Розелла Посторино

Дегустаторши

Rosella Postorino

LE ASSAGGIATRICI

Copyright © 2018 Rosella Postorino All rights reserved

© А. С. Манухин, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

© Издательство АЗБУКА®

* * *

Настоящая фреска, нежная и берущая за душу… Эту историю следовало рассказать.

La Stampa

Темпераментный, увлекательный и эпический роман.

Il Mattino

Необычная и захватывающая история любви и дружбы.

QN

Узница поневоле и ее тяга к свободе – этот конфликт затягивает читателя с первой же страницы.

Il Piccolo di Trieste

За каждой строчкой книги видна жажда жизни, человечности…

Il Gazzettino

Не оторваться!

Leggendaria

В романе Розеллы Посторино сама История пускает под откос жизни людей, ее делающих. «Дегустаторши» останутся с читателем надолго.

La Repubblica

Эта книга о любви, голоде, выживании и муках совести надолго остается в сердце.

Marie Claire

Неотразимо и по-настоящему хорошо написано.

huffingtonpost.it

Сюжет, вне всякого сомнения убедительный и оригинальный, заставляет сопереживать героине, особенно в финале, обладающем огромной эмоциональной силой.

Ciociaria Editoriale Oggi

Невозможно рассказать о войне, не упомянув о голоде. Но есть нечто и похуже: знать, что каждая ложка еды, попавшей (по счастливой случайности) к тебе в тарелку, может стать для тебя последней.

La Gazzetta di Parma

Розелла Посторино рассказывает о жизни «дегустаторш», балансируя на тонкой грани между исторической реконструкцией и литературной фантазией.

Gente

Каково это – «одолжить» фюреру свой пищеварительный тракт? Каково быть подопытным кроликом, поедающим пищу, дабы предотвратить отравление главного чудовища в мировой истории? Каково утолять голод приготовленными для него деликатесами и думать, что, возможно, этот нежный вкус может стоить тебе собственной шкуры? Весьма необычный, но совершенно неотразимый роман.

Il Tempo

Ясным и точным языком, буквально несколькими штрихами, Посторино мастерски обрисовывает портрет героини, которая надолго остается в памяти читателей.

Blowup

Посторино исследует самую глубину человеческой души, не ограничиваясь привычной борьбой добра со злом.

Il Giornale di Vicenza

Очень нужная и очень сильная книга, сравнимая с творчеством Примо Леви и другими лучшими образцами итальянской прозы.

La Riviera

Главная заслуга романа в том, что он представляет эпоху нацизма совершеннейшей антиутопией (налицо даже кое-какие отсылки к «Рассказу служанки» Маргарет Этвуд), которая в то же время непосредственно соприкасается с нашей сегодняшней реальностью.

Il Manifesto / Alias

Лучший итальянский роман 2018 года.

fanpage.it

Роман, захватывающий, как чудесный фильм.

Vanity Fair

Как и все лучшие авторы, Посторино ничего не разжевывает. Но читайте между строк, умные и чуткие…

Di Repubblica

Метафора пищи как спасения и в то же время ловушки, изоляция физическая и экзистенциальная, страсть как бегство от реальности и как проклятие – и на этом фоне рассказывается история жизни нескольких девушек, чьи мечты и надежды попали под безжалостный маховик Истории.

Il Piccolo di Trieste

Роман, исследующий человеческую душу до самых ее глубин.

illibraio.it

Посторино восстанавливает повседневную деревенскую жизнь с ее непривычными, но в целом приемлемыми правилами. Здесь есть «бесноватые», готовые отдать за Гитлера жизнь, есть наивная Лени, жертва скорее любви, чем нацизма, есть загадочная Эльфрида, есть Беата, гадающая на картах Таро, и матери, которым нечем кормить детей…

Il Corriere della Sera

Вдохновленная реальной историей Марго Вёльк, Розелла Посторино демонстрирует нам женщину, попавшую в ловушку. Дегустаторша слишком слаба, чтобы противостоять Истории, но достаточно сильна, чтобы не сдерживать порывов юности.

Tutto Libri

Шедевр… Уникальная история, в которой каждый читатель увидит свое отражение.

L’Unione Sarda

Едва погружаешься в этот роман, в горле встает ком, и до самой последней, великолепной главы не отпускает чувство внутреннего узнавания.

Io Donna

Захватывающий роман. Розелла Посторино умеет минимумом средств передать стыд и чувство вины, любовь и раскаяние… Мы явно еще не раз услышим ее голос.

The New York Times

Яркая, напряженная историческая проза… этот роман на глазах становится всемирным бестселлером.

Spectrum

Совершенно потрясающая книга.

France 2TV

Розелла Посторино написала роман невероятной эмоциональной силы, нечто среднее между «Большой жратвой» и «Ночным портье».

Le Figaro

Превосходный стиль, особенно хорошо передана атмосфера. Живот сводит от ужаса при мысли о том, что каждый съеденный Розой кусочек может стать последним. Несмотря на напряженный сюжет, Посторино сумела наполнить книгу нежностью, в то же время избегая морализаторства. Этот роман, основанный на реальной судьбе, читается запоем.

Le Parisien

К чему ты готов приспособиться, чтобы выжить? На что способен закрыть глаза, какие ужасы в силах вытерпеть? С невероятным изяществом и сарказмом, глубиной и чувственностью Розелла Посторино показывает, насколько размыты границы между нежностью и насилием, любовью и ненавистью. Между той рукой, что ласкает, и той, что убивает.

L’Or des Livres

«Дегустаторши» мастерски демонстрируют читателю, как работает инстинкт самосохранения, овладевающий каждым человеком на краю пропасти, в какие запутанные лабиринты страстей увлекает.

La Presse

…и прочно забывают,

Что сами носят звание людей.

Бертольт Брехт. Трехгрошовая опера[1]

Часть первая

1

Нас впускали по одной. После нескольких часов ожидания, проведенных на ногах в коридоре, хотелось уже только сесть. Обеденный зал оказался огромным, с белыми стенами. Посередине располагался длинный деревянный стол, накрытый специально для нас. Каждую подвели к отведенному ей месту.

Усевшись, я скрестила руки на животе и больше не двигалась. Белая фарфоровая тарелка стояла прямо передо мной. Я была голодна.

Остальные молча рассаживались по своим стульям. Нас было десять. Более уверенные в себе – суровый взгляд, волосы собраны в тугой пучок – смотрели прямо перед собой, другие нервно озирались. Девушка напротив меня прикусила губу, оторвала кусочек кожи и быстро перетерла его резцами. Ее пухлые щеки горели румянцем. Она тоже была голодна.

К одиннадцати утра есть хотели уже все. И дело вовсе не в чистом деревенском воздухе и не в долгой поездке на автобусе: бездонную дыру в желудках проделал страх. Страх и голод, нами уже несколько лет двигали только страх и голод. Стоило почуять запах еды, как кровь прилила к вискам, а рот непроизвольно наполнился слюной. Я снова взглянула на девушку с румянцем во всю щеку: она горела тем же желанием, что и я.

Стручковая фасоль тонула в топленом масле – я не пробовала его со дня свадьбы, – ноздри щипал терпкий аромат поджаренных перцев. Моя тарелка наполнялась, а я лишь глядела на нее, боясь пошевелиться. Девушке напротив меня достался рис с горошком.

«Ешьте», – донеслось из угла комнаты: скорее приглашение, чем приказ. Конечно, наши горящие глаза, приоткрытые рты и учащенное дыхание было трудно не заметить. И все же мы колебались: приступать или дождаться пожеланий приятного аппетита? И потом, вдруг еще есть возможность подняться и заявить: «Нет, спасибо, куры нынче щедро несутся, мне и яичка хватит».

Я снова пересчитала сидящих за столом: десять. Ну, хотя бы не тайная вечеря.

«Ешьте!» – повторили из угла, но я уже втянула стручок в рот и почувствовала, как по всему телу, до самых корней волос, до пальцев ног, растекается теплая волна, как постепенно замедляется сердцебиение… Ты приготовил предо мною трапезу[2] (о, до чего хороши эти перцы!), трапезу именно для меня, прямо на деревянном столе, даже без скатерти: только безупречно белый фарфор и десять женщин. Еще бы платки на головы – и ни дать ни взять сестры-молчальницы в рефектории.

Сначала мы берем по кусочку, словно не обязаны доедать все до последней крошки, словно можем отказаться, словно этот роскошный обед предназначен вовсе не для нас: мы случайно проходили мимо и так же случайно удостоились чести присутствовать за столом. Но потом еда проскальзывает через пищевод, падает сквозь дыру в желудок, чем дальше, тем дыра шире – и тем быстрее мелькают вилки. Яблочный штрудель так хорош, что у меня выступают слезы. Он вкусный, безумно вкусный, и я, давясь, запихиваю в рот все более широкие ломти, один за другим, едва успевая поднять голову от тарелки и перевести дыхание. А враги смотрят.

Мама говорила, что есть – значит бороться со смертью. Причем говорила это задолго до Гитлера, еще когда я ходила в начальную школу на берлинской Браунштайнгассе, 10, а никакого Гитлера и в помине не было. Поправляла мне бант на фартуке, вручала портфель и напоминала за обедом: надо следить за собой и стараться не подавиться. Дома я обычно говорила с набитым ртом. «Слишком много болтаешь», – напоминала она, и я, конечно, тут же давилась, но только от смеха, не в силах выносить этот трагический тон, да и весь ее педагогический метод, основанный на угрозе безвременной гибели. Послушать ее, так любое движение подвергает нас смертельной опасности. Жизнь – это риск: ловушки подстерегают на каждом шагу.

Когда мы покончили с едой, к столу приблизились двое в форме СС. Женщина слева от меня поднялась.

– Сидеть! Всем оставаться на местах!

Женщина как подкошенная рухнула обратно на стул, хотя никто ее даже пальцем не тронул. Одна из закрученных улиткой кос выбилась из-под шпильки и закачалась, как маятник.

– Вставать запрещено. Вы останетесь за столом до дальнейших распоряжений. И чтобы тихо! Если еда отравлена, яд распространится быстро. – Эсэсовцы обвели нас взглядом, чтобы проверить реакцию, но никто не издал ни звука. Потом говоривший снова повернулся к женщине, которая осмелилась подняться, – возможно, в знак уважения к ее дирндлю[3]. – Спокойно, это всего час, – сказал он. – Через час все будут свободны.

– Или мертвы, – добавил его напарник.

Я почувствовала, что сердце сжалось в груди. Румяная девушка закрыла лицо ладонями, пытаясь подавить рыдания. «Прекрати сейчас же», – прошипела ее соседка-брюнетка. Тут и остальные пустили слезу, будто наевшиеся крокодилы: может, так подействовал пищеварительный процесс?

Я прошептала: «Можно узнать, как тебя зовут?» – но румяная, похоже, не понимала, о чем я спрашиваю. Тогда я протянула руку и коснулась ее запястья. Вздрогнув, она бессмысленно глянула на меня красными от полопавшихся сосудов глазами.

– Как тебя зовут? – повторила я.

Девушка взглянула в тот страшный угол, не понимая, можно ли говорить, но охранники как раз отвернулись: было около полудня, и у них, должно быть, тоже посасывало под ложечкой. А может, им просто не было до нее дела. Поняв это, она осмелилась вопросительно пробормотать:

– Лени, Лени Винтер, – словно не была уверена, что это ее имя.

– Прекрасно, Лени, а я – Роза, – сказала я. – Вот увидишь, скоро мы вернемся домой.

Лени, на вид совсем девчонка, судорожно сжимала пухлые кулачки. Судя по лицу, ее ни разу не лапали в сарае, даже под конец сбора урожая, когда парням совсем нечем заняться.

В 1938 году, после отъезда моего брата Франца, Грегор привез меня сюда, в Гросс-Парч, чтобы познакомить с родителями. «Они тебя непременно полюбят», – заявлял он, гордясь победой над своей молоденькой секретаршей родом аж из Берлина. Мы были помолвлены – совсем как в кино.

До чего же приятно было ехать на восток в коляске мотоцикла! «Скачут кони на восток» – так ведь пелось в той песне? Самые отъявленные горлопаны орали ее не только двадцатого апреля: для них каждый день был днем рождения Гитлера.

Я впервые плыла на пароме и впервые уезжала из дома с мужчиной. Герта поселила меня в комнате сына, а его самого отправила спать на чердак. Когда родители ушли спать, Грегор тихонько открыл дверь и забрался ко мне под одеяло. «Нет, – прошептала я, – не здесь». – «Тогда пошли в сарай». У меня даже в глазах помутилось. «Что ты, не могу! А если твоя мать заметит?»

Мы еще ни разу не занимались любовью. Я еще ни разу не делала этого ни с кем.

Грегор мягко провел рукой по моим губам, обведя их по краю, потом стал давить, все сильнее и сильнее, пока я не приоткрыла рот и не разжала челюсти, впустив два его пальца. Чувствуя, как они трутся об мой язык, я поняла, что могу сомкнуть зубы и укусить его. А вот Грегор об этом даже не подумал: он всегда мне доверял.

Ночью, не в силах больше сопротивляться желанию, я поднялась на чердак и открыла дверь. Грегор спал. Я прижалась к нему губами, чтобы наше дыхание смешалось, и он проснулся. «Хотела узнать, чем я пахну, когда сплю?» – улыбнулся он. Я сунула ему в рот палец, потом два, три, почувствовав, как расходятся челюсти, как смачивает подушечки слюна. Символ настоящей любви: рот, который не кусает. А если укусит, то лишь предательски, как собака, бросающаяся на хозяина.

Когда на обратном пути он обнимал меня за шею, на мне были алые коралловые бусы. И случилось все не на сеновале его родителей, а в каюте без иллюминатора.

– Мне нужно выйти, – пробормотала Лени; но расслышала ее только я.

Соседка-брюнетка с торчащими скулами и прилизанными волосами бросила на девушку суровый взгляд.

– Тсс, – шепнула я, погладив Лени по руке; на этот раз она даже не вздрогнула. – Осталось всего минут двадцать, почти закончили.

– Но мне нужно выйти, – настаивала она.

– Заткнулась бы ты, а? – скосив глаза, огрызнулась брюнетка.

– А ты-то куда лезешь? – почти выкрикнула я.

Эсэсовец обернулся:

– Что такое?

За ним обернулись и остальные.

– Пожалуйста… – начала Лени.

Эсэсовец стоял прямо передо мной. Лени подняла руку, как в школе, и принялась что-то шептать ему на ухо – я не слышала, что именно, но лицо охранника скривилось, превратившись в уродливую маску.

– Ей плохо? – спросил второй.

– Яд! – снова встала женщина в дирндле.

Остальные тоже повскакивали с мест. Лени зажала рот рукой, и, едва эсэсовец отошел, ее стошнило прямо на пол.

Охранники выбежали из зала, громко требуя привести и допросить повара: похоже, фюрер оказался прав и англичане действительно хотели его отравить. В зале обнимались, кто-то рыдал, уткнувшись в стену. Брюнетка, уперев руки в боки, вышагивала взад-вперед и странно хлюпала носом. Подойдя к Лени, я положила руку ей на лоб.

Большинство женщин держались за животы, но вовсе не из-за колик: в кои-то веки они не испытывали голода и это было крайне непривычно.

Нас не выпускали еще добрый час. Пол протерли газетами и мокрой тряпкой, но он все равно вонял чем-то кислым. Лени не умерла, хотя ее долго била крупная дрожь. Потом она заснула, опершись щекой на руку, как школьница, и вложив свою пухлую ладошку в мою. Я чувствовала бурление в желудке, но слишком устала, чтобы поднимать шум.

Грегора призвали в армию. Он не был нацистом – мы вообще старались не иметь дел с нацистами. В юности я даже не захотела вступать в «Союз немецких девушек», уж очень мне не нравились черные галстуки, которые они заправляли под воротники белых блузок. Впрочем, я никогда не была хорошей немкой.

Когда суматоха, всколыхнувшая тусклую муть нашего затянувшегося пищеварения, улеглась, надзирательницы разбудили Лени и выстроили всех вдоль автобуса, который должен был отвезти нас домой. Желудок перестал возмущаться и принялся за работу. Мое тело поглощало пищу фюрера, пища фюрера проникала в мою кровь. Гитлер был спасен. А я снова проголодалась.

2

В тот день в обеденном зале с белыми стенами я стала дегустаторшей Гитлера.

Это случилось осенью 1943-го. Мне было двадцать шесть, и я пятьдесят часов провела в пути, преодолев за это время семьсот километров: рванула из Берлина в Восточную Пруссию, в то место, где родился Грегор, вот только Грегора там не оказалось. Так, убегая от войны, я и попала в Гросс-Парч, надеясь, что это всего на неделю, не больше.

Днем раньше они без предупреждения приехали в дом моих свекров и объявили, что ищут Розу Зауэр. Я их не заметила: была на заднем дворе. Не слышала даже пыхтения грузовичка, остановившегося у самого дома, увидела только, как гурьбой, расталкивая друг друга, бросились к курятнику несушки.

– Это по твою душу, – сказала Герта.

– Кто?

Она отвернулась, не ответив. Я позвала Мурлыку, но тот не пришел: будучи светским котом, он с утра отправился гулять по деревне. Тогда я пожала плечами и вошла в дом следом за Гертой, размышляя, кто додумался искать меня здесь: никто не знал, что я приехала. Боже, неужели Грегор? «Что, муж вернулся?» – спросила я, но Герта была уже в дверях кухни, перекрыв свет своей широкой спиной. Йозеф, согнувшись, стоял рядом с ней, его вытянутые руки упирались в столешницу.

– Хайль Гитлер! – донеслось из темноты, и две размытые фигуры вскинули в мою сторону правые руки.

Переступив порог, я тоже подняла руку. В кухне ждали двое в серо-зеленой форме, их лица теперь были освещены.

– Роза Зауэр? – спросил один; я кивнула. – Фюрер нуждается в ваших услугах.

Я ведь его, фюрера, в глаза не видела. И вот пожалуйста, он во мне нуждается.

Герта принялась вытирать руки фартуком, а эсэсовец продолжал говорить. Он повернул голову и смотрел теперь только на меня, смотрел оценивающе, пытаясь понять, здорова ли я, достаточно ли крепка. Разумеется, несколько ослаблена голодом, видны следы бессонницы из-за ночных сирен, глаза чуть ввалились: наверняка потеряла многое и многих. Впрочем, лицо сохранило округлость, волосы густые и светлые: типичная молодая арийка, уже смирившаяся с тяготами войны, проверенная – стопроцентный национальный продукт. В общем, идеальный вариант: так, видимо, решил эсэсовец. Он направился к двери.

– Могу я вам что-нибудь предложить? – вскинулась Герта. Непростительная задержка: сразу видно – деревенщина, не знает, как принимают важных гостей. Йозеф наконец выпрямился.

– Выезжаем завтра в восемь, готовьтесь, – сказал молчавший до сих пор второй эсэсовец и тоже вышел.

Похоже, «шуцштаффель» не склонны разводить лишние церемонии. А может, просто не любят желудевый кофе – хотя, возможно, в подвале нашлась бы и бутылочка вина, ждущая возвращения Грегора. Как бы то ни было, факт налицо: приглашения Герты они не приняли, каким бы запоздалым оно ни было. Наверное, это сила воли помогла им бороться с пороками и искушениями, ослабляющими тело: вон как руки вскидывали, когда кричали «Хайль Гитлер» – и ведь указывали при этом на меня!

Когда грузовичок отъехал, я выглянула в окно, и следы колес на гравии показались мне строчками приговора. Я бросилась к другому окну, в другую комнату, заметалась по дому в поисках воздуха, в поисках выхода. Герта с Йозефом следовали за мной. Пожалуйста, дайте мне подумать! Дайте мне хотя бы вздохнуть!

Это староста назвал мое имя, сказали эсэсовцы. Он всех знает, этот деревенский староста, даже новоприбывших.

– Должен же быть какой-то способ, – бормотал Йозеф, дергая себя за бороду и собирая ее в кулак, словно в ней и заключалось решение.

Работать на Гитлера, пожертвовать ради него жизнью – разве не так делали все немцы? Но мне-то предстояло проглотить отравленную пищу и умереть без единого выстрела или взрыва бомбы, Йозеф не мог этого принять. Смерть под сурдинку, за кулисами – это для крыс, не для героев. Впрочем, женщины редко умирают как герои.

– Мне нужно уходить.

Я прижалась лбом к стеклу и попыталась дышать глубоко и размеренно, но вскоре почувствовала боль в давным-давно сломанной ключице. Поменяла окно – на это раз боль под ребрами, совсем не могу выдохнуть.

– Приехала сюда поправить здоровье – и чего ради? Чтобы отравиться и помереть? – горько рассмеялась я в лицо свекрам, как будто именно они привели ко мне эсэсовцев.

– Тебе надо спрятаться, – выдохнул Йозеф, – укрыться где-нибудь.

– Может, в лесу? – предложила Герта.

– Где в лесу-то? И что там делать? Сдохнуть от голода и холода?

– Будем носить тебе еду.

– Ясное дело, – подтвердил Йозеф, – мы ведь тебя не бросим.

– А если меня станут искать?

Герта взглянула на мужа:

– Как думаешь, станут ее искать?

– Да уж, рады не будут, это точно… – запнулся Йозеф.

Еще даже не призвана, а уже дезертирую! Вот ведь смех, а?

– Но ты ведь можешь вернуться в Берлин.

– Да, точно, поезжай домой, – подхватила Герта, – не бросятся же они в погоню.

– У меня больше нет дома в Берлине, иначе я бы в жизни сюда не приехала!

Герта поджала губы: одной фразой я вмиг перечеркнула всю приязнь, что мы испытывали друг к другу, будучи, по сути, малознакомыми людьми.

– Прости, я не хотела…

– А, забудь, – отмахнулась она.

Проявив неуважение, я, как ни странно, открыла путь к взаимному доверию, почувствовала ее тепло, ее близость. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы она обняла меня, прижала к себе, окружила заботой до конца моих дней.

– А как же вы? – выдавила я наконец. – Если они меня не найдут, что будет с вами?

– Да уж справимся как-нибудь, – буркнула Герта и отвернулась.

– Ну, что будешь делать? – поинтересовался Йозеф, бросив наконец теребить бороду: решения там явно не было.

И я предпочла умереть на чужбине, а не в родном городе, где не осталось ничего, что меня с ним связывало.

На следующий день после первого сеанса пробования пищи я поднялась спозаранку. Заслышав петуха, все лягушки в округе разом перестали квакать, словно уснули в один миг. А я, всю ночь промаявшись без сна, чувствовала себя ужасно одинокой. В оконном стекле отразились два ввалившихся глаза, и я сразу узнала себя. Бессонница и тяготы войны были ни при чем: огромные темные круги всегда красовались у меня на лице. Мать говорила: «Бросай уже свои книжки, вон до чего они тебя довели». «Это же не от дефицита железа, правда, доктор?» – беспокоился отец, а брат просто терся о меня лбом: касание моей мягкой, как шелк, кожи помогало ему заснуть. И теперь, увидев отражение знакомых с детства кругов под глазами, я приняла его за доброе предзнаменование.

Мурлыка дремал у курятника с таким видом, будто лично отвечал за безопасность кур. С другой стороны, не мог же он оставить дам – в этом отношении Мурлыка был до странности старомоден и прекрасно это сознавал. А вот Грегор променял меня на войну: решил побыть хорошим немцем, а не хорошим мужем.

Впервые пригласив меня на свидание, он предложил встретиться у кафе возле собора, но опоздал, и нам пришлось сесть за уличный столик. Несмотря на яркое солнце, уже подмораживало. Я была так очарована, что угадывала в птичьем гомоне знакомые мелодии, а в их полете – танец, исполненный специально для меня. Мы наконец-то были вместе, мы были влюблены, и эта любовь оказалась именно такой, какую я ждала с самого детства. Один из пернатых отделился от стаи; одинокий, гордый, он клевал что-то у самой воды, почти ныряя в Шпрее, потом взмахнул крыльями, взлетел, подняв рябь, и сразу вернулся назад: внезапная попытка побега, бездумный жест – признак опьяняющей эйфории. Я и сама чувствовала зуд в ногах от точно такой же эйфории, испытываемой впервые. Мой начальник, молодой инженер, сидит рядом со мной в баре: какое же это счастье!

Я заказала яблочный пирог, но даже не попробовала его. Грегор вскинул брови: «Не нравится?» Я рассмеялась: «Пока не знаю», пододвинула к нему блюдце, приглашая попробовать, и, когда увидела, как он глотает, по привычке наскоро прожевав, тоже захотела пирога. Отломила кусочек, потом еще один, и в итоге мы принялись есть из одной тарелки, болтая о всякой чепухе и стараясь не глядеть друг на друга, словно стеснялись этой близости, но в конце концов столкнулись вилками – и тотчас же замолчали, подняв глаза. Мы еще долго смотрели друг на друга, а птицы все кружили, потом устало расселись по ветвям деревьев, балюстрадам и уличным фонарям, неизвестно зачем развернувшись клювами к реке: может, собирались утопиться, чтобы никогда больше не видеть света. И Грегор нарочно зажал мою вилку своей – как будто стиснул меня в объятиях.

Герта вышла за яйцами позже обычного: наверное, тоже провела бессонную ночь и поутру не смогла проснуться. Меня она нашла на ржавом железном стуле, с Мурлыкой на коленях и села рядом, забыв о завтраке.

Скрипнула дверь.

– Они уже здесь? – вздрогнула Герта.

Прислонившийся к косяку Йозеф отрицательно покачал головой.

– Яйца, – сказал он, указывая в сторону двора. Мурлыка вальяжно двинулся за ним, и без его тепла я сразу замерзла.

Заря постепенно отступала, как набежавшая на берег волна, обнажая бледное, бескровное утреннее небо. Закудахтали куры, зачирикали воробьи, даже пчелы, почуяв наступление нового дня, зажужжали было вокруг моей головы, но визг тормозов спугнул их.

– Роза Зауэр, встать! – послышался окрик.

Мы с Гертой вскочили. Прибежал Йозеф с яйцами в руках, не заметив, что сдавил их слишком сильно. Теперь ему оставалось лишь смотреть, как текут между пальцами вязкие ярко-оранжевые ручейки и беззвучно падают на землю крупные капли.

– Быстрее, Роза Зауэр! – кричал эсэсовец.

Герта подтолкнула меня в спину, и я двинулась вперед.

Да, я предпочла остаться здесь и дождаться возвращения Грегора, потому что верила в скорый конец войны. Да, я предпочла быть сытой.

В автобусе, быстро оглядевшись, я заняла первое же свободное место, поодаль от остальных женщин. Их было четыре: две сидели рядом, две другие поодиночке. Я так и не поняла, как их зовут; я знала только имя Лени, но она еще не села в автобус.

На мое «доброе утро» никто не ответил. Сквозь пыльное стекло в крапинах дождя я в последний раз взглянула на свёкров: Герта махала мне с порога, забыв про свой артрит, Йозеф все сжимал в руках битые яйца. Потом я долго не сводила глаз с дома, с потемневшей, поросшей мхом черепицы над розоватой штукатуркой, с разбросанных по голой земле кустиков валерианы, пока все не исчезло за поворотом. Я видела это каждое утро – и все равно не могла наглядеться настолько, чтобы больше не сожалеть.

Ставка находилась под Растенбургом, километрах в трех от Гросс-Парча. Йозеф рассказывал, что, когда ее начали строить, местные никак не могли взять в толк, зачем здесь столько грузовиков. Советские военные самолеты так и не обнаружили ее: скрытая среди лесов, ставка не была видна с высоты. Но мы знали, что Гитлер жил там, что он спал неподалеку от нас и, возможно, летом тоже ворочался в постели, пытаясь прихлопнуть комаров, мешавших ему спать. А может, он, подобно нам, простым смертным, мучился от зуда и расчесывал по ночам покрасневшие укусы: как бы ни донимали нас потом островки и даже целые архипелаги волдырей, в глубине души мы ведь не хотим, чтобы они совсем исчезли, так приятно иногда скрести по ним ногтями.

Это место называли Вольфсшанце, «Волчье логово», а его самого прозвали Волком, и меньше всего мне хотелось, наподобие Красной Шапочки, оказаться у него в животе. Целый легион охотников жаждал его шкуры. Теперь, чтобы добраться до него, им придется сперва избавиться от меня.

3

Въехав в Краузендорф, автобус остановился у кирпичного здания – школы, превращенной в казарму. Колонной по одному, послушно, будто стадо коров, мы вошли в ворота. В коридоре нас остановили эсэсовцы и обыскали. До чего же мерзко чувствуешь себя, когда их руки задерживаются на бедрах, под мышками, – и понимаешь, что ничего не можешь сделать, разве что перестать дышать.

Нас вызывали по списку, мы откликались. Так я узнала, что брюнетку, которая набросилась на Лени, зовут Эльфрида Кун. Потом нас попарно загоняли в пропахшую спиртом комнатку, а остальные ждали снаружи. Когда подошла моя очередь, я выложила руку на школьную парту, и человек в белом халате туго перевязал ее жгутом, больно щелкнув пальцем по коже. Анализ крови окончательно утвердил наш статус подопытных кроликов: если вчерашнее еще могло показаться проверкой, генеральной репетицией, то с этого момента нас окончательно приняли на службу.

Когда игла пронзила вену, я отвернулась. Эльфрида, сидевшая рядом, завороженно наблюдала за шприцем, высасывавшим ее кровь: по мере заполнения он темнел, становясь из красного почти черным. А вот у меня при виде багровой жидкости, извлеченной из моего тела, сразу начинала кружиться голова. Наблюдая за тем, как прямо сидит Эльфрида – две оси координат, – и за ее безразличием к происходящему, я чувствовала в ней скрытую красоту, которую пока не видела: эту теорему мне еще предстояло доказать.

Я не успела сделать этого: изящный профиль обернулся суровым анфасом, глаза уставились на меня. Она раздувала ноздри, словно ей не хватало воздуха, и я открыла было рот, но только вздохнула, так ничего и не сказав.

– Так и держи, – буркнул парень в белом халате, прижав к моей коже ватный тампон.

Я услышала, как хлопнул, распускаясь, жгут Эльфриды, как провизжал отодвигаемый стул, и тоже поднялась.

Подойдя к столу, я дождалась, пока остальные не сядут. По большей части они, как это обычно бывает, старались занять тот же стул, что и днем раньше. Свободным остался один – напротив Лени, с тех пор он стал моим.

После легкого перекуса (молоко и фрукты) нам подали обед. На моей тарелке лежал ворох тушеной спаржи. Со временем я поняла, что малопонятные комбинации разных блюд – еще один способ контроля.

Наколов кусочек на вилку, я принялась разглядывать обеденный зал – решетки на окнах, охранник у выхода во внутренний двор, голые стены без картин и декора, – как делала всегда, попадая в незнакомое место. Помню, в первый учебный день, когда мама ушла, оставив меня в школе, мне стало грустно от одной только мысли, что в ее отсутствие со мной может случиться что-то плохое. Но больше всего меня беспокоила даже не опасность, грозившая мне в большом мире, а неспособность матери ее предотвратить. Было невыносимо думать, что она отказалась участвовать в моей жизни и даже знать о ней: любое умалчивание, даже ненамеренное, воспринималось ею как предательство. На уроке я долго блуждала глазами по казавшейся бесконечной классной комнате в поисках мельчайшей трещинки в стене или паутины – того, что могло стать моим секретом, моей собственной тайной; потом заметила обломанный край плинтуса и успокоилась.

В столовой Краузендорфа все плинтусы оказались целыми. И Грегора не было рядом, я осталась совсем одна. Сапоги эсэсовцев, стуча, задавали ритм поглощению пищи, одновременно отсчитывая секунды до нашей возможной смерти. До чего же вкусная спаржа! Но разве кто-то обещал, что яд будет горьким? Я проглотила кусочек, и сердце застыло от ужаса.

Потом, под пристальным взглядом Эльфриды, которой тоже досталась спаржа, я, пытаясь разбавить тоску, принялась пить воду стакан за стаканом. Может, Эльфриду просто заинтересовало мое платье. Наверное, Герта права и этот рисунок с шахматными фигурами здесь неуместен: в конце концов, я ведь собиралась не на службу и вообще больше не работала в Берлине. Нечего корчить из себя горожанку, говорила свекровь, если не хочешь, чтобы люди косились. Эльфрида не косилась, совсем наоборот. А я ведь просто надела самое удобное, самое привычное платье – Грегор даже звал его «мундиром». Ни к чему не обязывающее, неважно сидящее и даже не «счастливое»; но оно служило мне убежищем – в том числе от Эльфриды, которая, не стесняясь, исследовала каждый его дюйм, так энергично буравя взглядом шахматную доску, что фигуры подскакивали на своих клетках, а само платье едва не расползалось по швам. Этот яростный взгляд вспарывал шнурки на моих башмаках, гнал к вискам мои волнистые волосы… А я все пила, чувствуя, как раздувается мочевой пузырь.

Впрочем, обед еще не закончился, и я не знала, разрешено ли нам выходить из-за стола. Мочевой пузырь ныл, как в подвале на Буденгассе, где мы с матерью и другими обитателями дома укрывались ночью, когда объявляли тревогу. Только вот здесь в углу не было ведра, а терпеть я больше не могла, поэтому, даже не успев хорошенько подумать, поднялась и попросилась в уборную. Эсэсовцы переглянулись, и один из них, высоченный парень с безумно длинными ногами, повел меня в коридор. За спиной я услышала голос Эльфриды: «Мне тоже нужно».

Кафель в уборной наполовину осыпался, обнажив почерневшие от времени кирпичи. Две раковины, четыре дверцы. Мы с Эльфридой вошли, и эсэсовец занял позицию в коридоре. Я сразу спряталась в кабинку, но не слышала ни щелчка дверного замка, ни звука льющейся воды. Эльфрида то ли растворилась в воздухе, то ли подслушивала, и мне было ужасно стыдно, когда в тишине зажурчала моча. А когда я открыла дверь, она подперла ее носком туфли, схватила меня за плечо, прижала к стене и чуть ли не с нежностью заглянула в глаза. Плитка пахла хлоркой.

– Чего тебе? – шепотом спросила я.

– Мне? Чего ты на меня глазела, пока брали кровь?

Я попыталась высвободиться, но она держала меня крепко.

– Не лезь не в свое дело. Это, кстати, всех нас здесь касается.

– Я просто не выношу вида своей крови.

– А на чужую, значит, пялишься?

Услышав звон металла о дерево, мы вздрогнули, и Эльфрида чуть подалась назад.

– Чем вы там заняты? – раздался голос, и эсэсовец вошел в уборную.

Кафель был холодным и влажным. А может, это моя спина взмокла от пота. Такими здоровенными сапогами только змеиные головы топтать.

– Шушукаетесь? – спросил он.

– У меня голова закружилась, должно быть, из-за анализов, – пробормотала я, коснувшись ярко-красной точки возле локтя, прямо над вздувшейся веной. – Она мне помогла, уже прошло.

Охранник буркнул, что если еще раз застанет нас в такой интимной позе, то преподаст нам хороший урок. «Хотя нет, пожалуй, воспользуюсь случаем», – заявил он и внезапно расхохотался.

Мы вернулись в зал; верзила топал за нами по пятам. Но он ошибался. Между мной и Эльфридой не было никакой интимности – нас сблизил страх. Мы смотрели на остальных и на все, что нас окружало, с бессознательным ужасом новорожденных, только что явившихся в этот мир.

Вечером, в туалете дома Зауэров, я поняла, что моя моча пахнет спаржей, и вспомнила об Эльфриде: наверное, сейчас она тоже сидит в туалете и ощущает тот же запах. Как, впрочем, и Гитлер в своем бункере в Вольфсшанце. В тот вечер моча Гитлера пахла так же, как моя.

4

Я родилась 27 декабря 1917 года, за одиннадцать месяцев до окончания Великой войны – этакий рождественский подарочек, уже после праздника. Мама говорила, что Санта-Клаус забыл обо мне, а потом, разбирая сани, услышал детский плач и понял, что это ору я, спрятанная за несколькими одеялами. Он снова отправился в Берлин, с неохотой: внеплановый рейс в самом начале отпуска – та еще неприятность. «Хорошо, что он вообще тебя заметил, – смеялся папа, – в том году ты стала единственным нашим подарком».

Отец был железнодорожником, а мать – портнихой, поэтому пол гостиной вечно усеивали катушки всевозможных цветов. Когда мама облизывала кончик нитки, чтобы вставить его в игольное ушко, я повторяла все это за ней: тайком отматывала кусок подлиннее, долго перекатывала его языком, прижимая к нёбу. Однажды, когда нитка окончательно размокла, мне вдруг безумно захотелось проглотить ее, чтобы выяснить, убьет ли она меня, попав внутрь. Следующие несколько минут я провела в предчувствии неминуемой гибели, но не умерла и вскоре забыла об этом. Тот случай стал моей первой тайной. По ночам я иногда вспоминала о нем в полной уверенности, что уж теперь-то мое время пришло. Выходит, я рано начала играть со смертью, хотя никому об этом не сказала.

Вечерами отец слушал радио, а мать, подобрав с пола обрывки ниток, устраивалась в постели со свежим номером «Дойче альгемайне цайтунг», чтобы прочесть очередную главу своего любимого романа. Так прошло все мое детство: запотевшие окна, что выходят на Буденгассе, загодя выученная таблица умножения, путь пешком до школы – сперва в слишком широких, потом в слишком узких туфлях, обезглавленные острыми ногтями муравьи; воскресные дни, когда папа с мамой непременно читали с амвона, она – псалом, он – отрывок из Послания к Коринфянам, а я слушала их со скамьи, гордясь обоими и одновременно умирая от скуки; спрятанная во рту монетка в один пфенниг – металл был соленым, щипал язык, и я, полузакрыв глаза от удовольствия, подталкивала ее все ближе и ближе к горлу, но в последний момент, уже почти проглотив, сплюнула. Мое детство – это книги под подушкой, детские песенки, которые мы распевали с отцом, игры в жмурки на площади, рождественский штоллен, поездки в Тиргартен и тот день, когда я, подойдя к колыбельке Франца, сунула его крохотную ручку себе в рот и пребольно укусила. Брат взревел, как делают все младенцы, просыпаясь, и никто не узнал о том, что я сделала.

Это детство было полно секретов и тайных преступлений, но я так старалась скрыть свои, что совсем не замечала чужих. Я не спрашивала себя, где родители достают молоко, стоившее в те годы сотни тысяч марок: вдруг им приходилось грабить магазины и вступать в перестрелку с полицией? Годы спустя мне по-прежнему невдомек, как они отнеслись к унизительному Версальскому миру, прониклись ли, подобно многим, ненавистью к Соединенным Штатам, считали ли клеветой обвинения в разжигании войны. Отец, кстати, тоже принял в ней участие и однажды целую ночь провел в какой-то яме бок о бок с мертвым французом, прикорнув под конец на плече покойника.

Германия оправлялась от ран, мать облизывала кончик нитки, а потом поджимала губы, изображая черепаху, отчего я смеялась; отец после работы слушал радио, покуривая сигареты «Юно»; Франц посапывал в своей колыбели – одна рука под головой, нежные пальчики другой сжаты в кулачок.

А я, запершись в комнате, вела счет своим тайным преступлениям. И ни в одном не раскаивалась.

5

– Ничего не понимаю, – ныла Лени. После обеда мы снова уселись за стол, теперь уже убранный, с книгами и выпрошенными у охранников карандашами. – Слишком много заумных слов.

– Например?

– Алима… Нет, амила… Сейчас, погоди… – Лени сверилась с текстом: – Да, амилаза! Или вот еще: пепси… Гм, нет… А, пеп-сино-ген!

Через неделю после того, первого дня к нам в столовую зашел шеф-повар, раздав книги о здоровом питании: наша задача считалась крайне серьезной, а значит, выполнять ее требовалось на отлично. Повар отрекомендовался Отто Гюнтером, но мы знали, что все вокруг, даже эсэсовцы, зовут его Крумелем, «Крошкой», наверное, оттого, что он был низеньким и худющим, кожа да кости. Когда нас привозили в казарму, он со своей командой уже заканчивал готовить завтрак, к которому мы приступали немедленно, а Гитлер – после десяти, получив сводку с фронта. Около одиннадцати нам подавали приготовленный им же обед, а затем, выждав положенный час, развозили по домам, чтобы снова собрать в пять за ужином.

Пролистав пару страниц выданной Крумелем книги, одна из женщин с широкими, почти квадратными плечами и неожиданно тонкими лодыжками, торчавшими из-под черной юбки, громко фыркнула и скривилась. Звали ее Августиной. Лени, напротив, побледнела, словно ей предстоял экзамен и она была уверена, что в жизни его не сдаст.

Мне же все это представлялось чем-то вроде забавы: не видя особой пользы в заучивании фаз пищеварительного процесса и не стремясь выделиться, я просто убивала время за разбором схем и таблиц. Учиться я всегда любила и сейчас тешила себя мыслью, что не растеряла своих способностей.

– Мне этого никогда не одолеть! – в отчаянии восклицала Лени. – Как думаешь, нас будут проверять?

– Брось. Что, охранники вызовут тебя к доске и поставят оценку? – усмехнулась я.

Но Лени не унималась:

– Может, доктор спросит, когда кровь будет брать! Запрет, привяжет к стулу и давай спрашивать!

– Да уж, весело будет.

– Почему?

– Ну, мне будет весело узнавать, как работают кишки Гитлера, – ни с того ни с сего расхохотавшись, объявила я. – Если верно рассчитаем, сможем выяснить, в какой момент ему приспичит.

– Фу, гадость какая!

Ну, что естественно, то не безобразно, все мы люди, даже Адольф Гитлер. А значит, и пищу он переваривает, как все мы.

– Слышь, училка, ты с лекцией закончила? Я так, чтобы знать. А то, говорят, после доклада аплодисменты положены, мы бы похлопали.

Это снова была Августина, широкоплечая женщина в черном. Сегодня охранники не требовали тишины: превратить столовую в класс велел сам шеф-повар, а его распоряжения выполнялись.

– Прости, – разом понурилась я, – не хотела тебе мешать.

– Да мы и так знаем, что ты городская, типа ученая.

– Ученая, и что с того? – вмешалась Улла. – Все равно сидит теперь здесь, с нами, и ест ровно то же, что и мы: изысканные блюда, от души приправленные ядом.

И она издала смешок, встреченный молчанием.

Осиная талия и пышная грудь: лакомый кусочек, как называли Уллу эсэсовцы. Она вырезала из журналов фотографии актрис, вклеивала их в тетрадь и время от времени перелистывала страницы, нежно поглаживая каждую: фарфоровые щечки Анни Ондры, той, что вышла замуж за Макса Шмелинга, боксера; мягкие, сочные губы Илзе Вернер, насвистывавшие по радио припев «Sing ein Lied wenn Du mal traurig bist»: «Спой эту песню, чтобы спастись от тоски и одиночества», – будто бы говорили они немецким солдатам. Но больше всего Улла любила фото Сары Леандер из фильма «Хабанера»: брови вразлет и завитые прядки на висках.

– А мне нравится, что ты ездишь в наши казармы с таким шиком, – сказала она; я в тот день надела сшитое мамой бордовое платье под горло, с рукавами-фонариками. – Если помрешь, то при полном параде, даже переодевать не придется.

– Да что вы опять об этих ужасах? – возмутилась Лени.

Герта была права: всех девушек, не только Эльфриду, неделю назад чуть не испепелившую взглядом шахматное платье, смущали мои наряды. Впрочем, сама Эльфрида в тот момент не вмешивалась: она читала, прижавшись спиной к стене и сдвинув карандаш в уголок рта, будто сигарету. Даже удобно сидя на стуле, она казалась напряженной и готовой вот-вот вскочить.

– Нравится платье?

Улла заколебалась, потом ответила:

– Чересчур закрытое, зато почти по парижской моде. Все лучше, чем дирндли, в которые нас обряжает фрау Геббельс. И который носит вот эта, – добавила она шепотом, скосив глаза на мою соседку, ту, что осмелилась в первый день встать после обеда; к счастью, Гертруда ее не услышала.

– Боже, что за ерунда. – Августина громко хлопнула ладонями по столу, словно желая оттолкнуться посильнее, но поняла, что такой уход от разговора будет выглядеть слишком уж вызывающе, и попросту пересела поближе к Эльфриде; та по-прежнему не сводила глаз с книги.

– И все-таки, нравится или нет? – повторила я.

Улла нехотя кивнула.

– Тогда я тебе его дарю.

Еле слышный звук заставил меня поднять голову: Эльфрида закрыла книгу и скрестила руки на груди, так и не вынув карандаш изо рта.

– И как же ты ей отдашь платье? Разденешься у всех на виду, как святой Франциск? – ухмыльнулась Августина, считая, что Эльфрида ее поддержит, но та снова промолчала.

Я повернулась к Улле:

– Если хочешь, принесу его завтра. Как раз успею постирать.

По столовой пронесся ропот. Эльфрида наконец оторвалась от стены, с грохотом швырнула книгу на стол и села напротив, буравя меня взглядом; ее пальцы барабанили по обложке. Августина, уверенная, что не пройдет и минуты, как в мою сторону полетят копья, пристроилась рядом. Но Эльфрида молчала и даже перестала барабанить.

– Явилась, значит, из самого Берлина, чтобы нас облагодетельствовать, – решила поднажать Августина. – Урок нам, видите ли, преподать, биологии и христианской добродетели. Показать, что мы рядом с ней никто.

– Хочу, – подала голос Улла.

– Значит, будет твое, – не моргнув глазом ответила я.

– Какого черта… – начала Августина, прищелкнув языком: я уже поняла, что так она выражает несогласие.

– В строй! – приказал вошедший охранник. – Ваше время истекло.

Девушки повскакивали с мест. Как ни впечатлил их монолог Августины, желание выбраться из столовой оказалось сильнее: в конце концов, сегодня они снова вернутся домой целыми и невредимыми.

Пока мы строились, Улла тихонько коснулась моего локтя.

– Спасибо, – шепнула она и проскочила вперед; Эльфрида оказалась сзади.

– Тут тебе не женская гимназия, берлиночка. Это казарма.

– Сама же сказала: «Не лезь не в свое дело», – огрызнулась я, удивившись собственной реакции, и почувствовала, как она прожигает мне взглядом затылок. Надеюсь, мой тон был оправдывающимся, а не задиристым: ссориться с Эльфридой мне не хотелось, хоть я пока и не понимала почему.

– В любом случае малышка права, – сказала она. – В этих книгах нет ничего веселого, если, конечно, тебе не нравится искать у себя симптомы разных отравлений. Или когда ты готова к смерти, еда кажется вкуснее?

Я пошла дальше, так и не ответив.

Тем же вечером я выстирала для Уллы бордовое платье. Я собиралась отдать его вовсе не из щедрости и не в надежде завоевать ее расположение: мне так же невыносимо было видеть его на ней, как и сознавать, что мою счастливую столичную жизнь сперва перенесли в захолустный Гросс-Парч, а потом и вовсе развеяли по ветру. То был знак смирения.

Тремя днями позже я вручила ей платье – высушенное, выглаженное и аккуратно завернутое в газету. Но ни разу не видела, чтобы она надевала его в столовую.

Герта сняла с меня мерку и подшила кое-что из своих вещей, чтобы я могла их носить: заузила в бедрах и, по моей настоятельной просьбе, слегка укоротила. «Такая уж сейчас мода», – объясняла я. Это в Берлине такая мода, ворчала она, не вынимая булавок изо рта, – совсем как мама. И катушки по полу своего деревенского дома она тоже разбрасывала.

Шахматное платье вместе со всей конторской одеждой я убрала в платяной шкаф, раньше принадлежавший Грегору, только туфли оставила. «Куда это ты собралась на таких каблучищах?» – разорялась Герта. Но только в них я слышала собственные шаги, пусть и неверные. Сколько раз, когда утро было особенно хмурым, я хваталась за шпильки почти с яростью: почему, по какой причине меня включили в число пробовальщиц? У меня ведь нет с ними ничего общего, за что мне это?

Потом я видела в зеркале темные круги под глазами, и ярость сменялась отчаянием. Я упрятала шахматное платье в темноту шкафа, закрыла за ним дверь. Эти темные круги были предупреждением, но я не смогла понять его, угадать свою судьбу или хотя бы сойти с проторенной дороги. Теперь депрессия, которой я всегда так боялась, наконец настигла меня, и мне стало ясно, что девушки, певшей в школьном хоре, целыми днями катавшейся с подругами на роликах и дававшей им списывать домашние задания по геометрии, больше нет, как нет и секретарши, влюбленной в собственного шефа. Осталась только женщина, в одночасье состаренная войной: видно, так уж было написано ей на роду.

Мартовской ночью 1943 года, которая и определила мою судьбу, привычно завыла сирена – сперва тихо, едва слышно, будто брала разгон, потом по нарастающей: этого времени маме как раз хватало, чтобы подняться с постели. «Роза, вставай, – позвала она. – Опять бомбят».

С тех пор как умер отец, я спала на его месте, чтобы всегда быть рядом: две взрослые женщины, каждая из которых познала теплую повседневность супружеской постели и утратила ее. Два тела, которые под одеялом даже пахли почти одинаково, – может, это и выглядело не вполне пристойным, но мне хотелось быть с ней, когда она просыпалась среди ночи, даже если сирена молчала. А может, я просто боялась спать одна и поэтому после ухода Грегора переехала из нашей съемной квартирки на Альтемессевег в родительский дом. Так и не привыкнув быть женой, я вынужденно вернулась к роли дочери.

«Пойдем уже», – торопила мама, увидев, что я ищу платье. Сама она надела пальто прямо на ночную рубашку, а ноги сунула в тапочки.

Вой разбудившей нас сирены ничем не отличался от всех прочих: протяжный стон на одной ноте, который, казалось, мог длиться вечно, но на одиннадцатой секунде понижался на полтона, а затем стихал, чтобы тут же начаться опять.

До той ночи воздушные тревоги были ложными, однако мы каждый раз сбегали вниз по лестнице с фонариками в руках, даже не задумываясь о затемнении: в темноте немудрено споткнуться или толкнуть соседей, тоже спешащих в подвал, нагруженных одеялами, детьми и бутылками с водой. Или налегке, но до смерти напуганных. И каждый раз мы садились прямо на пол, в одном и том же месте, под голой лампочкой, свисающей с потолка. Пол был холодным, толпа напирала, от сырости ломило спину.

Мы, жители дома 78 по Буденгассе, толкались, плакали, молились, просили помощи, мочились в ведро прямо на глазах у окружающих или старались сдерживаться, не обращая внимания на позывы мочевого пузыря. Помню, один из мальчишек достал яблоко, но, как только откусил, другой отобрал его и, пока не получил пощечину, сгрыз куда больше, чем досталось первому. Мы все были голодны, но сидели молча или спали, а на рассвете, усталые и помятые, выбирались наружу.

Вскоре сполохи зари принимались золотить стены величественного здания на окраине Берлина, и те начинали сверкать. Но мы, прятавшиеся в подвале этого здания, даже не замечали рассвета, и уж точно не верили, что новый день будет лучше предыдущего.

В ту ночь, ведя мать под руку вниз по лестнице, я пыталась понять, в какой тональности воет сирена. В школьном хоре учительница всегда хвалила мой слух и тембр голоса, но всерьез музыкой я так и не занялась и нот не знала. Тем не менее, устроившись рядом с фрау Райнах в платочке кофейного цвета, глядя на черные туфли фрау Прайс, совсем стершиеся на мысах, на волосы, торчащие из ушей герра Холлера и два только что вылезших, совсем еще крошечных передних зуба Антона, сына Шмидтов, улавливая в сиплом дыхании матери, прижимавшейся ко мне и шептавшей: «Как холодно, укрой меня», тот самый, неприличный, но до боли знакомый запах, я больше всего хотела узнать, что за ноту тянет сирена.

Гул самолетов прогнал и эту мысль, и все остальные. Мама вцепилась мне в руку, содрав ногтями кожу. Паулина, всего трех лет от роду, вскочила с места. Ее мать, Анна Лангганс, попыталась было прижать дочь к себе, но та с упорством, достойным ее девяноста сантиметров роста, продолжала вырываться. Запрокинув голову, она вертелась из стороны в сторону и старалась понять, откуда идет этот звук, так что ее подбородок чертил воздух параллельно траектории самолетов.

Потом стены вздрогнули, и Паулина рухнула на заходивший ходуном пол. Резкий свист перекрыл все звуки вокруг, даже наши крики и ее плач. Единственная лампочка погасла. В подвале громыхнуло так, что стены будто изогнулись. Ударная волна отбросила нас на другой конец помещения. Человеческие тела сталкивались, перекручивались, скользили по полу, а стены надсадно отхаркивали штукатурку.

Бомбежка закончилась. Сквозь истерзанные барабанные перепонки до меня глухо доносились рыдания и вопли. Кто-то подергал дверь: оказалось, ее заклинило. Женщины завизжали, но мужчины, сразу несколько человек, бросились на помощь и совместными усилиями все-таки открыли ее.

Мы ослепли, оглохли, а белесая известковая пыль настолько исказила наши черты, что и родная мать не узнала бы. Но каждый из нас, забыв все другие слова, упрямо искал именно их, своих матерей и отцов. Сначала я видела только клубы дыма. Потом среди них появилась Паулина: по ее виску стекал алый ручеек. Я зубами надорвала подол юбки, промокнула кровь, перевязала лоскутом ткани голову и снова бросилась искать мать – ее, свою, чью угодно, но никого не узнавала.

Солнце взошло, когда всех уже вытащили наружу. Наш дом не рухнул, хотя в крыше зияла огромная дыра, а вот здание напротив превратилось в груду камней. На улице в ряд выкладывали раненых и погибших. Привалившись к стене, люди пытались продышаться, но легкие горели от пыли, а ноздри забила известь. Фрау Райнах потеряла свой платок, и ее волосы казались дымящимися вулканами, торчащими на голове, словно бубоны. Герр Холлер хромал. Висок Паулины наконец перестал кровоточить. Я осталась цела, ни единой царапины. А мама погибла.

6

– Я вот лично за фюрера готова и жизнь отдать, – заявила Гертруда, сощурившись для пущего эффекта.

Ее сестра Сабина кивнула: неуловимая линия подбородка никак не давала мне определить, кто из них старше. Тарелки уже убрали, но до отъезда оставалось еще полчаса. В раме окна, на фоне свинцового неба, застыл силуэт еще одной пробовальщицы, Теодоры.

– И я бы тоже жизнь за него отдала, – поддакнула Сабина. – Он для меня ну как старший брат. Как тот, которого мы потеряли, Герти.

– Я бы предпочла видеть его своим мужем, – усмехнулась Теодора.

Сабина нахмурилась, будто Теодора проявила неуважение к фюреру. Подоконник дрогнул: на него облокотилась Августина.

– Вот и уйми тогда своего Великого Утешителя, – буркнула она. – Это ведь он посылает на убой ваших братьев, отцов и мужей. А как те сгинут, всегда можно представить его на месте брата, верно? Или помечтать, как выйдешь за него. Смешные вы, девки!

И Августина провела кончиками пальцев по уголкам рта, стирая белесую пену.

– Молись, чтобы тебя никто не услышал! – вскинулась Гертруда. – Или хочешь, чтобы я позвала эсэсовцев?

– Фюрер, конечно, не стал бы затевать войну, если бы только мог, – прошептала Теодора. – Но разве он мог?

– О нет, вы даже не смешные. Вы одержимые.

Прозвище «одержимые» намертво прилипло к Гертруде и ее немногочисленному окружению. Августина вложила в него весь свой гнев: ее муж погиб на фронте, потому-то она и носит только черное, сказала мне Лени.

Все эти женщины выросли в одной деревне, были сверстницами, вместе учились или, по крайней мере, хорошо знали друг друга. Все, кроме Эльфриды: она никогда не жила в Гросс-Парче или его окрестностях, и Лени сказала, что до первого снятия пробы ни разу ее не видела. Выходит, Эльфрида тоже была им чужой, но с ней никто не связывался. Даже Августина не смела ее тронуть; что до меня, ее злило не столько мое столичное происхождение, сколько очевидная привычка подстраиваться к обстоятельствам – это делало меня уязвимой. Ни мне, ни остальным даже в голову не пришло спросить Эльфриду, откуда та приехала; сама она об этом не упоминала, а ее нарочитая отстраненность внушала большинству из нас неподдельный страх.

Я задавалась вопросом, не сбежала ли Эльфрида, подобно мне, в деревенскую глушь, ища спокойствия, лишь для того, чтобы сразу же попасть под облаву, как и я? По каким признакам нас отбирали? Впервые сев в автобус, я думала, что окажусь в компании отъявленных нацисток, марширующих по плацу с песнями и знаменами, но вскоре поняла, что, за исключением «одержимых», никто особенно не верил в дело партии. Может, взяли самых бедных, самых обездоленных, многодетных, которым нужно было кормить семьи? Все женщины часто говорили о детях, кроме самых младших, Лени и Уллы, да еще Эльфриды: у этих, как и у меня, детей не было. Вот только колец они тоже не носили, а я была замужем уже четыре года.

Едва я вошла в дом, Герта попросила меня помочь с бельем – даже не поздоровалась. Ей явно не терпелось собрать свои застиранные простыни, словно она ждала этого не один час и теперь, когда я наконец явилась, не могла больше ждать ни минуты. «И корзину захвати-ка». Обычно она расспрашивала меня о работе, усаживала за стол, давая немного отдышаться, или заваривала чаю, и эта грубость меня смутила.

С трудом втащив корзину на кухню, я поставила ее на стол. «Давай, не ленись», – подгоняла Герта.

Стараясь в этой суете не опрокинуть корзину, я принялась потихоньку вытягивать широкое полотнище. Но стоило мне дернуть посильнее, чтобы высвободить край, как из-под него выпорхнул небольшой белый прямоугольник. Сперва я решила, что это платок: сейчас он упадет на пол, перепачкается, и свекровь рассердится еще больше. Но когда он коснулся досок, я поняла, что это вовсе не платок, а конверт с письмом, и испуганно взглянула на Герту.

– Вот молодец! Сама я ни за что бы не нашла, – захихикала она. Я тоже рассмеялась, то ли от удивления, то ли от радости. – Ну что смотришь, не открываешь? – Затем, склонившись ко мне, она зашептала: – Если хочешь, ты его в комнате прочитай, да только потом сразу возвращайся, расскажешь, как там мой сыночек.

Моя дорогая Роза,

наконец-то я могу тебе ответить. Мы много где побывали, спали в грузовиках, а шинелей порой не снимали целыми неделями. И чем дольше мне приходится колесить по дорогам и селениям этого края, тем чаще я обнаруживаю, что вокруг одна нищета. Люди истощены, дома повсюду больше похожи на лачуги – вот как, значит, выглядит большевистский рай, рай для рабочего человека… Похоже, мы здесь надолго застряли – на обороте найдешь мой новый адрес, можешь смело писать на него. Спасибо за целый ворох писем: прости, если буду отвечать не так часто, но к концу дня уже совсем не до того. Вчера все утро выгребал снег из траншеи, ночью отправили на четыре часа в караул (пришлось надеть под мундир целых два свитера), а с утра в траншее опять полно снега.

Спал я недавно, рухнув на мешок соломы, и видел сон, как мы с тобой лежим в постели в нашей старой квартирке на Альтемессевег – вернее, я знал, что это наша квартира, хотя комната выглядела совсем иначе и, что особенно странно, на ковре спала собака, вроде овчарки. Я был не против собаки у нас в доме, если она твоя, но в тот момент думал только о том, что надо быть осторожным и не разбудить ее, ведь собаки – существа опасные. Мне хотелось лечь с тобой рядом, и я подошел – медленно, тихо, чтобы не потревожить зверюгу, но она все равно проснулась и зарычала. Ты ничего не слышала, ты спала, а я кричал, звал тебя, боялся, что собака тебя укусит. В какой-то момент она зарычала особенно громко, вскочила… и тут я проснулся. Потом еще долго ходил смурной – наверное, просто переживал, как ты доберешься. Но теперь, раз уж ты в Гросс-Парче, мне будет спокойнее: родители, конечно, о тебе позаботятся.

Знать, что после всего случившегося ты совсем одна там, в Берлине, – как же это было мучительно! Не было дня, чтобы я не вспоминал, как мы ссорились три года назад, когда я решил пойти добровольцем: доказывал тебе, что нельзя быть такой эгоистичной трусихой, что оборона страны – вопрос и нашей с тобой жизни или смерти. Я ведь помнил, каково было после прошлой войны: ты-то, конечно, помладше, а вот я помнил, как мы тогда страдали. Наш народ, наивный, неискушенный, тогда здорово унизили. Но теперь пришло время твердости, и я должен был внести свою лепту, даже если это означало разлуку с тобой. Но прошло время, и сегодня я не знаю, что и думать.

Следующие абзацы были вымараны почти полностью, и мрачный вид этих черных прямоугольников, закрывающих слова и целые фразы до полной нечитаемости, встревожил меня. Я попыталась что-нибудь разобрать, но тщетно. «Сегодня я не знаю, что и думать», – писал Грегор. Обычно он избегал компрометирующих тем: опасался военной цензуры. Его письма были короткими, и порой даже казалось, что он ко мне охладел. Однако после того сна муж, похоже, так и не смог обрести привычную сдержанность: перо в нескольких местах насквозь прорвало бумагу.

Грегор вечно смеялся надо мной: мол, я слишком уж доверяю снам, будто в них есть пророческая сила. Сам он всегда утверждал, что снов не видит, и мне было больно знать, что он изменился, впал в такую меланхолию. На мгновение мне показалось, что с фронта вернется совсем другой человек. Сможем ли мы поладить? Сколько ни запирайся в комнате, видевшей его детские сны, сейчас от них не осталось и тени воспоминаний; сколько ни окружай себя его вещами, для настоящей близости этого мало. Ночами в нашей съемной квартире все было иначе: даже засыпая на другом боку, он протягивал руку, брал меня за запястье, и мне, любившей почитать в постели, приходилось перелистывать страницы одной рукой, чтобы не заставлять его разжимать пальцы. Во сне он частенько стискивал мою руку, как капкан, потом снова ослаблял хватку. Чьего запястья он касается сейчас?

Однажды ночью, почувствовав, что кисть совсем затекла, я решила сменить позу – медленно, стараясь не разбудить Грегора, высвободила руку и увидела, что его пальцы, лишившись опоры, хватают пустоту. И тотчас же в груди поднялась такая волна нежности, что у меня перехватило дыхание.

Так странно было узнать от родителей, что ты приехала к ним без меня. Обычно я не сентиментален, но сейчас аж слезы подступают, как представлю, что ты ходишь по этим комнатам, касаешься нашей старой мебели, варишь с мамой варенье (спасибо, кстати, что прислали баночку, поцелуй маму от меня и передавай привет папе).

Мне пора, завтра подъем в пять. Русский орган «катюша» играет всю ночь, но мы уже привыкли. Выживание, Роза, превращается здесь в игру случая. Но ты не бойся: заслышав свист пули, я сразу могу понять, близко она пролетит или далеко. И потом, есть одна примета, о которой я слышал в России: пока женщина верна, солдату не быть убиту. Остается только надеяться на тебя!

Чтобы ты не сердилась за долгое молчание, я в этот раз написал побольше: тебе не на что жаловаться. Расскажи, как ты проводишь день: совсем не могу представить себе девчонку вроде тебя в деревне. Уверен, ты быстро к этому привыкнешь: увидишь, тебе даже понравится. И еще расскажи, пожалуйста, об этой новой работе: ты писала, что все объяснишь при встрече, что письму такие вещи лучше не доверять. Стоит ли мне волноваться?

И напоследок – сюрприз: на Рождество мне дают увольнительную, я приеду и останусь дней на десять. Отпразднуем все вместе, впервые в моих родных местах! Жду не дождусь, когда смогу тебя поцеловать.

Я вскочила с постели, листок дрожал у меня в руках. Нет, я не ошиблась, он действительно это написал. Грегор приедет в Гросс-Парч!

Каждый день разглядываю твою фотографию. Я ношу ее в кармане, она слегка помялась, и у тебя на щеке залегла складка, совсем как морщинка. Когда приеду, дашь мне другую, ладно? На этой ты выглядишь теперь сильно старше. Но знаешь, что я тебе скажу? Даже в старости ты будешь красавицей.

Грегор

– Герта! Вот, читай! – размахивая письмом, я выбежала из комнаты и показала его свекрови. Конечно, только ту часть, где Грегор говорил про увольнительную, – остальное касалось лишь двоих, меня и моего мужа.

– Неужто и правда приедет на Рождество? – Герта недоверчиво покачала головой и посмотрела в окошко, не идет ли Йозеф: ей не терпелось поделиться с ним добрыми вестями.

Беспокойство, снедавшее меня всего пару минут назад, растаяло как дым, меня переполняло безграничное счастье. Конечно, мы с ним поладим, снова будем спать вместе, и я крепко-крепко сожму его в объятиях, чтобы больше ничего не бояться.

7

Усевшись у камина, мы строили планы по случаю предстоящего приезда Грегора. Йозеф собирался зарезать к обеду петуха, а я гадала, не придется ли мне и в Рождество провести весь день на службе. Чем занять Грегора, пока я в казарме? Хотя, наверное, он приятно проведет время с родителями. И без меня. Я даже слегка приревновала мужа к Герте и Йозефу.

– Может, ему и в Краузендорф разрешат приехать? В конце концов, он ведь тоже солдат вермахта.

– Ну нет, – буркнул Йозеф, – эсэсовцы ни за что его не впустят.

В итоге мы, как это часто случается, незаметно перешли к разговорам о детстве Грегора, и свекровь рассказала, что до шестнадцати лет он был куда ниже и пухлее сверстников.

– И румянец во всю щеку, даже когда не бегал, а за уроками сидел. Соседи думали, выпивает парнишка.

– А он и выпил-то всего разок, случайно, – улыбнулся Йозеф.

– Точно! – воскликнула Герта. – Хорошо, что напомнил… Вот, послушай, Роза. Было ему тогда годков семь, не больше. Лето, самая жара, мы с поля вернулись, а он лежит себе на сундуке, вот, прямо здесь, – она кивнула на большой деревянный ларь у стены, – счастливый такой. Мам, говорит, сок, что ты заготовила, такой вкусный…

– И на столе бутылка вина стоит, – подхватил Йозеф, – наполовину пустая. Я спрашиваю: «Боже правый, зачем же ты это пил?» – а он мне: «Жажда замучила». И смеется.

Герта тоже хохотала до слез. Глядя, как она утирает глаза обезображенными артритом руками, я думала о том, что они гладили едва проснувшегося Грегора по спине, убирали ему волосы со лба за завтраком, не раз и не два смывали грязь с его тела, когда он падал от усталости, вернувшись вечером после игры в войнушку на краю болота, с рогаткой, торчащей из кармана коротких штанишек. И как часто Герта отвешивала ему подзатыльник, а после, у себя в комнате, готова была отрезать руку, ударившую того, кто был когда-то частью ее самой, но теперь стал отдельным, самостоятельным человеком.

– Это потом уж он вымахал, – продолжал Йозеф. – Вытянулся, что твой тополек, только успевай поливать.

Я сразу представила Грегора в виде тополя, высокого-превысокого, вроде тех, что стоят вдоль дороги к Краузендорфу – длинные, идеально прямые стволы, светло-серая кора, усыпанная чечевичками, – и захотела поскорее обнять его. Даже начала считать дни до его приезда, помечая их крестиком в календаре, и каждый крестик немного сокращал ожидание. А пустоту в сердце старалась заполнить домашними хлопотами. До прихода вечернего автобуса ходила с Гертой к колодцу за водой, на обратном пути кормила кур: стоило замешать им тюрю в корыте, как они принимались нервно стучать клювами. И всегда находилась одна, которой не хватало места у кормушки. Встревоженная, она вертела головой туда-сюда, не понимая, как ей быть. Однако, к моему восторгу, и куриные мозги оказались способны на озарение: через несколько секунд, издав низкий клекот, пострадавшая начинала бегать кругами, пока не вклинивалась в узкий просвет между двумя своими товарками, причем с таким напором, что оттирала одну из них от вожделенного корыта. Через пару минут все повторялось: корма хватало на всех, но куры не могли в это поверить.

Я часто видела, как куры несутся: клюв дрожит, подергивается, голова склоняется то в одну, то в другую сторону, и когда уже кажется, что шея вот-вот переломится, раздается полузадушенный стон, распахивается клюв и одновременно с ним – круглые изумрудно-зеленые глаза. Не знаю, стонут ли куры от боли, рожая в муках, подобно нам, и если да, то какой грех замаливают. Или, может, все совсем наоборот, и это триумфальный клич: в конце концов, для них чудо рождения – ежедневная рутина. А вот мне так и не довелось его испытать.

Как-то раз, увидев, что одна из самых молодых долбит клювом яйцо, которое сама же и снесла, я бросилась к ней, грозясь пнуть ногой, да посильнее, но опоздала: она успела все склевать.

– Собственного цыпленка сожрала! – жаловалась я Герте.

Свекровь объяснила, что такое случается: курица может разбить свое яйцо по ошибке, но инстинкт непременно заставит ее проглотить то, что попало в клюв. Дай только попробовать – до крошки склюют.

За обедом Сабина рассказывала Гертруде с Теодорой, что ее младший сын, услышав по радио голос Гитлера, до смерти перепугался: подбородок задрожал, личико скривилось, и мальчик заплакал. «Что разревелся, – возмутилась мать, – это же наш фюрер». «И еще фюрер очень любит детишек», – поддержала ее Теодора.

Немцы вообще любят детей. А куры своих детей едят. Я никогда не была хорошей немкой, но куры, обычные домашние птицы, порой приводили меня в ужас.

В воскресенье я напросилась с Йозефом в лес за дровами. Птицы трещали вовсю: настоящая симфония чириканий и посвистываний. Поленья и хворост грузили в тачку и складывали в сарае, где когда-то хранили корм для скота: дед Грегора, помимо сада, держал коров, как, впрочем, и прадед, и все прочие предки. Но в какой-то момент Йозеф продал ферму, чтобы оплатить Грегору учебу, и устроился садовником в замок Мильдернхаген. «Почему, папа?» – спросил тогда сын. «Мы уже старые, долго не протянем», – ответил тот. Других детей в семье не было: двое братьев Грегора умерли еще до его рождения, а сам он наезжал от случая к случаю, и родители коротали свой век в одиночестве.

Услышав, что Грегор хочет учиться в Берлине, Йозеф был разочарован: долгожданный сын, появившийся на свет, когда оба потеряли надежду на еще одного ребенка, не только внезапно вырос, но и вбил себе в голову, что бросит их.

– Ох, как мы тогда поссорились, – признался мне Йозеф. – Не понимал я его, злился, клял, на чем свет стоит, грозился, что не отпущу.

– А потом что? Не сбежал же он из дому?

Грегор никогда не рассказывал мне об этом.

– Нет, такого он бы никогда не сделал. – Йозеф остановился, поморщился, потер спину.

– Болит? Давай я повезу.

– Ну уж нет! Я, может, и стар, но не настолько, – возмутился он, и мы продолжили путь. – Из Берлина приехал какой-то профессор, долго нас уговаривал. Уселся с нами за стол и давай болтать, какой Грегор молодец да как он этого заслуживает. Чтобы чужой человек знал моего сына лучше меня? Я рассвирепел, нагрубил тому умнику. Это потом Герта меня в хлев отвела да заставила головой подумать. Ну и идиотом же я тогда себя почувствовал!

А когда профессор уехал, Йозеф продал всю скотину, кроме кур, и Грегор перебрался в Берлин.

– Трудился много, усердно и получил то, чего хотел: хорошую профессию, просто отличную.

Я не раз подсматривала за Грегором в его кабинете: как он качается на табуретке, сидя за кульманом, как двигает по бумаге рейки пантографа, как чешет карандашом затылок… Мне нравилось подглядывать за его работой, подглядывать всякий раз, когда муж был занят делом, забыв обо всем вокруг, а главное – обо мне: мало ли чем он занят, когда меня нет рядом?

– Эх, если бы только он не пошел на войну…

Йозеф опять остановился, но вовсе не для того, чтобы потереть спину. Не сказав больше ни слова, он вглядывался куда-то в даль, будто заново переживал те события, раз за разом делая правильный выбор – ради сына… Но мало было просто сделать правильный выбор.

Дрова мы складывали молча. Но тишина не была гнетущей: о Грегоре мы говорили часто, других общих тем у нас не имелось. А после разговоров волей-неволей приходилось немного помолчать.

Едва мы вошли в дом, Герта сообщила, что молока больше нет, и я решила сходить за ним сама на следующий день после обеда: дорогу я теперь знала.

Стойкий запах навоза подтвердил, что я на верном пути, задолго до того, как показался хвост очереди, состоявшей исключительно из женщин с пустыми стеклянными бутылками. У меня же была с собой еще полная корзина овощей – обменять на молоко.

Над округой разносилось непрестанное мычание, словно мольба о помощи, такое же безнадежное, как завывание сирены. Похоже, тревожило оно только меня: одни женщины деловито переговаривались, другие молча держали детей за руку или подзывали их, стоило тем отойти хоть на пару метров.

Лица двух вышедших из дома девушек показались мне знакомыми. Когда они подошли поближе, я поняла, что обе были пробовальщицами. Стриженную под мальчика, с шелушащейся кожей, звали Беатой. Другая скрывала крупную грудь и широкие бедра под бурым плащом и юбкой-колоколом, но лицо, будто высеченное из камня, спрятать было куда сложнее. Звали ее Хайке. Я подняла руку, чтобы махнуть им, но остановилась, не очень понимая, насколько секретна наша работа и не стоит ли сделать вид, что мы незнакомы. Деревня все еще оставалась для меня чужой, да и на этой ферме я была впервые, и к тому же, не считая разговоров за столом, мы ни разу и словом не перемолвились. Здороваться с ними было бы, наверное, неуместно: вряд ли ответят.

И точно, они прошагали мимо, даже не кивнув. Беата всхлипывала, Хайке ее утешала: «Давай поделюсь, в другой раз отдашь».

Этот невольно подслушанный разговор меня смутил: неужели Беата не могла купить себе молока? Нам еще ни разу не заплатили за службу, но эсэсовцы обещали, что деньги непременно будут; правда, цифр они не называли. Я даже на миг засомневалась, действительно ли это мои коллеги, хотя видела их довольно близко. Почему же тогда девушки меня не узнали? Я долго глядела им вслед, надеясь, что они обернутся, но тщетно: вскоре обе скрылись из виду, а там подошла и моя очередь.

На обратном пути начался дождь. Я вся дрожала от холода, волосы повисли сосульками, пальто промокло. Герта советовала взять плащ, но я, конечно, его забыла. Туфли скользили, норовя опрокинуть меня в грязь, потоки воды текли по лицу, заливая глаза. Несмотря на каблуки, я бросилась бежать и вдруг заметила неподалеку от церкви неясные силуэты двух женщин. Я сразу узнала Хайке – то ли по юбке-колоколу, то ли по широкой спине, которую много дней подряд видела за столом. Под их двумя плащами вполне хватило бы места на всех троих.

Я закричала, но раскат грома заглушил мой голос. Закричала снова – они не обернулись. Может, я все-таки обозналась? Силы разом покинули меня, я застыла под проливным дождем и на следующий день расчихалась за столом.

– Будь здорова, – донеслось откуда-то справа.

Это была Хайке. Я удивилась, узнав ее голос: обычно мне удавалось надежно спрятаться за сидевшей между нами Уллой.

– Что, тоже замерзла вчера?

Значит, это были они.

– Да, похоже, простудилась.

Неужели не слышали, как я им кричу?

– Горячее молоко с медом, – вмешалась Беата, будто ожидавшая от Хайке разрешения подать голос. – Молока-то у тебя хоть залейся, быстро поправишься.

Недели сменяли друг друга, и мы потихоньку перестали видеть яд в каждой ложке: совсем как с ухажером, которому со временем доверяешь все больше. Теперь девушки ели жадно, но, набив животы, сразу же теряли прыть, будто у них было тяжко на душе, а не в желудке, и после трапезы целый час сидели с подавленным видом. Каждая по-прежнему боялась отравиться – когда набежавшее облачко вдруг закрывало полуденное солнце или когда начинали сгущаться сумерки.

Не хватало только мяса – свинины, говядины или хотя бы курицы. И все же никто не роптал, в очередной раз не получив тарелку наваристого бульона с тающими во рту клецками, и не клялся в любви к айнтопфу[4], ведь сам Гитлер тоже был вегетарианцем. Он не раз обращался к согражданам по радио с призывом хотя бы раз в неделю есть тушеные овощи: считал, что во время войны овощи в городе найти проще простого. Или, может, его это просто не волновало: немцы не умирают от голода, а если умирают, они плохие немцы.

В мыслях о Грегоре я нередко подгоняла свой живот, тыча в него пальцем: наелся, дружок? Пора за работу! Слишком велики были ставки в этой борьбе с ядом, не хватало еще, чтобы каждый раз, когда сытость ослабит мою оборону, у меня тряслись поджилки. «Дай мне сроку до Рождества, хотя бы до Рождества», – молилась я про себя, тайком вычерчивая указательным пальцем крестик в том месте, где кончался пищевод: во всяком случае, так я думала, представляя внутренние органы в виде набора серых прямоугольников, как в книжках Крумеля.

Со временем мы перестали обращать внимание на чужие слезы, даже если речь шла о Лени: когда ее охватывала паника, я лишь касалась рукой румяной щечки. А вот Эльфрида никогда не плакала, но в «час ожидания» я нередко слышала ее шумное дыхание. Стоило ей отвлечься на что-то, как взгляд терял привычную жесткость и она становилась настоящей красавицей. Беата жевала энергично, точно пыталась оттереть перепачканные простыни. Напротив нее Хайке, соседка по парте еще с первого класса, как сообщила мне Лени, отрезала себе кусок форели с маслом и петрушкой; высоко задранный локоть задел руку Уллы, но та ничего не заметила, увлеченно облизывая уголки губ. Похоже, эти неосознанные, совершенно детские движения совсем заворожили охранников. Я часто разглядывала еду в чужих тарелках, и девушка, которой доставалось то же блюдо, что и мне, вдруг становилась дороже самого близкого человека. Я чувствовала прилив нежности даже к прыщу, вскочившему у нее на щеке, к ее бодрым или, наоборот, ленивым утренним потягиваниям, к катышкам на старых шерстяных носках, которые она надевала, прежде чем лечь в постель. Ее выживание значило для меня не меньше, чем мое собственное: сегодня нас ждала одна судьба.

И все же любимицей эсэсовцев была Лени – то ли из-за огромных зеленых глаз, слишком ярких для ее полупрозрачной кожи, выдававшей малейшее волнение, то ли из-за совершенной беззащитности. Стоило кому-нибудь из охранников ущипнуть ее за щечку или пропеть фальцетом: «А чьи это у нас тут гла-азки?» – как Лени, нисколько не смутившись, расплывалась в улыбке. Она считала, что чем больше нежных чувств питают к ней окружающие, тем ей будет спокойнее, и готова была платить за них, а эсэсовцы пользовались этим.

Каждый день в казармах Краузендорфа грозил нам смертью – впрочем, не больше, чем любому из живущих. Права была мама, думала я, пока цикорий хрустел у меня на зубах, а стены столовой впитывали такой домашний, такой обнадеживающий запах цветной капусты.

8

Однажды утром Крумель объявил, что собирается нас побаловать (так и сказал, «побаловать», – нам, которые боялись обронить лишнее слово или не вовремя поднять руку), и раздал по кусочку цвибака[5], только вытащенного из духовки, которым решил удивить шефа:

– Он их обожает. Пек в окопах еще во время Великой войны.

– Ясное дело, как же иначе. Прямо на фронте находил все, что нужно, – прошипела Августина. – А масло, мед и дрожжи небось сам делал, аж употел весь.

К счастью, охранники ее не слышали, а Крумель с помощниками уже скрылись в кухне.

У Эльфриды вырвался странный звук, похожий на смешок. Я ни разу не слышала, чтобы Эльфрида смеялась, и от удивления прыснула сама. И как только успокоилась, в голове снова всплыло это хрюканье, и я не смогла сдержать беззвучного хихиканья.

– Видали? Экий несдержанный народ эти берлинцы, – выдохнула Эльфрида.

Сначала повисла тишина, потом со всех сторон послышались приглушенные стоны и всхлипы, становившиеся все громче, пока наконец все мы не расхохотались на глазах у недоумевающих эсэсовцев.

– Что гогочете? Вы кем тут себя возомнили? – Один из них, давешний верзила, схватился было за кобуру, но передумал и просто громыхнул кулаком по столу. – По-плохому хотите?

Мы притихли.

– И чтоб был порядок! – рявкнул охранник, увидев наши испуганно поджатые губы.

Но это уже случилось: мы смеялись все вместе. Впервые.

Цвибак оказался хрустящим, ароматным и невыносимо сладким – совсем как мои служебные привилегии. Крумель был доволен: со временем я поняла, что он никогда не упускал случая потешить свою профессиональную гордость.

Сам он тоже был из Берлина, начинал в «Митропе» – европейской компании, занимавшейся организацией питания в вагонах-ресторанах. В тридцать седьмом его наняли, чтобы «баловать» фюрера, колесившего тогда по Германии на специальном поезде с легкими зенитными пушками – для защиты от атак низколетящих истребителей – и элегантными люксами в вагонах; по словам Крумеля, Гитлер в шутку называл его «отелем для вечно занятого рейхсканцлера». На борту было гордо написано «Америка» – впрочем, только до тех пор, пока Америка не вступила в войну. Затем он был разжалован до «Бранденбурга»: по-моему, далеко не так грандиозно, но я смолчала. А здесь, в Вольфсшанце, Крумель готовил больше двухсот порций в день, «балуя» начальство и нас, пробовавших пищу.

Заходить на кухню нам не разрешалось, Крумель же появлялся, только если желал что-нибудь сообщить или когда его вызывали охранники: например, однажды Хайке решила, что у воды странный привкус, и Беата тоже заметила это. Все повскакивали с мест: как же, сейчас начнутся головокружение, тошнота, судороги… Ведь это же «Фахинген», любимая вода фюрера! Ее даже называли «эликсиром жизни», разве может она навредить?

Но во вторник два помощника Крумеля слегли с температурой; он зашел в столовую и попросил меня помочь. Уж и не знаю, почему он обратился ко мне; может, узнал, что я одна дочитала книги по здоровому питанию до конца (остальные вскоре заскучали и бросили)? Или потому, что я, как и он, была из Берлина?

Увидев его выбор, «одержимые» дружно скривились: если кто и должен был помогать в кухне, то лишь они, идеальные домохозяйки. Однажды я услышала, как Гертруда спросила сестру:

– Читала, как недавно одна женщина зашла в магазин какого-то еврея и ее похитили?

– Нет. А где это случилось? – заволновалась Сабина, но Гертруда не слушала ее:

– Думала, что идет на склад, а оказалась в подземном туннеле. Лавочник завел ее туда, с помощью других евреев связал и отвез в синагогу, а там они все вместе изнасиловали ее.

Сабина в ужасе закрыла глаза, словно сама стала свидетельницей описанного события.

– Неужели это правда, Герти?

– Конечно, – повторила сестра, – они всегда насилуют женщин, прежде чем принести их в жертву.

– Ты это в «Штюрмере»[6] прочитала? – поинтересовалась Теодора.

– Я просто знаю, – ответила Гертруда. – Теперь и мы, домохозяйки, не можем чувствовать себя в безопасности, когда ходим по магазинам.

– Это правда, – вздохнула Теодора. – К счастью, все еврейские магазины позакрывали.

Идеальная немецкая мать, жена и домохозяйка, готовая защищать Родину ногтями и зубами, она сочла себя достойной представительницей нации и, немедленно напросившись на разговор с Крумелем, рассказала ему о ресторанчике, который родители держали до войны: у нее, мол, есть опыт кухонной работы, и она готова это доказать.

Решив убедиться во всем самолично, шеф-повар выдал нам по фартуку и ящик с овощами. Я мыла их в большой раковине, а Теодора нарезала кубиками или кружочками. В этот первый день она обращалась ко мне лишь затем, чтобы выругать за остатки земли на кожуре или за то, что я развела на полу болото. Будучи, по сути, стажеркой, она все время старалась подсмотреть, что́ делают младшие повара: заглядывала через плечо, мешала им работать.

– Отвали уже! – рявкнул Крумель, чуть не споткнувшись об ее ноги.

Теодора рассыпалась в извинениях:

– Простите-простите… Думала, какой секретик подгляжу! Поверить не могу, что работаю бок о бок с шеф-поваром такого калибра!

– Бок о бок? Вали отсюда, я сказал!

Правда, на следующий день, убежденная, что стала полноправным членом команды, она вспомнила о профессиональной этике: в конце концов, я считалась ее коллегой, хотя очевидная неопытность делала меня скорее одной из подчиненных. В порыве откровенности Теодора даже рассказала мне о родительском ресторанчике, совсем крохотном, не больше десяти столиков. «Но такой очаровательный, ты бы видела!» Война заставила их прикрыть лавочку, но Теодора надеялась, что, когда все закончится, она снова займется делом, а может, даже расширит его. Морщинки, крошечные плавнички, превращали Теодорины глаза в двух рыбок, и когда мечты о будущем ресторанчике переполняли ее, эти плавнички так и хлопали: я все ждала, что рыбки выпрыгнут и, описав короткую параболу, плюхнутся прямо в кастрюлю с кипятком.

– Но если сюда заявятся большевики, ничего этого не будет. Не откроем мы никакого ресторанчика, конец всему.

Плавнички внезапно застыли, рыбы больше не плавали, превратившись в древние окаменелости. Интересно, сколько лет было Теодоре?

– Надеюсь, не конец, – возразила я, – хотя не знаю, выиграем ли мы эту войну.

– Даже и думать не хочется. Фюрер сказал, если русские победят, нашим уделом будет рабство и разорение. Уже сейчас бесконечные людские колонны пешком движутся в сибирскую тундру, ты разве не слышала?

Нет, ничего подобного я не слышала.

Помню, как-то раз, еще в нашей съемной квартирке на Альтемессевег, Грегор, поднявшись с купленного на барахолке кресла, подошел к окну гостиной и вздохнул: «Русская погодка». По его словам, так солдаты прозвали ненастье, потому что атаки русских не затихали и в самый страшный дождь: «Им все нипочем».

Приезжая на побывку, он, случалось, рассказывал о делах на фронте, например о Morgenkonzert[7] – предрассветной артподготовке Красной армии. А однажды вечером, уже забравшись под одеяло, сказал:

– Если русские все-таки придут, они не дадут нам пощады.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что немцы относятся к ним не так, как к другим пленным. Англичане, французы – их лечит Красный Крест, по вечерам они даже в футбол играют, а советских заставляют рыть окопы под присмотром собственных соратников.

– Как это – соратников?

– Ну, понимаешь, есть те, кого удалось соблазнить лишним куском хлеба или миской бульона, – поморщился он, выключая свет. – Что, если они поступят с нами так же, как мы с ними? Настоящая катастрофа.

Я долго ворочалась, не в силах уснуть, и Грегору пришлось обнять меня:

– Прости, не нужно было об этом рассказывать, тебе не стоит знать. Какой прок от этого знания?

Но я не сомкнула глаз даже после того, как он уснул, без конца повторяя про себя: «Мы получим то, что заслужили».

Услышав ответ, Теодора окинула меня презрительным взглядом и с тех пор стала игнорировать. Такая враждебность меня задела: ей ведь не на что было обижаться. Честно говоря, я все равно не стала бы делиться с ней ничем сокровенным – как, впрочем, и с остальными. С Августиной, весь день подкалывавшей меня: «Что, новую подружку себе завела?» С Лени, так надменно отзывавшейся о каждом блюде, будто я лично их готовила. У меня с этими женщинами не было ничего общего – кроме, разумеется, работы, которая раньше мне и в страшном сне не могла присниться. Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Дегустаторшей Гитлера.

Как бы то ни было, враждебность «одержимой» расстроила меня. Блуждая по кухне в еще большей рассеянности, чем обычно, я обварила запястье.

Крик был слышен даже в столовой. Увидев, как сморщилась кожа вокруг ожога, Теодора вмиг забыла про обет молчания, схватила меня за руку и открыла кран: «Сунь скорее под холодную воду!» Потом, не обращая внимания на вернувшихся к работе поваров, очистила картофелину и, промокнув руку кухонным полотенцем, приложила к ране: «Вот увидишь, заживет как на собаке». Эта почти материнская забота меня немного утешила.

Прижимая к запястью половинку картофелины, я забилась в угол и оттуда увидела, как Крумель, посмеиваясь, бросает что-то в суп. Заметив мое удивление, он приложил палец к губам:

– Чтобы еда была здоровой, нужно хоть немного мяса, – подмигнул он. – Ты же читала книжку, которую я вам давал? Но наш гений и знать ничего не хочет, приходится тайком подбрасывать ему сало в суп. Ты даже не представляешь, как он злится, когда замечает! Хотя, по правде сказать, почти никогда не замечает. – И добавил, расхохотавшись: – А как решит, что поправился, я и кусочка в него не могу запихнуть.

Подошла Теодора с полной миской муки, и мысли Крумеля потекли в другом направлении.

– Веришь ли, ничего, ни крошки! Манная лапша с творогом? Для пищеварения самое то, но он не хочет. Баварский яблочный пирог, его любимый? Кажется, во время последней конференции я чуть не каждый вечер подавал его к вечернему чаю. Но если он сел на диету, то даже не притронется к нему, клянусь. За две недели может похудеть килограммов на семь.

– Что еще за вечерний чай? – поинтересовалась «одержимая».

– Дружеские посиделки. Шеф пьет только чай или горячий шоколад, совсем двинулся на этом шоколаде. Остальные, насколько мне известно, наливаются шнапсом – он не то чтобы одобряет это, но, скажем так, терпит. Только Хоффман, фотограф, его как-то расстроил, ну так это известный пьянчуга. Но в целом шефу все равно, глаза закрыл – и слушает себе «Тристана и Изольду» да бормочет: «Как придет мой срок, хочу, чтобы это было последним, что я услышу».

Теодора закатила глаза от восторга. Я приподняла картофелину: ожог разрастался. Хотелось показать его Теодоре, в надежде, что она хотя бы гаркнет, прикажет вернуть импровизированный компресс на место и не капризничать. И вдруг я затосковала по маме.

Но «одержимая» уже не обращала на меня никакого внимания и неотрывно смотрела в рот Крумелю. По тому, как повар говорил о Гитлере, любому стало бы ясно, что он любит его, заботится о нем и считает само собой разумеющимся, что для этого нужно заботиться также и о нас, обо мне. Впрочем, я ведь дала клятву умереть за фюрера. И каждый день в моей тарелке, во всех наших десяти тарелках, выстроившихся в две шеренги, Крумель свершал таинство пресуществления, хотя, надо сказать, без обещаний вечной жизни: двести марок в месяц – вот и все, что мы получим.

Их выдали несколько дней назад на выходе из казармы, в запечатанных конвертах, и мы, не сговариваясь, тут же сунули их кто в карман, кто в сумочку: по дороге ни одна не осмелилась заглянуть внутрь. Только дома, запершись в комнате, я наконец в полном ошеломлении пересчитала банкноты: вышло куда больше моей берлинской зарплаты.

Решившись, я выбросила картофелину в мусорный бак.

– Шеф говорит, стоит ему съесть мяса или выпить вина, как он потеет. А я ему говорю: это все оттого, что он слишком возбужден. – Раз заговорив о Гитлере, Крумель уже не мог остановиться. – Он мне: взгляни на лошадей, взгляни на быков – вегетарианцы, но сильные и крепкие. А взгляни на собак: стоит пробежать хоть пару метров, и у них уже язык на плече.

– Это правда, – вмешалась Теодора. – Я раньше об этом не думала, но он прав.

– А, прав или не прав, не мне судить. Тем более он не раз говорил, что не выносит мясников. – Теперь Крумель обращался только к ней; я взяла из хлебной корзины буханку, оторвала корочку и отщипнула немного мякиша. – Как-то за обедом рассказал гостям, что однажды побывал на бойне и потом еще долго не мог отмыть галоши от свежей крови. Думаю, бедняжке Дитрих пришлось отставить тарелку – очень впечатлительная девушка.

«Одержимая» расхохоталась. Я катала мякиш в руках, пытаясь слепить из него то одно, то другое: лепешку, косичку, цветочек. Увидев это, Крумель тут же отругал меня за расточительность.

– Это же для вас, – захлопала я глазами. – Это Крошки, такие же, как вы.

Но он, не обратив внимания на мои слова, отвернулся и стал помешивать бульон, а Теодору послал проверить, как там редиска в духовке.

– На самом деле наше присутствие здесь – тоже безумная расточительность, – продолжила я. – Все это, включая нас, девушек, – пустая трата времени. При такой сложной системе безопасности никто не попытается его отравить, это абсурд.

– Ты, я смотрю, специалист по безопасности? – язвительно спросила «одержимая». – А может, еще и по военной стратегии?

– Прекратите сейчас же, – буркнул Крумель: ни дать ни взять добрый папаша, который успокаивает пререкающихся дочерей.

– А как это делали раньше, до того, как взяли нас? – не унималась я. – Он не боялся, что его отравят?

Тут в кухню заглянул один из охранников: пора было садиться за стол. Фигурки из мякиша остались сохнуть на мраморной столешнице.

На следующий день, пока я, увертываясь от суетящейся «одержимой», слонялась среди дружно работающих поваров, Крумель приготовил нам неожиданный подарок: тайком подбросил мне и Теодоре немного фруктов и сыра, причем сам, своими руками, сложил их в мою сумку – ту самую, кожаную, с которой я ходила на работу в Берлине.

– Это мне? – удивилась я.

– Заслужила, – ответил он.

Я отвезла подарок домой, и Герта, разбирая заботливо уложенные Крумелем свертки, не могла поверить своим глазам. Впервые за долгие годы ей удалось как следует полакомиться за ужином, и это была моя заслуга. Хотя отчасти, наверное, и заслуга Гитлера.

9

Августина пронеслась по узкому проходу так быстро, что подол юбки пенным гребнем волны взметнулся вокруг ее ног. Порывистым движением отбросив длинные волосы Лени, она оперлась на спинку сиденья и выпалила:

– Давай поменяемся? Один раз, только сегодня.

За окном автобуса было уже темно. Лени в замешательстве взглянула на меня, нехотя поднялась и плюхнулась на незанятое место, а Августина уселась рядом со мной.

– Я ведь не ошиблась, у тебя полная сумка еды? – спросила она.

Теперь на нас смотрели все, не только Лени: и Беата, и даже Эльфрида. Хотя нет: «одержимые», все трое, сидели впереди, сразу за водителем.

На группы мы разделились спонтанно: не по принципу внутренней приязни, как это обычно бывает, – просто внутри нашего кружка с той же неумолимой безжалостностью, с какой движутся тектонические плиты, возникли разломы и складки. В каждом взмахе ресниц Лени сквозила такая откровенная беззащитность, что я не могла не взять ее под крыло. Потом Эльфрида зажала меня в туалете, и я почувствовала, что она боится – так же, как и я. Это была попытка контакта. Интимного, да: в этом верзила, наверное, не ошибся. Эльфрида ринулась в драку, как те мальчишки, что лишь после пары хороших ударов понимают, кому могут доверять, но тут вмешался охранник, и теперь у нас с ней были свои счеты, взаимный кредит телесной близости, создававший магнетическое поле.

– Так что, полная, да? Отвечай!

Теодора тоже повернулась, инстинктивно отреагировав на хриплый рев Августины.

Пару недель назад та заявила, что фюрер «думает брюхом» – им, мол, правят инстинкты.

– Да-да, голова у него работает, – подтвердила Гертруда, зажав в зубах пару шпилек и не замечая, что опровергает слова Августины. – А представьте, о скольком ему боятся докладывать! – продолжила она после того, как закрепила косу, туго скрутив ее ракушкой. – Может, он и не видит всего, но разве можно его винить?

Августина плюнула и отошла.

Теперь она сидела рядом со мной, вызывающе забросив ногу на ногу: правая туфля совсем скрылась под передним сиденьем.

– Значит, шеф-повар уже несколько дней отдает тебе излишки.

– Да.

– Отлично, мы тоже хотим.

Мы – это кто? Я не знала, что и сказать: среди девушек явно не было единства. Мы были блуждающими тектоническими плитами, то сталкивающимися, то расходящимися в разные стороны.

– Не будь эгоисткой. Ты ему нравишься, он тебе еще даст.

Я протянула ей сумку:

– На, бери.

– Нет, этого мало. Нужно еще хотя бы пару бутылок молока: у нас у всех дети, их надо кормить.

Учитывая, что нам положили жалованье гораздо выше, чем у среднего рабочего, она с легкостью могла бы позволить себе молоко. Возмутиться? «Нет, ты не понимаешь, тут речь о справедливости, – гнула бы свое Августина. – Вот дарит он тебе подарочки – а мы чем хуже? За что тебе больше, чем нам?» – «А ты попроси вон у Теодоры», – возразила бы я: мы обе знали, что Теодора откажет, так с чего бы мне соглашаться? Я ведь ей не подруга. Но она уже почувствовала мое нежелание ссориться. Да что там говорить, она с самого начала его чувствовала.

Теперь, когда я и сама улавливала эмоции моих спутниц, а некоторые даже могла предугадать, их лица казались вовсе не такими отстраненными, как в первый день. Как вообще становятся подругами? Часто это происходит в школе, на работе или там, где людям приходится много часов проводить вместе. Выходит, подругами становятся по принуждению?

– Ладно, Августина. Завтра попробую.

Но назавтра Крумель сообщил, что его помощники вернулись и мы обе больше не нужны ему. Я объяснила это Августине и остальным, молчаливо согласившимся считать ее своей предводительницей, но Хайке с Беатой не сдавались. «Так нечестно: тебе остатки сладки, а нам шиш? У нас, между прочим, дети, а у тебя?»

У меня детей не было. Стоило заговорить об этом с мужем, как тот отнекивался: мол, сейчас не время, он ведь на фронте, разве я справлюсь? Ушел он на войну в 1940-м, через год после свадьбы. Я осталась одна в съемной квартире, обставленной мебелью с блошиного рынка, куда мы так любили ходить по субботам – даже не прицениться, а просто позавтракать в соседней пекарне плюшками с корицей или маковым рулетом, который ели, не вынимая из пакета, кусая по очереди, прямо на ходу. Я осталась одна – ни мужа, ни ребенка, только полная квартира вещей, не нужных одинокой женщине.

Немцы любят детей. Даже фюрер на парадах обязательно трепал одного-двух по щеке и призывал женщин рожать больше. А вот Грегор, пусть и хотел стать хорошим немцем, всеобщего энтузиазма не разделял: говорил, что привести человека в этот мир – значит обречь его на смерть. «Но ведь война когда-нибудь закончится», – возражала я. «Да при чем тут война, – хмурился он, – это суть самой жизни: от нее умирают». – «Совсем ты свихнулся на этом своем фронте, – ругалась я, – одна хандра на уме». А он в ответ злился.

Может, хотя бы на Рождество мне удастся его убедить? Герта и Йозеф наверняка помогут.

Вот забеременею, стану кормить ребенка под сердцем едой с гитлеровского стола. Беременные – неважные подопытные, только пусти, сорвут весь эксперимент: мало ли от чего у них колики? Но откуда эсэсовцам знать? Будет моей тайной – хотя бы до тех пор, пока не выдадут анализы или увеличившийся живот.

А если отравлюсь, умрем вместе. Или вместе выживем. Твердые кости, нежные мышцы: пища Гитлера сделает его сыном рейха даже раньше, чем моим. С другой стороны, кто из нас без греха?

– Значит, придется украсть, – твердо сказала Августина. – Ступай на кухню, отвлеки повара. Поговори с ним о Берлине, расскажи, как ходила в оперу, в общем, придумай что-нибудь. А как отвернется, хватай молоко.

– Ты с ума сошла? Я не смогу.

– Продукты не его, какая ему-то разница?

– Но это же нечестно! Он такого не заслужил!

– А мы, Роза? Мы заслужили?

Свет, падая на натертые до блеска мраморные столешницы, рассыпался мелкими бликами.

– Вот увидишь, рано или поздно Советы сдадутся, – уверенно заявил Крумель.

Мы были одни. Помощников он отослал разгружать припасы на станцию Вольфсшанце и собирался к ним присоединиться, но тут я попросила растолковать одну главу из книги, которую читала, – той самой, что дал мне он: не нашла лучшего повода его задержать. А после разъяснений (узнав, что он будет выступать в роли учителя, повар довольно потер руки) я попрошу две бутылки молока. И не важно, если Крумель их не даст, а может, даже рассердится и грубо откажет: получить что-либо в подарок – одно дело, просить – совсем другое. И потом, зачем мне молоко? Детей у меня нет, кашу варить некому.

Крумель сел за стол, раскрыл книгу, но через пару минут разгорячился и, как обычно, заговорил о своем: о февральской катастрофе под Сталинградом, повергшей всю страну в уныние.

– Они погибли, чтобы Германия жила.

– Так говорит фюрер.

– И я ему верю. А ты?

Опасаясь за успех своего предприятия, я не стала с ним спорить, только неуверенно кивнула.

– И мы победим. – В его голосе не было и тени сомнения. – Победим, потому что мы правы.

Потом он рассказал, что Гитлер ужинает, глядя на советский флаг, захваченный в самом начале операции «Барбаросса». На примере этой комнаты он всегда показывал гостям опасность большевизма – а ведь другие страны Европы ее недооценивали. Почему они не понимали, что СССР – явление непостижимое, темное, жуткое, как корабль-призрак из оперы Вагнера? И только такой твердый человек, как фюрер, может его потопить, даже если придется гоняться за ним до самого Судного дня.

– Да, только он один и может, – заключил Крумель, взглянув на часы. – Ну, мне пора. Тебе что-нибудь нужно?

Мне нужно было свежее молоко. Молоко для детей, которые даже не были моими.

– Нет, спасибо, вы так добры. Могу я вам чем-нибудь отплатить?

– Да уж, сделай одолжение: надо почистить пару килограммов фасоли. Хотя бы начни, пока не позовут, а? Я скажу охранникам, что ты здесь.

И он оставил меня одну на кухне. Я могла бы отравить все продукты, но Крумель даже не думал об этом: я ведь пробовала пищу для Гитлера, входила в его команду, да к тому же, как и он, приехала из Берлина. Он мне доверял.

Стоя в очереди к автобусу и прижимая сумку к груди, я думала, что стеклянные бутылки вот-вот звякнут, а потому старалась придерживать их руками и двигаться как можно медленнее, хотя и не настолько, чтобы вызвать подозрения у эсэсовцев. За мной шла Эльфрида – она вечно вставала сзади. Мы с ней часто оказывались последними, не из-за лени, а из-за неспособности адаптироваться: как ни старались мы подстроиться под систему, она отторгала нас, будто две несовместимые детали, не подходящие по размеру или фактуре. Да, несовместимые, да, не подходящие. Но если строить крепость больше не из чего, сгодятся и такие.

От жаркого дыхания Эльфриды волосы на затылке встали дыбом.

– Берлиночка, ты чего застряла?

– Тихо там! – вяло прикрикнул охранник.

Я крепче прижала к себе бутылки и осторожно пошла вперед, стараясь не привлекать внимания.

– А я-то думала, ты уяснила, что здесь каждый сам за себя. – Каждый выдох Эльфриды был для меня пыткой.

Завидев нас, верзила не спеша направился навстречу. Он встал всего в паре шагов и оценивающе оглядел меня, но я продолжала идти вслед за остальными. Тогда он схватил меня за руку, вынудив опустить сумку. Я в ужасе ждала, что бутылки зазвенят, но они даже не шелохнулись: похоже, в глубине сумки им было хорошо.

– Опять милуетесь, голубушки? – Эльфрида замерла, охранник схватил и ее. – Говорил же, еще раз поймаю – не отвертитесь.

Холодное стекло прижалось к моему бедру. Стоит охраннику случайно коснуться сумки, как он сразу все поймет. Но верзила, отпустив наконец руку, обхватил двумя пальцами мою нижнюю челюсть и склонился ближе. Я задрожала, пытаясь на ощупь найти руку Эльфриды.

– Ну-у нет, кто-то сегодня перестарался с брокколи. Отложим до другого раза, – делано захихикал он, косясь на проходящего сослуживца. Но когда тот отошел подальше, верзила продолжил: – Ладно, ладно, шучу я. Лучше как-нибудь побалуемся с вами там, внутри. Вам ведь только этого и нужно, а?

Обмен мы произвели на задних сиденьях автобуса, Августина специально принесла небольшой холщовый мешок. Меня все еще трясло, скулы свела судорога.

– А ты ничего, молодцом. И не жадная. – Ее благодарная улыбка казалась вполне искренней.

Так как, говорите, становятся подругами?

Мы против них – вот что предложила мне Августина. Мы, жертвы, юные женщины, которым не оставили выбора. Против них, врагов. Надзирателей. Крумель – не один из нас, вот что имела в виду Августина. Крумель – нацист. А мы никогда не были и не будем нацистками.

Все мне улыбались. Все, кроме Эльфриды: та сосредоточенно разглядывала поля и амбары за окном автобуса, в котором я каждый день проезжала восемь километров до поворота на Гросс-Парч, место моей ссылки.

10

Лежа в юношеской постели Грегора, я разглядывала его выцветшую фотографию, которая уже много лет была заткнута за уголок рамы зеркала над комодом: четыре-пять лет, точнее не скажешь, в фокусе только лыжные ботинки да прищуренные от яркого солнца глаза.

В Гросс-Парче меня вечно мучила бессонница: не могла заснуть, как ни старалась. В Берлине выспаться тоже удавалось далеко не всегда, слишком уж часто приходилось спускаться в кишевший крысами подвал. Герр Холлер говорил, что со временем, когда в неравной борьбе, бесславно, не оставив по себе даже памятника, падут кошки и воробьи, мы научимся есть и крыс. И это говорил Холлер, у которого от воя сирены так сводило живот, что он, оставляя за собой шлейф невыносимого зловония, вынужден был сконфуженно удаляться в угол, где стояло ведро.

Мы всегда держали под рукой тревожный чемоданчик, чтобы не тратить времени на сборы. Когда после бомбежки я поднялась в квартиру, там был настоящий потоп: похоже, взрыв повредил трубы. Стоя по колено в воде, я затащила чемодан на кровать и достала из-под вороха одежды фотоальбом – к счастью, он не успел намокнуть. Потом открыла второй, принялась перерывать мамино белье и поняла, что оно пахнет так же, как мое. Теперь, когда мама была мертва, а я еще нет, этот запах принадлежал только мне, я стала его единственной наследницей, и от этого он казался еще менее пристойным. В мамином чемодане нашлась фотография Франца, отправленная из Америки в 1938-м, через несколько месяцев после прилета; с тех пор я брата не видела. Моих снимков мама не взяла, в полной уверенности, что, если придется уехать, мы сделаем это вместе. А теперь она была мертва.

После похорон я часто забиралась в брошенные квартиры и рылась в шкафах, унося все, что могла; крала даже чашки и чайники, которые потом продала скопом на черном рынке на Александерплац, вместе с фарфоровым сервизом из маминого серванта.

Меня приютила Анна Лангганс. Мы спали в одной постели, уложив Паулину посередине. Иногда малышка даже казалась мне дочкой, которой у меня никогда не было. Ее ровное дыхание, ставшее более привычным, чем мамино, успокаивало, и я верила, что, когда Грегор вернется с войны, мы починим в доме трубы, родим ребенка, а лучше двух, и они, как сейчас Паулина, будут тихонько сопеть во сне, трогательно раскрыв ротики.

Рядом со мной Грегор казался особенно высоким. Мы с ним шли по Унтер-ден-Линден, вот только лип там больше не было, вырубили: собравшиеся поглазеть на парад люди хотели видеть, как марширует фюрер. Я едва доставала Грегору до плеча, и он всю дорогу держал меня за руку.

– Как считаешь, вся эта история с шефом и секретаршей не слишком банальна? – спросила я.

– А если я тебя уволю, мы сможем целоваться?

Я рассмеялась, а он, прислонившись к витрине какого-то магазина, обнял меня, и мой смех утонул в плотной шерсти его свитера. Потом я подняла глаза и заметила портрет у него за спиной: нечеткий ореол вокруг головы пожелтел от времени, а суровый взгляд казался враждебным: изгонял торгующих из храма, не иначе. Мы целовались прямо у него на глазах. Так Адольф Гитлер благословил нашу любовь.

Открыв ящик комода, я достала письма Грегора и перечитала их все, одно за другим, представляя, что слышу его голос, что он здесь, рядом. Зачеркнутые числа в календаре подтвердили: да, совсем скоро все так и будет.

В то утро он уже собирался уходить, но запнулся, увидев, что я стою на пороге спальни, прислонясь к дверному косяку: «Что?» Я не ответила.

До встречи с ним я не знала счастья, даже и подумать не могла, что оно может мне улыбнуться. Эти круги под глазами казались мне знаком свыше. И вдруг оно пришло, мое счастье, такое яркое, насыщенное, мое личное счастье, и Грегор дал мне его, словно это было проще простого, словно он появился на свет только для этого.

Но со временем Грегор отказался от своей цели: нашлась другая, поважнее. «Я скоро вернусь», – сказал он, проведя пальцем по моему виску, щеке, губам, попытавшись, как прежде, просунуть его мне в рот в молчаливом призыве: доверься мне, как я доверяюсь тебе, люби меня, как я люблю тебя, займись любовью со мной, – но я стиснула зубы, и он отвел руку.

Я представила, как он бежит по окопу, оставляя в воздухе морозные облачка пара. «Теперь их двое, не понимавших, насколько холодно в России. Первый – Наполеон», – писал муж, из врожденной осторожности не упомянув второго. Когда я расспрашивала его о боях, он отнекивался, ссылаясь на военную тайну: скорее всего, то был предлог – ему не хотелось меня пугать. Может, как раз сейчас он, зажав коленями банку консервов, ужинает у костра в окружении сослуживцев в непомерно широких шинелях: все они здорово похудели. Но я знала, что Грегор не станет жаловаться, чтобы не быть в тягость товарищам. Он должен был показать себя по-настоящему сильным, стать примером для остальных, вести их за собой.

Поначалу он писал, что боится спать в окружении малознакомых вооруженных людей: любой из них мог его застрелить в любую секунду – достаточно пустячной карточной ссоры, ночного кошмара или недопонимания во время марш-броска. Грегор не доверял им, он доверял только мне, но вскоре узнал их поближе, полюбил и потом долго стыдился своего первого впечатления.

Был там один художник, потерявший на фронте фаланги двух пальцев и не знавший теперь, сможет ли когда-нибудь рисовать, – тот одинаково ненавидел и нацистов, и евреев. Хотя нет, нацистов сильнее: на евреев ему было плевать, и он был уверен, что Гитлеру тоже. Он утверждал, что Берлин бомбить не будут: фюрер этого не допустит. Вскоре бомба попала в дом моих родителей, и его мнения на этот счет никто не спросил. «Гитлер все рассчитал», – вещал сослуживец; муж вынужден был слушать, потому что они делили палатку, а на войне, как он говорил, это все равно что быть единым организмом. Все они ощущали себя единым организмом, бесконечным рядом отражений. Именно они, а вовсе не я, были тогда плотью от его плоти.

Был еще Рейнхард, боявшийся всего, даже вшей: он цеплялся за Грегора, как за мамкину юбку, хотя был моложе всего года на три, – я окрестила его сосунком. В последнем письме, пришедшем в Берлин, Грегор писал, что дерьмо – доказательство того, что Бога не существует. Он любил сказануть что-нибудь этакое, провокационное, и все в нашей конторе об этом знали, но раньше он не говорил ничего подобного. «Здесь у нас вечная диарея, – писал он, – от еды, от холода, от страха». Рейнхард как-то обделался прямо на посту: разводящий не заметил, но для него самого это, конечно, было ужасно унизительно.

«Допустим, человек действительно был создан Богом, – продолжал муж. – Но разве можно поверить, будто Бог придумал такую вульгарную штуку, как дерьмо? Неужели он не нашел бы другой конструкции, без выталкивания наружу остатков пищеварения? Дерьмо настолько дерьмово, что Бог – извращенец или же его просто нет».

Фюрер, со своей стороны, тоже боролся с пищеварением и однажды пожаловался Крумелю: хотя предложенный поваром рацион был предельно безопасным, вождю все-таки пришлось прибегнуть к «Мутафлору», спешно выписанному профессором Мореллем. Правда, в последнее время даже он, личный врач, уже не знал, чем помочь. Дело дошло до противовоспалительных пилюль, причем пациент принимал их по шестнадцать штук на дню: разработав сложную систему, чтобы избежать подброшенного врагами яда, Гитлер как-то умудрился отравиться сам.

«Не стоило, наверное, все это тебе рассказывать, но я люблю посплетничать, – усмехался Крумель. – Ты ведь умеешь держать язык за зубами?»

После обеда я вернулась на кухню, чтобы дочистить фасоль. Теодора предложила помочь: она уже считала кухню своей, и ее бесила мысль, что зовут только меня. «Нет, спасибо», – сказала я, а Крумель был слишком занят, чтобы уделить ей минутку.

Потом он ушел на станцию и снова оставил меня одну.

Я тихонько поднялась со стула, стараясь, чтобы он не скрипнул, прокралась к холодильнику (даже самый слабый звук мог привлечь охранников) и достала две бутылки молока. Пальцы защипало от холода, но все же я была довольна своей смелостью. Может, Крумель заметит, что недостает двух, точнее, уже четырех бутылок. А может – и мне хотелось бы в это верить, – не заметит. Разумеется, каждая крошка была на счету: он ведь составлял огромные списки поступлений и расходов. Но с чего бы ему валить на меня? Это вполне мог быть кто-то из его помощников.

Едва я встала в очередь, верзила широкими шагами двинулся мне навстречу и с ходу распахнул мою сумку, без всяких театральных жестов – просто щелкнул замочком, и оттуда выглянули горлышки бутылок. Верзила обернулся к Теодоре, та кивнула:

– Я же говорила!

– Тихо! Ни звука! – огрызнулся он.

Остальные девушки, начавшие было шушукаться, встревоженно замолчали. Одного из охранников послали за шеф-поваром в Вольфсшанце, а мы тем временем ждали, стоя в коридоре. Пришедший вскоре Крумель показался мне еще более хрупким и изможденным.

– Это я ей дал, – заявил он с порога; у меня сразу свело живот, не так, как толкается ребенок в утробе, а так, как шутит Бог-извращенец. – Небольшая компенсация за работу на кухне. Насколько я знаю, Розе Зауэр платят только за пробование пищи, и я счел справедливым вознаградить ее еще и потому, что она продолжила работать даже после того, как вернулись мои помощники. Надеюсь, с этим не будет проблем.

Вот так неожиданность. Похоже, никому ничего не достается заслуженно. Даже мне.

– Никаких проблем, раз вы так решили. Только в следующий раз предупреждайте. – Верзила мрачно обернулся к Теодоре; та бросила на меня презрительный взгляд: мол, не извинюсь, даже и не думай.

– Кончай уже с ней, – велел другой эсэсовец. (Что он имел в виду? Кончай подкармливать Розу Зауэр? Кончай шпионить за Розой Зауэр? Или, может: бога ради, Роза Зауэр, кончай уже трястись, а?) – Пошли, марш, марш!

У меня горели уши, слезы застилали глаза. Сперва я пыталась утирать их, но они все не иссякали, как вода в артезианской скважине, и я решила попросту не моргать: пусть себе текут потихоньку, пока не высохнут, лишь бы в автобусе никто не увидел.

На этот раз Августина не стала доставать свой холщовый мешок и даже не посмотрела в мою сторону, так что бутылки доехали со мной до самого поворота. Когда автобус пошел дальше, я вылила молоко прямо на землю. Ненужная, бессмысленная вещь: оно ведь предназначалось для их детей. Хотя нет, для Гитлера. Разве могла я тратить понапрасну такую восхитительную смесь кальция, железа, витаминов, белков, сахаров и аминокислот? Молочный жир не похож на другие жиры, говорилось в выданной Крумелем книжке, он легче усваивается, и организм сразу же приступает к его расщеплению. Я могла бы спрятать бутылки в холодный погреб, а потом пригласить Августину, Хайке и Беату: «Вот молоко для ваших детей, Петера, Урсулы, Матиаса, даже близнецам хватит. Это последние два литра, жаль, конечно, что трюк не сработал, но оно того стоило». Напоила бы их на кухне чаем. Как вы стали подругами? Знаете, они попросили меня кое-что украсть.

Можно было вручить бутылки Герте и Йозефу, умолчав о том, как я их добыла. «Крумель такой щедрый, он во мне души не чает. Держите, пейте свежее, питательное молоко, это моя, только моя заслуга».

Но я неподвижно стояла у обочины и смотрела, как молоко стекает по щебенке. Я должна была проследить, чтобы оно не досталось никому. Должна была отказать детям Хайке, Беаты и Августины, отказать любому ребенку – потому что он не мой. Отказать без угрызений совести.

Когда бутылки опустели, я подняла голову, увидела у окна Герту и в последний раз утерла глаза тыльной стороной ладони.

На следующий день мне пришлось долго набираться смелости, прежде чем открыть дверь в кухню.

– Пришла чистить фасоль. – Я долго репетировала эту фразу, особенно тон: веселый, но не слишком, и чуточку заискивающий, ровно настолько, чтобы это было заметно. Но голос предательски дрогнул.

Крумель даже не повернулся:

– Спасибо, не надо.

В углу выстроились штабеля пустых деревянных ящиков. Холодильник стоял напротив, но я не смела взглянуть на него. Пришлось разглядывать ногти: слегка пожелтели, но работа закончена, и скоро они станут прежними, секретарскими ногтями.

Решившись, я сделала шаг в сторону Крумеля:

– Благодарю вас. И прошу прощения. – На этот раз голос не просто дрогнул, он сорвался.

– Чтобы ноги твоей больше не было на моей кухне.

Повар обернулся, но я так и не смогла посмотреть ему в глаза, только несколько раз кивнула, мол, слушаюсь, и вышла, забыв попрощаться.

11

Декабрь близился к концу. С начала войны, особенно после ухода Грегора на фронт, Рождество перестало быть для меня праздником, но в этом году я ждала его с тем же нетерпением, что и в детстве: ведь оно принесет мне в подарок мужа.

Утром, выходя к автобусу, который ехал между двух колоннад буков и берез, пересекавших заснеженные поля, я натянула связанную Гертой шерстяную шапку. В стенах Краузендорфа мне предстояла литургия чревоугодия в компании сестер нашего смиренного ордена, что с готовностью раскрывали рот и принимали причастие, свершавшееся отнюдь не во имя отпущения грехов.

Но разве кто-нибудь в здравом уме предпочтет вечную жизнь земной юдоли скорбей? Уж точно не я. И все же я принимала это причастие с привкусом смерти: три крохотных причастия на каждый из дней рождественского девятидневья. Приношу тебе, Господи, в дар усталость от трудных уроков, сожаление о порванном башмаке и озноб после прогулки, подсказывал отец, когда молился со мной по вечерам. Помнишь такое, Господи? А как Тебе это: приношу в дар свой страх смерти, ведь, хотя встреча с ней откладывается на многие месяцы, я не могу ее отменить. А то махнем мой страх на твое воскресение, папа, или на возвращение Грегора? Страх приходит ко мне три раза в день, является без стука, садится рядом, а стоит подняться и выйти из комнаты – преследует меня. Он стал моим самым верным спутником.

Человек ко всему привыкает: задерживать дыхание, добывая уголь в низких темных туннелях; ходить по строительной балке, висящей на головокружительной высоте… Мы привыкаем к тревожным сиренам, привыкаем спать в одежде, чтобы быстрее собраться, услышав их; привыкаем к голоду, к жажде. Разумеется, я давно привыкла к тому, за что мне платят. Кому-то это может показаться привилегией, но поверьте, это такая же работа, как и любая другая.

Накануне приезда сына Йозеф изловил петуха, поднял вверх тормашками и легким движением руки сломал ему шею. Раздался короткий сухой треск. Герта поставила на огонь кастрюлю, а когда вода закипела, три-четыре раза обварила тушку, держа то за голову, то за ноги, потом достала ее и выщипала оставшиеся перья. Ужасное варварство – и все ради Грегора. К счастью, Гитлер был в отъезде, так что я могла спокойно пообедать с мужем и его родителями.

Помню, в последнюю побывку, еще в Берлине, я ласкала Грегора, пока он слушал радио в нашей гостиной на Буденгассе. Он принимал ласки с безучастным видом. Это могло показаться вызовом мне, но на самом деле Грегор пользовался возможностью расслабиться, только и всего. Я ни о чем не спрашивала, ничего не рассказывала: не хотела испортить те несколько часов, которые нам предстояло провести вместе. Он молча отправил меня спать, но, ощутив в ночи его напряженное тело, его давно сдерживаемую и наконец прорвавшуюся ярость, я проснулась и долго еще лежала, безвольно отдаваясь на волю его движений – не сопротивляясь и не отвечая на них. А потом утешала себя, что он просто нуждался в темноте – не хотел видеть, как занимается любовью со мной. Но тогда это здорово меня напугало.

Письмо пришло как раз накануне его приезда, очень короткое. Оказалось, Грегор лежит в полевом госпитале. Он не уточнял, что произошло и куда ранен, только уверял, что беспокоиться не о чем. Мы сразу же ответили, попросив рассказать хоть немного больше.

– Раз смог написать, значит ничего серьезного, – уверенно сказал Йозеф, а Герта лишь закрыла лицо артритными пальцами и отказалась есть петуха, которого сама и приготовила.

В ночь на двадцать пятое, как обычно бессонную, я не смогла даже прилечь в его комнате: при виде фотографии пятилетнего Грегора сердце разрывалось на части. Выбралась из постели и, не зажигая света, пошла бродить по дому.

И сразу же наткнулась на темную фигуру.

– Прости, что-то не спится, – извинилась я, узнав Герту.

– Это ты меня прости, – ответила она. – Мы с тобой сегодня как лунатики.

«Я следую своему курсу с точностью и осторожностью лунатика», – заявил Гитлер, заняв Рейнскую область.

«Бедный ты мой лунатик», – говорил мне брат, когда я разговаривала во сне.

Мать вечно жаловалась за завтраком: спит – и все равно не затыкается. Франц тут же вскакивал из-за стола, вытягивал руки, вываливал язык и принимался кружить по комнате, как марионетка, издавая гортанные звуки. Отец сердился: «А ну-ка, сядь и доешь!»

Я часто летала во сне. Неведомая сила отрывала меня от земли и поднимала все выше и выше. Под ногами пустота, ветер завывает, то бросая меня в кроны деревьев, то прижимая к стенам зданий, а я, оглушенная, едва успеваю уворачиваться. Я знала, что это только сон, что стоит мне произнести волшебное слово, как чары рассеются и я вернусь в постель. Вот только голоса не было, в горле стоял ком, и лишь за миг до рокового удара у меня вырывался отчаянный крик:

– Франц! На помощь!

Поначалу брат бросался ко мне с перекошенным от ужаса лицом:

– Что случилось? Что с тобой?

Потом, просыпаясь, только раздраженно бросал:

– Ты это сейчас кому?

Я называла эту силу «вихрем». Не в разговорах с Францем или родителями, только в беседах с самой собой. И еще проговорилась Грегору, который однажды ночью приобнял меня, взмокшую от пота. Я тогда пробормотала: «Это все вихрь, столько лет не было, и вот опять…» А он не стал расспрашивать, прошептал только: «Что ты, просто сон».

В тот день заняли Данциг.

После бомбежки я думала, что мой вихрь всегда напоминал скорее агонию. Но в конце концов, любая жизнь – это постоянный риск врезаться во что-нибудь и разбиться насмерть.

Двадцать седьмого декабря, в мой день рождения, снег прекратился, и мне захотелось, чтобы вихрь снова завладел мной, унес, освободив меня: короткая вспышка, которая разом покончит со страданиями, и я больше не буду расстраивать и без того несчастную Герту и без нужды тревожить Йозефа.

Но вихрь больше не возвращался. И муж тоже не писал.

Письмо пришло только через два с половиной месяца – из Центрального управления по извещению семей военнослужащих. В нем говорилось, что Грегор Зауэр, 34 лет от роду, рост 182 см, вес 75 кг, обхват груди 101 см, волосы светлые, нос и подбородок обычные, глаза голубые, цвет лица светлый, зубы здоровые, по профессии инженер, пропал без вести.

Пропал без вести. В письме не говорилось о том, что у мужчины по имени Грегор Зауэр были худые лодыжки, а большой палец ноги словно отделялся от остальных глубоким заливом; что его ботинки были стоптаны с внутренней стороны; что он любил музыку, но сам никогда не пел, напротив, умолял меня помолчать, так как я постоянно что-то напевала, по крайней мере, до войны; что он брился каждый день, во всяком случае, в мирное время, и на фоне нанесенной помазком белоснежной пены его губы выглядели полными и ярко-алыми, хотя на самом деле были другими; что за рулем своего старенького NSU он вечно потирал свои губы-ниточки указательным пальцем, и это меня ужасно раздражало – он как будто сомневался, а я не любила, когда он проявлял слабость, когда воспринимал весь мир как угрозу, когда не хотел дать мне ребенка, и этот палец казался мне ширмой, отделяющей его от меня. В письме не говорилось о том, что по утрам он предпочитал встать пораньше и позавтракать в одиночестве, отдохнуть от постоянных споров со мной, хотя мы были всего год как женаты, а он собирался уходить на фронт, но если после чая я притворялась, что уснула, он садился на край кровати и с детским восторгом целовал мои руки.

Они считали, что полностью описали его этим набором цифр, но раз им не удалось доказать, что это был мой муж, значит они говорили не о нем.

Свекровь тяжело опустилась на стул.

– Герта! – позвала я. Она не ответила; пришлось трясти за плечо, жесткое, костлявое и в то же время очень податливое. Я дала ей воды, но пить она не стала. – Пожалуйста, Герта…

Та поежилась, отодвинула стакан, подняла глаза к потолку и прошептала:

– Я его больше не увижу.

– Он не умер! – отчаянно закричала я. Герта откинулась на спинку стула и наконец взглянула на меня. – Он не умер, он пропал без вести! Так и написано, «без вести», понимаешь?

Лицо Герты постепенно расслабилось, но тут же снова исказилось.

– Где Йозеф?

– Сейчас позову, ладно? А ты пока попей. – Я пододвинула ей стакан.

– Где Йозеф? – снова спросила она.

Я выскочила из дома и побежала через деревню к замку Мильдернхаген, мимо тонких, стройных деревьев с редкими ветвями, замшелых черепичных крыш, недоуменных гусей за сетчатыми изгородями, женщин в окнах и велосипедиста, который умудрился на полном ходу снять шляпу, приветствуя меня, хотя я его даже не разглядела. Аист, свивший гнездо на телеграфном столбе, вскинул клюв к небу, словно молился – но точно не за меня.

Приникнув к воротам, вся взмокшая от пота, я позвала Йозефа. Разве уже и аисты прилетели, так рано? Скоро весна… Вот только Грегор не вернется. Он ведь был моим мужем, моим счастьем. Не играть мне больше с мочками его ушей, а ему не уткнуться лбом мне в грудь, не обнять, не погладить по спине. Он никогда не прижмется щекой к моему животу, не возьмет на руки нашего ребенка, не расскажет о своих детских деревенских проказах: целыми днями на дереве, потом бомбочкой в озеро, в ледяную воду, и плавать до посиневших губ. Мне вдруг остро захотелось вложить пальцы ему в рот и наконец-то почувствовать себя в безопасности.

Обхватив руками решетку, я закричала снова. «Кто там, что надо?» – послышался голос. Я пробормотала, что ищу садовника, я его невестка, и не успела калитка отвориться, как я уже неслась сама не зная куда, пока не услышала голос Йозефа и не бросилась ему навстречу, протягивая письмо.

– Пойдем домой, пожалуйста, матушке без тебя никак.

Заслышав шаги по дорожке, мы обернулись.

– Йозеф?

Рыжеволосая женщина с бледным округлым лицом придерживала край подола, словно долго бежала. Едва накинутое пальто соскользнуло с плеч, открыв бордовый рукав платья.

– Баронесса…

Извинившись за беспокойство, свекор в двух словах объяснил, что случилось, и попросил разрешения уйти. Она подошла ближе и взяла его за руку, будто опасаясь, что один он не сможет совладать с чувствами.

– Мне очень жаль. – На ее глазах блеснули слезы, и Йозеф тоже расплакался.

Я никогда раньше не видела, как плачет старик. Это был беззвучный крик, от которого заскрипели все суставы, словно тело одновременно разбили остеопороз, хромота и паралич. Крик отчаяния от собственной дряхлости и беспомощности.

Баронесса попыталась было утешить его, но вскоре сдалась и теперь ждала, пока приступ не пройдет.

– Вы же Роза, да?

Я кивнула. Откуда она вообще обо мне знает?

– Жаль, что мы встретились в такой печальный момент. Знаете, а я ведь очень хотела с вами познакомиться, Йозеф мне столько всего рассказывал…

Я не успела поинтересоваться, почему ей захотелось со мной знакомиться, что именно он рассказал, да и вообще, с чего бы ей, баронессе, так часто беседовать с садовником. В конце концов свекор высвободил свои узловатые пальцы, вытер слезы с редких ресниц и снова попросил разрешения уйти. Даже не знаю, сколько раз он извинился перед баронессой и сколько раз потом извинился передо мной по дороге домой.

Вот я и вдова. Нет, неправда: Грегор не умер, мы просто не знали, где он и придет ли когда-нибудь. Сколько их, пропавших без вести, вернулось из России с начала войны? У меня не было даже креста, к которому я могла бы раз в неделю класть букетик свежих цветов – только детская фотография с прищуренными от солнца глазами, но без тени улыбки.

Я представила, как он лежит на боку посреди заснеженного поля, протянув руку к моему далекому, недосягаемому запястью, но пальцы снова и снова хватают лишь пустоту; он не умер, просто лег поспать, не в силах сопротивляться усталости, а вот товарищи не стали ждать, даже тот неблагодарный сосунок, и теперь он замерзает. Скоро придет тепло, ледяная глыба, бывшая когда-то моим мужем, растает, и тогда, может быть, какая-нибудь красотка-матрешка с румяными щеками разбудит его поцелуем. С ней он начнет новую жизнь, наделает детишек по имени Юрий или Ирина, будет потихоньку стареть на даче, а иногда перед камином чувствовать что-то такое, чего не сможет объяснить. «О чем думаешь?» – спросит его матрешка. «Да вроде я забыл что-то… или, скорее, кого-то, – ответит он, – только не знаю кого».

Или годы спустя из России придет письмо: мол, тело Грегора Зауэра найдено в братской могиле. Как они догадались, что это именно он? И откуда нам знать, что они не ошиблись? Но нет, мы, конечно, поверим: что еще остается?

12

Когда подъехал эсэсовский автобус, я с головой накрылась одеялом.

– Роза Зауэр, на выход, – послышалось снаружи.

Вчера за ужином в Краузендорфе мне не удалось съесть и кусочка: я была настолько потрясена, что тело отторгало пищу, а не переваривало. Заметила это только Эльфрида:

– Что с тобой, берлиночка?

– Ничего, – ответила я.

Она нахмурилась, взяла меня за руку:

– Роза, у тебя точно все в порядке?

Я отвернулась; еще одно такое прикосновение вмиг прорвало бы плотину, стоявшую на пути слез.

– Роза Зауэр? – повторили снаружи.

Я прислушивалась к рокоту мотора, пока тот не стих, но не шевелилась. Куры тоже и глазом не повели: за прошедшие месяцы Мурлыка приучил птиц молчать, и теперь одно его присутствие успокаивало их. А к скрежету колес по гравию в этом доме уже привыкли все.

В дверь моей комнаты тихо постучали, потом Герта позвала меня по имени. Я не ответила.

– Йозеф, сюда, скорей. – Она подошла к кровати, откинула одеяло и потрясла меня за плечо, но сразу поняла, что я жива и в сознании. – Ты что же это удумала, а, Роза?

В отличие от Грегора, я не пропала без вести. Я просто никак не реагировала.

– Что там еще? – пробурчал Йозеф. В этот момент громыхнула дверь, и свекор бросился открывать.

– Не пускайте их, – шепотом взмолилась я.

– Да что ты такое говоришь? – воскликнула Герта.

– Ладно, как знаешь, мне все равно. Я слишком устала.

На лбу Герты, между бровями, залегла узкая вертикальная складка, какой я раньше никогда не видела. Не от страха, а от возмущения: как не стыдно изображать смертельную слабость, когда ее сын неизвестно где, может, даже умер! С такими играми я ставила под угрозу не только себя, но и обоих стариков.

– Вставай! Ну пожалуйста!

Герта явно вспомнила про две сотни марок в месяц, но я изо всех сил вцепилась в край одеяла. Она попыталась меня погладить, но тут в комнату ворвался эсэсовец:

– Зауэр!

Начинается…

– Хайль Гитлер! – наигранно выкрикнула Герта. – Простите, сегодня моей невестке нездоровится. Но она уже одевается и выходит.

Я даже головы не подняла: не из протеста, просто сил не было. Йозеф печально кивнул мне из-за спины эсэсовца.

– Может быть, выпьете пока что-нибудь? – заискивающе поинтересовалась Герта у гостя в форме, на этот раз мгновенно вспомнив о приличиях. – Давай, Роза, поспеши.

Я молча уставилась в потолок.

– Роза! – умоляющим тоном повторила свекровь.

– Не могу, клянусь. Йозеф, ну хоть ты ей скажи!

– Роза! – Голос Йозефа сорвался.

– Я слишком устала. Особенно от вас, – тихо сказала я, глядя эсэсовцу прямо в глаза.

Тот оттолкнул Герту, сдернул с меня одеяло, за руку стянул с кровати на пол и одним движением вытащил из кобуры пистолет. Куры по-прежнему помалкивали, не чувствуя опасности.

– Надевай туфли, не то поедешь босиком, – велел он наконец, брезгливо вытирая пальцы.

– Простите, но она же больна, – вмешался было Йозеф.

– Заткнись, не то пристрелю всех троих.

Что мне оставалось делать? Теперь, когда Грегора больше не было, – только умереть. «Пропал без вести, а не умер, понимаешь», – уверяла я Герту, но к середине ночи вдруг поняла, что он попросту бросил меня. Совсем как мама. Какой теперь смысл бунтовать? Я не солдат, да и вместе мы – никакая не армия. «Я – пушечное мясо Германии, – сказал как-то Грегор. – И я сражаюсь за Германию не потому, что верю в нее, и не потому, что люблю ее, а только потому, что боюсь».

О последствиях я не думала: что там, короткий трибунал – и приговор сразу приводится в исполнение? Отлично: больше всего на свете мне хочется исчезнуть.

– Пожалуйста, – взмолилась Герта, пытаясь закрыть меня собой, – оставьте мою невестку! Ее муж, мой сын, пропал без вести! Дайте мне сегодня занять ее место! Я все-все за нее перепробую, что только нужно…

– Заткнись, я сказал! – гаркнул эсэсовец, ударив Герту сперва локтем, потом рукояткой пистолета, куда – не знаю, не разглядела, но свекровь вдруг согнулась и присела на корточки, прижав руку к ребрам, а Йозеф кинулся ее обнимать.

Сдержав крик, я дрожащими руками схватила туфли, натянула их и выпрямилась, сразу ощутив металлический привкус во рту. Охранник подтолкнул меня к вешалке, я сняла пальто, надела его. Герта так и не подняла головы. Я окликнула ее, желая извиниться, но Йозеф молча прижал ее к себе. Оба ожидали, пока я не уйду, чтобы закрыть дверь. Потом Герта будет стонать, теряя сознание от боли, или оба лягут спать, сменив замок, и больше не откроют мне. Видимо, я годна лишь на то, чтобы есть – ради Гитлера, ради Германии. Не потому, что люблю ее, и даже не потому, что боюсь. Я пробую пищу Гитлера потому, что заслуживаю только этого.

– О, да у нас девчачьи капризы? – ухмыльнулся водитель, когда его напарник втолкнул меня в автобус.

Теодора, расположившаяся, как обычно, в первом ряду, отвела глаза и не поздоровалась. Впрочем, сегодня даже Беата и Хайке не осмелились поприветствовать меня, остальные же и вовсе притворились спящими. Одна только Августина, сидевшая слева, в двух рядах впереди, тихонько окликнула меня по имени, но ее нервный профиль показался мне лишь еще одним размытым пятном, и я не ответила.

Вошедшая Лени направилась было ко мне, но заметила пальто, накинутое прямо на ночную рубашку, и заколебалась. Должно быть, мой вид ее напугал: она ведь не знала, что, когда моя мать умерла, она была одета именно так. Значит, и мне пришел конец. Выходя из дома, я не глядя надела открытые туфли и теперь чувствовала, как стынут ноги: пальцы уже онемели. Эти туфли я носила в берлинском офисе, где Грегор был шефом и души во мне не чаял. «Куда это ты собралась на таких каблучищах?» – вечно укоряла меня Герта; впрочем, сейчас, со сломанным или треснувшим ребром, ей было не до укоров. «Куда это ты собралась на таких каблучищах? – подумала, должно быть, Лени. – Надо же, каблуки и ночная рубашка, совсем чокнулась». И она села, недоуменно похлопав своими зелеными глазами. К концу дня мои ноги покроются волдырями, которые придется прокалывать, впиваясь ногтями, калеча собственное тело.

Лени взяла меня за руку, и я вдруг поняла, что бессознательно вцепилась ей в бедро. «Что с тобой, Роза?» – участливо спросила она, и Августина тут же обернулась – темное пятно где-то на периферии взгляда. Грегор вечно жаловался, что ему мерещатся какие-то мухи, бабочки, пауки, а я успокаивала его: «Смотри на меня, любимый, сосредоточься».

– Роза? – Лени тихонько погладила меня по руке и вопросительно взглянула на Августину, но та лишь покачала головой, и темное пятно заплясало; я закрыла глаза, сил больше не осталось.

Можно перестать быть, даже когда ты жив: скажем, Грегор не умер, но его больше не было, во всяком случае, для меня. Рейх продолжал сражаться, еще шла работа над вундерваффе, чудооружием. Страна надеялась на чудо, только вот я никогда не верила в чудеса. Война, говорил Йозеф, закончится только тогда, когда Геринг сможет влезть в штаны Геббельса, а значит, она будет длиться вечно. Но я решила больше не драться, и если сейчас восстала против чего-то, то не против СС, а против самой жизни. Сидя в автобусе, который вез меня в Краузендорф, за главный стол страны, я перестала быть.

Водитель снова притормозил. Я увидела Эльфриду, стоявшую на обочине: одна рука сунута в карман пальто, в другой – сигарета. Наши взгляды встретились, и я заметила, как у нее заходили желваки. Не сводя с меня глаз, она затоптала окурок, поднялась в автобус и сразу направилась к нам. То ли Лени подала ей знак, то ли Августина что-то сказала, а может, дело было в выражении моих глаз, но она села рядом с Лени, по другую сторону узкого прохода, и нарочито четко произнесла:

– Доброе утро.

Лени смущенно пробормотала «привет»: утро явно не было добрым, неужели Эльфрида не понимала?

– Что это с ней?

– Не знаю.

– Что они сделали?

Лени молчала: ясное дело, Эльфрида обращалась не к ней, а ко мне, просто меня больше не было. Но она об этом не знала и, откашлявшись, продолжила:

– Берлиночка, ты что же это, подъем с отбоем перепутала?

Девушки захихикали, одна только Лени сдержалась.

А я думала, что больше не выдержу. Вот клянусь тебе, Эльфрида, не выдержу.

– Улла, как тебе прическа? Одобряешь?

– Все лучше, чем косы, – тихо ответила Улла.

– Похоже, в Берлине сейчас такая мода.

– Эльфрида! – возмутилась Лени.

– А одета-то как смело, берлиночка, – небось сама Сара Леандер не рискнула бы.

Августина надрывно закашлялась: может, хотела намекнуть Эльфриде, что хватит, пора остановиться. Или догадалась, в чем дело: она ведь тоже потеряла мужа на войне и с тех пор всегда носила траур.

– Да что ты в этом понимаешь, Августина? Ты же кто? Крестьянка неграмотная. А вот берлиночка во имя моды готова бросить вызов холоду. Давай, преподай нам урок, берлиночка!

Я уставилась в потолок, отчаянно надеясь, что он сейчас рухнет прямо на меня.

– О нет, видимо, лекции мы сегодня не достойны.

Зачем она это делала? Зачем мучила меня? И ведь снова по поводу одежды. Сама же советовала: не лезь не в свое дело. Так почему бы не оставить меня в покое?

– Слушай, Лени, ты читала «Упрямицу»?[8]

– Ну да… в детстве…

– Хорошая книжка, а? Думаю, с этого момента нам стоит звать Розу Упрямицей.

– Прекрати сейчас же, – взмолилась Лени, стиснув мою руку. Я отдернула ее и вцепилась в собственное бедро, пока боль не привела меня в чувство.

– Точно-точно, помолчим. Вот и Геббельс говорит: враг не дремлет.

Я подалась ближе:

– Ты чего добиваешься, а?

Лени зажала пальцами нос, будто собиралась нырнуть: так она боролась с паникой.

– Ну-ка, подвинься, – решительно заявила я; она посторонилась. Я выбралась в проход и нависла над Эльфридой. – Какого черта тебе надо?

Та коснулась моего колена:

– Мурашки, надо же. Трусишь?

Я влепила ей пощечину. Она тут же вскочила, оттолкнула меня, швырнула на пол, но в следующий миг я уже была сверху. Жгуты вен вздулись на ее шее, как натянутые до предела, готовые порваться струны. Но я не понимала, что дальше делать с этой женщиной.

«Учитесь ненавидеть, – говорила моя учительница истории. – Немецкой девушке нужно уметь ненавидеть». Эльфрида стиснула зубы, пытаясь освободиться или хотя бы сбросить меня, мы дышали в такт – прерывисто, надсадно.

– Ну что, выпустила пар? – спросила она наконец, и я бессознательно ослабила хватку, но не успела ответить, как охранник схватил меня за воротник пальто и потащил по проходу, как уже делал дома.

Несколько раз ударив по почкам и по обнажившимся бедрам, он заставил меня сесть впереди, сразу за водителем – рядом с Теодорой, в том же ряду, что и Сабина с Гертрудой. Теодора нервно пощипывала мочки ушей: похоже, она не ожидала, что эсэсовец может ударить одну из нас, выполняющих такую важную и ответственную работу для самого Гитлера. Это ведь вопрос жизни и смерти, герр капрал, проявите немного уважения! А может, наоборот, она давно привыкла к подобным сценам, да и муж ее регулярно поколачивал, причем не только после пары кружек пива. Сам Гитлер говорил: мол, чем значительнее мужчина, тем незаметнее должна быть его женщина. Так что сиди, «одержимая», не смей даже голову поднять.

Эльфриде тоже досталось; я слышала, что охранник бил ее ногой, но она не издала ни крика, ни стона.

Сев за стол, я уже не могла не есть и, собравшись с духом, попробовала все – только не из страха перед эсэсовцами, а в отчаянной надежде на отравление. Один крохотный кусочек – и сразу смертный приговор, даже обвинения не предъявят. По крайней мере, избавлюсь от этой рутины. Но еда, как обычно, оказалась безвредной, и я не умерла.

Мои спутницы месяцами не видели женихов и мужей. Вдовой официально числилась только Августина, но, по сути, все давно были одинокими, и вряд ли кто-нибудь из них стал бы сочувствовать моей боли. Может, оттого я никому и не рассказала, даже Лени с Эльфридой, у которых не было ни мужей, ни женихов.

Лени рассуждала о любви с наивностью провинциальной девчонки, прочитавшей уйму дамских романов, но так и не испытавшей этого чувства. В жизни она знала одну эмоциональную привязанность – к родителям, которые всегда были рядом; время оставить отца своего и мать свою и прилепиться к кому-то другому для нее пока не пришло.

Августина однажды сказала: «Лени больше всего в жизни хочет, чтобы война поскорее закончилась, – иначе не успеет выйти замуж. Разумеется, по большой любви, которую она так ждет» (бросив издеваться надо мной, она переключилась на Лени).

«Правда, нормальных мужиков во время войны днем с огнем не сыщешь», – продолжала Августина.

«Я здесь не единственная старая дева», – пыталась защищаться Лени.

«Никакая не старая, – успокоила я ее, – вполне молоденькая».

«Эльфрида вон тоже не замужем. И уже навсегда, пожалуй».

К несчастью, Эльфрида ее услышала. Она зажала рот рукой, словно пытаясь сдержать поток бранных слов, а потом коснулась губами безымянного пальца, где не было кольца.

Одинокая Эльфрида, которой, по мнению Лени, некого было ждать и некого терять, склонилась над тарелкой, механически отправляя в рот одну порцию за другой. Покончив с едой, она попросила разрешения отлучиться в уборную. Ни верзилы, ни эсэсовца, избивавшего нас в автобусе, рядом не оказалось, и, когда сопровождавший ее охранник проходил мимо, я заявила: «Мне тоже нужно». Эльфрида даже споткнулась от удивления.

Войдя, она сразу бросилась в кабинку и заперла дверь.

– Прости, это я во всем виновата, – пробормотала я, прижавшись лбом к белому косяку; внутри было тихо: ни журчания, ни шороха, ничего. – Моего Грегора объявили пропавшим без вести, вот в чем дело. Может, он уже мертв…

Щелкнул замок, дверь распахнулась, и я инстинктивно сделала шаг назад, но сразу же остановилась, ожидая, пока та не откроется до конца. Глаза Эльфриды казались колючими льдинками, скулы заострились. Она бросилась вперед, я не двинулась с места.

Вдруг она обняла меня, прижала к себе: пусть ей некого было ждать, но утешить она могла. Угловатое тело казалось таким теплым, таким уютным, что из моей груди вырвались рыдания. После получения письма я еще ни разу не плакала. И уже несколько месяцев никого не обнимала.

Герта перестала печь хлеб, ходить по утрам за яйцами для завтрака, болтать со мной вечерами. Даже вязать бросила: распустила шарф, который приготовила в подарок Грегору, а клубок сунула в мусорное ведро, где его и обнаружил Мурлыка. Кот принялся гонять пушистый мячик по дому, путаясь в ножках стола и стульев; полетели клочья шерсти. Может, в другое время кошачьи шалости даже рассмешили бы нас, но сейчас все вокруг напоминало Герте о сыне, и, чтобы прогнать болезненные мысли, она выпихнула Мурлыку за дверь.

Йозеф, напротив, стал еще упорнее слушать радио. Покуривая после ужина трубку, он ползал по зарубежным станциям, словно ожидал услышать голос Грегора: «Я жив, я в России, заберите меня скорее». Но в этой погоне за сокровищем он мог ориентироваться только по толстому географическому атласу, а подсказками служили только вести с фронта, все более тревожные.

Я больше не варила с Гертой варенье и не помогала Йозефу в огороде: не могла заставить себя снова натянуть детские галоши Грегора, которые его отец откопал в подвале к моему приезду. Мне они были чуть тесноваты, но я всегда чувствовала теплую волну внутри себя, представляя нежные пяточки мужа-подростка, которых никогда не видела и никогда не трогала. Теперь мне было больно даже глядеть на них.

Тогда я решила, что буду каждый день ему писать, рассказывать, о чем сегодня думала: этакий дневник его отсутствия. А когда он вернется, мы вместе перечитаем все это, и в самых грустных или слишком сентиментальных местах Грегор станет тыкать меня пальцем в бок, а я начну притворно обижаться и барабанить кулаками по его груди. Я честно попыталась, но так и не смогла написать ни строчки. Мне нечего было рассказать.

В лес я тоже больше не ходила: не видела пустых аистовых гнезд, не добиралась до берегов озера Мой – посидеть у воды, попеть. Да и петь совсем не хотелось.

Одна только Лени неуклюже пыталась меня подбодрить. «Он жив, я уверена, – заявляла она с наигранным оптимизмом. – Может, просто дезертировал и сейчас пробирается домой».

То, что вдовство, фактическое или потенциальное, стало в Германии обычным явлением, меня нисколько не утешало: я не могла себе представить, что это может случиться со мной. Грегор для того и появился в моей жизни, чтобы сделать меня счастливой. Это была его роль, смысл его существования, и теперь я чувствовала себя обманутой.

Наверное, Эльфрида тоже поняла это и даже не пыталась меня успокаивать.

– Сигарету хочешь? – как-то спросила она.

– Ты же знаешь, я не курю.

– Вот видишь, ты сильнее меня.

На мгновение улыбка, которой она удостоила только меня, затмила все вокруг, и по телу разлилась полусонная нега. Уверена, Эльфрида даже ни разу не посмотрела, как там синяки на бедрах, мысленно сдав их в архив задолго до того, как те исчезли.

Я же, напротив, каждое утро изучала свои: пока болит, если тронуть пальцем, Грегор не потерян. Синяки стали символом моего бунта, который не подавить никаким эсэсовцам. Но когда физическая боль пройдет, а следы побоев сотрутся с кожи, в мире не останется ни единого признака существования моего мужа.

Как-то утром, проснувшись, Герта впервые за долгое время не расплакалась: отныне она решила считать, что Грегор жив, здоров и однажды с первыми лучами солнца возникнет в дверях, такой же, каким уходил на фронт, только ужасно голодный.

Я тоже старалась брать с нее пример: завела привычку открывать в альбоме последнюю фотографию мужа, ту, где он был в форме, и подолгу говорить с ним. Это стало ежевечерним ритуалом, как молитва: воображать, что он жив, что я в это верю. В первые годы наших отношений, когда каждая частичка моего тела подтверждала его реальность, я засыпала мгновенно, как ребенок, теперь же сны были недолгими и тревожными. Грегор пропал без вести, может быть, даже умер, но я продолжала его любить той немудреной подростковой любовью, которой не нужны письма и встречи: достаточно упрямства и желания ждать.

Францу я написала длинное письмо на его старый американский адрес – очень хотелось выговориться, рассказать обо всем кому-нибудь родному. Мальчишке, догонявшему меня на трехколесном велосипеде, принимавшему вместе со мной ванну перед воскресной мессой, тому, кого я знала с рождения, с тех пор, как он спал в колыбели и орал благим матом, если я кусала его за руку. Моему брату.

Бессмысленное, надо сказать, получилось письмо. Начав писать, я вдруг поняла, что знаю о Франце не больше, чем о Грегоре, – то есть практически ничего. Не могу даже сказать, как он выглядит, помню только обтянутую драповым пальто широкую спину да тонкие рахитичные ноги, уносящие его прочь. Но лицо… Может, теперь у него усы? Прошел ли герпес на верхней губе? Носит ли он очки? Взрослый Франц был мне незнаком. Когда я думала о брате, даже когда видела слово «брат» в книге или слышала в разговоре, я сразу представляла разбитые коленки, торчащие из коротких штанин, и сразу же понимала, что хочу только одного: снова его обнять.

Потом я несколько месяцев ждала ответа, но письмо от Франца так и не пришло. Впрочем, мне вообще больше никто не писал.

О том времени у меня не осталось ни единого воспоминания. И лишь увидев из окна автобуса, что несся к Краузендорфу, поросшие сиреневым клевером луга, я словно вышла из своего добровольного отшельничества. Пришла весна, и я поняла, что стосковалась – даже не по Грегору, а по самой жизни.

Часть вторая

13

Как-то в конце апреля мы с Хайке и Августиной сидели на скамеечке во дворе, у самых ворот. Становилось теплее, и эсэсовцы теперь время от времени выпускали нас подышать воздухом после обеда, хотя внимания не ослабляли: один дежурил на балконе, другой, заложив руки за спину и задрав подбородок, прогуливался вдоль казармы.

Хайке подташнивало, но о яде никто из нас больше не думал.

– С голодухи, не иначе… – усмехнулась стоявшая рядом Эльфрида.

– Может, скоро месячные? – предположила Лени, битый час шагавшая по полустертым классикам, некогда вычерченным на цементе.

Клеточки были едва видны – наверное, Лени не прыгала именно поэтому, а вовсе не потому, что это могло показаться ребячеством. Но ей все равно нравилось быть внутри этого прямоугольника, словно белые линии могли защитить ее от угроз.

– У меня как раз начались, – добавила она, – а всем известно, что у женщин, которые много времени проводят вместе, циклы синхронизируются.

– Да ты что? – Августина прищелкнула языком, подчеркивая абсурдность этого утверждения.

– Это правда. – Устроившаяся прямо на земле Улла кивнула так решительно, что ее темные локоны затряслись, как мелкие пружинки. – Я уже давно об этом знаю.

Я сидела рядом, но мыслями была далеко, а доносившиеся слова казались бессмыслицей. Время от времени то одна, то другая пытались вовлечь меня в разговор, порой довольно неуклюже, но в целом все уже привыкли, что я молчу.

– Чепуха все это, – не сдавалась Августина. – Циклы, видите ли, синхронизируются! Очередное суеверие, чтобы держать нас в подчинении! Еще скажите, что в волшебство верите!

– А что, я верю. – Беата резко спрыгнула с качелей, и цепочки стали крутиться – вправо, влево, снова вправо, пока сиденье не остановилось.

С тех пор как нас стали выпускать во двор, я все не могла понять, почему эсэсовцы не сломали качели: может, времени не было, думали о более важных вещах? Или надеялись, что в один прекрасный день, когда Восток падет и коммунистическая угроза исчезнет, в казармы вернутся школьники? А может, качели напоминали им о детях, оставленных в городах или деревнях рейха, детях, выросших так сильно, что отцы даже не узнают их, приехав на побывку?

– Я и сама ведьма, вы разве не знали? – продолжала Беата. – Умею составлять гороскопы, читаю судьбу по руке и по картам, если интересно.

– Точно, – подтвердила Хайке. – Она мне уже несколько раз гадала.

Лени перешагнула полустертую границу классиков и направилась к Беате.

– Значит, можешь будущее предсказывать?

– А то нет! Она даже знает точно, когда закончится война, – вмешалась Августина. – Давай, Роза, спроси ее, как там твой муж.

Мое сердце екнуло, сбилось с ритма – как будто поезд сошел с рельсов.

– Прекрати! Что ж ты за бездушное существо такое, а? – сказала Эльфрида, затем отвернулась и отошла подальше от скамейки.

Я могла бы пойти за ней и поблагодарить за поддержку – слова уже вертелись у меня на языке, – но так и осталась сидеть рядом с Августиной, потому что для этого не нужно было прикладывать усилий.

– А Гитлера сможешь приворожить? – попыталась отшутиться Улла.

Все облегченно рассмеялись. Кроме меня.

– Скажи, – Лени не так-то просто было сбить с толку, – а я после войны смогу выйти замуж?

– Если к тому времени еще захочешь, – добавила Августина.

– Да, давай, скажи, – захлопала в ладоши Улла.

Беата достала из кармана бархатный мешочек на черном шнурке, развязала его и вытащила колоду Таро.

– Ты что, всегда их с собой носишь? – недоуменно спросила Лени.

– Какая же я иначе ведьма? – усмехнулась Беата.

Она присела и принялась раскладывать карты прямо на земле, медленно и сосредоточенно распределяя их по неизвестным нам правилам, меняла кучки местами, пару раз тасовала колоду, потом перевернула несколько карт рубашкой кверху. Августина с усмешкой наблюдала за происходящим.

– Ну? – нетерпеливо воскликнула Улла.

Лени дрожала, боясь произнести хоть слово. Остальные, пригнувшись, чтобы лучше видеть, стояли вокруг – все, кроме курившей в стороне Эльфриды и «одержимых», редко выходивших после обеда: они усердно переваривали пищу прямо на рабочем месте. И меня, все еще сидевшей на скамейке.

– В общем, я вижу мужчину.

– Боже! – Лени закрыла лицо руками.

– Давай, Лени, – загалдели девушки и, схватив ее за руки, подтолкнули вперед, – спроси хоть, как он выглядит! Милашка?

Когда речь идет о выживании, нужны положительные эмоции, любые, вот они и развлекались, как могли. А я… я больше не могла.

– Милашка или нет, уж прости, сказать не могу, – извинилась Беата. – Зато вижу, что это случится совсем скоро.

– А что так печально-то? – спросила Хайке.

– Наверное, урод какой-нибудь, а она не хочет меня расстраивать, – всхлипнула Лени. Остальные снова рассмеялись.

– Слушай… – продолжила Беата.

Но тут раздался крик:

– Смирно!

Он шел прямо к нам – незнакомый человек в форме. Девушки выпрямились, я поднялась со скамейки. Беата наскоро собрала карты и попыталась сунуть их обратно в мешочек, но они выпали и рассыпались у ее ног.

– Я сказал, смирно! Это еще что? – снова выкрикнул мужчина, сурово взглянув на Беату. – А ты? Лицо открыть!

Лени, все еще прикрывавшая ладонями пылающие щеки, скрестила руки на груди и сцепила пальцы в замок – то ли хотела успокоиться, то ли наказывала себя за излишнее любопытство.

– Что-то случилось, лейтенант Циглер? – поинтересовался подошедший охранник.

– А вы двое, где вы были?

Прожигая нас ядовитыми взглядами, охранники вытянулись и щелкнули каблуками: похоже, из-за нас им грозили неприятности. Ответа не последовало, всем и так было ясно, что лучше смолчать.

– Это всего лишь карты. Никто не говорил нам, что они запрещены. Мы не сделали ничего плохого.

Это сказала я.

Мои спутницы ошеломленно застыли. Но не только они: лейтенант тоже смотрел на меня с удивлением. Короткий, совсем детский, нос и близко посаженные карие глаза: не слишком грозно. Такими глазами меня не напугать.

Эльфрида, прислонившись к стене, продолжала спокойно курить. Эсэсовцы не подзывали ее: как и мы, ждали вердикта лейтенанта. В этот момент двор бывшей школы, казармы, деревенские домики в Краузендорфе, дубы и ели по дороге в Гросс-Парч, скрытая в чаще леса ставка фюрера, Восточная Пруссия, Германия, весь Третий рейх, разросшийся до края света, и даже восемь метров раздраженного кишечника Адольфа Гитлера сошлись в той точке, где стоял лейтенант Циглер. Человек, имевший право решать, жить мне или умереть.

– А я запрещаю. Прямо сейчас. Оберштурмфюрер Циглер – запомни это имя, потому что отныне ты будешь делать только то, что я скажу. Все вы будете. А теперь поприветствуй меня, как положено.

И только я собралась вытянуть руку вперед, как Циглер нанес последний удар: с какой-то хищной яростью он схватил мешочек Беаты, но тотчас же уронил его. Карты выпали, и порыв ветра разбросал их по двору. А Циглер обернулся к охранникам:

– Этих в автобус.

– Будет сделано, герр лейтенант! Марш!

Беата двинулась первой, за ней Лени, потом, потихоньку, и остальные. Оберштурмфюрер пару раз пнул бархатный мешочек, рявкнул: «Приберите здесь» – и направился к двери, но тут заметил Эльфриду.

– А ты что, в прятки играть вздумала? Встать в строй!

Когда я проходила мимо, она коснулась моей руки, той, что я не успела поднять, и в этом жесте сквозила тревога: зачем рисковать без нужды? Вот только я уже не нуждалась в причине, чтобы умереть, смерть и так вечно ходила рядом, у меня, наоборот, не осталось причин жить. Чем Циглер мог меня напугать?

Он увидел, что смерть – мой друг, и ему пришлось отвести взгляд.

14

Как вскидывать руку в нацистском приветствии? Вопрос ничтожный по своему значению, но уверена, оберштурмфюрер Циглер присутствовал на многих семинарах, где это объясняли очень подробно: чтобы четко и эффектно вскинуть руку, нужно напрячь все мускулы, поджать ягодицы, втянуть живот, выпятить грудь, выпрямить спину, свести ноги вместе, набрать побольше воздуха, и тогда ты сможешь выдохнуть: «Хайль Гитлер!» Каждый нерв и каждое сухожилие должны служить священной задаче – тянуть и тянуть руку.

Встречаются, к сожалению, и лентяи, которые тянут руку вяло, но компенсируют это поднятием плеча, задирая его почти к уху, в то время как при правильной постановке плечи всегда должны быть на одном уровне. Поскольку честь отдается непобедимому лидеру, в сущности мессии, следует избегать малейшей асимметрии в позе, подражая по возможности атлетам, которых практически невозможно сбить с ног.

Другие, вместо того чтобы зафиксировать руку под углом в сорок пять градусов, поднимают ее почти вертикально: можно подумать, чем выше рука, тем лучше впечатление. Но впечатление зависит только от одного: насколько грамотно и честно ты выполняешь свою работу. Или, скажем, пальцы – незачем растопыривать их, будто ждешь, пока высохнет лак на ногтях. Пальцы должны быть плотно сжаты! Подними подбородок, перестань морщить лоб, вложи в четкую линию руки всю свою силу, всю энергию. Представь, как этой самой рукой сокрушишь цветных, не ровню нам, победителям: люди, как мы знаем, вовсе не одинаковы, а что такое раса, как не видимое отражение души? Но твоя душа чиста. Вложи ее в вытянутую руку, отдай фюреру – и дальше сможешь жить без этого ненужного груза.

Оберштурмфюрер Циглер был настоящим экспертом по нацистскому приветствию – благодаря то ли многолетней практике, то ли врожденному таланту. Впрочем, я тоже без труда прошла проверку, хотя и не сильно старалась: без блеска, но и не опозорилась. Еще в детстве, занимаясь фигурным катанием, я научилась контролировать свое тело, поэтому даже в самом начале учебного года, когда нас впервые собрали в спортзале для отработки приветствия, выделялась идеальным исполнением: улучшать было нечего. Но всего за несколько месяцев я постепенно скатилась в середнячки, к горькому разочарованию учителей, косо посматривавших на меня во время поднятия знамени со свастикой.

На параде в честь олимпийского огня, доставленного в Берлин из Греции факельной эстафетой – через Софию, Белград, Будапешт, Вену и Прагу, – я видела, как после двадцати минут стояния навытяжку мальчишки в безошибочно узнаваемой полосатой униформе «Юнгфолька» начинали переминаться с ноги на ногу и поддерживать левой рукой уставшую правую, чтобы избежать неминуемого наказания.

В прямом эфире тогда передавали трансляции забегов: голос фюрера, хриплый из-за плохого сигнала, но зычный, которому вторила ликующая толпа, добирался до меня по радиоволнам. Нацию, боготворившую Гитлера, скандировавшую его имя как ритуальную формулу, как заклинание огромной силы, объединило чувство сопричастности, способное даже закоренелого отшельника вытащить из его уединенной кельи. Это была сладкая иллюзия, в которую не обязательно было верить: хотелось лишь ощущать ее, томление не столько по самой победе, сколько по связанному с ней празднику.

Отец злился, пару раз даже выключал радио. Он считал национал-социализм временным явлением, этакой формой молодежного протеста, пришедшей из Италии и распространившейся, словно вирус гриппа; но вскоре те, кто вступил в нацистскую партию, стали обходить его по службе. Будучи добрым католиком, он голосовал за центристов и бессильно наблюдал, как те сперва наделили Гитлера диктаторскими полномочиями, а потом самораспустились. Ему было чуждо внезапное, предательское волнение, которое охватывало меня, стоило только представить толпу празднично одетых людей, запивающих сосиски лимонадом и убежденных в том, что даже отъявленных единоличников может объединить одна идея, одна судьба.

Мне было тогда восемнадцать, а Циглеру сколько? Двадцать три, двадцать пять? Отец умер от сердечного приступа через полтора года после начала войны. Циглер, конечно, уже служил, безупречно отдавал нацистское приветствие, назубок знал правила, уважал их и всегда был готов растоптать сапогами Таро Беаты, а взглядом – мою дерзость, как растоптал бы любого, посмевшего встать между Германией и ее грандиозной целью.

Вот о чем я думала через несколько минут после нашей первой встречи. Надо же, не успел явиться в Краузендорф, как уже наводит свои порядки. Кстати, а где прошлый командир? Вот уж кого совершенно не заботило, сколько раз мы отлучаемся в туалет. И он точно не стал бы врываться во двор и орать: имея дело с десятью кишечниками, вряд ли захочешь вляпаться в то, что производит одиннадцатый, божественный.

Сев в автобус, я задумалась о Грегоре: он топтал сапогами не дурацкие карты, а настоящие трупы. Интересно, скольких людей он успел убить? Циглеру, немцу, противостояла такая же немка, как и он сам, но Грегору, тоже немцу, пришлось столкнуться с чужаками. Выходит, ненависть к врагу оказалась для него сильнее любви к жизни. А может, ему уже было все равно. Так что злилась я в тот день вовсе не на Циглера, а на своего пропавшего без вести мужа.

Хотя нет, по правде говоря – на себя. У тех, кто признает свои слабости, часто возникает чувство вины. Я знаю это с самого детства. С тех пор, как укусила Франца за руку.

15

– Это добром не кончится, уж помяните мое слово, – ворчала Августина, глядя на Уллу, которая в ожидании обеда шушукалась в углу с верзилой и другим охранником.

Крумель опаздывал, в последнее время с ним это случалось частенько, и я спрашивала себя, не начались ли в Краузендорфе проблемы с поставками: может, война все-таки докатилась и до рукотворного рая, куда простые смертные вроде нас попадали еще при жизни. Улла накрутила локон на палец, потом принялась поигрывать кулоном на длинной цепочке, свисавшей до самой ложбинки между грудей. Стоило ли ее винить? Мы слишком долго прожили без мужчин и ужасно соскучились если не по самому сексу, то хотя бы по мужским взглядам.

Но Августина была неумолима:

– Вроде нормальная женщина, а к людям с оружием так и липнет. Чума наших дней.

Улла, расхохотавшись, склонила голову в сторону, и ее кудри соскользнули к плечу, обнажив ослепительно-белую шею. Верзила тут же уставился на незагоревшую полоску кожи, даже не пытаясь скрыть возбуждение.

– Нет, чума наших дней – это война, – бросила я, вдруг пробудившись от привычной апатии.

Августина нисколько не удивилась: в конце концов, я смогла ответить даже Циглеру, хотя сама она смолчала.

– Ну что ты, Роза. Знаешь, что говорит Гитлер? «Народная масса похожа на женщину: ей нужен не защитник, а повелитель». «Похожа на женщину», значит. А все из-за таких, как Улла.

– Улла просто хочет немного развлечься. Флирт, знаешь ли, тоже в некотором роде лекарство.

– Скорее уж отрава.

– Кстати, об отраве: ее как раз несут, – вмешалась Эльфрида, встряхивая салфетку. – Приятного обеда, дамы. Хотелось бы верить, что не последнего.

– Кончай перерыв! – провозгласила Августина, занимая свое место.

Улла, как обычно, села напротив.

– Чего тебе? – нахмурилась она, поймав презрительный взгляд соседки.

– Тихо! – велел верзила, еще минуту назад восхищавшийся ее кулоном. – Ешьте!

– Хайке, тебе плохо? – шепотом спросила Беата.

Вместо ответа та уставилась в тарелку с овсянкой, к которой так и не притронулась.

– Точно, вон бледная какая, – забеспокоилась Лени.

– Может, это ты ее сглазила, ведьма?

– Августина, – поморщилась Беата, – тебе сегодня не угодишь.

– Тошнит, – призналась наконец Хайке.

– Опять? Жара нет? – Лени потянулась через стол, чтобы коснуться ее лба, но Хайке не стала ей помогать, а напротив, тяжело откинулась на спинку стула. – Так, значит, дело было не в цикле. Ничего у нас не синхронизировалось, – пробормотала она, разочарованная тем, что ее теория сестринства не подтвердилась.

Хайке не ответила, и Лени, в отчаянии прикусив ноготь, замкнулась в себе: маленькая девочка, одна игравшая в классики, выросла, но прыгать не перестала, даже когда классиков рядом не было.

– Да, похоже, я была не права, – прошептала она минут через пять.

Августина швырнула ложку, и та зазвенела по ахенскому фарфору.

– Тише там! – откликнулся охранник.

С очередным «Хайль Гитлер», на который никто не ответил (эсэсовцы то и дело ходили туда-сюда, хлопая дверью), внесли картофельные оладьи. У меня потекли слюнки, и я, не в силах сдержаться, тотчас же схватила один с тарелки – и, конечно, обожгла кончики пальцев.

– Почему не ешь? – раздалось за спиной.

– Что-то нехорошо, – выдавила Хайке. – Похоже, у меня жар.

Лени, не поворачивая головы, коснулась ногой моей лодыжки.

– Ешь свою овсянку! Ты здесь только ради этого!

Я узнала Циглера по скрипучему голосу, даже не успев поднять глаза. После случая во дворе мы несколько недель его не видели. Может, он совещался с другими офицерами где-нибудь в бывшей директорской (нужен же ему стол, чтобы положить на него сапоги) или ездил домой, к семье. Или, кто его знает, выполнял важную задачу вдали от Краузендорфа.

Хайке макнула ложку в тарелку, зачерпнув при этом не больше пары граммов каши, издевательски медлительно поднесла ее к плотно сжатым губам и долго гипнотизировала, но так и не смогла сунуть в рот. И тут же пальцы Циглера, как клещи, впились в ее щеки, разжимая челюсти.

– Ешь! – (На глазах у Хайке выступили слезы, но ей все-таки удалось проглотить овсянку. Мое сердце сорвалось с места и понеслось вскачь.) – Вот и хорошо, молодец. Зачем нам пробовальщица, если она ничего не пробует? А вообще, раз у тебя жар, покажись врачу. Завтра я это устрою.

– Это… вовсе не обязательно, – выдохнула она. – Немного поднялась температура, ничего страшного.

Эльфрида встревоженно взглянула на меня.

– Тогда доедай то, что тебе принесли, а завтра посмотрим.

Циглер окинул взглядом столовую, велел эсэсовцам не спускать глаз с Хайке и вышел.

На следующий день Хайке ела вместе с остальными, а потом, воспользовавшись отлучкой одного из охранников, тихонько выскользнула в уборную, где ее сразу же вырвало. Избавляться от только что съеденного строго запрещалось: пища должна была оставаться в наших желудках не менее часа – этого времени как раз хватало, чтобы понять, отравлена ли она. Но все мы знали, что Хайке рвало: ее лицо побледнело, глаза ввалились, кожа на скулах натянулась. Никто не осмеливался спросить, что будет, когда ее в следующий раз отправят на анализы.

– Дома два голодных рта, – ворчала Беата, – она не может позволить себе потерять работу.

– И как долго она будет болеть? – поморщилась я, заняв свое место в очереди.

– Это не болезнь, это беременность, – шепнула мне Эльфрида. – Ты разве не поняла?

Нет, я даже не подумала об этом. Муж Хайке был на фронте, они не виделись почти год.

Мы давно жили без мужчин: мужчины сражались за свою страну («Сначала мой народ, он первый между всеми, сначала Родина, потом – весь белый свет!»)[9]. Время от времени кто-то из них приезжал на побывку, кто-то погибал. А кто-то пропадал без вести.

Все мы хотели быть желанными: чем дольше ты останешься желанной, тем дольше проживешь, – этому лет с тринадцати-четырнадцати учится каждая женщина. Ты осознаешь свою силу, еще не умея ее обуздать, но горе тебе, если так и не научишься, – тогда она станет ловушкой. Источник этой силы – твое собственное тело, пока незнакомое тебе: ты еще ни разу не смотрелась голой в зеркало, но почему-то уверена, что другие делали это неоднократно. Силой нужно пользоваться, иначе она поглотит тебя, и первая же интимная близость превратит ее в слабость. Подчиняться проще, чем повелевать, в этом народная масса не похожа на женщину – совсем наоборот.

Кто был отцом ребенка, которого носила Хайке, я даже представить не могла. Зато с легкостью представляла, как она просыпается, оглядывает спящих детей и тихонько начинает поглаживать живот, свою роковую ошибку. Хотя кто знает, может, она влюблена?

Ночами я не могла уснуть, все завидовала ей. Меня преследовало одно и то же видение: измученная тошнотой, напуганная изменениями в ее теле, Хайке ложится в постель, тщетно надеясь хоть немного отдохнуть. И тут я понимаю, что ее внутренние органы снова работают, а чуть пониже пупка зарождается новая жизнь.

16

Посыльный доставил конверт с фамильным гербом Марии, фрайфрау фон Мильдернхаген, пока я была на работе: к тому времени я уже привыкла называть пробование пищи «работой». Завидев ливрею, Герта смутилась и бросилась снимать грязный фартук, поэтому встречать гостя вышел один Мурлыка. Но паренек, уклонившись от кошачьих любезностей, постарался выполнить свою задачу как можно быстрее и четче, хотя и не пренебрег нормами этикета. Запечатанный конверт Герта положила на полку: конечно, ей хотелось узнать, в чем там дело, но письмо было адресовано мне, и пришлось ждать моего возвращения.

Баронесса писала, что в конце недели дает прием и была бы рада меня видеть.

– Что ей нужно от Розы? – всполошилась свекровь. – Нас вот, к примеру, еще ни разу не приглашала. А они ведь даже незнакомы!

– Знакомы, – возразил свекор, благоразумно не став упоминать, при каких обстоятельствах произошла наша встреча; хотя, наверное, Герта и сама могла это понять. – По правде сказать, я считаю, что Розе стоило бы пойти.

– Не лучшая мысль, – поморщилась я.

Развлекаться сейчас значило для меня оскорбить память Грегора. Но, вспомнив бледное лицо баронессы и то, как нежно она держала Йозефа за руку, я вдруг почувствовала тепло: так бывает, когда прижимаешь к щеке шаль, весь вечер провисевшую на спинке стула у камина.

Наверное, я смогу надеть какое-нибудь из тех немногих вечерних платьев, что привезла из Берлина.

– Ну они-то тебе здесь зачем? – ворчала Герта, глядя, как я развешиваю платья в шкафу, где она разгребла для меня немного места.

– Ты права, совершенно незачем, – отвечала я, доставая очередную вешалку.

– Лишь бы покрасоваться, – вздыхала она.

И была права. Вот только каждое из этих платьев оказалось в чемодане либо потому, что его подарил Грегор, либо потому, что оно напоминало о событии, пережитом вместе с ним: например, о новогодней вечеринке, когда он безотрывно глядел на меня, не думая о сплетнях, которые могут поползти по конторе. Именно тогда я поняла, что влюбилась.

– Только этого нам не хватало, – пробормотала Герта, бросив на спинку стула полотенце, которым протирала тарелки, и принялась с грохотом убирать их в сервант; наступил май.

Я призналась Лени, что баронесса фон Мильдернхаген приглашает меня на прием. Она прямо-таки запрыгала от восторга и привлекла внимание остальных: пришлось рассказать и им.

– Совершенно не хочу идти, – говорила я. Но девушки были непреклонны:

– Тебе разве не интересно? Когда еще такой случай подвернется?

Беата сказала, что баронесса, с детьми и гувернантками на буксире, давно не появлялась в деревне и торчит в своем замке: кто-то говорил, что у нее депрессия.

– Ну ты загнула, – вмешалась Августина, – какая еще депрессия? Там у них сплошные праздники да приемы, тебя вот только пригласить забыли.

– А мне кажется, ее редко видят потому, что она много путешествует, – мечтательно вздохнула Лени. – В разные чудесные места, я даже не знаю таких названий…

Йозеф говорил, что баронесса целыми днями гуляет в саду, вдыхая ароматы цветов, причем не только весной и летом: запах размытой дождями земли и приглушенные краски осени нравились ей не меньше. А еще ей нравился он, садовник, – именно потому, что ухаживал за цветами, которые она любила больше всего. Когда Йозеф упомянул об этом, я представила вовсе не рафинированную дамочку с приступами депрессии, а скорее мечтательницу, миниатюрную женщину, укрывшуюся в собственном поместье, где ее никому не найти.

– Она очень добра, – твердо сказала я, – особенно к моему свекру.

– Подумать только! – фыркнула Августина. – Просто чванливая аристократка! А носу из замка не кажет потому, что считает себя лучше нас.

– Не важно, что там считает баронесса, – перебила ее Улла. – Главное, что ты, Роза, обязательно должна пойти. Сделай это для меня, а? Потом расскажешь.

– О ней?

– Да, конечно, но еще о замке, о том, на что похожи эти приемы, как люди одеваются в таких случаях… Кстати, что ты наденешь? А прическу, – кивнула она, заправляя за ухо непослушную прядь, – прическу я тебе сделаю.

Лени вызвалась помогать: новая игра сразу ее увлекла.

– А с чего это она решила отправить тебе приглашение? Что вам с ней делить? – продолжала ворчать Августина. – Так ты совсем зазнаешься.

– Раньше не зазнавалась, а теперь вдруг зазнаюсь?

Но она уже меня не слушала.

Поскольку у меня не было кавалера, Йозеф, невзирая на сопротивление Герты, считавшей, что я должна забыть о приеме, предложил пойти со мной. Он раз за разом повторял, что я имею право хоть немного отвлечься. Но мне не хотелось отвлекаться, и мои права меня тоже не заботили. Несколько долгих месяцев отвлекала боль, поглотившая меня целиком. Не она стала частью моей натуры – это я стала ее частью.

В субботу, около половины седьмого, Улла влетела в дом в подаренном мною платье и с горстью бигуди в сумке.

– Ты его все-таки надела… – только и смогла сказать я.

– Сегодня же праздник! – улыбнулась Улла.

Вскоре подошли и Лени с Эльфридой, всего полчаса назад тепло распрощавшиеся со мной в автобусе. Лени, конечно, пришла бы, несмотря ни на что. Но Эльфрида? Что ей делать на кухне, которую Улле взбрело в голову превратить в салон красоты? Она и слова не сказала о приглашении на прием, а теперь, надо же, пришла помогать. Эльфрида впервые была у меня дома, и я оказалась к этому не готова: наша близость совершалась в укромных уголках вроде казарменной уборной – слабость, брешь в обороне, которую мы боялись признать даже внутри себя. Ей не было места вдали от давящей атмосферы и строгого распорядка проб, и меня это смущало.

Я нерешительно предложила девушкам располагаться: боялась, что Герта не будет рада их приходу. Она считала, что наше скорбное и мрачное времяпрепровождение свидетельствует о преданности Грегору, а потому устроила в доме настоящий культ сына, который рано или поздно вернется. Малейшее отступление от ритуалов было бы святотатством. Раз она не смогла заставить себя дойти до замка, радостное щебетание Уллы точно ее расстроит.

Вопреки моим опасениям, свекровь вовсе не казалась недовольной – наоборот, всячески выказывала любезность и очень старалась выглядеть гостеприимной хозяйкой, хотя, как обычно, сомневалась, что у нее получится. А вот я чувствовала себя совершенно потерянной. Платье, которое надела Улла, я давным-давно не носила; ткань, слишком плотная для теплого мая, обтягивала сейчас тело другой женщины… И все-таки это было мое прошлое, моя история.

Герта вскипятила воду для чая и достала из серванта парадные чашки.

– Печенья вот только нет, – извинилась она. – Знала бы, что-нибудь да испекла бы.

– Зато есть варенье, – пришел на помощь Йозеф. – И свежий хлеб, такого нет ни у кого, кроме Герты.

Все, как в детстве, уплетали хлеб с вареньем, и я вдруг поняла, что до этого дня мы ели вместе только в столовой. Интересно, они тоже думают об отраве всякий раз, когда подносят кусок ко рту? «Есть – значит бороться со смертью», – говорила мама. Но только в Краузендорфе я поняла, что это правда.

Покончив с бутербродом, Лени рассеянно облизнула палец и взяла второй бутерброд.

– Смотрю, тебе нравится? – усмехнулась Эльфрида.

Лени покраснела так, что захихикала даже Герта, а она не смеялась уже много месяцев.

Но Улле уже не терпелось заняться прической. Отставив недопитый чай, она попросила у Герты миску, набрала воды и, устроившись у меня за спиной, плеснула мне на голову.

– Холодная! – взвизгнула я.

– А ну не вертись!

Зажав губами пару заколок, Улла принялась накручивать пряди волос на цилиндрики бигуди: одни потолще, другие потоньше. Время от времени я оборачивалась, пытаясь подглядеть, что там происходит (очень уж серьезный был у нее вид), но Улла мягко толкала меня в затылок: «Дай доделать».

Когда мы с Грегором еще не были женаты, я ходила к парикмахеру почти еженедельно: вдруг Грегору придет в голову пригласить меня на ужин? И пока мастера колдовали со щетками и горячими ножницами, я болтала с другими клиентками, неподвижно сидевшими перед большим, во всю стену, зеркалом. Насмотревшись на собственные лица в ореоле заколок и шпилек, порой с висящей поперек лба расческой, порой наполовину скрытые за водопадом перекинутых вперед прядей, мы уже ничего друг от друга не скрывали. Успевшие выйти замуж рассказывали, на что им приходится идти, чтобы сохранить брак, а я говорила о том, какой удивительной бывает влюбленность. Слушая меня, одна дама в возрасте доверительно шепнула: «Не хочу изображать Кассандру, милочка, но поверь мне, любовь не длится вечно».

Что за странные воспоминания иногда всплывают. Может, все дело в невероятной компании – Лени, Эльфрида, Улла, Герта и Йозеф, – собравшейся в доме, где прошло детство Грегора. И вместе с ними на кухне моих свекров сидела я. Та самая женщина, что когда-то жила в столице и каждую неделю тратилась на парикмахера. Настолько наивная, что пожилые дамы считали своим долгом начать разочаровывать ее – в небольших дозах, только для ее же блага.

От беспричинной тревоги у меня взмокли ладони, и я попыталась отвлечься.

– Йозеф, а почему бы тебе не рассказать Улле о замке и саде?

– Да, пожалуйста! – подхватила та. – Как бы мне хотелось увидеть все это своими глазами! Большой там сад? Наверняка много скамеек, беседок… Может, даже фонтаны есть?

Но не успел Йозеф открыть рот, как Лени захлопала в ладоши:

– И лабиринт, да? Обожаю садовые лабиринты!

Свекор улыбнулся:

– Нет, лабиринта нет.

– А наша малышка все в сказки верит, – прыснула Эльфрида.

– И что в этом плохого? – Лени обиженно поджала губы.

– Ну, если ты с самого рождения живешь возле замка, у тебя, наверное, нет выбора, – вмешалась Улла.

– А ты сама откуда, Эльфрида? – спросила Герта.

Та заколебалась, но все-таки ответила:

– Из Данцига.

Значит, я была права: она тоже городская. Как же вышло, что за все эти месяцы я так этого и не выяснила? Наверное, было неудобно спрашивать.

В 1938-м мы с Грегором останавливались в Данциге по пути в Цоппот. Кто знает, может, гуляя по улицам, я даже встречалась с Эльфридой, еще не представляя, что через несколько лет мы разделим и стол, и судьбу.

– Непросто, должно быть, – посочувствовал Йозеф.

Эльфрида кивнула.

– А здесь с кем живешь?

– Одна. Лени, не нальешь мне еще чаю?

– Давно?

Герта хотела быть вежливой, но вопрос прозвучал бестактно, и Эльфрида громко хлюпнула носом, будто простыла: так она вздыхала. Я до сих пор иногда слышу этот звук зимними вечерами.

– Готово! – объявила Улла, натянув мне на голову зеленую сеточку. – Только, пожалуйста, не трогай.

– Зудит же…

– Руки прочь! – Заметив, что я хочу почесаться, Улла шлепнула меня по руке, и все рассмеялись; даже Эльфрида.

К счастью, вопрос Герты не сильно ее задел, просто она твердо, даже грубо оберегала свою личную жизнь, впуская в нее людей по своему выбору. Мне почему-то казалось, что меня она бы не отвергла.

Неловкость загладили, и на миг мы стали теми, кем были, – четырьмя молодыми женщинами, наводящими красоту. А потом, словно дождавшись подходящего момента – если он вообще может быть в таких случаях, – Лени спросила:

– Покажешь мне Грегора?

Герта вздрогнула. Повисла тягостная тишина. Я резко поднялась и, не сказав ни слова, направилась в комнату.

– Ой, простите, – пробормотала Лени, – не нужно мне было…

– Да как тебе вообще в голову взбрело? – услышала я голос Эльфриды.

Остальные подавленно молчали.

Через пару минут я вернулась в кухню, отодвинула чашки в сторону и выложила на стол альбом с фотографиями. Герта затаила дыхание, Йозеф отложил трубку – так, словно благоговейно снял перед Грегором шляпу.

Я принялась быстро листать переложенные калькой страницы, пока не нашла то, что искала. На одном снимке он сидел в шезлонге на заднем дворе, в галстуке, но без пиджака, на другом – лежал прямо на траве: мешковатые пумпы[10] до колена, две пуговицы на рубашке расстегнуты. А рядом я в полосатом платочке – это снимали прямо здесь, в наш первый совместный приезд.

– Это он? – на всякий случай спросила Улла.

– Да, – почти неслышно ответила Герта и закусила верхнюю губу, став похожей на древнюю черепаху – и на мою маму.

– Чудесная пара.

– А свадебные? – загорелась Лени.

Я перевернула страницу:

– Вот.

Да, вот они, глаза Грегора. Глаза, в день первого собеседования изучавшие меня так тщательно, будто намеревались забраться под кожу, отыскать, выделить ядро, отсечь все ненужное и получить доступ к самому главному, к тому, что сделало меня собой.

На фотографии я неловко уложила букет на сгиб локтя, прижав концы стеблей к животу, словно укачивала младенца. Через год Грегор уедет на войну: на следующем снимке он уже был в форме, а потом и вовсе пропал со страниц альбома.

Йозеф спустил Мурлыку с колен и молча вышел во двор. Кот собрался было за ним, но свекор захлопнул дверь прямо перед его носом.

Улла распустила бигуди, пару раз взмахнула расческой и бросила ее на стол:

– Ну что, фрау Зауэр, молодец я?

Вяло кивнув, Герта обернулась ко мне:

– Пора бы уже одеваться.

Мрачная безысходность снова взяла над ней верх – привычный покой, надежное укрытие от бесконечной усталости. И я ее понимала. А для моих подруг фотографии Грегора мало чем отличались от тех, что Улла вырезала из журналов: образы людей, с которыми сама она никогда не встречалась, с которыми не разговаривала. Может, они и не существовали вовсе.

Я молча натянула платье. Герта сидела рядом, на кровати, но меня не видела. Она вообще не замечала ничего, кроме фотографии пятилетнего Грегора: это был ее сын, ее порождение, как же она могла его потерять?

– Помоги мне, пожалуйста.

Герта поднялась и медленно вставила крючки в петли.

– Слишком открытое, – проворчала она, коснувшись моей спины. – Замерзнешь.

Я была готова, но вдруг поняла, что еще не решила, пойду ли, хотя своей уверенностью, похоже, заразила даже Герту. Девушки возбужденно перешептывались, словно подружки невесты, вот только я уже была замужем и никто не ждал меня у алтаря. Откуда же такой страх? Чего я боюсь?

– Темно-зеленый так идет к светлым волосам! Ну и прическа, конечно, не хочу хвастаться, но она идеально подчеркивает твое кругленькое личико, – воскликнула Улла. Она радовалась так, будто это ее, а не меня пригласили на прием.

– Повеселись там за всех, – подмигнула Лени.

– Если не тянет веселиться, хотя бы расскажешь, как это было, – напомнила Улла. – Не хочу упустить ни единой детали!

Эльфрида уже стояла на улице.

– А ты мне ничего не скажешь?

– Что тут сказать, берлиночка? Непростое это дело – якшаться с теми, кому ты не ровня. Да только выбора обычно нет.

Поговорить с баронессой было единственной моей целью на вечер, но я не понимала, как это сделать, и поэтому, едва войдя в зал, взяла предложенный официантом бокал: решила, что так будет проще освоиться. Тихонько потягивая вино, я переходила от одной группы увлеченно болтающих гостей к другой, но, так и не выбрав, к которой присоединиться, села на диван рядом с компанией пожилых дам, уже уставших или просто заскучавших. Как бы то ни было, мое появление дало им новый предмет для беседы, и они принялись расхваливать атласное платье: «этот вырез на спине так вам идет», говорила одна, «а мне нравится вышивка на плече», перебивала другая, «на редкость удачный фасон», подхватывала третья. «Заказывала в одном берлинском ателье», успела ответить я, но тут в зал вошли новые гости, и дамы заспешили к ним, совсем забыв обо мне. Я отошла в уголок, прижалась обнаженной спиной к обоям, допила бокал и стала изучать потолочные росписи, воображая, что переношу изображенных персонажей на бумагу, со всеми анатомическими особенностями. Ноготь указательного пальца скреб о подушечку большого; заметив это, я велела себе прекратить и выглянула в окно: не собирается ли баронесса подняться в зал? Но она по-прежнему была окружена толпой людей, жаждущих засвидетельствовать почтение. Мне нужно было подойти к кому-нибудь из присутствующих и вмешаться в уже начавшийся разговор, но я не могла заставить себя это сделать. «Слишком много болтаешь», – говорила когда-то мама. Но, живя в Восточной Пруссии, поневоле сделаешься лаконичной.

В конце концов баронесса сама меня заметила, хотя я пряталась за длинной шторой. Казалось, она была рада меня видеть.

– Спасибо за приглашение, баронесса фон Мильдернхаген. Для меня большая честь оказаться здесь.

– Добро пожаловать, Роза, – улыбнулась она. – Могу я звать вас Розой?

– Конечно, баронесса.

– Тогда пойдемте, я представлю вас мужу.

Клеменс, фрайхерр фон Мильдернхаген, курил сигару в компании двух мужчин. Если бы не мундиры, я никогда не приняла бы их за офицеров: вальяжные позы были далеки от военной выправки. Один яростно жестикулировал: обычно так делают те, кто пытается убедить собеседника в обоснованности своих, весьма сомнительных, суждений.

– Господа, позвольте представить вам мою берлинскую подругу, фрау Зауэр.

Офицеры обернулись, и я оказалась лицом к лицу с лейтенантом Циглером. Он наморщил лоб, будто вычислял квадратный корень из очень большого числа, но не стал отводить глаз. Скорее всего, он заметил мое удивление и страх, пришедший через пару секунд. Это как удариться коленом о ножку стола: сперва ничего не чувствуешь, но потом тебя накрывает горячая волна, и дальше боль нарастает.

– Мой муж, барон Клеменс фон Мильдернхаген. А это полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг и лейтенант Альберт Циглер, – объявила баронесса.

Альберт, значит. Вот как его зовут.

– Добрый вечер, – выдавила я, надеясь, что голос не сорвется.

– Рад вас видеть, – улыбнулся барон, целуя мне руку. – Надеюсь, вам здесь нравится.

– Благодарю, все чудесно.

Штауффенберг поклонился. Я не сразу заметила, что у него нет руки, потому что меня отвлекла повязка на левом глазу, напоминавшая пиратскую, что, однако, придавало ему вовсе не угрожающий, а, наоборот, довольно милый вид. И еще потому, что ждала, когда поклонится Циглер, но тот лишь кивнул.

– Я смотрю, у вас тут оживленная дискуссия? О чем спорите? – довольно дерзко поинтересовалась Мария: впрочем, узнав ее получше, я поняла, что она всегда такая.

Циглер прищурился, по-прежнему глядя на меня. За него ответил кто-то другой, барон или полковник, но я не услышала: все было в каком-то тумане, холодными каплями оседавшем на моей обнаженной спине. Не стоило мне надевать это платье. Да и приходить сюда тоже не стоило.

Неужели баронесса ни о чем не подозревает? Тогда почему Циглер сделал вид, что не узнал меня? Уличить его или промолчать? Может, нельзя говорить и о том, что я пробую пищу? Или такого не скроешь?

Слишком близко посаженные глаза Циглера – Альберта, да, нужно запомнить – превратились в щелочки, он тяжело дышал, по-кошачьи раздувая ноздри и хмурясь, как обиженный ребенок, чья команда только что проиграла в футбол. Или, скорее, как ребенок, которому не терпится поиграть в футбол, вот только мяча нет, и это сводит его с ума.

– О военной стратегии, конечно.

Действительно, о чем еще говорить офицерам в разгар войны, каждый день уносящей сотни жизней? Она что, хотела предложить им обсудить что-нибудь легкомысленное, больше подходящее для светского приема? О чем вообще думает эта женщина? Приступы депрессии, говорите? Как-то не похоже.

– Пойдемте, Роза. – И Мария демонстративно взяла меня под руку. Циглер поежился, будто увидел змею. – Что-то не так, лейтенант? Вы все время молчите. Должно быть, заскучали?

– Не говорите так, баронесса, даже в шутку, – ответил Циглер спокойным, размеренным тоном, какого я от него никак не ожидала. Надо не забыть рассказать Эльфриде.

Но я так этого и не сделала.

– С вашего разрешения…

Мария водила меня от одной группы гостей к другой, представляя как свою подругу из Берлина. Она явно была не из тех хозяек, кто, обменявшись с гостями парой слов, сразу же отходит на противоположную сторону зала, желая убедиться, что там тоже не скучают. Не задавая глупых вопросов, она говорила на самые разные темы, от своего последнего визита в оперу, где давали «Сельскую честь», и высочайшего, несмотря на все неурядицы, боевого духа наших солдат до покроя моего платья, которое расхваливала перед всеми, заявляя, что обязательно закажет себе такое же, только персиковое, менее открытое и из органзы. «Тогда оно выйдет совсем не таким», – заметила я, и Мария рассмеялась.

В какой-то момент баронесса присела к роялю. Пальцы коснулись клавиш, и она запела: «Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor, stand eine Lanterne, und steht sie noch davor»[11], – так настойчиво поглядывая на меня, что я не могла ей отказать и начала тихонько, почти механически подпевать, хотя в горле совсем пересохло. Постепенно к нам присоединились остальные, и все хором принялись сожалеть о том счастливом времени, когда Лили Марлен сгорала от любви; впрочем, и солдат, и мы прекрасно знали, что скоро она его забудет.

А где Циглер? Неужели он тоже пел? «Сердце болит в краю чужом, вдруг ты с другим под фонарем», – обращался к Лили Марлен нестройный хор. Интересно, подумала я, а эта отстранившаяся от партии, уехавшая из Германии женщина, бледная, но чувственная Марлен Дитрих – она нравилась лейтенанту? Для меня это могло быть важно.

Мария замолчала, снова обернулась и, потянув меня за рукав, усадила рядом с собой: «Ну-с, посмотрим, что вы умеете». Послышались безошибочно узнаваемые ноты вступления к «Veronika, der Lenz ist da»[12]. Я впервые была на концерте Comedian Harmonists[13] еще девчонкой, задолго до знакомства с Грегором: зрители переполненного Шаушпильхауса встретили шестерых парней в смокингах бурной овацией. Впрочем, вскоре после принятия законов о чистоте расы выяснилось, что в группе многовато евреев, и им запретили выступать.

– Дальше сами, – шепнула Мария. – Не бойтесь, у вас приятный тембр.

Времени на споры не было. После первых двух куплетов она замолчала, и мне пришлось продолжать одной. Я пела в огромном зале с высокими потолками, и собственный голос казался мне чужим.

Так продолжалось уже не первый месяц: мои действия никак не были связаны со мной, словно я и не существовала вовсе.

Но, увидев, как рада Мария, я вдруг поняла, почему она выбрала именно меня, почему именно я сейчас пела в бальном зале старинного замка под неуверенный аккомпанемент молодой баронессы. Едва успев познакомиться, она заставила меня делать то, что хотела. Да, и она тоже.

Грегор говорил: «Ты весь день поешь, Роза, я так больше не могу». – «Представь, что ты утонул, лежишь на дне, а на груди у тебя – огромный тяжелый камень, – отвечала я. – Пение, Грегор, это когда его наконец сбрасывают и ты можешь вздохнуть свободно».

Я пела о том, что любовь приходит и уходит, пока гром аплодисментов не заставил меня открыть глаза. И сразу увидела Альберта Циглера. Он стоял в глубине зала, один – самая дальняя точка проходящей через меня прямой, – и глаза по-прежнему горели обидой ребенка, у которого отняли мяч. Но высокомерия в них больше не было. Ребенок смирился и пришел домой.

17

В мае 1933-го по всей Германии зажглись костры: я боялась, что улицы расплавятся и огненный поток захлестнет весь город, как при извержении вулкана. Но Берлину не суждено было сгореть, он праздновал: тут и там чеканили шаг по мостовой боевые отряды, и даже дождь на время взял отпуск, освободив место для запряженных волами повозок и собравшихся на Опернплац людей.

От жара сжимало грудь, дым разъедал глаза и горло. Страницы книг с треском превращались в пепел, а на трибуне метался Геббельс, тщедушный человечек со слабым, срывающимся голосом, как никто умевший завести толпу. Он требовал взглянуть наконец в глаза безжалостной жизни и перестать бояться смерти. Двадцать пять тысяч томов были изъяты из библиотек, армия торжествующих студентов постановила, что отныне они желают стать носителями истинного немецкого духа, а не корпеть над паршивыми книжонками. Век извращенного еврейского интеллектуализма пришел к своему бесславному концу, вещал Геббельс, мы снова должны благоговеть перед смертью (сколько я ни ломала голову, так и не поняла, что это значит).

Годом позже в школе, пока учитель математики Вортманн объяснял решение задачи, я лениво посматривала в окно, где по чахлым деревцам, названий которых я не знала, рассаживались, громко хлопая крыльями, незнакомые мне птицы. Лысый, сутулый, с пышными усами, уравновешивавшими бульдожью челюсть, Вортманн, разумеется, совсем не походил на кинозвезду, и все же мы, ученицы, его обожали. Обладая критическим складом ума и бесконечным запасом иронии, он легко превращал скучные уроки в театр одного актера.

Я была так поглощена своим занятием, что не заметила, как распахнулась дверь. Лязг наручников вернул меня к действительности, когда два штурмовика уже вытолкнули скованного Вортманна за дверь. Формула на доске осталась недописанной, мел упал на пол и раскололся. Задача больше не имела решения. На дворе стоял май.

Выскочив из-за парты, я бросилась к двери, но поздно – Вортманн был уже в конце коридора, штурмовики тащили его к выходу. «Адам!» – выкрикнула я его имя. Он попытался обернуться, но парни в коричневых рубашках прибавили шагу, волоча его за собой. А я кричала до тех пор, пока подошедшие учителя не принялись наперебой, кто угрозами, кто посулами, уговаривать меня замолчать.

Вортманну пришлось пойти работать на завод: он оказался то ли евреем, то ли диссидентом, то ли просто книжным червем, а нам, немцам, нужны были истинные арийцы, бесстрашные и благоговеющие перед смертью. Люди, способные вынести пытки, не издав ни звука.

Вечером 10 мая 1933 года Геббельс заявил, что теперь он доволен. Толпа устала скандировать, песни кончились, и даже по радио уже ничего не передавали. Пожарные подогнали свои машины и затушили остатки костров. Но пламя все тлело, ползло под слоем пепла, километр за километром, и в 1944-м добралось сюда, до Гросс-Парча. Май – безжалостный месяц.

18

Не знаю, как долго это продолжалось. Лягушки в ту ночь просто обезумели, и во сне их непрестанное кваканье обернулось топотом бегущих вниз по лестнице соседей. Они неслись что есть мочи, сжимая в руках четки: старушки, не знавшие, какому еще святому помолиться, моя мать, не понимавшая, как убедить отца спрятаться в подвал, когда звучит сирена, – он только поворачивался на другой бок и поудобнее устраивался на подушке. Тревога тогда оказалась ложной, и через несколько часов мы, сонные, снова поднимались по тем же ступенькам. Отец говорил: «Что вы все суетитесь, если уж мне придется умереть, пусть это случится в моей собственной постели, не пойду я в этот подвал, не хочу кончить свои дни, как крыса». Мне снился Берлин, дом, где я выросла, бомбоубежище и бегущие по лестнице люди, а лягушки в Гросс-Парче квакали и квакали, пока не стали частью моего сна. Хотя, может, они и раньше там были.

Мне снились сетования старушек, по одному на каждое зерно четок, спящие дети, похрапывающий мужчина, бесконечная молитва со смачным ругательством в конце, «да дайте же поспать», ворчит седовласая женщина в платочке. Мне снился граммофон: ребята притащили его в подвал и приглашали девушек танцевать, звучала «Das wird ein Frühling ohne Ende»[14], а я сидела в стороне, и мама пела для меня, пока невесть откуда взявшаяся рука не потянула меня и не закружила, а я во все горло орала про бесконечную весну, которая наступит, когда ты вернешься, орала, перекрывая музыку, и кружилась, кружилась так, что мама закрыла глаза, чтобы этого не видеть. Потом ветер подхватил меня, понес. «Вихрь!» – подумала я, но мамы рядом нет, отец где-то наверху, спит или притворяется, а граммофон молчит, нет и голоса, я не могу говорить, не могу проснуться, и тут внезапный грохот – это взорвалась бомба.

Я открыла глаза и осталась лежать в постели, чувствуя, что взмокла и все тело неприятно покалывает, даже пальцем не шевельнуть. Потом зажгла керосиновую лампу – не могла дышать в темноте – и под неумолкающий хор лягушек подошла к окну.

Не знаю, как долго он стоял там, в тусклом свете луны, темная фигура, ночной кошмар, призрак. Вместо Грегора, вернувшегося с войны, возле дома стоял Циглер.

Увидев меня, он сделал шаг вперед. Я до смерти перепугалась – на этот раз страх пришел мгновенно, без малейшей задержки: сотни, тысячи разбитых коленей. А он сделал еще один. Я отпрянула, и он замер. Тогда я погасила свет и спряталась за шторой.

Это явно была угроза. «О чем ты говорила с баронессой? Небось рассказала ей все обо мне?» – «Нет, лейтенант, клянусь. Вы разве не заметили, что, когда нас представляли, я сделала вид, будто мы незнакомы?»

Сжав кулаки, я ждала стука в дверь. Нужно было поспешить, предупредить Герту и Йозефа, что в их дом посреди ночи готов ворваться оберштурмфюрер СС – и все из-за меня! Зачем я только пошла на этот прием? Эльфрида права: не стоит якшаться с теми, кому мы не ровня, беды не оберешься.

Циглер сейчас ворвется в дом, загонит нас в кухню. У Герты на голове – сеточка для сна, распущенные волосы, без единой шпильки или заколки, волной падают на плечи. Свекровь трет висок, морщится, свекор берет ее за руку, и в этот момент Циглер бьет его локтем по ребрам. Йозеф падает, но тот приказывает ему встать, кричит: «Смирно!» – как кричал тогда Беате, выстраивает нас перед потухшим камином и молча разглядывает. Потом, поглаживая кобуру, заставляет меня поклясться, что я буду молчать, что отныне я буду знать свое место. Кричит на Герту, на Йозефа, хотя они здесь вовсе ни при чем, но эсэсовцы всегда кричат без разбора…

Шли минуты, а Циглер все не стучал, не врывался, не отдавал приказов, он просто ждал, закусив от нетерпения губу, – кого? Меня? Я тоже ждала, почему-то не пытаясь позвать на помощь. Сердце бешено колотилось в груди, и я вдруг поняла, что отныне это касается только нас двоих, никого больше. Мне стало стыдно перед Гертой и Йозефом, словно я сама его пригласила. Значит, это будет тайной. Очередным пунктом списка, и без того длинного.

Я снова выглянула в окно: он все еще был там – не офицер СС, а мальчишка, пришедший за своим мячом. Еще шаг в мою сторону. Я замерла, глядя на него. Циглер подошел ближе. Я рывком задернула штору и затаила дыхание, но ничего не услышала: все вокруг спали. Тогда я вернулась к окну. Улица была пуста.

Утром, за завтраком, Герта потребовала во всех подробностях рассказать ей о приеме, но я все еще не пришла в себя.

– Что-то не так? – обеспокоенно спросил Йозеф.

– Не выспалась что-то…

– Это все весна, – понимающе кивнул он, – со мной то же самое. Но, веришь ли, вчера так устал, что даже не слышал, как ты вернулась.

– Барон меня проводил.

– И все-таки, – вмешалась Герта, вытирая рот салфеткой, – как была одета баронесса?

В столовой я сидела как на иголках: заслышав стук каблуков, сразу оборачивалась к двери, но это всякий раз был не он. Стоило, наверное, заявиться к нему в кабинет, бывший директорский, и предупредить, чтобы не смел шляться по ночам возле моего окна, а иначе… А что, собственно, иначе? Свекор снимет со стены ружье? Или свекровь позвонит в полицию? Боже, какая еще полиция, в нашей деревне Циглер может приказывать каждому, в том числе и мне.

А что подумают девушки, расскажи я им? Я не смогла бы описать для Лени, сколько бы она ни обижалась, замок, все эти люстры, полы, камины, шторы; я ничего не вспомнила бы, как бы ни настаивала Улла: «Кого из знаменитостей ты видела, какие туфли надела баронесса, ну ты бы хоть губы подвела, ой, прости, забыла вернуть тебе помаду». Если бы я пошла беседовать с Циглером, Эльфрида сказала бы: «Вечно ты неприятностей ищешь, берлиночка», а Августина добавила бы: «Сперва этот прием для богатеньких, а теперь уже и с врагом лясы точишь?» Вот только Циглер был не врагом, а таким же немцем, как и мы.

Наконец раздался перестук каблуков по кафелю, послышалось доведенное до совершенства нацистское приветствие, и Августина поморщилась:

– Явился, гад.

Я обернулась: Циглер беседовал с кем-то из подчиненных. В нем не было ничего от человека, беседовавшего накануне с бароном фон Мильдернхагеном, а после стоявшего у моего окна.

Возможно, это был его способ самоконтроля. Или он уже привык по ночам подглядывать за пробовальщицами, каждый раз за новой: что за безумные мысли приходят им в голову, что им снится – может, вихрь? «Бедный мой лунатик» – да, Франц, ты был прав.

Потом Циглер повернулся к нам, оглядел стол, словно желая убедиться, что все мы едим. Я тотчас опустила голову, но, почувствовав, что его взгляд буравит мне затылок, глубоко вдохнула и снова вскинула глаза; вот только он на меня уже не смотрел.

Я легла рано: это все весна, Йозеф, я устала, – но не уснула, а так и плыла в полудреме. Стоило закрыть глаза, как голоса, до того прятавшиеся в барабанных перепонках, становились громче. Мама била кулаком по столу: «Ты просто хочешь, чтобы меня уволили!» Отец молча отодвигал полную тарелку и поднимался из-за стола: «Не стану вступать в партию, и не проси даже». Вокруг затихала деревня, а внутри моей головы будто бы на полную громкость включили радио, вот только сигнал был плохим, сплошные помехи, – или это квакали лягушки? Я проснулась, глубоко вдохнула – голоса не утихали. Выглянула в окно, увидела только темноту и долго вглядывалась в нее, пока лунный свет не обрисовал контуры деревьев. А ты чего ждала? И главное, с чего бы?

Вернувшись в постель, я в каком-то оцепенении забралась под одеяло, но тут же снова вскочила и бросилась к окну: Циглера нет, почему же я не чувствую облегчения?

Я снова легла, принялась разглядывать потолок, вычерчивая пальцем на простыне все его сучки и трещинки, но затем обнаружила, что рисую лицо Циглера, его ноздри, ущелья в горном хребте носа, близко посаженные глаза, сразу бросила это, повернулась на бок – и опять встала. Налила немного воды из кувшина, сделала глоток, да так и застыла у стола со стаканом в руке. Облачко закрыло и без того бледный серп луны, а у меня заныло в груди.

Я обернулась и увидела его – еще ближе, чем вчера. Сердце замерло. Я поставила стакан, прикрыла кувшин сложенным полотенцем и, больше не прячась, подошла к окну – даже прибавила свет в лампе. И Циглер увидел меня прямо перед собой, в халатике поверх ситцевой ночной рубашки, с растрепанными волосами. Он кивнул, но не двинулся с места, только смотрел на меня, будто только ради этого и пришел, будто происходящее его полностью устраивало.

19

– Да, знаю я такого врача, и что теперь? – заявила Эльфрида с таким возмущением, словно мы вытягивали это признание клещами.

Охранники прогуливались по двору взад-вперед, заложив руки за спину, то задевая наш уединенный уголок по касательной, то проходя довольно близко – тогда мы опасливо замолкали.

Я взглянула на сидящую рядом Августину, словно ища подтверждения, что больше ничего не остается. Чуть поодаль Лени болтала с Уллой и Беатой. Я слышала, как Улла убеждала ее сменить прическу: раз поиграв в парикмахера, она вошла во вкус. Потом Беата принялась рассказывать, как два вечера сидела над натальной картой фюрера (она так увлеклась гороскопами, что даже не стала заказывать новую колоду Таро) и обнаружила, что звезды к нему неблагосклонны: совсем скоро все изменится к худшему, может, уже этим летом. Лени, не желавшая в это верить, только качала головой.

Охранник вдруг резко остановился и открыл рот – должно быть, все слышал: сейчас он загонит нас обратно в столовую и заставит признаться. Я схватилась было за скамейку, но тут раздался громовой чих, и эсэсовца бросило вперед. Он помотал головой, достал из кармана носовой платок и высморкался.

– Похоже, больше ничего не остается, – сказала Хайке.

Эльфрида отвела Хайке к гинекологу, не позволив никому сопровождать ее.

– Что за тайны-то, я не понимаю? – ворчала Августина. – Ситуация деликатная, Хайке может понадобиться помощь.

– Тогда давай приглядим за Матиасом и Урсулой, пока она не вернется, – успокаивала ее я.

И мы пошли дожидаться Хайке к ней домой. Лени увязалась за нами. Я пыталась ее удержать, но она начала задавать вопросы, что и почему, – пришлось все рассказать. Мне казалось, это может ее напугать, но она и глазом не моргнула: в конце концов, чужой боли далеко до своей.

Беаты с нами не было – Хайке не разрешила ее привлекать, стыдилась давней подруги. А может, Беата сама все поняла и затаила обиду. Или, наоборот, была рада, что может не лезть в это дело.

Матиас весь вечер ссорился и мирился с сыном Августины Петером.

– Давай ты будешь Францией, а Урсула Англией, – предложил он, когда другие игры надоели, – и я объявлю вам войну.

– А где эта Англия? – спросила сестренка.

– Нет уж, – заявил Петер, – я сам хочу быть Германией.

Они с Матиасом были почти ровесниками, лет по семь-восемь: кожа да кости, одни лопатки торчат. Будь у меня сын, мне бы тоже нравились взмокшие от пота, торчащие лопатки – совсем как у моего брата, когда он мальчишкой носился среди красных сосен Грюневальда и с разбегу нырял в Шлахтензее.

А особенно мне бы нравились его, моего сына, голубые глаза, прищуренные от солнца.

– И почему же это Германией? – ехидно поинтересовалась Августина.

– Хочу быть сильным, как наш фюрер, – гордо вскинул голову Петер.

Она только языком прищелкнула:

– Эх, ничего-то ты о силе не знаешь. Вон отец твой, сильнее не найдешь, да только где он теперь?

– Августина… – Я тронула ее за рукав, слова не шли; широкие, почти квадратные плечи и эти тонкие лодыжки – мне впервые пришло в голову, что они могут сломаться.

Мальчишка покраснел, понурил голову – что такого натворил отец, раз она так внезапно расплакалась? – и бросился в соседнюю комнату, я за ним, сзади шлепала босыми ногами Урсула. Петер лежал ничком на кровати. Мы молчали.

– Если хочешь, могу немного побыть Англией, – предложила наконец Урсула. – Только я не очень хочу.

Петер не ответил.

– А чего хочешь? – спросила я, погладив ее по щеке.

Ей было четыре, как сейчас Паулине. Я вдруг поняла, что скучаю по моей берлинской соседке, по ее ровному дыханию – а ведь так давно не вспоминала о ней. Как вообще можно забыть о близких людях, о детях?

– К маме хочу. Где она?

– Скоро вернется. Слушай, а давай вместе что-нибудь сделаем? Что-нибудь хорошее, доброе?

– Что?

– Ну, песенку споем?

Урсула согласилась, хотя и без особой радости.

– Только нужно Матиаса позвать. – Она убежала, а я села на кровать.

– Ты что, обиделся, Петер? – (Нет ответа.) – Сердишься?

Уткнувшаяся в подушку голова заходила из стороны в сторону, потом повернулась, и Петер взглянул на меня:

– Нет, не сержусь. Что она плачет-то?

– Знаешь, мой отец тоже умер. Уж кто-кто, а ты должен понять.

Он сел, подогнув под себя ноги:

– А муж?

Последний луч закатного солнца осветил лицо мальчика, придав ему нездоровый, желтушный оттенок.

– Fuchs, du hast die Gans gestohlen, gib sie wieder her[15], – запела я в ответ, качая головой и отбивая ритм указательным пальцем: откуда только взялась улыбка?

Пришли Урсула с Матиасом и Августиной, сели вместе с нами на кровать, и я снова спела им немудреную детскую песенку, которой научил меня отец. Потом малышка попросила меня спеть еще раз, и я пела и пела, пока она не выучила ее наизусть.

Когда на улице послышались шаги, уже стемнело. Дети еще не спали и сразу бросились к двери. Хайке шла ровно, легко, но Эльфрида все равно поддерживала ее под руку. Урсула и Матиас бросились к матери, обняли ее за ноги.

– Тише, тише! – заволновалась я.

– Мамочка, ты очень устала? – послушно зашептала Урсула.

– А вы почему не в постели? – нахмурилась Хайке. – Уже поздно.

– Может, тебе чаю налить?

– Нет времени, Роза, скоро комендантский час, ты забыла?

– Так ложитесь все здесь, места хватит.

– Нет, я, пожалуй, пойду. – Эльфрида казалась раздраженной, словно ее заставили помогать Хайке против воли: не лезь не в свое дело – так ведь она мне говорила?

Сама Хайке так и не упомянула, где живет врач и как его зовут, сказала только, что он дал ей выпить какую-то микстуру из незнакомых ингредиентов и выставил за дверь, предупредив, что скоро начнутся схватки. Поэтому на обратном пути им пришлось задержаться в лесу, где взмокшая от натуги, стонущая Хайке разрешилась комком плоти, и, пока она переводила дух, Эльфрида закопала его под березой. «Я даже не запомнила под какой, – печально сказала она, – теперь не смогу его навещать».

Мы ошибались. Нет ничего божественного в том, чтобы создать новую жизнь или отнять ее, за это всегда в ответе человек. Грегор не хотел давать начало ничьей судьбе, он просто увяз в проблеме смысла, словно в том, чтобы дать кому-то жизнь, должен быть смысл. Даже сам Господь Бог не задавался этой проблемой.

Аборт Хайке тоже был ошибкой, ударом ниже пояса. Я и сердилась, и жалела ее, но, главное, не могла справиться с возникшей во мне пустотой – или, скорее, отсутствием наполнения. Отсутствием сына, нашего с Грегором ребенка.

При виде беременных я всегда, еще в Берлине, думала о присущей им уверенности. Видела сгорбленные спины, расставленные ноги, лежащие на животе ладони – а думала о том, может ли жена быть уверена в муже: это ведь совсем не похоже на уверенность влюбленных в том, что они любимы. Представляла себе увеличившиеся, потемневшие ареолы, опухшие лодыжки – и задавалась вопросом, не испугают ли Грегора изменения в моем теле, не перестанет ли он любить меня, не отвергнет ли.

Кто-то вторгается в тело твоей женщины, начинает менять его, пользуется им по своему усмотрению, а потом надменно, будто он здесь хозяин, выходит через отверстие, в которое тебе изредка разрешено проникать. Но только он побывал в тех местах, куда тебе не добраться, и навсегда завладел ими.

И ведь этот незваный гость – твое творение. Внутри твоей женщины, между желудком, почками и печенью, растет то, что, отделившись от тебя, стало ее самой большой тайной, самой интимной частичкой.

Я не раз спрашивала себя, станет ли мой муж терпеть тошноту, вечные поиски туалета, сведение организма к его самым примитивным функциям: он ведь никогда не любил то, что называл «естественными проявлениями». Слишком уж недолго мы жили вместе, чтобы возникла уверенность. Может, мне никогда не представился бы шанс пустить в свое тело новую жизнь, но Грегор решил за меня. Он сам лишил меня этого шанса, предал меня – как вышколенная собака, ни с того ни с сего кусающая хозяина за руку. И с тех пор я больше не чувствовала его пальцев у себя во рту.

Хайке сделала аборт, а мне по-прежнему хотелось ребенка от человека, пропавшего без вести в далекой России.

До полуночи он не появлялся: наверное, чтобы уснули все, кроме меня. И знал, что я буду ждать. Что заставляло меня выглядывать в окно, а его – приходить сюда и смотреть на мой почти невидимый в темноте силуэт? Что двигало Циглером?

Стекло было моей защитой: за ним лейтенант, молчаливый, неподвижный, упорно навязывающий мне свое присутствие и свою отстраненность, казался менее реальным. Я смотрела на него с того момента, как он появлялся на дороге, – все равно больше ничего не оставалось: даже выключив свет, я бы знала, что он там, и не смогла уснуть. Я смотрела на него, не в силах понять, что будет дальше: будущее окончательно скрылось в тумане, хотя жить по инерции оказалось не так уж плохо.

Как он вообще узнал, что после приема застанет меня у окна? Может, решил, что я не успею так быстро лечь? Или тоже действовал с осторожностью лунатика?

В Краузендорфе он проявлял ко мне полное безразличие, я же, случайно услышав его голос, цепенела от ужаса. Девушки сразу это заметили, но решили, что я боюсь того же, что и они. Ужас охватывал не только нас и охранников: однажды утром даже Крумель, выйдя из кабинета Циглера, хлопнул дверью и долго еще разорялся, что каждый должен заниматься своим делом, а уж он со своей кухней как-нибудь разберется. А еще был страх перед войной. Сводки с фронтов становились все мрачнее, начались перебои с продуктами. Если даже в Вольфсшанце, не говоря уже о нашей деревне, поговаривали о нехватке продовольствия, значит мы были обречены. Я пару раз порывалась спросить Крумеля, почему нам перестали давать киви, груши «вильямс» или бананы и почему теперь он готовит одни и те же блюда, причем куда менее вдохновенно, чем раньше, но после того случая с молоком шеф-повар со мной больше не разговаривал.

Когда на рассвете Циглер уходил – сперва он делал это внезапно, потом стал небрежно взмахивать рукой или пожимать плечами, – я чувствовала себя ужасно одинокой. Его отсутствие постепенно распространялось по всей комнате Грегора, отодвигая к углам мебель, вжимая меня в стену. Потом завтрак возвращал меня к реальности, точнее, к суррогату реальности, и лишь когда Йозеф слишком громко прихлебывал чай, а жена, ворча, шлепала его по руке (чай при этом неизменно проливался на скатерть) – лишь тогда я вспоминала о Грегоре: если наглухо прибить шторы к оконным рамам и лежать привязанной к кровати, Циглер рано или поздно сдастся. Но с наступлением ночи Грегор исчезал вместе с остальным миром, а жизнь сводилась к короткой траектории моего взгляда, направленного на Циглера.

Несколько недель после аборта я опасалась подходить к Эльфриде.

Общая тайна часто не сближает, а, наоборот, разделяет людей. Говорят, если позволить чувству вины накрыть тебя с головой, оно быстрее проходит. Раздели вину на всех – что останется? Зато вот стыд – дело личное, и чем больше народу вовлечено, тем он сильнее.

О визитах Циглера я не рассказывала подругам, чтобы не делить с ними стыд: старалась нести это бремя в одиночку. А может, не хотела столкнуться с открытым осуждением Эльфриды, непониманием Лени и пересудами остальных. Или считала, что отношения с Циглером касаются только нас двоих.

Я не стала говорить даже Хайке, хотя сама она вечером в день аборта, пока Августина укладывала детей спать, а Лени дремала в старом кресле, призналась:

– Это был мальчишка.

– Ты почувствовала, что это мальчик?

– Да нет, я не о том, что из меня вышло пару часов назад. – Она нервно сглотнула; я покачала головой: мол, не понимаю. – Отец… в общем, он еще совсем мальчишка. Ребенок. Соседский парнишка, что помогает нам. Муж на фронт ушел, он остался работать в поле. Хороший такой, ответственный, понимаешь? А ему ведь даже семнадцати нет. Уж и не знаю, как только я могла…

– И как он отнесся к твоей беременности? Что сказал?

– А ничего. Он и не знал. И не узнает теперь: нет больше никакой беременности.

Я выслушала ее исповедь, но сама признаться не решилась.

Семнадцать. На одиннадцать лет моложе.

В майском небе щебетали птицы, но легкость, с которой ребенок Хайке выскользнул у нее между ног, легкость, с которой он позволил от себя избавиться, не давала мне дышать.

Весна, покрывшая нас позором и принесшая с собой только опустошение, без надежды на выход, на очищение, подходила к концу.

Эльфрида курила, привычно прислонившись к стене и разглядывая собственные туфли. Я пересекла двор и присоединилась к ней.

– Чего тебе?

– Как дела?

– А твои?

– Давай завтра прогуляемся к озеру?

Столбик пепла начал медленно сгибаться, потом обломился и рассыпался по бетону.

– Идет.

Пришлось взять с собой и Лени, которая по такому случаю натянула черный купальник прямо под платье. Тело Эльфриды оказалось костлявым и упругим, а кожа – шершавой, как наждак. К нашему удивлению, стоило Лени нырнуть в ледяную воду (рановато для купаний, но уж очень хотелось окунуться, по крайней мере, мне), как ее движения утратили неуклюжесть, а влажная кожа – нездоровый румянец. Я никогда не видела ее такой уверенной в себе.

– Вы идете или нет? – Тонкие капилляры на полупрозрачных щеках напоминали подрагивающие крылья бабочек, готовых вот-вот взмыть в небо.

– Ну и куда она сейчас делась? – шутливо проворчала я.

– В прятки играет. – Взгляд Эльфриды был устремлен в одной ей видимую точку, где не было ни Лени, ни даже озера.

В ее голосе ясно слышался упрек мне.

– Мир редко бывает таким, как нам кажется. С людьми, правда, то же самое, – сказала она и нырнула.

20

Той ночью я разделась, распахнула шкаф и достала одно из вечерних платьев, которые так раздражали Герту, но не то, что надевала на прием. Потом причесалась и накрасилась, хотя, скорее всего, Циглер в темноте ничего не заметил бы. Но это не имело значения: причесавшись и слегка припудрив щеки, я поняла, что все с той же тревогой жду новой встречи. Все эти приготовления были только ради него – того, кто среди ночи стоял у меня под окном, но не входил, боясь осквернить святилище. А может, эти ночные бдения были его способом сражаться со Сфинксом, вот только у меня не было ни загадок, ни тем более ответов на них. Впрочем, будь они у меня, я бы вмиг выдала все ему.

Ближе к полуночи я садилась к окну и, заслышав шаги, показывалась во весь рост. Иногда мне даже казалось, что я вижу улыбку – днем он себе таких вольностей не позволял.

При малейшем шуме я обычно гасила свет, а он прятался в кустах и снова появлялся, стоило мне зажечь лампу – тусклый огонек, прикрытый полотенцем, чтобы не нарушать режим затемнения: вдруг кто заметит? Я забиралась в постель из страха, что войдет Герта (с чего бы?), и однажды так перенервничала, что сразу уснула. Кто знает, сколько он прождал, прежде чем уйти. Его постоянство было сродни зависимости – и все же давало ему власть надо мной.

Ровно через месяц после приема я погасила свет, хотя не слышала ни единого постороннего звука. Потом, приоткрыв дверь и убедившись, что Герта и Йозеф спят, на цыпочках, босиком вышла из кухни через заднюю дверь, пробежала вокруг дома к своему окну и увидела, что он ждет сигнала, сидя на корточках, – совсем как ребенок.

Я отшатнулась, попыталась спрятаться, но правое колено предательски щелкнуло, и Циглер вскочил на ноги. Без разделяющего нас стекла, в черном мундире, он пугал меня не меньше, чем в казарме. Чары рухнули, обнажив неприглядную реальность: я была беспомощна перед своим палачом, но сама отдалась в его лапы.

Циглер бросился ко мне, схватил за руки, прижал к себе, вдыхая аромат моих волос, и тогда я вдруг тоже почувствовала его запах.

Я отвела его в сарай. Тяжелое дыхание в кромешной темноте пугало, но знакомое, такое домашнее тепло придало сил, и я опустилась на пол. Он сел рядом.

Неуклюжие, слепые, мы двигались на ощупь, натыкаясь друг на друга, словно каждый впервые начал осознавать, где проходят границы его тела. А когда все закончилось, даже не стали обсуждать, стоит ли скрывать отношения: просто сделали вид, будто обо всем договорились. Оба несвободны, хотя я и живу одна, он – лейтенант СС: что будет, если вскроется его связь с девушкой, пробующей пищу? Может, и ничего. А может, это строжайше запрещено.

Он не спрашивал, зачем я повела его в сарай, я не спрашивала, зачем он пошел. Когда глаза привыкли к темноте, он только попросил меня спеть для него. Первые слова, первая просьба. Прижавшись губами к его уху, я шепотом спела ту детскую песенку, которой научила дочку Хайке в день аборта. Ту, что пел мне отец.

Лежа голая в сарае, я думала о нем, несгибаемом железнодорожнике. «Упрямец, сладу нет, – ворчала мать, – последний разум потерял». Знал бы он, что я работаю на Гитлера… А что, разве у меня был выбор, защищалась бы я, если бы он вернулся с того света и потребовал отчета о моей жизни? Думаю, он бы ударил меня, невзирая на все свои принципы, надавал бы пощечин со словами, что мы никогда не были и никогда не будем нацистами, а я бы обиженно хныкала, что речь не о нацизме, что все это не имеет отношения к политике, я в нее не лезу, и потом, в тридцать третьем мне было всего шестнадцать, я даже голосовать не могла. «Нет уж, ты в ответе за режим, на который работаешь! – закричал бы отец. – Каждый человек, даже какой-нибудь отшельник, подчиняется законам государства, в котором живет, понимаешь ты это или нет? Так что в нынешней политике виновата и ты, Роза, не думай, что ты без греха». – «Да оставь ее в покое, – взмолилась бы мама, все в том же пальто поверх ночной рубашки, – сама кашу заварила, пускай сама и расхлебывает». – «А может, вы просто злитесь из-за того, что я легла в постель с другим? Уж ты бы, мама, в жизни такого не сделала». – «Не думай, что ты без греха, Роза», – повторил бы отец.

Мы уже двенадцать лет жили при нацистах – и почти не замечали этого. Хотя, казалось бы, как люди вообще могут жить под властью диктаторов?

«У нас не было выбора» – так выглядело наше алиби. Я в ответе только за то, что пробую, я никому не могу этим навредить. Разве принимать пищу – грех? Чего мне стыдиться? Того, что я продаю свой пищеварительный тракт за двести марок в месяц? Или собственной наивной веры в то, что безнравственно жертвовать своей жизнью, не имея высокой цели? И все же мне было стыдно перед отцом: правда, он давно умер, но стыд не знает, что такое время и пространство. Да, выбора у нас не было. Но у меня лично – был. Мне никто не навязывал Циглера, я сама его выбрала и теперь была готова ради него на все. Я сжимала свой стыд в объятиях: сто восемьдесят сантиметров роста, семьдесят восемь килограммов мышц, костей и слюны – и не искала оправданий. К чему оправдываться, если не чувствуешь вины, одно только облегчение? И уверенность.

– Почему ты замолчала?

– Не знаю.

– Что с тобой?

– Песня грустная.

– Спой другую. Ну или не пой, раз не в настроении. Можем просто лежать и смотреть в темноту: уж это мы умеем.

Вернувшись в дом, где тихо посапывали Герта и Йозеф, я обхватила голову руками, не в силах понять, что произошло. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой, но на этот раз одиночество сделало меня сильнее. Вздрагивая от нахлынувших чувств, я сидела на кровати, где в детстве спал Грегор, и, как некогда делала в Берлине, задолго до встречи с ним, вела счет своим тайным преступлениям. Вне всякого сомнения, я снова становилась собой.

21

В зеркале, освещенном первыми лучами утреннего солнца, отражалось мое усталое лицо. Бессонная ночь? Нет, темные круги под глазами давным-давно предвещали новые страдания, и теперь я чувствовала, что пророчество наконец сбывается. А с выцветшей фотографии под рамкой на меня сердито смотрел неулыбчивый мальчишка.

Герта и Йозеф так ничего и не заметили. До чего же глупо, когда люди привыкают доверять друг другу: ночью невестка шасть за порог, а они знай себе спят! И Грегор такой же – унаследовал эту черту от своих наивных родителей. Надеялся на что-то, бросив меня одну, но слишком уж тяжело мне давалась жизнь в одиночестве.

Я едва смогла дождаться автобусного гудка, вестника желанной свободы. Мне было страшно, до дрожи в коленках, снова встречаться с Циглером. И все же я этого хотела.

За обедом пришлось даже отказаться от десерта, хотя пирог, увенчанный капелькой йогурта, выглядел очень аппетитным. Но в этот день лучше было не напрягать желудок: хватит и томатного супа.

– Берлиночка, тебе что, не нравится?

И как ей удается все подмечать?

– Пока не знаю.

Эльфрида доскребла остатки своей порции:

– Потрясающе! Давай, попробуй.

– Собственно, выбор у нас небольшой, – проворчала Августина. – Вот только пока ты тут рассусоливаешь, съесть кусок торта или нет, кругом люди от голода мрут!

– Мне, мне отдай! – загорелась Улла; ей в тот день вместо десерта достались яйца с тмином и картофельным пюре, одно из любимых блюд фюрера: сладковатый запах до сих пор щекотал мне ноздри.

– Брось, не при этих доносчицах, – попыталась вмешаться Августина.

Улла скептически оглядела «одержимых»: две из них, согнувшись над тарелками, уплетали творог, третья макала рикотту в мед.

– Давай! – кивнула она наконец.

Я протянула кусок пирога, который Улла сперва зажала в руке, а потом, убедившись, что охранники не видят, сунула в рот. Вдохновившись ее примером, я съела второй кусок.

Палящее солнце размыло очертания зданий вокруг казармы, утихомирило щебечущих птиц, измучило бродячих собак. «Пойдемте внутрь, слишком жарко», – сказала одна из девушек. «Да, ужасная жара, будто и не июнь месяц», – поддержала ее другая. Их движения в тягучем воздухе казались замедленными, но я и сама едва передвигала ноги, словно взбиралась по крутой лестнице, пошатываясь от усталости. Иногда приходилось прищуриваться, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Это всего лишь жара, всего лишь июнь, а у меня всего лишь упало давление. Я ухватилась было за качели, но цепочки оказались раскаленными, к горлу подступила тошнота, а двор уже опустел, все вернулись в казарму, только какая-то фигура маячила в дверях, но солнце било в глаза, не понять… И тут мир завалился набок, а одинокая птица, отчаянно взбивая крыльями воздух, вошла в стремительное пике. Это ведь Циглер там, в дверях! Потом пришла темнота.

Я очнулась на полу в столовой, увидела над собой обеспокоенное лицо охранника и едва успела приподняться на локте, вывернув шею: сдерживать тошноту не было сил. А когда пот застыл сосульками и в ушах перестало звенеть, меня накрыла вторая волна, и горло снова обожгло кислым.

Кто-то плакал, но я не могла понять кто: грубоватый хохоток Августины совсем не похож на короткие смешки Лени, а густые рулады Эльфриды – на прерывистые раскаты Уллы, но плачем мы одинаково, звук всегда тот же самый.

С трудом повернув голову, я заметила еще одно лежащее тело и ноги нескольких женщин у стены, сразу узнав их по туфлям: широкие платформы Уллы, каблуки Хайке, потертые мысы Лени.

– Роза! – Поймав мой взгляд, Лени бросилась было помочь, но охранник сразу вскинул руку:

– Стоять! Вернись на место!

– Что делать, что делать? – бормотал верзила, с потерянным видом слонявшийся по залу.

– Всех держать здесь и никого не выпускать, как приказал лейтенант, – ответил напарник. – Даже тех, у кого симптомы не проявились.

– Вторая-то просто в обмороке, – отмахнулся верзила.

Я повернулась на бок, чтобы увидеть лежащее рядом тело. Это была Теодора.

– Хочешь что-нибудь сделать – иди пол помой.

– Они же помереть могут!

– Боже, нет! – выдохнула Лени. – Врача! Позовите врача, умоляю!

– Лишнего не болтай, – недовольно бросил первый охранник верзиле.

– Успокойся уже, – тихо сказала Улла, коснувшись плеча Лени, но та не могла молчать:

– Мы умираем, ты что, не слышала?

Я поискала взглядом Эльфриду: та сидела у противоположной стены, прямо на полу, будто не замечая, что желтоватая жижа уже намочила туфли.

Остальные сгрудились в углу, неподалеку от меня; их срывающиеся голоса и сдавленные рыдания только усилили мое беспокойство. Кто принес меня с улицы и оставил валяться на полу – неужели Циглер? Действительно ли я заметила его в дверях или это стало плодом моего воображения? Ясно было одно: все мы находились в столовой. Девушки инстинктивно жались друг к другу: умирать в одиночестве – что может быть ужаснее? Только Эльфрида, понурившись, сидела в стороне. Я позвала ее – не знаю, услышала ли она меня в этом вавилонском хаосе, среди всех этих «выпустите нас отсюда», «позовите врача», «я хочу умереть в своей постели», «а я не хочу умирать». Потом позвала снова, но она не ответила.

– Кто-нибудь, посмотрите, она жива? – пробормотала я, обращаясь неизвестно к кому: может, к переругивающимся охранникам? – Августина, пожалуйста, пойди и приведи ее сюда.

Что на нее нашло? В отличие от всех остальных, Эльфриде почему-то хотелось умереть именно в одиночестве, как брошенной собаке.

Дверь во двор была закрыта, снаружи дежурил охранник. То ли в коридоре, то ли в кухне временами слышался голос Циглера, хотя за рыданиями и топотом сапог я не могла разобрать слов. Но сам по себе этот голос отнял у меня остатки сил. Страх смерти, точно рой муравьев, проник в мое тело, закопошился под кожей, и я опять потеряла сознание.

Помощники Крумеля принесли тряпку, вымыли пол и застелили его старыми газетами, но влага только усилила вонь от наших перепачканных лиц и одежды; затем они оставили ведро и ушли вместе с охранниками. Щелкнул замок.

Августина подергала ручку, но тщетно.

– Эй, там! Дверь-то откройте! Вы чего это?

Остальные потихоньку собрались вокруг – помертвевшие лица, трясущиеся губы.

– Зачем им нас запирать?

Я попыталась подняться, но сил по-прежнему не было.

Августина от души пнула дверь, остальные забарабанили ладонями, кулаками, потом Хайке от отчаяния, которого я не ожидала в ней увидеть, принялась биться головой. Снаружи послышались угрозы, и все, кроме Августины, замерли.

Расстроенная Лени подошла ко мне и присела рядом. Я не могла говорить, но ей нужна была поддержка.

– Вот оно и случилось. Нас отравили.

– Их отравили, – поправила ее Сабина, обескураженная происшествием с Теодорой. – У тебя, например, нет никаких симптомов, у меня тоже.

– Неправда, – воскликнула Лени, – меня тошнит!

– А почему, думаешь, нам всегда дают пробовать разные блюда? Зачем нас разделили на группы, идиотка?

Августина на секунду задумалась, потом обернулась к ней.

– Это правда, вот только твоя подружка, – она кивнула в сторону Теодоры, – ела фенхелевый салат с сыром, а Роза – томатный суп и пирог, да и то совсем чуть-чуть. Но сознание потеряли обе.

Меня согнул пополам очередной приступ рвоты. Прохладная рука Лени коснулась лба. Я оглядела перепачканное платье, потом с трудом подняла голову.

Хайке сидела за столом, закрыв лицо руками.

– Я хочу вернуться к детям, – причитала она, – хочу снова их увидеть.

– Тогда помоги мне! Высадим наконец эту проклятую дверь! – потребовала Августина. – Давайте, дружно!

– Они нас попросту поубивают, – вздохнула Беата: ей тоже не терпелось вернуться к своим близняшкам.

Хайке вскочила и снова присоединилась к Августине, но вместо того, чтобы колотить в дверь, завопила:

– Я здорова, симптомов отравления нет, слышите? Выпустите меня!

Я замерла. Августина высказала вслух то, над чем я и сама ломала голову: раз мы ели разную пищу, последствия не могут быть одинаковыми. Какое бы блюдо ни было отравлено, кто-то умрет, остальные – нет.

– Может, нам пришлют врача и он нас спасет? – жалобно спросила Лени, не уверенная, что опасность для нее миновала.

«Только вот поможет ли врач», – мелькнуло у меня в голове.

– А для чего им нас спасать? – вскинулась наконец Эльфрида: ее всегдашняя броня, казалось, дала трещину. – Мы им не нужны, главное – узнать, какое из блюд отравлено. Сделают завтра вскрытие той, что помрет, и дело с концом.

– Но если хватит и одной, той, что… – обиженно надула губки Лени, – нам-то зачем здесь сидеть?

Она даже не поняла, какую мерзость ляпнула. Это все равно что заявить: давайте по-быстрому выберем жертву и разойдемся по домам. Только вот кого выбирать? Ту, что послабее, или ту, у которой симптомы очевиднее? Бездетную или не местную? Или главное, чтобы не подругу? Может, посчитаемся – Backe, backe Kuchen?[16]

Я вот из Берлина, детей нет, еще и с Циглером переспала – хотя этого Лени, к счастью, не знает. И не считает, что я заслуживаю смерти.

Сейчас бы помолиться, но как осмелиться? Разве я имею право обращаться к Богу? Я ведь не делала этого уже несколько месяцев, с тех пор, как потеряла мужа. Может, когда-нибудь, сидя у камина на даче, Грегор вдруг хлопнет себя по лбу. «Кажется, я вспомнил, – скажет он матрешке, – где-то есть женщина, которую я люблю и к которой должен вернуться».

А мне не хотелось умирать, если он был жив.

На отчаянные крики Хайке эсэсовцы не ответили, и она снова села за стол.

– Чего они ждут? Что хотят с нами сделать? – набросилась на нее Беата, словно Хайке могла это знать, но та не слышала: надо спасать шкуру, свою шкуру, вот и все.

Лени забралась под стол, бормоча что-то про тошноту, даже засунула два пальца в рот и издала булькающий звук, но ее так и не вырвало. Теодора скорчилась на полу в позе эмбриона: Сабина поддерживала ей голову, а Гертруда, тяжело дыша, нависала сверху. У Уллы разболелась голова, Августине хотелось в уборную. Она уговаривала Эльфриду прилечь рядом со мной: «Я помогу, обопрись на меня», – но та совсем забилась в угол и время от времени, отвернувшись, утирала подбородок тыльной стороной ладони: ее тоже мутило. Я была совершенно разбита, даже сердце стучало едва-едва.

Не знаю, сколько времени прошло – минуты? часы? – но в какой-то момент дверь открылась.

Вошел Циглер, за ним – еще один мужчина и девушка в белых халатах: серьезные взгляды, темные чемоданчики. Что в них? «Позовите врача», – кричала Лени. Пожалуйста, вот вам врач. Но ей самой не верилось, будто он станет нас спасать. Чемоданчики легли на стол, щелкнули замки. Эльфрида была права: зачем лечить? Они даже не удосужились дать нам воды или измерить температуру, а попросту заперли нас в ожидании развития событий, надеясь хотя бы так выяснить, откуда взялась убивающая нас отрава. А может, уже выяснили, и тогда мы, зараженные, им больше не нужны.

Мы замерли – мелкие грызуны лицом к лицу с хищниками. «Зачем нам пробовальщица, если она ничего не пробует?» – сказал Циглер. Если уж умирать, то поскорее: прибраться, продезинфицировать, распахнуть окна, впустив свежий воздух, – всем этим можно заняться и позже. Будьте милосердны, оборвите агонию! Или люди для вас хуже бессловесной скотины?

Подошел врач.

– Что вам нужно? Не трогайте меня! – свистящим шепотом закричала я.

Циглер обернулся, нагнулся ко мне, схватил за руку. Его лицо было в считаных сантиметрах от моего, совсем как ночью, он чувствовал мой запах, но вряд ли стал бы меня целовать.

– Заткнись и делай то, что говорят! – велел он и добавил, поднявшись: – И вы все заткнитесь.

Лени под столом съежилась, обхватив голову руками, будто, согнувшись в три погибели, могла стать размером с платок и спрятаться в собственном кармане. Доктор коснулся моего запястья, приподнял веки, приложил стетоскоп к спине, чтобы послушать дыхание, потом осмотрел Теодору, а медсестра тем временем смочила мне лоб влажным бинтом и принесла стакан воды.

– Я уже сказал: мне нужен список того, кто что съел, – деловито объяснил врач, направляясь к двери. Циглер и девушка последовали за ним; снова щелкнул замок.

Зуд под кожей стал невыносимым. Мы с Эльфридой ели суп и тот сладкий пирог. Значит, нам обеим уготована одна судьба. Я понесу наказание за то, что связалась с Циглером, но Эльфрида-то в чем виновата?

«Бог – извращенец, или же его просто нет», – говорил Грегор.

Снова начались спазмы. Я изрыгала пищу Гитлера, которой Гитлеру уже никогда не попробовать, и слышала собственные стоны – гортанные, непристойные, нечеловеческие. Но разве во мне осталось хоть что-то человеческое?

И вдруг меня как громом поразило – я вспомнила русскую примету, о которой упоминал в последнем письме Грегор: пока женщина верна, солдату не быть убиту. «Остается только надеяться на тебя», – писал он. Я никогда не оправдывала его надежд, но он этого так и не понял, он мне доверял – и умер. Мой Грегор умер из-за меня.

Пульс снова замедлился, дыхание прервалось, звуки становились все тише, пока совсем не исчезли: наступила тишина. Потом остановилось и сердце.

22

Меня разбудили выстрелы.

Дверь во двор по-прежнему была закрыта, а солнце уже зашло: должно быть, Йозеф пошел меня встречать, а Герта то и дело выглядывает в окошко.

– Нам в уборную надо! Откройте! – Августина все стучала в дверь, которую ей никто так и не помог выломать. Никто не отвечал. Тогда она решительно направилась к стоящему возле меня ведру.

– Куда ты его понесла?

– О, Роза, ты очнулась? – удивилась Августина. – Как себя чувствуешь?

– Который час?

– Время ужина давно прошло, но нам ничего не принесли, даже воды, – все как сквозь землю провалились. Лени меня совсем извела: рыдает белугой. Скоро у нее тоже начнется обезвоживание, хотя тошноты нет. Здорова как корова. Ну и я тоже, – добавила она, словно извиняясь.

– А Эльфрида где?

– Вон там. Спит.

Я подняла голову: Эльфрида так и лежала на боку, загорелое лицо казалось неестественно бледным, как у мраморной статуи.

– Роза! – воскликнула Лени. – Тебе лучше?

Совершенно вымотанная Августина, кряхтя, присела на корточки над ведром, следом сдались и остальные. Впрочем, на всех ведра все равно бы не хватило, кому-нибудь пришлось бы мочиться в трусы или на вонючий, недавно вытертый пол. Почему мы все еще заперты? Может, казармы давно эвакуировали, а нас бросили? Висок снова начал пульсировать. Я подумала, что, если сейчас вскрыть замок, можно сбежать и никогда больше не возвращаться. Но нет, охранники, конечно, были начеку, наверняка получив четкий приказ: «Не открывать», – и, не в силах справиться с десятком измученных женщин, решили ничего не предпринимать до дальнейших распоряжений.

Я с трудом поднялась и, шатаясь, направилась к ведру. Августина помогла мне: им с Беатой пришлось держать меня под руки. В этом не было ничего унизительного, ведь сдалось только мое тело, не дух. А мне вдруг вспомнилось такое же ведро в подвале на Буденгассе. И мама.

Струя мочи обожгла кожу, и без того чувствительную, болевшую от малейшего прикосновения. «Прикройся, Роза, не то застудишься», – говорила мама. Но стояло лето, неудачное время для смерти.

Пи́сать было до странности приятно – будто исполняешь самое заветное, самое сокровенное желание. Я подумала: может, отец, всегда такой праведный, замолвит за меня словечко? И, не имея на это права, все же помолилась о том, чтобы умереть первой и не видеть, как уходит Эльфрида: я больше не хотела никого терять. Но отец так и не простил меня, а Бог успел позабыть.

Сначала я почувствовала холод во всем теле, а потом – внезапное облегчение. Чуть приоткрыв глаза, я огляделась: занимался рассвет.

Тело само отреагировало на скрежет ключа в замке. Должно быть, эсэсовцы думали, что найдут пару трупов (а может, и больше), но их встретили десять пар женских глаз, приоткрывшихся после беспокойного сна, десять пар слипшихся ресниц, десять пересохших гортаней. Десять женщин, и все – живые.

Возникший в дверях верзила испуганно оглядел нас, словно сборище бесплотных призраков; его напарник только зажал нос и отшатнулся, стукнув каблуками по кафелю в коридоре. Впрочем, мы и сами не чаяли проснуться и теперь нерешительно потягивались, не издавая ни звука, стараясь даже не дышать. Но воздух сам вторгался сквозь сомкнутые губы, проникал в ноздри: мы были живы.

И только когда появившийся Циглер приказал встать, Лени выползла из-под стола, Хайке вяло отодвинула стул, Эльфрида медленно повернулась на спину и с усилием села, Улла прекратила зевать, а я, пошатываясь, поднялась на ноги.

– В строй, – велел Циглер.

Стараясь побороть последствия вчерашней слабости и на время отбросить страх, мы выстроились в некое подобие шеренги.

Где ты был все это время, оберштурмфюрер, мой тайный любовник? Ты не отвел меня в уборную, не смочил виски одеколоном, не умыл лицо: ты не был мне мужем, не принес мне счастья. Пока я умирала, ты спасал Адольфа Гитлера, только его жизнь имела для тебя значение. Допросить Крумеля с помощниками, официантов, охранников, весь полк СС, размещенный в ставке, поставщиков – сперва местных, потом и остальных, всех, вплоть до машинистов поездов: не сомневаюсь, ты дошел бы до края земли, чтобы отыскать виновных.

– Теперь нам можно вернуться домой? – Мне хотелось, чтобы он услышал мой голос, вспомнил меня.

Едва взглянув на меня своими маленькими глазками, похожими на два засохших ореха, он тут же принялся тереть их рукой: то ли тоже не спал, то ли не хотел меня видеть.

– Скоро придет шеф-повар. Вам нужно вернуться к работе.

К горлу снова подступила тошнота. Краем глаза я увидела, как девушки в ужасе зажимают рты руками, хватаются за животы, корчатся от ужаса. Но никто не издал ни звука.

Когда Циглер ушел, охранники попарно сводили нас в уборную. Столовую вымыли, окно во двор распахнули настежь, чтобы выветрился запах. Завтрак приготовили раньше обычного: видимо, изголодавшийся фюрер не мог больше ждать ни минуты. Всю ночь, наверное, грыз ногти, чтобы хоть что-то пожевать, или так расстроился, что совершенно лишился аппетита, а урчание в животе – это всего лишь гастрит, метеоризм или нервы. А может, устроил себе пост длиной в день. Или взял манны небесной, посланной ему свыше как-то ночью и помещенной в бункер, на черный день. Или решил бороться с голодом, что уже было равнозначно победе, ведь никто на свете не мог бы ему противостоять, и весь день гладил мягкую шерсть овчарки Блонди, вынужденной голодать вместе с ним.

В грязной, невыносимо вонючей одежде мы снова уселись за стол и затаили дыхание, ожидая, что подадут на этот раз, а потом с той же покорностью, что и днем раньше, принялись пробовать еду. По тарелкам и нашим изможденным лицам плясали солнечные зайчики. Я жевала совершенно механически, изредка заставляя себя глотать.

Затем нас развезли по домам, так ничего и не объяснив.

Герта выскочила из дома, долго обнимала меня, а после, уже в комнате, рассказала:

– Эсэсовцы обыскивали все фермы в округе, одну за другой, избивали хозяев. Пастор даже думал, что его пристрелят прямо в сарае, до того они были разъярены. Кое-кто из деревенских недавно отравился не пойми с чего. Но мы, слава богу, здоровы. Хотя, по правде сказать, душа за тебя болит.

– Хорошо еще, что никто не умер, – заметил Йозеф.

– Он всю ночь у ворот простоял!

– Правда, Йозеф?

– Там и матушка Лени была, – ответил свекор, будто стараясь нас успокоить, – и парнишка, что на Хайке работает, и еще сестры, невестки, старики вроде меня. Стояли у казармы, просили рассказать, что случилось, но нам никто ничего не объяснил, только угрожали, а потом и вовсе прогнали.

Выходит, Герта с Йозефом и еще бог знает сколько человек сегодня не спали. И измученные рыданиями дети, оставшиеся под присмотром бабушек и тетушек, тоже допоздна не могли сомкнуть глаз. А дети Хайке все спрашивали: «Где мама, я так соскучилась, где же она»; малышка Урсула пыталась напевать мою песенку, чтобы успокоиться, но слова вылетали из головы. Гусь уже украден, лиса убита – охотник ее наказал. И зачем только отец пел мне такие грустные песни?

«Даже Мурлыка, – добавил Йозеф, приобняв Герту, – все сидел у двери, будто ждал твоего возвращения. Или будто знал, что в засаде притаился враг». Впрочем, так оно и было последние одиннадцать лет.

23

Он не вернется, не посмеет снова появиться у меня под окном. После того, что сделал. Или вернется – просто для того, чтобы ощутить свою власть надо мной. Или мою над ним: ведь это именно я затащила его в сарай. Впрочем, разве это повод для особого обращения? Тоже мне, избранная нашлась. Лейтенантская шлюха.

Несмотря на теплый вечер, я закрыла все окна: боялась, что Циглер заберется в комнату, боялась обнаружить его у самой кровати или даже лежащим на мне – от одной этой мысли пережимало горло. Стало трудно дышать, пришлось откинуть простыню, летом заменявшую мне одеяло, и положить ноги на прохладную спинку кровати. Если бы он осмелился явиться сейчас, я бы выплюнула свой отказ прямо ему в лицо.

Сон не шел. Я зажгла лампу, привычно накрыла ее полотенцем и села у окна. При мысли о том, что он, увидев меня, грязную, всю в рвоте, мог сам от меня отказаться, внутри заклокотала ярость. Можешь, значит, без меня обойтись? А вот я жду, вглядываюсь в темноту, едва угадываю дорогу, прочерчиваю ее до поворота и дальше, до самого замка, где все и началось…

Было около часа ночи, когда я гордо погасила свет и легла, все еще не желая признать себя побежденной. Циглер выиграл. Правда, он изначально был в более выгодном положении. Мышцы одеревенели, спина болела, да еще бесил тикающий будильник.

Потом раздался тихий звук, словно кто-то барабанил пальцами по стеклу. Вслед за волной ужаса накатила вчерашняя тошнота. Я замерла, слыша только сбивчивое постукивание – и собственное сердце.

И лишь когда все утихло, нашла в себе силы встать. Но стекло уже замолчало, а дорога была пуста.

– Как дела, дамы? Рад снова вас видеть.

Я едва успела сглотнуть, иначе непременно поперхнулась бы. Остальные тоже бросили жевать, поглядывая на Циглера – искоса, будто это было запрещено, но им очень хотелось. Потом мы, переглянувшись, дружно скривились: после отравления, когда столовая превратилась в ловушку, вид каждого эсэсовца вызывал у нас панику. А уж если это был Циглер, опасность начинала казаться вполне реальной.

Он медленно обошел стол, направляясь прямо к Хайке:

– Ты, наверное, рада, что все закончилось.

На какую-то долю секунды я решила, что он узнал про аборт. Должно быть, Хайке тоже так подумала и закивала – пожалуй, слишком быстро, чтобы скрыть тревогу. А Циглер, протянув руку к ее тарелке, схватил яблоко и с громким, зловещим хрустом вгрызся в него так, словно был на пикнике. Он жевал, расхаживая взад-вперед: грудь вперед, локти назад, точно разбегался перед прыжком. До чего странная манера – и что я только в нем нашла?

– Хочу поблагодарить вас за содействие в чрезвычайной ситуации.

Августина не сводила глаз с яблока в лейтенантской руке, ее ноздри раздувались от ярости. Эльфрида, как обычно, дышала шумно, часто всхлипывая. Щеки Лени мгновенно покрылись сеткой лопнувших сосудов. Я вдруг почувствовала себя ужасно уязвимой. Циглер методично наворачивал круги, догрызая свое яблоко, а мы напряженно ждали, что в следующую секунду вежливость сменится угрозами, и заранее готовились к худшему.

Наконец он остановился – прямо у меня за спиной:

– К сожалению, мы не могли поступить иначе, но в конце концов, как видите, справились. Теперь все под контролем, так что приятного аппетита, – и вышел, швырнув огрызок мне в тарелку.

Беата, потянувшись через стол, тотчас же схватила его и зачем-то сунула в сумочку, но я была слишком ошеломлена, чтобы спрашивать. Возле семечек, где остались следы зубов Циглера, сочная мякоть, смоченная его слюной, уже потемнела.

Чего он добивался? Хотел меня шантажировать: мол, все узнают? Или помучить? А может, просто увидеть – этакий приступ ностальгии? Да, мы с ним занимались любовью, но это больше не повторится. Пока никто не узнал, той ночи будто и не было, она прошла, и мы оба вели себя так, словно ничего не случилось. Может, со временем я бы и сама засомневалась, было ли что-нибудь между нами.

Я снова принялась за еду, потом запила ее молоком и, задумавшись, так резко поставила чашку на стол, что та закачалась и опрокинулась.

– Простите, – пробормотала я. Чашка подкатилась к Эльфриде. – Прости.

– Что «прости»? Ничего ж не случилось, берлиночка. – И, передав мне чашку, она принялась промокать салфеткой молочную лужицу.

Спать я пошла рано, но после этого тщетно пыталась уснуть. Лежала с открытыми глазами, представляя, что Циглер придет снова: боялась, что он подкрадется, опять станет стучать в стекло, как прошлой ночью, разобьет его камнем и схватит меня за горло, а прибежавшие на шум Герта и Йозеф не поймут, если я признаюсь, и придется до самой смерти все отрицать… Так я и дрожала в темноте всю ночь.

На следующий день после ужина оберштурмфюрер вышел во двор. Мы с Эльфридой болтали, она, по обыкновению, курила. Циглер двинулся прямо ко мне, и я запнулась на полуслове.

– Ты что это? – недоуменно нахмурилась Эльфрида.

– Брось сигарету! – раздался окрик.

Она медленно обернулась.

– Бросай! Сию секунду! – повторил Циглер.

Эльфрида выпустила окурок, нехотя, словно борясь с желанием сделать последнюю затяжку, – пропадет ведь, обидно.

– Не знала, что здесь нельзя курить.

– Отныне нельзя. В моей казарме не курят. Фюрер ненавидит курильщиков.

Циглер явно злился на меня, а обрушился на Эльфриду лишь потому, что нашел повод придраться.

– Хорошие немки не курят. – Он чуть склонил голову, принюхиваясь: совсем как четыре ночи назад, под моим окном; я поморщилась. – Или, по крайней мере, от них не пахнет этим.

– А я вот ни разу и в рот не брала, – заявила я, хотя Эльфрида вовсю закатывала глаза, показывая, что я должна молчать.

– Уверена? – усмехнулся Циглер.

Огрызок стал совсем бурым. Беата положила его на стол, между черным подсвечником и шкатулкой, потом поднесла спичку к свече. Было уже поздно, близился комендантский час, но пока еще не стемнело; близнецы давно спали. За столом со мной сидели Улла, Лени и Эльфрида.

Хайке не пришла: после аборта они с закадычной подругой несколько отдалились друг от друга и не проявляли особого желания сблизиться снова. Не рассказав Беате об одном из самых значительных событий в своей жизни, Хайке сама провела между ними не слишком явную, но вполне реальную границу. Хотя, по правде сказать, она теперь дичилась и всех тех, с кем разделила свою тайну: похоже, не могла простить, что мы знаем то, о чем сама она предпочла бы забыть.

Августина же с привычным скептицизмом обозвала «всякое там колдовство» полнейшей ерундой и под предлогом укладывания детей осталась дома.

– Проучим Циглера, – сказала Беата, открывая шкатулку, полную портновских булавок. – Сработает – отлично, а нет – хоть развлечемся.

– И… как это сделать? – забеспокоилась Лени. Впрочем, ее смущало не то, что мы причиним Циглеру боль – просто она слышала, будто молитва может обратить порчу против того, кто ее навел, и боялась за собственную жизнь.

– Я добыла то, чего он касался, здесь его слюна, – объяснила Беата. – По очереди втыкаем булавки: если сосредоточимся и представим, что огрызок – это Циглер, лейтенанту не поздоровится.

– Что за глупости? – возмутилась Эльфрида. – И чего ради я пришла?

– Да ладно, не порти нам веселье! Вылитая Августина, честное слово! – отмахнулась Беата. – Ну что тебе стоит, а? Считай, что мы просто убиваем время. Или у тебя есть планы на сегодня?

– А потом подожжем огрызок свечкой? – заинтересовалась Лени.

– Нет, это так, для атмосферы, – довольным тоном протянула ведьмочка.

Эльфрида только плечами пожала:

– Тыкать булавками надкусанное яблоко… Никогда о таком не слышала.

– Других его вещей у нас все равно нет, – заметила Беата, – придется обойтись этим.

– Тогда надо поспешить, а то всю ночь провозимся. Даже не знаю, почему я тебя слушаю.

Достав из коробки булавку, Беата приставила ее к верхней части огрызка и вонзила в почерневшую мякоть.

– Заткни рот, Циглер! – воскликнула она; а я ведь его целовала, этот рот. – Не кричать тебе больше на нас!

– Правильно, – захихикала Лени.

– Нет, девчонки, давайте всерьез, а то не сработает.

– Быстрее, Беата, быстрее, – торопила Эльфрида.

В дрожащем свете свечи пальцы отбрасывали на огрызок длинные угловатые тени, непостижимым образом придавая ему форму человеческого тела, хорошо знакомого мне тела Циглера.

Беата втыкала булавки, называя части этого тела: плечи, которые я обнимала, живот, о который терлась, ноги, которые обхватывала своими ногами.

Это ведь меня Циглер касался, я была запятнана его слюной (да и не только слюной). Втыкать булавки в меня было бы куда действеннее.

А Беата уже добралась до остатков ярко-красной кожуры у самого черенка.

– Голова! – воскликнула она.

В затылок кольнуло.

– И что, теперь он умрет? – тихо спросила Лени.

– Нет, еще сердце.

Пальцы с демонстративной медлительностью потянулись к огрызку. У меня закружилась голова, и в тот момент, когда булавка уже готова была пронзить семечко, я протянула руку и заслонила его собой.

– Ай!

– Ты что?

– Больно! – На указательном пальце выступила блестящая капелька крови.

– Сильно поранилась?

Эльфрида поднялась и задула свечу.

– Ну что опять не так? – заныла хозяйка дома.

– Ничего, закончили.

Я завороженно разглядывала кончик пальца.

– Роза, да что на тебя нашло? – От восторгов Лени не осталось и следа.

Эльфрида решительно обняла меня за плечи и потащила в спальню. Остальные смотрели молча, не вмешиваясь.

– Опять твоя боязнь собственной крови, берлиночка? Не видишь разве: это всего лишь крохотный укол.

Близнецы спали на боку, подложив руки под головы и приоткрыв рты, напоминавшие сплющенную «О».

– Не в этом дело.

– Смотри, как надо. – Она схватила меня за руку, сунула палец в рот и всосала кровь. Потом поглядела, не выступила ли та снова, и опять присосалась к ранке.

Рот, который не кусает. А если укусит, то лишь предательски.

– Ну вот, – заявила она наконец, отпустив мой палец. – Теперь ты точно не истечешь кровью.

– Не смейся надо мной, я же вовсе не смерти боюсь.

– А чего? Ты что, поверила во всю эту чушь? Не разочаровывай меня, ты же городская вроде.

– Прости.

– Просишь прощения за то, что меня разочаровала?

– Я куда хуже, чем ты думаешь.

– И откуда же ты знаешь, что я думаю, упрямица? – ухмыльнулась она, вскинув голову, так, будто бросала мне вызов.

Я рассмеялась и, чтобы как-то оправдаться, пробормотала:

– В ту ночь, в казарме… Это было так ужасно.

– Ужасно, да, – кивнула она. – И самое ужасное даже не то, что это может случиться снова, а то, что с этим ничего не поделаешь. Можно сколько угодно прятаться в лесу, но рано или поздно смерть нас найдет. – Ее лицо посуровело, совсем как в один из первых дней, когда у нас брали кровь и она заметила, что я за ней наблюдаю, но сразу же смягчилось: морщинки на лбу разгладились, взгляд потеплел. – Я ведь тоже боюсь, берлиночка, причем гораздо сильнее тебя.

Я подняла глаза от крошечной, уже подсохшей ранки на кончике пальца и, даже не успев осознать, что на меня нашло, выпалила:

– Люблю тебя.

От неожиданности она запнулась. Один из близнецов пискнул, наморщил нос, словно собираясь чихнуть, потом потерся о простыню и перевернулся на спину, раскинув руки в стороны – ни дать ни взять младенец Иисус, заранее готовящийся к распятию.

– Ты права: все это глупости.

– Что именно? Что ты меня любишь?

– Да нет, весь этот цирк с булавками.

– А, ну да, более или менее. – Она крепко сжала мою руку. – Пойдем к остальным.

И только войдя на кухню, ослабила хватку.

Ни в ту, ни в последующие ночи я не подходила к окну: все кончено, что теперь злиться? Он тоже больше не приходил, а если и приходил, в окно не стучал. Хотя, может, и в ту ночь тоже не приходил, а стучало мое сердце.

Мне не хватало его. Не так, как Грегора, пустившего под откос наши судьбы, нарушившего все обещания, – нет, не настолько: просто смутная, неосознанная тоска. Я зарывалась лицом в подушку, в порыве страсти царапая кожу грубой тканью. Дело не в Альберте Циглере, дело только во мне. И в надоевших до чертиков серых буднях. Я закусывала наволочку, чувствуя, как она трещит под напором зубов, и думала, что на месте Циглера мог быть кто угодно. Я занялась с ним любовью лишь потому, что слишком долго этого не делала. Оторвав лоскут, я долго жевала его, а когда удалось выдрать длинную суровую нитку, принялась сосать, размачивать ее, прижимать языком… Потом проглотила, совсем как в детстве: впрочем, на этот раз тоже не умерла. Это не Альберт Циглер, говорила я себе. Это мое тело. Снова одинокое, снова самодостаточное.

Я не знаю, сколько прошло дней, но вот ворвавшийся в столовую верзила велел мне подниматься:

– Опять, значит, воруешь?

О чем это он?

– Я ничего не крала!

Ответственность за бутылки молока в моей сумке взял на себя Крумель, меня ни в чем не обвиняли.

– Давай, пошевеливайся.

Я оглядела Теодору, Гертруду, Сабину, но они были так же ошеломлены, как и я: значит, меня оклеветали не «одержимые».

– И что же я украла? – Меня бросило в пот.

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулся верзила.

– Ну, берлиночка! – Эльфрида покачала головой, словно мать, расстроенная поведением неразумной дочери.

– Ничего я не крала, клянусь! – воскликнула я; уж она-то должна была мне поверить: зачем мне новые неприятности?

– Пойдешь со мной. – Верзила, не церемонясь, схватил меня за руку. – Давай, шагай.

Лени обеими руками прикрыла рот и заморгала, а я, подгоняемая охранником, вышла из столовой. В коридоре я повернулась к нему, решив узнать, в чем меня обвиняют:

– Это Крумель сказал? Он на меня злится.

– Злится потому, что ты подворовываешь на кухне, Зауэр. Но теперь пришел час расплаты.

– Куда мы идем?

– Заткнись и шевели ногами!

Я тронула его за плечо:

– Слушай, мы же не первый месяц знакомы, ты прекрасно понимаешь, что я этого не делала…

Но он отдернул руку:

– С чего ты так уверена?

Я тихо вздохнула и молчала, пока мы не подошли к кабинету Циглера. Верзила постучал, дождался ответа и впустил меня, а сам входить не стал: похоже, его не допустили к показательной порке, но он при этом сгорал от любопытства. Я не исключала, что он будет подслушивать.

Ну а Циглер тут же приступил к делу: бросился ко мне и с такой силой схватил за руку, что от боли у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как хрустят, разламываясь, суставы, как ничем не удерживаемые кости падают на пол. Потом он прижал меня к себе, и я поняла, что все еще цела.

– Что тебе наплел Крумель?

– Если сегодня не выйдешь, я высажу стекло!

– Про молоко рассказал, да? И ты сразу решил обвинить меня в краже?

– Ты вообще меня слушаешь?

– И как мне теперь разбираться с этой историей, которую ты придумал? Что подругам сказать?

– Ты украла и не хочешь в этом признаваться. Правда, в прошлый раз тебе все сошло с рук. Можешь сказать им, что произошло недоразумение, но мы во всем разобрались.

– Да они в жизни не поверят!

Циглер бросил на меня такой тяжелый взгляд, что пришлось на секунду закрыть глаза, и я вдруг поняла, что мундир пахнет его кожей, его обнаженным телом.

– Ты был готов нас всех убить! – (Ответа не последовало.) – И меня бы убил! – (Он молчал, не сводя с меня серьезных, как всегда, глаз.) – Да скажи что-нибудь, бога ради!

– Я уже все сказал: если сегодня не выйдешь, я высажу стекло.

В глазах потемнело, я невольно прижала руку к виску.

– Что с тобой, Роза? – Он впервые назвал меня по имени.

– Значит, теперь ты мне угрожаешь, – кивнула я, и боль исчезла. По телу разлилось сладкое облегчение.

24

Несколько часов спустя мы лежали рядом: так лежат на траве, глядя в небо, влюбленные парочки, вот только никакого неба над нами не было. Ненасытная страсть Циглера, заставившая его наброситься на меня в кабинете, прошла, стоило ему снова почувствовать власть надо мной. Войдя в сарай, он сразу улегся на пол, не тронув меня, даже не сняв мундира, и с тех пор молчал: по его дыханию было не понять, спал ли он, думал ли о чем-то – не обо мне. Лежа рядом в одной ночной рубашке, я коснулась его плеча, но он даже не вздрогнул, и это меня задело: выходит, он здесь главный, а я никто? Неужели Циглер считает, что стоит появиться у меня под окном, и все будет так, как он пожелает? Я сдалась, переступила через свою гордость, ответила на его призыв, а он безразлично лежит рядом – что может быть унизительнее? Зачем тащить меня в сарай, если не хочешь говорить?

Плечо отодвинулось, будто его сдуло легким ветерком. Резко потянувшись, Циглер сел, и я решила, что сейчас он уйдет, как всегда молча. Да я ни о чем и не спрашивала, с чего бы ему объясняться?

– Это был мед.

Я покачала головой: «Не понимаю».

– Большая партия меда, и вся испорченная. Вот чем вы отравились.

Сладкий пирог, который так понравился Эльфриде!

– Вам продали отравленный мед? – Я тоже села.

– Точнее, пьяный. И не нарочно.

Я коснулась его руки:

– Как это? Объясни!

Циглер повернулся, почти уткнувшись мне в лицо, его голос стал глуше.

– Так иногда бывает: вырастет возле улья вредный цветок, пчелы соберут с него нектар – и все, мед стал негодным.

– Какой еще цветок? Кто его посадил? И что будет с пасечником?

– Не бойся, от пьяного меда не умирают. Ну или такое бывает очень редко.

Я вдруг ощутила тепло: он погладил меня по щеке.

– Но ты этого не знал! Пока меня бил озноб, я валялась в обмороке, меня рвало, ты всего этого не знал! И ты позволил бы мне умереть! – Я вскинула руку, будто желая оттолкнуть его ладонь, но лишь еще крепче прижала ее к себе.

Циглер навалился на меня, с тихим шлепком впечатал мою голову в пол, как в масло, зажал ладонью рот, смял пальцами нос и веки, дотянувшись до самого лба, словно хотел раздавить меня, превратить мою плоть в кровавую кашицу:

– Ты не умерла!

Потом склонился надо мной, убрал руку, дав мне вдохнуть, и тут же обхватил грудную клетку, вцепившись в нижнее, двенадцатое ребро: еще чуть-чуть – и выломает, устранив извечное отличие женщин от мужчин.

– Я думала, что умираю, – зарычала я. – И ты тоже был в этом уверен, но ничего не сделал!

Задрав ночную рубашку, он впился зубами в ребро, которое так и не решился выдрать. Мне казалось, оно вот-вот треснет под его натиском или Циглер попросту обломает зубы, но ребро подавалось, будто резиновое.

– Ты не умерла, – повторил он куда-то мне в живот, поднял голову и, поцеловав в губы, выдавил: – Ты жива, – но вместо слов из горла вырвалось только хриплое карканье.

Я принялась гладить его, как гладят ребенка, стараясь утешить, убедить, что все в порядке, ничего плохого не случилось. А потом начала раздевать.

25

Каждую ночь, выходя его любить, я бросалась к сараю с решимостью человека, смирившегося с неизбежным: бравый солдат, марширующий навстречу смерти. В голове звенело от незаданных вопросов, но я заставляла себя молчать; весь следующий день они мучили меня, и все-таки, входя в сарай, я снова оставляла их за дверью, не пуская внутрь.

Эти ночные вылазки, о которых никто не догадывался, стали моей очередной попыткой устроить бунт. Наедине со своей тайной я была совершенно свободна: раз уж жизнь вырвалась из-под контроля, пусть идет, как идет.

Мы были любовниками без всякой причины, без «зачем» и «почему». Почему вообще два взрослых человека становятся любовниками? Циглер вдруг посмотрел на меня по-другому, чем раньше, и этого оказалось достаточно в то время и в том месте.

Может, однажды ночью Йозеф откроет дверь сарая и увидит нас голыми, в обнимку под нацистским мундиром. Как только этого еще не случилось? По утрам я частенько думала, что так будет справедливо, порой даже хотела, чтобы меня под осуждающие крики вздернули на виселицу. «Вот, значит, что это была за кража, – хором скажут подруги, – вот что за недоразумение, теперь все ясно». «Столичная штучка, да еще секретарша, – проворчит Герта, – знала я, что таким нельзя доверять».

Одеваясь в кромешной темноте, я пошатнулась, схватила любовника за руку, чтобы не упасть, и вдруг почувствовала, как просыпается застывшая, законсервировавшаяся было в моем теле жизнь, как она опять с огромной скоростью несет меня туда, где ждут старость, выпадающие волосы и обломанные ногти.

– Где ты научилась так петь? Я с первого вечера все хотел спросить.

Альберт никогда не интересовался моей жизнью. Что на него нашло?

– В Берлине, в школе. Там был хор, мы репетировали два дня в неделю, а в конце года выступили для родителей… Для них это наверняка была пытка.

– Но поешь ты просто чудесно.

Он сказал это так просто, будто мы уже много лет болтали обо всем подряд, хотя на моей памяти такое случилось впервые.

– У меня была хорошая учительница – умела нас увлечь, а поняв, что я люблю петь, стала давать мне сольные партии. Вообще, мне всегда нравилось в школе.

– А мне вот нет. Помню, в первом классе учительница отвела нас на кладбище.

– На кладбище?

– Учила читать. Сама знаешь, на надгробных плитах пишут крупно и четко, причем есть и буквы, и цифры. Удобно же.

– Да уж, весьма практичная дама. – Неужели с ним тоже можно шутить?

– Утром строила нас в колонну по двое, вела на кладбище и заставляла читать надписи, шепотом, из уважения к «несчастным усопшим». А меня иногда трясло от мысли, что рядом лежит мертвец, я не мог и слова сказать.

– Хорошенькое оправдание, – засмеялась я: оказывается, смеяться с ним тоже можно!

– А вечерами, ложась спать, я все вспоминал этих покойников, а то еще представлял отца или мать под землей и до утра не мог уснуть.

Что это с нами? Два человека, по сути чужих, изливают друг другу душу. Неужели физическая близость способна породить симпатию? Мне вдруг захотелось обнять его, прижать к себе, спасти от жестокого мира.

Раньше мне только и нужно было, чтобы он, прижав меня к стене, теребил пальцами соски. Но стоило нам разговориться, как безудержная страсть сменилась нежностью, зыбкой нежностью двух любовников, и вот я уже думала о том, каким Циглер был в детстве. Может, это со мной что-то не так?

– А потом она заставляла нас считать. «Нет на свете, – говорила она, – никакой скуки. Заскучал – возьми себя за руку, – Циглер осторожно сжал мое запястье, – и считай пульс. Один. Два. Три. Удар – секунда, шестьдесят секунд – минута: даже без часов всегда поймете, сколько прошло времени».

– И это казалось ей способом избавиться от скуки?

– Ну, я так и делал вечерами, когда не мог уснуть, думая о покойниках. Наверное, все-таки из уважения к ним не стоило туда идти. Мы вторглись на их территорию, и рано или поздно они отомстят.

– И утащат тебя на тот свет? – проскрипела я голосом страшного людоеда и схватила его за руку. Он не сопротивлялся. – Давай-ка посчитаем пульс, как велела учительница. Так… Похоже, вы пока живы, лейтенант Циглер.

До чего же интересно представлять своих знакомых детьми. Вот мальчишка Циглер – вроде такой же, как сейчас, но совсем другой. Где-то там начиналась его жизнь, включившая со временем и меня. С этим ребенком мы были союзниками, он не мог мне навредить. Вот почему я шутила с Альбертом, вот почему смеялась (прикрыв, конечно, ладонью рот, чтобы не шуметь) по любому поводу, как это всегда делают любовники.

– Мертвые все равно отомстят, – повторил он.

Мне захотелось взять этого испуганного ребенка на руки и укачивать, пока он не заснет. Мы помолчали – долгие шестьдесят ударов его сердца, – потом я приподнялась на локте.

– Мне везло с учителями. В лицейского математика, Адама Вортманна, я вообще была влюблена. Не знаю, жив ли он.

– Моя учительница давно умерла. А вслед за ней и сестра, с которой она жила. Сестра носила чудные шляпки.

– Вортманна арестовали, пришли прямо в класс. Он был евреем.

Альберт замолчал, я тоже не стала продолжать. Посидев немного, он высвободил запястье и поднял брошенный на поленницу китель.

– Уже уходишь?

– Пора. – Циглер поднялся.

Обычно мне нравилось запускать палец между пуговиц и гладить его по груди, но сегодня он слишком спешил: застегнул ремень, надел сапоги, инстинктивно проверил пистолет в кобуре, бросил «до скорого» и нахлобучил фуражку, даже не дождавшись, когда я выйду.

26

С наступлением лета баронесса стала чаще приглашать меня в замок. Я заходила туда после работы, как раз успевая на автобус. Мы гуляли по саду вдвоем, только она и я, как две девчонки-подростка, для которых дружба означает отсутствие посторонних. В тени древних дубов, среди гвоздик, пионов и васильков (Йозеф устроил отдельные клумбы, а не длинные ряды, потому что природа не терпит строгого порядка, объяснила Мария) мы говорили о музыке, театре и кино. Она даже давала мне почитать кое-какие романы, требуя по возвращении поделиться своим мнением. Книги она готова была обсуждать часами, но часто спрашивала меня и о жизни в Берлине – я думала, что повседневные мелочи быстро наскучат баронессе, но ее любопытство не иссякало, и она по-прежнему интересовалась всем подряд.

Теперь слуги приветствовали меня как привычную гостью, поспешно открывали калитку, раскланивались: «Добро пожаловать, фрау Зауэр», провожали в беседку и докладывали Марии о моем приходе, если та еще не ждала меня там, потягивая лимонад и обмахиваясь веером над очередной книгой. Она говорила, что задыхается: в доме слишком много мебели. Я находила такие высказывания, да и все ее поведение, чрезмерным, нарочитым, но, по крайней мере, природой она восхищалась искренне. «Когда вырасту, – шутила она, – хочу стать садовницей и растить все так, как сама захочу. Пойми меня правильно: Йозеф – молодец, мне с ним очень повезло. Вот только я не раз просила его высадить оливу, а он все говорит, мол, климат не тот. Но я не сдаюсь: после Италии я мечтаю об оливковой роще за домом. Оливы прекрасны, правда, Роза?» Я так не считала, но ее энтузиазм впечатлял даже меня.

Как-то раз, открыв калитку, горничная сообщила, что баронесса сейчас в конюшне вместе с детьми: она только что вернулась с прогулки и просит меня присоединиться.

Я увидела их еще с дороги: все трое стояли рядом с лошадьми, Мария трепала свою кобылу по холке. Росту она была небольшого, но жилет туго облегал стройный торс и подтянутую фигуру, и, даже несмотря на бриджи, слегка округлявшие бедра, не верилось, что она могла родить двух детей.

– Роза! – в один голос закричали Михаэль и Йорг, бросившись мне навстречу.

Я присела и обняла их:

– Какие вы милые в этих жокейках!

– А еще у меня есть хлыст, – гордо заявил Михаэль, демонстрируя обновку.

– У меня тоже, но я им не пользуюсь, – задрал нос его старший брат. – Стоит лошади его увидеть, и она тут же станет как шелковая.

Йоргу уже исполнилось девять – он знал, что такое подчинение.

Тень Марии тянулась к нам, пока не накрыла всех троих.

– Вот и мама, – сказала я, поднимаясь. – Добрый день.

– Здравствуйте, дорогая. Как вы? – Улыбка на бледном лице казалась смазанным отпечатком пальца. – Простите, мы опоздали. Мне показалось, не стоит кататься на таком солнцепеке, но дети настаивали, пришлось согласиться… И оказались правы. Мы же неплохо провели время?

Дети дружно кивнули и заскакали вокруг матери.

– Хотя сейчас я, должно быть, выгляжу не слишком презентабельно, – продолжила она, проведя рукой по волосам: аккуратно уложенные с утра рыжеватые пряди теперь выбивались из-под заколок. – А вы, Роза, не хотите прокатиться? – По блеску ее глаз я поняла, что внезапная мысль показалась ей великолепной.

– Давайте, конечно! – подхватили дети.

– Спасибо, но я ни разу в жизни не сидела на лошади.

– Ну же, Роза, вам понравится! Это очень приятно, – принялись уговаривать меня Михаэль и Йорг.

– Да я не сомневаюсь, что понравится, просто я не умею.

Должно быть, в их мире мысль о том, что кто-то не умеет ездить верхом, казалась полнейшим абсурдом.

– Пожалуйста, Роза! Видите, и дети просят. А конюх вам поможет, – в ее тоне читалось: «Не станете же вы меня разочаровывать?»

И я пошла к конюшне, как раньше пошла на прием, где надо было петь, – только потому, что этого захотела баронесса. Запах навоза и конского пота меня немного успокоил. Да и вообще, запах животных успокаивает: жаль, что я обнаружила это лишь в Гросс-Парче.

Завидев меня, лошадь фыркнула, вскинула голову, и Марии пришлось обнять ее за шею.

– Вот так, хорошо, – прошептала она.

Конюх подал мне стремя:

– Ставьте ногу сюда, фрау Зауэр. Нет, левую. Вот так… А теперь аккуратно… Постарайтесь подтянуться… Держитесь за меня!

Я попыталась, но ничего не вышло – хорошо еще, конюх меня удержал. Йорг с Михаэлем расхохотались.

– Вам не кажется, что стоит проявить немного деликатности по отношению к нашей подруге? – накинулась на них Мария.

– Хотите, посадим вас на моего пони? Он пониже, – пристыженно пробурчал Михаэль.

– Лучше поможем взобраться! – тут же добавил Йорг, вцепившись в мою лодыжку.

– Да, давай! – согласился его брат, толкая с другой стороны.

Раздался заливистый смех, напоминавший детский: это смеялась сама Мария, обнажив крошечные зубки. Я взмокла, но не нашла предлога, чтобы отказаться участвовать в их развлечениях. Лошадь продолжала фыркать.

Тогда конюх, обхватив мою талию, попросту поднял меня, и я приземлилась прямиком в седло. Конюх велел мне держаться прямо и не трогать поводья: он сам поведет лошадь. Выйдя из конюшни, та перешла на рысь, и мне пришлось привстать на стременах, чтобы не биться о седло и не терять равновесия.

Мы обогнули конюшню: парнишка тянул лошадь за повод, а та, в свою очередь, тащила на себе меня.

– Нравится, Роза? – спросила баронесса.

Я почувствовала всю нелепость происходящего: ужасное ощущение, от которого не так просто избавиться. Предложить мне прокатиться было обычным проявлением гостеприимства, но тем явственнее оказалась разница между мной и этими людьми.

– Спасибо, мальчики были правы: это очень приятно.

– Подождите! – крикнул Михаэль конюху и бросился ко мне, протягивая свой хлыст.

Что с ним делать? Лошадь не нуждалась в понуканиях, она и без того прекрасно слушалась – совсем как я. И все-таки я взяла хлыст. А затем попросила конюха помочь мне слезть.

В беседке нас ожидал освежающий лимонад. Дети, оставленные на попечение гувернантки, переоделись и зашли показаться матери – сама она, однако, осталась в том же костюме для верховой езды, так и не причесавшись. Впрочем, слегка растрепанные волосы придавали ей еще больше изящества, и Мария прекрасно знала об этом.

– Идите играть, – бросила детям баронесса, расстроенная моим молчанием, которого не понимала, и взяла меня за руку, как когда-то Йозефа. – Он ведь пропал без вести, а не погиб. Не стоит так отчаиваться.

Она тоже считала, что я беспокоюсь о Грегоре: если вдруг ей или кому-нибудь еще случалось при мне упомянуть о муже, от меня, естественно, ожидали скорбного вида, а я ужасно боялась себя выдать.

Конечно, я не выкинула Грегора из головы, он по-прежнему был такой же частью меня, как руки или ноги, – но разве мы думаем о том, что делают наши ноги на прогулке или руки при стирке белья? Моя жизнь текла помимо него, он даже не догадывался о ней. Совсем как моя мама: оставив меня в школе и вернувшись домой, она так и не узнала, что я умудрилась в первый же день потерять подаренную ею новую авторучку. Может, украли, а может, кто-то по ошибке сунул ее в свой пенал – не стану же я рыться в портфелях одноклассников? Новехонькая латунная ручка, которую мама купила, а я сразу же потеряла – но она-то об этом не знала и в полнейшем неведении продолжала застилать кровать или складывать белье. Этот проступок причинял мне такую боль, что был только один способ ее выдержать: меньше любить маму. Ничего ей не рассказывать, все хранить в тайне. Единственный способ сохранить любовь к матери – предать эту любовь.

– Все будет хорошо, вот увидишь. Даже если кажется, что надежды нет, – продолжала Мария. – Вспомните беднягу Штауффенберга: в прошлом году его машина подорвалась на мине в Тунисе, мы думали, он совсем ослепнет. А он, к счастью, только глаз потерял, зато сам жив-здоров.

– Не только глаз…

– Да, и правую руку. А еще безымянный палец и мизинец на левой. Но все такой же очаровашка. Я и Нине всегда говорила, его жене: какого же красавчика ты отхватила!

Меня поразило, с какой фривольностью она обсуждает чужого мужа. Впрочем, в словах Марии не было ни капли бесстыдства или зависти – только восторг.

– С Клаусом я могу поговорить о музыке и литературе, совсем как с вами. В детстве он хотел стать музыкантом или архитектором, а вместо этого пошел в армию, в девятнадцать лет… Жалко: такой был талант. Говорят, он не раз выступал против затягивания этой войны: мол, так мы ее проиграем. Но в бою всегда оставался верен долгу – может, еще и потому, что в первую очередь предан Германии. Как-то он мне цитировал «Бамбергского всадника» Стефана Георге – это его любимый поэт: «Усталый мастер в думы погружен, взывая к небесам с немым призывом»[17]. Но Клаус не ждет помощи свыше, он всего добивается сам и, уж поверьте мне, ничего не боится. – Мария наконец отпустила мою руку, схватила бокал и стала жадно пить, пока тот не опустел, – должно быть, словесное излияние вызвало у нее жажду. Потом, заметив, что горничная принесла кремовый торт и фрукты, она в притворном раскаянии принялась колотить себя в грудь. – Горе мне, какая же я обжора: каждый день столько сладостей! С другой стороны, я ведь не ем мяса, это мне засчитается?

Весьма необычная привычка по тем временам: никто из моих знакомых, кроме фюрера, добровольно не отказывался от мяса. Правда, фюрера я бы не отнесла к знакомым: мы ведь ни разу не встречались, хотя я и работала на него.

Но Мария снова поняла мое молчание по-своему:

– Что-то вы сегодня совсем пали духом, Роза. – Отрицать это было бы бессмысленно. – Давайте все-таки поднимем вам настроение.

И она пригласила меня к себе в комнату, я там еще не бывала. Сквозь огромное распахнутое окно почти во всю стену лился теплый свет. Посреди круглого стола темного дерева высились беспорядочные стопки книг, повсюду стояли полные цветов вазы, ковер вокруг приткнувшегося в углу фортепиано устилали нотные листы. Мария собрала их и села к инструменту:

– Ну, идите же сюда!

Я встала у нее за спиной и вдруг увидела прямо перед собой портрет Гитлера – в три четверти, но презрительный взгляд ввалившихся глаз над дряблыми щеками был устремлен прямо на зрителя. Длинная серая шинель распахнута ровно настолько, чтобы виднелись железные кресты, полученные во время Великой войны. Он стоял подбоченившись, будто мать, упрекающая нашкодившего сына, или жена, натирающая воском полы и решившая слегка передохнуть, – совсем не похожий на неистового бойца. Было в нем что-то неуловимо женское, даже усы казались приклеенными, как у танцовщиц в кабаре, – раньше я этого не замечала.

– Этот человек спасет Германию, – гордо заявила Мария, заметив, что я рассматриваю портрет.

Слышал бы это мой отец.

– Всякий раз, встречаясь с ним, я ловила себя на мысли, что беседую с пророком. У него завораживающие глаза, темно-синие, почти фиолетовые, а когда он говорит, слышно, как колеблется воздух. Я не встречала более харизматичного человека.

Что общего у меня с этой женщиной? Зачем я поднялась к ней в комнату? Зачем я все время хожу туда, куда не хочу идти, и терплю, и не бунтую, и каждый раз остаюсь в живых, когда люди вокруг меня исчезают? Способность приноравливаться к обстоятельствам – одно из важнейших качеств человека. Но чем больше я приноравливалась, тем меньше ощущала себя человеком.

– Не представляете, какие лавины писем он ежедневно получает от поклонников! Как-то раз, ужиная с ним, я так разволновалась, что не смогла проглотить ни крошки. А когда пришла пора прощаться, он поцеловал мне руку и сказал, – тут она попыталась изобразить его голос, – «Деточка, прошу вас, кушайте больше. Мне кажется, или вы совсем отощали?»

– И вовсе вы не отощали, – возразила я, словно отвечая на вопрос.

– Я тоже так считаю. Уж во всяком случае не больше, чем Ева Браун, а я ведь к тому же выше ее.

Циглер тоже упоминал о тайной подруге фюрера, но я при баронессе старалась не думать о нем: еще, чего доброго, заметит, как меняется выражение моего лица.

– Но знаете, однажды Гитлер меня здорово насмешил. Достала я из сумочки зеркальце, а он заметил и говорит, мол, в детстве у него было такое же. Все замерли, но тут Клеменс спрашивает: «Мой фюрер, и что же вы делали с женским зеркальцем?» – подумайте, какая наглость! А Гитлер ему: «Пускал учителю солнечных зайчиков в глаза». Ну, все, конечно, посмеялись. – Тут Мария захихикала, надеясь заразить меня своим примером. – Но это не конец истории. Однажды учитель сказал, что сделает ему письменное замечание. И вот на перемене они с друзьями заглядывают в журнал, читают, а как только звенит звонок, возвращаются за парты и начинают распевать: «Гитлер с зеркальцем играл, в глаз мне зайчиков пускал» – как в журнале, слово в слово! Учитель оказался стихоплетом!

Впрочем, он был прав: Гитлер всегда любил поиграть и в каком-то смысле играл до сих пор.

– И, узнав об этом, вы решили, что он спасет Германию?

– Не держите меня за дурочку, Роза. Такого я никому не позволю, – нахмурилась Мария.

– Простите, я не хотела быть грубой, – честно ответила я.

– Но ты и сама понимаешь, что он нам нужен. Если выбирать между Гитлером и Сталиным, любой выберет Гитлера, разве нет?

О Сталине и Советском Союзе я знала только то, что рассказывал Грегор: большевистский рай – это кучка жалких лачуг, населенных нищими. А вот с Гитлером у меня были личные счеты. Он отнял у меня мужа, из-за него я ежедневно рисковала жизнью. Он держал мою судьбу в своих руках, за что я его ненавидела. Гитлер кормил меня, но эта пища могла меня убить. «По сути, привести человека в этот мир – значит обречь его на смерть», – говорил Грегор. Еще не сотворив человека, Господь Бог уже предусмотрел его уничтожение.

– Так что, Роза? Разве нет? – повторила Мария.

Меня так и подмывало рассказать о казарме в Краузендорфе и о том, что сделали эсэсовцы, когда решили, что мы отравлены, но я лишь машинально кивнула. Почему обстоятельства моей службы должны ее разжалобить? Баронесса наверняка знала о них, ведь она ужинала с фюрером и приглашала на приемы Циглера. Интересно, была у нее с лейтенантом такая же тесная дружба, как со Штауффенбергом? Мне вдруг захотелось, чтобы она обсуждала со мной не Гитлера, а Циглера, захотелось увидеть его глазами этой женщины. А обстоятельства моей службы давно перестали быть интересны даже для меня самой.

– К несчастью, большие перемены требуют жертв. Но в новой Германии всех нас ждет лучшая жизнь. Вас тоже.

И она подняла крышку фортепиано, отложив германский вопрос на потом: сейчас на повестке дня стояло другое, ведь Мария готова была в равной степени восторгаться всем подряд. Мы могли обсуждать фюрера или кремовый торт с фруктами, читать Стефана Георге или распевать песенки Comedian Harmonists, которых ее любимый фюрер заставил сойти со сцены, – ей все было едино.

Я не могла винить Марию – и кого бы то ни было. Сказать по правде, я была больше очарована тем, как она качает головой в такт музыке и вскидывает брови, приглашая меня подпевать.

27

Как-то я спросила Альберта, встречался ли он с Адольфом Гитлером лично. «Конечно встречался, почему ты спрашиваешь?» Тогда я попросила описать, каково это – стоять с ним рядом, и Циглер тоже первым делом упомянул о завораживающих глазах.

– И что вы все зациклились на этих глазах? Неужели больше не о чем рассказать?

– Ну ты нахалка! – воскликнул он, шлепнув меня по бедру.

– О, какие нежности! И все-таки, какой он?

– По-моему, нам не стоит обсуждать внешность фюрера.

– Так дай мне посмотреть самой! Возьми меня с собой в Вольфсшанце.

– Как бы не так!

– Я в грузовике спрячусь, под тентом.

– Да брось, неужели ты никогда его не видела? Например, на параде?

– Возьмешь или нет?

– Ты куда собралась, на вечеринку? Там, если ты не в курсе, колючая проволока под током! И минные поля: не представляешь, сколько зайцев на них подорвалось.

– Какой ужас!

– Ну, поняла теперь?

– Но я же с тобой поеду!

– Нет, ты ничего не поняла. Чтобы попасть за последний кордон, где, собственно, и живет Гитлер, нужен пропуск или личное приглашение. К тому же тебя непременно обыщут – незваным гостям там не слишком рады.

– Надо же, какие милые люди…

– Перестань. – Мой тон показался ему неподобающе развязным. – Ставку в чаще леса строят не для того, чтобы пускать туда посторонних.

– Но ты же говорил, что там живут две тысячи человек и еще четыре тысячи приезжают на работу! По сути, это небольшая страна. Кто догадается, что я проникла внутрь?

– Не понимаю, с чего ты втемяшила это себе в голову. Смотреть там не на что, даже солнца нет.

– Как это – нет солнца?

Он устало вздохнул:

– Вот так. Среди деревьев натянуты сетки, сверху – ворох листьев, а сами деревья и кусты растут прямо на крышах бункеров. Если кто посмотрит с самолета, он увидит один только лес и не обнаружит нас.

– Хитро придумано, – снова ухмыльнулась я. Зачем? Может, мне не давала покоя мысль о том, как много усилий люди тратят, чтобы отгородиться от мира, похоронить себя заживо?

– Слушай, твой дурацкий смех начинает действовать мне на нервы.

– Просто хотела узнать, где ты торчишь все время. Там небось и женщины есть? – (Он притворился смущенным.) – Ну же?

– К сожалению, – прорвалась наконец улыбка, – не слишком много.

Я ущипнула его за руку, он в ответ сжал мою грудь, но я не собиралась сдаваться.

– Добудь мне хоть один волосок фюрера, я его в рамку вставлю.

– Это еще зачем? – удивился он, оседлав меня.

Светало, первые лучи солнца уже пробивались сквозь щели. Я легонько пощекотала неровность татуировки на его левом трицепсе: группа крови четвертая, резус-фактор отрицательный, рядом – личный номер. Он вздрогнул, но я продолжала пытку, пока Альберт, спасаясь от невыносимых мучений, не схватил меня за руки:

– Так зачем тебе это?

– Повешу над кроватью… Ну, если не сможешь достать, сойдет и клок шерсти Блонди, – хихикала я, чувствуя, как Альберт покусывает мои торчащие ключицы.

– Неужели ты хочешь заполучить на память волосы человека, который все время делает вот так?

И он несколько раз скривил губы: получилось настолько похоже на знаменитый тик фюрера, что я расхохоталась до слез, зажимая рот руками. Альберт тоже не смог удержаться и рассмеялся – басовито, раскатисто.

– Сперва ты его защищаешь, потом оскорбляешь?

– Но если он и вправду так делает, я что, виноват?

– А по-моему, ты мне голову морочишь. Поверив выдумкам врага, играешь ему на руку!

– Ну-ка повтори! – И он стал крутить мое запястье, пока оно не хрустнуло: это был вызов.

Уже рассвело, пришло время расставаться, но теперь, увидев его лицо, я не могла отвести взгляда. В этих морщинах на лбу, в изгибе подбородка было что-то пугающее, и я все вглядывалась, пытаясь уловить, что именно, но видела только тяжелую, выступающую нижнюю челюсть да надбровные дуги, торчавшие, как ржавый остов рухнувших строительных лесов. Грубость вульгарна именно потому, что предполагает отсутствие гармонии. Но, как и многие другие вульгарные вещи, она может быть весьма возбуждающей.

– Тебе бы в актеры пойти, а не в эсэсовцы.

– Все, хватит, это уже перебор!

Одной рукой он по-прежнему удерживал мои запястья, а другой схватил меня за горло и некоторое время сжимал – не знаю, как долго: боль мгновенно распространилась по всему телу, в висках застучало. Я с трудом приоткрыла глаза, и только тогда он ослабил хватку, погладил мою грудь, а потом принялся щекотать, пытая меня кончиками пальцев, носом, волосами. Я смеялась, но ужас не проходил.

Иногда Альберт рассказывал мне и другие истории о фюрере, обычно с участием множества персонажей: очень уж ему нравилось имитировать разные голоса. Так, например, за ужином Гитлер частенько вспоминал смешные эпизоды из прошлого, с участием кого-нибудь из соратников. Память у него была феноменальная, он помнил все, до малейшей детали. А соратник, о котором шла речь, охотно позволял публичное издевательство над собой: фюрер в каком-то смысле даже оказывал ему честь.

Гитлер обожал свою немецкую овчарку Блонди и по утрам всегда лично выводил ее, чтобы та побегала и справила естественные надобности. Зато Ева Браун терпеть ее не могла: наверное, завидовала тому, что эта сука преспокойно разгуливает по спальне ее любовника, а ее саму в растенбургскую ставку не приглашают. Правда, их отношения не были официально оформлены. Ева говорила, что Блонди – корова, а не собака; Гитлер отвечал, что ненавидит мелких шавок, недостойных выдающегося государственного деятеля, и обзывал Негуса и Штази, ее скочтерьеров, «сапожными щетками».

– Поет она, кстати, лучше тебя, – заявил Альберт.

– Кто, Ева Браун?

– Да нет же, Блонди. Клянусь, едва Гитлер просит ее спеть, как она начинает скулить, все громче и громче. И чем больше он ее хвалит, чем больше подбадривает, тем сильнее она скулит, почти воет. Потом он говорит: «Нет, Блонди, не так, чуть пониже, как Сара Леандер». И ей-богу, она подчиняется!

– Это ты сам видел или тебе рассказывали?

– Заходил пару раз на вечерний чай. Меня не так часто приглашают, да я и сам не любитель: все это затягивается допоздна, раньше пяти спать не ляжешь.

– Можно подумать, обычно ты ложишься раньше…

Он легонько щелкнул меня по носу.

– Выходит, ты можешь возвращаться в ставку когда захочешь, несмотря на комендантский час и затемнение?

– Да я не возвращаюсь, – отмахнулся он. – Сплю в Краузендорфе, в казарме, прямо в собственном кресле.

– Вот чокнутый.

– Думаешь, на голом матрасе удобнее? Моя комната – настоящая дыра. К тому же сейчас жарко, вентилятор не выключишь, а уснуть под этот шум я не могу.

– У бедняжки лейтенанта Циглера такой чуткий сон…

– А ты когда наверстываешь потраченное на меня время?

– С тех пор как я сюда переехала, у меня бессонница.

– Да, всем здесь не спится, даже ему.

Однажды, рассказал мне Альберт, кто-то из нацистских шишек, желая вывести кишевших в округе насекомых, приказал распылить над лесом бензин – и заодно истребил всех лягушек. Но выяснилось, что Гитлер не может уснуть без их пронзительных трелей, поэтому на поиски уцелевших амфибий в лес снарядили целую экспедицию.

Я сразу представила эсэсовцев – ночью, по пояс в грязном болоте, среди избегнувших отравы, а потому безмятежно размножившихся комаров и мошек. Те не могли поверить в свое счастье: сколько еще крови им предстоит выпить, сколько юных немцев они пометят своим клеймом! А сами эти немцы с ужасом понимали, что еще чуть-чуть – и придется возвращаться несолоно хлебавши. Они бестолково размахивали факелами, тщетно гоняясь за скачущими лягушками, называя их «милочками» и «умницами», как звали бы моего Мурлыку, и тихо причмокивая, словно хотели поцеловать земноводных, освободить прекрасных принцесс и поскорее на них жениться. Заполучив лягушку, они злорадно ухмылялись, но через мгновение та снова ускользала, и, чтобы снова поймать ее, приходилось окунаться с головой в болото, отчего лицо покрывалось вонючей жижей.

В общем, у лягушек выдалась удачная ночка: Гитлер дал им возможность снова превратиться в девушек, чего с ними могло еще долго не случиться. А тех, кто решил вернуться в окрестные леса, эсэсовцы, думаю, до утра уговаривали: «Квакни, лягушечка, ну пожалуйста, милая». В итоге фюрер, конечно, сменил гнев на милость и отправился спать.

Альберт тоже уснул, уткнувшись носом в мой живот. А я не спала, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Сарай стал нашим логовом, какое имеется у каждого настоящего преступника.

28

Сегодня Волк не может уснуть. Он готов говорить без перерыва до самого рассвета. Эсэсовцы один за другим задремывают, уперев подбородки в ладони, а локти – в стол. Руки дрожат, но пока держат – лишь бы хоть один еще бодрствовал. Сегодня Волк не хочет спать – ничего, мы тоже не сдадимся. Сон – обманщик: сколькие закрывали глаза в полнейшей уверенности, что через секунду снова их откроют, и тотчас же проваливались в беспамятство? Сон так похож на смерть, а значит, ему можно довериться. «Спи», – говорила мама, подмигивая ему здоровым глазом. Второй под вечер всегда заплывал: муж предпочитал видеть ее с посиневшими скулами, и чем больше пил, тем сильнее бил. «Тсс, – говорила мама, – засыпай, волчонок». Но Волк уже тогда знал, что должен каждую секунду быть настороже. Нельзя ослаблять бдительность: повсюду предатели, враги, только и ждущие момента, чтобы тебя уничтожить. «Подержи меня за руку», – и мама держит, «останься со мной», – и эсэсовец кивает: ждет, когда подействует порошок, когда фюрер наконец заснет, помогает ему улечься, пока тот не рухнул на ходу, следит за дыханием: ага, рот открыт – значит спит как младенец. Теперь и эсэсовец может уйти, ему ведь тоже надо отдохнуть.

Фюрер остается один, но рядом таится смерть – неукротимая стихия, непобедимый противник. «Я боюсь». – «Чего, волчонок?» – «Того жирного голландца, что пытался расцеловать меня у всех на виду на берлинской Олимпиаде». – «Какой же ты у меня глупышка». – «А еще предателей, гестапо, рака желудка». – «Иди сюда, детка, я тебя поглажу, и колика пройдет, вот увидишь. Ты просто выпил слишком много горячего шоколада». – «И яда, яда боюсь». – «Но есть же я, со мной ты можешь ничего не бояться. Я пробую твою пищу, как это делала мама, капавшая себе на запястье молока из бутылочки, мама, кормившая тебя с ложечки; а если каша оказывалась слишком горячей, она дула на нее, чтобы та остыла, и всегда пробовала еду на вкус, прежде чем дать ее тебе. Я здесь, волчонок. Ты знаешь, что я предана тебе, и можешь чувствовать себя бессмертным».

29

Мы разложили полотенца на траве. Озеро, слегка подернутое рябью, было теплым – в самый раз для купания, так что Урсула с Матиасом уже почти полчаса не вылезали из воды. Хайке дремала, лежа на боку. Улла уселась по-турецки на банке вытащенной на берег лодки и загорала, время от времени поправляя спадающие лямки купальника. Ну а Лени сразу же окунулась и с тех пор безостановочно загребала взад-вперед, словно собиралась поставить мировой рекорд.

Я читала одолженный у Марии роман, изредка поглядывая на детей Хайке, и вдруг краем глаза заметила неподалеку странный предмет. Приглядевшись, я узнала грубо сколоченный крест: одна палка воткнута в землю, другая прибита поперек, сверху нахлобучена проржавевшая каска.

Когда ты погиб, солдат, на какой войне? И главное, здесь ли? А может, родители, жена или сестра решили отметить крестом уютное место на берегу озера просто потому, что их сын, муж или брат любил плавать на нем с друзьями?

Грегор тоже заслужил поминальный крест в каком-нибудь симпатичном местечке. Вот только у меня теперь не было права его ставить.

– Мама! – Пронзительный вопль Урсулы заставил меня обернуться, Хайке тоже мигом проснулась. – Мама, Матиас заплыл слишком далеко! Он тонет!

Я бросилась к берегу, Хайке за мной.

– Что же я плавать-то не научилась, дура? – причитала она. – Спаси его, прошу тебя!

Вбежав в воду, я попытался докричаться до Лени, но та была слишком далеко и не слышала. Плавала она куда лучше меня, гораздо техничнее, а я двигалась как черепаха и быстро устала. И где же, в конце концов, Улла?

Один гребок, другой…

– Не трать силы! – кричала сыну Хайке; ей вторил тоненький голосок Урсулы.

Я плыла так быстро, как только могла, видя лишь голову Матиаса, которая исчезала и вновь появлялась на поверхности: он барахтался вслепую, уже успев нахлебаться воды. И почему мне вечно больше всех надо? Куда подевалась эта бестолковая Лени? А Улла – с кем она флиртовала так, что ничего вокруг не видела? Я совсем запыхалась, Матиас был еще далеко. Дайте вздохнуть, хотя бы секундочку, одну короткую секундочку, и я поплыву дальше… Голова мальчишки снова ушла под воду, теперь надолго. Я из последних сил рванулась вперед, но не успела продвинуться и на пару метров, как увидела мужчину, быстро плывущего к тому же месту. Он нырнул и вскоре показался снова, с ребенком на плечах. Через несколько минут Матиас уже был на берегу. Когда я подплыла, он еще булькал, пытаясь отдышаться, но уже порозовел.

– И зачем тебя туда понесло? – вопила Хайке. – Сколько раз говорила: от берега ни на шаг!

– Я хотел поплавать с Лени…

– Совсем рехнулся!

– Брось, успокойся уже, все хорошо, что хорошо кончается, – вмешалась Улла.

Два парня, стоявшие рядом с ней со скрещенными на груди руками, молчали и не вмешивались: должно быть, один из них и вытащил Матиаса.

– Спасибо, что успели меня опередить, – устало выдохнула я. – Совсем из сил выбилась.

– Не за что, – улыбнулся тот, что повыше, и добавил, обернувшись к Матиасу: – Если хочешь, научу тебя плавать как следует, а не просто воду мутить. Но только, чур, пока не научишься, никаких дальних заплывов.

Мальчишка кивнул и поднялся, как будто слова парня придали ему сил.

– Я Хайнер, – сказал тот, протягивая руку. Матиас в ответ подал свою.

– Эрнст. А ты молодец, сержант, – ухмыльнулся другой, похлопав Хайнера по плечу.

Оба служили в пехоте. Хайнер страстно любил кино и даже на фронте повсюду таскал с собой камеру, заодно исполняя обязанности штатного киномеханика.

– Сегодняшнее киноискусство – это прежде всего документальные фильмы, – разглагольствовал он, устроившись на полотенце Хайке; мы вчетвером (включая Лени, которая после долгого пребывания в воде совсем перестала понимать, где она и что с ней) уместились на другом. – Вот закончится война, пойду в режиссеры.

В отличие от него, Эрнст с детства мечтал служить в люфтваффе и уже в начальной школе конструировал собственные самолеты, но из-за врожденных проблем со зрением вынужден был довольствоваться пехотой.

Вместе они открыли неподалеку от Вольфсшанце что-то вроде кинозала – проще говоря, армейскую палатку, где крутили разрешенные к показу фильмы: по большей части всякую ерунду. Но иногда среди этого мусора, объяснял Эрнст, попадались настоящие жемчужины. Не отрывая взгляда от бледного тела Лени, едва прикрытого черным купальником, он добавил:

– Будет мило, если вы заскочите к нам посмотреть кино.

Улла тут же принялась перечислять известные фильмы, в основном с участием Сары Леандер:

– А «К новым берегам» у вас есть? А «Родина»? Это мой любимый!

Мы сошлись на том, что обязательно продолжим общение, – в основном из-за Лени, без малейших возражений принимавшей ухаживания Эрнста. Думаю, она даже не задавалась вопросом, нравится ли он ей, а просто подчинялась его желаниям, словно выполняла работу, от которой не могла отказаться. Лени вообще была образцовой жертвой и, не будь она так труслива, стала бы лучшей пробовальщицей из всех нас.

Впрочем, разве я вела себя с Циглером иначе?

По утрам мне часто казалось, будто Герта меня в чем-то подозревает, а Йозеф помалкивает, скрывая разочарование. Эсэсовцы в Краузендорфе обыскивали меня все более рьяно, и я понимала, что виновата в этом сама: их провоцировало мое тело, тело шлюхи. В столовой Эльфрида тоже не сводила с меня глаз, совсем как в тот день, когда я надела шахматное платье (боже, как давно я не доставала его из шкафа!), пока не поняла, что я неплохо умею скрывать свои чувства. А может, все никак не могла поверить в мою невиновность.

После обеда я часто заскакивала в сарай, ища следы пребывания Альберта. Ходить туда не было никакого повода, но я надеялась, что Герта не заметит: несмотря на жару, она каждый день пекла свежий хлеб. Йозеф в это время обычно был в замке и ухаживал за садом, где Мария играла с Йоргом и Михаэлем, когда ими не занималась гувернантка.

Я открывала тяжелую старую дверь, и от сухости сразу начинало щипать в носу. Этот запах для меня навсегда будет связан с Циглером, я смогу распознать его среди тысяч других, даже если он окажется очень слабым, едва уловимым. Не знаю, как еще описать любовь.

Но нет ни единого признака того, что Альберт был здесь, что мы здесь были; только инструменты да старая мебель с вековыми наростами пыли. Будто мы и не устраивали никаких свиданий. Казалось, само время останавливалось, благословляя наше бесстыдство.

30

– Альберт, ты слышал?

Он так крепко спал, что пришлось его даже потрясти. Наконец, пошлепав губами и тихонько сглотнув, он прошептал:

– Нет, а что там?

– Похоже, дверь скрипнула.

– Может, ветер?

– Какой еще ветер, былинка не шелохнется!

Это Йозеф, подумала я, он все знает, уже не первую неделю все знает и больше не хочет притворяться. Еще и Герта подзуживает: «Да как она посмела так меня унизить, и где, в собственном доме. – Нет, не так: – В моем собственном доме, Йозеф, понимаешь?»

Я вскочила, на ходу накидывая ночную рубашку.

– Ты куда? – проворчал Альберт.

– Одевайся! – Я толкнула его в бок босой ногой: не дай бог, свекры, открыв дверь, увидят этот разврат.

Заставив наконец Альберта встать, я судорожно принялась искать место, куда можно спрятаться или хотя бы спрятать его одного. Но куда, куда? Дверь продолжала поскрипывать.

Почему они до сих пор не вошли? Должно быть, бросились сюда в порыве ярости и вдруг остановились у самого сарая, не желая скандала. Может, даже подумывали, не вернуться ли в постель: я ведь была для них самым близким после сына человеком, а значит, меня можно простить или, в крайнем случае, бросать в мою сторону осуждающие взгляды, не устраивая сцен и не требуя расплаты, – в семье обиды сносят молча.

Наконец кто-то поскребся в дверь.

– Теперь слышишь?

– Слышу, – едва выговорил Альберт; мне показалось, что голос у него сорвался от волнения.

Все, тянуть больше нельзя, надо скорее с этим покончить! Я бросилась к двери и распахнула ее настежь.

Увидев меня, Мурлыка отчаянно замяукал. Из его пасти свисала мышь, почти обезглавленная острыми клыками. Я отшатнулась. Ни Герты, ни Йозефа во дворе не было.

– Подарочек принес? – прошептал Альберт, поняв, что мне нужно время прийти в себя.

– Да, похоже, кот понял, что я здесь.

Итак, нас раскрыли: нельзя же вечно делать вид, будто ничего не происходит. Мурлыка узнал наш секрет, потом убил мышь и принес нам под дверь. Не подарок, а предупреждение.

Альберт снова затащил меня в сарай, прикрыл дверь и обнял – сначала нежно, потом сильнее. Он тоже испугался, но не за себя – ему-то чего бояться? – а за меня: не хотел, чтобы я страдала из-за нашей связи, не хотел, чтобы я вообще страдала. Я прижималась к нему, больше всего на свете желая показать, насколько он мне небезразличен, и думала, что наша любовь вовсе не позорна, что она нисколько не хуже, чем у других, у любой другой пары на Земле, в ней нет ничего дурного, оскорбительного. Потом я обняла его покрепче и засопела – тихонько, как берлинская девочка Паулина в постели рядом со мной.

31

Если закрыть глаза, звуки столовой могут даже показаться приятными: звон вилок о тарелки, журчание наливаемой в стакан воды, шуршание стекла, скользящего по дереву, сосредоточенное причмокивание десятка ртов, стук каблуков по полу, тихий рокот голосов, смешивающийся с щебетом птиц, лаем собак и едва слышным тарахтением трактора, что доносятся через открытое окно. Очевидно, пришло время трапезы. До чего же приятна эта слабость человеческого племени – принимать пищу, чтобы не умереть.

Но, открыв глаза, я видела вокруг вооруженных людей в черных мундирах, охранявших все выходы из нашей клетки, и тогда перезвон тарелок напоминал мерное тиканье готовой вот-вот взорваться бомбы. Я думала о прошлой ночи, об ужасе, охватившем меня при мысли, что нас раскрыли, о дохлой мыши. Хватит лжи, я взваливала на себя ее груз всякий раз, когда встречалась с мужчиной, – странно, что те этого не замечали. Но расслабляться нельзя: рано или поздно правда выплывет наружу.

Тем утром, как только я пошла на автобус, Мурлыка принялся тереться о мои ноги, но я грубо отпихнула его. «Знаю, знаю твой секрет, – слышалось угрожающее мяуканье, – не думай даже, что все обойдется». «Котейка-то тебе чем не угодил?» – проворчала Герта. Я так и обмерла.

Все вышли во двор, я осталась в столовой одна, и пиршественная какофония сменилась мучительным воспоминанием о когтях Мурлыки, скребущегося в дверь сарая.

– Берлиночка, – Эльфрида уселась напротив, подперев подбородок кулачком, – с тобой все в порядке? Пройтись не хочешь?

– Пожалуй, нет. Так, небольшая изжога, должно быть от яда, – попыталась отшутиться я.

– В таких случаях помогает молоко. Только не ворованное.

Мы рассмеялись, и Эльфрида развернула стул, пристроившись так, чтобы видеть двор.

Хайке сидела на качелях, Беата ее раскачивала: ни дать ни взять школьницы на переменке. Должно быть, лет двадцать назад все было точно так же.

– Неразлейвода, – заметила я, поняв, что Эльфрида тоже за ними наблюдает.

– И однако, Беаты не было рядом, когда с Хайке приключилась неприятность. – Она впервые упомянула об аборте, хотя все еще избегала называть вещи своими именами.

– Но Хайке же сама не стала ее просить, – возразила я. – Интересно почему?

– Не хотела рассказывать, что связалась с малолеткой.

Выходит, Эльфрида тоже об этом знала: наверное, Хайке проговорилась по дороге.

– Может, поэтому они до сих пор вместе. Впрочем, – добавила она, – люди оправдывают любовью даже самые отвратительные поступки.

Эта фраза прозвучала для меня как пощечина: я вдруг явственно увидела взволнованного Альберта, притаившегося за дверью сарая, и свисающую из Мурлыкиной пасти дохлую мышь.

– А ты считаешь, это неправильно? – выдавила я наконец.

– Видишь ли, берлиночка, кто угодно может оправдать что угодно, было бы желание. – Она обернулась, чтобы посмотреть на мою реакцию. – Если бы Хайке считала, что права, она бы непременно обсудила все с лучшей подругой. А перед нами ей не так стыдно. И знаешь почему? Потому что мы ей чужие. Или, может, – Эльфрида скосила глаза, словно обдумывая мысль, – Хайке воображает, будто Беата не готова к таким подробностям. Что она просто не захочет об этом знать. Понимаешь, иногда лишнее знание – тяжкое бремя, и Хайке предпочла не взваливать его на Беатины плечи. Тем более ей повезло, есть с кем поделиться.

Конец притворству! Это ведь она обо мне говорила, это меня уговаривала открыться: сбрось груз с души, поделись со мной! Она ведь не Беата, она поймет.

Или поморщится и заявит, что я хуже Хайке?

Но зачем обманывать себя, притворяясь, что ты лучше, чем есть на самом деле? С Эльфридой я, по крайней мере, хотела быть честной. И заяви она, что глупо бояться дохлых мышей, я бы поверила.

Посидев еще немного, но так и не получив ответа, Эльфрида поднялась, подошла к охраннику и попросилась в уборную. Это был сигнал: она явно хотела, чтобы я пошла с ней, как в тот раз. Или надеялась, что я из чувства противоречия откажусь: мол, не исповедуйся мне, не делай меня своей сообщницей?

Юбка скрывала ее ноги до середины лодыжек, ниже напрягались и снова расслаблялись мышцы: носок – пятка, носок – пятка. Меня завораживала эта горделивая поступь. Эльфрида с самого начала действовала на меня гипнотически: ей достаточно было поймать мой взгляд, чтобы держать меня на крючке. Должно быть, именно поэтому через мгновение я уже бежала ей вслед, а поравнявшись с охранником, пробормотала: «Мне тоже нужно».

В уборной Эльфрида сразу юркнула в кабинку и попыталась захлопнуть дверь, но я ее придержала.

– Тебе разве не срочно? – ехидно спросила она.

– Подождет. Нужно поговорить.

– А у меня не подождет!

– Эльфрида…

– Слушай, берлиночка, времени нет. Умеешь хранить секреты?

У меня все внутри сжалось. Эльфрида осторожно сунула руку в карман и достала сигарету с коробком спичек.

– Я подымить сюда хожу, пока никто не видит. Вот и весь секрет.

Она присела на корточки в углу кабинки и сделала затяжку, потом, ухмыльнувшись, выдохнула дым прямо мне в лицо. Я отшатнулась, прижавшись спиной к дверному косяку, но эта редкая для Эльфриды беспечность только усилила мое желание поскорее поговорить с ней. Она ведь не откажет, она поймет, а я наконец успокоюсь.

Снаружи послышался женский голос. Эльфрида резко притянула меня к себе, захлопнула дверь, в последний раз затянулась, затушила сигарету о кафель и приложила палец к губам: «Тсс». Вошедшая женщина устроилась в одной из свободных кабинок.

Мы прижимались друг к другу совсем как в тот, первый раз, но теперь Эльфрида не пыталась меня запугать. В ее глазах, обычно серьезных, плясали чертенята, левая рука с сигаретой между пальцев летала туда-сюда, разгоняя дым. Все происходящее настолько забавляло ее, что она прыснула, хлюпнув носом и судорожно втянув голову в плечи. Мы стояли совсем близко, лицом к лицу, и я тоже беззвучно рассмеялась, словно была ее отражением, на мгновение забыв, где мы повстречались и что свело нас вместе. Я очутилась внутри ее личного мирка, и это вызвало у меня невероятную эйфорию – как у девчонки-школьницы, забившейся с подругой в кабинку уборной, чтобы поделиться невинным секретом, который не стоило бы включать даже в мой список.

Как только женщина покинула уборную, Эльфрида прижалась ко мне лбом.

– Ну что, переходим к нежностям? – прошептала она. – Или ты считаешь, что это слишком опасно?

– Охранник, наверное, уже ищет нас и скоро начнет ломиться в дверь…

– А ты права, – хитро прищурилась Эльфрида, доставая коробок спичек.

– Если хочешь еще покурить, я, пожалуй, тебя подожду.

– Сколько?

– На пару затяжек хватит.

Спичка вспыхнула, и пламя принялось пожирать бумагу.

– Тогда одна из них твоя, – подмигнула она и сунула сигарету мне в рот.

Я неумело втянула дым, больше выдохнув, чем проглотив, и меня слегка замутило.

– Смотри-ка, даже не кашлянула, молодец, – усмехнулась Эльфрида, забирая сигарету, и, полуприкрыв глаза, от души затянулась. Выглядела она довольной. – А если нас вдруг поймают, что будешь делать, а, берлиночка?

– Конечно, разделю твою участь! – воскликнула я, театральным жестом прижимая руку к груди.

– Меня ведь накажут! Ты к этому готова?

В этот момент охранник решил напомнить о себе:

– Идете, нет?

Эльфрида бросила сигарету в унитаз, спустила воду, распахнула дверь кабинки, где мы прятались, потом дверь уборной, и вышла, не оглядываясь.

Возвращались мы молча. Эльфрида вдруг вся подобралась, будто задумавшись о чем-то, что было выше моего понимания. Ее глаза уже не блестели, она не смеялась, даже дружелюбная улыбка куда-то исчезла.

А мне вдруг стало ужасно стыдно. Мы больше не были школьницами. И как понять эту женщину?

В столовой она вдруг спохватилась:

– Кстати, берлиночка, о чем ты там хотела поговорить?

Если я ее не понимаю, с чего бы ей меня понимать?

– Так, ерунда.

– Ну же… Прости, не хотела тебя прерывать…

Нет, слишком опасно рассказывать ей о Циглере. И ей, и кому бы то ни было еще. И что за глупость пришла мне в голову?

– Ничего особенного. Правда.

– Как знаешь.

Разочарованная Эльфрида направилась к двери во двор, и, чтобы удержать ее, хоть немного еще побыть с ней рядом, я выпалила:

– Знаешь, в детстве, пока брат спал, я наклонилась над его колыбелькой и изо всех сил укусила за руку. – (Эльфрида молчала, ожидая конца истории.) – Так вот, иногда я думаю, что из-за этого он мне больше не пишет.

32

Я понимала, что у Альберта есть жена и дети, но когда он сообщил, что на второй неделе июля едет домой, в Баварию, мне показалось, будто его подменили. За те несколько месяцев, что длилась наша связь, он ни разу не ездил на побывку, и его семья была для меня чем-то абстрактным – во всяком случае, не более реальной, чем мой муж, пропавший без вести. Или погибший. Или попросту решивший ко мне не возвращаться.

Отвернувшись к стене, я съежилась, свернулась в комочек, совершенно одинокая в кромешной темноте. Альберт погладил меня по спине. Я попыталась оттолкнуть его, но он не сдавался. Что я о себе возомнила? Что мой любовник откажется от отпуска, лишь бы не оставлять меня наедине с мыслями о том, как он подтыкает детям одеяла, а затем ложится с женой в постель?

В начале наших отношений я легко мирилась с грядущим расставанием: в конце концов, это было неизбежно. Я представляла его с другими женщинами: вот Улла скачет на нем верхом, а Альберт всаживает ногти в ее бедра, оставляя на коже кровавые царапины, и тянется губами к торчащим соскам; вот Лени вздрагивает, ощутив его пальцы у себя между ног, и покрывается багровыми пятнами в миг лишения девственности. Должно быть, беременность Хайке – тоже его вина. Я не чувствовала боли, только что-то вроде азарта, и готова была расстаться с ним в любой момент.

Но сообщение Альберта о предстоящем отъезде меня ошарашило. Надо же, какой обидный щелчок по носу: хорошо еще, не стал рассказывать, как запрется с женой в комнате и будет строить с ней свою, отдельную от меня жизнь. Правильно – кому интересна оставшаяся где-то там любовница!

– Что мне сделать? – спросил он, продолжая поглаживать мою спину.

– Что хочешь, – ответила я, не оборачиваясь. – Но я после войны уеду обратно в Берлин. Поэтому можешь забыть меня прямо сейчас.

– Не могу!

Я рассмеялась, но это было уже не наивное хихиканье влюбленной, а желчный, каркающий смех брошенной женщины: все равно отношениям конец.

– Зачем ты так?

– Какой же ты смешной. Видишь ли, эсэсовцы свезли нас сюда против воли, мы ждем не дождемся, когда все это кончится. Но ты, эсэсовец из эсэсовцев, пошел еще дальше и затащил одну из тех, у кого нет выбора, к себе в постель.

Он убрал ладонь с моей спины, и это движение, эта потеря контакта показалась мне угрожающей: Альберт не отвечал, не одевался, не пытался заснуть, просто лежал без движения, совершенно разбитый. А я в душе все лелеяла надежду, что он снова прикоснется ко мне, обнимет, иначе мне не уснуть, не пережить этой ночи.

Изуродованная, покалеченная эпоха, отнявшая у людей даже малейшую уверенность в завтрашнем дне, разрушившая тысячи семей, уничтожившая инстинкт самосохранения! Какое право я имею говорить о любви? Особенно после того, как заявила ему, что потащила его в сарай из страха, а не из-за какой-то там духовной близости.

Казалось, мы знали друг друга всю жизнь, словно играли вместе еще детьми, лет в восемь кусали друг друга за запястья, оставляя «часы» – поблескивающие слюной полукруглые отметины зубов, словно спали в одной колыбели, считая теплое дыхание соседа единственным и неповторимым запахом мира.

Но эта близость так и не сделалась привычной, легкой, навсегда оставшись стихийным бедствием. Моя личная жизнь догорала дотла, а я лишь молча водила пальцем по его груди. Время билось в конвульсиях, растягивалось, но не двигалось вперед. В конце концов рука спустилась к животу, и Альберт закрыл глаза, всем телом рванувшись ей навстречу.

Вот уж не думала, что когда-нибудь поверю его россказням. Впрочем, он говорил о себе неохотно, многое замалчивал или упоминал вскользь, словно хотел поскорее забыть: на передовой не был – освобожден из-за шумов в сердце, но честность и преданность Германии позволили ему сделать быструю карьеру в СС. А потом он вдруг решил, что с него хватит, и попросил подыскать ему другую службу.

– Другую? А на той, первой, что ты делал? – спросила я, но тогда он не ответил. Только в ту ночь, когда я отказала ему, Альберта наконец прорвало.

– В Крыму тогда многие стрелялись.

Я встревоженно обернулась:

– Кто?

– Я же говорю: офицеры СС, вермахта – все. Психи, алкоголики, импотенты. – На его лице возникла кривая, отстраненная усмешка. – Или друг друга убивали.

– Что вы там делали?

– Знаешь, женщины попадались просто восхитительные, особенно если выстроить их рядком, совершенно голых. Раздевали всех, а одежду потом стирали и складывали в коробки для повторного использования. Фотографировали еще.

– Кого? Какие еще женщины?

Он лежал неподвижно, лицом вверх, выдавливая из себя одну-две фразы и снова замолкая.

– Под окном вечно толпились зеваки, многие с детьми, щелкали фотоаппаратами. Некоторые были так красивы, что глаз не оторвать. Мои люди не выдерживали: я сам видел, как один грохнулся на пол, с винтовкой в руках, – обморок. Другой однажды признался мне, что давно не может уснуть… Но разве не радостно исполнять свой долг?

Альберт почти кричал, а когда я зажала ему рот, не пытался освободиться. Почувствовав, что он немного успокоился, я сама убрала руку, и он продолжил, прижавшись ко мне:

– Исполнять свой долг – вот что от нас требовалось. Что тут еще скажешь? Я знал, что их насиловали, по одной и группами, хотя это было запрещено. Но даже если бы изнасиловали всех, кто станет болтать? Двойной паек: пятьдесят человек в день – тяжкий труд, даже для нас. – Альберт нахмурился.

Пятьдесят человек в день? Я была до смерти напугана.

– Как-то утром один совсем с катушек слетел: вместо того чтобы держать их на мушке, прицелился в нас и выстрелил. Мы, понятно, тоже схватились за оружие.

Наверное, я могла бы тогда услышать о массовых захоронениях, о связанных евреях, рядами лежащих на голой земле и ожидающих выстрела в затылок, о летящих им на спины комьях земли вперемешку с золой и хлоркой, чтобы не так воняло, о ложащемся прямо на трупы следующем слое евреев, которые, в свою очередь, покорно подставляют затылки… Могла бы услышать о том, как детей вздергивают за волосы и тут же расстреливают, о многокилометровых колоннах русских или евреев – «какая разница, все они азиаты, не то что мы», – которым суждено рухнуть с обрыва, получив пулю в спину, или задохнуться в газенвагене. Я могла бы узнать об этом задолго до конца войны, даже расспросить о деталях… Но смертельно перепугалась и замолчала. Я не хотела знать.

Да и кто бы хотел?

В марте 1933-го газеты объявили об открытии в Дахау лагеря на пять тысяч мест. Концентрационный, морщились люди, упоминая об этом. Впрочем, упоминать старались пореже. Парень, что вернулся оттуда, шепнула консьержка дворнику, рассказывал, будто заключенных во время порки заставляли петь «Хорста Весселя». «Потому-то лагерь и называют „концертационным“», – отшутился дворник, не переставая махать метлой. Лет через пять он бы непременно назвал эти слухи вражеской пропагандой, но в 1933-м таких слов еще не знали. Вернувшиеся оттуда говорили только: «Не спрашивайте меня, пожалуйста, я все равно ничего не скажу», и окружающие понимали, что человек до смерти напуган. «Это такая колония для преступников, вроде тюрьмы», – распинался бакалейщик, особенно если было кому послушать. Нет, не для преступников – для диссидентов, для коммунистов, для тех, кто не умеет держать рот на замке. «Боже милосердный, не дай чего сболтнуть, чтобы мне в Дахау не закончить путь», – как молитву повторяли многие. Там заставляют целыми днями ходить в новехоньких армейских сапогах, поговаривали знающие люди: разносишь их немного – глядишь, солдатики потом мозолей не натрут, хоть какая-то польза. «И вовсе он не концентрационный, а исправительный, – объяснял слесарь, – всем, кто туда попал, живо промывают мозги, и, выйдя, они больше не якшаются с красными да черными». Как пелось в той песне про десятерых очернителей, которую знали все дети? «Отправился в Дахау и больше не вернулся»? «Будешь себя плохо вести, отправим в Дахау», – грозились родители. Дахау вместо негритят. Дахау – место для негритят.

Я жила в постоянном страхе, что отца заберут: молчать он никогда не умел. «За тобой следит гестапо», – предупреждал коллега, а мама вопила: «Что ты такое говоришь, что это за клевета на наше национал-социалистическое государство?» Отец не отвечал и хлопал дверью. Мог ли он, железнодорожник, что-то знать? Должно быть, не раз видел переполненные поезда, мужчин, женщин и детей, набитых в грязные скотовозки. Неужели тоже верил, что речь идет лишь о переселении евреев на Восток, как об этом писали? А Циглер? Он-то, наверное, знал о лагерях смерти, об окончательном решении еврейского вопроса.

Я попыталась нашарить ночную рубашку, потому что, оставаясь голой, особенно остро чувствовала исходившую от Альберта угрозу, – осторожно, боясь, что он заметит и рассердится. Но он, повернувшись ко мне, продолжил свой рассказ:

– Новая должность, мне сказали, не проблема: для хорошего солдата всегда отыщется что-нибудь. Я стал одним из немногих, кто не покончил с собой, а просто ушел. Желающих занять мое место было достаточно, и перевод оформили легко. Но это ничего не изменило: пусть я больше не мог приказывать своим людям, другие с успехом делали это за меня.

Я отодвинулась – очень медленно, словно он не разрешал мне двигаться, – и поднялась:

– Светает.

– Ладно, иди спать, – привычно кивнул он.

– Счастливого пути.

– Увидимся через двадцать дней.

Я не ответила. Он молил о помощи, но я сделала вид, что не поняла, потому что мысленно сразу отказала ему. Я могла заниматься любовью с Циглером, забыв о том, кто он такой, ведь в сарае были только наши обнаженные тела, наш смех и мальчишка, с которым я заключила союз, больше ничего. И никого. Я занималась любовью с Циглером точно так же, как делала бы это с пропавшим без вести мужем, который тоже убивал и солдат, и мирных жителей. И может, тоже не спал по ночам, стал импотентом или, наоборот, насиловал русских баб – «какая разница, все они азиаты, не то что мы», – ибо научился воевать и знал, что война ведется именно так.

Много лет спустя я представила, как Циглер сидит на походной койке где-то в Крыму, уперев локти в колени, уронив голову на руки. Он в раздумьях, он хочет поскорее уехать отсюда, готов даже попросить о переводе, но боится, что это может навредить карьере: если покинуть эскадрон смерти, повышений, скорее всего, больше не будет. Моральный аспект его тревожит гораздо меньше: все эти русские, евреи, цыгане – на одно лицо. Он не испытывает к ним ненависти, но и любить просто так, за принадлежность к некоему абстрактному человечеству, отказывается, а в ценность жизни, разумеется, не верит: как может быть ценным нечто непрочное, готовое в любой момент оборваться? Ценят за силу, за надежность, но жизнь слишком мимолетна. К тому же от тебя в любой момент могут потребовать, чтобы ты пожертвовал ею ради чего-то более важного, например родины – как это сделал Грегор, отправившись на фронт.

Речь не о слепой вере. Циглеру не нужна вера, он своими глазами видел «немецкое чудо», не раз слышал, как его собственные подчиненные говорят: «Если Гитлер умрет, мне тоже не жить». И если жизнь так дешево ценится, почему не отдать ее за того, кто вернет ей смысл? Даже после разгрома под Сталинградом мужчины не перестали доверять фюреру, а женщины – слать ему на день рождения подушечки-думки, расшитые орлами и свастиками… Гитлер как-то сказал, что его жизнь не закончится со смертью, а только начнется.

Циглер знает, что фюрер прав. И даже гордится тем, что он всегда на стороне тех, кто прав. Проигравших невозможно любить, как и человечество в целом. Какой прок горевать о каждой из бесконечного числа судеб, оборвавшихся за последние шесть миллионов лет? Разве с самого начала не было ясно, что жизнь любого существа на Земле рано или поздно закончится? И уж поверьте, услышав предсмертное ржание лошади, мы жалеем ее гораздо сильнее, чем незнакомого покойника, давно ставшего частью истории.

Не может быть сострадания ко всему человечеству, мы всегда оплакиваем конкретного человека – умирающего пожилого раввина, который молится, прижимая к груди руки; прекрасную еврейку, изуродованную насильниками; русскую матрешку, обхватившую ногами твои бедра, чтобы ты хоть на миг почувствовал себя в безопасности.

Или Адама Вортманна, учителя математики, арестованного у меня на глазах. Человека, навсегда ставшего для меня воплощением всех прочих жертв рейха, мира, первородного греха.

Циглер боится, что так и не сможет привыкнуть к окружающему его кошмару, и целые ночи просиживает на своей койке, не смыкая глаз. Еще больше он боится, что привыкнет и окончательно лишится способности сострадать, даже собственным детям. Но сильнее всего он боится сойти с ума, поэтому и хочет просить о переводе.

Гауптштурмфюрер будет разочарован: ведь это Циглер, никогда не пасовавший перед трудностями, несмотря на проблемы со здоровьем! О ком он теперь станет докладывать Гиммлеру? Рейхсфюрер ценит вас, не стоит принимать скоропалительных решений.

Но кровь никак не может успокоиться, Циглер слышит, как она стонет, визжит, воет в его жилах, и сидит всю ночь на койке, не в силах уснуть. Потом все-таки просит перевести его, к черту карьеру, но вой продолжается. Должно быть, он родился бракованным и не подлежит ремонту: от врожденных дефектов лекарства нет – жизнь, к примеру, от этого явно не лечит. Зато есть смерть, почему бы не использовать ее?

Приехав в Краузендорф, оберштурмфюрер Альберт Циглер уже будет знать, что навсегда останется оберштурмфюрером: продвижение по службе ему больше не светит. Он постарается загладить вину за свой провал, проявляя всегдашнюю строгость, но вскоре почувствует, что жизнь его рушится, и однажды ночью, подойдя к моему окну, начнет вглядываться в темноту.

Долгие годы я считала, что именно из-за этой страшной тайны, которую он так боялся открыть, а я – услышать, мне и не удалось его полюбить. Какая глупость! Можно подумать, мужа я знала лучше. Мы прожили под одной крышей всего год, потом он ушел на фронт: когда мне было узнать его? В конце концов, любовь случается и между незнакомцами, между врагами по разные стороны границы. Она случается даже между людьми, которые боятся друг друга. Нашей любви помешала сбыться не какая-то там тайна, а падение Третьего рейха.

33

Летом вонь болот становилась настолько сильной, что казалось, будто все вокруг гниет и разлагается. «Может, и мне скоро придется гнить», – думала я. «Что в Гросс-Парч ни привези, мигом портится», – говорили местные. Вот только я была испорченной еще до Гросс-Парча.

В июле 1944-го снова вернулась жара (мокрая от пота одежда так и липла к коже) и с ней – полчища комаров: они окружили нас и яростно шли на приступ, снова и снова.

От Альберта не было вестей со дня отъезда: он исчез и не давал о себе знать.

В четверг, сразу после обеда, мы с Уллой и Лени пошли к Хайнеру с Эрнстом – смотреть кино. Жара стояла невыносимая: в закрытой палатке без окон, без доступа свежего воздуха мы наверняка задохнулись бы. Но Улла настаивала, очень уж ее захватила идея о «дневном сеансе», да и Лени хотелось провести время с Эрнстом: «Давай сходим – повторяла она, – пожалуйста, пойдем».

Фильм почти десятилетней давности имел в свое время невероятный успех. Сняла его женщина, всегда делавшая то, что ей нравится, и знавшая, как понравиться зрителям. По крайней мере, так говорила Улла: может, прочитала об этом в журналах, которые брала с собой даже в казарму, а может, сама придумала. Впрочем, она утверждала, что между женщиной-режиссером и фюрером что-то есть, и не без оснований: та была весьма симпатичной.

– Ее, кстати, зовут так же, как тебя: Лени. Лени Рифеншталь, – шепнул Эрнст, приподнимая полог, чтобы впустить нас.

Лени в ответ только улыбнулась и принялась оглядывать зал в поисках местечка поудобнее: фильм она, в отличие от меня, еще не видела.

Почти все лавки уже были заняты, а на немногие свободные места в первом ряду солдаты положили свои ноги в грязных сапогах. Увидев нас, одни сразу засуетились и стали очищать лавки тыльной стороной ладони, другие остались сидеть, даже не удосужившись сменить позу, и непрестанно зевали, скрестив руки на груди и всем своим видом показывая, что просто убивают время. В глубине зала обнаружились Сабина с Гертрудой: я сразу узнала их по закрученным улиткой косам. Впрочем, заметив нас, они даже не соизволили поздороваться.

Ребята наконец нашли нам места: Эрнст и Лени сели в правом ряду, мы с Хайнером и Уллой – слева.

– «Триумф воли» – до сих пор самый современный немецкий фильм, – шептал Хайнер, восхищенный техническими приемами. Особенно его впечатлила съемка из кабины самолета, прорезающего грязно-белую массу облаков без боязни сбиться с курса.

А я читала бежавшие по экрану титры: «20 лет после начала мировой войны… 16 лет после начала немецких страданий… 19 месяцев после начала германского возрождения…» – и понимала, что сама вслепую блуждаю в облаках. Оттуда, сверху, Нюрнберг с его высокими колокольнями выглядел особенно красивым, и тень самолета, скользившая по его улицам, домам, жителям, казалась благословляющим крестом, а не символом грядущей опасности.

Лени, высунув от усердия кончик языка, сосредоточенно вглядывалась в экран, пытаясь осмыслить увиденное. Я подумала, что Эрнст обнимет ее еще до конца фильма: вздернутый подбородок всегда говорил о том, что Лени находится в ожидании, готова предложить себя.

Чтобы не задохнуться, я обмахивалась рукой и, когда Хайнер, пытаясь привлечь наше с Уллой внимание, прошептал: «Смотрите, смотрите, приземляется», – громко фыркнула. Затылок фюрера на экране выглядел таким же голым и беззащитным, как любой другой затылок, лишенный привычного головного убора, – не помогала даже торжественная увертюра Вагнера. В ответ на тысячи вскинутых рук фюрер вяло двигал кистью, словно извинялся: «Я не имею к этому отношения».

Конечно, я не могла знать (узнала намного позже), что именно в этот момент неподалеку от палатки, которую пара ушлых солдат превратила в кинотеатр, другая рука, на которой не хватало двух пальцев, уже порылась в коричневом кожаном портфеле и кусачками вскрыла стеклянную капсулу с кислотой, которой предстояло разъесть проволоку, тонкую металлическую нить, – десять минут, и все кончено.

Полковник стиснул зубы, глаза заливал пот, и вовсе не из-за страшной жары. Пришлось даже снять китель. Оставшись в рубашке, он принялся укладывать бомбу обратно в портфель, старательно пряча ее среди документов. Для этого у него была всего одна рука, левая, а точнее – оставшиеся на ней три пальца.

Время поджимало. Совещание было назначено на половину первого из-за внезапного визита Муссолини, и ожидавший за дверью фельдмаршал Кейтель, который предоставил полковнику собственную комнату в Вольфсшанце для переодевания, уже начал терять терпение: опоздание – вещь непростительная, но из уважения к герою войны, да еще покалеченному… И он дал Клаусу Шенку, графу фон Штауффенбергу, очаровашке-полковнику, который так нравился Марии, еще минуту.

Наконец Штауффенберг с портфелем в руке вышел из комнаты. Кейтель подозрительно оглядел его: разумеется, в портфеле с документами, подготовленными к совещанию, не было ничего необычного, но не слишком ли сильно Штауффенберг прижимает его к себе? Что-то не сходится… «Здесь сводка по новым фольксгренадерским дивизиям, – объяснил полковник, заметив его недоумение. – Фюрер просил сделать доклад». Фельдмаршал кивнул, сразу забыв о досадной мелочи, – совещание в картографическом бараке должно было вот-вот начаться, они уже опаздывали.

Я обливалась потом, проклиная чертову палатку, куда пошла, поддавшись на уговоры Лени, а та хихикала, болтая с Эрнстом. Ее щеки, уши и шея пылали – должно быть, румянец уже охватил все тело, спустившись до самых пяток.

Улла, вместо того чтобы смотреть фильм, тоже поглядывала на эту парочку, Хайнер же не сводил глаз с экрана, нетерпеливо постукивая по лавке указательным пальцем: речи партийных иерархов навевали на него тоску. Он даже не пытался вслушиваться в смысл – лишь бы побыстрее сменился кадр. Отбивая все ускорявшийся ритм, он словно подстегивал ораторов, но 5 сентября 1934 года, на съезде национал-социалистов, слово давали многим. Рудольф Гесс, которого Гитлер еще не объявил сумасшедшим, кричал с экрана: «Вы принесли нам победу, вы принесете нам мир!»

Интересно, согласился бы с этим пророчеством генерал Хойзингер, заместитель начальника генерального штаба? Когда Штауффенберг вошел в зал (об этом я тоже не знала), тот, стоя справа от Гитлера, уже начал делать свой неутешительный доклад о том, что после очередного успешного наступления русских на центральном участке фронта положение немецких армий стало чрезвычайно опасным. Кейтель неодобрительно взглянул на полковника: совещание уже началось. «Двенадцать тридцать шесть, – подумал Штауффенберг. – Еще шесть минут, и кислота окончательно разъест проволоку».

Гитлер сидел спиной к двери за массивным дубовым столом и при помощи большой лупы изучал разложенные перед ним карты. Кейтель стоял слева от него, Штауффенберг занял место напротив фюрера, рядом с Хайнцем Брандтом. По нашей палатке разносился голос Дитриха, требовавшего, чтобы иностранная пресса рассказывала правду о Германии. Штауффенберг глубоко вдохнул. Если бы не низко опущенная голова и не черная повязка на левом глазу, любой, взглянувший сейчас ему в лицо, мог бы раскрыть заговор. Дрожа от волнения, полковник затолкал свой портфель под стол, стараясь продвинуть его как можно ближе к ногам фюрера, слизнул каплю пота в уголке рта и потихоньку выскользнул из комнаты. Никто не обратил на это внимания: все взгляды устремились на карту, туда, куда указывал мрачный Хойзингер. «Четыре минуты», – считал про себя Штауффенберг.

В импровизированном солдатском кинотеатре Эрнст взял Лени за руку. Та не возражала – напротив, сразу склонила голову ему на плечо. Улла отвернулась, прикусив ноготь. Хайнер толкнул меня в бок, не дав прокомментировать эту идиллию. «Вторая часть вообще потрясающая – когда орел без единого звука заполняет собой весь кадр, помнишь?» – спросил он гордо, будто лично отвечал за съемку. «Нация, не оберегающая свою расовую чистоту, обречена на вымирание!» – предупредил с экрана голос Штрейхера.

Проволока в портфеле Штауффенберга постепенно истончалась. Полковник неторопливо вышел из здания, потирая затекшее от напряжения плечо: даже шаг не ускоришь – заметят, – а сердце уже колотится так, словно бежишь со всех ног.

Тем временем на совещании в бараке Хайнц Брандт, склонившись над картой (надписи оказались слишком мелкими, а лупы у него с собой не было), задел носком сапога оставленный под столом портфель, но, увлеченный докладом Хойзингера, лишь поморщился и инстинктивно передвинул его так, чтобы тот никому не мешал. 12:40. Плечо Штауффенберга болело все сильнее, но он не мог позволить себе остановиться. Оставалось еще две минуты.

«Сделать всех рабочих свободными, гордыми и равноправными гражданами Германии», – донесся голос Лея. К этому моменту Эрнст притянул Лени к себе, уже решившись ее поцеловать. Улла вскочила с места, чтобы немедленно уйти, но Хайнер, поняв это, преградил ей путь и зашептал на ухо: «Видала голубков?» А я почему-то подумала об отце, как-то сказавшем, что нацизм просто заменил классовую борьбу расовой.

Наконец на экране появился сам Адольф Гитлер. Его приветствовала выстроившаяся в шеренги пятидесятидвухтысячная армия рабочих.

«На плечо!» – скомандовал фюрер, и лопаты взлетели вверх, словно винтовки. В тот же миг оглушительный взрыв сорвал нас с лавок. Я почувствовала тупой удар о землю, потом пришла темнота. Боли не было.

Умирая, я думала о том, что где-то рядом умирает Гитлер.

34

Еще несколько часов я ничего не слышала одним ухом. Голова гудела, навязчиво и монотонно, будто сирена воздушной тревоги в Берлине. Я так и не смогла уловить, что это была за нота, но она резонировала внутри, заполнив всю черепную коробку и заглушив начавшуюся вокруг суматоху.

Бомба взорвалась где-то в самом Вольфсшанце.

– Гитлер убит! – кричали метавшиеся туда-сюда солдаты.

Кинопроектор, сбитый взрывной волной, продолжал жужжать, но экран оставался темным. Лени, забыв про своего кавалера, отчаянно дрожала, совсем как в наш первый день в столовой. Эрнст тряс Хайнера за грудки:

– Что теперь делать? Делать что?

Хайнер не отвечал.

– Он мертв, – сказала Улла и сама удивилась: кто же в здравом уме поверит в смерть Гитлера? Поднявшись, она оглядела зал невидящими глазами, словно сомнамбула, и выдохнула: – Все кончено.

Лежа ничком, я вспоминала маму, умершую так нелепо, в пальто, надетом поверх ночной рубашки. Я обнимала ее, чувствовала ее запах, снова видела мою маму, погибшую во время бомбежки, а неопознанная нота так и звенела в голове: должно быть, это и был мой маленький личный ад.

Впрочем, фюрер испытывал те же страдания, да и не только он. Чтобы выбраться из полуразрушенного барака, ему пришлось опереться на Кейтеля, не получившего ни единой царапины. Перемазанный сажей, с обгоревшими на затылке волосами, висящей, как у марионетки, рукой, в разодранных брюках – подобии папуасской юбочки, – Гитлер выглядел еще нелепее мамы.

Но он выжил. И намеревался отомстить.

Об этом он объявил по радио где-то около часу ночи. Мы с Гертой и Йозефом, совершенно вымотанные, забыв даже поужинать, слушали его речь за кухонным столом. А что нам еще оставалось? В тот день наш ужин отменили, я не села в автобус, да и все равно меня бы не нашли. Я вернулась лишь через несколько часов, пешком, молча распрощавшись у калитки с Уллой и Лени, без умолку строившими гипотезы, что будет дальше, раз Гитлер мертв.

Но Гитлер остался в живых и теперь сообщал немецкой нации и всей Европе через радиопередатчики, что избежал смерти и видит в этом знак Провидения, а потому будет продолжать свою работу.

Затем выступил Муссолини: из-за опоздания поезда он прибыл только к четырем (а ведь именно ради встречи с ним Гитлер перенес совещание) и долго бродил по развалинам барака вместе со своим пострадавшим приятелем, в прошлом году отправившим в Гран-Сассо отряд диверсантов, чтобы вытащить его из тюрьмы. Даже зять дуче, Галеаццо Чиано, голосовал в июле прошлого года против него – июль явно был месяцем, неблагоприятным для диктаторов. Впрочем, неисправимый оптимист Муссолини все еще надеялся вернуть себе доверие короля – того самого, который назвал его гауляйтером Гитлера в Италии.

Все итальянцы такие: трусоватые, довольно ленивые и, разумеется, далеко не лучшие в мире солдаты – зато оптимисты. А Муссолини к тому же всегда был хорошим другом. И потом, должен же Гитлер рано или поздно показать, как у него получается подражать смеху Виктора Эммануила? Из всех государственных деятелей, которых Гитлер любил передразнивать, образ этого писклявого коротышки был его коньком, и все присутствующие хохотали до слез. Но было не время шутить: лодыжки обожжены, рука безвольно повисла. Фюрер водил Муссолини по руинам лишь потому, что, если бы он лег в постель, как советовали врачи, мир наплел бы о нем кучу небылиц.

Своими глазами увидев, какая опасность грозила его другу, дуче ожидаемо проявил оптимизм: после такого чуда они просто не могут проиграть войну. И между прочим, чудо случилось отчасти из-за него, Муссолини, хотя Гитлер, наверное, об этом даже не подозревает: из-за переноса времени совещания заговорщики успели заложить лишь одну бомбу вместо двух, а ее оказалось недостаточно. Выходит, Муссолини спас Гитлеру жизнь.

Фюрер по радио вопил, что речь идет лишь о кучке преступников, не имеющих ничего общего с вермахтом и немецким народом, которые будут беспощадно уничтожены.

Йозеф, мусоливший трубку, скрипнул зубами: вслед за сыном, которого он даже не смог похоронить, семья в тот же день чуть не потеряла и меня. Его неподвижная поза и застывший на скатерти кулак удерживали от проявлений нежности даже забившегося под стол Мурлыку.

Звон в голове становился все мучительнее, но тут Гитлер произнес знакомое имя – «Штауффенберг», и я, прикрыв ухо ладонью, принялась вслушиваться: контраст между раскаленной ушной раковиной и моей холодной рукой на миг утихомирил боль.

Именно Штауффенберг организовал путч, заявил фюрер, и я, еще не зная, что полковник расстрелян, сразу подумала о Марии: какая судьба ожидает мою подругу?

Я открыла нараспашку окно: стояла жаркая июльская ночь. Никто не ждал на улице, сарай был закрыт, и только лягушки невозмутимо квакали, не подозревая о том, что́ несколько часов назад пришлось пережить их хозяину. Скорее всего, они даже не подозревали, что у них вообще есть хозяин.

– Мы рассчитаемся с ними так, как принято у нас, национал-социалистов! – выкрикнул Гитлер, и Йозеф стиснул зубы, сломав мундштук своей трубки.

35

Марию с мужем арестовали на следующий день, переправили в Берлин и бросили в тюрьму. В деревне об этом узнали сразу: слух передавался из уст в уста, в очереди за молоком или к колодцу, летел над рассветными полями до самого озера Мой, где купались дети Хайке, наконец-то научившиеся плавать. Каждый представлял себе пустой огромный замок: теперь, когда баронов не стало и слугам пришлось закрыть ставни, они, простые селяне, могли бы туда попасть, хотя бы через заднюю дверь, и поглазеть на роскошь и великолепие, каких никогда не видывали, а после выйти через парадный вход, будто после званого ужина, пряча под рубашкой или в брюках что-нибудь ценное… Но замок охраняли круглые сутки, и проникнуть внутрь не смог никто.

Даже Йозеф остался без работы.

– Так оно лучше, разве не видишь, ты для этого уже староват, – ворчала Герта, опасавшаяся, что после стольких лет на службе у баронессы Йозефа могут в чем-нибудь заподозрить.

Боялась она и за меня, даже учинила допрос с пристрастием: о чем я успела рассказать той женщине, насколько близко мы общались, не встречала ли я в доме никого подозрительного – а вдруг Мария сама была заговорщицей, от которой стоило бы держаться подальше? Бедная моя избалованная, но от этого не менее заботливая подруга: ее заперли в темной камере, лишив любимых нот и платья с вырезом, почти такого же, как мое.

Гитлер приказал не терять даром времени: Народная судебная палата[18] вместо военного трибунала, короткий судебный процесс и немедленная казнь через повешение, вместо петли на шею – фортепианная струна, свисающая с мясницкого крюка. Искали не только подозреваемых в заговоре, но также их родственников и друзей; казни подлежали даже те, кто предоставил разыскиваемым убежище. Клеменс фон Мильдернхаген и его жена Мария были давними друзьями полковника Штауффенберга и часто принимали его у себя в замке. Обвинение посчитало, что именно там Штауффенберг встречался с остальными заговорщиками, поэтому барон с баронессой из Гросс-Парча сразу же попали под подозрение.

Но что могли знать обвинители о безграничном энтузиазме Марии, о ее мыслях, вечно скачущих с одного на другое? Всерьез она могла думать только о том немногом, чем интересовалась, – большей частью то были цветы и песни. Я понятия не имела, действовал ли полковник за спиной у супругов, используя замок для своих переговоров, или барон тайком от жены стал его соучастником: у меня не было с ним никаких отношений. Но я точно знала, что Мария любила как Штауффенберга, так и Гитлера. И оба ее предали.

На тумбочке у моей кровати, рядом с керосиновой лампой, до сих пор лежала книга, которую я ей так и не вернула: томик Стефана Георге. Клаус сам подарил его баронессе – так гласило посвящение на титульном листе. Наверное, книга была ей очень дорога, и тем не менее Мария одолжила ее мне. Выходит, она была ко мне привязана, пускай и особенным, свойственным ей образом, – гораздо больше, чем я к ней: ее оторванность от мира меня скорее смешила.

Я стала вырывать из книги страницы, одну за другой, превращая каждую в бумажный шарик, и разожгла на заднем дворе небольшой костер. Увидев, как поднимается пламя, Мурлыка испуганно забился в дом. Я сожгла книгу одна: не понадобились ни штурмовые отряды, ни запряженные волами повозки, ни даже торжествующий клекот кур. Придя в ужас от мысли, что, явившись ко мне, нацисты найдут автограф Штауффенберга на стихах Георге и тут же меня арестуют, я сожгла злосчастный том стихов – и теперь могла отрицать, что знала Марию. Но костер, уничтоживший то, что от нее осталось, стал для меня еще и неловким ритуалом прощания.

Йозефа допрашивали, но вскоре отпустили, а обо мне никто и не вспомнил. Не знаю, что случилось с Йоргом и Михаэлем: они ведь были детьми, а немцы, как известно, любят детей.

Новые указания насчет безопасности фюрера касались и нас, пробовальщиц пищи: наскоро собрав вещи, мы покинули свои дома. Прижавшись лбом к стеклу, Герта смотрела, как я исчезаю за поворотом на Гросс-Парч, и в глазах ее стояла та же тревога, что и в первый день.

Охранники во дворе обыскали теперь не только нас, но и чемоданы; лишь после этого нам разрешили войти. Отныне Краузендорф предоставлял нам не только обед и ужин, но и ночлег; он стал нашей тюрьмой. Ночевать дома разрешалось только по пятницам и субботам, остальные дни недели принадлежали фюреру, который скупил наши жизни оптом, даже не обсудив цену. Запертые в казарме, мы стали солдатами без оружия, рабынями самого высокого ранга, тем, чего не существует. За пределами Растенбурга никто так и не узнал о нашем существовании.

Циглер вернулся на следующий день после взрыва. Первым делом он заявился в столовую и принялся вопить, что с этого момента наблюдать за нами будут круглосуточно: недавние события показали, что верить нельзя никому, не говоря уже о нас, полуграмотных крестьянках, привыкших жить среди скота, да знаем ли мы вообще, что такое честность и верность, разве что по радио слышали: «Честность и верность навек сохрани»[19], но это дело такое, в одно ухо влетело, в другое вылетело, а так все мы – потенциальные предательницы, готовые за кусок хлеба продать собственного ребенка, раскидывающие ноги при каждом удобном случае, но теперь он запрет нас в клетке, как диких животных, и все будет по-другому.

Эсэсовцы прятали глаза: похоже, их смутила эта сбивчивая речь, не имевшая никакого отношения к путчу и выглядевшая скорее немотивированной вспышкой гнева. Может, оберштурмфюрер застал жену в постели с другим, думали они. Или попал под каблук (жены бывают теми еще командиршами) и теперь отыгрывается, выпячивает грудь, орет. Тут у него десяток беспомощных баб, устрой в казарме внеплановую проверку, прояви власть, даже чуток злоупотреби ею – и опять почувствуешь себя мужиком.

«Это он мне», – думала я.

Эльфрида задержала дыхание, Августина вполголоса сыпала проклятьями, надеясь, что Циглер не слышит, а я пыталась поймать его взгляд. Но он избегал меня, и я все отчетливее понимала, что права, что он говорит только со мной. Или, может, выписал из справочника набор клише для создания действенной речи, которая, как любой монолог, вовсе не предполагала ответа. А может, хотел скрыть за показным рвением, что тоже беседовал с бароном и Штауффенбергом в тот майский вечер, на приеме в замке? Наверное, кто-то из коллег его заподозрил, кто-то в нем засомневался. Или никто не обратил внимания на такую незначительную фигуру в компании заговорщика и его предполагаемых сообщников? То-то Циглер, должно быть, расстроился, то-то рассердился: как можно пропустить столь грандиозное событие?

Потом я решила, что он, вероятнее всего, нарочно уехал в Баварию, что они с Марией лгали мне, только я этого не понимала. Впрочем, правды я все равно не узнала, да и не спрашивала.

Койки расставили в классах на втором этаже, в той части казармы, куда нас никогда не водили: три девушки на комнату, только в одной, более просторной, пришлось разместиться четверым. Нам даже позволили выбирать кровати и соседей – я сразу застолбила себе местечко у стены, рядом с Эльфридой, потом к нам присоединилась Лени. За окном виднелись часовые, которым приказали всю ночь ходить вокруг школы. Один из них, заметив меня, велел ложиться спать. Израненный, подпаленный, пышущий бессильной злобой Волк тревожно ворочался в своем логове. А где-то во внешнем кольце обороны Вольфсшанце спал Циглер: вход в сердце ставки ему был заказан.

«Я соскучился», – сказал он несколько дней спустя, случайно столкнувшись со мной в коридоре. Я отстала от остальных: поскользнулась, потеряла туфлю и, похоже, растянула лодыжку. Эсэсовец, конвоировавший нас в столовую, продолжал шагать вперед, стараясь при этом не упускать меня из виду. «Я соскучился». Я подняла голову, все еще необутая: лодыжка горела. Эсэсовец бросился обратно, решив проявить бдительность перед начальством. Воспользовавшись собственным пальцем как рожком, я стала надевать туфлю, но тут же покачнулась, почти потеряв равновесие, и инстинктивно едва не оперлась на Альберта. Он столь же инстинктивно попытался поддержать меня, даже протянул руку… Я хорошо знала его тело – и не могла заставить себя прикоснуться к нему. И точно так же не могла поверить, что больше никогда его не коснусь.

Нет на свете ничего, способного оборвать любовь вроде нашей – без прошлого, без обещаний, без обязанностей. Она постепенно гаснет сама: тело становится ленивым и вялым, все чаще предпочитая пассивное ожидание напряжению страсти. Даже легкого прикосновения к его груди, животу – ничего больше, только провести рукой по ткани мундира – мне хватило бы, чтобы снова почувствовать, как время растягивается, подталкивая нас к краю пропасти. Но Альберт замер, и это меня отрезвило. Я резко выпрямилась и пошла дальше, так и не ответив. Подбежавший эсэсовец щелкнул каблуками, выбросил руку вверх, и оберштурмфюрер Циглер наконец опустил свою.

36

По выходным я старалась проводить свободное от работы время с Гертой и Йозефом. Мы занимались огородом, гуляли по лесу, подолгу болтали на заднем дворе или молчали, благодарные друг другу уже за то, что можем побыть вместе: я, сирота, и они, потерявшие сына. Нас связывала эта общая потеря или, скорее, опыт этой потери.

Я так и не поняла, знали ли они о ночах, проведенных мною с Циглером. Обманывая их, я чувствовала, что недостойна их любви, хотя сама была по-прежнему привязана к старикам. Меня поражало, с какой легкостью они отказались от того, что было частью их существования, – как я сейчас понимаю, они просто исключили из жизни все, что сводило их с ума.

Мои угрызения затрагивали в основном Герту с Йозефом, ведь и Герта, и Йозеф были здесь, рядом, а Грегор давно стал просто именем, мыслью, с которой просыпаешься, фотографией в альбоме или под рамой зеркала, случайным воспоминанием, внезапными слезами по ночам, гневом и стыдом за свое поражение. Грегор стал абстрактной идеей, моим мужем он больше не был.

Время, оставшееся от общения со свекрами, я посвящала Лени, которая встречалась с Эрнстом всякий раз, когда тот сменялся с дежурства, но боялась ходить на свидания одна и поэтому таскала с собой то нас с Уллой, то Беату или Хайке с детьми, а порой даже Эльфриду, едва терпевшую обоих солдат и нисколько этого не скрывавшую.

– Ну разве я не провидица? – спросила Беата как-то в воскресенье, сидя за столиком бара с видом на озеро Мой.

– Ты про Гитлера? – хмыкнула Эльфрида. – Помнится, ты предсказала, что ему не поздоровится. И, как видишь, не угадала.

– А вы чего ждали? – заинтересовался Эрнст.

– Она у нас ведьма, – объяснила Улла, – и составила ему гороскоп.

– Ну, все-таки он чуть не погиб, – вмешался Хайнер. – Ты только не перестарайся, Беата. Впрочем, нашего фюрера голыми руками не возьмешь.

Эльфрида бросила на него недовольный взгляд, но Хайнер, не обратив внимания, глотнул еще пива и утер губы тыльной стороной ладони.

– Мы тоже каждый день рискуем жизнью, – бросила она. – Однажды нас почти отравили, и до сих пор непонятно чем.

– Это был не яд, а мед, – вырвалось у меня. – Обычный пьяный мед.

– Откуда ты знаешь?

Ноги вдруг стали ватными, как на краю обрыва.

– Сама не знаю, – пробормотала я. – Вычислила. Все, кому стало плохо, ели мед.

– И где же был этот мед?

– В торте, Эльфрида.

– А она права, – кивнула Хайке. – Нас с Беатой не тошнило, а торт в тот день ели только вы двое.

– Да, но в торте был еще и йогурт. При этом Теодоре с Гертрудой стало плохо, а торт они не ели, только творог, – скривилась Эльфрида. – Так с чего ты взяла, что это мед, Роза?

– Говорю же, не знаю точно, могу только предполагать.

– Ну нет, ты так уверенно это сказала… У Крумеля узнала?

– Да ведь Крумель с ней не разговаривает! – воскликнула Улла и, повернувшись к обоим солдатам, пояснила: – Наша Роза здорово обманула его как-то раз.

Те молчали, не успевая следить за разговором.

– Это все из-за Августины. И из-за вас двоих, – обернулась я к Хайке с Беатой.

– Не меняй тему, – настаивала Эльфрида. – Откуда ты знаешь? Говори!

– Наверное, тоже провидица! – прыснула Беата.

– Что такое провидица? – спросила малышка Урсула.

Ноги больше не были ватными – я их просто не чувствовала.

– Да что ты злишься, Эльфрида? Я же сказала: не знаю. Мы обсуждали это со свекром и пришли к такому выводу.

– И кстати, вы заметили, что меда с тех пор не давали? – задумчиво сказала Улла. – А жаль: тот кусочек, Роза, что ты тайком дала мне попробовать, был просто божественным.

– Вот видишь? – перехватила инициативу я. – Наверное, я тогда тоже заметила, что меда нам больше не дают. Но разве сейчас это важно?

– Что такое провидица? – повторила Урсула.

– Волшебница, которая предвидит будущее, – ответила Беата.

– Наша мама так умеет, – похвастался один из ее близнецов.

– Знаешь ли, Роза, это всегда важно. – Эльфрида смотрела на меня в упор, но я старательно отводила глаза.

– Так вот, если вы дадите мне продолжить, – повысила голос Беата, – то я имела в виду не фюрера. В гороскопах я не так хороша, как в картах, а Циглер у меня их отобрал. – Она снова вздрогнула, произнеся это имя. – Я говорила о Лени.

Лени очнулась от забытья, в которое впадала каждый раз, оказываясь рядом с Эрнстом. Тот привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

– Ты предсказывала Лени будущее?

– Она видела в ее жизни мужчину, – прошептала я, как будто Эльфрида, не услышав моего голоса, могла забыть, что я здесь, рядом.

– И кое-кто считает, что этот мужчина уже здесь, – добавила она. Должно быть, сарказм почувствовала только я – а может, чувство вины исказило мое восприятие.

Эрнст прижался губами к побагровевшему уху Лени:

– Неужели это я? – и расхохотался.

Вслед за ним рассмеялся Хайнер, потом Лени. Я тоже заставила себя улыбнуться.

Мы смеялись, так ничему и не научившись, потому что верили: пока смеяться не запрещено, есть надежда на будущее, на счастливую жизнь. Все, кроме Эльфриды: та разглядывала донышко своей чашки, даже и не думая прочесть что-нибудь по кофейной гуще. С будущим она вела смертельную битву, до последней капли крови. Вот только никто из нас этого не замечал.

Вихрь снова явился в ту ночь, когда окутывавшие Лени защитные чары разбились вдребезги. Эльфрида тяжело дышала, это был даже не храп, а что-то вроде жалобной птичьей трели, – я вся взмокла от пота, но меня некому было обнять. А Лени, откинув простыню, молча, босиком, выскользнула из комнаты.

Я крепко спала и видела сон, но меня самой в нем поначалу не было. Зато был некий пилот, страдавший от жары. Он глотнул воды, расстегнул воротник и решил ввести свой самолет в идеальное пике, но вдруг заметил в темном иллюминаторе странный объект – то ли кроваво-красную луну, то ли вифлеемскую комету-звезду, только без волхвов, ведь рядом не было новорожденного царя, которому они могли бы поклониться. Но внизу, в Берлине, в темном подвале, таком же, как в нашем доме на Буденгассе, у молодой женщины с бледным лицом и рыжеватыми волосами, похожей на Марию, начались схватки. «Тужься, я помогу», – сказала ей потерявшая сына на фронте мать, но бомба отбросила ее к стене. Спавшие дети проснулись и заплакали, а те, что не спали, завопили от ужаса – и замолчали, только когда в подвале кончился кислород и он превратился в братскую могилу, полную мертвых тел. Паулины среди них не было.

Сердце Марии остановилось, и ее нерожденный ребенок, потеряв единственный шанс появиться на свет, так и остался плавать в околоплодных водах, которые судьба определила ему покинуть, – мертвец внутри другого мертвеца.

Снаружи, однако, кислорода хватало. Подкармливаемое им пламя поднималось уже на десятки метров, освещая лишенные крыш дома. Сорванные взрывом крыши отправились в полет, как домик Дороти в «Волшебнике страны Оз», кружась в воздухе вместе с деревьями и рекламными щитами, а зияющие отверстия демонстрировали всем, кто пожелал бы заглянуть внутрь, пороки и добродетели жильцов: полную окурков пепельницу или вазу с цветами, оставшуюся стоять, несмотря на обрушение стен. Но ни людям, ни животным не хотелось глядеть на это. Их тела лежали на земле – черные, обугленные статуи, выпивающие, молящиеся, обнимающие жен после глупой ссоры. Работники ночных смен сварились в кипятке, что хлестал из взорвавшихся котлов; осужденные, так и не отбыв наказание, были заживо похоронены под слоем щебенки; недвижные львы и тигры в зоопарке казались забальзамированными мумиями.

А десятью тысячами футов выше пилот бомбардировщика все не мог оторвать глаз от странного сияния. Глотнув еще воды, он наконец отпустил кнопку и решил, что видит всего лишь скопление звезд: в таком случае, даже погибнув, они будут светить еще много лет.

Потом я вдруг осознала, что пилот – это я, мне самой придется двигать рычаги и держать штурвал. И тут же поняла, что не знаю, как с ними обращаться. Самолет начал падать, воздух вышибло у меня из груди. Приближался город, Берлин или, может, Нюрнберг, острый нос самолета указывал прямо на него, готовый разбиться о первую попавшуюся стену или воткнуться в землю, а мои голосовые связки омертвели, я не могла докричаться до Франца, который вытащил бы меня из этого вихря, не могла даже шепотом просить о помощи.

– На помощь!

Я проснулась в холодном поту, руки и ноги окоченели.

– Роза, помоги!

Это рыдала Лени. Эльфрида тоже проснулась и зажгла фонарик, который держала под подушкой. Эсэсовцы даже не подумали снабдить бывшие классные комнаты тумбочками и ночниками, но Эльфрида оказалась более предусмотрительной. Увидев склонившуюся над моей кроватью фигуру, она нахмурилась:

– Что случилось?

Я вскочила, желая обнять Лени, но та оттолкнула меня и обеими руками схватила себя между ног.

– Говори, что случилось! – настаивала Эльфрида.

Лени разжала руку. Линии на ее ладони, глубокие, изломанные, показались мне решеткой из колючей проволоки – что теперь прочтет по ним Беата? Кончики пальцев были перепачканы кровью.

– Он сделал мне больно, – прошептала она и, опустившись на пол, свернулась калачиком, сделавшись вдруг настолько маленькой, что, казалось, могла совсем исчезнуть.

Эльфрида бросилась в коридор – босые пятки глухо зашлепали по полу, – к единственному открытому окну, за которым она различила контуры приставленной к стене лестницы и внизу, там, где та касалась земли, силуэт едва успевшего спуститься Эрнста.

– Ты за это заплатишь! – выкрикнула она, перегнувшись через подоконник и даже не задумавшись, что охранники ее услышат: ей было все равно.

Куда подевались часовые, когда простой солдат лез через окно в казарму? Отвлеклись, закрыли глаза, решили передохнуть? Ладно, красавчик, завтра придет мой черед.

Эрнст поднял голову и бросился бежать, так ничего и не ответив.

Когда он предложил встретиться в полночь, у третьего окна в коридоре, считая слева, Лени не раздумывая согласилась. «Ты уже взрослая, – сказала она себе, – отступать нельзя». Тем более Лени очень нравилась Эрнсту: скупая на слова и действия, вечная дебютантка. Казалось, его увлекала сама идея – выманить ее из норы, где она пыталась спрятаться и куда, вздрагивая, возвращалась даже от самого легкого прикосновения к плечу.

Лени не хотела разочаровывать поклонника, боясь его потерять, поэтому просто сказала «да, приду», и в полночь, невзирая на темноту и охранников, подошла к окну, которое еще до ужина оставила приоткрытым, чтобы не наделать шума, – Эрнсту оставалось только взобраться по приставной лестнице. Едва он перелез через подоконник и оказался внутри, как сообщники-влюбленные восторженно обнялись и, стараясь не наткнуться на охранников, бросились искать пустой класс, чтобы укрыться там и побыть вместе. К несчастью, все двери оказались закрыты, а в единственном незапертом классе играли в карты эсэсовцы, коротая время на ночном дежурстве.

– Пойдем на кухню, – предложил Эрнст, – там обхода точно не будет.

– Придется спускаться по парадной лестнице, нас поймают! – прошептала Лени.

– Доверься мне.

Эрнст прижал Лени к себе, и та сама не заметила, как очутилась на лестнице. Никто не услышал их, никто не задержал. Взяв сержанта за руку, Лени повела его в сторону кухни, где с удивлением обнаружила, что Крумель на ночь запирает дверь не только на замок, но и на засов: впрочем, этого следовало ожидать, ведь на кухне хранились запасы еды для фюрера. «Кто Крумеля не уважает, пирога не получает», – говаривал повар. Вспомнив об этом, Лени смутилась: уж конечно, она не хотела проявлять к нему неуважение. Должно быть, Эрнст заметил это и принялся поглаживать ее щеки, уши, шею, затылок, спину, бока, бедра, потом притянул ее к себе, прижал крепко, как никогда раньше, впился в ее губы долгим поцелуем, почувствовав все выпуклости ее тела, и медленно, не разрывая объятий, попятился назад, влетев в первую же открытую комнату.

То была столовая – Лени догадалась лишь после того, как Эрнст в неверном свете, проникавшем через окна, наткнулся на стул. С другой стороны, чего еще желать? Место было ей знакомо: толстая деревянная столешница, тяжелые стулья, голые стены – на протяжении почти года она проводила в этом большом зале по несколько часов в день, он стал ее вторым домом, здесь ей нечего бояться, и она не боялась. Ты знаешь, зачем пришла, – сделав глубокий вдох, Лени задержала дыхание, – ты уже большая, ты не отступишь. Мальчишкой Эрнст, мечтая о полетах, запускал из окна своего класса в Любеке бумажные самолетики, а тебя все учили читать, механически водя пальцем по напечатанным строчкам, проговаривать слоги, пока те не сложатся в слова, и ты мечтала стать отличницей, в один прекрасный день обогнав одноклассниц, которые давно уже без всякого пальца читали так быстро, что уставали тебя дожидаться. Тогда ты еще не знала, что много лет спустя встретишь мальчишку, который мечтал стать летчиком, – и вас настигнет любовь, ждавшая, пока ни один не знал о существовании другого, ведь вы жили далеко, в сотнях километров друг от друга, и росли, становились выше, тут он тебя обогнал, зато ты чуть шире в бедрах, он уже начал бриться, у обоих бывал жар, но вы быстро поправлялись, школа закончилась, наступило Рождество, ты научилась готовить, а его призвали в армию, и все это произошло, когда вы еще не были знакомы, и, может, так и не познакомились бы, вам повезло, и только одно печалит: чтобы всего этого не случилось, хватило бы малости, безделицы – он замедляет шаг, не вовремя заводит часы, за миг до встречи с тобой видит самую прекрасную в мире женщину, всего за миг, Лени. Или, например, Гитлер не вторгается в Польшу.

Эрнст осторожно отодвигает стулья, берет Лени на руки и кладет на стол, тот же стол, за которым мы, девушки, едим, тот же стол, возле которого Лени рвало в первый день: из-за этой постыдной слабости я и выбрала ее в подруги – или она меня выбрала. Лежа на прохладном дереве (ночная рубашка слишком тонкая, и она чувствует, как позвонки прижимаются к твердой столешнице), Лени уже не сопротивляется, не просит перестать.

Эрнст растягивается на ней: сначала его тень накрывает ее, потом юный солдатик, отвергнутый люфтваффе, наваливается все сильнее и сильнее, но Лени еще не умеет раздвигать ноги.

Ей придется научиться, все это делают, сделает и она; человек ко всему привыкает – есть по команде, глотать, не давясь, сдерживая позывы кишечника, бросая вызов яду, смерти, овсянке, Хайке, нужно доесть, иначе Циглер рассердится, нам не нужны женщины, не желающие подчиняться, здесь все делают сначала то, чего я хочу, затем то, чего хочет фюрер, и только затем то, чего хочет Бог.

– Эрнст! – вырывается у нее сдавленный возглас.

– Любимая… – напирает он.

– Эрнст, мне пора идти. Я не могу, только не здесь, я здесь больше не останусь, нет, не хочу…

Вот так и случилось, что пока я спала и боролась с вернувшимся вихрем, пока рядом тревожно сопела во сне Эльфрида (три кровати в нашей общей комнате наверху, одна пустая), пока остальные старались заснуть и не думать о детях, которых пришлось оставить бабушкам, сестрам, подругам, которых нельзя привести с собой в казармы и к которым нельзя сбежать, выпрыгнув из окна (эх, знать бы, что есть лестница), – вот так и случилось, что Эрнст, еще раз попытавшись уговорить Лени по-хорошему и не преуспев, поскольку она отбивалась и шумела, заткнул ей рот и сделал то, что хотел. В конце концов, она сама пришла на свидание, она знала, что это случится: для чего же еще он явился в казарму посреди ночи?

37

Эльфрида поднялась из-за стола и направилась к верзиле. Увидев, как решительно она настроена, даже вечно витавшая в облаках Лени все поняла.

– Стой! – вскочила она. Эльфрида не собиралась останавливаться. – Это не твое дело, не лезь!

– Думаешь, я не имею права?

Вопрос смутил побагровевшую Лени.

– Право – это в первую очередь ответственность, – продолжила Эльфрида.

– И что?

– Раз ты не можешь разобраться сама, кому-то придется сделать это за тебя.

– Почему ты так злишься на меня? – Голос Лени дрогнул.

– Это я на тебя злюсь? Я? – Эльфрида хлюпнула носом и нервно сглотнула. – А тебе нравится быть жертвой, да?

– Тебя не касается.

– Всех касается, поймешь ты уже или нет? – крикнула Эльфрида.

Но верзила оказался громче: выскочив из своего угла, он велел обеим заткнуться и сесть.

– Я хочу видеть Циглера.

– Это еще зачем?

– Пожалуйста, прошу тебя, – взмолилась Лени, но Эльфрида оттолкнула ее, и я бросилась помогать – не потому, что приняла ее сторону, а лишь потому, что Лени была слабее.

– Мне нужно сообщить лейтенанту Циглеру о происшествии в казарме, – громко и четко сказала Эльфрида. – О факте, бросающем тень на всю казарму.

Физиономия верзилы удивленно вытянулась: никто из нас еще не просил о разговоре с Циглером, даже «одержимые». Вероятно, он даже не подозревал, разрешены ли подобные просьбы, и заявление Эльфриды его смутило: выходит, перепалка двух дегустаторш не была обычной ссорой.

– Все во двор! – велел он, довольный тем, как быстро нашел решение.

Я шагнула к двери, волоча за собой Лени.

– Это же мое личное дело, – бормотала она, – зачем выносить все на люди? Зачем она меня унижает?

Остальные молча потянулись за нами.

– Ты останешься здесь, – бросил верзила Эльфриде. Та привычно прислонилась к стене.

– Уверена? – спросила я тихо, чтобы не услышал охранник.

Эльфрида кивнула и закрыла глаза.

Лени уселась прямо в центре полустертых классиков, магического прямоугольника, который так и не спас ее. Не думаю, что она сделала это нарочно, ей просто было все равно, куда идти. Я присела рядом. Остальные тут же обступили нас, засыпав градом вопросов: особенно усердствовала Августина.

– Да хватит уже! – воскликнула я наконец. – Не видите, что она не в себе?

Краем глаза поглядывая на окна столовой, я никак не могла понять, куда подевалась Эльфрида. Убедившись, что Лени оставили в покое, я сразу направилась к двери, но топот сапог заставил меня отшатнуться. «Пошли», – донесся голос верзилы. К сапогам присоединились туфли, и только когда их сбивчивый перестук чуть отдалился, я решилась заглянуть внутрь: Эльфрида с охранником уже шли по коридору.

Вопреки ожиданиям верзилы, лейтенант согласился принять ее немедленно: несколько недель после путча, который он умудрился пропустить, выдались ужасно скучными, и ему хотелось отвлечься. Режим ужесточили, новых распоряжений не ожидалось – или, по крайней мере, он об этом не знал. А я вдруг почувствовала холодок в груди при мысли о том, что Эльфрида, войдя в кабинет, заглянет Альберту в глаза, увидит в них мое отражение и сразу все поймет.

Но Эльфрида с порога заявила Циглеру, что хочет подать официальное обвинение против Эрнста Коха, пехотного унтер-офицера вермахта. Прошлой ночью, сказала она, несмотря на то что доступ в казарму запрещен, сержант проник в комнату, где спали дегустаторши, немецкие женщины на службе фюрера, и, будучи армейским офицером, представителем рейха, обязанным защищать нас от врага, изнасиловал одну из девушек, таких же немецких граждан, как он сам.

Циглер пообещал выяснить, кто в ту ночь был на дежурстве, и допросить каждого, включая Эрнста с Лени. Он довольно потирал руки, предвкушая неминуемое наказание.

На вопросы оберштурмфюрера, заданные в полумраке директорского кабинета, Лени (как она сама мне призналась) сначала отказалась отвечать, потом пробормотала, что это только ее вина, сержант Кох все неправильно понял, она недостаточно ясно выразилась и, назначив ему свидание в казарме, сразу же пожалела об этом. Так было у них сношение или нет? В этой части отрицать заявления Эльфриды Лени не могла. Циглер спросил еще, произошло ли это с ее согласия, – Лени быстро покачала головой и, заикаясь, ответила, что нет.

Несмотря на всю бессвязность ее показаний, Циглер отказался замять дело и уведомил о проступке Эрнста Коха руководство вермахта, которое после допросов и проверок должно было определить, отдавать ли молодого человека под трибунал.

Потом Лени нашла Хайнера и рассказала ему об Эрнсте. Хайнер был вежлив, но холоден, словно опасался, что обсуждать что-либо с жертвой, а точнее, стороной обвинения будет с его стороны верхом безрассудства. Приятеля он не оправдывал, но и откровенничать не стал. «Я ему всю жизнь сломала», – рыдала Лени.

С Эльфридой я так и не поговорила: боялась выдать себя, как в случае с медом. «Прости, – сказала она мне тем воскресным вечером, вернувшись в казарму, – у меня из головы не идет день, когда нас отравили, ну или, как ты говоришь, подсунули пьяный мед». – «Не волнуйся, – ответила я, – может, дело не в меде».

Я отчаянно трусила и поэтому, конечно, не могла понять, что́ побудило ее влезть в чужое дело, к тому же противоречащее ее собственным интересам. Все эти рыцарские позы, весь этот показной героизм казались мне верхом абсурда, а внезапные проявления слепой веры, особенно веры в справедливость, смущали: последние осколки романтического идеализма, наивный самообман, не имеющий никакого отношения к реальной жизни.

Новости быстро разнеслись среди девушек, и «одержимые», разумеется, не удержались от язвительных комментариев: «Выходит, сперва ты втихую пускаешь его в казарму, а потом говоришь, что он сам виноват? Нет, дорогая, так не пойдет».

Августина, напротив, попыталась успокоить Лени, упирая на то, какая Эльфрида умница и как Лени должна быть благодарна ей. Но Лени была безутешна: а если ее вызовут, чтобы дать показания? Она ведь у доски и двух слов не могла связать, за что подруга обрекла ее на такие муки?

Поглядев на все это, я наконец набралась смелости и подошла к Эльфриде. Похоже, она нервничала не меньше меня.

– Защищать тех, кто не хочет, чтобы его защищали, – это агрессия.

– Да ну? – раздраженно бросила она, вынув изо рта потухшую сигарету. – А как же дети?

– Лени – не ребенок.

– Но такая же беззащитная.

– А кто из нас может за себя постоять? Будь объективна! Наши права тут нарушали по-всякому, выбирать не приходится.

– Ладно, согласна.

Эльфрида принялась растирать окурок о стену, пока весь табак не высыпался из смятой гильзы, потом отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

– Ты куда?

– Куда ни иди, от судьбы не уйдешь, – процедила она, не оборачиваясь, – вот в чем дело.

Я могла бы пойти за ней, но не стала: все равно она бы меня не послушала. «Ну и разбирайся сама», – подумала я.

Не знаю, была ли Эльфрида права, рассказав о поступке Эрнста против воли самой Лени, но что-то во всей этой истории мне не нравилось – что-то в ней было мрачное, тревожное.

38

Завидев идущего по коридору Циглера, я снова сделала вид, что растянула лодыжку: нога выскочила из туфли, колено подогнулось, и я упала на пол. Он бросился ко мне, протянул руку, которую я благодарно приняла, и помог встать. Увидев это, охранник подошел ближе:

– Все в порядке, лейтенант?

– Похоже на растяжение, – недовольно поморщился Циглер. Я затаила дыхание. – Отведу ее в уборную, пусть приложит холодный компресс.

– Не извольте беспокоиться, лейтенант, я сам могу проводить…

– Не стоит, – бросил Циглер, направляясь в сторону уборной; я последовала за ним.

Войдя в кабинет, он запер дверь и, яростно обхватив ладонями мое лицо, принялся целовать меня. Я думала, это никогда не закончится, но достаточно было коснуться его груди, чтобы он отпрянул.

– Спасибо за то, что ты сделал для Лени.

Раз он предпочел защищать одну из нас, вместо того чтобы прикрывать унтер-офицера, я решила, что теперь Циглер на нашей стороне. На моей.

– Я соскучился, – выдавил он, задирая мою юбку, чтобы увидеть бедра.

Никогда еще я не ласкала его при свете дня, никогда не видела так ясно морщины, прорезавшие его лоб, когда желание брало в нем верх, и этот опасливый взгляд вечного подростка, считающего, что я могу в любой момент исчезнуть, раствориться. Мы занимались любовью только у меня в сарае (точнее, в сарае родителей Грегора). Затащив его туда, я сама позволила ему нарушить границы, и теперь мы снова нарушали их, вместе. В казарме, принадлежавшей Гитлеру, а с этого момента – и нам.

В дверь постучали. Циглер поспешно застегнул брюки, я слезла со стола, пытаясь расправить юбку и пригладить волосы. Вошедший эсэсовец, то и дело косясь в мою сторону, стал докладывать о чем-то своем. Чтобы не давать ему повода для подозрений, я опустила глаза, потом развернулась вполоборота и, снова пригладив волосы, принялась рассматривать документы на столе. Тогда-то я и увидела эту папку.

На первой странице четким почерком писаря было выведено: «Эльфрида Кун / Эдна Копфштейн».

Я похолодела.

– Ну, где мы остановились? – прошептал Циглер, обнимая меня сзади: я даже не заметила, как ушел эсэсовец. Альберт развернул меня, притянул к себе, принялся целовать мои губы, десны, уголки рта…

– Что не так? – недоуменно спросил он.

– Кто такая Эдна Копфштейн?

– Забудь. – Он неохотно отстранился, обошел стол, сел в свое кресло и сунул папку в ящик.

– Рассказывай, что это и какое отношение имеет к Эльфриде! Зачем тебе досье на нее? Может, и на меня такое же есть?

– Боюсь, этими сведениями я не могу с тобой поделиться.

Нет, он точно не был на нашей стороне, а об унтер-офицере сообщил лишь потому, что тот оказался в его власти и во власти тех, кого он хотел использовать.

– И чем это таким ты не можешь со мной поделиться? Помнится, еще минуту назад ты меня обнимал.

– Вернись, пожалуйста, в столовую.

– О, теперь ты гоняешь меня, будто я у тебя на посылках. А если я не подчинюсь твоему приказу, Альберт?

– Придется.

– Все потому, что мы в этой твоей идиотской казарме?

– Не капризничай, Роза. Притворись, что ничего не видела, так будет лучше для всех.

Перегнувшись через стол, я обеими руками схватила его за лацканы мундира и выругалась:

– Черта с два я стану притворяться! Эльфрида Кун – моя подруга!

Циглер ласково погладил меня по спине, провел пальцем вдоль позвоночника:

– Уверена? Потому что на самом деле нет никакой Эльфриды Кун. А если и есть, она совсем не та, кого ты знаешь. – Он резко дернулся, высвобождая лацканы; я пошатнулась, и ему пришлось схватить меня за руки. – Эдна Копфштейн – боец невидимого фронта.

– Что это значит?

– Твоя подруга Эльфрида – шпионка, Роза. И еврейка.

Я не могла в это поверить: среди дегустаторш Гитлера затесалась еврейка!

– Дай мне взглянуть на досье, Альберт.

Он встал, заложив руки за спину:

– И чтобы никому ни слова.

Среди нас еврейка. И это Эльфрида – кто же еще?

– Что с ней будет?

– Роза, ты вообще меня слушаешь?

– Надо сказать ей об этом. Она должна бежать!

– Какая ты смешная. – На его лице снова появилась странная усмешка, которую я уже видела в сарае. – Ты планируешь побег и прямо так мне об этом заявляешь?

– Ты отошлешь ее? Куда?

– Видишь ли, это моя работа, и никто не сможет мне помешать. Даже ты.

– Альберт, если можешь, спаси ее!

– Чего ради я должен спасать еврейскую шпионку, которая пыталась нас надуть? Все это время она пряталась у нас под носом, сменила имя, ела нашу пищу, спала в нашей постели и думала, что сумеет нас обмануть! Но ошиблась.

– Прошу тебя, сделай так, чтобы это досье исчезло! Откуда ты вообще его взял?

– Ну, знаешь, не могу же я его уничтожить!

– Не можешь? Значит, твое слово здесь уже ничего не значит?

– Хватит! – Он зажал мне рот, но я укусила его за руку, и он отбросил меня к стене.

Ударившись головой, я заморгала, ожидая, пока острая боль, достигнув пика, не пройдет сама, и в тот момент, когда она прошла, плюнула ему в лицо.

А когда открыла глаза, мне в лоб смотрело дуло пистолета. Рука Циглера не дрожала.

– Будешь делать то, что я скажу.

Это я уже слышала – во дворе, при нашей первой встрече. Но тогда его маленькие глазки, посаженные так близко, что казалось, будто он косит, не смогли меня напугать. И сейчас те же карие зрачки глядели на меня поверх прижатого к коже металла.

– Ладно, – наконец выдохнула я. Мышцы свело, я не могла сглотнуть, в горле пересохло, в уголках глаз застыли слезы: я не плакала, я задыхалась.

Тогда Циглер, по-прежнему глядя на меня, опустил пистолет, неловко сунул его в кобуру и вдруг всем телом прижался ко мне, уткнулся своим крошечным носом мне в шею, вымаливая прощение. Он касался моих ключиц, ребер, выступающих косточек на бедрах, словно проверяя, цела ли я – ничтожное, жалкое существо.

– Прости меня, пожалуйста, прости, ты сама меня вынудила, – оправдывался он и тут же снова принимался бормотать: – Прости, прости, прости…

Я не могла говорить, чувствуя себя такой же жалкой. Еще неизвестно, кто из нас был более жалок.

– Если она сбежит, будет только хуже, – прошептал Циглер, зарывшись лицом в мои волосы. Я промолчала, и он добавил: – Не стоит ей рассказывать. Я сделаю все, что смогу, обещаю.

– Пожалуйста.

– Я обещаю.

Когда я вернулась в столовую, девушки завалили меня вопросами: где я была, что делала.

– Ужасно выглядишь, – заявила Улла.

– И правда, ты такая бледная, – подтвердила Лени.

– Я была в уборной.

– Все это время? – вскинула брови Беата.

– Боже, только не говори, что ты тоже… – хохотнула Августина, скосив глаза на Хайке. Та опустила голову – как и Беата, притворявшаяся, что она уж точно ничего не знает.

– Ты всегда такая деликатная, Августина. – Я решила, что, если сменить тему, будет легче отвлечь внимание от себя.

Хайке благодарно взглянула на меня, потом на Эльфриду и снова опустила голову.

За обедом я тоже время от времени косилась на Эльфриду, каждый раз с удивлением понимая, что сердце вот-вот лопнет, как старые кузнечные мехи.

Когда мы садились в автобус, кто-то схватил меня за руку. Я обернулась.

– Ты как, берлиночка? Все еще боишься крови? – усмехнулась Эльфрида.

Ни укола булавкой, ни врача с большим шприцем – эта понятная только нам двоим шутка сразу напомнила о том, как зарождалась наша дружба.

Нужно рассказать ей. Я могла довериться Циглеру как любовнику, но разве можно доверять лейтенанту СС? Эльфрида должна знать, что происходит. А дальше что? Бежать? Как? Один только Циглер может помочь: выбора нет, а он обещал. Сказал, если она сбежит, будет только хуже. Мы – всего лишь пешки в его руках, придется ему поверить. И молчать: это единственный способ спасти Эльфриду.

– Боюсь, к виду крови я никогда не привыкну, – ответила я и села рядом с Лени.

Но и на следующий день подруги продолжали настаивать, что я выгляжу совершенно потерянной: может, есть новости о Грегоре, еще одно письмо из управления по извещению семей военнослужащих? Нет? Вот и хорошо, а то мы волновались. Тогда что с тобой?

Я хотела открыться Герте с Йозефом, но они бы спросили, откуда я знаю то, что знаю, а в этом я признаться не могла. Вечером, пока Лени с Эльфридой пили чай, Улла накрутила мне бигуди. Когда все трое ушли, Герта сказала, что Эльфрида остается для нее загадкой. «Да, есть в ней что-то болезненное», – подтвердил Йозеф, утрамбовывая табак в трубке.

Всю следующую неделю я вздрагивала от ужаса при каждом шорохе: арест Эльфриды казался мне столь же неотвратимым, как арест Вортманна. Только теперь я больше не смотрела в окно: ни птицы, ни деревья – ничто не должно было отвлекать меня. Надо было оставаться настороже и поминутно проверять, где Эльфрида. А она по-прежнему сидела напротив и ела печеный картофель с льняным маслом.

Наступила пятница. За ней так и не пришли.

39

Циглер вошел ближе к концу завтрака. Я больше не запиралась с ним в кабинете и даже ни разу не разговаривала.

Мы доедали яблочный пирог с орехами, какао и изюмом, который Крумель окрестил «фюрерским»: уж не знаю, сам ли фюрер придумал этот рецепт, или шеф-повар назвал блюдо в его честь, смешав в одном пироге все, что любил Гитлер. С того дня я больше не ела изюм.

Встав у входа, Циглер широко расставил ноги, упер руки в боки, задрал подбородок и выкрикнул:

– Эдна Копфштейн!

Затаив дыхание, я потихоньку подняла голову, но он смотрел мимо. Остальные в замешательстве переглядывались: какая еще Эдна, никого из нас так не зовут, что все это значит? Копфштейн, – сказал лейтенант, – похоже, еврейка. Все по очереди привычно сложили приборы на края тарелок и скрестили руки на животе. Эльфрида тоже отложила вилку, хотя успела наколоть на нее кусок пирога, потом, словно передумав, снова схватила ее, сунула пирог в рот и принялась медленно жевать. Я была потрясена такой наглостью, но Эльфрида ничего не боялась: она всегда делала то, что не дозволялось никому другому, даже эсэсовцам, хотя это и подрывало их самооценку.

Циглер дал ей закончить (что за игру он вел?) и, когда тарелка Эльфриды опустела, повторил:

– Эдна Копфштейн!

Я вскочила с места так резко, что опрокинула стул.

– Не пытайся меня превзойти, берлиночка, – усмехнулась Эльфрида, направляясь к лейтенанту.

– Пошли, – велел тот, и она двинулась следом, даже не обернувшись.

Была суббота, вечером нас отпускали по домам.

Автобус отправился без Эльфриды.

– Где же она? – спросила Лени. – Странная такая: не пришла ни на обед, ни на ужин…

– Думаю, завтра она все расскажет, – пыталась успокоить ее я.

– И кстати, кто такая эта Эдна Копфштейн? Что с ней не так?

– Не знаю, Лени, откуда мне знать?

– Может, это опять по поводу Эрнста, как считаешь?

– Нет, вряд ли.

– А почему ты вдруг вскочила, Роза?

Я отвернулась к окну, и Лени сдалась. Мы все были расстроены. Время от времени Августина поглядывала на меня со своего сиденья и отрицательно мотала головой, как бы говоря: «Да нет, не может быть, поверить не могу, еврейка, но ты-то, Роза, ты откуда об этом узнала». Как бы говоря: «И что нам теперь делать, раз все открылось, ты понимаешь, что нам теперь делать?»

На следующий день, проезжая то место, где обычно садилась Эльфрида, автобус не притормозил и даже не просигналил.

В столовой нам объявили, что в понедельник фюрер уезжает: его не будет десять дней и в эти десять дней нас не ждут в казарме. Ни в ту ночь, ни позже Циглер у моего окна не появлялся. От Эльфриды вестей не было.

Поговорив с несколькими солдатами, с которыми она не переставала общаться (неизвестно, был ли среди них Хайнер: случай явно получил широкую огласку), Улла узнала, что Эрнст на каждом углу твердит: «С чего вы поверили этой дряни? Знаете, что она сделала? Отвела одну из девиц на аборт к человеку, живущему в лесу, и никто не знает, что это за человек, почему он скрывается, – может, дезертир или враг рейха?»

Об этом ему рассказала Лени, то ли хвастаясь, то ли наивно пытаясь соблазнить: должно быть, вся история показалась ей чем-то вроде приключенческого романа. Тогда она еще доверяла Эрнсту.

Циглер отправился к Хайке домой и несколько часов допрашивал ее. Когда он стал угрожать детям, та призналась: «В Герлицком лесу, у озера Тухель».

Документов у человека не оказалось, но в СД без труда выяснили, что он был одним из тех врачей-евреев, кто попал под запрет на профессию; и как ему только удавалось сводить концы с концами? Эльфрида знала его всю жизнь: это был ее отец.

Мать, чистокровная немка, хотела с ним развестись, но Эльфрида, еврейка-полукровка, от отца отказываться не стала, хотя и не жила с ним. Несколько лет назад, еще в Данциге, одна женщина, дружившая с их семьей, отдала Эльфриде свое удостоверение личности. С помощью пятновыводителя они удалили чернила, затем переписали дату рождения, заменили фотографию, кисточкой дорисовали круг вокруг свастики и крылья орлу. Так Эдна Копфштейн стала Эльфридой Кун.

Целый год ей удавалось водить эсэсовцев за нос. Враг жил у них в доме, и Эльфриду каждый день от души кормили завтраками, обедами и ужинами в полной уверенности, что она – одна из них.

Должно быть, она жила в постоянной тревоге, расплачиваясь за каждый глоток страхом разоблачения, за каждый рейс автобуса – чувством вины перед теми, кого навсегда увезли на поезде, теми, кто оказался недостаточно хитер, кто слишком плохо умел лгать: это ведь не каждому дается.

Может, после войны она вновь взяла бы свое имя, восстановила документы и потом долго вспоминала бы о благородстве своих спасителей во время войны. Конечно, те страшные годы являлись бы ей в ночных кошмарах, и, чтобы прогнать их, она рассказывала бы об этом внукам за ханукальным столом – хотя нет, наверное, молчала бы, как и я.

И если бы она не попала на эту службу, то, может, осталась бы жива. Но Эльфриду отправили в лагерь вместе с отцом.

Об этом мне рассказала Герта, наслушавшись рассказов у колодца, в очереди за водой: история еврейки, которой удалось обмануть нацистов, мигом облетела всю деревню. Выходит, в Гросс-Парче, в Растенбурге, в Краузендорфе все это время знали о нас и о нашей работе?

«Депортировали», – подтвердила Герта, не ставшая на этот раз закусывать верхнюю губу и поэтому в кои-то веки походившая не на черепаху, а на отчаявшуюся мать. В ее жизни уже случилось большое несчастье, потеря Грегора, и на сочувствие просто не осталось сил.

Я выскочила из дома, громко хлопнув дверью. Было уже поздно. «Ты куда?» – крикнул вслед мне Йозеф, но я уже не слышала: шла без цели, куда несли обезумевшие ноги, и надеялась только, что усталость со временем утихомирит гнев.

Гнезда на телеграфных столбах опустели: аисты уже не вернутся в Восточную Пруссию, они изменят привычные маршруты, навсегда позабыв об этом нездоровом месте, где нет ничего, кроме непереносимой вони гнилых болот.

Я шла, не останавливаясь ни на секунду, и только думала: «Зачем, зачем ты это сделала? Что тебе стоило промолчать? Неужели так важно было отомстить за Лени, которая не хотела быть отомщенной?»

Должно быть, это невыносимое чувство вины – я выжила, они погибли, – толкнуло Эльфриду на поступок, в ее положении равносильный самоубийству. Или всему виной трагическая ошибка, бессознательный импульс, ставший для нее фатальным, – тот же импульс, который она не смогла подавить, когда прижала меня к стене с осыпавшимся кафелем? Только теперь я поняла, что именно она чувствовала, как жила, постоянно страшась разоблачения. Может, в тот день, в уборной, она меня проверяла? Или, как дикий зверь, посаженный в клетку, стремилась вырваться, искала любой способ открыть двери, даже если бы те открылись вовсе не для того, чтобы ее выпустить? Или у нее, недоверчивой и гордой, просто не нашлось другого способа сблизиться со мной?

Мне не довелось разделить ее участь: я была спасена. В то же время я доверилась Циглеру, а он меня предал. Такая уж работа, он и не скрывал. В конце концов, в любой работе приходится чем-то жертвовать. Работа – это рабство: ты должен играть свою роль, двигаться в нужном направлении, иначе сойдешь с рельсов, останешься за бортом.

Я ведь тоже работала на Гитлера. И Эльфрида, которая, даже попав в волчье логово, не теряла надежды выкарабкаться. Не знаю, привычка ли скрываться подарила ей ложное чувство безопасности и заставила ошибиться, или она, не в силах больше лгать, решила положиться на удачу.

Все мы оказались в волчьем логове не по собственной воле. А Волк никогда нас не видел. Он не знал о нас ровным счетом ничего, хотя переваривал одну с нами пищу и так же опорожнял кишечник, присев на корточки в своем Вольфсшанце, начале и конце всего сущего. Возможно, Эльфрида тоже была там, запертая в каком-нибудь бункере, ожидавшая своей судьбы.

Я брела вдоль железной дороги, по высокой траве, коловшей мне ноги, миновала дощатый переезд, над которым крест-накрест были прибиты две красно-белые рейки, и ни разу не обернулась. Рельсы невозмутимо бежали вдаль, время от времени прорезая островки лиловых цветов: не привычный клевер, а что-то изломанное, некрасивое, неспособное меня остановить. Я следовала своему курсу с точностью и осторожностью лунатика, до самых границ логова. Мне хотелось пересечь их, углубиться в пульсирующее сердце леса, раз и навсегда став его частью, как железобетонные бункеры, желто-зеленая камуфляжная штукатурка и деревья на крышах, чтобы ненасытная утроба Вольфсшанце поглотила меня: наверное, когда через тысячи лет она исторгнет мои бренные останки, я буду всего лишь компостом.

Раздавшийся выстрел прервал мое забытье. Я пошатнулась и упала.

– Кто идет? – послышался окрик.

Я вдруг вспомнила про мины, которые упоминал Циглер: где они были, эти мины, почему я не взлетела на воздух?

– Руки вверх!

А если бы я пошла другой дорогой? Должна же быть здесь хоть одна не заминированная дорога, как-то же Циглер попадал внутрь?

– Стоять! Не двигаться!

Предупредительный выстрел в воздух: все-таки они здесь довольно дружелюбны.

Эсэсовцы вышли навстречу, дула винтовок смотрели мне в лицо. Я опустилась на колени, подняла руки и как можно громче прокричала:

– Меня зовут Роза Зауэр, я работаю на фюрера, я просто гуляла в лесу, не стреляйте, я пробую еду для Гитлера.

Меня схватили, приставили к затылку винтовку, орали, я уже не помню что именно, один гневный голос мешался в голове с другим, я видела только широко открытые рты, чувствовала, как руки хватают меня и остервенело тащат. Должно быть, меня отведут в Вольфсшанце и тоже запрут в каком-нибудь бункере.

Где ты, Йозеф, наверное, обыскался меня? А Герта все сидит в кухне, стиснув узловатые пальцы, и ждет меня – или одного Грегора, которого будет ждать всю оставшуюся жизнь. Но уже стемнело, у ее сына явно не будет аппетита, да и я не голодна.

Меня отвезли в Краузендорф, все в ту же казарму (до чего наивно было думать, что мне позволят попасть в святая святых, – нет, это место фюрер приберегал для избранных), привели в столовую, усадили за стол. Я еще никогда не сидела здесь одна. Лени потеряла на этом столе девственность. «Ну и что в этом ужасного, – сказал бы Эрнст, – клянусь, она уже согласилась». В Германии все со всем соглашались. Сосчитав свободные места, охранник закрыл дверь и встал у выхода во двор.

Через тридцать-сорок минут появился Крумель.

– Ты что здесь делаешь?

– А вы, вы-то что здесь делаете? Разве вы не должны уехать в отпуск? – На моих глазах выступили слезы: мне нужно было сочувствие.

– Я никогда не делал того, что положено.

Я улыбнулась, но всхлипывать не перестала.

– Есть хочешь? – спросил он, не обращая внимания на охранника.

Но не успела я ответить, как в столовую вошел Циглер, срочно вызванный по случаю чрезвычайного происшествия: одна из пробовальщиц пыталась пробраться через первое кольцо обороны города-бункера.

Крумель почтительно поприветствовал лейтенанта и, уходя, кивнул мне, но не подмигнул, как делал раньше, много месяцев назад, сплетничая со мной на кухне. Потом Циглер отпустил охранника и закрыл дверь.

Так и не присев, он сухо сказал, что меня отвезут домой, но в следующий раз я так легко не отделаюсь.

– Объясни, чего ты добивалась? Завтра мне придется доложить о случившемся, по головке за это не погладят. А все из-за тебя. Мне придется объяснять, что ты просто гуляла, что произошла чудовищная ошибка, и это будет очень нелегко, понимаешь? После июльских событий здесь каждый может оказаться предателем, шпионом, лазутчиком…

– Как Эльфрида?

Циглер запнулся, потом спросил:

– Так это ты ее искала?

– Где она?

– Ее увезли. Подальше отсюда.

– Куда?

– Понятия не имею. – Он протянул мне клочок бумаги. – Можешь ей написать. Я сделал все, что мог, поверь. Она жива.

Я непонимающе смотрела на руку с запиской. Наконец Циглер скомкал ее, бросил на стол и пошел к двери: наверное, решил, что у меня очередной приступ высокомерия, а оставшись одна, я сразу суну адрес Эльфриды в карман. Вот только у меня не было карманов, и я не взяла с собой кожаную сумку.

– Я больше не хочу писать тому, кто все равно не ответит.

Циглер остановился и бросил сочувственный взгляд – как раз то, чего мне не хватало, но почему-то это меня не утешило.

– Тебя ждут на улице.

Я медленно поднялась, только в этот момент осознав, насколько устала.

– Поверь, я не мог иначе, – донеслось вслед.

– И что теперь? Получишь повышение? Или начальство по-прежнему считает тебя обузой?

– Уходи. – Он распахнул дверь.

Но, выйдя в коридор, я вдруг поняла, что совсем валюсь с ног. Циглер снова инстинктивно вскинул руку, пытаясь меня поддержать, и я отшатнулась, предпочитая скорее упасть, чем опереться на него. На этот раз лодыжка выдержала. Почти дойдя до эсэсовца, дожидавшегося у входа в казарму, я услышала его последние слова:

– Это не моя вина.

Не оборачиваясь, я ответила:

– Да, ты прав. Мы оба виноваты.

40

Исчезновение Эльфриды парализовало меня. Ненавидеть Лени я не могла, но и прощать ее не собиралась. Впрочем, любая кара, любое унижение казались мне недостаточными – все равно что привязать соломенный ослиный хвост нашкодившему мальчишке. «О чем ты только думала?» – хотелось крикнуть мне, но я молчала, стараясь вообще ни с кем не говорить. За столом теперь общались вполголоса, хотя и этот тихий гул казался мне невыносимым: в конце концов, Эльфрида заслужила немного уважения. Мне нужна была тишина.

Подруги ели, опустив головы, не осмеливаясь спросить, что мне известно и почему в субботу я внезапно вскочила с места. Я чувствовала, что все они смотрят на меня, все до единой, а не только «одержимые», не скупившиеся на язвительные комментарии. Однажды я чуть было не накинулась на Теодору, все эти месяцы сидевшую рядом с Эльфридой и нисколько не возражавшую против такого соседства, – хорошо, Августина удержала. «Одержимые» работали вместе с Эльфридой, могли умереть вместе с ней и вместе с ней избежали смерти – разве этого мало, чтобы проявить сочувствие? Как так можно? Я много лет, много десятилетий задавала себе этот вопрос, но, сколько ни старалась, не смогла на него ответить.

Хайке снова заболела, на этот раз вроде бы по-настоящему: принесла справку от врача, где было сказано, что она «нетрудоспособна», и потом отсутствовала несколько недель. Не знаю, как ей это оплачивали; Беата на этот раз не стала заводить старую пластинку о детях, которых нужно кормить. Я надеялась, что, пока Хайке выздоравливает, мой гнев немного поутихнет – впрочем, он, наверное, не утих бы: мне безумно хотелось наказать ее, может, даже избить.

С другой стороны, чем я-то лучше?

На замену Эльфриде никого не взяли: ее место за столом, возле Лени, оставалось пустым, как и ее кровать рядом с моей – возможно, это должно было служить напоминанием о судьбе тех, кто отказывается быть как все.

Или же у фюрера хватало других забот: когда твоя армия тает на глазах, разбитая на всех фронтах, ты куда меньше переживаешь из-за какой-то там пробовальщицы.

В один из свободных дней, когда фюрер снова уехал, а я, проклиная приторный запах мыла, развешивала белье, ко мне подошла Герта. Солнце стояло высоко, и мокрая одежда приятно холодила пальцы.

В доме играло радио, через открытое окно доносились речи и песни в честь Дня немецкой матери. Так вот куда отправился фюрер: награждать самых плодовитых матерей почетными крестами! Взявшись за край скатерти, я подумала о том, что уже двенадцатое августа: что-то я совсем потеряла счет дням. Двенадцатое августа, день рождения Клары – если бы, конечно, Клара не умерла тридцать семь лет назад, когда Адольф был еще не взрослым, состоявшимся человеком, а безутешным сыном, лишившимся матери.

Против обыкновения, Герта не бросилась мне помогать – стояла молча, словно собиралась что-то спросить, но заслушалась радио. Фюрер как раз вручал золотой крест лучшей из матерей, сумевшей произвести на свет аж восьмерых здоровых детей. И не важно, что кто-то из них мог умереть от голода или тифа задолго до того, как у него начнет расти борода или появится надобность в лифчике, не важно, что кто-то мог погибнуть на войне: главное – есть новые бойцы для фронта и новые женские лона, готовые к вынашиванию. Августина однажды сказала, что, когда придут русские, они всех нас обрюхатят, на что Улла ответила: «Лучше пусть русский Иван выстрелит мне в живот, чем американский солдат – в голову».

Я взглянула в небо, но самолетов не увидела – ни американских, ни советских: оно было затянуто облаками, похожими на куски марли, сквозь которые изредка проглядывало солнце. Герта уже объяснила мне, что, если начнется бомбардировка, нужно бежать в лес, захватив с собой воды, еды и одеяла на ночь: в Гросс-Парче не было ни бомбоубежищ, ни бункеров, способных вместить всех жителей деревни, ни туннелей. Ну что ж, ей будет куда спокойнее спать среди корней дерева, а не в погребе, где недолго и задохнуться. Я сказала: «Ладно, будь по-твоему» – и говорила так каждый раз, когда об этом заходила речь, хотя на самом деле собиралась просто повернуться на другой бок и поудобнее устроиться на подушке, как это делал отец.

В то же время радио говорило, что нет причин для беспокойства: откуда эти дурные мысли в такой радостный день? Сегодня праздник, мы чествуем детей рейха, немцы ведь любят детей, а ты? Женщины, выполнявшие свой долг без надлежащего рвения, а потому родившие только шестерых, получали серебряный крест. Впрочем, и это неплохо: может, медаль подвигнет их на дальнейшие старания, и в следующем году они переместятся выше – не зря ведь фюрер учил нас никогда не сдаваться. Что до прочих, им придется довольствоваться бронзовыми крестами – те, кто принес всего четверых, большего не достойны. Моя свекровь, к слову, не получила бы ничего: каких-то три беременности, двое умерли еще в детстве, третий… Впрочем, немцы любят всех детей, даже тех, кого похоронили, даже пропавших без вести. А у меня не было ни одного.

– И давно у тебя нет этих дел?

От неожиданности я уронила мокрое платье в таз вместе с прищепкой:

– Не знаю, а что?

Я попыталась вспомнить, но не смогла: давно потеряла счет бесконечным дням, что проходили мимо. Потом схватила платье и перекинула через веревку, чтобы хоть за что-то держаться.

– Да я смотрю, ты перестала прокладки стирать, совсем их не видно.

– Я и не заметила.

Герта бросилась ко мне и принялась щупать мой живот.

– Что ты делаешь? – Я отстранилась и чуть не упала без спасительной веревки.

– Ты! Что делаешь ты? Что ты уже наделала?

У меня задрожали губы. Герта развела руками, изображая выпуклый живот, который мог бы у меня вырасти, хоть его пока и не было.

– Ничего такого я не делала!

Неужели я забеременела от Циглера?

– А чего тогда дергаешься?

И мне тоже придется избавляться от ребенка, как Хайке? Но ведь Эльфриды теперь нет рядом…

– Говорю же, Герта, ничего я не делала!

Свекровь не отвечала. А если оставить ребенка? Мне всегда хотелось малыша, это Грегор виноват, что все так вышло. Герта снова протянула ко мне руки.

– Да с какого перепугу ты ко мне пристала? – выкрикнула я из последних сил.

– Что за шум? – выглянул из окна удивленный Йозеф: секунду назад он выключил радио.

Я думала, что жена ответит ему, но она только махнула рукой: мол, все в порядке, просто так и не могу взять себя в руки, как не стало Эльфриды, вечные перепады настроения, разве не ясно? А я бросилась в комнату и заперлась до утра. Но заснуть так и не смогла.

После того как начал приходить Циглер, я осознала, что стала иначе смотреть на собственное тело. Сидя в туалете, я время от времени разглядывала складку паха, мягкие ляжки, кожу на бедрах – и не узнавала их, словно они принадлежали кому-то другому. Все было любопытно, непривычно. Забираясь в таз помыться, я ощупывала тяжелые груди, торчащие кости, проверяла, твердо ли стоят на земле ноги. А главное, чувствовала свой запах, тот, что так жадно вдыхал Циглер, – и он больше не походил на мамин.

Наша связь была иллюзией, сном, убежищем от повседневности. Казалось, реальности до нас не добраться – как бы не так! Мысль о беременности мне и в голову не приходила: когда-то я хотела ребенка от Грегора, но Грегор пропал, унеся с собой мои мечты о материнстве.

Грудь налилась и болела. В темноте я не могла разглядеть ареолы и понять, поменяли ли они форму или цвет, но старательно прощупала железы, плотные, словно узлы на просмоленных веревках. До вчерашнего дня я не жаловалась на почки, но теперь нижняя часть спины горела, как после порки.

По всему миру падали бомбы, Гитлер совершенствовал свою машину истребления, а мы с Альбертом прижимались друг к другу в сарае – безмятежно, будто во сне, будто мы были далеко, в параллельном мире. Мы любили друг друга беспричинно – разве есть на свете причина, чтобы обнимать нациста, а тем более рожать от него?

Потом жаркое лето 1944-го пошло на убыль, и я вдруг поняла, что с тех пор, как он перестал ко мне прикасаться, я вроде бы и не живу. В моем теле вновь пробудилась мучительная, неодолимая тяга к разложению, для которого оно и было рождено: сказать по правде, все мы рождаемся только для этого. Как вообще можно желать то, что обречено гнить в земле? Это все равно что любить червей, которые станут пожирать твой труп.

Но теперь тело обрело новую жизнь – и все благодаря Циглеру, хоть его самого уже не было рядом: он свое дело сделал, подарил мне ребенка. Почему же я не могу оставить его себе? Но что, если вернется Грегор? Может (прости меня, Господи), пусть лучше не возвращается, я ведь уже готова обменять его жизнь (да что ты такое говоришь?) на жизнь моего нерожденного ребенка. (Ты в своем уме?) У меня есть право спасти его!

Пока я собиралась в казарму, Герта вышла снять белье: за ночь все высохло, осталось только сложить. Мы с ней так и не поговорили, ни утром, ни после обеда. А потом пришел автобус, и воскресенье закончилось: на ночь я оставалась в Краузендорфе и должна была вернуться только в следующую пятницу.

Лежа на кровати у стены, я протянула руку, коснувшись никем не занятого матраса Эльфриды. По спине пробежал холодок. Лени спала, а я, как и всю последнюю неделю, пыталась найти решение. Рассказать Циглеру, принять его помощь? Уж он-то найдет врача, готового прервать беременность (наверняка такой есть здесь, в ставке), заплатит ему за молчание, и тот сделает все необходимое прямо в казарменной уборной. Но что, если я закричу от боли, перепачкаю кафель кровью? Нет, нужно другое место. Пусть Циглер отвезет меня в Вольфсшанце в багажнике, завернутую в несколько слоев армейских одеял. Хотя нет, эсэсовцы учуют запах через одеяла, у них есть выдрессированные ищейки, мне не пробраться внутрь. Пусть лучше лейтенант привезет врача в лес: я буду ждать их там, скрестив руки на животе, еще не распухшем, но уже и не пустом. Избавлюсь от ребенка, как Хайке, под деревом – но только, в отличие от нее, одна: врачу понадобится срочно уехать и Циглер увезет его на своей машине. Потом вырою яму под березой, закопаю тельце и выцарапаю на коре крест, только крест, без всяких букв и цифр, ведь у моего ребенка не будет имени: какой смысл давать имя нерожденному?

А вдруг Циглер, вопреки моим ожиданиям, захочет оставить малыша? «Куплю домик, – объявит он, – уютный домик для нас обоих здесь, в Гросс-Парче». – «Но я не хочу оставаться в Гросс-Парче, я хочу жить в Берлине». – «Вот ключи, – скажет он, вложив их в мою ладонь и загнув ее, – сегодня будем спать вместе». – «Сегодня я буду спать в казарме, как вчера, и позавчера, и завтра». – «Рано или поздно война закончится», – ответит он, и эти его надежды покажутся мне ужасно наивными. А может, он снова обманет меня: заставит родить, а потом отнимет ребенка, увезет его в Монако, отдаст жене. Хотя нет, он же эсэсовец и никогда не признает, что стал отцом ублюдка. Проще избавиться от меня: разбирайся сама, почем мне знать, что ребенок мой?

Я осталась одна, не в силах открыться ни Герте с Йозефом, ни подругам, и в любом случае никто из них не сумел бы помочь. Оставалось лишь обратиться к Циглеру. Нет, я сошла с ума, совсем сбрендила. Если бы только Грегор был рядом, мне так нужно с ним поговорить! «Ничего, – сказал бы он, обнимая меня, – это просто сон».

Кара наконец настигла меня, и это оказался вовсе не яд, не смерть, а жизнь. Какой же Бог садист, папа, он наказывает меня жизнью. Он воплотил мои мечты и теперь хохочет во все горло, сидя на своих небесах.

В пятницу, вернувшись домой, я обнаружила, что Йозеф с Гертой, накинувшей кардиган (к вечеру посвежело), уже сели ужинать: видимо, собирались лечь пораньше. Герта едва кивнула мне, а Йозеф, напротив, был внимателен, как всегда, но причиной холодности жены не интересовался.

Стоило лечь в постель, как все тело свело судорогой. Голова пульсировала, будто ее сжимали раскаленными щипцами, почки горели, левый сосок кололо, словно кто-то решил зашить его цыганской иглой: нечем тебе будет кормить своего ребенка, хочешь родить – придется воровать молоко у Крумеля.

Утром я встала совершенно разбитой. И сразу, едва успев продрать глаза, заметила темное пятно на простыне. Ночная рубашка тоже оказалась перепачкана. Кровотечение! Я потеряла ребенка! Потеряла ребенка от Циглера! Упав на колени, я уткнулась лицом в матрас, обхватила живот, пытаясь удержать его: не уходи, не будь как все, останься со мной! Потом коснулась грудей – они были мягкими, не болели, только легкий, едва заметный дискомфорт, а ведь я проверила не один раз.

Нет, я точно не была беременна от Циглера.

«Так бывает, – сказала бы Эльфрида, – странно, что ты, берлиночка, об этом не знаешь. Стоит только расстроиться или переутомиться, и цикл тут же скачет. Ну или проголодаться, но ты, в отличие от меня, не голодаешь. У меня здесь цикл тоже сбился. Выходит, мы с тобой все-таки синхронизировались, как и говорила Лени».

Прижавшись щекой к матрасу, я оплакивала Эльфриду, пока простыня не промокла насквозь. Потом, услышав гудок автобуса, пристегнула булавкой прокладку, быстро оделась и вышла, оставив на простыне багровое пятно, чтобы Герта увидела.

А в автобусе, прислонившись виском к стеклу, заплакала снова – о ребенке, которого у меня никогда не будет.

41

Беата не ошиблась: вскоре дела фюрера пошли совсем плохо. В июле его предали свои же (при этом едва не выйдя сухими из воды), чуть больше месяца спустя он потерял на Западном фронте полмиллиона человек, остался без гарнизонов и артиллерии, в результате чего союзники освободили Париж. Сталин на противоположном конце Европы добился еще более явного преимущества: он захватил Румынию, подтолкнул Финляндию к капитуляции, а Болгарию – к официальному выходу из войны, взял в плен пятьдесят немецких дивизий в Прибалтике. «С каждым днем он все ближе», – повторяли генералы. Начальники штабов один за другим получали выволочки, пытаясь убедить Гитлера, но тот ничего не хотел знать: как говорил Фридрих Великий, армии будут сражаться, пока измотанный противник не капитулирует. А уж они его измотают, отстояв честь Германии: клянусь, пока я жив, я не допущу повторения 1918 года, – и он бил себя в грудь правой рукой, пряча за спиной левую, теперь уже полностью охваченную тремором, причину которого Морелль так и не выяснил. Хватит россказней о том, что русский Иван у наших ворот, кричал фюрер, это лишь происки Советов.

Всего этого мы, разумеется, не знали, до нас доходили только слухи. Слушать вражеские радиоголоса было запрещено, Йозеф изредка все-таки натыкался на английскую или французскую волну, но мы мало что понимали. Однако всем было ясно, что Гитлер лжет, что он окончательно потерял контроль над ситуацией, что он терпит поражение и всех нас тянет за собой вместо того, чтобы признать это. С тех пор его многие возненавидели. А вот мой отец ненавидел с самого начала. Мы ведь никогда не были нацистами: ни единого нациста в семье, кроме меня.

В ноябре я снова очутилась в бывшем директорском кабинете – на этот раз даже уловок не потребовалось: охранник без лишнего шума отозвал меня в сторону, и остальные решили, что я просто иду в уборную. Но я никак не могла понять, что Циглеру от меня нужно, мы ведь не разговаривали с ним уже несколько месяцев, – и кулаки сами сжимались от гнева.

Конечно, после той ночи, когда я отказалась взять записку, мы довольно часто виделись, то в коридоре, то в столовой. И все же сегодня мне показалось, что он изменился: на лбу проявились залысины, обветренная кожа лоснилась на крыльях носа и подбородке.

Я прижалась к двери, готовая в случае чего выскочить наружу.

– Тебе нужно спасаться. – (От кого же это, интересно, если не от него самого?)

Циглер вышел из-за стола, но остановился в паре метров и скрестил руки на груди, как бы говоря: «Я не опасен». Он сказал, что советские войска уже близко, они будут грабить, сжигать дома, нам всем придется бежать. Фюрер до последнего был против, не желая покидать Восточный фронт, говорил, что его присутствие будет для солдат путеводной звездой, но самолетов в небе над Вольфсшанце становилось все больше, и оставаться здесь мог только полный безумец. Так что через несколько дней Гитлер вместе со всеми секретаршами, поварами и ближайшими соратниками отправится в Берлин. Остальной персонал тоже эвакуируют, но не раньше, чем будут взорваны бункеры и бараки.

– И что ты мне предлагаешь? Попросить Гитлера меня подвезти?

– Роза, пожалуйста, перестань. Не понимаешь, что мы разгромлены?

Вот и все. Я потеряла отца, мать, брата, мужа, Марию, Эльфриду, а по большому счету и несчастного математика Вортманна, разве что сама еще цела. Но конец уже не за горами.

– Гитлер отбывает двадцатого вместе с верхушкой вермахта. Гражданским служащим перед отъездом еще придется заниматься организационными вопросами, документами, снабжением, так что в поезд они сядут только через несколько дней. Ты поедешь с ними.

– И зачем им брать меня с собой?

– Я придумаю, как тебя спрятать.

– А кто тебе сказал, что я буду прятаться? И потом, что со мной сделают, если найдут?

– Это единственный способ. Когда люди поймут, что деваться некуда, начнется паника. Сейчас у тебя есть шанс уехать. И подходящий поезд.

– Не собираюсь я садиться ни в какой поезд! Куда это ты меня отправляешь?

– В Берлин, я же сказал.

– С чего бы мне тебе доверять? И почему я бегу одна, бросив остальных? Просто потому, что переспала с тобой?

– Потому что ты – это ты.

– Это несправедливо.

– В жизни вообще маловато справедливости. Но тут, по крайней мере, не мне решать.

Да, справедливости немного даже в любви. Кто-то, например, любил Гитлера, причем любил без памяти, – мать, сестра, Гели[20], Ева Браун, которой он однажды сказал: «Это ты, Ева, научила меня целоваться».

Я задержала дыхание, чувствуя, как пересохли губы.

Циглер подошел ближе, взял меня за руку, но я отшатнулась.

– А мои свекры?

– Пойми, я не могу прятать всех подряд.

– Без них я не поеду.

– Не упрямься, послушай меня хотя бы раз.

– Однажды я тебя послушалась, и все кончилось плохо.

– Я просто хочу помочь.

– А я устала выживать, Альберт. Рано или поздно мне придется начать жить.

– Тогда уезжай.

Я вздохнула:

– Ты тоже едешь?

– Да.

В Баварии его ждет семья. Меня в Берлине не ждет никто. Я буду совсем одна, без крыши над головой, под бомбежками. Бессмысленное, бесцельное существование – и столько усилий, чтобы его продлить? Словно выжить – мой долг, понять бы только перед кем.

«Это инстинкт, биология, от нее не убежишь, – возразил бы Грегор с присущей ему рациональностью. – Не думай, что ты так уж сильно отличаешься от других животных».

Не знаю, правда, предпочли бы другие животные смерти жалкую, ничтожную жизнь, смогли бы прозябать в нищете, в одиночестве, лишь бы не броситься в озеро Мой с камнем на шее, сочли бы войну проявлением естественного инстинкта своего вида. Нет, пожалуй, человечество – это все-таки особый вид. Единственный, способный обуздывать свои инстинкты.

Йозеф и Герта не стали спрашивать, благодаря кому я тайком от всех уезжаю в Берлин на поезде, полном нацистов. А может, они уже давно это знали. Отчасти мне даже хотелось, чтобы они воспротивились моему отъезду: мол, останешься здесь, пришла пора за все ответить. Но Герта только погладила меня по щеке и прошептала:

– Будь осторожна, дочка.

– Вы ведь тоже едете! – Я убедила Циглера, что он найдет способ спрятать и этих двоих.

– Мы слишком стары, – проворчала Герта.

– Если вы не поедете, я тоже останусь, я вас не брошу! Я не оставлю вас здесь одних! – воскликнула я, вдруг вспомнив Франца: когда я просыпалась после очередного вихря, он брал меня за руку, и это тепло успокаивало. Иногда я даже забиралась к нему в постель и обнимала его сзади. Дом Герты и Йозефа казался мне таким же теплым, каким был мой брат.

– Уезжай, пока еще можешь, – заявил Йозеф таким властным тоном, какого я еще ни разу не слышала. – Ты должна спастись.

Он говорил совсем как его сын.

– Когда Грегор вернется, ты будешь ему нужна, – добавила Герта.

– Он никогда не вернется! – вырвалось у меня.

Герта изменилась в лице и, оставив меня за столом, ушла греметь посудой. Йозеф, стиснув зубы, выскочил во двор, невзирая на мороз.

Я не бросилась ему вслед, не встала, чтобы помочь Герте: мы уже отдалились друг от друга, уже были одиноки, каждый по-своему.

Когда Йозеф снова возник в дверях, я попросила прощения, но Герта так и не подняла глаз.

– Простите, – повторила я. – Я прожила с вами целый год, вы – единственная семья, которая у меня осталась. И я боюсь вас потерять. Боюсь, что не смогу жить без вас.

Йозеф подбросил полено в камин и сел рядом.

Мы снова были вместе, мы снова грелись у огня, как в тот день, когда обдумывали рождественский ужин для Грегора.

– Пообещай, что вернешься сюда вместе с нашим сыном, – сказала наконец Герта. – Просто пообещай.

Мне оставалось только кивнуть.

Мурлыка забрался ко мне на колени, выгнул спину, потянулся и принялся протяжно мяукать, будто прощаясь.

Утром третьего дня автобус так и не появился: Гитлер уехал. Мои подруги не знали, что больше он не вернется. Я не могла заставить себя попрощаться ни с Лени, ни с остальными: к счастью, в Гросс-Парче ударили морозы, и я вообще редко выходила из дома.

Ночью, примерно через неделю, меня разбудил тихий стук по стеклу. Я зажгла керосиновую лампу, подошла к окну и увидела Циглера: он стоял так близко, что отражения наших лиц в оконном стекле почти совпали. Накинув пальто, я вышла на улицу, и он объяснил, когда и где мне нужно встретиться на следующий день с неким доктором Швайгхофером: тот уже знал обо мне и вообще был надежным человеком. Удостоверившись, что я все запомнила, Циглер торопливо пожелал мне спокойной ночи и, пожав плечами, как когда-то, пошел прочь.

– Значит, увидимся завтра на станции, – сказала я ему вслед.

Он кивнул.

Утром, прощаясь, Герта крепко обняла меня, а Йозеф, потупившись, подошел к ней сзади и, вытянув руки, заключил в объятия нас обеих. Потом свекры еще долго смотрели, как мои следы в последний раз скрываются за поворотом на Гросс-Парч.

Это было в самом конце ноября. Я уезжала в Берлин с личным поездом Геббельса – правда, самого Геббельса в нем не было. Альберт Циглер тоже не пришел.

42

При словах «поезд Геббельса» мне представлялось что-то вроде «Америки», точнее, теперь уже «Бранденбурга», о котором рассказывал Крумель. Интересно, он тоже уезжал сегодня? Может, мы даже окажемся на соседних полках? Нет, наверняка, отправился вместе с Гитлером: кто же еще приготовит ему манную кашу? У фюрера несварение желудка, он вечно нервничает в дороге, особенно сейчас, когда война почти проиграна, но манная каша – средство от всех болезней: видите, верный Крошка заботится о вас.

С доктором Швайгхофером, как и обещал Циглер, мы встретились в Гросс-Парче, в неприметном баре, ровно в восемнадцать часов. Кроме нас, посетителей не было. Хозяин долго сметал в ладонь просыпавшийся на стойку сахар и, лишь покончив с этим, подал мне чашку чая, к которой я, правда, не прикоснулась. Циглер говорил, что я узнаю доктора по усам, таким же, как у Гитлера. Однажды в сарае он проболтался, что фюреру нередко советовали их сбрить, но тот отвечал, что не может – нос, мол, слишком широкий. Нос Швайгхофера был тонким, изящным, а усы – светлыми, даже чуть желтоватыми: наверное, от сигарет. Войдя, он обвел взглядом пустые столы, увидел меня и, подойдя ближе, назвал по имени. Я в ответ назвала его и протянула руку, которую он торопливо стиснул, кивнув: «Пойдемте».

В машине Швайгхофер рассказал, что часовому у входа велели пропустить меня на станцию, даже не спросив документов.

– Оказавшись внутри, идите за мной, быстро, но без лишней спешки, по сторонам не смотрите.

– А если меня кто-нибудь остановит?

– Уже стемнело, а на станции и без того суматоха. Если повезет, нас даже не заметят. Но если что, скажу, что вы – одна из моих медсестер.

Так вот почему Альберт не пришел попрощаться! Я ошибалась, в очередной раз приписав ему подлые намерения: он просто струсил! Должность давала ему огромные полномочия, но, приказав посадить свою любовницу в поезд Геббельса, чтобы она уехала в Берлин вместе со служащими Вольфсшанце, хотя не жила и не работала там, он побоялся лично проводить ее! Поговорив с врачом, я поняла, что Циглер доверил меня ему, включив в состав медперсонала. Что ж, это могло сработать.

Мерзнувший в своей будке часовой, мельком взглянув на меня, велел проходить, и я тут же очутилась в толпе суетящихся гражданских, которые грузили в вагоны разнокалиберные деревянные ящики. Эсэсовцы и солдаты наблюдали за ними, время от времени выкрикивая приказы и сверяя описи. Поезд уже подали, хотя паровоз по-прежнему смотрел в сторону ставки. Свастики на бортах вагонов выглядели глупой мишурой, как это всегда бывает с символикой проигравших. Мне показалось, что колеса вот-вот завертятся: Геббельс уже уехал и поезд теперь подчинялся не ему, а инстинкту самосохранения.

Швайгхофер, так ни разу и не обернувшись ко мне, решительно пробирался вперед.

– Куда нам?

– У вас есть одеяло?

В моем чемодане и вправду лежало несколько теплых свитеров (через пару месяцев я собиралась вернуться за остальным вещами, а заодно убедить свекров уехать со мной в Берлин) и одеяло: его посоветовал взять Альберт. Герта нарезала бутербродов – путешествие обещало быть долгим.

– Да, есть. Слушайте, я не понимаю, как мне без документов доказать, что я медсестра? А вдруг кто спросит? – Он молча шагал вперед, я едва за ним поспевала. – Куда мы идем, доктор? Вагоны уже кончились.

– Только те, что с местами.

Я не понимала этих слов, пока он не подвел меня к товарному вагону в самом хвосте поезда, вдали от мечущихся по перрону людей; Швайгхофер поддержал меня сзади, помогая забраться, потом вскарабкался сам. Не обращая внимания на мое изумленное лицо, он переставил несколько ящиков и освободил для меня место – небольшую нишу за горой баулов:

– Они хоть немного защитят вас от холода.

– Что все это значит?

План так себе: много часов, если не дней, в опечатанном товарном вагоне, в темноте, с риском быть пойманной. Но я по-прежнему была лишь пешкой в руках Циглера.

– Доктор, я не могу здесь остаться!

– Как знаете. Я свою работу сделал. Мы с лейтенантом договорились, что я помогу вам спастись, и это все, что я могу предложить. Простите, но включить вас в список гражданских лиц не получится – хотя бы потому, что вагоны переполнены, люди и без того поедут стоя или будут сидеть на полу в проходах. Не можем же мы увезти с собой всю страну.

Он спрыгнул на пути, вытер руки о штаны и протянул их мне, чтобы помочь спуститься, но тут послышался грубый мужской голос.

– Прячьтесь скорее, – шепнул врач, обернувшись на оклик. – Добрый вечер, штурмфюрер. Я хотел проверить, как погрузили дорогостоящее оборудование, вдруг что-то сломалось или разбилось.

– И как вы собираетесь это проверить, ящики-то опечатаны? – Голос приближался, становясь все более отчетливым.

– Да, действительно, не самая разумная идея. Но я просто обязан был заглянуть: не смогу спать спокойно, пока приборы не будут в безопасности, – делано рассмеялся Швайгхофер.

Подошедший штурмфюрер тоже коротко хохотнул для порядка. Притаившись за баулами, я спрятала голову между колен, прикрылась руками и подумала: а что, если он все-таки меня найдет? Впрочем, терять мне было нечего: я устала бороться за свою жизнь, даже уезжать никуда не собиралась – это Циглер настоял. И все же эсэсовцы пугали меня не меньше, чем в первые дни.

Штурмфюрер забрался в вагон. Пол подо мной заходил ходуном, потом послышались гулкие хлопки: он проверял ящики. Я затаила дыхание.

– Кажется, ребята поработали на славу. Напрасно вы, доктор, сомневались.

– Ну, просто я волновался…

– Можете не волноваться, – снова хохотнув, перебил эсэсовец. – Все-то вы, врачи, переживаете. Лучше отдохните, ехать долго. Отправляемся через пару часов.

Пол снова качнулся, и каблуки штурмфюрера громыхнули по перрону. Через несколько секунд раздался металлический лязг, и в вагоне стало темно. Я тотчас же бросилась к выходу, к щели, из которой проникало хоть немного света, попыталась раздвинуть двери, но изнутри на них не было ручек. Я долго билась, не в силах позвать на помощь, будто снова стала жертвой вихря, но в конце концов зацепилась за какой-то баул и свалилась на пол.

Конечно, я могла встать, перебраться через штабеля ящиков, отыскать дверь, изо всех сил колотить в нее кулаками, ногами, кричать. Рано или поздно меня бы услышали, открыли, и не важно, что было бы дальше: я и без того хотела умереть, уже много месяцев хотела умереть, но так и осталась лежать на полу. Не знаю, был ли это страх, нервное истощение или не покинувший меня инстинкт самосохранения – я еще никогда не ощущала такой усталости от жизни.

Прижав руки к животу, я почувствовала исходящее от него слабое тепло: хватит, чтобы не замерзнуть.

43

Меня разбудил оглушительный лязг: кто-то снова открыл дверь товарного вагона. С трудом поднявшись на четвереньки, я дотащилась до своей ниши за ящиками и свернулась в комочек, прижав колени к груди. Вошедшие в вагон один за другим люди (в тусклом свете перронного фонаря я так и не поняла, сколько их было) поблагодарили того, кто их привел, и, едва слышно переговариваясь, устроились среди ящиков. Я не могла разобрать слов, решила было, что они меня заметили, и для храбрости ухватилась за ручку чемодана, но тут дверь снова лязгнула, закрываясь, и все замолчали. Не знаю, сколько еще пришлось ждать, пока поезд не тронулся, но к тому времени я успела проголодаться, хотя едва могла открыть глаза от усталости. Время и пространство в темноте исчезли, я ощущала только поясницу и загривок, застывшие от холода, да еще переполненный мочевой пузырь. Время от времени слышался шепот, но тех, других людей я не видела, будто плыла, отгородившись от всех, в каком-то бесцветном сне или под общим наркозом. Не одинокая, нет, просто в моем мире не было никого живого, даже меня самой.

Наконец, не поднимаясь с места, я помочилась. Теплый ручеек немного успокоил меня. Теперь лужа будет расползаться по полу, пока не доберется до других пассажиров – хотя нет, ящики наверняка перекроют ей путь. Скорее всего, мои попутчики учуют запах, но сочтут, что он идет из какого-нибудь баула: кто знает, что там внутри – может, дезинфицирующие средства?

И я снова уснула, даже не вытерев бедер.

Плач был безудержным и отчаянным. Я открыла глаза, но снова увидела лишь темноту. Плакал ребенок. Теряясь в грохоте идущего поезда, эти рыдания время от времени заглушались материнской грудью: наверное, мать прижимала младенца к себе, пытаясь покормить, а невидимый за ящиками отец без устали бормотал: «Ну что ты, хватит уже, хватит плакать, ты что, голодный?» – но тот не унимался. Колеса мерно громыхали, поезд качало. Я потихоньку вытащила из чемодана одеяло и набросила на плечи. Где мы, сколько часов я спала? Живот подводило, но приниматься за еду не было желания, и тело, защищая себя, снова и снова погружало сознание в вязкое забытье. Плач ребенка, проникая сквозь мою скорлупу, становился неразборчивым эхом, подсознательной игрой воображения. И даже начав петь, я поначалу не узнавала собственный голос: все это – погружение в сон, хождения под себя, чувство голода без попыток поесть – казалось мне некоей преджизнью без начала и конца.

Я затянула ту же песню, что пела для Урсулы в гостях у Хайке, а потом для Альберта в сарае – ту, которой научил меня отец. В кромешной темноте, под плач ребенка и надрывные стоны поезда, я вновь и вновь обращалась к лису, укравшему гуся, предупреждая, что охотник может отправить его прямо в рай. Я пела, не видя ошеломленных лиц попутчиков. «Кто это, черт возьми?» – воскликнул отец, но я его не слышала, а мать снова пихнула ребенку грудь и погладила его по голове. «Дорогой мой лисенок, тебе ведь не нужен жареный гусь, – пела я, – хватит и мыши», и ребенок перестал плакать, но я все равно допела до конца. «Пой со мной, Урсула, ты же знаешь слова», – повторяла я под одеялом, и ребенок уснул или, может, бодро хлопал глазами, забыв про рыдания: как и любой бунт против действительности, его плач был всего лишь привычным ритуалом. Теперь он, как и я, сдался, смирился.

Тогда я замолчала и принялась рыться в чемодане в поисках бутерброда.

– Кто там? – испуганно спросила женщина.

Дрожащий огонек наполнил вагон длинными, изломанными тенями. Я потянулась навстречу им и, потихоньку выбравшись из своей ниши, заглянула за баррикаду ящиков.

Ребенок был завернут в несколько одеял, отец высоко поднимал спичку, отблески пламени дрожали на перепуганном лице матери.

Криста и Рудольф еще долго благодарили меня за то, что я успокоила их сына. «Кстати, как ты это сделала?» Звали его Томас, было ему всего шесть месяцев, и непривычная обстановка так его напугала, что он не хотел даже молока.

– Вас кто-нибудь ждет в Берлине? – спросила я первое, что пришло в голову.

– Нет, мы там никогда не были, просто это был единственный способ уехать, – ответил Рудольф. – Что-нибудь придумаем.

Меня в Берлине тоже никто не ждал, но Рудольф, казалось, был парнем надежным и основательным – может, и для меня что-нибудь придумает? Я спросила попутчиков, не хотят ли они есть. Когда спичка догорела, Рудольф зажег следующую. Криста пристроила ребенка на подстилку из одеял, и тот наконец задремал. Мы выложили все, что взяли с собой, на две салфетки, и съели все это вместе, ведь люди всегда могут устроить себе пир, даже если они оказались в заставленном ящиками тесном пространстве, даже если они сидят взаперти в товарном вагоне. Вот как, оказывается, становятся друзьями – взаперти.

Я плохо помню то путешествие: поезд, конечно, иногда останавливался, но мы так и не нашли ни единой щели, куда можно было бы выглянуть и понять, в городе мы, в лесу или в поле, и поэтому не знали, где находимся, день сейчас или ночь – сплошное белое безмолвие. Может, кругом действительно белым-бело от снега, но ты все равно не увидишь. Мы прижимались друг к другу, чтобы согреться, зевали от скуки, беспокойно вздрагивали, Слушая легкое посапывание спящего ребенка, я думала о Паулине: где она сейчас, сильно ли выросла, встречу ли я ее в Берлине? Мы дрожали под одеялами, страдая от жажды, а воды становилось все меньше, и мы едва касались губами горлышка бутылки, слегка смачивая их, – нам хватало и этого; считали, сколько спичек осталось, – Рудольф теперь зажигал их, лишь когда Криста переодевала ребенка, обкаканные подгузники мы складывали в углу, привыкнув к зловонию; много болтали. Порой Рудольф и я играли с Томасом, слушали, как он смеется от щекотки, укачивали его вместо Кристы, измотанной частым плачем, укладывали головкой к себе на шею или массировали ему живот. Помню бутерброды, которые мы жевали в темноте, стараясь растянуть на подольше; журчание мочи в жестяной кастрюле Кристы – струя как жемчужное ожерелье, пропускаемое между пальцев; едкий запах, напоминавший о подвале на Буденгассе; достоинство, с которым каждый старался сдерживать другие телесные позывы до самого места назначения. «Дерьмо – доказательство того, что Бога не существует», – говорил Грегор; но, сочувствуя низменным, непобедимым и при этом невинным потребностям моих попутчиков, я понимала, что только эти потребности и достойны любви.

Когда поезд остановился на тринадцатой по счету станции, мы еще не знали, что это конечная, что мы наконец-то в Берлине.

Часть третья

44

Шумный, переполненный вокзал, люди идут так быстро, что я пугаюсь: вдруг затопчут? Те, что позади, обгоняют меня, идущие навстречу сворачивают в последний момент, отталкивая меня одним движением бедра, – и вот я стою зажмурившись, словно кошка на шоссе, ослепленная светом фар. Тяжесть чемодана заставляет склоняться чуть вправо, но в то же время придает мне некоторую уверенность, и потом, надо же за что-то держаться.

Я ищу уборную, так как решила не делать этого в поезде и теперь едва сдерживаюсь. Очередь не слишком длинная, я прохожу быстро. Гляжу на себя в зеркало: зрачки тонут в темных воронках глаз – кажется, будто они долго искали и наконец нашли самые глубокие впадины на лице. Щелкаю заколкой на виске, приглаживаю волосы, чуть подкрашиваю губы – яркое пятнышко на бледном лице. «Лишь бы покрасоваться», – говорила Герта. Но сегодня особенный день, оно того стоит.

В толпе я всегда терялась, да и поездом давно не ездила, так что путешествие меня немного пугало. Но иначе никак: возможно, это был мой последний шанс.

Хочется пить, но и здесь очередь, я пристраиваюсь в конец. Женщина передо мной вдруг говорит:

– Пожалуйста, проходите, я вас пропущу.

Ей нет и тридцати, вся в веснушках: на лице, на груди, на руках… Мужчина впереди оборачивается:

– Давайте, мамаша, передо мной будете.

– Пропустим дамочку? – слышится чей-то громкий голос.

– Это вовсе не обязательно, – слабо возражаю я, вцепившись в чемодан, но женщина с веснушками уже ведет меня вперед, чуть подталкивая в спину. Морщинистое лицо да исхудавшие руки – вот и все, что они видят.

Выпив воды и еще раз поблагодарив людей в очереди, я направляюсь к выходу. Солнце бьет в оконные стекла с такой яростью, будто хочет стереть с лица земли город, начинающийся сразу за вокзалом. Выходя наружу, я прикрываю глаза рукой и пару раз моргаю – только тогда площадь перестает расплываться. Интересно, где здесь стоянка такси? Часы по краям фасада, с обеих сторон от аркады верхнего этажа, показывают без двадцати два.

Симпатичное местечко, этот вокзал в Ганновере.

Сообщив адрес таксисту, я опускаю стекло, откидываюсь на спинку сиденья и начинаю разглядывать проносящийся мимо город. По радио объявляют, что сегодня в Шенгене подписана конвенция об открытии границ между ФРГ, Францией, Бельгией, Люксембургом и Нидерландами.

– Где этот Шенген?

– Кажется, где-то в Люксембурге, – отвечает таксист, но больше ничего не добавляет: похоже, он не настроен разговаривать.

Смотрюсь в зеркало заднего вида: губы потрескались, четкая линия помады кое-где прерывается. Пытаюсь поправить ногтем – на встрече с ним я хочу выглядеть молодцом. По радио обсуждают футбольный чемпионат мира в Италии: вечером в Милане Германия сыграет против Колумбии. Почему бы нам не поговорить об этом, то есть о футболе? Правда, ему футбол никогда не нравился, а я и вовсе в нем ничего не понимаю, но чемпионат мира – другое дело, его все смотрят. Надо же с чего-то начать разговор.

Такси тормозит, водитель выходит, достает из багажника чемодан, протягивает мне. Останавливаюсь у стеклянной двери, вижу отражение своего лица; ярко-красное пятно только подчеркивает его бледность, контур помады не совпадает с линией губ. Достаю из кармана носовой платок и решительно стираю ее: уж лучше буду совсем бесцветной.

Двери лифта открываются, и я узнаю профиль Агнес, которая ждет свой традиционный кофе у автомата: лет на десять моложе меня и очень неплохо сохранилась, несмотря на живот, туго обтянутый синими брюками – того и гляди треснут по швам. Впрочем, кожа у Агнес все еще свежая, да и лицо не подает признаков старения. Схватив свой стаканчик, она дует на него, пару раз взбалтывает кофе пластиковой палочкой, чтобы размешать сахар, и наконец видит меня.

– Роза! Вот и ты!

Я замираю с чемоданом в руке: все та же кошка, все тот же свет фар.

– Привет, Агнес.

– До чего же я рада, что ты приехала! Как добралась? – Она обнимает меня, стараясь не обжечь дымящимся кофе. – Сколько лет мы не виделись?

– Даже и не знаю, – отвечаю я, вырываясь из ее объятий. – Слишком много.

– Отдашь мне?.. – протягивает она свободную руку.

– Нет, спасибо, сама донесу, он не тяжелый.

Но Агнес по-прежнему преграждает мне путь.

– Как твои дела? – спрашиваю наконец я.

– Ну а как бывает в таких случаях? – Она на секунду опускает глаза. – А ты?

Стаканчик дрожит в ее руке, она не пьет, потом вдруг понимает, что я это вижу, протягивает мне:

– Хочешь? – Сразу раскаявшись в сказанном, она оборачивается к автомату. – Я имею в виду, вдруг ты чего-то хочешь? Пить, есть?

Я качаю головой:

– Нет, спасибо, ничего. Как Марго и Вибке?

– Одна забирает ребенка из школы, будет чуть позже. Другая работает и сегодня прийти не сможет.

Агнес до сих пор не сделала ни глотка: впрочем, мне здесь тоже не хочется ни пить, ни есть.

– А он как? – спрашиваю я, помолчав.

Она пожимает плечами, улыбается, делает глоток. Агнес допивает, бросает стаканчик в ведро и рассеянно вытирает руки о штаны:

– Идешь?

Я шагаю за ней следом.

Он лежит под капельницей, из носа торчат две тонкие трубки. Голова обрита (или он облысел?), глаза закрыты – отдыхает. Проникающее через окно июньское солнце скрывает черты лица, но я все равно узнаю его.

Агнес просит поставить чемодан в угол, потом склоняется над кроватью. Пояс брюк впивается в живот, почти разрезая его пополам, но руки нежны, как и раньше, – те руки, что много лет ласкали его под одеялом.

– Спишь, любимый?

Она уже не раз при мне называла его «любимым»: впервые это случилось так много лет назад, что я успела привыкнуть. Она называет его «любимым», и он просыпается. До чего же они голубые, его глаза, – разве что немного выцвели.

– К тебе посетитель, – мягко говорит Агнес и отходит, чтобы он мог видеть меня, не отрывая голову от подушки.

Голубые глаза встречаются с моими, он улыбается, и пол уходит у меня из-под ног. Сглатываю слюну, шепчу:

– Привет, Грегор.

45

Агнес говорит, что воспользуется моим приходом и сделает перерыв на кофе. С учетом только что выпитого стаканчика, это лишь предлог оставить нас наедине – то ли она боится меня смутить, то ли ей самой неловко находиться в одной палате с умирающим мужем и его бывшей женой.

Перед уходом она дает ему воды: подкладывает руку под голову, помогая подняться, и Грегор прижимается губами к краю стакана, как ребенок, еще не умеющий пить. Тонкая струйка стекает из уголка рта на край пижамы. Агнес вытирает ему шею куском бумажного полотенца, оторванного от рулона на тумбочке, поправляет подушку, подтыкает простыни, шепчет что-то на ухо (я не стану выяснять, что именно), целует в лоб, опускает жалюзи, чтобы свет не бил в лицо, прощается и закрывает за собой дверь.

Мне странно видеть, как другая женщина заботится о Грегоре – даже не потому, что этот человек был моим мужем, а потому, что я кормила, мыла, согревала это тело, когда он вернулся домой через год после окончания войны.

Грегор появился на Буденгассе вечером – в кухне у Анны как раз сварилась картошка. Я снова жила с ней и Паулиной. Стояло такое же жаркое лето, как сейчас, и Паулина осталась на улице, чтобы поиграть в прятки в руинах соседнего дома, а мы с Анной, придя с работы, поднялись наверх и стали готовить ужин. Родительская квартира так и стояла необитаемой, и Анна, тоже оставшаяся без мужа, предложила мне поселиться у нее. Мы по-прежнему спали втроем в одной постели.

Я наколола картофелину на вилку, проверяя, готова ли она. Ноги болели, как всегда по вечерам: от дома до работы было добрых полтора часа ходу. К счастью, после ужина Анна каждый раз заваривала соду, и мы, одновременно окунув покрытые волдырями ступни в таз, могли наконец блаженно вздохнуть. А вот Паулина никогда не уставала и до ночи носилась по развалинам вместе с другими детьми, пока мы таскали ведра, катили тачки и складывали кирпичи за семьдесят пфеннигов в час и продуктовую карточку.

Пора выключать огонь: картошка готова.

– Роза! – донесся с улицы крик Паулины.

Я выглянула в окно:

– Что тебе?

Рядом с ней стоял изможденный человек, похоже, калека. Я его не узнала.

– Это я, – едва слышным голосом произнес мужчина.

И мое сердце разорвалось от радости.

Я сижу возле его постели: то скрещиваю руки на животе, то кладу их на колени, то поправляю юбку под коленями, то снова скрещиваю руки, не зная, куда их пристроить, но дотронуться до него не решаюсь.

– Спасибо, что приехала, Роза. – Голос слабый, тусклый, как тот, что я услышала из окна однажды вечером, сорок четыре года назад. Только нос теперь кажется шире да скулы сильнее выступают на осунувшемся лице.

Я пытаюсь понять, не осталось ли где помады, провожу указательным пальцем по губам – не хочу, чтобы он видел меня неопрятной: глупо, конечно, но уж как есть. Я боялась: вдруг он спросит Агнес, что это за морщинистая женщина с ввалившимися глазами сидит у его кровати? Но он сразу меня узнал и даже улыбнулся.

– Очень хотела тебя повидать.

– Я тоже, хотя уже не надеялся.

– Почему?

Грегор не отвечает. Я разглядываю свои пальцы, ногти: кажется, следов помады нигде нет.

– Как там Берлин?

– Стоит пока. – При всем желании мне больше нечего рассказать ни о Берлине, ни о моей тамошней жизни. Грегор тоже молчит, потом вдруг спрашивает:

– А как Франц?

– Сейчас в основном занимается внучками: приехали с отцом на каникулы в Германию и вечно торчат у него в парикмахерской, пока он стрижет или бреет клиентов. Те, больше из вежливости, чем из интереса, пытаются завязать разговор: как вас зовут, сколько вам лет? А девчонки отвечают по-английски. Клиенты, естественно, ничего не понимают, и Франца это очень веселит. Он аж раздувается от гордости, что его внучки говорят на другом языке, – совсем на них помешался, как стал дедушкой.

– А мне кажется, твой братишка всегда был с придурью.

– Думаешь?

– Роза, он ведь столько лет вам не писал!

– Ну, он говорит, что хотел сжечь за собой мосты: на немцев после восемнадцатого года косо поглядывали, некоторым даже пришлось сменить фамилию… А потом, когда Америка вступила в войну, он места себе не находил от страха, что его интернируют.

– Да-да, помню я эту историю, еще какое-то блюдо обвинили в немецкой пропаганде… Дайка вспомнить…

– Блюдо – в пропаганде? А, Sauerkraut![21] – хохочу я. – Да, пытались даже сменить название на Liberty Cabbage[22] – по крайней мере, так рассказывал Франц.

– Точно, Sauerkraut.

Он тоже смеется, но смех сразу же переходит в резкий грудной кашель, заставляющий его поднять голову. Может, нужно помочь ему, как-то поддержать?

– Что мне сделать?

Грегор откашливается и как ни в чем не бывало продолжает:

– Телеграмма, что он тебе послал, помнишь?

Кашель – привычное зло, но сейчас он слишком хочет поговорить.

– Забудешь такое… – говорю я. – «Может, кто из вас еще жив?» – и ничего больше, только номер телефона и адрес.

– Вот ведь молодец, а? И ты позвонила только ради того, чтобы проверить, не шутка ли это.

– О, ты тоже помнишь! А Франц, услышав мой голос, лишился дара речи.

Грегор снова засмеялся: я не думала, что все будет так просто.

– Когда в конце месяца девчонки уедут в свой Питтсбург, Франц совсем свихнется, вот увидишь. Но он ведь сам решил вернуться в Берлин. Бывает, люди вдруг отчего-то понимают, что должны вернуться.

– Ты ведь тоже вернулась в Берлин.

– Это не считается. Я ведь не по своей воле уехала из Гросс-Парча.

Грегор замолкает, отворачивается к окну: наверное, думает о своих покойных родителях, которых так больше и не увидел. Впрочем, как и я.

– Мне их тоже очень не хватает.

Грегор не отвечает. Пижама у него с длинными рукавами, простыня натянута до середины груди.

– Тебе не жарко?

Нет ответа. Откидываюсь в кресле, снова скрещиваю руки. Похоже, я ошиблась – это вовсе не просто.

– Раз ты приехала, – говорит он через некоторое время, – значит я скоро умру.

Настает моя очередь не отвечать.

– Согласись, глупо умирать, когда ты вернулась, – улыбается Грегор.

Я улыбаюсь в ответ, и мои глаза наполняются слезами.

«Согласись, глупо умирать, когда ты вернулся домой», – говорила я ему всякий раз, как он опускал руки. Теперь точно не умрешь – уж прости, я этого не допущу.

Он похудел на пятнадцать килограммов, в лагере, куда его упрятали, голодал, заболел пневмонией и с тех пор страдал хронической мышечной слабостью. А потом охромел, потому что его перестали лечить: сбежал в бреду из госпиталя, увидев на соседней койке одноногого и решив, что его тоже готовят к ампутации. Боль тогда замедлила его движения и сделала легкой добычей поискового отряда. Я не могла представить, чтобы он добровольно пошел на столь рискованный шаг: совсем не похоже на Грегора.

– А если бы я вернулся к тебе изуродованным калекой? – спросил он однажды.

– Вернулся – уже хорошо.

– Мы должны были отпраздновать то Рождество вместе, Роза. Я не сдержал обещания.

– Тише, поспи, поспи, а завтра станет лучше.

Из-за какой-то кишечной инфекции или просто потому, что пищеварительный аппарат был истощен многими месяцами лишений, он с трудом мог глотать. Всякий раз, урвав кусок мяса, я варила ему бульоны, но и те четыре ложки, что я в него вливала, желудок почти сразу отторгал, а фекалии были жидкими, зеленоватыми и источали такую вонь, какой я не ожидала от человеческого организма.

Я устроила его в Паулининой комнате и с тех пор все ночи просиживала на стуле у его кровати. Иногда малышка просыпалась и принималась меня искать.

– Почему ты не спишь со мной?

– Девочка моя, мне нужно побыть с Грегором.

– А если не побудешь, он умрет?

– Клянусь, пока я рядом, он не умрет.

Однажды я проснулась от солнечного луча, коснувшегося моих век, и увидела, как она склоняется над его постелью. Она не была нам дочерью, но я все еще помнила, как она дышит во сне.

Бессильное тело Грегора не имело никакого отношения к моему мужу, даже его кожа пахла иначе, но Паулина не могла этого знать. Спасение этого человека стало моей единственной целью. Я кормила его, протирала лицо, руки, грудь, пенис и яички, бедра, ступни, макая тряпку в таз для ног, который Анна теперь наполняла по вечерам для себя одной – я перестала разбирать завалы, чтобы он ни минуты не оставался один. Я стригла ему ногти, брила бороду, подрезала волосы; помогала ему справлять естественные надобности и убирала за ним; случалось, он кашлял и, сам того не желая, срыгивал или сплевывал мне в руку. Я не испытывала отвращения – я просто любила его. Грегор стал моим ребенком.

Когда он просыпался, Паулина просыпалась вместе с ним и не раз тихонько, чтобы он не услышал, шептала мне: «Клянусь, Роза, пока мы рядом, он не умрет».

И Грегор не умер, он излечился.

– Знаешь, когда Агнес сказала, что позвонила тебе и ты придешь, мне вдруг вспомнился один случай. Может, я даже писал о нем тебе.

– Не думаю, Грегор, – говорю я с притворным упреком, – ты почти ничего не писал мне о войне.

Он замечает мою иронию и смеется:

– Поверить не могу, ты так меня и не простила! – Сквозь смех пробивается кашель, Грегор морщит лоб, темные пятна на скулах дрожат.

– Воды? – На тумбочке стоит полупустой стакан.

– Мы ведь не знали, что можно и чего нельзя писать, опасно было проявлять уныние или отчаяние, а я тогда отчаялся по самое некуда…

– Да, знаю, знаю… Успокойся, я же шучу. Так что это за случай?

– Как-то к нам в лагерь пришли две женщины, искали своих мужей. Не знаю, сколько километров они прошагали – наверное, не одну сотню, по колено в снегу, спали на морозе, лишь бы встретиться с ними. И только придя к нам, узнали, что их мужей здесь нет. Видела бы ты их лица…

– А где те были?

– Понятия не имею. Может, в другом лагере. Или их отправили в Германию. Или они уже умерли, кто знает: главное, среди наших заключенных их не было. И женщины отправились обратно, по тому же снегу и тому же морозу, ничего не узнав о своих мужьях, понимаешь?

Чем больше он говорит, тем больше волнуется. Наверное, нужно как-то заставить его замолчать, посидеть рядом в тишине, взять за руку – если, конечно, я осмелюсь к нему прикоснуться.

– И почему ты это вспомнил? Я ведь шла к тебе не по колено в снегу.

– Да уж…

– И ты давно не мой муж. – Какая неудачная фраза! А мне так не хотелось быть грубой…

Я поднимаюсь, делаю пару шагов по комнате. Вот шкафчик, где Агнес держит полотенца, запасную пижаму и прочие нужные вещи. Почему ты не возвращаешься, Агнес?

– Ты куда? – спрашивает Грегор.

– Никуда, я здесь, с тобой. – И, уже садясь на стул, я спотыкаюсь о его тапочки, торчащие из-под кровати.

– Даже если так, если снега не было, ты все равно провела в дороге по меньшей мере три с половиной часа, только для того, чтобы попрощаться со мной.

– Это да.

– А как по-твоему, зачем вообще люди прощаются?

– В каком смысле?

– Ты ведь ради этого приехала в Ганновер, кому же знать, как не тебе?

– Ну… Может, просто не любят недосказанности? Думаю, так.

– Значит, ты приехала, чтобы круг наконец замкнулся?

Я смущаюсь:

– Нет, чтобы тебя увидеть, я же говорила…

– Роза, у нас с тобой с сороковых годов одни сплошные недосказанности.

Мы разошлись по взаимному согласию, и это было особенно болезненно. Говоря «по взаимному согласию», обычно подразумевают, что расставание не затрагивает чувств (или затрагивает очень мало), но это неправда. Конечно, если один из двоих не даст согласия, а, напротив, примется делать другому гадости, второму будет больнее, но расставание все равно станет для обоих тягостным опытом. Особенно в тех редких случаях, когда людям, вопреки статистике, дается второй шанс: мы ведь потеряли друг друга, но после войны все-таки отыскали.

Прожив вместе еще три года, мы разошлись. Не понимаю тех, кто говорит: «Все давным-давно умерло само». Как вы определяете, что брак близок к концу? Он заканчивается лишь тогда, когда супруги (по крайней мере один из них) решают его закончить. Брак – штука неустойчивая, волнообразная, он может в любой момент оборваться и потом начаться снова; он не знает поступательного развития и логических решений, и даже худшие его моменты не обязательно приближают развязку – вчера вы были на дне глубочайшей пропасти, а сегодня летите вверх, не зная, как так вышло, и не вспоминая, почему хотели расстаться. Все это не вопрос плюсов и минусов, сложений и вычитаний: все браки приходят к концу, просто у каждого есть право (и даже обязанность) продержаться как можно дольше.

Наш некоторое время держался на благодарности за чудо: нельзя упускать такой шанс, мы оказались среди немногих избранных, кому суждено жить долго и счастливо. Потом, когда эйфория чуть улеглась, мы рьяно принялись восстанавливать наш брак. Вся страна тогда жила под лозунгом: «Восстановим!» Оставить прошлое позади, забыть о нем? Но забыть никак не получалось – даже у меня, не говоря уже о Грегоре. «Эх, если бы мы только могли разделить самые мрачные воспоминания», – иногда думала я. Но мы, конечно, не могли: говорили, что не хотим ссориться, а на самом деле просто пытались защитить друг друга. И дозащищались до того, что от брака ничего не осталось, кроме возведенных нами же самими баррикад.

– Привет, пап, – говорит молодая женщина в босоножках и легком льняном сарафане, откинув назад расчесанные на прямой пробор длинные волосы. Потом видит меня и добавляет: – Добрый день.

– Привет, Марго, – отвечает Грегор.

Я поворачиваюсь, чтобы представиться, но в этот момент входит Агнес:

– О, дорогая, ты уже здесь? А малыш?

– Оставила свекрови. – Дочь тяжело дышит, на лбу капельки пота.

– Это Роза, – говорит Агнес.

– Очень приятно. – У нее глаза Грегора.

– Взаимно, рада познакомиться. – Я улыбаюсь и пожимаю протянутую руку. – Последний раз видела тебя на фото, еще в пеленках.

– А ты, значит, без спроса показывал мои снимки? – смеется Марго, целуя отца.

Посылая фотографии дочери, Грегор вовсе не желал причинить мне боль: напротив, он хотел снова сделать меня частью своей жизни, показать, что привязан ко мне, проявить нежность. А вот защитить больше не пытался – наверное, забыл, как это делается. Он женился на Агнес, я приехала на свадьбу и от души пожелала им всего наилучшего… И не важно, что, возвращаясь в Берлин, я почувствовала грусть. Грегор больше не был один, но мое одиночество от этого нисколько не ослабло.

Поезд остановился, и я вздрогнула: Вольфсбург. Да, вот и машинист объявляет: «Станция Вольфсбург». И как только я не заметила этого по дороге туда – может, уснула? Город волка, нас разделил город волка, теперь уже окончательно.

– Пап, а я тебе подарок принесла. – Марго достает из сумки тетрадный листочек в клетку и протягивает Грегору.

– Подожди, я разверну, – вмешивается Агнес.

Это рисунок пастелью: лысый старичок лежит в постели под небом, полным розовых облаков, а в изножье его кровати растут цветы с разноцветными лепестками. Я сижу совсем рядом и невольно читаю: «Дедушка, я по тебе очень скучаю, поправляйся скорее».

– Это от внука. Нравится? – спрашивает Марго.

Грегор не отвечает.

– Можно его повесить, мам? Давай повесим? – обращается она к Агнес.

– М-м-м… нужна булавка или кусок скотча…

– Пап, ты так ничего и не скажешь?

Но он слишком растроган, чтобы ответить. Рядом с этой семьей – не моей семьей – я чувствую себя лишней. Встаю, отхожу к окну, разглядываю сквозь щели жалюзи больничный двор: вот пациенты в инвалидных колясках, медсестры, которые их катят, вот люди на скамейках – сразу и не скажешь, больные или здоровые…

Когда Грегор впервые после долгого времени попытался заняться со мной любовью, я отстранилась: не сказала «нет», не стала изобретать оправданий, просто замкнулась в себе. Грегор принялся нежно меня поглаживать – должно быть, решил, что я стесняюсь: все-таки мы слишком долго не притрагивались друг к другу. Он забыл, что я привыкла касаться этого тела, знала каждый его сантиметр, научилась с ним обращаться. Война вернула мне его потрепанным, изможденным – впрочем, я была достаточно молода и энергична, чтобы с этим справиться.

Но все это время мы не желали друг друга: я совсем забыла, как это бывает. Грегор считал, что мы научимся – медленно, постепенно, шаг за шагом. А мне казалось, что сперва должно возникнуть желание, и лишь потом оно приведет к близости, резко и неожиданно, как удар в уличной драке. Хотя, может, бывает и наоборот: начать с интимности, снова освоить эту науку и перейти к желанию – так, проснувшись, мы пытаемся вернуть только что виденный и уже исчезнувший сон, но вспоминаем общее ощущение, а не картинку. Наверное, это имело смысл: другие жены, конечно, уже попробовали, а многие даже преуспели. Но что и как они делали, я не знала. Не исключено, что мы просто начали не с того.

46

Надо же, врач, а очков не носит. Когда он входит, я гляжу на часы: уже поздно. Агнес и Марго болтают с ним о чемпионате мира, о внуке – должно быть, доктор не раз видел его в этой самой палате. Выглядит дружелюбно: стройный, мускулистый, с приятным баритоном. Нас не представили, значит я не стою внимания. Наконец он просит всех выйти: нужно осмотреть Грегора.

В коридоре Агнес спрашивает:

– Переночуешь у нас?

– Спасибо, я сняла комнату.

– Не понимаю, Роза, зачем ты все усложняешь? Места много, составила бы мне компанию…

Компанию… Да, мы всегда ладили. Но я привыкла жить одна и не собираюсь ни с кем делить территорию.

– Сказать по правде, не хочу доставлять тебе неудобств. И потом, я все равно уже сняла комнату, пансион совсем рядом и выглядит симпатично.

– Если передумаешь, звони в любое время, я за тобой заеду.

– Мам, если тебе неуютно одной, можешь переночевать у нас.

Зачем ты так, Марго? Чтобы мне было больнее?

Из палаты выходит доктор, он закончил. Агнес спрашивает, нет ли изменений, Марго внимательно слушает и тоже что-то спрашивает. Но я не член семьи, меня это не касается, я возвращаюсь в палату.

Грегор пытается раскатать рукав: одно предплечье еще обнажено, пижама аккуратно завернута, чтобы игле капельницы было проще попасть в вену; второе уже прикрыто синей фланелью – похоже, Агнес любит синий цвет. А может, Грегор задирал рукав, чтобы почесаться: иссохшая кожа в нескольких местах расцарапана ногтями.

– Нет у нас с тобой никаких недосказанностей, – говорю я, даже не думая садиться. – Это давно пройденный этап.

Рукав все не поддается. Помочь не пытаюсь: не смею его коснуться.

– Ты вернулся, я о тебе заботилась, ты выздоровел, мы снова открыли контору, отстроили дом и пошли дальше.

– И ты приехала в такую даль, чтобы это сказать? – Он перестает сражаться с рукавом; голос хриплый, едва слышный. – Это и есть твое прощание?

– А ты против?

Он вздыхает:

– Мы оба уже не те, что раньше.

– А кому удалось остаться таким же, как раньше?

– У кого-то же получается.

– Хочешь сказать, они лучше нас, лучше меня? Это я и так знаю.

– Всегда думал, что это не вопрос того, кто лучше или хуже.

– И ошибался.

– Так ты приехала сказать, что я ошибался?

– Ничего такого я не говорю, Грегор!

– Тогда зачем ты здесь?

– Если тебе так не хотелось меня видеть, мог бы сразу сказать! Думаю, твоя жена с радостью сообщила бы мне по телефону. – Не нужно мне злиться, я выгляжу жалкой старухой, когда злюсь.

А вот и она, жена, легка на помине, – конечно, волнуется же, переживает.

– Роза… – шепчет он, словно в моем имени есть ответ на все вопросы.

Агнес склоняется к Грегору, раскатывает рукав пижамы:

– Все в порядке? – Потом оборачивается ко мне: – Я слышала твои крики.

Разумеется, кто еще мог кричать? Уж точно не Грегор – с его-то легкими! Меня ты слышала, Агнес, меня.

– Не хочу, чтобы ты утомлялся, – говорит она мужу. Это ведь со мной он разговаривает, это я его утомляю.

– Простите, – говорю я и выскакиваю за дверь.

Не попрощавшись, прохожу мимо Марго и врача и дальше, вдоль по коридору, пока не понимаю, что заблудилась. От неоновых ламп болит голова. Мне кажется, будто я лечу по лестнице, а на самом деле едва ползу, цепляясь за перила. Нащупываю на шее, под воротником блузки, цепочку, вытаскиваю, сжимаю в кулаке: тяжелая и холодная. И лишь когда лестница заканчивается, раскрываю ладонь: висящее на цепочке обручальное кольцо оставило на ней темный след, двойную окружность.

Я ни разу не была у нее дома. Дверь не заперта, толкни – и сразу попадешь в темную, с одним крохотным окошком, комнату: стол да узкий диван. Стулья опрокинуты, повсюду битые тарелки, бокалы, ящики буфета выворочены и валяются на полу. Образовались пустоты – в полумраке они напоминают свежевырытые могилы, ожидающие покойников.

Эсэсовцы перевернули все вверх дном: это у них называлось «зачисткой». Для меня осталось немного, но хватит и этого: теперь, когда Эльфриды больше нет, мне очень нужно хотя бы коснуться того, что ей принадлежало.

Я перевела дух и нерешительно отодвинула штору, прикрывавшую проход в спальню: судя по всему, там было не лучше. И действительно, белье и одежда валялись на полу, содранные с матрасов простыни превратились в груду тряпок, поверх которых сиротливо лежала выпотрошенная подушка.

С уходом Эльфриды мир треснул, развалился на части. Я снова осталась одна, снова у меня не было даже тела, которое можно оплакать.

Присев на корточки возле одного из платьев, я погладила его так, как ни разу не гладила суровое лицо, заострившиеся скулы или синяки на ногах, что появились по моей вине. Когда-то в уборной я поклялась разделить ее участь, и в тот миг нашей девчоночьей эйфории пришел конец.

Потом я сгребла всю одежду, до которой могла дотянуться, и улеглась на пол, зарывшись в нее лицом, но та не пахла – во всяком случае, не пахла ею. Или я уже успела позабыть ее запах.

Теряя человека, подругу, чаще жалеешь себя: ты больше ее не увидишь, не услышишь ее голос, не сможешь без нее сопротивляться реальности. Боль эгоистична, это и злит сильнее всего. Но только сейчас, зарывшись в ворох Эльфридиной одежды, я осознала весь масштаб трагедии, и чудовищное, невыносимое страдание тотчас заглушило мою собственную боль, заполнило собой весь мир, добравшись до самых отдаленных уголков, – свидетельство того, на что способно человечество в своей тяге к саморазрушению.

Я помню цвет твоей крови, Эльфрида, хотя вида своей по-прежнему не выношу. «А на чужую, значит, пялишься?» – так она спросила в один из первых дней.

Осознав, что задыхаюсь, я все-таки заставила себя встать и занялась разбросанной одеждой: встряхивала, расправляла складки, развешивала по местам. Что за глупость? Я приводила в порядок Эльфридину комнату, будто это могло помочь вернуть ее: аккуратно сложила белье в шкаф, снова набросила на матрас простыни, заправила их, пристроила сверху подушку.

Потом взяла наволочку, стала набивать собранными клочьями шерсти и вдруг наткнулась на что-то тяжелое, холодное. Осторожно распутала жесткие волокна и вздрогнула: золотое кольцо. Обручальное.

Неужели Эльфрида была замужем? Кем был тот, кого она любила? Почему никогда не рассказывала?

Сколько же всего мы скрываем! Разве можно любить, не говоря правды?

Я долго разглядывала кольцо, потом сунула его в пустую шкатулку, стоявшую на комоде, и тут краем глаза заметила блеск металла в дальнем углу вынутого ящика – это оказался портсигар. Открыв его, я обнаружила внутри всего одну, последнюю, так и не выкуренную ею сигарету: вынула, покрутила в руках (безымянный палец стиснут обручальным кольцом, которое Грегор подарил мне пять лет назад) – и сразу вспомнила, как Эльфрида, прислонившись к стене во дворе казармы, запершись со мной в кабинке уборной, подносила сигарету к губам, на мгновение, словно ножницы, разводя указательный и средний пальцы и тут же смыкая их. Я помнила каждый сантиметр этой руки, до самых кончиков пальцев.

Дышать совсем нечем, до колотья в горле, надо уходить. Уже направившись к двери, я вдруг инстинктивно схватила Эльфридино обручальное кольцо, сжала его в кулаке и выскочила на улицу.

47

Вернувшись, я опять застаю Грегора одного, глаза его снова закрыты. Сажусь рядом, совсем как ночью в Паулининой комнате, и тут же слышу шепот:

– Прости, не хотел тебя злить.

Как он понял, что пришла именно я?

– Не обращай внимания. С годами я стала чересчур эмоциональной.

– Ты же приехала, хотела спокойно попрощаться… Но знаешь, непросто сознавать, что твое время подходит к концу.

– Мне так жаль, Грегор…

Как бы мне хотелось просто прикоснуться к нему, накрыть его руку своей, чтобы он чувствовал мое тепло, – и все, этого хватит. Грегор открывает глаза, оборачивается: он совершенно серьезен. Или растерян. Или в отчаянии – не могу понять, чего в этом взгляде больше.

– Ты была слишком молчаливой, слишком замкнутой, понимаешь? А с замкнутым человеком жить непросто. – И улыбается так нежно, как только может.

Впиваюсь ногтями в ладони, стискиваю зубы.

В одном романе я прочла, что нигде молчание не бывает столь бездонно глубоким, как в немецких семьях[23]. Признаться в работе на Гитлера, когда война едва закончилась, я не смела: пришлось бы дорого заплатить – может, собственной жизнью. Даже с Грегором я не могла быть откровенной, и вовсе не потому, что не доверяла ему, – конечно, доверяла. Но как говорить о Краузендорфе, не упомянув сперва о тех, с кем я каждый день садилась за стол: о болезненно-румяной девчонке, о широкоплечей женщине, не желающей держать язык за зубами, о другой, пошедшей на аборт, и о третьей, считавшей себя ведьмой, о девушке, помешанной на киноактрисах, о еврейке? Как рассказать об Эльфриде – и о предательстве, рядом с которым все мои тайные преступления выглядят мелочью? Как признаться, что я доверилась нацистскому лейтенанту, которого полюбила и который отправил ее в лагерь? Нет, ничего я ему не рассказала. И уже не расскажу.

Единственное, чему я научилась в жизни, – это выживать.

– И чем чаще я говорил тебе о твоей замкнутости, тем холоднее ты становилась. Правда, ты до сих пор такая. – Грегор снова закашливается.

– Попей, пожалуйста! – Я беру стакан, подношу ко рту: помню испуганный взгляд впервые увидевшей это Паулины.

Грегор прижимается губами к стеклу, очень сосредоточенно, каждое движение стоит ему огромных усилий – а я поддерживаю его голову. Никогда не дотрагивалась до головы, лишенной волос. И слишком долго – до своего мужа.

Струйка воды стекает по подбородку, он отстраняется.

– Не будешь больше?

– Нет, спасибо, не хочу. – И утирается рукавом.

Достаю из кармана платок и провожу по его подбородку – он вздрагивает, но все-таки разрешает. Платок перепачкан красным. Грегор замечает это и глядит на меня с невероятной, невыносимой нежностью.

48

Тележка с ужином наполняет коридор шумом и запахами. Входит Агнес, санитары вручают ей поднос, она благодарит, ставит на тумбочку, и как только те переходят в соседнюю палату, всплескивает руками:

– Роза, а мы тебя обыскались! Как ты?

– Голова слегка разболелась.

– Марго хотела с тобой попрощаться, но пришлось бежать. Впрочем, нас все равно скоро выгонят.

Она отрывает еще одно бумажное полотенце, заправляет его за воротник синей пижамы, будто салфетку, садится поближе к кровати и медленно кормит Грегора, время от времени заставляя его облизывать ложку. Грегор с хлюпаньем потягивает бульон, то и дело откидываясь на подушку: отдыхает – похоже, его утомляет даже еда. Агнес нарезает курицу на крохотные кусочки, я сижу напротив нее, по другую сторону постели.

Наконец Грегор делает знак, что он сыт.

– Пойду вымою руки, – кивает Агнес.

– Ладно.

– А потом домой. Уверена, что не хочешь зайти? Может, хотя бы перекусишь?

– Спасибо, я не голодна.

– Ну, если вдруг захочешь, здесь есть буфет, в основном для врачей и медсестер, но пациентов и их родственников тоже обслуживают. Стоит недорого, еда приличная.

– Не подскажешь, где это?

И я снова остаюсь наедине с Грегором. Как же это выматывает!

Небо за окном темнеет, закат, неторопливо догоравший больше часа, гаснет в считаные минуты.

– Если бы я погиб на войне, наша любовь жила бы вечно, – с трудом произносит он.

Я знаю, что это неправда.

– Если, конечно, у нас вообще была любовь.

– А что же тогда?

– Не знаю. Ты чушь какую-то несешь. Может, старческий маразм?

Кажется, что он снова заходится в кашле, но это всего лишь смех, и я тоже смеюсь.

– Как мы ни старались, ничего не вышло.

– Не скажи. Мы прожили вместе не один год, а это уже немало. А потом ты нашел возможность завести семью. Не говоря уже о том, что просто выжил, – улыбаюсь я.

– Зато ты одна, Роза. И очень давно.

Я глажу его по щеке: кожа шершавая, как папиросная бумага. Или это мои пальцы загрубели? Не знаю, никогда раньше не ласкала мужа-старика.

Двумя пальцами касаюсь его губ, обвожу их по краю, потом слегка, едва заметно нажимаю. Грегор чуть приоткрывает рот и целует меня.

Буфет в больнице довольно неплохой. Есть овощи на пару: морковь, картошка, шпинат, стручковая фасоль. Есть соте – кажется, кабачковое. Есть горох с беконом и тушеной фасолью. Есть жирная свиная рулька и постная куриная грудка, суп и филе камбалы в панировке (наверное, как всегда, подают с пюре), фруктовый салат, йогурт, даже булочки с изюмом, хотя изюм я не ем.

Беру полтарелки стручковой фасоли, воду без газа и яблоко: я не голодна. На кассе вместе с приборами бесплатно выдают еще пару кусочков цельнозернового хлеба и брикетик масла. Оглядываю зал в поисках свободных мест: их довольно много. Среди пластмассовых столиков нежно-бирюзового цвета, не занятых, но грязных, в крошках и жирных пятнах, бродят флегматичные мужчины и женщины в халатах и резиновых шлепанцах, с подносами в руках, и, прежде чем занять место, мне хочется понять, где сядут они. В итоге я выбираю относительно чистый стол подальше, почти в самом углу, и принимаюсь рассматривать остальных посетителей, хотя, конечно, с такого расстояния вижу их не слишком хорошо. Интересно, ест ли кто-нибудь то же, что и я? Разглядываю все тарелки и наконец нахожу: молоденькая брюнетка с хвостиком аппетитно доедает свою фасоль. Беру вилку, пробую и чувствую, как замедляется пульс. Аккуратные кусочки один за другим отправляются в рот, пока в желудке не возникает приятная тяжесть. Немного мутит, но это пустяки. Я складываю руки на животе, согревая его, и застываю в этой позе: вокруг нет почти никого, шум голосов едва слышен. Подождав немного – может, с час, – я поднимаюсь из-за стола.

Примечания и благодарности

В сентябре 2014 года в одной итальянской газете я прочла заметку о Марго Вельк, последней оставшейся в живых дегустаторше Гитлера. Фрау Вельк никогда не рассказывала о своей работе, но в возрасте девяноста шести лет все-таки решилась придать ее огласке. Мне сразу же захотелось побольше разузнать об этой женщине, но через несколько месяцев, когда я все-таки нашла ее берлинский адрес, чтобы попросить о встрече, оказалось, что она недавно умерла. Так что мне не удалось ни поговорить с ней, ни услышать ее рассказ. Но я могла хотя бы попытаться понять, что в ее истории меня так сильно задело, и потому написала этот роман.

История о школьных проделках Адольфа Гитлера (глава 26) взята из книги Кристы Шредер «Он был моим шефом: воспоминания секретарши Адольфа Гитлера» (He Was My Chief. The Memoirs of Adolf Hitler’s Secretary. Frontline Books, Barnsley, 2009). Изначально записанная в журнале фраза звучала как «Hitler ist ein Boesewicht, er spiegelt mit dem Sonnenlicht» («Гитлер – хулиган, он пускает солнечных зайчиков»), но, чтобы сохранить рифму, мне пришлось придумать аналогичный вариант: «Гитлер с зеркальцем играл, в глаз мне зайчиков пускал».

Я благодарю Томмазо Спеккера за исторические, а Иларию Санторьелло, Миммо Сумму, Франческо д’Армандо и Бенедетто Фарину – за естественнонаучные консультации.

Этот роман никогда бы не увидел свет без поддержки Вики Сэтлоу, поэтому я посвящаю его ей, а также Дорле Блунк и Симоне Нази, которые помогли мне с самого начала. Наконец, мне хотелось бы посвятить его еще и Северино Чезари, который читал все, что я когда-либо писала, но на этот раз у него просто не было времени.

Сноски

1

Перев. С. Апта.

2

«Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих…» (Пс. 22). – Здесь и далее примеч. перев.

3

Традиционный женский наряд альпийских регионов Германии, Австрии и Швейцарии.

4

Традиционный густой суп, заменяющий собой первое и второе блюда. После прихода к власти нацистов стал одним из символов сплочения немецкого народа.

5

Сладкие булочки из сухарной крошки.

6

«Штюрмер» – бульварный немецкий еженедельник.

7

Утренний концерт (нем.).

8

«Упрямица» (1885) – популярная детская повесть Эммы фон Роден о строптивой девочке, которую перевоспитывают в школе-пансионе; на русский язык переводилась в 1907 г.

9

Б. фон Зельхов. «Этому я научился у своей бабушки» (перев. В. Киллера).

10

Короткие широкие брюки, застегивающиеся под коленями, в 1920–1930-е гг. популярные у гольфистов и велосипедистов.

11

Перед казармой, у больших ворот, фонарь во мраке светит, светит круглый год (Х. Ляйп. «Лили Марлен», перев. Н. Краубнер).

12

«Вероника, весна пришла» (нем.).

13

Comedian Harmonists – популярный немецкий певческий ансамбль, существовавший в 1927–1935 гг.

14

«И будет вечная весна» (нем.).

15

Лис, ты украл гуся, сейчас же его отдай! (нем.)

16

Пеки, пеки пирог (нем.) – детская песенка-считалка.

17

Перев. В. Летучего.

18

Народная судебная палата – особый суд, рассматривавший, среди прочего, дела о государственной измене, с упрощенным порядком судопроизводства.

19

«Честность и верность навек сохрани» («Üb immer Treu und Redlichkeit») – стихотворение Л. Хельти, положенное на музыку В. А. Моцартом. С конца XIX в. существовали варианты с альтернативным текстом для детей, посвященным сначала кайзеру, а затем фюреру.

20

Племянница Гитлера, дочь его сестры Ангелы.

21

Квашеная капуста (нем.), ставшая известной в США под своим немецким названием.

22

Капуста свободы (англ.).

23

К. Вольф. «Образы детства» (перев. Н. Федоровой).

Content

Розелла Посторино
Дегустаторши

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания и благодарности

Сноски