаши, такой же раздолбай!» Он папу не помнил, даже по фотографиям, потому что мама их все порвала и выбросила – на него она тоже обиделась. Наверное, ещё сильнее, чем на бабушку, потому что бабушкины снимки всё-таки оставила.

Когда Колька был совсем маленький, мечтал, чтобы они жили вместе: мама, папа, бабушка и он. Постоянно загадывал это желание Деду Морозу и всё ждал, что оно сбудется. Потом узнал, что никакого Деда Мороза на самом деле не бывает и перестал ждать. А прошлой зимой они получили письмо от Веры Береславовны, бабушкиной соседки и приятельницы. Та сообщала, что бабушка умерла и оставила маме квартиру.

Мама узнала, что бабушки больше нет и посылать открытки теперь некому, сильно расстроилась и заплакала.

– Что же мы раньше к ней не ехали, если ты её так любишь?

– Потому что она была тяжёлым человеком, – ответила мама и часто-часто поморгала, стараясь остановить слезы.

– Тётя Зоя вон тоже тяжёлая, толстая – и ничего. Ужились бы как-нибудь, – пожал плечами Колька.

– Дурачок ты ещё. Как разница, толстая или худая? Я же не об этом. Она была упрямая, на всех давила, всем указывала, как жить.

– Может, знала, как надо? Вот другим и показывала.

– «Показывала!» – передразнила она. – Много ты понимаешь. И вообще, хватит совать нос во взрослые дела.

Мама уволилась с работы, и они переехали в Казань. Сначала Колька сильно скучал по старой школе и друзьям, но со временем стал вспоминать о них всё реже и реже. Даже в интернете с Юркой не переписывался. А что толку? Захочешь, например, рассказать Юрке, как Галина Сергеевна отобрала у Варламова телефон, по которому он прямо на уроке смотрел видеоролики. Телефон как назло возьми и выскользни у Галины Сергеевны из рук: бац – и экран вдребезги!.. Захочешь про это написать – и подумаешь: тогда уж надо объяснить, какой Варламов противный, а Галину Сергеевну, которая похожа на Русалочку из мультика, только без хвоста, весь класс обожает. Писать про всё это – долго, неохота, пришлось отложить. А потом появилось ещё что-то, история с телефоном забылась… В общем, не переписывались.

В новой школе Кольке нравилось. А вот мамина работа не нравилась вовсе. Что тут хорошего, если часто приходится ночевать одному! Днём-то ладно: пришёл из школы, уроки сделал – и смотри себе телевизор или играй в компьютер. А вот ночью…

– Ты уже взрослый! Неужели трудно разогреть себе в микроволновке еду и помыть за собой посуду?! – отвечала мама, когда он говорил, что не хочет оставаться один. Как будто не понимает, что не в еде дело!

Однажды Колька даже всплакнул. Стыдно, конечно, мужчины вообще-то не плачут, спать одни не боятся. Мама обняла Кольку, прижала к себе, так что ребра чуть не треснули, и сказала:

– Сынок, ты у меня такой умница. Большой уже, самостоятельный. Понимаешь, не могу я эту работу бросить! Другой-то нет, а деньги нам с тобой нужны. Мы ведь одни, помогать некому! – Говорит, а голос у самой дребезжит и гнётся, тает. Колька понял, что мама сама хочет плакать, но сдерживается. Она вообще у него плакса: чуть что – глаза на мокром месте.

– Ладно уж, хватит сырость разводить! – сказал Колька. Сказал – и самому понравилось, как прозвучало: солидно, взросло. – Надо, так буду ночевать. Не реви только.

Раз обещал, пришлось выполнять. Больше не жаловался, нашёл выход: приучился спать с включённым светом.

С Верой Береславовной, до того дня, как она застала его сидящим на лестнице, почти не общались. Так, «здрасте – до свидания». Тогда, кстати, всё закончилось хорошо: не пришлось идти к маме на работу. Соседка сама позвонила, объяснила ситуацию и сказала, мол, Коля переночует у неё, не переживайте, ничего особенного. Мама на следующий день не сильно ругала его, можно сказать, вовсе не ругала.

С тех пор прошёл почти год. Колька бывал у Веры Береславовны каждый день. А когда мама уходила на сутки, то и ночевал у неё. Они вдвоём часов в девять проверяли, всё ли выключено, запирали дверь и шли к Вере Береславовне. У той было две комнаты, в маленькой она стелила Кольке. Сначала он каждый раз брал из дома постельное белье, но потом им надоело таскать туда-сюда наволочки и пододеяльники, и у Кольки появился свой, как сказала Вера Береславовна, персональный комплект. Как была уже и своя чашка, и любимая тарелка с Зайцем и Волком из мультфильма, и полосатое махровое полотенце.

Поначалу он думал, что Вера Береславовна строгая и даже злая. Высокая, на голову выше его мамы, в очках на цепочке (чтобы не терялись), с короткими седыми волосами и громким голосом, соседка смотрела так, будто знает про тебя всё – и это «всё» ей очень не нравится. Теперь Колька точно знал, что Вера Береславовна – самый лучший человек на свете. После мамы, конечно. Но маме всегда некогда – работать надо, по дому хлопотать. А у Веры Береславовны, как она сама говорила, блаженное пенсионерское состояние, то есть полно свободного времени, которым можно распоряжаться по своему разумению.

Она знала кучу разных историй и могла ответить на любой вопрос обо всем на свете. Готовила для Кольки что-нибудь вкусненькое, подсчитывала, сколько слов в минуту он читает, помогала делать аппликации и рисовать. Учительница по ИЗО потом показывала их коллективное творчество всему классу и хвалила. Когда Колька рассказывал об этом Вере Береславовне, она смеялась:

– Могу гордиться собой – на уровне третьего класса рисовать и клеить научилась! Перспективы такие, что дух захватывает!

Они вместе делали упражнения по русскому, репетировали Колькины выступления на школьных спектаклях, запоминали трудный английский алфавит, сражались с задачками по математике.

– Да, – тяжело вздыхала Вера Береславовна, когда опять он не мог сообразить про поезда, которые едут-едут и всё никак не доедут друг до друга. – Настоящий гуманитарий растёт.

– Это плохо? – насторожился Колька.

– Это как я.

Вера Береславовна сорок лет преподавала в институте зарубежную литературу. Книг у неё было столько, что не хватало полок, и приходилось хранить толстенные тома на антресолях.

– Вы их все читали? – поражался Колька.

– Некоторые – даже не единожды. И очень тебе завидую, дружок.

– Почему?

– Потому что тебе это удовольствие ещё предстоит.

Читать он поначалу не очень любил, играть в компьютерные игры было интереснее. Но, желая порадовать Веру Береславовну, брался за книги, которые она ему подсовывала, а потом втянулся, и ему понравилось. К большому Колькиному удивлению выяснилось, что есть книги, а не только мультики и кинофильмы про Карлсона, Пеппи Длинныйчулок и Мери Поппинс. Он зачитывался приключениями Элли и Энни Смит, Вити Малеева, муми-троллей, Муфты, Полботинка и Моховой бороды, а Вера Береславовна прикидывала, когда можно будет приобщить сообразительного и тонко чувствующего мальчика к серьёзной литературе.

В квартире у Веры Береславовны было много фотографий: её родители в смешной старомодной одежде, сестра Валентина, которая жила вместе с ней и умерла, она сама в разные годы. Худенькая, как Колька сейчас, улыбчивая девочка превратилась в стройную девушку с длинной толстой косой, потом в женщину с прической вроде короны.

На одном из снимков рядом с Верой Береславовной стоял молодой мужчина в костюме – её муж Павел Алексеевич. Они вместе были ещё на одной фотографии: между ними сидела маленькая девочка. А больше ни девочки, ни Павла Алексеевича нигде не было. Колька знал, что она так никогда и не выросла, а он не состарился. «Танечка и Паша погибли», – хрупким голосом объяснила Вера Береславовна, и Колька понял, что больше её об этом расспрашивать нельзя.

Летом Вера Береславовна увезла мальчика к себе на дачу. Участок-то, говорила она, с носовой платок, и поэтому всё маленькое: и домик с верандой, и грядки, и теплица, где растут круглобокие помидоры. Настолько ароматно-сладких помидоров Колька никогда раньше не ел и не думал, что они могут вырастать до таких гигантских размеров.

Колька помогал ухаживать за садом, бегал купаться на речку, объедался ягодами, ходил с Верой Береславовной в лес будто бы по грибы. «Будто бы» – это потому, что на самом деле никаких грибов не искали, она терпеть их не могла, не отличала съедобные от несъедобных. Зато они забредали далеко-далеко, каждый раз отыскивая что-то интересное: то странной формы пень, то маленькое озерцо, и вели бесконечные разговоры.

На даче жили неделями, лишь изредка наведываясь домой, к маме. Время от времени она сама приезжала, привозила гостинцы и рассыпалась в благодарностях Вере Береславовне. Как-то, в самом начале лета, Колька услышал, что мама сказала:

– Возьмите, пожалуйста, деньги, вы не должны тратиться на Кольку!

– Нет никаких особых трат: что себе покупаю, то и ему. И потом, сама видишь, всё свое, с огорода.

– Ага, и мясо своё, и масло, и сыр! Верочка Береславовна, я недавно подшабашила, вы не думайте, у меня есть деньги! – Мама постоянно подрабатывала: замещала диспетчеров, которые болели или уходили в отпуск.

– Прекрати, Анна! Ничего я с тебя не возьму. Колю в школу нужно будет собирать к сентябрю, сколько всего надо. Отложи – будет на что купить.

– Спасибо вам. За всё. Не знаю, что бы мы без вас делали! – Мамин голос опасно дрогнул, и Колька понял, что она вот-вот заплачет. Вера Береславовна, видимо, тоже это поняла, потому что быстро сменила тему и отослала маму поливать огород.

Когда в конце августа Кольке исполнилось десять, мама подарила ему роликовые коньки и огромный конструктор. А Вера Береславовна – сотовый телефон. Круче, чем у Варламова! Колька завопил от восторга, а мама закусила губу и сказала, что они не могут принять такой дорогой подарок…

– От чужого человека? – договорила за маму Вера Береславовна.

– Нет, конечно же, вы нам никакая не чужая! – испугалась мама. – Просто вы и так для нас с Колей столько делаете, что просто неудобно!

– Считайте, это Коле от бабушки Иры. Она ведь, царствие ей небесное, каждый год покупала внуку подарок ко дню рождения, но отослать не решалась. Ходила по магазинам, долго выбирала игрушки, потом хранила в шкафу и постоянно доставала, разглядывала, гладила… А под Новый год относила в ближайший детский сад. Только в самый первый раз, когда ему годик был, послала подарки вам на Север – посылка обратно вернулась.

– Вера Береславовна, мы с мамой, вы же понимаете…

– Я никогда никого не осуждаю и не обсуждаю, – отрезала та.

– Может, мы отдадим вам часть суммы? – робко предложила мама.

– Только попробуйте, – серьёзно ответила Вера Береславовна.

– Главное, это самое, что ребенок доволен! – подвёл итог дядя Валера, с которым мама недавно познакомила Кольку.

Дядя Валера – это мамин друг, тоже работает в «Радуге», таксистом. У него всё широкое – лицо, плечи, ладони, спина. А голова как апельсин: круглая, лысая и бугристая. Колька вслух называл его дядей Валерой, как мама велела, а про себя – «Это-Самое». Без этих двух слов дядя Валера разговаривать не умел. «Ты, это самое, уроки все сделал?», «У Серёги-то, это самое, машину стукнули!»

Мама и дядя Валера дружили не так, как Колька с Саньком из третьего подъезда или с Юркой из Уренгоя. Поначалу «Это-Самое» приходил к ним в гости по вечерам с цветами для мамы и пирожными для Кольки. Или заезжал за мамой, и они вдвоём отправлялись куда-то. Причём мама затейливо укладывала волосы, долго красилась, надевала «выходные» платья и туфли на высоченных каблуках, вертелась перед зеркалом и приставала к Кольке с вопросами: «Ну, как я? Не очень толстая?» Кольке казалось, что краше мамы никого на свете быть не может, он ей так и говорил, а она махала рукой и хихикала, как девчонка. Через два месяца такой дружбы дядя Валера пришёл и остался насовсем.

– Ему что, жить негде? – удивился Колька.

– Сынок, понимаешь… Ну, ты же понимаешь, – смутилась мама.

Колька ждал, что она скажет дальше. Мама слегка покраснела и продолжила:

– Мы с дядей Валерой хотим быть вместе. Он мне нравится и… И я ему. А тебе нужен отец!

– Зачем это? Жили же мы без никакого отца!

– Вот именно – «без никакого»! Твой отец живет себе припеваючи, ни разу не поинтересовался, каково нам! А мне знаешь, как тяжело одной сына растить!

– Тебе разве со мной тяжело? – обиделся Колька. – Я же помогаю! Посуду мою, кровать заправляю, в магазин хожу и вообще…

Они разговаривали ещё долго. Мама то ругала Кольку за непонятливость, то бросалась целовать. Потом она, наверное, устала, и сказала:

– Всё, Коля, это вопрос решённый. Мы с дядей Валерой взрослые люди и знаем, как лучше. Он хороший и тебе понравится, вот увидишь. Может, ты даже захочешь его папой звать.

Ничего такого Кольке не хотелось. Какой он папа? Дядька как дядька. Когда мама готовит, торчит на кухне рядом с ней и рассказывает про машины, дороги и гаишников.

– Чего она так радуется, что он теперь с нами? Ей со мной что, плохо жилось? – спросил Колька у Веры Береславовны. – Зачем «Это-Самое» понадобился?

Они собрались печь шарлотку. Колька перемешивал тесто в большой миске, а Вера Береславовна нарезала яблоки. Взяла очередное и сказала:

– Понимаешь, дружок, люди так устроены, что нуждаются одновременно в большом количестве самых разных вещей. Тебе необходима еда, но нужна и вода, так ведь? Нельзя сказать: вот тебе ботинки, так что обойдись без рубашки!

– Человек – не какая-то там рубашка!

– Верно, но принцип тот же. Положи конфету на место! Сейчас суп будет готов, испортишь аппетит. Ты мамин сын, она тебя любит больше всего на свете, и это изменить невозможно. Но вместе с тем ей нужен человек, который будет помогать, поддерживать, снимет с неё часть обязанностей и возьмёт их на себя. И будет с ней рядом, когда ты, дружочек, вырастешь, может, захочешь уехать жить в другой город, женишься…

– Вот ещё!

– Непременно женишься, заведёшь семью, детей. – Она помолчала. – Запомни: нужно отдавать кому-то своё сердце, чтобы чувствовать себя по-настоящему живым. – Вера Береславовна посмотрела на Кольку долгим взглядом и потом почему-то сказала: – Спасибо тебе.

– За что? – Она иногда говорила непонятное.

– За то, что с головы до ног мукой обсыпался! – строго ответила Вера Береславовна и даже нахмурилась, но Колька видел, что глаза у неё улыбаются. – Немедленно отправляйся в ванную и приведи себя в порядок.

– Но папой я его называть не буду! – прокричал он уже из ванной.

– Имеешь право. Это звание надо заслужить.

Если уж совсем честно, дядя Валера был не плохой. Не вредничал, не ругался, не орал, не приставал с глупыми вопросами про оценки, выпивал не часто и во хмелю был тихим и спокойным. Почти каждый вечер покупал сладости и фрукты. Маму называл Анечкой, целовал в щёку, помогал ей по дому. Она стала совсем другая – лёгкая, улыбчивая. Вечно напевала что-то, хохотала, тормошила и зацеловывала Кольку.

Дядя Валера много работал и, видимо, хорошо зарабатывал. Вскоре в квартире появились новая стиральная машина и телевизор. «Это-Самое» отремонтировал краны и розетки, сделал ремонт в ванной, купил маме дубленку, а Кольке – зимнюю куртку с капюшоном. Когда Колька спросил, как он жил раньше, дядя Валера обстоятельно «обрисовал свою жизненную ситуацию»: жил с женой в каком-то районном центре, работал шофёром. Потом они разошлись (как мама с папой, но только детей у них не было), и он приехал в Казань. Снимал квартиру, работал и страдал, потому что думал, что все женщины одинаковые. А потом встретил ни на кого не похожую Колькину маму.

– Мы, это самое, поженимся, Коля, – завершил дядя Валера свой рассказ.

– Женитесь, – согласился Колька. – Чего уж теперь.

В середине ноября мама и дядя Валера поженились: расписались и устроили дома праздничный ужин. В узком кругу, как она сказала. Кроме молодожёнов и Кольки за столом была только Вера Береславовна. Они с мамой нарядились в красивые платья и сделали прически в парикмахерской, «Это-Самое» и Колька мучились в костюмах с галстуками.

Колька вспомнил своё давнее новогоднее желание и подумал, что оно почти сбылось. Вот только если бы вместо дяди Валеры за столом сидел папа! Что бы ни говорила о нём мама, Колька всё равно считал его хорошим и иногда мысленно с ним разговаривал. Папа в этих беседах был точь-в-точь, как Джек Воробей из «Пиратов Карибского моря», такой же весёлый, находчивый, озорной, смелый и немножко сумасшедший.

Когда они пили чай с тортом, мама робко поглядела на Веру Береславовну, тихонько перевела дыхание, отставила чашку в сторону и решилась:

– Верочка Береславовна, извините, я бы хотела… то есть мы хотели… – Она умолкла и выразительно посмотрела на новоиспеченного мужа.

– Разумеется, Коля переночует у меня, – сказала Вера Береславовна. – Твои извинения совершенно ни к чему. Или ты о другом хотела попросить?

Мама снова вздохнула, опять посмотрела на дядю Валеру, который почему-то никак не желал приходить ей на помощь, и выпалила:

– Нам на работе дали небольшой отпуск. Всего неделю. Мы хотели съездить отдохнуть в санаторий. На пять дней.

– Отличные условия! – наконец-то подключился и он. – Питание четырёхразовое, это самое, бассейн, кинотеатр, солевая шахта, процедуры всякие полезные.

– Езжайте, конечно, – одобрила Вера Береславовна. – Ты, Анюта, как в Казань переехала, так ни разу в отпуске и не была. За квартирой присмотрю, не переживайте.

– Круто! – обрадовался Колька и спросил: – А школа?

Спросил и замер. Вдруг скажут: и вправду, мы об этом как-то не подумали! Придётся не ехать.

– Дело в том, что… – Мама залилась краской и виновато посмотрела на Кольку. – Сынок, мы с дядей Валерой хотели съездить одни и попросить Веру Береславовну, чтобы она побыла с тобой.

– Это самое, свадебное путешествие, – вставил дядя Валера.

– Вера Береславовна, – умоляюще произнесла мама. – Вы не могли бы… Но если нет, то тогда мы не поедем!

– Почему не могла бы? Охотно останусь с Колей, если он не против.

Кольке ужасно захотелось крикнуть маме: «Предательница! Появился «Это-Самое», и ты с ним сразу в санаторий собралась? А как же я?!» Он даже открыл рот, но посмотрел на маму – покрасневшую, смущённую, испуганную, но в то же время счастливую. Посмотрел на дядю Валеру, который потянулся к маме и тихонько, успокаивающе погладил её по руке. Посмотрел – и ему вдруг пришло в голову, что мама, наверное, тоже загадывала свое желание Деду Морозу. Просила, чтобы когда-нибудь рядом с ней оказался человек, который полюбит её и станет о них с Колькой заботиться. Добрый, простой, честный. И ничего, что он ни капельки не похож на отважного пирата Джека Воробья… А Дед Мороз, которого вообще-то не бывает, как-то умудрился исполнить её желание. Так неужели он, Колька, возьмёт и всё испортит?

– Ладно уж, езжайте, – сказал он. – Я вас тут подожду.

– Сынок, ты не обижаешься? – спросила мама.

– Ещё чего! Что я, маленький – обижаться?

– Побудешь немного без меня? Без нас, – поправилась она.

Колька молча кивнул.

– Хорошего сына ты вырастила, Анна, – проговорила Вера Береславовна, которая, оказывается, внимательно следила за выражением Колькиного лица. – Но раз уж вы отдыхать будете, то и мы тоже немножко пофилоним! Устроим каникулы и погуляем по городу!

– Здорово! – Колька так и завертелся на стуле. С Верой Береславовной он готов бывать где угодно. А если ещё и вместо уроков… – Отпросишь меня, мам? А куда мы пойдем?

– Отпрошу! – засмеялась мама, и они все вместе принялись обсуждать, куда можно сходить и что стоит посмотреть.

Время пролетело незаметно: завтра суббота, мама с дядей Валерой должны утром вернуться из санатория. Перед отъездом мама поговорила с Галиной Сергеевной, и та разрешила мальчику пропустить школьные занятия. Они с Верой Береславовной бродили по центру города, любовались красивыми зданиями, памятниками и фонтанами, побывали в Национальном музее, сходили в театр и на каток. Было здорово и весело, но всё же Колька ужасно соскучился по маме и представлял, как станет рассказывать ей о том, что узнал и повидал за эти дни. Они, конечно, постоянно перезванивались и даже отправляли друг другу фотографии, но прижаться к маме, вдохнуть родной запах и потереться носом об её нос, как они часто делали, – это ведь совсем другое!

Сегодня Колька был в школе, а Вера Береславовна затеяла уборку сразу в двух квартирах. Ещё она собиралась поставить тесто, чтобы напечь пирогов к завтрашнему дню. После уроков он нёсся домой во весь опор: получил целых три пятёрки и спешил похвастаться своими успехами Вере Береславовне.

Колька увидел её издалека, она его тоже заметила: стояла на углу их дома, возле дороги, улыбалась и ждала, когда он подбежит. Видимо, Вера Береславовна возвращалась из магазина: в руках у неё были два пакета. Он перебежал пустую дорогу: движение здесь никогда не было оживлённым, тем более в середине дня, однако Колька привычно повертел головой – налево, потом направо.

– Привет! Вы из магазина, да? Давайте помогу нести!

– Привет, дружочек! Да, купила кое-что. Помоги, а я твой пакет с обувью возьму.

Они принялись передавать друг другу сумки.

– А ты что это весь светишься?

– Кучу пятёрок получил! – гордо заявил Колька, предвкушая восторженную реакцию и вопросы: по каким предметам? За что?

– Надо же! Какой… – начала было Вера Береславовна, но тут с её лицом что-то случилось. Она смотрела куда-то Кольке за спину, и вдруг глаза за стеклами очков стали огромными, рот открылся, лицо странно сморщилось.

– А-а-а! – завопила она.

Он впервые слышал, чтобы она так кричала, и оторопел от неожиданности. А Вера Береславовна зачем-то рванула его на себя и изо всех сил отшвырнула в сторону. С такой силой отшвырнула, что он не удержался на ногах, повалился на спину. Пакет выпал из рук, из него вывалился батон, по земле запрыгали мандарины, покатилась бутылка молока.

На том месте, где только что стоял Колька, приткнулась хищной мордой чёрная иномарка. Рядом лежала Вера Береславовна. Водитель был настолько пьян, что даже не сумел выбраться из автомобиля. Так и сидел колодой до приезда полиции, хотя прохожие пытались вытащить его наружу, угрожая прибить на месте.

Колька вскочил на ноги, бросился к Вере Береславовне.

– Вер… Бер… – задыхаясь от слёз и ужаса, бормотал он, шлепнувшись на колени возле неё. – Вер… Бер… – Он хотел позвать Веру Береславовну, но никак не получалось правильно выговорить длинное трудное имя.

Вокруг них быстро собиралась толпа, люди говорили, кричали, звонили куда-то, ругались громкими голосами. Подъезжали и останавливались машины, кто-то плакал. Колька ничего не слышал, не понимал. Он бестолково ползал возле Веры Береславовны и силился произнести её имя, но язык не слушался.

С ревом подъехали «Скорая» и полиция. Сквозь толпу к Вере Береславовне и Кольке протискивались врачи и полицейские.

– Ребёнок не пострадал, она успела его оттолкнуть в сторону! – срывающимся тонким голосом заговорила какая-то женщина. – Я всё видела! Они стояли, вот тут, с мальчиком, а этот… Скотина, сволочь!

Люди вокруг загудели, заголосили.

– Бабуля! – внезапно завопил Колька. – Бабуля! Это я, Колька! Слышишь? Бабулечка, миленькая, очнись!

И она очнулась. Открыла глаза, посмотрела на него и прошептала:

– Заслужила…

Бывало, что она говорила непонятное, но в этот раз он всё понял. И улыбнулся, хотя слезы бежали по щекам, как у маленького. Теперь он точно знал, что она обязательно поправится.

Мама и дядя Валера примчались в больницу через час после того, как туда доставили Веру Береславовну и Кольку. Её увезли, и мальчик, которого медикам удалось-таки оторвать от пострадавшей и осмотреть, остался в больничном коридоре один. Никаких повреждений у него не обнаружили и велели ждать родителей.

Когда в коридор ворвались мама и дядя Валера, он сидел на кожаном диванчике рядом с большой искусственной пальмой в кадке. Заплаканная мама судорожно вцепилась в Кольку, совсем как он сам недавно в Веру Береславовну, прижала к себе и, даваясь слезами, принялась просить прощения, что оставила его одного. Как будто если бы она в этот момент была не в санатории, а на работе, ничего бы не случилось. Колька успокаивал её, говорил, что всё уже позади, ничего страшного, он жив и совершенно здоров, а с Верой Береславовной скоро тоже всё будет в порядке.

Мама немножко успокоилась, перестала плакать, попросила рассказать, что случилось. Колька стал рассказывать, вспомнил, как Вера Береславовна закричала, как она лежала без сознания, а он подумал, что она умерла, не выдержал и разревелся. Теперь уже мама принялась его утешать и говорить, что всё будет хорошо, Вера Береславовна скоро вернется домой…

Так они по очереди плакали, уговаривали и успокаивали друг друга, пока не вернулся дядя Валера с новостями. Оказывается, пока они тут рыдали на два голоса, он разыскал врача и выяснил, что у Веры Береславовны ушибы, сотрясение головного мозга и перелом левой ноги – как сказал доктор, легко отделалась. Мама и Колька опять чуть не заплакали – на этот раз от облегчения и радости.

– А я-то хороша: сижу, реву, а к врачу сходить не додумалась! Слава Богу, ты сразу сообразил, – сказала мама.

Дядя Валера и дальше вёл себя так же. Без суеты и лишних вопросов делал именно то, что больше всего требовалось в настоящий момент: гладил бельё, готовил, раскладывал по термосам еду и отвозил в больницу, объезжал аптеки в поисках нужного лекарства. Когда Вере Береславовне разрешили вставать, и выяснилось, что она никак не может научиться передвигаться с помощью костылей, он прикатил откуда-то кресло на колесиках.

Однажды вечером, вскоре после аварии, Колька сидел дома один. Мама дежурила в больнице, дядя Валера был на работе. Он выключил телевизор и отправился чистить зубы: пора ложиться спать. По пути в ванную внезапно вспомнил, что завтра – литературная викторина! Ему поручили сделать ромашку: в середине – жёлтый кружок, а на лепестках – вопросы. Колька совершенно забыл и про викторину, и про ромашку, и сейчас заметался по квартире в поисках бумаги, ножниц и клея. Ничего, успокаивал он себя, успею. Хорошо ещё, что вспомнил, а то схлопотал бы пару и вдобавок подвёл весь класс!

Часа через полтора ромашка была почти готова: лепестки, правда, получились не совсем одинаковыми по размеру, а строчки с вопросами ползли вкривь и вкось, но в целом Колька остался доволен результатом. Теперь раскрасить сердцевину в жёлтый цвет – и можно вздохнуть свободно.

Самое страшное случилось, когда работа была практически завершена. Колька неаккуратно задел локтем баночку с водой, та опрокинулась и залила водой злополучный цветок. Это была катастрофа. Ромашка безнадежно испорчена – не высушить. Бумаги больше нет – он её всю извел, пока вырезал лепестки. На часах – почти одиннадцать вечера, все магазины закрыты.

Когда Колька уже всерьёз решил, что жизнь кончена, в замке заскрежетал ключ. Дядя Валера оценил масштабы бедствия, задал сражённому отчаянием мальчику пару вопросов, снова куда-то ушёл, и его долго не было. Вернувшись, положил на стол толстую пачку цветного картона.

– Не было белой бумаги, – пояснил дядя Валера. – Но ничего, не расстраивайся. Будем делать цветик-семицветик. Зато, это самое, красить не придётся.

Он по-прежнему к месту и не к месту вставлял свою нелепую приговорку, но Кольке больше не хотелось называть его «Это-Самое». Даже про себя.

Они принялись за работу. Колька то и дело клевал носом, и дядя Валера отправил его спать. Проснувшись утром, мальчик обнаружил, что тот уже уехал. На столе лежал красивый цветок с аккуратными, по линеечке, вопросами на ярких лепестках.

Веру Береславовну выписали за неделю до Нового года. К её возвращению домой мама с Колькой нарядили большую искусственную елку – пушистую и очень похожую на настоящую. Развесили по комнатам разноцветные гирлянды, на окна наклеили снежинки и звездочки.

Украшения и елку Колька и дядя Валера покупали в огромном супермаркете. Полная пожилая кассирша спросила:

– Что это у вас все в двойном экземпляре?

– Так нам, это самое, две квартиры надо украсить!

А Колька прибавил:

– Нашу и бабушкину.

– Подарки Дед Мороз сразу под обе ёлки складывать будет? – Кассирша улыбнулась, и на щеках у неё появились ямочки.

– Деда Мороза не бывает! – строго ответил Колька.

Ответить ответил, а сам потом подумал: наверное, он всё-таки существует. Ведь кто-то же исполнил его самое главное желание.

Цена вопроса

25 марта. Письмо.

«Я люблю тебя. Эта любовь живёт во мне раковой опухолью. Она пустила метастазы во все органы, и делать операцию поздно. Не поможет. Я смирилась и живу, сколько смогу.

Всё, что было в моей жизни до тебя – неправда. Всё, что будет после – неважно. Прекрасно знаю, что рассчитывать мне не на что, и встретились мы зря. Вернее, это я тебя встретила, а ты меня никогда не встречал.

Ты и сейчас не знаешь, что я есть на свете. Да не где-нибудь на краю мира, а этажом ниже. Мы видимся каждый день, но ты не замечаешь меня. Смотришь вскользь и мимо.

Тебя трудно в этом винить: любоваться абсолютно не на что. Унылая, длинная и скучная, как цапля на болоте, девица. Сидит себе и сидит, стучит по клавиатуре, на звонки отвечает:

– Компания «Грант», добрый день. С кем вас соединить? – делает вид, что работает. А может, и правда, работает – какая разница…

Много раз по телефону я слышала хозяйски-небрежное:

– Девочки, это Елена Вадимовна. С Сергеем Борисовичем соедините.

Твоя жена. Небожительница. Интересно, она понимает, какое это счастье – встречать тебя с работы, готовить еду, стирать твои рубашки. Слышать твой голос, сколько захочется, обнимать, садиться тебе на колени, смеяться твоим шуткам, смотреть телевизор, засыпать и просыпаться, чувствуя твоё тепло, смотреть глаза в глаза, ссориться по пустякам, а потом мириться…

В последнее время тебе часто звонит Эмма. Однажды так вышло, что я случайно подслушала ваш разговор. Извини, но твоя любовница – пошлая женщина. Она жеманно тянет слова, многозначительно дышит, томно хихикает. Почти вижу, как эта Эмма картинно закидывает ногу на ногу и облизывает кончиком языка накрашенные жирной помадой губы.

Выходит, ты изменяешь Елене. Значит, ты подлец? Но для меня это ничего не значит!

Видишь, как вышло. Я знаю твою тайну по имени Эмма, а счастливая Лена не знает. Но ты не бойся: твой секрет в безопасности!

А я ни с кем тебе не изменяю. Люблю с тех пор, как устроилась в «Грант». Моя любовь к тебе вечна, как Луна. Кажется, это уже кто-то написал до меня… Мама говорит, мне не хватает индивидуальности. Смелости. И ещё много чего. Ты прав, что не замечаешь меня. Иногда я сама себя не замечаю.

Ты можешь спросить, зачем это письмо. Мне просто хочется, чтобы ты знал, вот и всё. Никогда не догадаешься, кто тебе пишет! Нас в общем отделе одиннадцать человек.

Но если и поймешь, я знаю, что ты сделаешь. Пригласишь в свой кабинет, напоишь чаем, вежливо поблагодаришь за письмо и скажешь, что всё это напрасно. Ты, конечно, весьма польщен глубоким чувством в свой адрес, но ответить на него не можешь. А я ещё молода и скоро встречу подходящего человека, выйду замуж и буду смеяться над своим увлечением. Да-да, именно увлечением, которое скоро пройдет.

Я подержу в руках чашку, поулыбаюсь и помолчу в ответ. Встану и уйду. И даже не огорчусь, потому что заранее знаю, что ты ничего во мне не поймёшь. И не надо.

Просто спасибо, что живёшь на этой земле. И что прочёл мое письмо».

27 марта.

Анисимов стоял у отрытого окна и курил сигарету за сигаретой. А ведь почти удалось дойти до полпачки в день! Нервы, нервы…

Чёрт, вот не было печали! Кто же из них эта идиотка? Мученица эпистолярного жанра. Татьяна Ларина, мать её за ногу!

Анисимов с грохотом захлопнул окно и вернулся за стол.

– Ольга Сергеевна, кофе! – приказал он секретарше по селектору.

Через минуту та возникла на пороге. Сухая, седая, серая, строгая. Супер-профессионал. Недо-женщина. Ленка с папой постарались: в его близком окружении нет ни одной особы женского пола моложе пятидесяти.

«Про общий отдел-то и забыли!» – злорадно подумал Анисимов.

А там вон какие страсти. Шекспир отдыхает! И это возвращает нас к главному: надо срочно выявить авторшу слащавого послания. Потому что она знает про Эмму! И может рассказать Ленке.

Анисимов сделал большой глоток и поморщился. Сахара, как всегда, мало. Он протянул было руку, чтобы нажать на кнопку, сделать замечание Ольге Сергеевне и попросить принести сахарницу, но передумал. Видеть перед собой постную физиономию секретарши не хотелось. Без того настроение на нуле.

Если эта «писательница» откроет свой трепливый рот – всё! Ленка ревнивая до ужаса. Да и хрен бы с ней, с Ленкой, никуда она не денется. Влюблена, как кошка. Старше Анисимова на двенадцать лет. Так и сидела бы в старых девах с её-то рожей и центнером веса.

Но вот папуля!.. Этот не простит. Тоже вечно подозревает, притыкает своими деньгами, вынюхивает, вышныривает. А фирма-то, по сути, его. И не только фирма. Если обидеть единственную обожаемую дочь, старик перекроет кислород во всём.

Так что ошибаешься, голуба! Чаи гонять мы с тобой не станем. Анисимов запросил в отделе кадров личные дела сотрудников. Чтобы не вызывать подозрений, не уточнял, какой именно отдел его интересует.

Так, посмотрим. Четверо сразу отпадают: предпенсионного возраста. Две замужем, с детьми. Тоже не наш случай. Ладно, идём дальше.

Остаются пять человек: Алина Губаева, Нина Королёва, Ольга Смелова, Оксана Титова и Румия Яхина.

Длинная, говоришь, как цапля? Сейчас увидим, кто из вас длинная, а кто короткая…

Полчаса спустя Анисимов вернулся в кабинет раздражённый и растерянный. Четверо из пяти оказались высокого роста! Только Яхина отпадает. Она маленькая и толстенькая.

Дальше уж и зацепок нет. Все четверо – так себе. Смотрят печально и с робким призывом. На сто процентов угадать не представляется возможным. Не будешь же беседовать со всеми по очереди! Разговоры пойдут, сплетни, ненужные вопросы. Не ровён час, до папаши волна докатится.

Остается единственный возможный вариант. Такую бомбу при себе держать никак нельзя. Мало ли, что у этих романтических куриц на уме.

Анисимов вызвал Ольгу Сергеевну.

29 марта.

Приказ № 122/10.

По результатам аттестационной проверки, проведенной 28 марта в связи с мероприятиями по сокращению кадров, уволить с выплатой выходного пособия следующих сотрудников общего организационного отдела:

Губаеву Алину Амировну,

Королёву Нину Павловну,

Смелову Ольгу Васильевну,

Титову Оксану Владимировну.

Дата. Подпись.

Пироги со вкусом детства

Бабушку свою, которую с детства привыкла звать на татарский манер даваникой, я всегда любила безмерно. Когда была маленькой, жили в одном доме, но на разных этажах: мы с родителями на пятом, даваника – на втором. Я маршировала туда и обратно сто раз на дню, пока однажды – так уж сложилось – не переселилась насовсем в скромную даваникину квартиру с маленьким тесным балконом, утопающим в цветах.

Другую бабушку – мамину маму – я, конечно, тоже любила, но только совсем иначе. Жила бабуля Вика в Волгограде – мама оттуда родом. Дед Паша умер от рака, когда меня ещё на свете не было. Даваника, кстати, тоже вдовела с тридцати двух лет.

Время от времени мы с родителями выбирались в Волгоград погостить. Поездки эти были короткими, но содержательными, спрессованными плотно и туго, по-стахановски – пятилетка за год. Бабуля Вика до тошноты закармливала меня пельменями, салатом «оливье», пирожными, конфетами, шоколадным мороженым. Зацеловывала, заваливала куклами, плюшевыми игрушками, кофточками, юбками и платьями. Культурно развлекала: водила в музеи, кафе, парки, кинотеатры. С гордостью демонстрировала многочисленным приятельницам.

Это была бабушка-фейерверк, бабушка-праздник, и я любила её, как любой ребёнок любит праздники, с восторгом и нетерпением ожидая их и точно зная, что они скоро закончатся. Праздники раскрашивают нашу жизнь, делают разнообразнее и ярче, но не составляют её сути.

Бабуля Вика не наказывала меня, не поучала, не ругала за двойки, не заставляла есть скучную овсяную кашу и куриный суп, не шлёпала по попе за капризы, не учила мыть посуду и пришивать пуговицы, не отправляла чистить зубы, не требовала правильно держать вилку, не бранила за неряшливость или грубый тон. Всё это приходилось делать даванике – и на её же долю выпадало моё недовольство, нетерпение, раздражение.

Зато мне никогда не пришло бы в голову поведать бабуле Вике о своих школьных проблемах, о несправедливости нашей классной Марины Максимовны, о подруге Райке, которая оказалась предательницей и поцеловалась с Шамилем, хотя знала, что я в него влюблена по самую макушку. Это с даваникой мы думали, как мне свести прыщи со лба и какую стрижку сделать. Ломали голову, что ответить Лильке, которая постоянно дразнила меня «очкастой». Это даваника решала, какой ранец купить при моём сколиозе, что я должна есть, чтобы не испортить желудок, на какой подушке спать – перьевой или синтетической, какие факультативы посещать, каким спортом заниматься.

Бабушка Вика была ласковой и улыбчивой. Целовала и обнимала меня по десять раз на дню, придумывала массу всевозможных прозвищ. «Ласоньки», «ягодки», «фасоленки», «масеньки», «котеньки» и прочие смешные словечки легко спархивали с её языка.

Даваника особой нежностью не отличалась. Или, может, просто не умела её проявлять. Погладит иной раз по голове, прижмёт к себе крепко-крепко, словно боится, что убегу, – и на этом всё. Скупая на слова и улыбки, она называла меня «кызым» и – редко, только если очень недовольна мною – по имени.

Когда мне было девять, родители попали в автомобильную аварию. Мама погибла на месте. Папа умер по дороге в больницу.

Бабуля Вика приехала из Волгограда, постаревшая лет на десять, громко плакала, стенала, судорожно обнимала меня и вскоре уехала обратно в дивный волжский город, чтобы прийти в себя и научиться жить в мире, где ей пришлось похоронить единственную дочь.

Мы с даваникой остались одни. Квартиру, где я жила с мамой и папой, заперли на ключ и наведывались только проветрить, вытереть всюду пыль и вымыть окна. Мне было тяжело в этом доме, он казался мне мёртвым и одновременно настороженным, не желающим, чтобы его беспокоили. Он хранил воспоминания, как музей. А разве нормальный человек может жить в музее?

Первые месяцы после гибели родителей я помню плохо. Запало в память то, что даваника, в отличие от бабули Вики, не уронила ни единой слезинки. Сильно похудела, стала ещё молчаливее, но ни разу не заплакала. Теперь-то я знаю, что это куда хуже: слёзы смывают боль, приносят облегчение. Даваникино страдание сушило её изнутри, выскребало до дна, расцарапывало и без того израненное сердце.

Помню, она взялась каждый день что-то выпекать. Готовила всегда великолепно, особенно ей удавались блюда татарской национальной кухни. Чем замысловатее и сложнее рецепт, тем лучше. Даваника прятала свои чёрные с седыми проблесками волосы под косынку, надевала любимый фартук с синими цветами и принималась за дело. Месила узловатыми, опухшими от артрита пальцами тесто, раскатывала тонкие пласты, заворачивала в них начинку, лепила эчпочмаки, сооружала горки золотистого, сочащегося медом чак-чака, пекла пироги с калиной и яблоками, перемячи и губадию, которую, кстати, сама терпеть не могла.

Такой вкусной выпечки мне больше никогда не доводилось пробовать. Наверное, даваника добавляла в тесто нечто особенное, что не значилось ни в одной кулинарной книге. И без этого «чего-то» все другие пироги казались пустыми и пресными….

Вдвоём съесть всё наготовленное мы, разумеется, не могли, и потому даваника раздавала необыкновенные яства соседям, угощала детей, выносила тарелки на улицу и кормила каких-то старушек возле магазина.

Мне, маленькой, это казалось бессмысленным и глупым, я плакала и иногда в истерике бросала ей в лицо злые слова. Как можно думать о еде, заниматься всякой ерундой, если у тебя такое горе?! Каким же надо быть бесчувственным и жёстким человеком! И совсем, совсем не жалеть свою единственную внучку!.. Даваника гладила меня по голове, растерянно и виновато улыбалась, пыталась успокоить, говорила что-то своим глуховатым голосом – теперь уж не вспомнить, что именно.

По-русски она разговаривала с едва заметным акцентом, однако фразы строила правильно, а словарный запас имела такой, что позавидовал бы иной коренной носитель. Родным для неё, конечно, был татарский: на нём она думала, на нём пела. Меня этому языку толком не выучили: я лишь немного понимаю татарский на бытовом уровне, но объясняться не рискую.

Теперь я жалею о том, что за всю жизнь ни разу не захотела поговорить с даваникой так, как было удобно не только мне, но и ей. Ещё мне жаль, что не удосужилась научиться печь, а лишь была на подхвате, помогала нарезать, шинковать и смешивать.

Вам никогда не приходило в голову, как часто людям не хватает времени на по-настоящему важные вещи? Почему-то мы подменяем их суетными, ненужными мелочами, и охотно тратим на всё это свою жизнь…

После смерти родителей мы с даваникой были неразлучны. Она проверяла мои сочинения и то, хорошо ли я выучила стихотворение или параграф по географии. Вместе со мной осваивала никак не дававшуюся химию: мы читали запутанные тексты учебников и справочников, объясняли друг другу непонятные моменты, пытались разобраться в абракадабре молей, валентностей и формул. Она придумала фасон, скроила и сшила мне платье на выпускной. И, когда я в этом наряде вышла на сцену, и мне, единственной из класса, вручили золотую медаль, даваника заплакала в первый и последний раз на моей памяти.

Став старше, я поняла, что она невероятно проницательна, мудра и обладает уникальным умением разбираться в людях. Однажды к нам пришёл мальчик, который мне очень нравился. Вечером даваника сказала:

– Кызым, он красивый, вежливый, весёлый. Но больно уж у него всё легко. Такие быстро забывают, не умеют долго ждать и сильно любить.

Я расплакалась, разобиделась, принялась горячо доказывать, как она ошибается. И дулась до тех пор, пока мне не рассказали, что Виталик одновременно ухаживал ещё за одной девочкой из параллельного класса.

В институт поступила сразу, с первой попытки. Помню, когда ещё училась классе в седьмом – восьмом, у нас зашёл разговор про высшее образование. Даваника тогда сказала, что не станет «пристраивать» меня в вуз:

– И денег таких нет, и стыдно. Высшее образование – вещь не обязательная, это ведь не прививка. У кого есть способности, ум, тот пусть и учится.

Больше мы к этому вопросу не возвращались. Я давно определилась, что хочу быть психологом, поставила цель: получить медаль, чтобы сдавать один экзамен. Сочинение. Весь последний школьный год тренировалась: писала под даваникину диктовку, шерстила художественные тексты, выписывала цитаты в отдельную тетрадку. В итоге получила свою пятерку и была зачислена.

Мы жили в небольшом городке Зеленодольске, под Казанью. Все пять учебных лет я моталась в столицу на пригородной электричке, благо здание института расположено не так далеко от вокзала. Даваника, которая к тому времени вышла на пенсию, продолжала трудиться в родной поликлинике медсестрой. Каждый вечер, встречая меня с учёбы, она успевала приготовить что-нибудь вкусненькое и внимательно выслушивала, что приключилось со мною за день.

В этой обыденной, каждодневной повторяемости была особая гармония. Были покой и уверенность. Жизнь казалась правильной и основательной. Да она и являлась таковой, пока…

Ох, уж эти роковые «пока»! Как часто спотыкаются о них люди!

Ты считаешь себя счастливой женщиной и любимой женой, пока случайно не узнаёшь, что твой муж три раза в неделю после работы забегает в гости к твоей близкой подруге.

Ты мечтаешь стать великой фигуристкой, пока пьяный водитель не сбивает тебя на перекрестке, и сложный перелом обеих ног не ставит крест на спортивной карьере.

Ты готова вкалывать день и ночь ради давно обещанного повышения по службе, пока не выясняется, что твоё место получил коллега, с которым вы мило общаетесь и вместе обедаете, и который, оказывается, делал всё возможное, чтобы очернить тебя в глазах руководства.

…Ты уверена, что самый близкий на свете человек всегда будет рядом, пока однажды не бросишь ему в лицо страшные обвинения, не увидишь боль в родных глазах, не хлопнешь дверью и не уйдёшь, чтобы вернуться только спустя три долгих года…

Нет, конечно, мы продолжали общаться, если можно назвать общением редкие звонки по телефону. Я говорила с даваникой холодным официальным тоном и делала вид, что не замечаю страдания в её голосе. Поначалу, в первые месяцы, она упорно пыталась поговорить со мной, объясниться, попросить прощения, но я безжалостно пресекала эти попытки.

Когда же остыла и осознала, каких дров наломала, то стала ждать, что даваника вновь сделает шаг навстречу: глупая гордыня и стыд не позволяли сделать это самой. Но она, видимо, приняла правила навязанной мною игры, смирилась с тем, что возврата к былому никогда не будет, и больше не делала попыток к сближению.

За эти три года без даваники случилось многое. Я продала родительскую «двушку» в Зеленодольске и купила однокомнатную квартирку в Казани. Окончила институт, но осталась на кафедре. Преподавала, писала диссертацию, на полставки подрабатывала психологом в школе. С деньгами было туговато, к тому же я впервые жила одна. Возвращаться вечерами в пустую квартиру, где никто меня не ждал, было тяжело. Вдобавок выяснилось, что быт состоит из сотни незаметных на первый взгляд мелочей, о которых некому позаботится, кроме тебя. Квартплата, уборка лестничной клетки, приготовление ужина, потёкший кран, вызов техника из газовой службы – раньше всё это ложилось на плечи даваники. Я старалась справляться, запрещала себе раскисать и гнала прочь любые мысли о том, как сильно мне её не хватает.

Потом в моей жизни появился Павлик. Появился, как после выяснилось, ненадолго. Через восемь месяцев, устав от скандалов и бесконечных тягостных выяснений отношений, мы наконец-то к взаимному облегчению разбежались.

Ещё через две недели выяснилось, что я беременна. После десятка бессонных ночей и выплаканных в подушку слёз, решила, что буду рожать. Я была уже на шестом месяце, когда однажды вечером, ложась спать, почувствовала жгучую боль внизу живота. «Скорая» приехала быстро, но врачи не смогли сохранить жизнь моему ребёнку.

Лежа той же ночью в больничной палате, я никак не могла поверить, что снова осталась одна на свете. В тот момент мне не хотелось ни плакать, ни горевать – лекарства не давали сосредоточиться, по-настоящему осознать, что случилось. Это пришло позже.

Выписавшись из больницы, я вернулась домой, переступила порог квартиры и поняла, что не могу войти и продолжить жить, как раньше. Ставить чайник по утрам, собираться на работу, укладывать волосы перед зеркалом, пылесосить по субботам, варить суп, смотреть телевизор. В моей душе образовалась огромная дыра, точнее, рваная рана. А ещё точнее – пустота, которую невозможно было заполнить привычными делами. Тем более что дела эти вдруг перестали иметь всякое значение.

Я зачем-то взяла с тумбочки зонт, сделала шаг назад, заперла дверь и поехала к даванике.

Две недели назад мы говорили с ней по телефону: я звонила из больницы, чтобы поздравить её с Днем победы. О том, что потеряла малыша, не сказала. Но теперь, от сознания того, что смогу наконец-то выплакаться на её плече, мне стало немного легче.

Покачиваясь в электричке, я смотрела в исхлёстанное дождями мутное окно и думала, как перевернула мою жизнь точно такая же поездка трехлетней давности. В тот вечер, возвращаясь из Казани, я встретила в электричке даваникину знакомую, бывшую соседку и подругу. Они давно не общались – и, думаю, мне понятна причина. Мне тоже вряд ли хотелось бы иметь друзей, которые запросто могут выболтать доверенные им секреты тем, от кого положено эти секреты оберегать.

От Мадины-апы я узнала, что даваника, оказывается, вовсе не была моей родной бабушкой. Отец (который, как выяснилось, не был моим отцом!) познакомился с мамой, когда мне было полтора года. И даваника была категорически против их брака, всячески стараясь отговорить отца жениться. До последнего дня у свекрови с невесткой были сложные отношения. Как ни старалась, я не могла припомнить, чтобы мама с даваникой ругались, но, с другой стороны, зная даванику, можно было предположить, что она вряд ли станет эмоционально выяснять отношения. К тому же при ребенке.

Оказавшись дома, я с порога вывалила все это. Наверное, втайне надеялась, что даваника отмахнётся, рассердится на глупую Мадину, которая забивает мне голову враньём и распускает сплетни. А после посоветует поменьше слушать болтливых людей. Но по её побледневшему, помертвевшему лицу поняла, что сказанное – правда.

Правда, что я была для даваники, в сущности, чужим человеком.

Правда, что она не хотела впускать нас с матерью в свою жизнь.

Правда, что она с трудом терпела мою бедную маму и, быть может, подумалось мне в ту лихую минуту, радовалась, когда наконец-то избавилась от неё.

Эта невероятная, дикая правда, эта первая в моей взрослой жизни трагедия ударила в голову, как крепкий алкоголь. Я ничего больше не хотела знать, не желала слушать даваникиных объяснений. Она пыталась донести до меня то, что я поняла сама лишь спустя годы. Что эта самая правда – лишь сухой набор фактов, которые сами по себе не имеют никакого значения.

Да, даваника была против брака моих родителей, но вовсе не потому, что у мамы был ребенок, а потому лишь, что интуиция подсказывала: её Камиль не будет счастлив с разбитной, шумной, недалёкой Ниной.

Да, она не любила мою мать – и сильнее всего за то, что оказалась целиком и полностью права в отношении неё. Камиль чувствовал себя обманутым, видя, как легко молодая жена переложила на плечи мужа и свекрови заботы о маленькой дочке, отдалившись от семьи и окунувшись в бесконечные вечеринки с коллегами, походы по магазинам и посиделки с подружками.

Да, с биологической точки зрения мы с даваникой были чужими друг другу. Но она давно забыла об этом, раз и навсегда взяв на себя заботу обо мне, полюбив меня всей силой своей щедрой души – разве я сама этого не чувствую? Даваника с тоской и надеждой постоянно задавала мне этот вопрос в ту горькую весну, но так и не получила ответа…

Я хотела ответить сегодня, сразу же, как только увижу её. И попросить прощения за свой эгоизм, за чёрную неблагодарность, за непроходимую глупость и предательство. Странно, но я ни на секунду не усомнилась, что даваника простит меня. Вообще об этом не задумывалась, когда вприпрыжку бежала к дому.

Заворачивая за угол, вспомнила, что оставила в электричке зонтик. Теперь пёстрое короткое полешко будет сиротливо лежать на лавке, пока кто-нибудь не обнаружит его и не заберёт себе, радуясь неожиданной удаче. Найти что-то часто приятнее, чем купить – это словно бы подарок свыше. Порой вещи уходят от нас, ищут других хозяев, которым они, быть может, нужнее. Или тихо заканчивают свои дни, спрятавшись от мира, как кошки и коты перед смертью.

Я неслась по улице, радостно узнавая то, что было знакомо с детства, то, что грубо отбросила. Мир, заслонённый от меня обидой, с каждым шагом оживал вокруг. Уютный двор, взятый пятиэтажками в кольцо. Лавочки со степенными старушками возле каждого подъезда. Стройный хоровод маленьких ёлочек в пышных зелёных юбках – мы, жильцы соседних домов, высаживали их лет девять назад. Детская площадка с качелями, песочницей-грибом и торчащей посередине горкой. Раньше горка казалась страшно высокой – дух захватывало, когда мчалась с неё с визгом и хохотом, а теперь вдруг как-то присела, пригорюнилась, съёжилась, смущаясь своих некрашеных боков…

Вот и даваникин балкон, а по обе стороны – окошки кухни и спальни. С балкона гроздьями свисают цветочные ящики. Правда, самих цветов пока нет – ещё слишком рано. Я некоторое время стояла, смотрела и ждала: вдруг даваника поймет, что внучка близко, выйдет на балкон или выглянет в окошко. Раньше такое часто случалось – и мне было интересно, как это у неё получается?!

Однако на этот раз чуда не произошло. Быть может, даваника отвыкла меня чувствовать. Или слишком часто глядела на дорогу, а меня всё не было.

Я поднялась на невысокий второй этаж и снова, уже второй раз за день, открыла дверь своим ключом. И, едва войдя, почувствовала: никто не поспешит навстречу. Передо мной тихо дремала пустая квартира, не согретая теплом человеческого дыхания.

– Даваника! – несмело позвала я, быстро сбросила с ног туфли, на цыпочках прошла вперёд и заглянула в комнату.

Я увидела её сразу же, но в первый момент ничего не поняла. Даваника лежала на спине, на ней был тёмно-синий домашний халат в мелкий цветочек и белые шерстяные носки, которые она обычно носила вместо домашних тапочек. Рядом с левой рукой валялись очки. Одна дужка умоляюще торчала кверху, как мачта крошечного тонущего корабля. Чуть поодаль, как опрокинутый на спину жук, застыл хрупкий журнальный столик.

Ужас кислотой плеснулся мне в мозг. Я закричала, срывая связки, и ринулась к ней. Повалилась на колени, принялась бестолково шарить по даваникиному лицу трясущимися руками, бормотала что-то, не понимая смысла собственных слов.

Те несколько минут, когда ко мне приходило понимание случившегося, были самыми страшными в моей жизни. Ведь никто не стал бы говорить родному человеку непоправимых слов, если бы знал, что это, в сущности, последние слова, которые ему суждено от тебя услышать. Что с этими твоими словами он уйдет навсегда, а тебе останется только вина, неутолимая боль и жалкая, бессильная надежда на прощение в лучшем мире.

Наверное, я не заслуживала того, что случилось дальше. Скорее всего – нет. Но, видно, на каком-то небесном судилище решено было сжалиться надо мной, хотя сама я себя не жалела. А может, как раз именно поэтому. И вот из глубокого колодца, куда погружалась всё глубже и глубже, я внезапно услышала слабый стон. И секунду спустя даваникины ресницы едва заметно затрепетали.

… Спустя несколько часов я вновь в больнице скорой помощи, откуда выписалась этим утром. Находиться в реанимации родственникам больных не положено, но для меня сделали исключение. Врачи поняли: если мне не разрешат сидеть подле даваники, я всё равно не уйду, а просто улягусь на пол под самой дверью. Поэтому я здесь, сижу и жду момента, когда она проснётся, откроет глаза и увидит меня. Медсестра говорит, моё бдение не имеет смысла: сейчас даваника не понимает, рядом я или за тридевять земель, но я уверена, что она ошибается.

Кризис, к счастью, миновал. Возможно, через пару дней даванику даже переведут в палату – сердечный приступ был не слишком сильным. Строгий молодой доктор сказал, что больную успели вовремя обнаружить: появись я хоть на полчаса позже, и… Думаю, это та самая мысль, которую я со страхом буду всю оставшуюся жизнь гнать прочь, и которая будет врываться в моё беззащитное сознание в ночных кошмарах.

Вглядываясь в любимое лицо, я вижу дорожки новых морщин – их проложили слёзы и одиночество. Моё сердце ноет от грусти, радости, раскаяния, боли, счастья. Мне нужно многое сказать даванике, и ещё больше – сделать для неё.

Я обязательно поговорю с ней на татарском языке. Выучу её любимые народные песни. Научусь печь пироги – пироги со вкусом детства, чтобы потом угощать ими своих внуков. Стану выращивать её любимые цветы на подоконниках и на балконе. И всегда, всегда буду рядом.

Я не знаю, как сложится моя судьба, но зато точно знаю, чего в ней больше не будет – а это, наверное, куда важнее.

Content

Альбина Нури
Малыш для Томы

Часть 1

Мымра

Утро Савельева

Другой взгляд

Часть 2

Старик

Мама

Мушкётеры

Часть 3

Малыш для Томы

Операция

Магия вторника

Часть 4

Рукопись

Тёщины серьги

Свет в окошке

Часть 5

Новогодняя история. Из дневника девушки

Белая Эльза

Балкон с кружевными занавесками

Часть 6

Вербер и Это-Самое

Цена вопроса

Пироги со вкусом детства