Яна Розова

Сожженные цветы

Часть первая

Сатурн

СГОРЕЛ ХРАМ. ВОЗМОЖЕН ПОДЖОГ

Во вторник в половине первого ночи в дежурную часть Гродинского управления государственной противопожарной службы МЧС России поступило сообщение о возгорании церкви, расположенной в центре города Гродин. В результате пожара значительно пострадало здание храма Успения Пресвятой Богородицы. По предварительным оценкам сотрудников пожарно-технической лаборатории, причиной пожара стал поджог.

А. Маловичко Газета «Алхимик», 21 марта 2003 года

10–21 марта

Ира вышла в холодное раннее мартовское утро. Она постаралась одеться теплее, но все равно зябла, потому что зимнего пальто у нее не было — на его покупку просто не хватало средств. Впрочем, это не имело значения — сегодня исполнилось ровно пять лет со дня смерти Виталика.

Ира поправила темно-синюю шерстяную косынку и заспешила в сторону церкви. Идти придется три квартала, общественный транспорт здесь почти не ходил. Городские власти обещают оборудовать остановку возле церкви Успения Пресвятой Богородицы, да все никак.

В городах, имеющих более длинную историю, к верующим относились внимательнее, а город Гродин живет всего-навсего чуть более полувека. Его выстроили вместе с химическим заводом и для химического завода, размещенного неподалеку от старинной казачьей станицы Малые Грязнушки. Он постепенно поглотил станицу, а станичная каменная церковь, претерпев в 90-х серьезный ребрендинг, превратилась в храм Успения Богородицы. Именно туда ходила Ира Китаева каждое воскресенье всю свою жизнь.

Вера давала Ире самое главное — понимание важности каждого события. Разуму, который наполняет собой Вселенную, есть дело до каждой судьбы, это утешало осознанием своей причастности к замыслу Бога. Смерть мамы и Виталика — не случайны. Нет смысла спрашивать, почему мне выпало такое. Ты же знаешь: Бог всегда забирает лучших и испытывает избранных.

Длинная дорога к храму Иру не тяготила — каждому шагу сопутствовали лучшие воспоминания детства: как по воскресеньям они с мамой ходили «к Богу», попросить о хорошем. А мама у Иры была необыкновенной.

Лида Китаева считала себя избранной и носила свой горб на узкой спинке без стыда. Она обладала изумительным характером: умела прощать, не просила много и легко относилась к любым трудностям, понимая, что самое плохое в ее жизни уже произошло.

Об отце Ира ничего не знала. Мама говорила, что она мечтала о доченьке и Бог ей дал дочь. Вот и все. Только после смерти мамы ее подруга тетя Света рассказала, что у Лиды был мужчина, но жить с горбуньей не захотел. А Лида удерживать его не пожелала и даже о своей беременности не рассказала.

Мама умерла три года назад от пневмонии.

В память о ней Ира пыталась относиться к жизни согласно маминым принципам. Кое в чем это удавалось — например, в отношении к работе: пусть зарплата у учителя смешная, в учительской ссорятся из-за дополнительных ставок, ученики с каждым годом становятся все менее интересными, начальство давит — не стоит падать духом. Учитель — это призвание, а не способ заработать. Ира была учителем истории, и это был осознанный выбор: ей нравилась история как школьная дисциплина и как наука. Историк знает — все уже было: крахи империй, концы света, жулики на престолах, гении в кандалах. Ничего не меняется, но все становится другим.

Еще больше радовалась Ира ежедневной возможности заражать своим интересом детей. В толпе маленьких людей с пустыми глазами она умела находить тех, кто ее слышит. Обнаружив их, Ира мастерски раздувала искру любопытства в пожар страсти к познанию. Таков был ее дар. А в остальном Ирина Геннадьевна считалась в школе сухарем. Ей были свойственны сдержанная манера поведения, скупые жесты, редкая улыбка и редкий, но хлесткий сарказм.

Вокруг расцветало утро. За ночь изморозь обметала черные голые ветви деревьев остреньким кружевом. Небо радовало чистым голубым цветом, в нем кружила огромная галдящая стая больших черных птиц.

Сегодня Ире предстоял особый день. Сейчас она отстоит заутреню, а потом съездит на кладбище к Виталику. Холодно, конечно, а в чистом поле, где теперь хоронили гродинских покойников, вообще ветер свищет. Но Иру ветром не испугать. Она никогда не отступалась от большого дела из-за малого неудобства.

Возле храма уже стояли старушки, завернутые в несусветные тряпки. Завидев знакомую стройную фигуру, они бросились вперед. Несмотря на собственное бедственное положение, Ира всегда подавала хорошо.

Службу вел отец Сергий — строгий статный священник с ухоженной темно-русой бородкой и яркими карими глазами. Немало гродинских невест мечтало стать матушками при таком батюшке, только он создавать семью не планировал.

В последние несколько лет отец Сергий стал для Иры не только исповедником, но и другом — не близким, но тем, к кому идешь в самые страшные минуты своего существования. Одному ему она доверила свою мечту — стать монахиней, и получила отрезвляющий совет — не торопиться: дар души, приносимой Богу, должен быть чист и отшлифован как бриллиант. Иру очень тронуло, что этот суровый человек посвятил ее в собственные сомнения: он и сам мечтает уйти от мира, но только после того, как победит грех гордыни, что пока ему не удается. Выслушав наставника, Ира согласилась с ним и с тех пор постоянно работала над даром своей души — снова, и снова, и снова.

Отец Сергий вел самые лучшие службы из всех, на которых Ира когда-либо присутствовала, но сегодня она не могла сосредоточиться на его словах. Она жаждала еще раз, стоя под куполом, отпустить от себя Виталия и — не могла. Как тоскливо ей без него, как одиноко! За что она должна страдать? Следом встрепенулись непрошеные воспоминания — о том, как хорошо было вместе, и вот тогда Ира вышла из храма. Не место в церкви таким мыслям!

Солнце поднялось над домами, стали таять и осыпаться льдинки с веток пирамидальных тополей, растущих за оградой церкви.

«Боже, Боже! Что со мной?»

И вдруг будто бы ураган ворвался в ее сознание — мысли гонимые, глупые заполонили ее сознание. Виталик, быстрый, веселый, идет через двор ее дома. Она видит его с балкона и чувствует жар своего тела. Он входит в квартиру, она увлекает его на кухню, чтобы мать не услышала… В тесной однокомнатной квартире Ириной мамы влюбленным нет места, но у Виталика есть машина, старенький отцовский «москвич». Ира помнит колючие чехлы сидений, раздражающие кожу на спине, она помнит движения его ловкого тела, смех, стон, шепот, слова любви…

А это ты помнишь — его тело в морге? Тогда, после аварии. Кровь смыли, но лицо умершего (умершего, ты поняла?) искажено. Он задохнулся в дыму. Его кожа покрыта язвами ожогов, его волосы выгорели, его руки обожжены, его ногти сломаны! Умирая, он пытался открыть заклинившую дверцу «москвича». Того самого, у которого такие колючие чехлы на сиденьях.

Мама, Виталий и нерожденные по причине незачатия дети — вот семья Иры! Призраки, призраки, призраки!

Она села на лавку возле ларька, торгующего свечками и иконками.

Неожиданно чья-то плотная тень закрыла солнце. Ира подняла голову. Возле нее стоял мужчина.

— Вам плохо?

— Нет. Все в порядке…

Глаза привыкли к утреннему солнцу, и лицо доброго самаритянина проявилось в тени: очень русское лицо, органично вписанное в пейзаж храма. Молодой, худощавый, в распахнутом пальто.

Ира встала со скамьи и направилась в сторону церкви. Незнакомец последовал за ней.

После службы Ира поехала на кладбище, а вернувшись домой, принялась готовиться к завтрашним урокам.

Пролетела неделя. Ира ходила на работу и в одиночестве проводила вечера, не испытывая никакого дискомфорта. Если она и жалела об отсутствии общения в своей жизни, то только о потере связей со своими институтскими подругами.

Да, они собирались вместе за эти годы, и не раз. В жизни Иры — по печальным датам: похороны мамы, похороны Виталика, годовщины их смертей. Дни рождения Ира больше не справляла — подруги звонили, поздравляли, но приходить не приходили. Ира успела перепортить отношения со всеми.

С Гелей — из-за ее озлобленности против всех и вся.

С Соней — из-за ее причастности к клану менял, изгнанных Христом из храма.

Со Светой — из-за ее брака, который был убогой пародией на семью.

С Наташей — из-за ее легкомысленности, доходившей до цинизма.

— Все вы — попугайчики, — как-то сказала подругам Ира. — Порхаете по веткам, чирикаете, а за душой — ничего!

Конечно, они обиделись, но, если бы обиженные немного призадумались, они бы поняли, что Ира говорит так не из гордыни, а от боли. На самом деле Ира имела в виду: «Вам всем повезло в жизни по сравнению со мной, и вы не можете понять, насколько мне нужна вера!»

Отсутствие дружеской поддержки сначала ощущалось остро до слез. С годами тоска по подругам ослабела, а потом и вовсе прошла.

«Позвоню кому-нибудь! — часто думала Ира. — Ну хоть и Светке!»

Отчего-то откладывала, поджидая подходящий душевный настрой, а после не оказывалось времени или слишком уставала на работе… И еще думалось: а что я скажу? Где была, что видела? Светка разъезжает по заграницам, у нее жизнь кипит ключом, а я? Рассказать нечего, а плакаться стыдно.

Находились причины не звонить и остальным.

В воскресенье Ира вошла в переполненную прихожанами церковь с опозданием. Шел Великий пост. Как всегда, больше всех в толпе оказалось женщин с городских окраин. Их усталые лица, изношенная одежда и искренность поклонов вызывали в душе Иры жалость. Вот так проживают жизнь люди и не метят выше, не стремятся изменить свою судьбу, не ждут счастливого часа… Молятся о простом — чтобы дети не болели и муж не пил! Это лучшие из христиан, казалось Ире, они принимают волю Бога безропотно, не ожидая награды в земной жизни. Среди прихожан встречались и молодые люди, и местные буржуа, и дети… Ира имела нескромную привычку тайком разглядывать собравшихся в церкви и придумывать каждому из них историю жизни. Сегодня, потихоньку оглядев стоявших поблизости, она обратила внимание только на одно лицо. Это был молодой мужчина, он занял место возле иконы святого Иоанна Предтечи. Трепещущий отблеск свечей золотил его русую бородку и отражался в темных глазах. Тонкость его исхудалого лица удивляла: высокий лоб с морщинкой между неопределенного рисунка бровями, удлиненный иконописный нос с чуткими изящными ноздрями, тонкогубый рот молчуна. Но главное — выражение его лица! Оно свидетельствовало о скорби и покаянии, вере и надежде. Казалось, он много пережил, грешил и мучился, но теперь видит выход, видит свет, исходящий свыше, и следует ему и молится о прощении своих грехов.

Ира подошла поставить свечу. Мужчина поднял руку, чтобы перекреститься, и толкнул ее. Глянул на нее удивленно, будто думал, что находится в церкви один, тихо извинился. Его голос Ире показался знакомым — это же он неделю назад беспокоился, не плохо ли ей!

Минуту спустя забыла о нем, поглощенная своими мыслями.

— На тебя, Господи, уповаю, — шептала она. — Да не постыжусь вовек; по правде твоей избавь меня. Преклони ко мне ухо Твое, поспеши избавить меня. Будь мне каменною твердынею, домом прибежища, чтобы спасти меня…

Поставив свечку и перекрестив лоб, Ира направилась к выходу. Нога запнулась обо что-то плотное. На полу лежал мужской бумажник из недорогих.

Церковь к этому времени почти опустела. Выйдя во двор, она огляделась и только потом, опомнившись, обернулась на золотившийся в сером небе крест, перекрестилась и поклонилась ему.

Уже на улице Ира открыла кожаную книжицу без страниц в поисках сведений о владельце. В одном из кармашков лежал троллейбусный билет с запиской: «Гагарина, 84, кв. 2». Наверное, надо бы съездить туда — вряд ли это адрес владельца бумажника, но, может, на Гагарина живут его знакомые? Тогда она оставила бы кошелек им — пусть передадут.

Вздохнув — хотелось есть, и кружилась голова, — Ира отправилась на остановку.

Дверь квартиры номер 2 по Гагарина, 84 оказалась старой и обшарпанной. Нажав на кнопку звонка, Ира услышала его трель и бодрые шаги.

— Здравствуйте, — торопливо сказала она в приоткрывшуюся темную дверную щель.

— Здравствуйте, — ответил уже знакомый голос. Дверь немного отползла, открыв худощавую фигуру хозяина.

— В храме я бумажник нашла, а в нем ваш адрес…

Она протянула ему находку.

— Это мой, спасибо.

— А зачем вы адрес внутри оставили?

— Да я к другу ездил, а он дверь не открывал. Я стал писать свой адрес, тут он пришел из магазина. Я машинально сунул билет в бумажник. Входите!

Ира заколебалась.

— Ну хоть чаем вас угощу! Вы же устали по городу метаться!

— Вообще-то да, устала. Но поеду домой…

— Пожалуйста!

Незнакомец беззащитно улыбался, будто боялся отказа.

— Ладно…

Через темный коридорчик она прошла в единственную комнату и удивилась ее запущенности: ободранные обои, выбитый паркет, видавшая виды мебель из шестидесятых.

— Садитесь, я сейчас принесу чай! У меня тут… Сами видите… Продаю квартиру…

Он исчез в коридоре и через минуту вернулся с парящим чайником и жестяным подносиком, на котором поместился нехитрый набор для русской чайной церемонии: две кружки в красный горошек, сахарница и вазочка с печеньем. Ира сама покупала такое печенье и поэтому прекрасно знала — оно самое дешевое.

Ее новый знакомый сел за стол напротив Иры, залил кипятком чайные пакетики и поднял глаза. Ире показалось, что он волнуется.

— Меня зовут Виталий.

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Ира выронила ложечку, которой размешивала в кружке чай.

— Что с вами? Вам плохо?

— Нет, нет…

Пряча взгляд, сделала вид, будто смотрит в окно, и увидела на подоконнике толстую книгу в коричневом переплете. Она прочитала на корешке: «Библия».

— Вы читаете Библию?

— Да. Вы ведь тоже в церковь ходите?

— Хожу, иначе бы ваш бумажник не нашла.

— И тоже Библию читаете?

— Только для души.

Ира смутилась: как еще читать Библию, если не для души?!

— Я вот тоже начал. Сначала трудно было, но сейчас втянулся. Только вот Ветхий Завет так и не осилил…

Машинально следуя профессиональной привычке, Ира сказала:

— Немного терпения — и все получится. Я тоже вначале с трудом продиралась. А потом решила сначала интересное прочитать: Евангелие, Песню песней, Екклесиаста и Откровение Иоанна…

— Я его тоже прочитал! Вот это мне понравилось! «…достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость и крепость, и честь и славу и благословение…»

Он произнес эти слова, столь знакомые Ире, быстро, чуть нараспев. Вышло по-настоящему, просто и даже красиво.

— Да вы — знаток!

— Ветхий Завет дочитаю и буду знатоком!

Он улыбнулся. Сначала глазами — не отрывая взгляда от лица Иры, а когда она улыбнулась — и губами.

Ира смутилась и заговорила, чтобы скрыть это:

— А я больше притчи Соломона люблю: «И при смехе иногда болит сердце и концом радости бывает печаль…»

— Красиво. И правдиво…

Они помолчали.

— Спасибо за чай. — Ира поднялась. — Мне пора.

— Вам спасибо!

Они вышли в коридор, Ира стала одеваться, застегиваться, а Виталий просто стоял опустив руки. Он не подал ей пальто, не попытался поухаживать за ней. В нем вообще не было этой провинциальной галантности — назойливой попытки убедить женщину в ее неспособности самостоятельно одеться и выйти из транспорта, да еще и с непременной обидой, если женщина не визжит от счастья, принимая ненужную помощь.

Всю дорогу домой Ира думала о Виталии. Ей показалось, что, несмотря на правильную речь, он из среды малообразованной. На его руках она заметила застарелые мозоли, он сутулился за столом, громко прихлебывал чай, и одежда сидела мешковато. Скорее всего, парень относится к типу самородков, людей, которые чувствуют свое предназначение и идут к нему даже через непреодолимое. И еще, он человек с прошлым.

Почему он прочитал именно эти строки из Иоанна, про агнца закланного?

Снова завертелась карусель дней.

Про нового знакомого Ира не вспоминала. Все-таки, как ни крути, он — молодой мужчина. Это ли ей сейчас надо, когда она решилась покинуть мир?

На воскресной службе она увидела Виталия снова, отметив про себя невероятную бледность его лица. Неожиданно он схватился за грудь и быстро направился к выходу.

Ира, ощутив смутную тревогу, пошла следом. Он почти выбежал из ворот церкви, прошел немного по улице и вдруг, согнувшись пополам, закашлялся. Приступ сотрясал все его тело. Он словно слепой, не разгибаясь, нащупал церковную ограду и опустился возле нее на корточки. Ира слышала, как воздух со свистом втягивался в его легкие. Белый платок, который он прижал к губам, стал красным.

Боже, да это же туберкулез! Инстинкт подсказал: держись подальше! И именно эта недостойная христианки мысль заставила Иру склониться над больным.

— Виталий, вам помочь?

Пытаясь сдержать кашель, он поднял на нее полные слез глаза и отрицательно помотал головой.

— Я отвезу вас домой. Нет, лучше вызвать «скорую»!

— Нет. Сейчас… Пройдет…

— Может, нужно лекарство?

Он отрицательно помотал головой и, низко опустив голову, снова страшно закашлялся. Постарался восстановить дыхание. Вдруг резко сплюнул багровым сгустком на запорошенную снегом кромку асфальта. Ира невольно вскрикнула, выхватила свой носовой платок из кармана и бросилась — вытирать ему губы, поддерживать, спасать и помогать.

— Домой… — проговорил больной, принимая заботу Иры.

Он вдруг ослаб и все ниже оседал в ее руках.

— Сейчас поймаю такси!

Она пристроила Виталия у ограды, а сама бросилась на проезжую часть.

В машине Виталий почти не кашлял, а только тяжело дышал, откинувшись на спинку сиденья. Ира беспокойно поглядывала на больного, опасаясь, что у него, как у Дамы с камелиями, пойдет горлом кровь. Однако ничего такого не произошло.

Она отметила про себя естественность, с которой Виталий принял ее помощь. Как больное беспомощное животное, вверяющее себя в руки хозяина — с молчаливым пониманием необходимости.

В такси они оба молчали, Виталий только достал уже знакомый Ире бумажник и протянул купюру. Когда машина остановилась у подъезда его дома, Ира расплатилась, и они вышли.

— Дальше вы сами?.. — полуутвердительно спросила она.

— А… — Он помялся, но решился предложить: — Зайдите ко мне, пожалуйста!

Отказать тяжелобольному человеку Ира не могла.

— Ну, хорошо.

— Спасибо!

Его глаза засмеялись, он поймал лучик ее улыбки и улыбнулся в ответ. Тут же, вдохнув холодного воздуха, раскашлялся снова. Ира всплеснула руками и потащила его к подъезду.

Дома Виталий принял какие-то лекарства, согрелся, задышал ровнее. Они снова пили чай и говорили на неважные темы. Про себя Ира гадала: сколько ему лет? Что делал в прежние годы? Чем сейчас занимается?

— Вы один живете?

— Да, я сирота.

— Я тоже. Работаете?

— Да. На заводе. Я по металлу…

— Любите свою работу? — В Ире всегда сидел педагог и никогда долго не молчал.

— Люблю? — с недоумением переспросил он. — Работа как работа. Я совсем один остался, мне работать надо, иначе есть нечего будет.

— А я люблю свою работу. Я учитель в школе.

— Почему-то я так и подумал.

— На лбу написано?

Виталий кивнул, и оба рассмеялись. Потом, как туча находит на солнце, повисло пустое молчание. Хозяин квартиры, насупившись, опустил глаза, Ира тоже ощутила неловкость: может, пора уходить? Но оказалось другое. Виталий помолчал немного, бессмысленно болтая ложечкой в чашке с чаем, и заговорил совсем иным тоном:

— Вы, наверно, думаете: чего он ко мне пристал, да?

Ира изобразила на лице вежливое «что вы, что вы!».

— Но не можете же вы просто общаться с человеком, не зная, кто он и что? Ведь не можете!

Ира пожала плечами.

— Мне показалось… извините, что я вот так прямо рублю, но мне и впрямь показалось, что мы с вами имеем нечто общее в душе! Я мало хороших людей видел, но вот вас сразу понял. Вы — добрый человек, вы в Бога верите, и еще есть в вас нечто такое, что я в людях ценю. Это — как бы выразить? — нестяжательство, отрешенность… Вы видите во мне не наносное, а то, что я от всех прячу.

— Я не хотела лезть вам в душу.

— Ну вот… — расстроился Виталий, — что-то не то сказал!

Ира не стала его утешать — для будущей монахини душевные разговоры наедине с молодым мужчиной могут превратиться в испытание.

— Мне бы только не хотелось, чтобы вы плохо обо мне подумали… Ну, будто я пытаюсь, понимаете, к вам… пристать…

Виталий покраснел, ссутулился, отвел взгляд и стал совсем как ребенок.

— Я так не думаю, — сказала Ира. — Просто мне пора домой! Кстати, как вы себя чувствуете?

Она встала.

— Нормально. — Он тоже поднялся со своего места. — Я провожу вас?

— Нет, сидите дома. Лучше бы вам не выходить сегодня.

Они попрощались в темном коридоре, и Ира вышла на улицу.

Весна брала свое: еще прохладный воздух, напитанный ароматом влажной земли, обладал волшебным вкусом. Солнце наполняло собой мир, делая его больше, просторнее, радостнее.

«Как все в природе просто! — думалось Ире. — Вот пережили зиму, и слава богу! Теперь будем гнать и раскрывать почки, выводить птенчиков, рожать котят и щенят. Лишь бы нашлась еда и вода и не было заморозков и злых людей!»

Она приехала домой, переоделась в домашнее, достала свои книги. Надо поработать, пока светло.

Через несколько минут Ира поняла, что никакая работа на ум не идет. Хотелось поговорить, посмеяться, поделиться с кем-нибудь своей нехитрой историей.

Ира придвинула телефон и набрала городской номер Светы.

Она не пользовалась мобильной связью, потому что не видела в этом смысла. Однако сейчас пожалела об этом, потому что трубку взял Ванечка Фирсов, Светкин муж. Он был обладателем изумительно глубокого, выразительного сильного голоса, а также славился исключительной мерзотностью характера. Как милая и хорошая Светка Клюшкина попала в его лапы, Ира до сих пор понять не могла. Не могла же она польститься на его хорошенькое личико и папу-ректора! Светка не такая. Тем не менее реальность была такова: хочешь слышать подругу — поговори сначала с ее мужем.

Скороговоркой представившись, Ира попросила Свету. Ванечка понес трубку жене, по дороге прокомментировав звонок таким образом, чтобы Ира расслышала: «Твоя святоша звонит. С того света, наверное!»

— Привет, Ирка! Ты куда пропала?

У Светки тоже был очень красивый голос, только он вполне соответствовал красоте ее души и тела. Ира считала, что ее подруга — самая красивая женщина из всех, кого ей приходилось встречать в жизни.

— А ты? Ты куда пропала?

— Один — один!

Хрипловатый смех Светки разбудил память: их общее прошлое быстрой красочной змейкой проскользнуло в сознании Иры и снова где-то спряталось.

— Как ты? — спросила Ира. — Как Маришка? Она ведь в Лондоне?

— Маришка звонит раз в неделю. — Голос Светы потускнел. — Говорит, что скучает, хочет скорее приехать домой. Но каникулы будут только летом. Сейчас, на маленьких каникулах, поедет во Францию, в Диснейленд. А в общем, все нормально. Как ты?

— Я… Живу потихоньку, работаю… В школе всегда суета, сама понимаешь. На прошлой неделе была на кладбище у Виталия. Потом к маме поехала.

— Понятно… Сейчас, иду! — сказала Света в сторону.

Можно было не сомневаться, что Ване неприятен звонок нищей подруги жены, а Света слишком зависела от мужа, чтобы игнорировать его недовольство.

— Ты не можешь говорить?

— Да нет, все в порядке, — быстро ответила Света, но Ира уже знала, что разговор окончен. Она попрощалась, хлопнула трубкой по рычагу старенького аппарата.

Разговаривать и делиться событиями своей жизни расхотелось. День прошел за бездельем, тщательно замаскированным под ежесекундную занятость.

Вечером Ира снова подумала о Виталии. О своем новом знакомом Виталии. Как он там? Ведь он болен! А вдруг ему хуже?

Если бы речь шла не о Виталии с его стройной фигурой, иконописным лицом и милой улыбкой, а о какой-нибудь старушенции, Ира бросилась бы помогать не рассуждая. Ну и какая она после этого христианка? Не помочь человеку, только потому что он молодой и симпатичный, — это же сплошное ханжество! Надо быть выше.

Ира глянула на часы: половина седьмого.

Виталий распахнул дверь сразу после ее звонка, будто ждал в прихожей. Увидев Иру, широко открыл глаза и спросил:

— Вы что-то забыли?

— Я беспокоюсь за вас.

Она уже перестроилась на миссионерский лад, забыв о робости и смущении.

— Ой, — сказал он смущенно. — Да я ничего уже… Это утром… А сейчас…

— Вы впустите меня?

Виталий посторонился, и она вошла.

— У вас есть холодильник?

— Да, в кухне.

Ира прошла в кухню. Ее дизайн был лаконичным до убогости: стол у окна, двухконфорочная грязная плита, холодильник «Москва» — ровесник оттепели 60-х, оббитая эмалированная мойка, шкафчики в жирных пятнах. Все это на фоне крашенных голубой краской плинтусов.

В холодильнике пахло затхлостью. На полках лежали пакетики с китайской лапшой, дешевые консервированные овощи, незаменимая кабачковая икра. Виталий постился и экономил одновременно. На таком рационе, поняла Ира, выздороветь невозможно. Хорошо, что она это предусмотрела!

Ира поставила на стол хозяйственную сумку и выгрузила из нее пакет молока, десяток яиц, баночку сметаны и ингредиенты для задуманного ею постного борща.

— Я не буду это есть в пост! — возмутился Виталий.

— Вы больны, вам надо нормально питаться! У вас ведь туберкулез?

Она прищурилась в ожидании ответа, как стрелок, присматривающийся, попал ли он в цель. Виталий испуганно посмотрел на нее, понял, что разоблачен, и опустил голову.

— Чего вы стесняетесь? Я заразиться не боюсь.

— Я другого стесняюсь.

— Чего это?

— Сядьте хотя бы…

Ира села на табуретку у стола. Виталий опустился напротив.

— Ну?

— А как вас зовут?

— Я не говорила? Ира меня зовут.

— Ирина… Чудесное имя! Решительное и мягкое, как вы. Правда все хотите знать?

— Конечно!

— Я в тюрьме сидел, — произнес он с вызовом. — Испугались? Да, я — урка, самый настоящий. В тюрьме я заразился туберкулезом и там начал читать Библию.

Ира остолбенела. За свои тридцать два года она ни разу не видела живого уголовника. Она понимала, что где-то кто-то ворует, убивает, насилует и совершает теракты, но все эти ужасы происходили на другой планете. Теперь перед ней сидел такой инопланетянин.

— Вы теперь уйдете?

— Да я вроде как не могу теперь…

Прислушавшись к себе, Ира услышала — это испытание!

— Если хотите, я все расскажу.

— Что же, рассказывайте, а я займусь борщом.

«Господи, пусть он не будет убийцей или насильником!» — взмолилась она.

— Я, Ира, в тюрьму за кражу попал. Да, я был вором, квартирным вором. Это стыдное прошлое, мне и вспоминать-то тошно. Моя мамка совсем простая тетка — полы в больнице мыла, выпивала по вечерам, папаш новых мне каждый день водила. Мы, уголовники, никогда не виноваты. — Он хмыкнул. — Вы, Ира, нам не верьте! Слезу вышибать горазды! Вот и я всегда говорю, что у меня другого пути не было. Пацаны, у кого папки нормальные и мамаши не выпивали, со мной не водились — интересы у них другие! Секции там разные — футбол, легкая атлетика. А мне футбол этот по барабану был. Я с другими такими же дворовыми за забором стройки курил, девкам вслед свистел. И все мои интересы! Ну анекдоты пошлые, ну портвейн лет с четырнадцати! Потом картишки на бабки. А мне всегда везло в карты. Некоторые думали, что я мухлюю, только я не мухлевал. С одним кентом мы подрались из-за этого. Я ему нос сломал, а его мамаша меня в колонию упекла на десять месяцев. Там я друганами обзавелся — закачаешься! Из колонии вышел крутым как вареные яйца! — Виталий горько рассмеялся. — Эти-то друганы и научили меня, как от мамаши не зависеть и рубли не клянчить. Сначала на стреме стоял, а уже потом стали меня внутрь пускать. Только на девятой краже взяли.

— Гордитесь ловкостью?

— Горжусь в жизни только одним — что ума хватило завязать!

— И как же это случилось?

— Да как? Подумал я: вот откинусь, выйду, что дальше-то? Опять за старое? Потом опять в тюрьму? Я видел там таких, они по десять ходок сделали. Старые хрычи кому нужны? Кто их ждет на воле? А мать уже померла и хату свою пропила. Мне вообще идти было некуда! Эта вот квартира от деда досталась. От деда жены.

Ира не сдержала разочарования:

— Ты женат? — Она не заметила, что перешла на «ты».

— Был женат… Она умерла.

— Ох, прости мое любопытство!

— Ничего. — Он смотрел в окно, в темноту двора. — Я женился сдуру, сразу после второй отсидки. Семью мне хотелось! А жена моя, царство ей небесное, шалава была полная.

Шокированная в третий раз, Ира покосилась на рассказчика.

— Она умерла, когда ребенка рожала. Не моего. И ребенок умер. Так что, когда я в тюрьму попал, у меня была жена, а когда вышел — уже не было. А чуть позже дед ее помер, и так уж вышло, что, кроме меня, наследников не нашлось. Вот.

— А почему Библию читать стал?

— Душа запросила. К нам туда священник ходил. Мы не слушали его, ржали над ним. Он такой благостный был, кругленький. Шуточки наши терпел беспрекословно. Его и за рясу в темных углах хватали, и мочой полили разок… Извините, — опомнился он. — Я забыл, что с вами говорю. Вроде как сам с собой! Да… А потом как-то мы с ним разговорились. Раз, другой, и стало мне что-то открываться особенное, настоящее… Я потом кентам сказал: кто тронет его — пасть порву!

Ира невольно рассмеялась, Виталий ее поддержал.

— Кем ты был… Папаном?

Он расхохотался до слез:

— Чего?.. Папаном? Пахан это называется!

— Да какая разница! — смеялась с ним Ира. Успокоившись, он продолжил:

— Нет, не был я паханом, конечно. Просто народ в тюрьме такой: если нет сопротивления — задолбят до смерти, а если силу показать — отстают постепенно.

— Борщ готов! — объявила Ира. — Мой руки и садись есть.

— Так быстро? Я думал, готовить — это долго!

— Ну, борщ-то постный! Лишь бы картошка сварилась. Бульон не готовится, капуста квашеная — поэтому быстро. А туберкулез ты лечишь?

Вопрос был, как и все вопросы сегодня, бестактным.

— Я не лечусь… — помрачнел Виталий. — От болезни умереть — это не самоубийство.

— Виталий, что ты городишь? С прошлым ты завязал, Бога в душу принял, живой, молодой, все впереди! Зачем юродствовать? Все будет хорошо! Чего тебе не хватает? Шику воровского?

— Да нет, глупости это все… Все так, как ты говоришь. — И Виталий вдруг сбился на «ты». Только… Я один совсем! Прости, что напрямую говорю, вроде как жалости прошу, только это правда! Теперь я на жизнь по-другому смотрю, все мне кажется иным. Вот когда про жену узнал, думал: хорошо, что сама сдохла, а то бы убил! Но сейчас — простил бы ее и даже ребенку обрадовался. Вот у тебя небось семья, ты и не знаешь!..

— Ошибаешься. Я совсем одна. Хочу постриг принять.

Последнее она еще никому, кроме отца Сергия, не доверяла. Виталий, перестав жевать, смотрел на Иру. Она читала в этом взгляде восхищение и нечто вроде зависти.

Ира налила борщ в тарелку, положила сметану.

— Ладно, поздно уже, пойду я.

— Спасибо тебе и за борщ, и за разговор, — сказал он.

Он предложил было проводить гостью, но она отказалась, снова сославшись на состояние его здоровья. На прощание Виталий сказал:

— В следующее воскресенье встретимся в церкви, да?

— Да, у тебя телефон есть?

— Нет.

— Ладно, запиши мой номер, вдруг что-нибудь понадобится!

Он записал. Ира вышла на улицу. Ну что же это так пахнет вечерами весенними? Еще ничего не цветет, еще только снег сошел, а воздух — будто молодое вино!

На неделе Виталий не позвонил, но Ира и не ждала. Она действительно дала свой номер только на крайний случай. Если бы он все-таки позвонил и стал болтать о ерунде, ее бы это неприятно удивило.

В воскресенье утром снова похолодало и выпал снег. Несмотря на его пушистую трогательную белизну, он никого не обрадовал — всем хотелось тепла.

В церковь Ира прибежала замерзшая, румяная и оживленная. Виталий уже был там. Они сдержанно поздоровались и всю службу молча стояли рядом. Ира постаралась стать так, чтобы отец Сергий не догадался об их знакомстве.

Виталий снова был бледен, и глаза его казались больными, но не кашлял, стоял очень тихо, дышал ровно. Прислушиваясь к его дыханию, Ира пропустила всю службу.

После причастия, а это в православном каноне мероприятие не быстрое, усталые, они вышли на воздух.

— Хотите есть? — спросил Виталий. — Хочу угостить вас постной выпечкой. У нас на заводе в столовке одна повариха готовит булочки для постящихся. Вкусные!

— Булочки? Ужасно хочу!

К его дому пошли пешком. Теперь они стали много ближе: в реке диалогов обнаружились холодные и теплые течения, подводные камни, водовороты и водопады. Говорить хотелось бесконечно.

— Ира, а у тебя много друзей?

— Было много. — Ей не хотелось вспоминать грустное. — Теперь почти не общаемся. А что?

— Нет, ничего. Только попросить хотел…

— Что?

— Не говори обо мне никому, ладно? У меня такое прошлое, что самому с собой общаться противно. Обещаешь?

Представить себе, с кем бы она могла обсудить свои отношения с бывшим вором и туберкулезником, Ира не смогла. Даже отцу Сергию не доверилась бы — он решит, что она легкомысленная финтифлюшка, мающаяся дурью: в монастырь или на свидание?

— Хорошо, если так хочешь.

— Спасибо.

* * *

С этого последнего воскресенья жизнь Иры круто переменилась: у нее был Виталий. За самое короткое время он сумел проникнуть в ее жизнь настолько глубоко, что без него не мыслился ни один шаг. При этом их чувства еще не переросли дружбу, о взаимном влечении они молчали.

Они старались видеться как можно чаще. В понедельник вместе ужинали, снова у Виталия. Во вторник Виталий взял отгул, а у Иры был всего один урок, и после него они поехали на кладбище. Ира проведала своих, а Виталий показал неухоженные могилы матери, жены и ее ребенка. Ира решила про себя, что, как только потеплеет, она наведет здесь порядок.

После кладбища они зашли в церковь, поставили свечи, отстояли службу и снова ужинали у Виталия. После ужина Ира уехала домой, а Виталий ее провожал.

В среду Ира задержалась на классном собрании. Вечером позвонил Виталий, и они говорили до тех пор, пока у него не кончились деньги на таксофон.

В четверг вдруг резко потеплело, подул редкий для Гродина южный ветер и разогнал облака. После уроков Ира увидела Виталия на остановке, оказывается, он ждал ее, чтобы пригласить погулять. Вечер был чудесный, и она, не скрывая радости, согласилась пройтись.

Разговор снова зашел о работе. Виталий рассказал, что устает после смены страшно.

— Тяжело все-таки! — жаловался он с досадой. — Думаю, я не способен к такой напряженке.

— А к чему ты способен? Везде работать надо, чтобы чего-нибудь добиться!

— Если бы я смог в свое время поступить в институт, — мечтательно, совсем без обиды ответил Виталий, — я бы поступил на гуманитарный факультет. Ну вот где ты училась?

— На историческом.

— Вот! И я бы там учился! Я люблю историю. Романы исторические люблю, фильмы про все такое, древнее. Про рыцарей и турниры.

— Средние века необыкновенно интересное время!

— Да? — Он стал похож на ее учеников — такой же галчонок с открытым клювом, в который она положит червячка знания. — А что там тебе интересно?

— Да вот хоть религия. Мне интересно было в свое время, почему у нас, в России, церковь не превратилась в такого же спрута, как в Европе.

— И как, выяснила почему?

— Мне кажется, да.

— А что ты читала?

Ире так нравился этот разговор, что она не заметила, как изменился тон собеседника.

— Я читала разные исследования ученых, монографии, обращалась к источникам. Буллы папские, письма тех времен, «Молот ведьм»…

— Что это?

— Это, как бы сказать, учебник для инквизиторов. Мы в институте даже шабаш на Вальпургиеву ночь организовали…

— Смотри, — перебил ее Виталий, указывая на небо. — Луна такая яркая! Неужели завтра похолодает опять?

Тема разговора сменилась. Вдруг — как всегда бывает при интересном разговоре — Ира поняла, что они уже пришли к «Лермонтовскому». Виталий, не спрашивая ее, открыл дверь, и они вошли в знакомую прихожую. Ира уже привыкла к особому холостяцкому запаху этой квартиры, он ей даже нравился теперь. Она спросила о продаже квартиры, а Виталий сказал, что раздумал продавать.

— Почему?

— Планы изменились… Ты не ругай меня, ладно? Понимаешь, я был в таком отчаянии, что думал продать квартиру, деньги отдать на церковь, а сам… Ну, помнишь, мы говорили…

Виталий прятал глаза. Ире вдруг стало мучительно жаль его бедную, заплутавшую душу, она подумала об одиночестве, о выборе своего пути, о сомнениях, терзающих каждого из нас. И она была такой: отчаявшейся, без маяков в открытом море.

Ира обняла его, а когда захотела отстраниться, Виталий не отпустил. Его губы коснулись ее шеи. Она повернула лицо навстречу этим милым губам…

* * *

В следующее воскресенье Ира вошла в ладанный сумрак под белеными сводами храма. Ире хотелось улыбаться всем, желать счастья. Она верила, и вера привела ее через испытания к счастью.

Виталий стоял на своем любимом месте — возле иконы святого Иоанна Предтечи. И вновь пламя свечей отражалось в его глазах, и на щеках играл румянец, и губы были плотно сжаты. Они поздоровались одними глазами.

Ира прекрасно понимала, что совершила грех, и очень серьезный грех, предавшись любви в Великий пост. Она искренне раскаивалась в грехе, но совершенно не сожалела о содеянном. На то мы и православные, чтобы грешить и каяться! Бог простит нам это, он все про нас знает.

После службы они гуляли, разговаривали, пили чай в кафе на площади, и мир царил в ее душе. Только вот Виталий был каким-то нервным.

— Что с тобой? — не выдержала она.

Он поднял на нее глаза полные слез. Это было так неожиданно, что Ира испугалась.

— Дорогая моя, любимая, я не хочу с тобой расставаться!

— Да о чем ты?

— Я должен уехать…

Она не верила своим ушам — Бог снова испытывает ее.

— Ирочка, меня нашли прежние дружки. Они считают, что я должен им, так как оказался виноват в том, что нас менты загребли. Понимаешь, я тогда…

— Это не важно. Что ты собираешься делать?

— Они хотят от меня очень много денег.

— Давай продадим твою квартиру, будем жить у меня!

— Нет, намного больше.

— Тогда и мою.

— Они возьмут деньги и придут снова. Мы не сможем заплатить, и они убьют меня. Это страшные люди!

— Так что же ты собираешься делать? — повторила он свой вопрос, уже почти плача.

— Я должен бежать.

— Я с тобой.

— Это опасно, Ира! Я не смогу тебя защитить.

— Мне все равно.

— Ира… — Его глаза, блестевшие от слез, казались Ире яркими, как драгоценные камни. — Это слишком великий дар для такого неудачника, как я! Но если ты решилась…

— Решилась! Будь что будет! Я люблю тебя!

— Ира… Тогда ты должна исчезнуть тайно. Придумай что-нибудь, соври, чтобы все думали, будто ты уехала одна. Обо мне — ни слова!

— Я скажу всем, что ухожу в монастырь.

Она очень обрадовалась этой идее — как хорошо звучит! Пусть все крутят у виска, мол, Ира совсем спятила! И никто не догадается…

— Тогда так, — решил Виталий. — Завтра ты увольняешься, а послезавтра мы уезжаем.

* * *

Через два дня, двадцатого марта, в восемь часов Ира стояла на остановке возле своего дома. Сегодня у них с Виталием — последнее свидание перед отъездом.

— Семечки! Семечки! — противно гнусила у Иры за спиной алкоголичка Ларка.

Она жила в соседней квартире — Ирин антипод, падшая женщина во всей своей красе: с молодым, но мятым лицом, намазанным дешевой косметикой, с худым, но дряблым телом, упакованным в яркую грязную одежду. Пока трезвая — злыдень, когда пьяная — душка.

— Здравствуй, соседушка! — услышала Ира. Ларка пребывала в своей пьяной ипостаси.

Ира раздумывала, стоит ли ей здороваться с ней, когда рядом остановилась большая серая иномарка.

На подъехавший автомобиль Ира внимания не обратила, но дверь со стороны пассажира открылась, и она, узнав водителя, улыбнулась, пожала плечами и села в машину. Домой Ира больше не вернулась.

З. А.

«Умерла первая ведьма, относящаяся к типу Сатурна».

Часть вторая

Марс

НОВЫЙ ПОДЖОГ ЦЕРКВИ.

ОБВИНЯЮТСЯ САТАНИСТЫ

В дежурную часть Гродинского управления государственной противопожарной службы МЧС России по Хлебному району вчера поступило сообщение о возгорании церкви. На этот раз пожар возник в храме Спаса Преображения села Ивановского, центре Хлебного района. Специалисты считают, что причиной возгорания послужили бутылки с зажигательной смесью. Как рассказали в пресс-службе УГПС, огонь уничтожил деревянный храм почти полностью. Возгоранию была присвоена высшая категория сложности.

Можно с уверенностью сказать, что церковь в Ивановском, как и храм Успения в Гродине, подожжены злоумышленниками. Возможно, это дело рук сатанистов, следы деятельности которых находят жители многих окрестных сел, в основном на кладбищах и в уединенных местах. Прокуратурой области возбуждено уголовное дело по факту поджога. Ведется следствие.

А. Маловичко Газета «Алхимик» от 22 июня

15 мая — 22 июня

— Незачем браться за то, на что мозгов не хватает! — донеслось до Гели.

Следом хлопнула дверь кафедры истории и культурологии.

Оказалось, Вика Петренко, местная звезда, сообщила свое мнение о Гелькином провале перед ректорской комиссией и, на свое счастье, удалилась. Геля была в таком состоянии, что если бы Вика не ушла сама, то была бы побита ногами!

Кристально чистая злость, обвальная, разрушительная, поглотила Ангелину Черкасову. Она вскочила с места и великолепным броском запустила в кафедральную люстру четырехстраничным кирпичом «Основ культурологии». Люстра, имевшая три рожка из непрозрачного стекла, приняла удар самой сердцевиной и, мигнув, выдержала его. Зато завкафедрой Михаил Терентьевич Корытников не выдержал:

— Ангелина Николаевна! Что вы себе позволяете?

Сотрудники тоже зашуршали, выражая осуждение и некоторое злорадство. Еще бы! Ах, Гелечка! Ах, какая умница! Ах, какой папа у нее умник! Всю кафедру облагодетельствовал: купил в кабинет альбомы по искусству. Сделаем Гелечку за это старшим преподавателем, несмотря на то что кандидатская у нее на нуле, а годиков уже тридцать два! Ту же Вику и потеснили, да еще кое-кого, кому сейчас Гелькин провал и ее детская выходка окажутся на руку.

— Ангелина Николаевна! — повторил Корытников, но теперь с отеческими интонациями. — Вы успокойтесь, сядьте! Мы тут все свои! (Геля оглядела ханжеские рожи вокруг себя и показала в злой улыбке белые клыки.) Вам давно пора за ум взяться. Где ваши публикации? Где глава для методического пособия? У ваших студентов самые плохие знания по предмету, на ваших лекциях сорок процентов непосещаемости!

Геля молчала. Ее трясло от этих разборок, ее тошнило от патернализма этого толстого козла. Притом она боялась открыть рот, потому что знала — если откроет, то пыхнет на коллег синим пламенем и будет поливать их огнем, пока не испепелит вчистую.

Задрав нос, она встала, молча прошествовала к выходу. Потом картинно остановилась, обернулась на бывших теперь сотрудников, демонстративно громко хмыкнула и вышла в коридор, треснув дверью.

Избалованная в детстве бабушкой и воспитанная без капли любви отцом и матерью, увлекающаяся идеей из-за красоты ее звучания и отрицающая непреложные истины, холодная и порывистая, ласковая и жестокая, Геля относилась к тому типу людей, которые никогда не взрослеют по-настоящему. В ней нелогично сочетались детская безответственная шаловливость, подростковый максимализм, девичья мечтательность и скрытая жестокость самки, потерявшей своего детеныша.

Неудивительно, что — выражаясь фигурально — ее носило по бездорожью самых разных идей. В институте, переживая лучшее время своей жизни, она увлеклась феминизмом, а следом объявила себя лесбиянкой. Надо признать — для того времени это звучало смело, что Гелю заводило, — до тех пор, пока слова не приходилось подтверждать делом.

По окончании розового периода Геля воспылала интересом к оккультизму. Научилась гадать на картах и предсказывать судьбу. Следом загорелась идеей ехать на Кубу, помогать последнему в мире социалистическому государству отстаивать себя в мире капитала. Затем последовал тихий период чтения и осмысления ницшеанства. Окончив истфак, Геля уехала в археологическую экспедицию, раскапывавшую курганы в Монголии. Из экспедиции Черкасова вернулась беременной, виновник ее положения заявил, что их роман был ошибкой. Из чистой злобы Геля пошла на аборт, а уже на следующий день жестоко раскаялась — убийство ребенка стало страшным потрясением, перевернувшим ее мир.

После аборта Геля словно бы завяла: она много читала и почти не выбиралась из кровати. Понаблюдав за ней, отец решил, что дочери надо работать, и пристроил ее на кафедру культурологии педагогического института.

Геля смирилась.

Постепенно она возвращалась к себе настоящей, попутно осознавая, что сидит по уши в болоте. Ненастоящие интеллигенты неискренними голосами воспевали несуществующую высокую культуру Гродина. Геля предчувствовала свою ментальную гибель. Спасаясь, она стала игнорировать работу, а теперь провалилась на комиссии, что означало — ждать повышения и прибавки к зарплате не стоит.

Пришло решение уволиться.

Незадолго до комиссии потерпела крах и личная жизнь Гели — ее парень ушел к другой. Объяснил так: она беременна, и мне надо на ней жениться. Гелю поразило, что он встречался одновременно с двумя девушками, а Антон объяснил, что виноват, влюбился в обеих и не мог выбрать. И вот — выбор за него сделала судьба. Ледяная волна обиды, ненависти и бессилия затопила Гелю.

Ее озлобление росло. Светка была замужем, у нее росла дочь, Наташка вышла замуж и родила сына, Сонька тоже воспитывала наследника. Слушая рассказы подруг о детях, встречая по дороге счастливых мамаш с их отпрысками, Геля убеждала себя, что родительское самодовольство отвратительно.

Еще больше ненавидела Геля влюбленные пары. Она осматривала каждую, мысленно придираясь, растаптывая девушку или парня или обоих: у этой бабы слишком толстые ноги, у этого парня торчат уши! Пытаясь сопротивляться темной стороне, Геля одергивала себя, со временем все реже.

Вскоре Геля почти прекратила встречаться с подругами — отчасти по собственному желанию, отчасти потому, что и они стали сторониться ее. Она пугала их, хоть признаваться в этом подруги не намеревались.

Иногда она вспоминала, как хорошо было им пятерым…

Студенты в коридоре сновали косяками и поодиночке, со всех сторон Геля слышала «Здрасте!», а ответить не могла — горло сдавил спазм. Пытаясь успокоиться, подошла к окну, глубоко вдохнула и выглянула на улицу.

Взгляд случайно упал на припаркованную к обочине крутую иномарку. Гладкие блестящие бока машины радовали взгляд. Геля представила себе, как она садится в кожаные кресла такого вот авто и уезжает из этой жизни — навсегда!

Вдруг из машины Гелиной мечты вышел хорошо одетый молодой мужчина.

«С таким уехать было бы вдвойне приятно!» — решила Геля.

Он обошел автомобиль и распахнул дверцу перед… Викой Петренко!

Геля стиснула зубы. Она помнила кафедральные сплетни о том, что муж Вики — бизнесмен, владелец цеха по производству колбасы. Петренко недавно купили новую квартиру в центре, 150 квадратных метров роскоши, отдыхают по два раза в год за границей. И у них есть ребенок!

«Почему одним — все, а другим — ничего?» — Злость сменилась жалостью к себе.

Нацепив темные очки (надо же, она не забыла на кафедре сумку!), Геля покинула здание института. Идти домой не имело смысла. Там была мать, которая только и ждала повода запилить дочь до смерти.

Она побрела по городу в отупении, нахлынувшем после приступа злобы. Чтобы протянуть время, зашла в ЦУМ, купила лак для волос и ненужную губную помаду. Совершенно случайно набрела на ювелирную мастерскую, вспомнив, кстати, что у нее сломался замочек на золотой цепочке.

В маленьком помещении у окошечка для приема заказов собралась очередь в несколько человек. Первой стояла пожилая женщина, просившая отполировать ей крестик. Увидев старинный православный крест, Геля вспомнила Иру Китаеву.

За старушкой стояли мужчина и женщина — парочка! Мужчина был симпатичный, черноволосый и стройный, женщина — молодая блондинка. Судя по их неброской, но дорогой одежде, купленной явно не на гродинском вещевом рынке, вкус и деньги у парочки имелись.

Геля отвела от них завистливые глаза. А они уже демонстрировали приемщице драгоценности.

— Эти серьги мы уже носили в ремонт, но нам сказали, что здесь ничего поделать нельзя, — томно комментировала женщина. — А это кольцо мне муж на годовщину свадьбы подарил, но оно большое. Можно его уменьшить?

— Покажи еще цепь, — сказал муж. — У нас ребенок, три года. Порвал ее.

Геля передернулась: опять! У всех — деньги, дети… Ох, как тошно!

Она отвернулась и встретилась взглядом с парнем, занявшим очередь за ней. Лысый, с нарочитой небритостью на лице и карими глазами — нагловатыми, но выразительными. Непонятно с чего, он усмехнулся и подмигнул. Геля возмущенно отвернулась.

Тем временем парочка, нахваставшись своей нехилой житухой, направилась к выходу. Драгоценности они забрали с собой, не удовлетворившись сервисом мастерской.

Геля уже шагнула к окошечку, когда неожиданно почувствовала прикосновение к своему локтю. Обернувшись, увидела лысого.

— Девушка, помогите мне!

И властно потянул за собой.

Не успев опомниться, Геля оказалась на улице. Гадкая парочка стояла посередине тротуара. Блондинка еще держала в руках замшевый мешочек с безделушками.

— Отвлеки мужика! — тихо скомандовал лысый.

И тут она все поняла.

Геля подошла к мужу блондинки, предварительно нащупав в сумке гладкий длинный цилиндр.

— Извините, можно вас спросить? — произнесла она и, когда мужчина повернулся, направила струю лака для волос прямо ему в глаза.

Несколько секунд мужик стоял не шевелясь, а потом заорал от боли. Его жена тоже повернулась к Геле. Воспользовавшись заминкой, лысый вырвал из рук блондинки замшевую сумочку и рванул прочь. Геля успела брызнуть лаком и в рожу блондинке, а потом бросилась следом за лысым, радуясь, что на ней сегодня свободные брюки и кроссовки.

Прохожие шарахались в разные стороны, обворованная парочка, уже не такая сладкая, как прежде, вопила на все голоса. Геля почувствовала такой мощный выброс адреналина, что даже засмеялась. Как будто ей двенадцать лет и она вместе с приятелями ворует яблоки в саду злой соседки!

Лысый бежал не в полную силу, а так, чтобы за ним успевала его помощница. На ходу кивнул ей — направо, скорее! — и свернул за угол. Она повторила его маневр, чуть не врезавшись в роскошную тачку, стоявшую прямо за поворотом. Резко затормозив, Геля разглядела вишневый двухдверный «мерседес», спортивный кабриолет с откидным верхом. В это чудо автомобилестроения ловко вспрыгнул ее партнер.

— Быстрее, заскакивай сюда!

Геля перебралась через закрытую дверцу со стороны пассажирского сиденья, упав в нагретое солнцем кресло. Получилось легко, будто не в первый раз.

Парень одобрительно улыбнулся, кабриолет, взревев, как дикий застоявшийся зверь, рванул с места.

Вишневый «мерседес» летел по полуденному Гродину, пыльному, затоптанному и заплеванному городишке, где никогда не случается чудес. Геля слегка обалдела от ветра, скорости, от мелькания машин, но больше всего — от сознания того, что едет в роскошной тачке и все ее видят.

Она глянула на лысого, сидевшего рядом и щурившегося от яркого солнца. Он поймал ее взгляд, жестами велел открыть бардачок и поискать там темные очки. Геля выполнила его просьбу, достав весьма дорогой и стильный оптический прибор. Передала его лысому и, стараясь перекричать уличный шум, ветер и рычание мощного мотора, громко спросила:

— Куда едем?

Водитель, спрятав веселые глаза за темными стеклами, так же громко ответил:

— Увидишь!

Вообще-то следовало вернуться на бренную землю и спросить саму себя: ты поняла, что только что участвовала в ограблении? Но Геле не хотелось этого делать, точнее, она уже все осознала и судить себя не собиралась. Если привычный мир отверг ее, то она станет на другую сторону! Вот ее новая форма протеста, и, если честно, давненько она не протестовала!

В мечтах Геля уже видела себя, окруженную дерзкими романтиками преступного мира, шикарно и вызывающе одетую, крутую до беспредела. Она — с мужчинами, которые не боятся ректорских проверок! Они живут как ветер, прожигают жизнь в кутежах, катаются по миру — беспечные, жестокие и самоубийственно удачливые.

— Эй! — услышала Геля голос своего спутника. — Ты спишь?

— Нет!

— Есть хочешь?

— Да!

Вишневый мерс нагло пересек встречную полосу, распугал пешеходов и выскочил на тротуар. Геля увидела вывеску нового, но уже модного ресторанчика с забавным названием «Золотой каплун». Здесь лысый остановил машину, поднял черную кожаную крышу.

В зеркальном зальчике, где соседствовали нарочито грубо сколоченный деревянный бар и столики в стиле ампир, а также копченая осетрина и водка подпольного розлива, лысый уселся за столик у окна и небрежно кликнул официантку. Геля заняла место напротив него, оглядывая обстановку ресторана и исподтишка рассматривая посетителей — представителей некрупной плутократии и чиновников среднего размера.

Новый приятель Гели не стал интересоваться вкусами своей дамы, а сразу заказал салат из свежих овощей, мясную солянку, шашлык и бутылку красного сухого вина. Ожидая заказа, закурил, но, когда Геля потянулась к его пачке, осадил ее:

— Не люблю, когда бабы курят!

Десяти мужикам из десяти она велела бы заткнуться, но лысый, похоже, был одиннадцатым. Она оправдалась перед собой: надо быть благодарной человеку, который наказал самодовольную парочку из ювелирной мастерской.

— Слушай, — сказала она, когда принесли заказ и оба выпили по бокалу вина за знакомство. — Почему ты решил, что я сделаю то, о чем ты попросил?

— Разве я просил?.. Ладно, не обижайся. Ты смотрела на них, будто хотела съесть!

— Ерунда, — смутилась Геля. — Просто у меня неприятности сегодня. Достали все!

— Все? И что все тебе сделали?

— Ой, да считают себя самыми умными! А как тебя зовут?

— Называй меня Лис.

— Что? Почему?

— Моя фамилия Лесничий. С детства все звали Лисом. Считают, что я хитрый.

Ел он изящно и споро, привычно обращаясь с ножом и вилкой.

— А тебя как зовут?

— Геля, Ангелина.

— Какое красивое имя! Выпьем за твое боевое крещение, Ангелина!

— Лис, а можно один вопрос?

— Валяй!

— Кто ты?

— Я свободный человек. Во всех смыслах. Я знаю, ты скажешь, что быть абсолютно свободным невозможно, что раз я вожу машину, то должен подчиняться правилам дорожного движения и так далее. Но факт остается фактом, я свободен. И в этом смысл моего существования.

— Только быть свободным? А зачем? Чтобы делать что?

— Свобода сама по себе ценность.

— Не важно, что ты делаешь, чтобы быть свободным?

— И это верно. Я не циничен, я просто так живу.

«Очень интересно, — подумала она. — Как бы не влюбиться».

Лис поднялся.

— Ну что, пошли?

— А платить?

— Мы только что говорили о свободе, — насмешливо напомнил он, направляясь к выходу.

Геля поспешила следом.

Официантка, не ожидавшая такого простого и наглого фортеля, бросилась за ними.

— Эй, молодые люди, — закричала она во все горло. — А кто заплатит?

Лис только ускорился, а Геля внутренне замерла.

— Саша, скорее! Здесь ушли и не заплатили!

Геля так и не узнала, как выглядит этот Саша и чем бы он помог бедной официантке, потому что едва она юркнула на свое место в кабриолете, как стремительный Лис рванул «мерседес» вперед. Одновременно он опустил верх автомобиля, и ветер, ударив Гелю по лицу, выдул начисто любые переживания.

— Куда теперь?

Лис лукаво покосился на нее, ничего не ответив.

Вишневый автомобиль снова катил по городу, провожаемый восхищенными, заинтересованными, завистливыми, мечтательными взглядами гродинцев. Геля жадно ловила их, наслаждаясь реваншем. Сейчас бы встретить Вику! Та бы лопнула от зависти! Ее колбаснику такая тачка и не снилась!

Она видела, что Лис чуть улыбается, расслабленно откинувшись на удобном кожаном сиденье. Его длинные ноги с трудом помещались в отведенном пространстве, локти лежали на коленях, руль в кожаной оплетке он придерживал кончиками пальцев.

«А он ничего. Никогда бы не подумала, что бритый череп может выглядеть так эпатажно!»

Себя Геля тоже считала «очень даже ничего». Она была маленькая, но ладная. Любила носить брюки, потому что обладала плоским животом и ягодицами совершенной формы, могла запросто не надевать бюстгальтер — ее грудь была естественно упруга и приподнята. Жаль, что сегодня она одета «на работу» — при полной сбруе, иначе ее соски, превратившиеся от ветра в два маленьких розовых бутончика, уже обозначились бы под трикотажем кофточки. Геля встряхнула пушистыми каштановыми кудрями и пожалела о размазанном после беготни и еды макияже.

«Мерседес» уже покинул город. Он мчался по загородной трассе вверх, на самый гребень окружавших Гродин возвышенностей. Кожаные сиденья уже нагрелись. Ветер не охлаждал, а только больно резал глаза, лицо и правое плечо. Лысая голова Лиса покрылась блестящими капельками.

Минут через пятнадцать они свернули на проселочную кривую и раздолбанную дорогу, по ней «мерседес» въехал на вершину одного из холмов. Здесь Лис остановил кабриолет, развернув его капотом к обрыву. Вокруг царили тишина и пустота.

— Выходи!

Геля вылезла из машины, прихватив сумку. Лис обшарил бардачок, вытащил из-под водительского сиденья борсетку, открыл ее, порылся, закрыл, передал Геле. Полез в багажник, вытащил оттуда кожаную куртку, надел ее, обшарил карманы, снял и тоже отдал своей спутнице. Достал канистру с бензином, расплескал бензин по салону, канистру кинул назад в багажник, закрыл его. Уперся ладонями в зад машины и стал подталкивать ее к краю обрыва.

— Что ты делаешь? — испугалась Геля.

— Сталкиваю машину вниз.

— Зачем?

— Слишком заметная тачка, надо избавиться. Геле было жаль красавца, доставившего ей столько удовольствия, но она взялась помогать Лису, догадываясь о подоплеке его решения.

Когда задний бампер исчез за редким бурьяном, Геля и Лис остановились на узкой обочине. Авто скатилось метра на четыре вниз и застряло в густых кустах. Лис чертыхнулся и полез вниз к кабриолету.

Спустившись к машине, он достал из кармана зажигалку и небольшой предмет вроде коробочки. Геля видела, как вспыхнул голубой огонек внутри салона — это загорелся разлитый бензин. Лис добрался до капота, приподнял его и немного поколдовал там. Потом быстро полез по склону, цепляясь за пучки сухой травы и камни, но не вверх, а в сторону. Геля догадалась, что автомобиль должен загореться — и если Лис поползет к дороге, то его пятки поджарятся.

Инстинктивно Геля шагнула назад, и вдруг раздался оглушительный взрыв. Словно в замедленной съемке она увидела, как над дорогой всплыл искореженный вишневый капот и рухнул на то самое место, где она только что стояла.

Сердце в груди забилось, а колени ослабели.

— Эй! В тебя крышкой не попало? — донеслось до нее.

— Нет, я успела отойти!

— Прости, что не предупредил.

Лис уже стоял на дороге рядом с ней, отряхиваясь и размазывая по влажной лысой макушке пыль. Он столкнул ногой теперь уже бесформенный пласт вишневого металла.

— Наверно, бежать надо? — спросила Геля, отдав Лису борсетку и куртку из багажника.

— Да, надо. Пойдем, я знаю короткую дорогу через лес. А здорово гагахнуло! Смотри-ка, машинка работает!

— Что еще за машинка?

— Да так. Купил несколько для своих… друзей.

До города они добирались не меньше часа. На конечной остановке сели в пустой автобус, приехали в центр, зашли в пивной ресторан на площади Революции.

Первым делом Геля спряталась в туалете. Глянув на отражение в зеркале, ужаснулась своему усталому виду. Отряхнула пыль с одежды, умылась, накрасила губы новой помадой и тогда почувствовала себя вновь готовой к приключениям.

Лис уже заказал пиво, креветок, раков, соленых орешков и сухариков. Он тоже умылся и выглядел вполне довольным жизнью. Геля не могла не отметить, что из всех сидевших в пивнухе мужиков Лис самый классный.

Геля спросила:

— Так ты проводишь каждый день?

— Понимаешь, у моей жизни есть две стороны. Внешне кажется — я только и делаю, что катаюсь на чужих тачках, граблю неприятных тебе баб и философствую о свободе. Но это не так. Я здесь, в Гродине, чтобы помочь своим друзьям. Парни они идейные, крутые, я для них на все готов!

— Что за идеи?

— Хорошие идеи, правильные. Ты веришь в то, что мы все созданы для счастья?

И Геля, имевшая высшее историческое образование, изучившая не меньше сотни разновидностей этих идей и отлично знавшая, чем обычно кончаются разговоры о всеобщем счастье, ответила:

— Да!

— Значит, мы единомышленники. Ты где живешь?

— У родителей.

— Что? Сколько тебе лет?

— Нет, просто они считают…

— При чем тут они? Ты решаешь! Значит, так, сегодня — ко мне, а завтра я найду тебе жилье. Своим скажешь, что будешь теперь снимать квартиру и жить отдельно. Что у тебя за отношения с ними?

— Так себе…

Под его требовательным взглядом Геля начала рассказывать о непонимании, об унизительной необходимости отчитываться за каждый шаг, за каждую копейку, о разговорах с мамой, когда за двадцать минут тебя успевают двадцать раз унизить, о неизменном отцовском недовольстве.

— Ничего, — сказал Лис. Он взял ее руку в свои шершавые ладони и улыбнулся, подмигнув. — Все изменится. Познакомишься с моими друзьями, будешь на мир другими глазами смотреть!

— Ты террорист какой-нибудь?

— Я не анархист в вашем смысле слова: ваши бетонные мозги не возьмет никакая бомба.

Он посмотрел ей в глаза, чуть улыбаясь уголками губ.

Геля догадалась, что он процитировал что-то ей неизвестное, спросить же, откуда цитата, не решилась. Этот Лис словно гасил ее дерзость, что оказалось абсолютно неведомым прежде, но странно приятным ощущением.

Порядком утомившись от приключений, она тем не менее ощущала готовность удирать из кафе, не заплатив. Только на этот раз Лис расплатился деньгами из борсетки.

На улице уже стемнело. Майский резвый ветерок касался холодными пальцами открытой шеи. Геля слегка протрезвела и вспомнила: забыла позвонить домой и предупредить, что задержится. Ладно, решила она, позвоню от Лиса. Пусть мама привыкает, что ее дочь выросла и поступает как хочет!

Обратный путь пролегал через центр, через площадь Революции. Злые языки утверждали, что, когда строили Гродин — город-спутник химического комбината, площадь хотели назвать площадью Реакции, подразумевая, понятно, химическую. Секретарь партийной организации завода, а это для Гродина был большой человек, даже обратился с таким предложением в партийные верхи, где все решалось. Предложение почти приняли, когда кто-то умный сообразил, что реакция бывает не только в химии, но и в политике тоже.

Они шли по площади, а когда добрались до пирамиды из красного гранита, на котором строились во время демонстраций и парадов местные чинуши, Лис потащил Гелю по порожкам вверх.

— Эй! Смотри, как красиво! Вся площадь как на ладони!

Они остановились на самом верху, у широкого парапета.

…На следующий день Геля не смогла объяснить самой себе, как это получилось, но факт остается фактом: Лис соблазнил ее в самом центре города, на мраморном парапете трибуны.

Они уже прожили несколько дней вместе, в квартире, принадлежавшей таинственным друзьям Лиса, но почти не виделись. Он уходил рано утром, а к вечеру появлялся усталый и голодный, чтобы поесть и снова исчезнуть до поздней ночи.

Часто Геля с балкона видела, как Лис выходит из очередной роскошной тачки, по-видимому снова угнанной. Он объяснил: его основной промысел — уводить иномарки и продавать их перекупщикам. Вырученные бабки Лис передает своим «друзьям». А тот самый вишневый «мерседес» пришлось уничтожить, потому что выяснилось — он принадлежал жене министра ЖКХ области, а такой автомобиль милиция будет искать на самом деле, а не для отмазки.

Еще у Лиса постоянно менялись мобильные телефоны, а уж золотые зажигалки, портсигары, дорогие фирменные аксессуары из кожи вроде ремней, бумажников и прочих мелочей вообще не задерживались дольше недели. Все это были ворованные вещи и вещи, купленные на ворованные деньги. Геля, привыкшая ценить дорогие предметы и аккуратно пользоваться ими долгие годы, испытывала нечто вроде священного ужаса, наблюдая небрежность Лиса по отношению к ценностям материального мира.

Спали Геля и Лис в разных комнатах, причем хозяин квартиры никак не показывал, что их связывает нечто большее, чем общее дело. Немного позже Геля поняла — он вообще признавал только отношения соратников, но никак не любовников.

А Геля теперь была соратницей. Она уволилась с работы, сидела дома и выполняла свою роль в деле: ждала телефонного звонка, запоминала информацию и, когда звонили позже снова, передавала услышанное незримому собеседнику. Это были абсолютно бессмысленные фразы типа: «И страусы поселятся там, и там скачут полевые духи» или совсем неудобоваримое: «Каждое действующее начало узнает свое действие из образа мыслей изменяемого создания». Геля, конечно же, узнала их: «Молот ведьм», читаный-перечитаный в студенческие годы. Что означали они в данном контексте для таинственных друзей Лиса, было непонятно. А задай вопрос — получишь лишь хитрую улыбку.

Она попыталась найти ответы на вопросы самостоятельно. В квартире стояли разнообразные коробки, в которых, как выяснила Геля, находились самые невероятные штуки. В одной — желтые мягкие брусочки, завернутые каждый в прозрачный полиэтилен, в другой — театральные костюмы, все мужские, современные, но только очень яркие, из блестящих и матовых шелков, с рубашками в рюшах. Там же лежало несколько круглых коробок со шляпами, имевшими несколько карнавальный вид. В ящике, стоявшем в прихожей, оказались свалены скучные для Гели книги по истории православия, учебники итальянского языка, театрального искусства, химии. Она равнодушно отложила «Легенду об Уленшпигеле», которую прочитала еще в далеком детстве, и противного Алистера Кроули, бредящего ерундой.

Деревянный ящик, запертый на висячий замок, показался особенно перспективным. Один его угол был разбит, сквозь щель Геля разглядела приклад какого-то оружия. О пугающей находке Геля решила помалкивать…

Единственным темным пятном стал скандал с родителями. Геле пришлось зайти домой за своими вещами, и вот тут-то она и наслушалась: шлюха, распоясавшаяся хамка, наркоманка и дура! Вернувшись к Лису, Геля еще раз порадовалась, что встретила его, тем более что именно благодаря ему наконец-то почувствовала себя отомщенной.

«Песня мести» началась с Вики Петренко. Геля как-то пожаловалась Лису на самодовольную и самовлюбленную бывшую сотрудницу, позволявшую себе злобные выпады и нравоучения.

— Надо проучить, — недобро усмехнулся он. Буквально через пару дней Геля узнала, что Вика и ее муж избиты хулиганами. Теперь чета Петренко лежала в травматологии Гродинской городской больницы. Сначала Геля испытала шок и ужас — слишком жестоко, слишком грубо. Но спустя некоторое время появилось ощущение скрытого могущества, своей власти над судьбами людей и даже удовлетворение от мысли, что по ее милости Вика со своим колбасником валяются в больничной палате.

— Ну ты крут!

Разговор происходил вечером за ужином в тот день, когда Геля узнала об избиении. Лис возразил — к произошедшему он не имеет отношения.

— Не ты, так кто-то из твоих этих друзей!

— Они такой мелочью мараться не будут. Это совсем другие люди тебе помогли.

— Какие люди?

— Не важно. У тебя еще пожелания есть?

— Есть…

Она подумала, что хорошо бы и Корытникову насолить, но ей не хотелось, чтобы его били. Корытников уже немолод и тучен, подобная наука могла бы его и в могилу свести.

— Только… можно по-другому?

— Без проблем! — отозвался Лис, закуривая.

— Мой заведующий кафедрой со студентов взятки берет. В эту летнюю сессию, говорят, тысяч двадцать долларов скосил! Пусть его квартиру ограбят! Они могут такое?

— Мы с тобой можем.

— Я?! Я не могу! Нет!

— Можешь. Нельзя же всегда перекладывать свои заботы на других. И потом, это станет не только местью, но и проверкой. Если пройдешь ее, значит, тебе можно доверять, и тогда, возможно, я познакомлю тебя со своими друзьями.

Геля поняла — он прав. Так даже лучше.

Лис объяснил, что самое важное в деле домушника — подготовка, то есть сбор полезной информации. Он заставил Гелю разузнать как можно больше о привычках и быте своего шефа, а также о его чадах и домочадцах. Кроме того, от Гели требовалось найти предлог и зайти к Михаилу Терентьевичу домой. Посмотреть, где, что и как.

Геля внаглую пришла в дом Корытникова и попросила занять ей десять тысяч рублей.

Несмотря на всю свою жадность, заведующий решил помочь бедной глупышке. Присутствовал и воспитательный момент — пусть теперь покусает локти, бросив стабильную работу!

— Простите меня, Михаил Терентьевич, мне и вправду не к кому больше обратиться! — тараторила она, следуя за шефом в комнату, куда Корытников пригласил бывшую коллегу, согласно своим старомодным представлениям о правилах приема гостей. — С тех пор как уволилась — совсем без денег. Но скоро я найду новую работу и отдам…

Квартира Корытникова располагалась в доме, пятьдесят лет назад построенном для партийных деятелей Гродина. «Элитная хрущоба» — так это называлось теперь. Узкие двери скучились в тесной прихожей, кухонька притаилась за куцым коридорчиком.

За деньгами он полез в свой бумажник, и Геля уже было расстроилась, что не попросила тысячу долларов. За такой суммой ему пришлось бы заглянуть в закрома, и стало бы ясно, где эти закрома располагаются. К счастью, в кошельке десяти тысяч не нашлось, и заведующий, не стесняясь Гели, открыл резную створку старинного буфета. Геля возбужденно следила за тем, как он достал из жестяной коробочки толстую пачку денег.

Получив заем и рассыпавшись в благодарностях, она удалилась. Через день вернула долг, снова заявившись к заведующему домой. Объяснила, что ее спонсировал отец. Уходя, небрежно спросила:

— А семья ваша где?

— Так сын у жены живет, а моя половина в санаторий укатила.

— Наслаждаетесь тишиной? У вас тут, наверное, соседи все интеллигентные люди, как вы?

Польщенный дешево слепленным комплиментом, Михаил Терентьевич распушил перья и разболтался. Геля всегда знала, что он сплетник, но в этот раз заведующий даже удивил: о своих соседях он знал все. Надо было только направлять разговор в нужное русло и запоминать. Так выяснилось, что опасность на лестничной клетке представляла только молодая и любопытная девка из сороковой квартиры. Остальных — глуховатую одинокую бабушку и молодую семью, почти не бывавшую дома, — в расчет можно не брать.

— А вы к жене на курорте присоединиться не хотите?

— Вряд ли, — вздохнул Корытников. — Мне ремонт надо делать. В среду бригада придет, все ломать и крушить будут. А я приглядывать за ними стану.

— Ну что же, удачи вам в этом нелегком деле! — заторопилась Геля.

— Спасибо, Ангелина Николаевна.

Лис встретил ее новости и нетерпеливые предложения без особого энтузиазма. Съел обед и ушел. Вернулся он поздно ночью, разбудив уснувшую в кресле Гелю.

— Что? — спросила она, сразу придя в себя. — Мы идем завтра?

— Да, идем… Соседка твоего шефа обезврежена.

Он пошел в кухню и полез в холодильник. Геля побежала за ним.

— На плите отбивные и картошка, я подам!.. Слушай, а как одеваться? Меня же в доме видели!

— Одевайся как хочешь, это не имеет никакого значения.

— А что ты сделал с соседкой?

— Трахнул.

— Ты переспал с ней?

Геля замерла посередине кухни с тарелкой в руках.

— А что еще мне с бабой делать? Вы все дуры — до старости принцев ждете, а пока он не появился, раздвигаете ноги направо и налево. Я познакомился с ней, привел ее на хату к одному парню и трахнул. И назначил свидание на завтра. Возле того дома, где сегодня встречались, а это за тридевять земель от дома твоего шефа.

— Но как же так? Как это? Я же с тобой, а ты…

— Ладно, заткнись! Дело есть дело! И ты то же самое сделаешь, если надо будет. Парням бабки нужны, это важнее всего, а ты бред несешь: ты со мной, я с тобой!

Он и раньше позволял себе срываться, что доставляло Геле безотчетное удовольствие. Ей казалось, что так и должен вести себя по-настоящему крутой мужик. Но лицо она старалась сохранить. Вот и сейчас Геля приняла обиженный вид (для себя не меньше, чем для Лиса) и ушла спать.

Всю ночь ей мерещились кошмары: их застигает в своей квартире неожиданно вернувшийся хозяин, их ловит милиция, они попадаются на сбыте краденого… Засыпая под утро, решила, что попросит Лиса отменить испытание. Ну не домушница она!

Утром она так и сделала.

— Глупая, — усмехнулся Лис, ловко снимавший опасной бритвой отросшую щетину со своей головы. — Совсем глупая! Я же уже пообещал двадцать тысяч зелени своим парням! Не хочешь грабить — зарабатывай. Это все равно что тебя на счетчик поставили. Ты знаешь, что такое счетчик?

— Они же твои… друзья…

— Ага. — Лис отложил бритву, взял ее за подбородок и сказал четко, глядя прямо в глаза:

— Вот именно, что друзья. Друзей я подвести не могу, поняла?

Он ушел, назначив операцию на час дня.

К этому времени нервы Гели превратились в раздерганные провисшие нити, которые уже не могли удерживать натиск стресса. Она страшно паниковала. Лис появился только около половины третьего и, лишь увидев ее, сразу налил полную рюмку водки.

— Я не буду! — отбивалась Геля.

Тогда Лис силой запрокинул ей голову и влил содержимое рюмки в горло. Она чихнула, помотала головой, а через минуту действительно немного расслабилась.

— Пошли, — сказал Лис. — Что расселась?

Кража проходила необыкновенно споро. Лис легко подобрал отмычки ко всем трем хитрым замкам квартиры Корытникова, описанным глазастой Гелей. Один раз у нее чуть не выпрыгнуло из груди сердце — когда хлопнула дверь этажом ниже.

Сам Лис выглядел спокойным и даже небрежным. Захлопнув входную дверь, он первым делом прошел в гостиную, залез в буфет и достал жестянку с деньгами. Открыв сокровищницу, присвистнул, позвал сообщницу. Геля подошла с ощущением, будто ступает по раскаленным углям, и опасливо заглянула в коробок. Там лежали несколько пачек стодолларовых купюр и стопка рублями, каждая достоинством в пять тысяч.

— Вот это да! — невольно выдохнула она, оценив масштаб культурных мероприятий Корытникова на предмет вымогания у студентов уважения к своей экзаменационной деятельности. — Тут больше двадцати штук будет!

— Умница, детка, очень нужные денежки! Работу сделал — гуляй смело!

Лис ухватил трясущуюся Гелю за руку и потянул в спальню. Там, не слушая возражений, повалил на супружеское ложе четы Корытниковых и ловко избавил от лишней одежды. От страха Геля просто одеревенела, но решила не возражать. Пусть быстрее сделает, что хочет, и они смоются.

Однако Лис не спешил, растягивая прелюдию. Несколько раз он делал вид, будто слышит какие-то звуки — уж не хозяин ли вернулся домой?.. Геля пугалась до судорог. Взболтанный, но несмешанный коктейль из страха и секса все же подействовал. Она ощутила желание, потом удовольствие, а через минуту подумала, что надо успеть кончить, до того как их застигнут…

Последствия совершенного преступления воров не коснулись. Геля специально притащилась следующим утром на кафедру — якобы за какими-то бумажками. Она мечтала увидеть Михаила Терентьевича, мечущегося с заломленными руками, но он не метался, а сидел за своим столом и молчал как рыба. На вопросы о самочувствии отвечал туманно.

— Конечно, — разъяснил ситуацию Лис. — Вор у вора украл! В какой такой милиции он расскажет об украденных тысячах долларов, сэкономленных от пятнадцати штук рублей своей официальной зарплаты? То, что мы сделали с тобой, — идеальное преступление!

— Да? А отчего же я так боюсь?

— Ну, не от большого ума!

Лис отвернулся от Гели. Надев медицинские перчатки, он готовил партию бутылок с зажигательной смесью. Готовые бутылки укладывал в небольшие картонные ящики, которые относил на балкон.

— Лис, — позвала она. — А когда ты познакомишь меня с твоими друзьями?

— Двадцать первого июня.

Сегодня было девятнадцатое. Геля подумала, что лето проходит, а она никуда не съездила и не съездит, так как Лис уже заявил, что отдыхать еще рано. А он и впрямь работал. Ему звонили люди, он постоянно разговаривал с ними обрывками непонятных фраз. Кстати, Геля больше не передавала информации — Лис вообще запретил ей подходить к телефону.

— Понимаешь, у нас не принято жить с бабами, — оправдывался он. — Я же привязался к тебе, привык. Ты первая женщина в мире, от которой я ничего не скрываю в своей жизни. То есть я имею ввиду, конечно, свои собственные секреты. И знаешь, на днях случится то, ради чего я здесь. Обустрой все так, чтобы тебя никто не искал! Ни семья, ни друзья. Не ссорься ни с кем, помни, для дела надо, чтобы все вокруг думали, что ты уехала, уехала надолго. Поняла, родная?

Геля удивилась его ласковому тону, ощутив, как трепещет ее сердце. А ведь в последнее время Лис стал больше говорить с ней, теперь они вместе спали, он завел привычку сажать ее к себе на колени и гладить губами ее висок. Геле казалось, что она приручила Лиса, при этом изменилась и сама. Теперь она — боевая подруга, любовница, единомышленница, соратница борца за идеи. Она сильная, умная, хитрая, ловкая. Как и ее друг, она служит великому делу, которое выше понятий о счастье жирных лицемерных обывателей, самодовольных шлюх и прочей швали. Ее жизнь — чистый и высокий полет над копошащейся массой жалких людишек, думающих лишь об удовлетворении своих низменных инстинктов. Все исчезло: семья, друзья, законы, мораль, приличия… Она ощущала удивительную, беспредельную свободу.

На свою беду, именно в это время Геля встретила Антона, бывшего парня. Случилось это на улице, когда она бродила по магазинам, скучая в ожидании Лиса.

Антон имел наглость поздороваться. Геля ответила сладкой улыбочкой, решив в тот самый момент, что он будет долго вспоминать свою брошенную подругу. А его плебейка — еще дольше!

В преддверии новой жизни, в которой ей не будет дела до глупого Антона, она сочла важным завершить все дела и отношения жизни старой.

Дома взяла пару бутылок с коктейлем Молотова, приготовленных ее другом накануне, сложила их в пакет, добавила две проверенные зажигалки и опасную бритву Лиса.

Вечером отправилась к дому Антона, так как тот упомянул в их последнем разговоре, что жена переселится к нему и заживут они в любви и счастье под крылом любящей тещи.

Геля шла, веселая, бодрая, обладающая решимостью и силой, впитавшими в себя обиду, горечь, зависть, злобу и боль. Сейчас ее сердце было свободным и радостным, а после исполнения замысла оно будет еще и спокойным.

Частный сектор, где жила будущая жертва Гелиной мести, словно вымер. Народ наслаждался сериалами, отдыхая после длинного трудного дня, ведь для большинства здешних обитателей работа не заканчивалась в восемнадцать ноль-ноль, а удлинялась до наступления темноты поливкой огорода и сбором небогатого урожая.

В окнах частного дома, где проживали молодые, горел свет и вопил какой-то гнусавый представитель российской эстрады.

«Будем дохнуть под тра-ля-ля!» — усмехнулась Геля, не признававшая отечественной попсы.

Ей ничего не стоило перемахнуть через низенький и реденький заборчик. Да уж, хозяин из Антона вышел никудышный! Вблизи его дом представлял еще более жалкое зрелище, чем на расстоянии: покосившаяся мазанка, на которую жильцы жалеют побелки. В окно, которое никто не потрудился завесить, виднелся кухонный стол, застеленный яркой клеенкой. На белых общепитовских тарелках лежали помидоры, колбаса и хлеб. Натюрморт дополняла открытая банка кильки в томате и бутылка дешевой водки.

За столом собралась семья: Антон с красным от алкоголя лицом, уже клюющий носом над своей тарелкой, его мясистая благоверная в грязном халате, половина пуговиц на котором была выдрана с мясом, и Антонова теща, постаревшая версия жены, толстая и пьяная. Родился ли ребенок, и если да, то где он находился в тот момент, Геля так и не узнала.

Трясущимися от бешенства руками она достала из сумки бутылку с коктейлем, подожгла пропитанный огнеопасной смесью фитиль, дождалась, пока он разгорится, и со всей силы запустила бутыль в окно. Она пробила стекло и разбилась на столе. Горючее (Геля понятия не имела, что именно заливал внутрь Лис) выплеснулось на Антона, его жену и тещу, весело заполыхало, заставив всех троих вскочить, заорать и бестолково заметаться по кухне.

Скрываемая мраком ночи, Геля рассмеялась. Антон, видимо желая вызвать помощь, выскочил во двор. Увидев его, мстительница достала опасную бритву, обнажила лезвие и выступила из темноты.

— Гадина! — сказала она, полоснув бритвой по его лицу.

Сначала метила попасть по шее, но в последний момент передумала и решила резать по глазам. Однако промахнулась и попала только по подбородку.

Антон закричал, схватился руками за лицо, а она, сочтя миссию выполненной, ретировалась в темноту, оставив за собой вопли, беспорядок и вообще — все неудачи прежних лет.

Дома с наслаждением приняла душ, а потом информировала Лиса о сделанном. Тот усмехнулся:

— «Природа жестока; ну так и я садист».

Неожиданно Геля вспомнила, чьи слова цитирует Лис.

— Это же Алистер Кроули, так? Я читала его, еще когда в институте училась.

Он кивнул.

Двадцать первого Геля проснулась в отличном настроении. День улыбался ей, жизнь улыбалась ей, Лис улыбался ей. Сегодня она станет полноправным членом сообщества, в которое входит Лис. Сегодня начнется новая жизнь, увертюра к которой показалась ей изумительным праздником, карнавалом наоборот, когда ей удалось оторвать от своего лица прилепленную другими маску и стать собой, такой, какой она должна быть.

Впервые ей захотелось поговорить с кем-нибудь, кто знал ее прежнюю. Но для начала следовало исполнить обещанное Лису: предупредить мать о скором отбытии.

Набирая мамин номер, она еще не знала, что сказать, но, начав разговор с родительницей, сообразила. Извинилась, покаялась, признала свои грехи, а потом, когда мамин голос слегка расплавился под влиянием материнского инстинкта, сообщила, что нашла работу за границей, в Германии. Там есть русская школа для русских эмигрантов, нужны молодые учителя. Геле повезло, что ее заявку приняли… Пусть мама передаст привет папе, а Геля будет звонить. Правда, раньше чем через пару месяцев звонков ждать не надо. Зайти до отъезда тоже не получится — некогда уже.

Сделав дело, Геля решила расслабиться. Для этого набрала номер Светы Фирсовой.

— Светка, привет! Узнаешь?

— О! — сказала Светка так, будто они не расставались на добрых полгода. — Ты? Как дела?

— Нормально, как у тебя? Маринка пишет?

— Да, но только через Интернет. А я такой хреновый спец по компьютерам, что каждый раз получаю сюрпризы: то фото открыть не могу, то вложение не читается, то вообще пароль свой забуду!

— Старые мы, — согласилась Геля. — Не в то время выросли, теперь нас учить — только время терять!

— Ага, точно. Знаешь, последний раз такая хренота пришла — закачаешься. Я Маринку пыталась потрясти, зачем она это прислала, а она говорит, что ни при чем. Тогда кто?

— Какая хренота?

— Ой, ну ужас! Какая-то цитата, не цитата… Что-то про тиски из маленьких палочек из дерева и что палач одним движением ломал пальцы… Ужас просто! Еще и вложение пришло, видеофайл. Но я не смогла открыть. Наверное, так лучше.

— А Ваня что, не может помочь?

— Ваня-то? — иронично переспросила Света. — Ваня может! Да недосуг ему! Государственный человек!

— А-а! Ну-ну! Привет передавай!

— Конечно передам, вот только передавалку починю и передам.

Голос Светки мало изменился за десять лет, промелькнувших после института, только яду в нем стало больше, да хрипотцы прибавилось от беспрерывного курения. В последнюю встречу Геля заметила, что Светка не выпускала сигарету изо рта и даже прикуривала от собственного окурка, будто и дышать без дыма не могла. Вот и сейчас она услышала, как Света затягивается и выдыхает сигаретный дым.

— Светка, ты курить бросай! По телевизору сказали — вредно!

— А я смотрю телевизор, а не слушаю! А ты бросила?

— Да.

— Умница! Может, с Иркой в церковь ходить начала? Кстати, ты Ирку давно видела?

— Давно… Года полтора прошло, не меньше! В последний раз с Новым годом поздравляла, только она со мной таким тоном говорила, будто я сожгла ее дом и украла ее Библию.

— А мне она позвонила в конце марта. Мне показалось, что она хотела мне что-то рассказать, но так и не решилась. А ты в курсе, что церковь, в которую она все время ходит, сгорела?

— Да, в газетах читала…

— Я хотела Ирке посочувствовать, но не дозвонилась.

— Может, она в монастырь ушла?

— Зря ты зубы скалишь! — Света сделала паузу, чтобы затянуться. — Я бы в это поверила.

— Слушай, я тоже пропаду на время. Только пока не могу рассказать, куда уезжаю.

— Вот так, да?! И это дружба? Все пропадают, никто ничего не говорит!

— Свет, ну прости! Ладно?

— Хоть с мужиком?

— В общем… да, с мужиком. Это не совсем то, что ты думаешь. Не могу тебе пока рассказать — не мой секрет.

— Но ты счастлива?

— Да, очень.

— Ну, если у тебя все хорошо, то я не волнуюсь… Черт, Ваня прибыл, больше говорить не могу! Удачи тебе. Пока!

— Пока!

Света положила трубку, а Геле стало грустно. Что ждет ее? О каком деле говорил Лис? Вдруг это что-то глупое, жестокое? Хотя… Все, что угодно, будет лучше того, что было в жизни Гели до этого.

Надвигался вечер.

З. А.

«Умерла вторая ведьма, ведьма Марса».

Часть третья

Венера

САТАНИСТЫ РАЗГУЛЯЛИСЬ

Третья церковь пылает в Гродинской области. На этот раз поджог совершен в селе Караторханском.

Традиционно большинство жителей этого села мусульмане, а православные составляют около пятнадцати процентов селян. Тем не менее христиане Караторханского имеют, точнее, имели возможность отправлять свои обряды в небольшом молельном доме на улице Лопатинской. Молельный дом был расположен в приспособленном к сакральным целям здании, но назывался прихожанами гордо: храм Пресвятой Троицы.

Однако случилось страшное. Вчера храм сгорел буквально дотла. Это третий поджог православной церкви за последние полгода. Каждый раз возгорание происходит одинаково — от зажигательной смеси и самодельных взрывных устройств. В одно и то же время суток — около двенадцати ночи.

Что происходит в области? Версия о совпадениях отпадает сама собой. Официальные источники отказываются комментировать ситуацию. А между тем духовенство области и православная общественность бьет в набат и требует разобраться в происходящем.

А. Маловичко Газета «Алхимик», 1 августа

ИНТЕРВЬЮ С САТАНИСТОМ

Ведущий журналист гродинского «Алхимика» узнает шокирующие факты о существующей в области секте сатанистов

Долго сомневался, следует ли вообще использовать полученную информацию? Слишком уж далеко пойдут круги по воде от брошенного в спокойную заводь провинциального городка камня. Как журналист, я должен предоставить читателям самую объективную информацию, но, опять-таки как журналист, я должен сознавать меру своей ответственности перед общественностью. Собеседник не сказал мне этого, но нетрудно догадаться, что в преддверии предвыборной кампании его отдельные заявления могут быть истолкованы как попытка повлиять на имидж некоторых первых лиц области.

И все-таки состоявшийся между нами разговор был интересен и содержателен. Я решил опубликовать его почти без купюр и предоставить читателю возможность самому сделать надлежащие выводы.

Адепт культа сатаны, а он сам называет себя таковым, позвонил мне в редакцию и предложил встретиться в его машине через полчаса. Я согласился и в назначенное время уже устроился на заднем сиденье потрепанных «жигулей». Сатанист сидел за рулем. Он предложил отъехать в спокойное место, так мы оказались за городом. Автомобиль он вел уверенно, но осторожно, видимо опасаясь нежелательной встречи с инспектором дорожного движения. Машина остановилась в ближайшей лесополосе, и собеседник предложил задавать вопросы.

Я попытался рассмотреть его, но заметил лишь, что он молод, спортивного телосложения и европейского типа внешности. На лоб он надвинул шляпу, глаза скрывали темные очки. Согласно шпионским традициям, нижнюю половину лица маскировала густая темная борода. Говорил он приглушенным голосом, записывать себя на диктофон запретил.

На руках сатаниста были черные кожаные перчатки.

Ниже приводится расшифрованный конспект беседы.

Алексей Маловичко: Вы утверждаете, что являетесь членом секты сатанистов.

Сатанист: Да.

А. М.: Вы сами предложили эту встречу. Зачем?

С.: Мне кажется, что игра заходит слишком далеко.

А. М.: Вы считаете деятельность сатанинской секты игрой?

С.: В какой-то мере. Я должен признаться вам в своих мотивах, иначе этот разговор не будет иметь смысла. Прошу вас, не пытайтесь узнать, кто я на самом деле. Ваше любопытство может стоить мне жизни!

А. М.: Обещаю не предпринимать никаких мер по выяснению вашей личности.

С. (обернувшись, внимательно смотрит на меня. Отворачивается, начинает рассказ): Я не верю в сатану. Понимаю ваше удивление. Я не верю ни в сатану, ни в Бога. Только в себя. Может, отчасти верю в Судьбу как в цепь запрограммированных событий. Я только не верю в Программиста. Понимаете? Все, чего я добился в жизни, а это немало, учитывая исходный рубеж, только моя личная заслуга. У меня нет семьи, которая поддержала бы меня. Я, в сущности, одинок. Так вот, придя к определенному жизненному уровню, я понял, что если хочешь добиться большего, то должен войти во властные структуры. Иначе твои деньги в любой момент могут превратиться в пыль. Тогда я стал выяснять, какие пути наверх короче других. Умные люди, прошедшие все до меня, советовали разное. Но их дороги казались мне нерентабельными, долгими, тяжелыми морально. Мне надо было быстрее. Я вообще люблю, чтобы все происходило быстро.

А. М.: Извините, перебью вас. Вы попали в секту не в результате духовных исканий? Не в юном возрасте? Не через юношеский бунт против мира взрослых? Не через наркотики и рок?

С. (смеется): Нет, спаси меня, сатана! Конечно нет! Я даже ничего не знаю о молодежных организациях подобного рода. Этакие комсомольцы-добровольцы от Люцифера?

А. М.: Обычно такими вещами занимается молодежь.

С.: Да я чуть ли не самый молодой из всех братьев, а мне уже за тридцать!

А. М.: Понятно.

С.: В тот период исканий, не нравственных, конечно, я познакомился с одним молодым политиком. Парень уже был депутатом, обеспеченным человеком и очень любил говорить о своих успехах. Вроде бы его поддерживала одна региональная промышленная группа. Извините, но сказать подробнее не могу. Этот политик и сейчас звездит вовсю! Мы нашли общий язык и общие интересы. Однажды он похлопал меня по спине и сказал: «Хороший ты парень, но тяжело тебе в жизни придется. Если ты думаешь, что раньше нелегко было, то просто жизни не знаешь. Ты на пороге, на распутье. Многие потолклись, потолклись здесь, поцеловали дверь и пошли восвояси!» Я спросил, что же делать, чтобы не остаться за этим порогом. А он ответил: «Пойдем со мной завтра! Ничему не удивляйся. Ни о чем не спрашивай. Только сиди и молчи». Так я в первый раз попал на собрание сатанистов.

А. М.: На черную мессу?

С.: Нет, что вы! Такое редко бывает. Обычно все приходят в специальное место. Скажу только, что это номер люкс в одной местной гостинице. Всего членов в секте около пятидесяти, но все вместе они почти не собираются. Собираются отдельно, согласно своему иерархическому месту. Первая ступень — это новички. Таковыми считаются те, кто побывал на сборище секты менее пяти раз. За время неофитства их проверяют вдоль и поперек. Ищут слабые места, старые и новые связи. Просчитывают, чем он может быть полезен черным братьям. Благодаря рекомендации со стороны уважаемого члена секты, того молодого политика, меня проверяли всего неделю.

А. М.: Вы сейчас подставляете его. Вы это осознаете?

С.: Да, конечно. Но я надеюсь выйти сухим из воды, ведь он привел в секту не только меня. С другой стороны, приходится рисковать, так как это надо остановить. Ведь в прессе, в вашей газете, публикуется только часть информации. Вы-то сами правду знаете?

А. М.: Какую правду?

С.: О человеческих останках в сгоревших церквях.

А. М. (шокированно): Не может такого быть! Это ведь просто слухи!

С.: Забавно. Правоохранительные органы скрывают это?

А. М.: Чьи это останки? Это жертвоприношения?

С.: Да. Поэтому я и говорю с вами. Вы, писаки, ничего сами раскопать не можете! Как и менты, впрочем. Где вас таких берут?

А. М.: Продолжайте свой рассказ!

С.: Вот, будь вы поумнее, мне не пришлось бы собой рисковать! Выйти от них можно только через смерть. Ладно. Все равно уже. Секта начинает приносить в жертву людей. Это молодые женщины. Одинокие или почти одинокие.

А. М.: По сатанинской традиции это должны быть девственницы!

С.: Много вы знаете! Ритуалы бывают разные. А. М.: А убитых женщин не ищут?

С.: Заявлений о пропаже в милиции нет.

А. М.: У вас и там связи?

С.: Крупный милицейский чин — один из старших братьев ордена.

А. М.: Какого ордена? Мы говорили о секте! С.: Орден левой руки — так это называется сейчас. Раньше были просто братья, а теперь все куда сложнее! Теперь обязательно на собраниях всех ступеней сливать несколько капель своей крови в общую чашу и пить ее по очереди с другими. Обязательно читать сатанинскую библию. Обязательно при входе достать принесенный с собой православный крест, плюнуть на него и бросить в огонь. Обязательно платить оброк сатане. Если член секты совершил проступок — его наказывают. Заставляют есть мышей, жечь иконы, раскапывать могилы и доставать из них черепа для церемоний…

А. М. (с отвращением): Есть мышей?

С. (смеется): Да, есть мышей. Живьем. Что вы морщитесь? Вот буквально на днях директор одного областного завода съел живую мышь. Он не уплатил оброк за полгода.

А. М.: Кто руководит сектой?

С.: Черный отец.

А. М.: Кто он?

С.: Не знаю. Никогда не встречал в жизни за пределами ордена. Всех остальных видел: на заседаниях городской Думы, на совещаниях правительства области, в министерствах. Адвокаты, прокуроры, крупные чиновники городской и областной администрации.

А. М.: Все?

С.: Сами теперь думайте — кто. Почти все, у кого вы брали интервью за последние несколько лет.

А. М.: Это очень похоже на подставу!

С. (торжествующе): Ага! А вы предложите всем, кто отрицает свое членство в секте, снять штаны!

А. М.: ?!!

С.: У каждого члена секты на левой ягодице клеймо в виде пентаграммы.

А. М.: И у вас?

С.: И у меня, естественно. Могу предъявить! Только в машине это делать неудобно, а выходить я не буду. Боюсь, у вас фотограф в засаде. Кстати, обратите внимание: это именно клеймо, а не татуировка. Она наносится каленым железом без анальгетиков.

А. М.: Но, значит, родственники, жены, любовницы могут увидеть?

С.: А вот надо, чтобы не увидели. Это сложно, но так надо. Сатанист всегда должен помнить о том, что он отличается от других людей, даже близкие находятся за пределами тайны. Он должен скрывать свою истинную жизнь со всем тщанием. Идти на некоторые ограничения. Например, не посещать сауну с посторонними, не трахаться абы с кем, кто разболтает о разрисованной жопе всем вокруг. Он должен быть осторожен. В случае раскрытия тайны — смерть!

А. М.: Кого-нибудь убили за разглашение?

С.: Убили. Только я не буду об этом говорить.

А. М.: Хорошо. Итак, вы считаете, что игра зашла слишком далеко и надо ее прекратить?

С.: Как рассказывают старейшины, вначале эта дурацкая организация была просто чем-то вроде тайного клуба для избранных. Ребята хотели побаловаться и стали устраивать вечеринки при черных свечах. (Насмешливо.) Они считали, что издевательство над общепринятыми нормами морали сделает их избранными среди сынов человеческих. Понимаете? Костюмированный бал, и больше ничего. Потом стало модно вступать в эту секту. Ее наполнили жиреющие бизнесмены и дуреющие политики. Духовный вакуум втянул в себя черный дым и гарь от шабашей. Думаю, от гари этой и чернели постепенно души. Игра становилась все более увлекательной. Однажды сатанисты осознали, что в их рядах собрались самые влиятельные люди области, значит — можно секту использовать в своей деловой жизни. А теперь, мне кажется, их самих используют… Орден левой руки на базе шутовской секты создал кто-то посторонний, не отсюда. Очень влиятельный человек, очень умный. Он затевает нечто страшное, что уже начинает происходить. Иногда мне становится жутко: а вдруг на самом деле есть какие-то черные силы? Вдруг они проснутся после всех этих жертвоприношений? Вдруг пылающие храмы разбудят их?

А. М.: Это мистика, а вот как получилось, что посторонний сумел стать кукловодом?

С.: Очень просто. Помог с карьерой паре таких дураков, как тот молодой политик, который привел меня в секту, и как я сам. Создал преданное себе большинство и стал дергать за ниточки.

А. М.: Что из происшедшего за последнее время в экономике и политике области вы считаете результатом целенаправленной деятельности членов секты?

С.: Ага. Умный вопрос. Я считаю, что все в экономике и в политике области результат целенаправленной деятельности членов секты. Посмотрите вокруг. Поищите, куда деньги плывут, и вы найдете нас.

А. М.: А вы не преувеличиваете? Не развиваете сектофобию?

С. (смеется): Сектофобию? Да вы все давно ею страдаете! Сектофобия есть, а реальные меры не предпринимаются! Надо остановить сатанистов. Они начали убивать людей и жечь церкви. Разве это не страшные преступления? Я сказал достаточно. Думайте, пока не произошло нечто страшное.

А. М. (не без иронии): Конец света?

Сатанист не сказал больше ни слова. Он завел мотор, и вскоре я оказался в своем кабинете в редакции.

А. Маловичко, «Алхимик», 4 августа 2003 года

25 июня 2003 года

— Светка, приве-ет!

Голос Наташи Напханюк вначале разговора всегда звучал так, будто она вела самое дурацкое в истории человечества телевизионное шоу.

— Ой, привет, Наталья! Как твои дела?

— Мои дела? — переспросила Наташа уже нормальным голосом. — А как жопа бела!

— Очень смешно. Подожди, я за сигаретой схожу!

По звуку в мембране стало понятно, что Света, положив трубку на стол, застучала каблучками прочь. Цоканье приблизилось, Света подняла трубку. Выдыхая дым, сказала:

— Я здесь! Ты еще не заснула?

— Нет. Я вообще теперь плохо сплю.

— Почему это?

— Ой, да так все надоело! Гриня звонил, сволочь, говорит — денег у него нет, в этом месяце он не заплатит мне ничего, кроме алиментов. А это, сама понимаешь, копейки! Козел. На работе задолбали, родители требуют, чтобы я ездила к ним в деревню на выходные огород полоть! Ну, ужас! Всю неделю пашешь, а потом прешься в деревню и снова… пашешь. Но Гриня — сволочь, хуже всех!

— Скажи спасибо, что он вообще что-то дает. Другие и этого не получают. Вон у Соньки бывший супружник растворился в тумане, ни ответу ни привету!

— Сравнила хрен с пальцем! У Соньки свой бизнес, она не пропадет без большого кошелька своего бывшего члена…

— Кого?..

— …семьи. А Гриня себе тачку купил, притом что на сына денег нет! И ведь Димка — его единственный ребенок, на что он надеется? Ладно, фиг с ним. Как Маришка?

Света ответила довольно сухо:

— Не знаю точно. Пишет, как хорошо ей у бабушки. Отдыхает, ходит в бассейн. А я так по ней соскучилась, что пешком бы до Москвы пошла!

— А чего не поедешь?

— Наташа, ты же понимаешь, что свекровь меня не ждет!

— Плевать, что не ждет. Я бы приперлась.

— А я не могу!

— Ладно, я поняла. Но это ненормально: ты — мать, и ты должна решать, как и с кем будет проводить лето твоя дочь. Ты Маринке больше всех в жизни нужна! Я бы Димку никому и никогда не отдала.

— Угу…

— А вообще, знаешь, Свет, я уже так устала от всего, что убежала бы куда глаза глядят!

— В отпуск собираешься?

— Охота тебе издеваться… Конечно, какие твои проблемы? У тебя муж депутат, захочет — за границей отдохнете. А если я сейчас отпуск возьму, то меня живо в деревню к огороду пристроят. Мать уже сказала: хочешь помидорчиков соленых зимой — приезжай, собирай и закручивай! Прикинь?

— Да уж…

— Никаких сил нет на эту жизнь. Мужика бы мне! Знаешь, чтобы увез за тридевять земель!

— А знаешь, — вспомнила Света, — Гельку-то увез!

— А куда?

— А не знаю… Слушай, кажется, Ванечка пришел. Извини, пойду!

— Ладно, пока!

30 июня

— Компания «Полиграфия», здравствуйте!

— Здравствуйте. Можно Наталью Напханюк пригласить к телефону?

— Минуточку.

— Да? — услышала Света «рабочий» голос подруги.

— Наташа, это я!

— А-а! Светка снеслась! Что, благоверный отсутствует?

— Ага, отсутствует, а мне поговорить хочется.

— У тебя голос странный… — Наташа слышала чужие, истеричные нотки в голосе собеседницы. — Ты что, напилась?

— Нет еще, — жизнерадостно ответила Света. — Это я такая после скандала с Ванечкой. Но уже приняла транквилизатор и сейчас смогу успокоиться. Поговори со мной, пожалуйста, ладно?

Наташа понимала, что надо работать и нельзя занимать телефон надолго, но решила, что пять минут для подруги в стрессе — это простительно. Кроме того, хотелось узнать причину скандала в семье Фирсовых. К сожалению, Света говорить об этом не стала, а попросила Наташу рассказать о своей жизни.

— Если я начну тебе плакаться, то буду рыдать, пока не умру, — объяснила Света.

— Да что рассказать? А, вот расскажу: меня сегодня такой мужик на работу подвозил! Знаешь, как мне нравится!

— А как тебе нравится, чтобы тебя подвозили?

— Да я про мужика! — От воспоминаний Наташка захлебывалась слюной. — Мужик такой высокий и чернобровый. С маленькой черной бородкой, как у Мефистофеля. И глаза такие пронзительные, черные! Ух, мороз продирает!

— Ты не перевозбудилась?

— Еще бы, конечно! Если бы я была мужчиной, то сейчас бы встать не могла — так это было бы заметно.

— Ты забыла, сколько тебе лет?

— Нет, не забыла, — немного скисла Наталья. — Он выглядит лет на тридцать, а мне тридцать два.

— Мне тоже. И не жалуюсь. Кстати, ты всегда выглядела моложе своих лет.

— Ой, что ты! Я пять килограммов прибавила, и под глазами морщины, и шея обвисает. Говорят, что обвисает, если похудеть, а у меня все так плохо, что я и потолстела, и обвисла!

— Хватит ныть! Давай какой-нибудь аэробикой займемся! Похудеем, мышцы нарастим, и кожа подтянется.

Наташа прекрасно сознавала, что Свете ничего подтягивать не надо, но приятно бороться со старостью в компании.

— Давай! Я знаю один тренажерный зал, там тренер классный.

— Из твоих бывших?

— Да это тетка! А из моих бывших есть один чемпион по плаванию. Он теперь молодежь тренирует. Мы ему вряд ли сгодимся! Хотя, если заниматься не плаванием…

— …а бегом…

— …еще хуже получится.

Обе заливисто расхохотались.

— На этой радужной перспективе я тебя покидаю. Спать хочу очень. Даже закурить боюсь, чтобы с сигаретой не уснуть.

— А мне работать надо. Спокойного тебе дня и сладких снов!

— Спасибо, — сонно ответила Света. — Нет, правда, спасибо! Мне так надо было поговорить…

Она положила трубку.

5 июля

— Алло. Фирсов слушает.

Услышав голос Ванечки, Наташа совсем не обрадовалась, а даже немного рассердилась: ну что он трубку хватает, все ему надо! Но собралась с мыслями и, сохраняя достоинство, вежливо представилась:

— Это Наташа Напханюк. Света дома?

— А, Наталья! — с наигранным восторгом пропел Ванечка. — Сколько лет, сколько зим! Видел тебя недавно на улице! В машине мимо проезжал. Все хорошеешь, все поправляешься!

— Нет, — нашлась она. — Это ты не меня видел. Я десять килограммов сбросила и замуж собираюсь.

— Да? — Ванечка всегда огорчался, если не мог испортить собеседнику настроение. — И что он, нищий импотент?

— Он итальянец, а среди них импотентов не бывает. Средиземноморский тип, знаешь ли, не то что наши местные мужики, у которых после тридцати уже половая старость настает. А насчет денег ничего не знаю. Известно только, что он сюда от фирмы одной приехал, осматривает заброшенный завод, тот, на выезде из города. Итальянцы его покупать будут.

— Да, слышал я что-то такое.

Наташа и не предполагала, что собеседника можно хоть чем-то удивить. Даже если бы ему рассказали о высадке в окрестностях Гродина инопланетян, он сказал бы, что он не просто в курсе события, а уже давно консультирует маленьких зеленых гуманоидов в вопросе околачивания груш.

— Но им цена не подходит.

— Я с Сандро о делах не говорю.

— Свету тебе? — спросил Ванечка уже другим тоном, будто это она привязалась и занимает его драгоценное время глупой болтовней. Напоследок сделал последний выпад: — Долго не болтайте, а то я звонка из правительства жду.

— Сам ВВП тебе звонить будет?

Фирсов не снизошел до ответа, а вскоре Наташа услышала Светкин глубокий хрипловатый голос:

— Алло!

— Слушай, сколько же дерьма в твоем муже!

— Да, я слышала, что он нес. А представь, он Соне как-то брякнул: «Ты все свои деньги заработала своим интимным местом. Только странно, кто тебе платит, рожей-то ты не вышла!» Вот так.

— Не может быть! Даже он на такое не способен!

— Он сделал вид, что напился и болтал, не думая. Соня больше не приходит и не звонит. Мои извинения слушать не хочет…

Наталья помолчала, слушая, как Света закуривает. Потом все же сказала:

— И как ты с ним живешь?

— Да ладно… Как твои дела?

— Нормально.

— Так ты Ване правду про итальянца сказала?

— Не совсем. Просто сегодня он меня на работу отвез и с работы домой тоже.

— Да? Это в рамках разгорающейся страсти?

— Страсть не страсть, а нечто возгорается — на стадии разговоров о высоком. Я так мягонько, ласково мурлычу, душечку строю! — В таких случаях Наталья полагалась на свой крепкий крестьянский ум, который отлично рассчитывал, что останется в сухом остатке.

— А итальянец еще под юбку не лезет?

— Нет! — Наталья вскрикнула, будто бы услышала самое кошмарное оскорбление в своей жизни. — Нет, конечно. Он деликатный, воспитанный, элегантный и очень привлекательный.

— Таких не бывает!

— А вот и бывают! Знаешь, он так классно выглядит, наши мужики в фирме просто оборванцы. Я как посмотре-ела! Такое все на нем простое — маечка, джинсики, туфельки! А стоит, наверное, миллион.

— Как это ты определила?

— Да видно же! Одно печалит — на пальце у него, на безымянном, перстенечек обручальный…

— На какой руке?

— На правой, конечно!

— Расслабься! Если он итальянец, то католик. А католики, темнота ты деревенская, носят обручальные кольца на левой руке. Если кольцо на правой, то он разведен или вдовец. Поняла? А крест на шее висит?

— Слушай, а ты права! И как я забыла?! А крест носит. Под одеждой.

— Значит, ты видела его без одежды?

— Нет! Просто видела, как он достал крест, когда в нас грузовик чуть не въехал. Сандро руль вывернул, мы на обочину съехали, остановились, и он крест достал. Что-то по-итальянски сказал, типа «патер ностер», и поцеловал распятие.

— Ишь ты, набожный!

Наталья услышала, как издалека прозвучал недовольный голос Фирсова. Слов было не разобрать, но смысл угадывался.

— Извини… Ванечке телефон нужен.

— Извиняю. Хороший он человек, Ванечка!

— Даже не шути так, — мрачно отозвалась Света и положила трубку.

8 июля

— Алло!

— Света, привет! Ты свободна?

— Это не Света, — раздался в трубке капризный детский голосок. — Это Марина.

— А-а! — взвизгнула Наталья. — Мариночка! Ты к маме с папой приехала?

— Нет, — ответило милое создание.

Из трубки зазвучали гудки отбоя.

9 июля

— Наташа, ты мне звонила?

— Да…

Света выдохнула сигаретный дым и спросила:

— А чего сказать хотела?

— Да так…

— Ты что такая странная? Как твой итальянец?

Вопрос подруги подтопил лед, и Наташка оживилась. В конце концов, Света не виновата, что ее дочь растет хамкой, хотя бы потому, что общается с ней пару недель в году. Сама Наталья воспитывает сына каждый день, а манерами Димка явно не блистает. К тому же что можно ждать от ребенка, рожденного от Ванечки Фирсова?

А об итальянце поговорить хотелось!

— Сандро? Он — хорошо.

— Вы встречаетесь?

— Только по работе.

— Как по работе? Он у вас работает?

— Он у нас заказ сделал. Ему не хватило ручек с фирменным логотипом для сувениров, и он заказал у нас. Потом ему блокнотики понравились, потом выбрал зажигалки… Так и пошло. Он каждый день приезжает — то макет смотрит, то образцы, то просит от нас факс отправить…

— В Италию?

— Нет, ты что! Наш директор удавился бы, но не позволил такие услуги оказывать. Сандро переправляет некоторые пункты договоров в Москву, в их представительство. Весь офис на него пялится, все шушукаются и кости ему моют!

— А тебе?

— А мне в десять раз больше! Ты что! Я же его увела у другого менеджера! Такие проценты перехватила! Представь себе только: я прихожу после перерыва в наш кабинет, а там сидит Сандро, который подвозит меня к работе каждый день, и мило щебечет с Машей. Ну, знаешь, она такая досужая, лезет везде! Я от нее уже пару раз пострадала. Ну, вот, значит, вижу я своего Сандро возле ее стола и думаю: «Вот и отольются собачке кошкины слезки!» Подхожу к нему и говорю: «Здравствуйте, Сандро! Вы ко мне?», беру его за руку и тяну за собой. Маша там что-то пищит, но я ей через плечо бросаю, так расслабленно: «Это мой приятель. Он ко мне пришел!» А мой Сандро на нее и не обернулся. Весь просиял и сказал, что «очьень, очьень обрад»!

— Что сказал?

— Обрад! Он по-русски плохо говорит. Кивает, вроде понимает, а сам ни бельмеса!

— Кто же его, такого безъязыкого, в Россию пустил?

— А у него есть переводчик. Только Сандро предпочитает сам везде ходить. Ему так интереснее.

— Ох, куда же интереснее? — вздохнула Света и добавила тоном деревенской дурочки: — Вот жизнь у тебя какая!

— Обычная…

— А что с его кольцом? Он был женат?

— Разведен. Жена сбежала с испанцем, а это у них там — позор. Он пожаловался, что поэтому и согласился в России работать, чтобы быть подальше от дома, где все ему кости моют.

— Какая свинья — с испанцем убежать, — Светка хихикнула. — Я бы — никогда!..

— Я бы тоже… Знаешь, насмотревшись на Сандро, я размечталась: вот бы такого мужика! Почему мне в жизни так не повезло? Встретила бы я его десять лет назад! Я ведь красоткой была, его бы вмиг окрутила. А теперь я старая, страшная, толстая, с ребенком!

— Прекрати сиротствовать!

Лишать подругу иллюзий Светка не хотела.

Наташка всегда была оптимисткой, что делало ее непотопляемой. После развода ей пришлось тяжело: она осталась одна с грудным ребенком на руках, без жилья и работы. Светке случайно удалось помочь — она нашла бесплатную комнату в квартире одинокой бабушки, нуждавшейся в уходе. И Светка помнила, как худая, замученная и задерганная Наташка не кисла, а улыбалась, шутила и кокетничала с водопроводчиком, чинившим худые бабкины краны. Старушка померла пару лет назад, оставив Наталье квартиру, нашлась работа, и жизнь, относительно, наладилась.

— Держи себя в руках, — учительским тоном сказала Света. — Главное, помни: гордость — основное достоинство женщины!

— Ага, теперь оно у меня единственное.

— У меня — тоже.

— Спасибо за поддержку, мне пора идти. Обещала Димку в зоопарк сводить.

— Тогда — пока!

— Пока!

11 июля

— Наталья, ты?

— Я.

— А чего сняла трубку и молчишь?

— Думала, что это Сандро. Мы немного поссорились…

— Почему?

— Я не могу с ним встречаться, а он хочет, чтобы я пошла с ним в ресторан. Ясно, чем это кончится! Нет, не могу я!

— Да ты сама неделю назад говорила, что на мужиков голодная! Повеселись, расслабься. Пусть временно, пусть это не серьезно, но ведь тоже какие-то впечатления!

— Тебе хорошо. Ты замужем. Какие у тебя могут быть проблемы? А мне все тяжело! Знаешь, как это? Утром встать к восьми, Димку поднять, накормить, одеть. Самой собраться. Всегда быть в форме, всегда с улыбочкой. Клиенты мозги крутят, в школе на Димку жалуются, все сумки на своем горбу прешь до дому. Пот льется, сердце в горле колотится. И чего я не худею? Только ведь пашу, пожрать некогда. Подумай только, я свое зимнее пальто пятый сезон ношу! У тебя сколько шуб в шкафу?

— Наташа, не надо! Зато Димка твой — такой парень чудесный! Я его совсем маленьким помню, он и тогда лапочкой был. И тебя любит! Разве не так?

— Так… Но я ведь тоже живая! Я женщина, никто этого уже не помнит! На работе — машинка для добывания денег, дома — мать. А я тоже хочу любви, внимания, заботы!

— Вот и получи немного от Сандро!

— Света, ты не понимаешь? Я не хочу этого, потому что потом будет больно. Мне даже после идиота Грини больно было, а представь себе только, какую боль может причинить этот человек!

— Ты слишком серьезно относишься к таким простым вещам. Радость от супружества сильно преувеличена. Вот представь, что Сандро сделал тебе предложение и увез в Италию…

— Ты что, дура?!

— Не ори! Итальянцы твои — все равно как грузины в фильме Данелии. Огромные семьи, все вместе кучкуются, вопят, бегают! Мамочек своих противных обожают. А итальянская свекровь еще хуже еврейской. И они тебя невзлюбят, потому что ты для них бедная, и русская, и православная, и с ребенком!

— Да я не прошу на мне жениться!

— Подсознательно ты этого хочешь, сразу видно.

Это был подкол, который Наталья не поняла.

— Да? Ну, знаешь, где-то…

— Где это?

— В Караганде!

— Наташка, встречайся с ним, поимей все, что можно, и уходи восвояси. Ну, подумай, кто из твоих подруг спал с итальянцем? Ведь неповторимый опыт в жизни! Я бы так и сделала!

— Ты?..

— Это я так, к слову.

— Знаешь, — помолчав несколько секунд, медленно сказала Наталья. — Спасибо тебе. Ты права, такое раз в жизни бывает, и упустить это просто преступно!

— Пожалуйста! Потом расскажешь, как все было — со всеми деталями.

— Шиш тебе.

— Тогда забираю свой совет назад!

— Только не это! И еще — прости меня, я тебе гадостей наговорила.

— Дурочка, какие же это гадости? После свекрови у меня порог гадостности повысился в несколько десятков раз.

— Все равно — прости.

— Прощаю. Пока!

— Пока!

13 июля

— «Полиграфия», слушаю вас.

— Будьте любезны, соедините с Натальей Напханюк!

— Минуточку!

Слушая регтайм «Конферансье», Света пыталась вспомнить, как будет «Здравствуйте» по-итальянски.

— Алё?

— Аривидерчи, сеньора Напханюк!

— Как, и чаю не попьете?

— Простите мой итальянский, я что-то не то сказала?

— Нет, просто ты сразу попрощалась, а это странно. Мы еще не поговорили!

Света хихикнула:

— А ты, уж верно, сносно болтаешь на языке великого Данте?

— Да. Я уже знаю слова: Везувий, амаретто и дольче вита!

— Мама миа! Приятно изучать неведомый язык посредством женских губ и глаз.

— Я с бабами не сплю.

— Нашла что лучше?

— Нашла.

— Расскажи! Ты обещала.

Светка изводилась от любопытства:

— А сегодня вы встречаетесь?

— Извольте оставить меня в покое. Мне надо хорошо выглядеть, а это возможно, только если я вздремну на работе.

— Простите, контесса! — подобострастно ответила Света. — Желаю вам счастьица, бабьего, сегодня вечером!

— Дура!

15 июля

— Алло!

— Свету можно?

— Это я. Наташа, привет.

Наталья с трудом узнала терпкое сопрано подруги.

— Ты здорова?

— Да, как бы. Просто немного устала. Вчера Маринку увезли в Англию. У них там установочные мероприятия. Ванечка тоже поехал.

— Нет ничего плохого, чтобы не было чуть-чуть хорошо.

— Да, — рассеянно согласилась Света.

— Может, я не вовремя?

— Нет, наоборот. Хорошо, что позвонила! Я просто расстроена.

— Я же понимаю!.. А я встречаюсь с Сандро! Мы в ресторан ходили!

— В какой?

— В «Центральный»!

— Ого! Надеюсь, он не заставил тебя платить?

— Ха, ха, ха, — отчетливо произнесла Наталья. — Я в год столько не зарабатываю!

— Ладно, что ели?

— Салат из морепродуктов! Сандро сказал: «пьлёхо сальят», а мне понравилось. Потом мы ели рыбу, и я позорилась с приборами, а он меня учил. Улыбался, будто я — дитя неразумное и мне помогать надо! Знаешь, так приятно, когда тебе твоей дикостью в глаза не тычут, а просто считают это милым недостатком!

— Может, он удочерить тебя хочет?

— Тебе смешно! А меня комплексы мучают. Знаешь, я денег заняла и купила к ресторану платье. Хорошее. Бордовое, с воланом от плеча до колена. В магазине нормально смотрелось. А в ресторан пришли, и, знаешь, там зеркало в вестибюле от пола и до потолка. Я в него посмотрела — ну старая тумбочка с оборками! Волосы перекисью пережженные, макияж дикий! Платье обтягивает складки жира на спине! И рядом со мной — греческий бог!

— Римский бог.

— Да.

— Не кисни! Давай я тебе платье подарю!

— Но я не влезу в твое платье!

— Мы пойдем с тобой в магазин, и я куплю тебе платье в подарок.

— Нет, спасибо, не надо! От мужчины бы приняла, но ты не мужчина!

— Да, я в курсе. В общем, ты права, конечно. Пусть тебе Сандро что-нибудь прикупит.

— Пусть. Только просить я не буду, а он не предлагал.

— А вот он пригласит тебя в следующий раз…

— Уже пригласил…

— Так ты скажи: «Нет, не могу!» Он спросит: «Почьему?», а ты — «Нечего надеть!».

— Ага, а он скажет: «Ты и голый хорошья!»

— Тогда он — жмот!

Подруги рассмеялись.

— Наташ, итальянцы любят полных женщин. Поэтому это ты в зеркале видишь тумбочку, а он — Венеру. Но ты хитрая!..

— Почему?

— Ты увела разговор в безопасную область, а слушатели хотят клубнички!

— Сейчас не сезон!

— Всегда сезон!

— Ладно. Скажу. — Наташа таинственно помолчала и произнесла торжественным шепотом:

— Еще ничего не было!

— Поцеловал в щечку на прощание и смылся?

— Откуда знаешь?

— Правда, что ли?.. Может, ты лопала как слон и жирными руками хватала его за все места? Или напилась и песни орала?

— Я сейчас приеду и убью тебя!

— Ой, боюсь, боюсь! Слушай, а может, он готовит тебя к более серьезным отношениям?

— Это к каким?

— К платоническим. Знаешь: итальянцы, они такие тонкие! Будет любить тебя как Петрарка свою Лауру и Данте — Беатриче Портинари!

— Как ты сказала? — потрясенно произнесла Наталья.

— Платонически. Тебе незнакомо это сложное слово?

— Да нет, Беатриче… Как ее?

— Портинари.

— Слушай, — закричала Наталья, — фамилия Сандро — Портинари! Он же, когда представился, еще так глянул на меня, дескать, не слышали? Вот я дура!

— Трудно спорить. Так он из древнего рода?

— Похоже на то, к сожалению. Что же теперь с ним делать?

— Да то же, что и с обыкновенным дворником.

— Мне надо теперь подумать.

— Что же, тогда — пока!

— Ага, позвоню. Потом.

17 июля

— «Полиграфия». Слушаю вас.

— Будьте добры, с Натальей Напханюк соедините!

— Минуточку.

Несколько секунд Света послушала музыку, а потом тот же девичий голос ответил:

— Наталья сейчас в отпуске до двадцать пятого июля. Может быть, вас соединить с кем-нибудь из других менеджеров?

— Нет, спасибо. Я работаю только с ней, потому что она лучшая. До свидания.

— До свидания.

25 июля

— Алло!

— Свету-уля! Приве-ет!

— Приве-ет! Где ты была?

— На море! Сандро возил меня к морю!

— Куда? В какое место?

— В Сочи, жили в «Лазурном». Ну, класс! Знаешь, я никогда не отдыхала так роскошно!

Боже, что за номер! Что за жизнь!

— А как Сандро? Я имею в виду, как он выглядит в плавках?

— Великолепно. Тело у него просто совершенное… А в постели он — бог!

— Для голодной бабы все мужики — боги, — подколола ее Светка.

Смеясь, Наташка продолжала:

— Я такая счастливая! У меня столько впечатлений! Мне даже страшно от мысли, что вдруг это закончится и я вернусь к своему прежнему состоянию! Ни за что! Представь: Гриня меня обзывал коровой еще лет семь назад, когда я и толстой-то не была. А Сандро говорит, что я женщина с полотен Тициана и Рубенса! Как тут перед ним устоишь?

— Я же говорила насчет вкусов итальянцев. А Димка с тобой ездил?

— Нет. Мне так стыдно, но я постеснялась попросить Сандро взять его с собой. И если честно, мне так захотелось чего-то только для себя… Ты не считаешь меня свиньей?

— Нет. — Светкины губы произнесли одно, а сердце — другое. — Счастливая мать лучше несчастной и озлобленной.

— Да! Забрала Димку от мамы и теперь расстаться с ним не могу. Подарков ему навезла кучу. Кстати, все Сандро купил!

— Значит, не жлоб?

— Что ты! Мы каждый день ужинали в самых дорогих ресторанах, танцевали до упаду, развлекались как могли. Сандро арендовал яхту, и мы ходили под парусом! Это просто класс! А секс в море!..

— В воде?

— И в воде, и на яхте. Это что-то. Знаешь, волны покачивают яхту, и если в такт попасть, то кончаешь просто сразу и потом еще…

— Да ты секс-бомба! Умелица народная — в такт, не в такт! Я бы не сообразила даже. Наверно, уже совсем никуда не гожусь!

— Я тоже так про себя думала, — призналась Наташа. — После Грини я мало с кем была. Да и без особой радости, если честно. Знаешь, все эти женатики, которым лишь бы не с женой… Я влюбилась!

— Эй, осторожнее!

— Поздно… Он говорит, что я его околдовала. Называет меня strega mia!

— Это чего? Ругательство такое?

— Нет, по-итальянски это означает «ведьма»!

— Пикантно… Ну, рада была тебя слышать, — начала прощаться Света.

— Да, мне тоже пора.

— Пока. Позвони мне!

— Хорошо. Пока!

26 июля

— Светка! Ты там как?

— А, Наталья! Я там хорошо. А ты?

— И я!

— А Сандро?

— И он хорошо! Знаешь, меня такая идея посетила!

— Не знаю. Какая?

— А давайте все вместе встретимся?

— Это как?

— Ты с Ванечкой и я с Сандро. Посидим в ресторане, отдохнем и все такое!

Света помолчала, обдумывая предлог для отказа. С Ванечкой не очень хотелось — все испортит. Ясно, что Наталье он нужен только для реванша: показать, кто она теперь и с кем.

— А Сандро не против?

— Он — за!

— Я у Ванечки спрошу, ладно?

— Конечно, спроси. Можно заказать столик в «Постоялом дворе».

— Хорошо. А в общем-то как?

— Просто фонтан! Каждый вечер видимся. Он почти живет у меня. Так приятно, когда мужик в доме!

— У тебя же одна комната! Как же вы ночью?

— А Димка у бабушки!

— Наташа, ты голову потеряла…

— Не учи меня!

— Ну, прости, прости… Наташ! А ты сказала Сандро, что выяснила про его фамилию?

В голосе подруги звучало такое дружелюбное любопытство, что раздражение Наташи потихоньку растворилось.

— Сказала.

— И что?

— Он обрадовался, что я догадалась о его «мальенькая тайна». Оказывается, он настоящий потомок Беатриче Портинари! Сандро сказал, я похожа на нее. Не внешне, конечно! Но в сути! Я такая же одухотворенная, и возвышенная, и чистая, и все такое, как она. Тебе смешно?

— Даже не знаю.

«То ли он больно хитрый, то ли они действительно подходят друг другу! — подумала Света. — Но зачем ему врать ей? Взять у нее нечего…»

— Света, он пришел. В дверь звонит. Позвони мне, как поговоришь с Ванечкой!

— Ладно, пока!

— Пока.

26 июля

— Pronto!

— Бонжорно, сеньор Портинари! — Светка душилась от смеха, но старалась говорить нормальным человеческим голосом.

— Здрав-ствуй-те, — старательно выговорил мужчина на том конце провода.

— Наталью можно услышать?

— Uno momento! Наташа!

Света услышала несколько итальянских слов и торопливое чмоканье.

— Да!

— Наташа, это я!

— Ага! Ну что?

— Ванечка просто истекает любопытством.

Вся квартира в гадких лужах.

— Хочет увидеть Сандро?

— Представь себе только!

— Тогда завтра встретимся. До субботы! Эй, Свет!

— А?!

— Ты в чем пойдешь?

— Еще не решила…

— Я хочу платье в бутике «Скарлетт» прикупить. Как ты думаешь?

— Там тряпки ненастоящие. Они выдают за фирменные вещи турецкое барахло.

— Ты опустила меня ниже плинтуса! Сандро сказал, чтобы я выбрала себе что-нибудь стоящее, а я решила пойти в «Скарлетт»…

— Прости, но…

— Ладно, придумаю что-нибудь!

— Да, пока!

27 июля

— Привет, Наташа.

— Откуда ты знаешь, что это я? — удивилась Наталья.

— Больше некому. Ванечка со мной не общается, а так почти некому звонить!

— У тебя нет других подруг, кроме меня?

— Ты еще считаешь себя таковой? — шутливо спросила Светка. — После того, как разрушила мою семью?

— Свет, я тут ни при чем! И я тоже пострадала: Ванечка меня чуть не сожрал с потрохами!

— Что ты называешь страданием? Тебя Ванечка только куснул пару раз, а меня ест живьем уже сутки! Он для встречи с Сандро даже свой мерс помыл! Теперь и это записано мне в упрек.

— Никто не виноват, что Ванечка говнистый такой! Даже Сандро ни в чем не виноват! Его срочно вызвали в Москву. Он не успел позвонить, как оказался в самолете. А связь в России сама понимаешь какая.

— А Сандро еще в Москве?

— Нет, уже вернулся. Я жду его, мы решили сегодня просто погулять по городу. Вдвоем.

— Очень мило. Ладно, тогда тебе надо подготовиться. Не буду отвлекать.

— Ты не отвлекаешь.

— И все-таки пока!

— До свидания.

28 июля

— Да, слушаю!

— Наталья? Это ты?

— Я, конечно!

— Ты молодильных яблочек откушала, что ли?

— Сандро сделал мне предложение! Представляешь, я поеду с ним во Флоренцию! Нет, так не бывает! Боже мой, как хорошо!

— Поздравляю!

— Он подарил мне кольцо! Старинное, с большим бриллиантом!

— Сразу и навсегда уедешь?

— Вернусь, но не раньше чем через полгода. Мы оформим брак, потом я получу гражданство, освоюсь и приеду за Димкой!

— А здесь вы свадьбу справлять будете? Очень хочется выпить на дармовщинку!

— Потом, потом, когда за Димкой приедем!

— Все уезжают! Ирка, Гелька со своим «не то, что ты думаешь», ты с итальянцем! Останемся мы с Сонькой, две старые кобылы, в занюханном Гродине, одни, печальные.

— Не ной! Ты же можешь приехать ко мне в Италию! И Сонька тоже может! У вас обеих бабки есть, так что милости просим!

— Спасибо. Но я не о визитах, а о жизни, вообще. Может, и нас с Соней ждет поворот?

Они помолчали. Наташа улыбалась своим мыслям, Света, чувствуя их трепет и нетерпеливую пульсацию даже через все телефонные кабели, провода, розетки и разводки, пыталась представить себе, как будет жить дальше Наташка. Для трехмерной картинки не хватало информации.

— Ната, а какой он вообще? Ну, что любит, что ест?

— Любит меня, а ест что дадут. Совсем неприхотливый. Говорит, что его мать не держит кухарок и готовит дома, а времени у нее на это дело маловато, потому что она еще имеет свой маленький книжный магазинчик и помогает дочери смотреть за ее тремя детьми. Поэтому они в семье не избалованы изысками.

— А кто его родственники?

— Отец Сандро инвалид. Когда-то давно участвовал в любительских скачках, упал с лошади и сломал шею. Выжил, но теперь парализован. У Сандро еще целая куча дядей, тетей, братьев, сестер и прочего. Все живут на одной улице. Но у нас будет свой дом за городом.

— Почему не со всеми?

— Сандро сказал, — с гордостью за все, что говорил любимый, ответила Наташка, — что мне будет трудно жить в такой огромной семье. Они часто ругаются, это на самом деле несерьезно, но меня будет пугать. Ну представь: дядя Сандро, не запомнила, как его зовут, пырнул ножом свою сестру! Он сам этого не ожидал, но разгорячился и набросился на нее. Ужас! Поднялся вой, гвалт, крик! Его увезли в милицию, а он рвет на себе волосы, проклинает свой характер и день, когда родился, просит жандармов пристрелить его как бешеную собаку! Сестра на самом деле не очень пострадала. Несчастный дядя только царапнул ее, даже в больницу не обращались. Она потом сказала в милиции, что сама на нож наткнулась, и его освободили. Так дядя отказался ехать домой, а прополз всю дорогу до дому на коленях!

Света рассмеялась:

— Ну, что я тебе говорила по поводу итальянских семей!

— Только, надеюсь, насчет свекрови ошиблась.

— И не надейся.

Наташу кольнуло ощущение потери. Она привыкла к телефонным переговорам, возможности поупражняться в остроумии, не боясь обидеть или нарваться на скандал. Она так скучала по прежним временам, когда все беды делились на пятерых, а радость пятикратно увеличивалась от возможности разделить ее с подругами!

— Когда едете? — спросила Света.

— Тридцать первого. Не могу поверить!

— А почему нет? Это, конечно, чудо, но иногда и чудеса случаются. А ты в католичество переходить будешь?

— Господи, как ты придумываешь такие вопросы? А что, надо?

— А венчаться как?

— Ради Сандро я бы и в религию бау-вау перешла!

— Ирка тебя не слышит! Уже бы высказалась по поводу твой бездуховности.

— Ха! Пусть говорит что хочет в своем монастыре!

— А она в монастыре? Ты точно знаешь?

— Это ты сказала!

— А! — разочарованно сказала Света. — Так это предположение. Точно я не знаю.

— Ой, мне пора бежать! Я же еще не все бумажки оформила! Знаешь, хотела перед отъездом девичник устроить, но не получается — не успеваю. Столько беготни!

— Да, жаль, что не встретимся. Ну, иди, иди! Пока!

— Ага, побежала. Пока!

31 июля

— Света?

— Да, Наташ, я! Ты прощаться?

— Ага! Не поминай лихом! Знаешь, я не обещаю звонить и писать не люблю, как ты знаешь, но все равно встретимся, так что — не скучай!

— Хорошо, только скучать все равно буду. До свидания!

— До свидания, Светулечка!

З. А.

«Умерла ведьма Венеры».

Часть четвертая

Меркурий

ТАИНСТВЕННАЯ СМЕРТЬ ЖУРНАЛИСТА

Коллектив редакции газеты «Алхимик» выражает глубокое соболезнование семье главного редактора Алексея Маловичко в связи с его трагической гибелью. Мы с вами в вашем горе.

Сегодня ранним утром обнаружено тело главного редактора гродинской областной газеты «Алхимик» в подъезде его дома. Алексей Маловичко скончался в результате смертельного ранения в область печени.

Страшное известие застало сотрудников редакции в самом начале рабочего дня. Для нас уже ничто не будет прежним. Мы осиротели. Убит человек, создавший нас как профессионалов, как коллектив, как личностей, наконец. Влияние Алексея Ивановича на творческую судьбу каждого из сотрудников редакции переоценить невозможно. Мы все пришли сюда, каждый в свое время, и остались здесь не из-за денег или амбиций. Мы остались, потому что в этой маленькой редакции всегда легко дышалось.

Но смерть нашего друга и учителя — это только часть беды, постигшей семью Маловичко. Настя Маловичко нуждается в срочной операции. Утешает только одно — деньги на операцию уже найдены. Мы не называем имени спасителя Насти, но благодарим его (точнее, ее) от всей души! Мы надеемся, мы уверены, что операция пройдет удачно и Настя поправится. А потом пойдет по пути своего отца и продолжит начатое им дело.

Журналист — опасная профессия, и в этом нас убеждает каждый рабочий день. Известные имена столичных коллег по перу, неизвестные имена провинциальных журналистов… Они напоминают нам о мужестве, преданности и чести.

Мы никогда не забудем тебя, Алексей!

Лана Жидкевич «Алхимик», 17 сентября

ГОРЯТ ЦЕРКВИ, ПЫЛАЮТ ГНЕВОМ ДУШИ

Поджог четвертого в области православного храма вызвал бурную реакцию у жителей области. На этот раз сгорел до основания старинный православный храм Покрова в Малых Грязнушках. Снова поджог совершен при помощи самодельных взрывных устройств и бутылок с зажигательной смесью. Единственно, что стало известно нового, причем это подтвержденные надежными источниками сведения, в развалинах церкви, в алтарной части были обнаружены обгоревшие останки человека. Такие же страшные находки сделаны на пожарищах храмов, сгоревших ранее.

Митрополит Иоанн обратился в адрес правоохранительных органов с настоятельным требованием пресечь злостный вандализм. Церкви области нуждаются в защите. Силовые органы готовы предоставить ее. Отныне возле каждого объекта культа будет выставлена охрана, состоящая из наряда вооруженных милиционеров. Будем надеяться, что храмы защитят, а значит, защитят и наши души.

Тревожит отсутствие комментариев на данную тему со стороны следственной группы, которой поручено дело о поджогах. Создается впечатление какой-то небывалой секретности, в то время как Гродин просто переполнен слухами.

Итак, скорбный список сгоревших церквей: храм Успения Пресвятой Богородицы в Гродине, храм Спаса Преображения в селе Ивановском, храм Пресвятой Троицы в селе Караторханском и церковь Покрова в селе Малые Грязнушки. Неужели список продолжится?!

Списка имен жертв сатанинской вакханалии нет. От этой таинственности становится еще страшнее. По Гродинской земле ходят нелюди. Они отправляют свои бесовские ритуалы, они губят христианские души. Необходимо принимать самые решительные меры.

Лана Житкевич «Алхимик», 21 сентября

15–21 сентября

Из всех пятерых подруг за эти десять лет больше всех изменилась Соня Бочкарева. Изменения коснулись и души, и тела Сони, превратив симпатичную умненькую смешливую девочку в строгую неулыбчивую расчетливую торгашку.

Соня родилась в бедной семье и всегда это понимала. Мама — медицинская сестра, папа — крановщик на стройке. Ее детство прошло в доме, больше похожем на курятник: одноэтажное строение, вросшее в асфальт и не оснащенное элементарными удобствами.

Позже Соня только удивлялась: как же они жили? Как мама исхитрялась стирать постельное белье, таская воду в ведрах из колонки на углу? Сколько же труда вкладывала она в их скромный быт! И это при том, что благодарность отца, не сумевшего обеспечить семье более комфортного существования, выражалась только в крепком мате с порога и пьяном храпе всю ночь напролет!

Соня рано осознала: богатые живут по-другому. У богатых — больше квартиры, а туалет представляет собой не вонючий холодный скворечник на улице, а теплое помещение с кипенно-белым унитазом и нежно-голубым кафелем.

Соня училась на третьем курсе, когда папа погиб, вывалившись по пьяному делу из своей кабины. Соня очень удивилась горю матери. Самой девушке казалось, что в их тесных комнатках после похорон стало светлее. Была ли она бездушна уже тогда, или только сейчас это проявилось?

Отличница Соня не случайно выбрала для себя исторический факультет. В СССР истфаковское образование получали будущие партийные функционеры, да и в постсоветское время наиболее практичные студенты умудрялись перепархивать со студенческой скамьи истфака в удобное чиновничье кресло. Соня тоже об этом мечтала. Само собой, что для поступления в этот инкубатор везунчиков требовались связи, однако девочке повезло — ее не срезали на вступительных экзаменах.

Вскоре Соню настигло разочарование: она не смогла стать своей в среде золотой молодежи, а на подружек «из простых» она не рассчитывала — им и самим не грозило попасть на те орбиты, куда так стремилась Соня. При этом она не умела подхалимничать, тусоваться с нужными людьми, встраиваться в чужие отношения, заводить перспективные романы.

Пришлось искать иные пути в светлое богатое будущее.

На счастье, в страну пришла эпоха перемен, а вместе с ней — закон о кооперации. Так сила денег сравнялась с силой связей. Деньги ничуть не хуже, чем высокий пост с возможностями. На деньги можно купить квартиру с настоящим унитазом. Деньги дадут возможность плюнуть в рожи тем, для кого ты недостаточно крут, что тоже приятно.

Недолго мучаясь выбором, как это случается только в молодые годы, Соня принялась осваивать сферу бизнеса. Коммерческая деятельность началась на пятом курсе. Заработанные на летней практике в детском лагере деньги она отдала одному знакомому-челночнику. Всего через месяц знакомый вернул ей сумму, дважды увеличенную. Увидев деньги, девушка заплакала. Она долго думала, на что их потратить, и пришла к выводу, что надо снова вложиться в дело.

Тот же самый знакомый предложил Соне торговать в «комке» после занятий в институте. Это означало ежедневный неплохой заработок, а от этого она не могла отказаться ни за что на свете.

Начав работать, Соня поняла, как глупо было поступать на пафосный исторический факультет! Уж лучше бы она пошла учиться в кооперативный техникум — умела бы сейчас продавать, а это — самое важное в жизни.

Пришлось учиться торговле — хвалить товар, впаривать его раззявам, считать деньги, отваживать недовольных покупкой. Оказалось — куда интереснее бреда про Троянскую войну или Парижскую коммуну. Учебу она забросила, абы как получила диплом и забыла о своем образовании начисто.

Через год после окончания вуза Соня сумела скопить денег на покупку молочного ларька на бойком месте. Продукция поступала напрямую с Гродинского молокозавода, торговала Соня сама. Работа оказалась тяжелой — куда проще впаривать дурам в магазине по три платья в неделю, чем ежедневно продавать сотню пакетов молока. Но дефицит на тряпки уходил, а вот молочные продукты людям нужны были ежедневно. Так что работай, Соня!

Накопив еще денег, Соня прикупила второй молочный ларек. Теперь она наняла продавцов на обе точки, а сама занялась ассортиментом товаров и нашла наконец время оглядеться: а чем занимаются другие, более успешные бизнесмены? Оказалось — оптовыми продажами и алкоголем.

Соня продала ларьки и арендовала удобное помещение в разорившемся государственном продуктовом магазине. Через три года она вместе с несколькими соучредителями открыла первый в Гродине супермаркет самообслуживания «Лермонтовский».

Попутно занятию бизнесом, сочетавшим источник пропитания и хобби, Соня вышла замуж. На выбор мужа времени не хватило — взяла, что подвернулось, и, только прожив с мужем два года и родив сына, она поняла, что ее супружник — чистый рохля. Открытие привело к разводу.

События личной жизни не слишком затронули Сонин внутренний мир, где цифры уже заглушили чувства, как глушит пырей нежные ростки благородных растений. Оставшись с маленьким Игорьком вдвоем, она и не ойкнула. Просто нашла хорошую няню, потому что мама к тому времени уже умерла.

Через несколько лет она выкупила доли соучредителей своей торговой фирмы, став хозяйкой собственного супермаркета. И только теперь ощутила: программа-минимум выполнена. Соня обладала большой удобной квартирой, обставленной современной дорогой мебелью, со встроенной бытовой техникой на кухне, ванной с гидромассажем, теплыми полами, шикарной детской и всем, о чем только Сонина душенька мечтала! Квартира стала ее гордостью, исполнившейся мечтой. Не будет преувеличением сказать, что каждый раз, вставляя ключ в замок облагороженной металлической двери, Соня испытывала настоящий, не сравнимый ни с какими оргазмами прилив счастья.

Внешность Сони вполне соответствовала складу ее характера: крепкая, невысокая, выносливая женщина. С годами она не то чтобы поправилась, а стала основательнее. Такие лица, как у Сони, часто встречались в гродинской округе: выступающие скулы, глубоко посаженные светлые глаза, удлиненный нос, тонкогубый рот, чуть скошенный подбородок — эти черты словно сами по себе принимают выражение сосредоточенности и скрытого самодовольства. К тому же Соня давно разучилась улыбаться: бизнес — это не смешно.

Неинтересная внешность Соню не беспокоила. Важным она считала только дело. Ей открывалась грубая прелесть больших денег со всеми перспективами и возможностями. Эх, находилось бы еще время, чтобы все их воплощать!

Пятнадцатого сентября отмечался день рождения Игорька.

Соня сидела в своем удобном кабинете, за своим практичным директорским столом и решала задачу: как успеть к четырем часам в детское кафе «Лакомка», если в три у нее встреча с новым поставщиком? Она никогда не доверяла своим менеджерам право первой встречи, исключая соблазн получения ими откатных денег.

Можно перенести встречу, но Соня надеялась, что успеет в «Лакомку». Поставщик не казался ей перспективным. Он был новичком в городе, никто не мог сказать о нем ни слова, а к тому же — посредником. Посредников Соня недолюбливала.

Неделю назад она уже отказалась принять его, сообщив через секретаршу, что не планирует менять ассортимент алкоголя в супермаркете. Тогда непринятый посетитель оставил в приемной у Оли красивую плетеную корзинку с французским вином и свою бордовую с золотыми буквами визитку.

«Мамедов Василий Казбекович», — прочитала Соня его имя. Названия фирмы не указывалось, только номер мобильного телефона.

Попробовав вино, она подумала, что не так уж плохо. Не доверяя своему вкусу, пригласила на дегустацию профессионального сомелье, одолженного у владельца «Центрального», самого крутого гродинского ресторана. Сомелье вынес положительный вердикт: вино соответствует указанным характеристикам.

И все-таки Соня не спешила договариваться с этим самым Васей Мамедовым — продать новые марки удастся, если только организовать рекламную кампанию. Наших нуворишей пока носом не ткнешь в деликатес — ничего не понимают! Но что с них взять, у большинства и приличного образования-то нет, дети алкоголиков и жуликов. С чего бы им разбираться в гастрономии?

Вася Мамедов перезвонил через день, и на этот раз Соня решила с ним встретиться.

Она заметила, что Вася говорил без кавказского акцента, скорее даже как москвич, но это и понятно, он же из Москвы приехал. Голос у него был приятный, молодой, а предложения очень заманчивы. Мошенник или нет? — гадала Соня.

Вася предложил время встречи, Соня согласилась, совершенно забыв о дне рождения Игорька.

…Соня разбиралась с бухгалтерским отчетом, когда в дверь заглянула ее секретарь Оля. Девушка многозначительно посмотрела на хозяйку, и та сухо кивнула ей, разрешая войти. Оля обернулась к кому-то в приемной, сверкнув профессиональной улыбкой, и вошла. Дверь за собой плотно прикрыла.

— Что еще?

— К вам человек пришел. Это Маловичко из газеты «Алхимик».

— И чего?

Алексей приходился ей дальним родственником и приятелем детства, а старые приятели появлялись в ее кабинете только с просьбами и никак иначе. Впрочем, Алексей, наверное, пришел предложить рекламу в своей газетенке.

— Софья Михайловна, у него, похоже, что-то случилось. На нем просто лица нет.

— Мне некогда.

— Отказать?..

— Ох… Ладно, зови!

Оля выпорхнула, в кабинет вошел Маловичко. Тощий, высокий, с длинными, растрепанными, уже редеющими волосами. Потертые дешевые джинсы и вытянутый свитер элегантно болтались на нем, как ветошь на швабре. Плечо журналиста оттягивал нелепо яркий брезентовый рюкзак.

— Соня, привет!

— Привет, Леша! Проходи. Чему обязана?

Маловичко сел в кресло для гостей у ее стола, сказал просто:

— Соня, мне надо десять тысяч долларов.

— И все? — иронично спросила она.

— Соня, помоги мне, очень прошу! У меня беда: Настя заболела. Рак. Нужна операция. Пообещали за пятнадцать тысяч организовать без очереди в Москве…

— Алексей, мне очень жаль, что у тебя такое! Очень сочувствую, но помочь не могу. У меня нет таких денег.

Это было правдой в том смысле, что пачки долларов не валялись в ящике ее стола.

— Соня, Соня, — молил Маловичко. — Это жизнь моего ребенка! Это безвыходно! Жанна мечется, родители, и мои, и ее, — в панике! Мы продали дачу, гараж, а собрали только пять штук баксов. А остальные взять просто негде! Ты же знаешь, мы с Жанкой живем — квартиру снимаем, у нее мать в деревне, я — сирота… Соня, что же мне делать? Ты же богатая женщина!

Слух неприятно резануло это словечко — «богатая». Она выпрямилась в своем кресле и сказала тихо, но очень жестко:

— Богатая? А кто тебе мешал разбогатеть? Мы оба начинали с нуля. Вспомни, пожалуйста, как мне все это досталось! Пока ты парил в облаках, искал себя, пьянствовал с коллегами и реализовывал свои творческие планы, я пахала! Я знала, что жизнь не праздник, что всегда нужны деньги. И не для шика, а для таких ситуаций.

— Но, Соня, это не справедливо!

— Твоей дочери двенадцать лет, а моему сыну — шесть. Я родила своего ребенка, только когда на ноги встала. Когда вы с Жанной ребенка заводили, вы думали о том, что может случиться? Нет, вы наслаждались жизнью. Твоя жена мечется? Она может себе это позволить, у нее есть муж!

По мере продолжения Сониной отповеди настроение просителя менялось, как небо перед грозой. Наконец он не выдержал:

— Да ты что, нотации мне читаешь? Ты теперь на коне и можешь меня поучать? Не зря от тебя Генка ушел. Ты просто ведьма!

Соня решила промолчать. Она сказала, что хотела, она была права. Маловичко встал, бросил на нее убийственный взгляд и вышел.

Минут через пять вошла Оля со счетами на подпись и рассказала, что, уходя, журналист злился и бормотал себе под нос что-то вроде: «…толкает меня на преступление».

Мамедов появился в кабинете Сони Бочкаревой ровно в три часа ноль-ноль минут по местному времени. Хозяйка, предупрежденная о прибытии визитера секретаршей, подняла внимательный и даже настороженный взгляд от прайсов, лежавших перед ней, и несколько секунд бесцеремонно рассматривала вошедшего. Он спокойно выдержал это, стоя на входе и разглядывая в свою очередь саму Соню. Насмотревшись, вежливо сказал:

— Здравствуйте, Софья Михайловна!

— Здравствуйте, — ответила она и улыбнулась.

Она не привыкла заботиться о том, что подумают о ней люди, но сейчас неожиданно ей захотелось выглядеть немного… приветливей. Объяснялось это впечатлением, произведенным на Соню гостем. Впечатлением больших денег. Костюм, рубашка, галстук, туфли, кожаный портфель с вензелем известной фирмы выглядели вызывающе дорого, а ухоженные волосы, запах дорогого парфюма, стильные запонки и зажим для галстука дополняли образ преуспевающего дельца.

Соня протянула ему руку с аккуратным маникюром и пожалела, что ее прекрасные бриллианты лежат дома в шкатулке, а не отягощают ее пальцы, мочки ушей и шею.

Зато она отметила перстень Мамедова на безымянном пальце правой руки. Похоже на настоящий изумруд, и преогромный к тому же.

«Буду думать, что это стекляшка, — решила она про себя, — а то как-то слишком все!»

Все действительно было слишком: его предложения оказались небывало выгодными.

Теперь Мамедов заставлял ее нервничать: молодой, уверенный в себе, деловитый и предлагающий невероятные вещи. Сделка казалась очень выгодной, слишком выгодной.

«Где же здесь ловушка? — размышляла Соня, предлагая гостю кофе. — Все так мило, так перспективно!»

— Знаете, — сказала она вслух. — Мне надо подумать. То есть для себя я все решила. Мне нравится ваше предложение, но мои партнеры… Их еще надо будет убедить!

На самом деле несуществующие партнеры вспоминались только при необходимости немного протянуть время.

— Хорошо, — кивнул он, и солнце заиграло на его здоровых блестящих русых волосах. — Я буду ждать вашего звонка. А чтобы облегчить процесс убеждения, я оставлю вам это.

Он достал из портфеля бутылку без этикетки, завернутую в простую оберточную бумагу.

— Что это? — спросила Соня чуть брезгливо. Уж не пытается ли он угостить ее домашним вином из винограда, выращенного в своем приусадебном хозяйстве?

— Десять таких бутылок я закупил на винном аукционе в Испании, специально для подобных случаев.

— На аукционе? Там что, дешевле?

— Что вы, — светски улыбнулся он, подарив ей ощущение какого-то позорного прокола. — Наоборот. Просто терпеть не могу пластмассовые и прочие сувениры, которые принято дарить партнерам. Предпочитаю сделать действительно красивый жест. Это бургундское, урожая тысяча девятьсот двадцать девятого года. Этот год, как говорят знатоки, дал самый прекрасный урожай винограда в двадцатом столетии. В мире осталось всего бутылок тридцать такого вина. Одна из них — эта!

Соня внимательно посмотрела на пыльную бутылку темного стекла. Лет десять назад в таких ситуациях ее выручало здоровое чувство юмора, но оно приносило мало денег, а иногда и вовсе мешало, поэтому Соня избавилась от него.

— Спасибо, — ответила она прохладно и встала со своего места, намекая о конце аудиенции.

— Вы спешите? Могу я вас подвезти?

— Почему вы думаете, что мне надо ехать?

— Потому что вы держите в руках ключи от машины.

Соня опустила глаза на свои руки и убедилась в том, что Мамедов прав. Она уже собиралась ответить, что и сама может себя подвезти, но вдруг решила, что это будет очень похоже на провинциальную зажатость.

— Хорошо, подвезите меня до центра!

— Буду рад, — улыбнулся он, продемонстрировав идеально белый ряд ровных здоровых зубов.

У самой Сони зубы были мелкие и все разного калибра. Поджав губы, Соня пошла к выходу, слыша за собой легкие уверенные шаги.

В машине Мамедова пахло новой кожей и чем-то очень приятным, восточным, волнующим.

— Что это у вас за авто? — поинтересовалась она. Вопрос был задан просто из вежливости — на самом деле ей все тачки казались на одно лицо.

— «Ламборгини».

— А!

— Но это не моя машина. У меня в Москве «феррари», и я люблю ее как женщину.

Это было неприлично! Такие высказывания царапали нажитую годами обывательскую броню на душе Сони.

— Не пошлите при мне.

— Не буду.

Она быстро глянула на точеный профиль Мамедова и решила, что сделок с ним заключать не станет.

По дороге Мамедов несколько раз пытался заговорить, но Соня отвечала односложно, и он отстал. Когда чертов «ламборгини» остановился у «Лакомки», Соня вышла из машины, неловко стукнувшись головой о дверцу и зацепившись каблуком за подножку авто.

Попрощавшись, заметила: Мамедов выглядит обескураженным — видно, понял, что не обаял! Это немного компенсировало чувство стыда за свое убожество.

Войдя в просторное помещение, стены которого украшали персонажи из голливудских мультиков, Соня поискала глазами шумную компанию детей. Однако за столиками оказалось мало посетителей, а Игорька с няней и приятелями не было вовсе.

«Что случилось? — тревожно подумала она. — Господи, я перепутала день?»

Но нет, день правильный. Она же говорила с няней, Антониной Васильевной, сегодня днем. Условились встретиться здесь в четыре часа. Подождать? Но сейчас уже половина пятого. Ох, почему же она не купила до сих пор мобильник! Ей все казалось, что это игрушка не для серьезных людей. Жили же раньше без этих дурацких телефонов! Но вот сейчас он бы очень пригодился…

Соня спросила у официантки о детях с няней. Они не приходили. В душе росла тревога. Она вышла на улицу, в надежде увидеть всю компанию на подходе к условленному месту. Могли же они задержаться — дети все-таки!

Надежды не оправдались. Зато Соня увидела злополучного Мамедова, стоявшего возле своей чертовой дорогой тачки. Он приветливо помахал рукой. Делать было нечего, и она подошла к торговцу вином.

— Что-то случилось?

— Да. Можно у вас телефон попросить?

— Прошу вас!

Соня не умела пользоваться мобильником.

— Пожалуйста, наберите вы. У меня руки дрожат. Боюсь выронить…

— Какой номер?

Дома ответили сразу. Антонина Васильевна, плача и причитая, рассказала, что Игорька только что похитили. То есть все было так: в два часа няня забрала мальчика из школы и привела во двор дома, где жила Соня. Потом она пошла разогреть обед, а Игорек остался играть с ребятами. Через двадцать минут Антонина Васильевна позвала его обедать, но мальчик ответил, что есть еще не хочет, а хочет остаться с друзьями. Няня разрешила ему поиграть во дворе еще немного, зная, что всех его приятелей скоро загонят домой, тогда Игорек сам поднимется в квартиру. Антонина Васильевна периодически выглядывала в окно и видела, как ее воспитанник играет с другими детьми. Выглянув в очередной раз, няня увидела пустой двор.

Она бросилась искать Игорька. Пробежалась по соседям — никто не видел, куда делся мальчик. Стала звонить Соне, секретарша сказала, что хозяйка уже уехала. Буквально за пару минут до звонка Сони позвонил похититель и потребовал огромную сумму за ребенка.

Первый раз в жизни Соня Бочкарева ощутила, что такое настоящий страх. Ей угрожали и раньше, пугали по сто раз за день, особенно когда дела пошли в гору, но такого ужаса она не испытывала никогда.

Она представила себе Игорька — шумного толстенького мальчишку из племени вождя краснокожих, но, в отличие от литературного персонажа, абсолютно беззащитного в мире реальных негодяев.

«Боже мой, он там, среди них! Что они могут сделать с ним! Боже, я не переживу, если с ним что-нибудь случится!»

И тут она вспомнила о Маловичко. Бог наказал ее!

— Что? — донесся до ее слуха далекий вопрос Мамедова.

— Сына похитили… — пробормотала она, пошатываясь и закрывая искаженное лицо руками. И вдруг, словно бы ее ужас и горе разом нашли выход, она завыла в голос: — О боже мой!

Мамедов быстро открыл заднюю дверцу автомобиля, усадил ее на кожаное сиденье и склонился над ней, крепко, властно держа за плечи. Когда он заговорил, его голос звучал отрезвляюще:

— Софья Михайловна, спокойно! Еще ничего страшного не случилось. Чего они хотят?

— О-о-о! — подвывала Соня.

Она пыталась заставить себя замолчать, но не могла. Не могла, и все! Тогда Мамедов чуть встряхнул ее за плечи, а когда и это не помогло, легонько шлепнул Соню по мокрой от слез вялой щеке. Она вздрогнула и уставилась на него округлившимися, полными слез глазами.

— Чего хотят эти люди?

— Денег…

— Много?

— Пять миллионов. Рублей.

— У вас есть?

— В наличии нет, конечно. Квартира, доля в магазине. Но это еще все продать надо. — Пересчет денег успокаивал. — Квартиру удастся продать недели за две-три. Я займу пока деньги, а потом магазин продам и выплачу долг. Ничего, никто меня с директорского места не погонит. Зарплаты хватит, чтобы снять квартиру и жить. Потом придумаю еще что-нибудь.

— Вы удивительная женщина. Просто чудо какое-то. А есть у кого занять?

— Пока нет, но найду.

— Займите у меня! Отдадите, когда сможете.

— Вы миллионер, что ли?

— Просто… есть. — Мамедов выглядел смущенным.

Обретя способность рассуждать, Соня обрела способность и стыдится.

— Василий Казбекович, спасибо вам за поддержку. Возможно, я воспользуюсь вашим предложением. Только мы мало знакомы…

— Вы оказались в такой ситуации, когда не до реверансов. Дорого каждое мгновение. Мы не знаем, что на самом деле затеял негодяй. Здоров ли он психически и так далее… Не хочу вас пугать, но деньги надо отдать как можно быстрее, чтобы как можно быстрее вернуть ребенка. Возьмите деньги у меня. Я могу дать их вам уже сегодня вечером, тогда наши шансы на благоприятный исход возрастут.

Несмотря на свое состояние, Соня стала прикидывать в уме: что ему надо? Деньги были фетишем для Сони. Вот так просто взять и выложить для незнакомой бабы пять лимонов — подозрительно и безрассудно. Ведь запросто может оказаться, что… Ну, например, это он сам и организовал похищение Игорька. Сейчас Мамедов даст ей деньги, потом получит их назад от своих сообщников, а Соня будет выплачивать ему «долг»!

Она вгляделась в его встревоженное лицо. Подозрения ничто не подтверждало.

Она еще покрутила в голове варианты добычи денег и сказала:

— Знаете, для начала отвезите меня домой. Мне кажется, что я найду выход…

По дороге домой Соня напряженно думала.

— Василий Казбекович, а почему вы не уехали после того, как высадили меня возле кафе?

— Честно говоря, хотел увидеть, с кем вы встречаетесь. А когда заметил, что вы мечетесь по залу, решил подождать вас.

— А зачем вам видеть, с кем я встречаюсь?

— Чтобы узнать вас получше. — Он на секунду отвлекся от дороги и посмотрел на нее с интересом.

Их взгляды встретились. Они оба пытались проникнуть друг другу в сознание, скрывая при этом собственные мысли. Мамедов первый отвел глаза, и это было естественно — дорога требовала внимания.

— Вы, я вижу, не очень мне доверяете. Вот и я люблю знать о своих потенциальных партнерах как можно больше.

Это Соня вполне могла понять.

— Василий Казбекович, а сколько вам лет?

— Двадцать восемь, а что?

— Такой молодой и уже миллионер?

— А что тут странного? — удивился он. — Было время такое. Чтобы быть богатым, не обязательно проработать сто лет, иметь хорошее образование или богатую родню. Если хотите знать (конечно, она хотела!), я свой первый миллион заработал на паленой водке. Еще лет десять назад. Только бизнес этот, я имею в виду торговлю спиртным, легальную и нелегальную, контролируют очень уж неприятные люди. Пришлось уступить в свое время. Вообще-то к тому моменту я располагал маленьким, но надежным капитальцем. Я не шиковал и не бесился от денег, я мечтал заработать столько, чтобы ничем не заниматься до конца дней своих.

— Получилось?

— Да, вполне. Когда меня вытеснили с рынка — спасибо не пристрелили, — я умотал за кордон. Честно говоря, очень струсил тогда… Надо было отсидеться. Покатался по Европе автостопом, выучил более или менее французский и итальянский языки, посмотрел, как люди живут, к чему стремятся. Знаете, они там все стремятся к стабильности. Хотят свой дом, семью, детей. А я понял для себя, что даже этого не хочу. Мне достаточно быть перекати-полем, мотаться по городам и весям, знакомиться с людьми. И проводить отпуск под парусом яхты в Средиземном море.

— Боже мой. — Соня на миг забыла о своих неприятностях. — Как же хорошо!

— Хорошо! Вы понимаете это?

— Да. — Она тоже улыбнулась.

— Я все искал занятие, подходящее к этим моим мечтам. Однажды познакомился с хозяином виноградников во Франции, и он предложил мне попробовать найти в России точки сбыта для его вина. Я подумал, подумал, взял и согласился! Только в Москву, где меня дружки могли встретить, не стал соваться, а поехал по глубинкам! Сначала не очень получалось, а потом дело пошло. Оказалось, очень выгодно. Я нашел других производителей вина — немцев и испанцев, научился отличать истинное качество от лошадиной мочи. Вскоре прибыли повалили нешуточные. Потом узнал, что авторитета, который меня прессовал в свое время, пристрелили. И тогда окопался в столице, открыл свой офис, нанял работников. Сейчас же решил немного географию свою расширить. Если честно, соскучился по приключениям. Приехал в Гродин, встретил вас.

— А у меня такое… — мрачно сказала Соня, стряхнув с себя очарование.

Мамедов высадил ее у подъезда, ненавязчиво повторил свое предложение, но, видя сдержанную реакцию Сони, настаивать не стал, а отбыл восвояси.

Соня поднялась на лифте на шестой этаж, сцепив зубы, вошла в свою квартиру. Антонина Васильевна встретила ее напряженным молчанием. Она волновалась, что хозяйка обвинит ее в халатном отношении к своим обязанностям. Соне только истерик не хватало, поэтому она поспешила успокоить няню:

— Прежде всего хочу сказать, что я вас не виню!

— Правда?

— Не плачьте, все будет хорошо!

Потом настало время звонков. Соня набирала номера состоятельных знакомых, но они как-то не спешили занимать пять миллионов в самом скором времени и на достаточно длительный срок. К тому же она боялась раскрывать истинные причины острой нужды в деньгах — говорила, что это «для дела». Услышав такое, собеседники тут же начинали лихорадочно соображать, что это за дело такое и какие барыши получит эта хитрая стерва Бочкарева.

«А ведь придется звонить Мамедову!» — подумала она, набирая последний номер из списка.

В трубке раздалось «Алло!», и Соня почти закричала:

— Света, Игорька похитили!

— Боже мой!

В голосе подруги прозвучало такое горячее сочувствие, что Соня даже прослезилась.

Честно признаться, она звонила Свете Фирсовой вовсе не для того, чтобы занять деньги. Ей хотелось поговорить с кем-то действительно близким.

— Света, они хотят пять миллионов, а у меня нет. Надо все продавать. На это уйдет время, а Игорек в руках бандитов! Света, мне так страшно, так страшно!

— Сонечка, ты же не паникуешь?! Держись!

— Света, у тебя нет денег?

— Ох, Соня, ты же знаешь… Прости!

Конечно, Соня знала! Света была просто нищей женой богатого мужа.

— Знаю, Свет, не извиняйся. Я найду деньги. Мне один человек предложил. Только я не знаю его совсем… Как бы не влипнуть!

— Соня, ребенок — это самое главное! Соня, бери деньги, где дают, даже если надо душу заложить.

— Да, ты права, ты права! Света, а ведь меня Бог наказал…

Соня рассказала про горе в семье Маловичко и про то, как отказала ему. Она услышала, как на том конце провода раздался тихий щелчок зажигалки.

— Как бывает…

— Если с Игорьком все обойдется, — решительно прервала ее Соня, — я найду где взять деньги и для Насти Маловичко. Клянусь тебе!

— Ты только не нервничай! Все будет хорошо, и ты поступишь правильно!

— Спасибо тебе.

— Ой, да за что?!

Соня хотела ответить, но почувствовала в горле ком и смогла только попрощаться:

— Пока!

— Позвони мне, когда все решится, — попросила ее Света.

— Угу…

Соня бросила трубку, в попытке успокоить нервы быстрым шагом нарезала пару кругов по своей гостиной. Следом набрала номер Мамедова.

— Василий Казбекович, это Соня Бочкарева. Я решила принять ваше предложение.

…Мамедов приехал буквально через двадцать минут. В руках он держал чемоданчик с деньгами — видно, подготовился заранее. Соню это насторожило.

— Я подумал, что вам денег за вечер не собрать. Знаю я этот, простите уж, провинциальный взгляд на вещи. Особенно в нашей с вами сфере, среди торгашей. Поэтому сразу заехал в банк по дороге от вашего дома. Пришлось немного поскандалить с управляющим и покачать свои права, но денежки я выбил.

— Теперь надо ждать звонка. Антонина Васильевна сказала, что бандиты перезвонят в девять вечера.

— Сейчас восемь. Мне остаться?

Только тут Соня поняла, что дальше станет еще труднее. Ведь придется куда-то ехать, вести переговоры с похитителями. Еще надо, чтобы они не обманули ее и вернули Игорька. А если что-нибудь пойдет не так, как намечалось? Господи, это же не разборки с нечестным поставщиком, это жизнь ее сына!

— Останьтесь, пожалуйста.

— А ваш муж?

— Нет мужа.

— Тогда, может, чаю дадите?

Соня сама приготовила гостю чай, намазала маслом поджаренный хлеб, порезала сыр и колбасу. Предложить Мамедову простецкий борщ она не решилась, хотя проголодалась и привыкла в это время навернуть тарелочку чего-нибудь понаваристей. Из-за этих вечерних трапез и пришлось распроститься с девичьей талией.

Они уселись на кухне. Мамедов предложил позвать на чай няню.

— Ей, наверное, тяжело одной сидеть.

Антонина Васильевна, тихо всхлипывавшая в своей комнатке, предложение приняла.

Разговор шел о похитителях, конечно. Хозяйка все больше молчала, няня соглашалась буквально со всеми предположениями, которые выдвигались Мамедовым. А он рассуждал вполне оптимистически, но без эйфории. Похоже, он знал людей, для которых киднеппинг лишь привычный способ заработать на жизнь.

— В таких случаях очень многое зависит от личных качеств похитителей. Кажется, что очень просто содрать деньги с родителей за родное чадо. Только, если родители артачатся, не все могут пойти на крайние меры. Я знаю случай, когда одному мужику вернули дочь целой и невредимой после того, как он не смог заплатить выкуп. Бандиты просто не решились убить ребенка. Так бывает. Между прочим, ваш негодяй — местный. Вы его даже знать можете. Он-то вас точно знает, Софья Михайловна. Вы курите?..

Соня поняла, что он приглашает ее выйти — чтобы няня не слышала их разговор.

— Вообще-то я не курю, но когда волнуюсь, хочется!

Они вышли на балкон. Мамедов закурил и сказал, понизив голос:

— Я тут поспрашивал… Дело намного серьезнее, чем мы думали.

— Господи, что такое?

— Оказывается, деятель этот уже не в первый раз бабки на таких делах косит. Помните, может, семью Колесниченко? Я их не знаю, но говорят, не последние люди здесь были.

— Да, были такие. Он строительной фирмой заведовал, а она в налоговой работала. Уехали отсюда пару лет назад.

— У них дочь похитили. Родители заплатили, девочку вернули, а через полгода — опять! И так три раза! Какие нервы это выдержат?

— Вот почему они уехали!

— Да.

Он облокотился на парапет балкона, и Соня почувствовала вдруг, что рядом с ней стоит мужчина. Сильный, молодой, здоровый, готовый помочь. Такое в ее жизни произошло впервые.

— Что же теперь делать?

— Разобраться с негодяем. Иначе жизни не будет.

Мамедов произнес эти слова спокойно и деловито.

— Что значит «разобраться»?

— Софья Михайловна, я предлагаю вам помощь. Вы уже поняли, что я отчасти искатель приключений, к тому же человек здесь случайный. Я сделаю так, что этот умник больше не будет беспокоить людей.

— Вы что же, убьете его?

— Зачем зря грех на душу брать? Слишком опасно: найдут труп, начнут все проверять, выйдут на вас, потом на меня. Посадят в тюрьму, и вся моя сладкая жизнь — коту под хвост! Нет, не хочу я этого.

— Тогда как?

— Сначала мы отдадим ему деньги и заберем вашего сына. Потом вы поедете в гостиницу и остановитесь там вместе с вашей няней. А я прослежу за нашим приятелем и договорюсь с ним о прекращении им законопротивной деятельности, а также отберу свои деньги. Из принципа.

— И он вас послушает?

Мамедов пожал плечами:

— Соня, это вас не касается. Я бы вообще не говорил с вами о своих планах, но хочу быть уверен, что вы не обратитесь в милицию и отсидитесь в безопасном месте. Ситуация может выйти из-под контроля, если у похитителя обнаружатся сообщники.

Соня подумала, что если Мамедов свой план исполнит, то ей не придется возвращать ему пять миллионов.

Она кивнула.

— Сколько там натикало? — Мамедов бросил взгляд на свои золотые часы. — Еще без пятнадцати девять. А кофе есть у вас? Целый день спать хочу, умираю!

— Есть, пойдемте, сварю!

Антонина Васильевна продолжала сидеть за кухонным столом. Ее глаза покраснели, а губы дрожали. Мамедов спросил о семье — внуках, зятьях, сватьях и прочем интересном для пожилой женщины. Та охотно разговорилась и даже немного успокоилась.

Соня поставила перед гостем чашечку. Мамедов поблагодарил, стал снимать пиджак и — опрокинул коричневый напиток на свою белоснежную рубашку. Кофе был еще довольно горячим, Мамедов вскрикнул, подскочил. Соня и Антонина Васильевна тоже заохали, стали метаться по кухне, подавать полотенце, салфетки и прочие бесполезные предметы.

— Ничего, ничего! Соня, я пройду в ванную комнату и замою пятно.

— Вы же обожглись! Вам больно! Ай-ай, как неприятно!

— Это мелочи. Я сам виноват.

Он вышел.

Буквально через минуту раздался телефонный звонок.

Соня сначала запаниковала, хотела позвать Мамедова, но потом собралась с духом и решительно сняла трубку. Она не ответила на приветствие похитителя, а сухо спросила, куда привезти деньги. Негодяй удивился: неужели уже собрана вся сумма? Соня ответила утвердительно, и мерзавец назначил встречу — через полчаса на восточном выезде из города, на смотровой площадке с видом на Гродин и любимыми для окрестных ворон огромными бетонными буквами, составлявшими имя города.

Вернулся Мамедов в незаправленной рубашке с наскоро замытым пятном. Заикающаяся Соня передала ему содержание разговора с бандитом.

— Почему вы не попросили поговорить с ребенком?

— Не сообразила, — расстроилась Соня.

Торговец вином нахмурился, невесело улыбнулся, но пообещал, что все будет хорошо. Антонина Васильевна крестила их в дверях.

Ночь уже опустилась. Мамедов привез Соню к «Лермонтовскому». Там она пересела в свой «форд». Новый друг поставил рядом с ней чемодан с деньгами, вернулся в «ламборгини». Они тронулись цугом к выезду из Гродина. На подъезде к смотровой площадке «ламборгини» свернул на проселочную дорогу, где замер до поры до времени. Соня знала, что Мамедов держит у глаз бинокль с устройством, обеспечивающим ночное видение.

Она въехала прямо на середину смотровой площадки, оставляя место для непредвиденного маневра. Мотор не заглушила, из машины не вышла. Так учил ее Мамедов, и так она действовала, не раздумывая. Буквально через пару минут на пустынную дорогу издалека выплыли фары автомобиля. Марку Соня определить не попыталась. Машина свернула на площадку, объехала Сонин «форд», остановилась так, что дверцы водителей оказались друг напротив друга.

«Лицом к лицу лица не разглядеть!» — мелькнуло у Сони в голове.

Действительно, рассмотреть внешность водителя не представлялось возможным — на лоб надвинута бейсболка, тень от козырька которой полностью скрыла верхнюю часть лица. Напоказ выставлена только фальшивая борода.

Соня не решалась заговорить, ожидая развязки. Водитель протянул в открытое окно ладонь и поманил пальцами. Соня сообразила, что он требует деньги.

— Где мой сын?!

Похититель втянул руку, достал из-за пазухи маленький кусочек картона, к которому был прикреплен ключ, показал ей. Тогда она, мысленно перекрестившись, высунула чемодан в окно. Ее визави чуть потянулся за чемоданом, и тот перешел к нему. За несколько секунд до передачи ключа Соня чуть не сошла с ума. Убедившись, что деньги в чемодане есть, негодяй снова высунул руку, на этот раз с ключом. Соня выхватила картонку, прочитала адрес, нажала на педаль сцепления, стремясь уехать отсюда как можно скорее.

— Подождите, — услышала она глухой шепчущий голос. — Я уеду первым, а вы — через пять минут. Не пытайтесь меня преследовать!

Соня убрала руки с баранки. Машина похитителя проплыла мимо нее, как тело неведомого морского хищника.

…В квартире по указанному на картонке адресу Соня нашла своего сына, живого и невредимого. Схватив Игорька в охапку, побежала к машине. Только в гостинице, когда поджидавшая ее Антонина Васильевна заплакала, увидев воспитанника в добром здравии, Соня тоже разрыдалась. Игорек, понявший лишь то, что происходит нечто необычное, с изумленным видом наблюдал водопады слез.

Позже мальчик рассказал, что из двора его увел дядя с бородой, который сказал, что привезет его к маме, а сам привез в пустую квартиру и там запер.

— Мам, а где мои подарки на день рождения?..

А вот теперь она попала в настоящую передрягу — поняла Соня, забывшая подарки дома.

Мамедов позвонил только утром. Он уже знал о возвращении Игорька и только спросил, как себя чувствует ребенок.

— Все в порядке, — ответила Соня спокойным, прохладным тоном человека, привыкшего контролировать как себя, так и все с ним происходящее.

— И вы в порядке, я по голосу слышу.

— А вы? Деньги вернули?

— Да. Подробности при встрече. Поезжайте домой. Вам больше нечего бояться.

Соня положила трубку.

Вернувшись в свою любимую квартиру, Соня решила на работу не ходить. Как и многие люди, производящие впечатление полной стабильности, она была подвержена эмоциональным отходнякам после стрессовых ситуаций. Выдержав удар и доведя дело до победного конца, на следующий день Соня буквально заболевала. Лучшим средством восстановления душевного равновесия был выходной, проведенный дома с сыном. Дав настрадавшейся Антонине Васильевне отгул (и потребовав держать рот на замке), сама приготовила завтрак для себя и Игорька. Потом они достали стопку видеокассет с мультиками и детскими фильмами…

Блаженно валяясь на диване, Соня размышляла о случившимся вчера. Все-таки как же ей повезло именно в этот страшный день встретить Васю Мамедова! О своих подозрениях она и не вспоминала. Притянула к себе кудрявую головку сына, чмокнула его в макушку и отпустила от себя, радуясь, что видит его, что может поцеловать в любой момент. И все это благодаря Мамедову! Если бы не он, сейчас она металась бы по городу в поисках денег с выпученными от ужаса глазами. А моральную поддержку и искать бы не пришлось, и так ясно, что искренне сочувствует ей только Светка Фирсова.

Она потянулась к телефону. Утром можно не опасаться, что нарвешься на мерзкого хама Фирсова, сейчас он в своей Думе заседает.

— Алло! — отозвалась Света после первого же гудка вызова.

— Света, это я. У меня все в порядке.

— Ох, слава богу!

— Игорек со мной, мы отдыхаем.

— Ну хорошо. А в милицию ты не звонила?

— Нет.

— И не будешь?

Соня помялась, но ответила правду:

— Не понадобилось в милицию. Мне один человек очень помог.

— Частного детектива наняла?

— Нет, случайный человек.

И она рассказала всю историю целиком.

— Ух ты, — восхитилась Светка. — Прямо Робин Гуд или странствующий рыцарь! И как ты его благодарить будешь?

— Даже не знаю, — ответила Соня, проигнорировав игривый тон собеседницы. Благодарность этого рода вряд ли ему понравится — Соня прекрасно сознавала степень своей привлекательности. — Может, в ресторан его сводить?

— Вообще-то он сэкономил тебе пять миллионов!

— Ну да…

Они поболтали еще немного и распрощались. А через пять минут позвонил Робин Гуд и сам пригласил Соню в ресторан. Они договорились на завтра, когда придет няня.

До самого позднего вечера Соня была счастлива.

На следующий день, точнее, вечер Соня увидела с балкона «ламборгини» своего героя и его самого, выходившего из машины. Она предвидела, что он будет хорошо выглядеть, но такого просто не ожидала: Мамедов облачился в смокинг с красным кушаком на талии. Соне показалось, что у ее подъезда стоит звезда шоу-бизнеса мирового масштаба, случайно спутавшая Гродин с Каннами.

Красавец в смокинге поднял голову, словно его коснулся ошарашенный взгляд Сони, приветственно помахал рукой. Соня ответила тем же. Обулась, накинула легкий серебристый плащ и вышла в прихожую. Игорек, скрываясь в глубинах квартиры, проводил маму истошным индейским воплем.

«И все-таки, — думалось ей, — Вася герой не моего романа. Мне мужика попроще надо. Сейчас все на его смокинг пялиться начнут, мне кости перемоют! Нет, надо отношения эти прекращать!»

Он встретил ее улыбаясь, открыл дверь своей машины, сказал пару незаслуженных комплиментов. Соня, поддерживая из вежливости принятый галантный тон, принялась неловко подыгрывать:

— Я должна поблагодарить вас. Просто не знаю, как выразить вам свои чувства!

— Прекратите. Знаете, я немного мальчишка в душе. Мне нравится строить из себя крутого. — Он усмехнулся, как бы иронизируя сам над собой. — Не благодарите меня, лучше порекомендуйте мои вина своим знакомым!

— Ладно. Это можно. Тем более что продукция у вас хорошая, да и условия выгодные. А что с похитителем? Вы не спешите рассказать!

Он повернулся к ней, внимательно посмотрел в глаза. Перевел взгляд на дорогу. Достал одной рукой сигарету из лежавшей на приборной панели пачки, щелкнул золотой зажигалкой.

— Софья Михайловна. — Он выдохнул сигаретный дым вместе с ее именем. — Там кое-что произошло… Это не должно вас волновать. Он был так себе человечишко!

— Как это — был?

— Он погиб.

Увидев выражение ее глаз, Мамедов резко повернул руль вправо. «Ламборгини» остановился на обочине, и он горячо заговорил:

— Соня, поверьте, это был несчастный случай! Все вышло случайно. Я следил за ним, пока мы не приехали к его дому. Он жил в этих башнях в микрорайоне на западном выезде из города. Он поднялся к себе в квартиру, я — за ним. Позвонил. Он открыл. У меня было оружие. Я ворвался к нему, он был готов к нападению. Стал обороняться, завязалась драка. Он выскочил на балкон, я подумал, что он хочет удрать по пожарной лестнице. Бросился за ним, он оттеснил меня к перилам. В какой-то момент мы сцепились, и я уже почти падал. Но мне удалось вывернуться, я ударил его, и он полетел вниз.

— Боже мой! Вас могли видеть. А трупом займется милиция! Они поймут, что его скинули с балкона, и будут искать убийцу!.. Меня тоже посадят за соучастие! И вы спокойно везете меня в ресторан!

Мамедов немного растерялся от ее гневного монолога. Он смотрел в сторону, чуть скосив взгляд влево и вниз. Забытая сигарета тлела в его пальцах, ее золотой огонек отражался в полированных гранях изумруда в перстне. Наконец он очнулся, потер переносицу и сказал с плохо скрываемым раздражением:

— Вы думаете — я дурак? У него угловой балкон на верхнем этаже, а его башня крайняя к лесу. Думаю, он специально выбрал квартиру, которая ниоткуда не просматривается. Труп в кусты упал, я его забрал и закопал в лесу. Абсолютно точно меня никто не видел!

Соня не могла прийти в себя. Вот и живи теперь с этим: трясись каждый день, ожидая прихода милиции, вздрагивая от телефонных звонков! Мамедов уедет, а она останется.

— Мы должны пойти в милицию! Я просто требую этого.

— Нет, этого мы делать не будем! — В голосе вчерашнего героя послышался металл. — Прекратите глупую истерику! Человек этот похищал детей, брал деньги у их родителей. Он принес много горя, и Бог наказал его моими руками. Если вы пойдете в милицию, то вас действительно сочтут соучастницей убийства. Вы этого хотите?

— Я не знала, что вы убьете его!

— Я тоже не знал, но я же убийца, по-вашему!

Соня понимала, что он передергивает.

Она задумалась. Разве милиция не такая же конструкция из шестеренок, как налоговая служба или отдел по борьбе с экономическими преступлениями? Все вместе это — государственный аппарат, машина для подавления. А Соня Бочкарева — представитель частного капитала. Вспомни-ка, Сонечка, когда это государство защищало интересы бизнеса?

— Вы хорошо труп спрятали?

— Я лучший в мире прятальщик трупов! — ответил он резко, но, увидев, как вытянулось ее лицо, с досадой добавил: — Шучу я, шучу!

Они еще немного посидели в машине, стоявшей на обочине. Мамедов курил, а Соня все размышляла: во что же она вляпалась?

— Василий Казбекович, — наконец произнесла она сдержанно, как всегда, когда приходилось соглашаться с чужим мнением. — Я подумала и поняла: вы правы. Вы вернули мне сына и сохранили мои деньги… Практически все мои деньги! Это очень много для меня. Конечно, смерть того человека ужасный факт! Но я не хочу быть неблагодарной по отношению к вам. Пусть все, что произошло, останется между нами… Нашим секретом.

Мамедов выглядел сосредоточенным. Он будто ждал еще чего-то.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Давайте на том и порешим. Между прочим, стоит вам только пальцами щелкнуть, и я попаду в тюрьму.

— Не собираюсь этим пользоваться.

Она помолчала с минуту, а потом, сама не понимая зачем, рассказала ему о том, как поступила со своим старым приятелем.

В тот вечер они не попали в ресторан, потому что не хотели оказаться на людях после тяжелого разговора. Вместо ужина Соня и Мамедов оставили «ламборгини» на платной стоянке, а сами пошли по пустынным аллеям городского парка, где еще теплый сентябрьский ветерок шуршал опавшей листвой.

На следующий день, сидя в своем кабинете, Соня испытывала отголосок легкого страха при воспоминании о трагической развязке истории с похищением Игорька.

Теперь следовало выполнить данное самой себе обещание. Соня набрала номер приемной главного редактора газеты «Алхимик», попросила секретаршу соединить ее с Алексеем Константиновичем. Услышав пространный ответ собеседницы, молча опустила трубку на рычаг. Маловичко убили. Если бы Соня хоть раз за последние два дня послушала городские новости, она бы знала: труп главного алхимика был обнаружен вчера рано утром в подъезде его дома.

Страшное подозрение возникло в ее голове. Получив от Сони вместо денег на операцию дочери изрядную дозу поучений, Маловичко говорил что-то о преступлении, которое теперь он вынужден совершить. Неужели это Алексей похитил Игорька? Господи, что же получается? Значит, Мамедов убил журналиста? Он сказал, что спрятал труп похитителя, но мог ведь и соврать.

Соня позвонила Мамедову.

— Как выглядел тот тип?

— Он был с привязанной бородой…

— Ты лица не видел?

— А что? — Мамедов насторожился. — Давай я приеду!

— Сначала скажи, как он выглядел! — закричала он, забыв о слышимости между кабинетами.

— Хорошо. Это толстяк, лет сорока пяти или больше… Короткие седые волосы…

— Короткие седые?.. — переспросила она с облегчением. — Боже, как же я испугалась! — воскликнула она и рассказала о смерти журналиста.

Они обменялись еще парой слов, договорились встретиться вечером и разъединились.

Отдышавшись, Соня набрала домашний телефон Маловичко. Трубку сняла жена Алексея — Жанна. Соня выразила сочувствие ее горю и предложила деньги на операцию Насти. Не ожидавшая чудес женщина разрыдалась…

* * *

Теперь Соня встречалась с виноторговцем почти каждый день — иногда вместе обедали, иногда прогуливались вечером по городу. Они перешли на ты, рассказали друг другу про свои детские проказы и юношеские влюбленности. Мамедов словно будил ее от долгого сна, заставляя возвращаться к себе прежней, к той Соне, что умела смеяться глупым шуткам до упаду, болтать ерунду и даже интересоваться чем-то, что не приносит деньги. Вообще не думать о деньгах. В конце концов, разве в них смысл жизни? Да есть они у нее!

Соня расцвела. Она стала носить яркие свитера, подчеркивающие ее полную грудь и свежий цвет лица. Достала из шифоньера короткую юбку, с трудом припомнив, что ноги у нее всегда были стройными. Влезла на каблуки, легкомысленно наплевав на риск сломать шею. Знакомые замечали перемены, происходящие с ней, но Соня отшучивалась: в бизнесе больше везет красоткам. Свои отношения с новым поставщиком она не афишировала.

Мамедов по-прежнему казался ей человеком другого круга, другого уровня. Она всегда предпочитала более основательные отношения, более стабильные чувства. Роман с командировочным мужиком, да еще моложе себя, казался Соне чем-то слишком уж легковесным. Но пожар разгорелся, в отблесках любовного пламени их отношения выглядели чуть глубже, чуть весомее, чуть определеннее.

В один прекрасный вечер Соня оказалась в постели гостиничного номера Мамедова. Так начался новый этап в ее жизни, этап любви, который она уже не ожидала пережить снова.

Утром двадцатого сентября Мамедов позвонил ей на работу.

— Соня, это я! — Его голос звучал резко и взволнованно. — Знаешь, мне позвонили из офиса, из Москвы, мне надо уезжать!

— Но ты же вернешься? Ты не надолго?

— В том-то и дело, что надолго. Уезжаю завтра. Уже билеты заказал. Понимаешь, серьезное дело намечается. Мне придется курсировать между Москвой и Тулузой. Я просто поселюсь в самолете на некоторое время. Если откажусь от этого предприятия — потеряю много денег. Очень много. Они же нам нужны? Ты же хочешь позагорать летом на моей яхте в Средиземном море?

— Я не хочу, чтобы ты уезжал. Плевать на деньги.

— Ты серьезно? — Мамедов сказал это тихо и нежно.

— Серьезней некуда…

— Соня, поехали со мной!

— Но у меня дела!

— Брось их к черту! — взорвался он. — Ради чего ты пашешь? Чтобы жить хорошо? Да ты не знаешь, что это такое! Ты раньше одиннадцати утра вставать не будешь. Я тебе мир покажу. Ты ни в чем нуждаться не будешь. Купим в Москве квартиру, привезешь Игорька!

— Я не могу…

— Плюнь! Ну, хочешь, мы поженимся?

— Это не важно!

— Я позвоню тебе завтра, — неожиданно оставил уговоры Мамедов и положил трубку.

Соня не любила решать все сгоряча, но ведь он прав: что держит ее здесь, в Гродине? Только деньги! А по сравнению с тем, что он может дать ей, ее доходы просто смешны.

Соня позвонила одному из соучредителей и кое-что обсудила с ним. Потом набрала номер Мамедова и повторила однажды сказанную фразу:

— Я решила принять твое предложение.

З. А.

«Ведьма Меркурия умерла».

Часть пятая

Луна

1 октября

В дверь позвонили. Света затушила сигаретный окурок в пепельнице и пошла открывать. За время, которое ей понадобилось, чтобы выйти из спальни, пересечь холл, пройти два коридора и отпереть три замка, звонок успел протилинькать отрывок из известной песни пять раз.

— Ну, кто там такой нетерпеливый…

На пороге стоял худощавый человек лет тридцати пяти. Он был одного роста со Светой, женщиной довольно высокой, поэтому они сразу же встретились глазами. Взгляд гостя, внимательный и острый, контрастировал с общим, слегка комичным видом — торчащими рыжими волосами, широким ртом, всегда готовым к смеху, и дурацкой манерой некстати морщить нос, усыпанный веснушками.

— Вы к Ивану Константиновичу? — Спрашивая, Света уже знала ответ. Ванечкины приятели так не одевались — никаких костюмов фабрики «Красная Заря» или как там теперь такое называется.

— Я к Светлане Клюшкиной, а с Иваном Константиновичем поговорю, если в том возникнет необходимость, — ответил он низким, таким же прокуренным, как и у самой Светы, голосом.

— Я Светлана Клюшкина. Только теперь моя фамилия Фирсова. Входите, пожалуйста.

Света провела его в холл, они сели на голубую козетку.

— Седов Павел Петрович, — представился гость, изумленно оглядываясь. — У вас как в музее…

Он наморщил нос, и Света отвернулась, пряча улыбку. Забавный визитер еще покрутил рыжей головой и наконец сосредоточился на хозяйке «музея».

— Но лучшее произведение искусства здесь — безусловно вы!

Комплимент он произнес так естественно, что не возникало и мысли о наглости. Тем более что Света и сама знала, что похожа на греческую статую, только в менее монументальном исполнении. Ей оставалось только сказать «Спасибо», после чего она сосредоточилась на поиске сигарет.

— Вообще-то я забыл, зачем пришел…

— Ну а я при чем?

Света нашла пачку, взяла сигарету в зубы, оглядываясь в поисках зажигалки. Седов протянул ей огонек. Света прикурила, покивав ему в благодарность и для продвижения беседы.

— Ага, — сказал гость, собираясь с мыслями. — Так вот.

Он замолчал, снова уставившись на предметы интерьера. Свете показалось, что смущение не позволяет гостю прямо смотреть на нее, и от этого ей стало немного жаль его.

— Может, кофе?

— Было бы замечательно! А пока вы будете варить кофе, можно я позвоню?

— Можно.

Света вышла из холла.

Кухня Фирсовых имела такой же музейный вид, как и вся квартира, — согласно воле хозяина этого жилья. Вкус, подобный Ванечкиному, в Гродине неполиткорректно назывался «армянским» или — что казалось Свете совершенно возмутительным — «классическим». Подразумевались позолота, витые ножки, резные дверцы, шелковые диваны, с которых сидящий непременно соскальзывал, скульптурные композиции (обычно отлитые на фабрике), картины с приторными природными видами. Света привыкла ко всему этому эстетическому безобразию, научившись не обращать на вещи никакого внимания.

Наливая кофе, приготовленный в страшно дорогой, «элитной», как говорили менеджеры из магазинов бытовой техники, кофемашине, она вдруг подумала: а вдруг он вор? Оставила чужого человека одного в своей квартире, а вдруг он серебряные ложечки стащит?..

А, гори вся эта квартира с ложечками синим пламенем! Пусть бы уже и вправду случилось что-нибудь в этом проклятом болоте!

Света вернулась в холл, держа в ладонях чашечку, будто взятую из детского сервиза. Ее опережал кофейный аромат, который и заставил Седова, не покинувшего голубой козетки, поднять глаза. Он принял чашечку в свои руки и кивнул в сторону пола — на причудливую арабеску лакового паркета между носами его пыльных заношенных туфель.

— Никогда не видел такого.

— Да вы к делу переходите уже!

— Ага, — снова сказал Паша, и у Светы возникло отчетливое ощущение дежавю. — Так вот. Вы с Ириной Китаевой знакомы?

— Да, это моя подруга. Что случилось?

— Пока не знаю! — Он понюхал кофе и продолжил: — Вы давно видели ее в последний раз?

— Очень давно. Она звонила в апреле, по-моему… — Света вдруг забеспокоилась: — А вы из милиции?

— Нет, я веду частное расследование.

— Какое?

— Вы знаете, что церковь в Гродине сгорела?

— Ну конечно!

«Хоть бы не случилось чего!» — подумала Света, начисто забыв о пожелании, произнесенном самой себе на кухне.

— Вот я и ищу поджигателя. Меня попросил о помощи отец Сергий, священник из этой церкви. Я раньше действительно в милиции работал, а сейчас — в частной охранной фирме. Конечно, на государственном уровне этим расследованием ребята покруче моего заняты. Но их версия, по мнению отца Сергия, ошибочна. Они сатанистов ищут, а он не верит в них.

— Как это: священник не верит в сатанистов? Священник нанимает сыщика?

Павел принялся терпеливо объяснять:

— Отец Сергий вообще в глупости не верит, кроме…

— Так вы верующий?

— Нет, я атеист. Но надо же разобраться во всем этом! Сгорело уже четыре храма, это культурное достояние. Это преступление. А официальное расследование боится значимых имен, начальников, выборов и прочего. Я же — не боюсь.

— Почему же отец Сергий не верит в сатанистов?

— Он предполагает, что такая секта в Гродине есть, только церкви не они жгут. Не знаю почему, ведь самое сатанинское дело. Кроме того, отец Сергий кое-что видел на месте пожара.

— Что?

Света торопливо достала новую сигарету, и Павел снова чиркнул своей дешевой пластмассовой зажигалкой.

— Пентаграмму.

Света уже открыла рот, чтобы сказать: «Все правильно», но тут Седов добавил:

— Шестиконечную звезду, вписанную в круг. Шестиконечную, понимаете?

— Да.

В ее мозгу мелькнул тощий хвостик какого-то воспоминания, но она не успела, да и поленилась его поймать.

Седов рассуждал тем временем:

— Пентаграмма представляет собой пятиконечную звезду, так? Я помню такой рисунок из какой-то книжонки: в пентаграмму вписана голова козла. В двух углах звезды — рожки, в двух — ушки, а в пятом — бородка. Козел символизирует…

— …черта, — закончила Света.

— А вы разбираетесь!

— Я в институте диплом писала по «Молоту ведьм». Ну, это руководство для инквизиторов пятнадцатого века, а они за ведьмами охотились. Кстати, Ира Китаева тоже по «Молоту ведьм» диплом писала. Да, мы все тогда…

— Что, весь курс писал?

— Нет, мы, пятеро.

— Вы и ваши подруги с курса, в том числе и Ира Китаева?

Рыжий весь подобрался, как кошка перед прыжком.

— Да, мы впятером. И даже устроили шабаш на Вальпургиеву ночь! Повеселились, надо сказать, отменно.

— Сейчас общаетесь?

— Нет почти. Так, перезванивались, а сейчас… — Она пожала плечами. — Все разъехались. Не перестаю удивляться: каждая встретила свою судьбу и отбыла в прекрасное будущее!

— Куда конкретно?

— Наташка — во Флоренцию! Представляете? — Павел представил и наморщил нос. Света так и не поняла, что бы это означало. — Она вышла замуж за мужчину из рода той самой Беатриче, которой Данте посвящал стихи. Геля нашла какого-то друга, но не сказала какого. И уехала с ним. Соня недавно позвонила, сказала, что едет в Москву с мужчиной. Недавно познакомились — и уже любовь в полмира. И только Ира ушла в монастырь. То есть стала невестой Бога.

— А вы не верите во внезапную любовь? Разве так не бывает?

— Не знаю. Со мной — не было.

Седов на миг опустил глаза, словно физически больше не мог смотреть на Свету.

— Вы видели мужчин, с которыми встречались ваши подруги?

— Нет.

— Давно все разъехались?

— За последние полгода. Я только сейчас подумала, — улыбнулась Света. — А ведь на самом-то деле в этом нет ничего странного — чему я удивляюсь? У нас так и раньше было, еще когда в институте учились: одна получит пару на экзамене — и все, остальные тоже хватают по банану! Учи не учи — не важно. Карма у нас одна на пятерых.

— А в другом есть совпадения?

— Ну да — мы во многом похожи. Например, почти все одиноки. Ира, Соня и я — сироты, у нас родители умерли. У Наташи предки живут в деревне и ею не слишком интересуются. Она год назад в больнице с аппендицитом лежала, так никто даже не приехал проведать. А Геля просто не ладит с родителями.

Пашина левая бровь на секунду поднялась.

— Значит, если что случится, никто искать не будет?

Света очнулась от воспоминаний.

— Случилось? С Ирой?

— Пока ничего не знаю, — ответил он с еле уловимой досадой. — Дайте мне адреса и телефоны ваших подруг. Если узнаю что-нибудь конкретное, сообщу вам. Согласны?

— Только правда сообщите, хорошо?

— Таким красавицам, как вы, не отказывают, — серьезно сказал рыжий гость. — Я позвоню вам, хотя бы для того, чтобы услышать ваш голос.

Света тихо засмеялась и пошла в кабинет мужа за ручкой и блокнотом. Все требуемые сыщиком адреса и телефоны она знала наизусть.

— Вы — хитрый! — сказала она, протягивая листок Седову.

— Рыжие все хитрые.

— Нет, вы хитрее. Вы морочите мне голову приятными речами, а сами недоговариваете.

— Что это?

— В газетах написали, что в сгоревших церквях трупы нашли. Там дело посерьезнее поджогов. А кто погиб?

— В газетах написано! — воскликнул Седов с горечью. — Верьте им больше! Я, пожалуй, пойду. Спасибо за кофе.

Паша двинулся к выходу. Света, смутно понимая, что ее снова провели, шла следом. Она уже набрала воздуха, чтобы спросить о трупах во второй раз, но побоялась вторично услышать ложь.

На выходе Седов продемонстрировал позорную склонность к глупым шуткам. Света уже закрывала за ним дверь, когда он обернулся и, надевая дешевые темные очки, сказал:

— I’ll be back!

8 октября

Ровно через неделю, практически в то же самое предобеденное время, Света радостно вскрикнула, услышав звонок. Справившись с запорами, широко распахнула дверь, и улыбка на ее лице погасла.

— А вы не рады меня видеть! — прокомментировал Павел Петрович Седов.

— Да… Нет… Я просто брата ждала.

— У вас есть брат?

Света впустила его в прихожую.

— Да, есть, а что?

— Я вам неприятен? Я привык — в милиции к этому привыкаешь. Приходишь всегда некстати и приносишь плохие новости. Но вам мне хочется нравиться.

Света смягчилась. Если разобраться, Седов не вызывал неприятных эмоций уже потому, что его интересы не соприкасались с делишками ее супруга.

— Почему?

— Вы красивая женщина, — констатировал он.

Они прошли в холл.

— Светлана, скажите, а ничего такого особенного в вашей жизни за последнее время не происходило?

— Нет.

Опустившись на пресловутую голубую козетку, Седов уставился на собеседницу, присевшую в кресле напротив.

Света взяла с журнального столика пачку сигарет и стала вертеть ее в руках, не решаясь предаться вредной привычке. Она всегда курила много и даже более того, на что Ванечка не обращал внимания. Свобода кончилась буквально на днях, когда в его голове родилась новая блажь: он озаботился собственным здоровьем, в результате чего развел антитабачную пропаганду в доме. Приходилось курить в его отсутствие и проветривать комнаты.

— Подумайте как следует! Может, в вашей жизни появились новые люди?

— Нет.

— Новые интересы?

— Нет.

Разговор не клеился. Поерзав на месте, Седов спросил:

— А можно мне закурить?

Она обрадовалась:

— Пойдемте со мной!

На балкончике, куда они прошли через кухню, беседа пошла веселее. С сигаретой в пальцах Света ощущала большую уверенность в себе и обстоятельствах.

— А я кое-что забавное вспомнила. Помните, вы говорили про шестиконечную пентаграмму? Так вот, мой однокурсник Гарик Симонян однажды нарисовал шестиконечную пентаграмму.

— Когда это было?

— Еще в институте. Мы устроили инсценировку шабаша на Вальпургиеву ночь, и Гарик рисовал плакаты. Он всегда хорошо рисовал, но его родители хотели, чтобы у него было престижное образование, и запихнули его учиться на истфак. Учился он хреново, да и вообще был идиотом. А к Вальпургиевой ночи нарисовал нам полную порнографию, в том числе и шестиконечный пентакль. Мы сначала не хотели этим зал украшать, но…

— Вальпургиева ночь — это когда?

— Это ночь с тридцатого апреля на первое мая.

— А вот этот ваш «Молот ведьм»…

— Чего это он наш? Он инквизиторский. Злая гадость, хуже «Майн кампфа». Но, знаете, именно гадость — самое интересное для изучения. Так и получилось, что мы все стали писать по «Молоту» курсовые, а потом и дипломы.

— Я тоже читал его, — заметил сыщик. — Жуть. Но что в нем интересного?

— Ну, например, почему именно женщины становились ведьмами? Почему они признавались в ведовстве и даже без пыток наговаривали на себя? Неужели люди действительно верили в колдовство?..

— А кто организовывал тот шабаш?

— Мы впятером. Сначала прочитали лекцию, потом показали инсценировку шабаша, а потом была дискотека. Мы этого не хотели, но профком…

— Только вы впятером?..

— Нет. Еще актер Артур Веселовский — он должен был вести мероприятие, но нажрался вместе с Ванечкой — это мой муж — и Симоняном…

— Как прошел этот ваш шабаш?

— Резвились до упаду, до сих пор сокурсники вспоминают!

— И никаких эксцессов?

— Нет, по-моему… Ах да! Симонян нам навредил.

— Каким образом?

— Он подмешал в курительницы коноплю. Мы благовония разожгли для полноты впечатлений, а он, негодяй, решил повеселиться. Все надышались, обалдели, а у Веселовского начался какой-то приступ. Нам здорово попало от администрации за наркотики. Сказали, что это мы допустили! Ванечка помог нам тогда: сказал папе-ректору, что мы ни при чем. Нас и отпустили с миром, а то бы уголовное дело завели!

— А что с актером случилось?

— Ну, вроде бы Веселовский был подвержен припадкам типа эпилепсии: стоило ему напиться и перевозбудиться, как он превращался в бесноватого. Симонян подпоил его, а шабаш получился довольно эффектным: тяжелый хеви, красные огни, голые девки танцуют! Веселовский и соскочил с катушек. Орал что-то невообразимое. Между прочим, мне Геля сказала, что он выкрикивал слова из ритуала сатанистов! Откуда он их знал?

— А Геля откуда?

— А Геля вычитала в одной книжке. Она чем только не увлекалась!

Света замолчала, потому что ее собеседник любовался ею уже слишком откровенно — попросту говоря, пялился. Она вопросительно посмотрела на него, давая понять, что он ведет себе неприлично. Седов растерянно похлопал белесыми ресницами и спросил:

— Значит, ничего нового в вашей жизни не происходит?

— Разве что эти письма… — вспомнила она. — Письма стали приходить по электронной почте. Странные такие, непонятные.

— От кого?

— Да откуда я знаю! Я и прочитать их полностью не смогла.

— Как это?

Света повернулась к Седову. Он щурился от солнца, напряженно следя за ее лицом. Она отметила про себя — какие смешные у него веснушки! — и объяснила:

— Там были вложения. Я попросила мужа открыть их, а он сказал, что ему некогда. Так я и не узнала, что там было.

— А то, что прочитали?

— Ой, вообще бред! Отрывки из одного романа. Я долго думала — откуда, потом вспомнила: это «Легенда об Уленшпигеле». Сцены пыток. Ну, там кости ломают инквизиторскими орудиями и на дыбе… Всякое такое. Сумасшедший прислал. А вложения, наверное, еще хуже. Так что я не стала убиваться, когда эти письма из компьютера пропали!

— Когда пришло первое письмо?

— В конце марта.

— А подпись стояла?

— Да. Две буквы: «З. А.». Вы думаете, что… Пожары в церквях и мои письма связаны? Павел Петрович, скажите честно, в газетах правду написали про тела? Не врите мне!

Он закурил новую сигарету, окидывая тоскливым взглядом окрестности. Света ждала. Седов набрал в легкие воздуху — и вдруг раздался звонок в дверь. Света, всплеснув руками, бросилась открывать.

На этот раз гость был тот самый, долгожданный!

— Федька! Приехал! — счастливо пищала она, пока брат кружил ее по коридору, смеясь и целуя ее волосы.

Вспомнив о Седове, Света обернулась и заметила его снисходительную улыбку, которую он поспешил стереть с лица, как только понял, что попался.

Света вновь сосредоточилась на брате. Она гордилась им — таким раскованным, современным, успешным, похожим на нее и совсем не похожим. Ей нравилось в нем все, даже эта клоунская манера одеваться, — такую одежду носили Федины приятели в Лондоне, а он не собирался менять привычки в угоду своим работодателям.

Вот и сегодня он был одет «по-британски»: в оранжевые штаны, узкие в щиколотках и с ширинкой, размещавшейся чуть ли не в области колен, а также зеленую толстовку и дутую желтую безрукавку.

— Йоу, Светка, зацени мой причесон!

— Ошеломительно, — ответила она, разглядывая круто-модно-перцово выстриженные волосы.

— Чё за чувак? — спросил он, кивнув на Павла. — Твой типа любовник?

— Нет еще, — схамил Седов, протягивая Федору ладонь для рукопожатия.

Тот рассмеялся и крепко стиснул сыщику руку.

— Это Павел Петрович Седов…

— Да тут уже целая собачья свадьба!

Услышав этот низкий грубый голос, можно было представить крупного краснолицего мужика, эдакого здоровяка. Однако хозяин квартиры-музея имени себя Фирсов Иван Константинович оказался худощавым лысоватым человеком среднего роста с высокомерным выражением лица и брезгливыми манерами. В институтские времена он считался красавчиком и до сих пор мнил себя таковым, что Светку уже не смешило, не злило и не огорчало. К мужу она относилась философски — как к плохой погоде или назначенной доктором диете. Если некуда деваться, то нечего и нервничать.

За спиной мужа стоял кто-то еще.

И все-таки явление Ванечки спихнуло Свету с небес на землю, что невольно отразилось на ее лице выражением унылого терпения. Желая скрыть это, она отвернулась от Фирсова и его знакомого, но оказалась лицом к лицу с Павлом Петровичем. И он — черт бы побрал этих рыжих! — сразу все понял.

«Один — один», — подумала Света.

Впрочем, стоило ли из-за этого переживать, учитывая, что Седов здесь случайный человек?

Оборачиваясь к вошедшим, Света растянула губы в приветливой улыбке. Федор повел себя так же: широко улыбнулся, пропустив Ванечки-ну мерзкую фразу мимо ушей.

— Светлана! — снова зарокотал Фирсов. — Смотри, кого я привел!

Из-за спины мужа выплыл носатый сутулый мужчинка в кожаных брюках, нелепо обвисших на костлявой заднице.

— Не узнаешь? — радовался Ванечка. — Это же Гарик Симонян!

— А! — коротко откликнулась Света.

Представленный с таким апломбом гость бросился обнимать хозяйку.

— Света! Ты все молодеешь и хорошеешь! — щебетал Симонян, лапая ее.

— Да-да, — торопливо высвободилась из его рук Света.

— Идешь к женщинам? — сказал Фирсов некстати. — Не забудь плетку!

— Ну зачем же так? — пробормотал Гарик и снова резво потянулся к Свете. Она ловко увернулась и спряталась за брата. Симонян, не успев затормозить, уткнулся носом в пеструю грудь Федора. Гарик поднял голову — Федор смотрел на него сверху вниз.

— Мой брат, Федор, — представила Света.

— Очень приятно, — ответил Симонян.

— А это Павел Петрович Седов.

Все обернулись к рыжему сыщику, но он не смутился, отвесив ироничный полупоклон. Свете не хотелось говорить о причинах его визита, поэтому она не нашла объяснения его присутствию. К счастью, Фирсов сразу же забыл о постороннем мужчине в своем доме.

— Случайно Гарика встретил! Он к нам в Думу пришел, чтобы рисовать портрет Гориславского. Гарик, ты с этой суки сдери бабок побольше: он такие деньги через нацпроекты отмывает, что даже я завидую.

— Сейчас будем обедать, — сказала Света.

Фирсов, продолжая рассказывать о своих успехах в деле обогащения за государственный счет, потянул Симоняна в сторону столовой, Федор отлучился в ванную мыть с дороги руки. Света нырнула в кухню, а Седов последовал за ней.

— Можно я останусь на обед?

— Павел, я уже пригласила вас! Конечно оставайтесь! Познакомитесь с Федей поближе.

Света крутилась по кухне, будто исполняла магический танец.

— Откуда он приехал?

— Из Москвы. Он там работает в банке. Федя получил образование за границей. Он необыкновенный!

— И очень яркий.

— Да, он талантливый и умный! — Света поставила на поднос хлебницу, супницу и тарелку с пирожками. — Поможете?

Седов поднял самобранку, ощутив ее вес:

— Ох!.. Светлана, не говорите остальным о том, кто я и зачем пришел! Давайте скажем, что я наглый страховой агент, от которого вы не можете отвязаться.

— Даже Феде так сказать?

— Пока — да.

— Ладно. — Света отвернулась к шипящей сковороде, а Паша понес свою ношу в столовую.

Обед прошел не так чтобы очень гладко.

— Ах, какой божественный суп! — воскликнул Симонян.

— Пересолен, и вообще я грибной не люблю! — отозвался Ванечка.

— Света, ты типа богиня! — попытался сохранить сестре настроение Федор.

Света заметила, что он смотрит на Симоняна как-то уж очень заинтересованно. Она не сомневалась в ориентации брата, но ее удивило — чем ему интересно это мерзкое животное? Спросить сию минуту не смогла, а после — забыла.

— «Вкус — это одновременно и вес, и чаша весов, и тот, кто взвешивает; и горе живущим, которые хотят прожить без спора обо всем, что касается взвешивания!» — изрек Фирсов.

— Ванечка, ты новую книгу прочитал? — спросила Света.

— Да, Алистера Кроули, — ответил тот с достоинством. — Я читаю книги. Но женщинам этого не понять!

— Куда нам! — ответила Света.

— Ну, только не такой женщине, как Светочка! — лебезил Симонян.

Федя отвел от него взгляд. Заметил тоску во взгляде сестры и сказал:

— В аэропорту я типа газету купил, а там такая тема, что народ церкви жжет. Чё за хрень тут у вас?

— Сатанисты это. — Фирсов, разумеется, был в курсе. — Эти говнюки с жиру бесятся — в той секте одни крутые собрались! На перевернутые кресты мочатся, «Отче наш» задом наперед читают, а теперь еще вот людей режут и их кровь пьют, а потом церкви жгут. Сволочи! Главное — губернатор их покрывает! Вот потому их еще и не посадили, сволочей!

— Не посадили, потому что нет фактов, доказывающих их вину, — не выдержал Седов.

Фирсов обратил на него всю свою ораторскую мощь:

— А вы кто такой, позвольте спросить? Вы юрист? Вы адвокат дьявола? Как вы сюда попали?

— Это страховой агент, — стараясь выглядеть спокойной, пояснила Света.

— Вот и страхуйте себе на здоровье! Что, небось обрадовались, что храмы православные не застраховали? Теперь платить не надо! Вот из-за таких, как вы, мы так и живем! Вам все равно! Вами крутят сатанисты, вас грабят, насилуют и жгут, а вы молчите все. Законы все соблюдаете!

Когда Фирсов, вполне довольный собой, умолк, Седов поднялся со своего места и, сухо попрощавшись, направился к выходу. Симонян смотрел в тарелку, Федя вежливо попрощался:

— Чао, чувак!

Света вышла проводить «агента».

— Павел Петрович…

— Ничего. Все в порядке.

Уверенным и ласковым движением Седов положил ладонь ей на шею и притянул к себе. Его губы были шершавыми и теплыми, а в дыхании ощущался вкус знаменитых Светиных пирожков. Неожиданно для себя самой Света ответила на его поцелуй так, будто сто лет о нем мечтала. Через пятнадцать секунд рыжий сыщик отпустил ее и исчез за дверью.

В столовой Ванечка читал лекцию о сверхчеловеке.

10 октября

Все получилось невероятно, если иметь в виду ее судьбу, в которой никогда и ничего не происходило без осмысленных причин. И все из-за одного поцелуя; и только из-за того, что она так захотела.

Павел Петрович позвонил ей вчера утром, сказал, что будет ждать ее с этой минуты и до конца своей жизни. Сообщил, где именно.

Сутки после этого Света мучилась, пытаясь понять, что это за выходка такая. Из чего она проистекает — из наглости опытного бабника или сумасводящей самоуверенности влюбленного человека? Первый вариант выглядел наиболее вероятным, второй — очень желаемым.

Этим утром она решилась пойти. По дороге успокаивала себя: этот рыжий улыбчивый парень не похож на насильника, значит, у нее будет шанс просто уйти, если ей что-нибудь придется не по вкусу.

Он ждал, как и обещал, хоть она и не стала предупреждать о своем визите.

Встретил, не сказав ни слова, а только протянул к ней руки, и она, не нарушив молчания, шагнула в его объятия. Он вздохнул как ребенок, которому Дед Мороз подарил такое, о чем он не мог и мечтать. Света опустила голову ему на плечо.

Они постояли немного, проверяя свои ощущения.

— Как хорошо, что ты приехала! Я люблю тебя.

— Не слишком ли быстро?

— Уже десять дней люблю. А ты?

— Паша, ты мне нравишься. Уже десять дней.

— Ты полюбишь меня, — пообещал он.

Света подумала, что настолько нахальных типов еще не встречала.

Слов нашлось совсем мало, а желание не имело границ, и поэтому вскоре они оказались в постели, а потом, когда Паша принес ей стакан воды из-под крана и подал уже прикуренную сигарету, Света спросила, зачем он пригласил ее.

— Ты еще не поняла? Может, повторить?

— Пока не надо. Просто мне показалось, что ты хотел поговорить.

— Еще как! Свет, зачем ты живешь с этим идиотом, Фирсовым?

Грубость вопроса заставила ее вздрогнуть. Света привстала на кровати, завернулась в простыню.

— Не будем об этом.

— Будем, — решил он. — Ты же не из-за денег с ним живешь! Я знаю. Чувствую. Тебе плевать на деньги. Расскажи мне, я хочу понять!

— Противно сейчас даже думать о нем, — ответила она грустно. — Мне до безобразия хорошо с тобой. Знаешь, не хотела говорить этого, но… Ты мой первый любовник. Я никогда ничего такого не делала.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я же сыщик.

— Кто тебе мог рассказать обо мне подобные вещи?

— На самом деле это понятно по тому, как ты занимаешься любовью.

Света смутилась, но Седов ущипнул ее за бок и пообещал краткий курс молодого бойца.

— Молодого? — хихикнула Света. — Да я скоро бабушкой буду!

— Никогда не поздно учиться.

Они засмеялись — не потому, что он сказал что-то смешное, а ради самого смеха — им обоим хотелось смеяться.

Обняв ее таким образом, чтобы поверхность его обнаженной кожи максимально прилегала к ее телу, настырный Седов потребовал историю ее жизни.

— Ты же сыщик, ты и так все знаешь!

— Но не ясновидящий! — Паша потерся щекой о ее плечо, подлизываясь. — Хочу все от тебя услышать. Как ты могла выйти замуж за такого идиота?

— Случай, ничего больше. Мы встречались с Ваней Фирсовым в институте, потом переспали. Это было на том шабаше по поводу Вальпургиевой ночи — помнишь, я рассказывала, как…

— Ага!

— Буквально на следующее утро мы с Федей узнали, что наши родители разбились в аварии и погибли. Еще через месяц стало ясно — я беременна. Феде в то время было десять лет. У меня чуть крыша не поехала, а Ваня — и я благодарна ему за это — предложил мне выйти за него замуж. Я слабая, всегда была слабой, никогда не могла принять решение сама… Вот и попала в его семью. А когда родилась Маринка… Она мне тяжело далась, я чуть не преставилась в роддоме, а после три месяца провалялась в больнице. И представь, за это время мне ни разу дочь не привезли! Я так хотела держать ее на руках, кормить грудью, вставать к ее кроватке ночью!

Горло сжал спазм, Света замолчала. Паша поцеловал ее, потерся носом о висок.

— Пришла из больницы — а за Маринкой няня ухаживает! Меня не пускают к ней, говорят, что я слишком слабая, уроню ребенка. Своего ребенка уроню! Я — к Ване, а он — мама лучше знает! Сволочи.

— А Федор?

— Федю отправили учиться за границу. Как я была благодарна Фирсовым! На брата у меня уже не хватало ни сил, ни мыслей. Потом узнала, что они платили за обучение не своими деньгами, а продали мою квартиру и сняли с книжки сбережения родителей. Только дачу-развалюху под Остюковкой они не продали — желающих купить не нашлось. Странно, что я не помню, как подписывала документы на продажу… Ну, не на что обижаться — они же не обязаны брать мои проблемы на себя. Только противно, когда свекровь со свекром перед знакомыми себе медали вешали: ах, они о Феде заботятся, как о родном! Ах, как они о внучке заботятся! Ах, у них невестка только на диване лежит и ничего не делает!

— А где родители Фирсова сейчас?

— Мать в Москве, а отец — в Америке лекции о перестройке читает. Маринку они в Лондон отправили учиться, как и Федю. Только колледж выбрали покруче — родная внучка все-таки. А я дочь только на каникулах вижу. В этом году — почти не видела, потому что Ванечка решил, что Маринке полезнее лето с бабушкой в Москве провести. А я не могу к свекрови ездить, она меня страшно ненавидит, каждым словом старается унизить. Хотела поехать и остановиться в отеле, но у меня нет денег, а Ванечка сказал, что я глупости придумываю… Как я устала от Фирсовых!

— Почему не уходишь от мужа?

— Я живу с ним ради дочери. Ради ее будущего. К тому же Маринка любит папу. Да и куда мне идти? Ни гроша своего нет. Работать я не стала. Сначала из-за здоровья. После родов мне несколько операций сделали, потом процедуры, обследования. Больше у меня не может быть детей. Тебя бы это устроило?

— Я люблю тебя, а не каких-то мифических детей! Разведись с этим хамлом!

— При разводе он Маринку запросто отсудит. С его-то деньгами и связями!

Седов слегка отодвинулся от нее. Теперь Света сама обняла прижалась к нему, устроившись на плече.

— Федя приезжает погостить?

— Да…

— Ты не обижайся, но мне показалось, что он… ну, нетрадиционный маленько?

— Паш, ты чего?! У него девушек — как звезд на небе!

— Прости, прости!

— Ладно уж… — Она подумала и добавила:

— Я очень его люблю. Мне кажется иногда, что я так его люблю именно потому, что недодала ему в детстве любви. Он сам по себе такой чудесный вырос, я же ничего в него не вложила! Ни души, ни добрых слов. Ужас!

Света вдруг заплакала, сама удивившись этому. Слезы всегда казались ей эмоциональным излишеством. Жалобить рыданиями ей было некого, а плакать в одиночестве — все равно что пить самому с собой. И вот наконец эти слезы стали кому-то интересны, и от них действительно становилось легче.

Паша прижал ее к своей груди и стал укачивать, шепча на ушко что-то ласковое.

Три часа пролетели, уложившись в три секунды. Наконец Света осознала, кто она, что представляет собой ее жизнь, и, тяжко вздыхая, выбралась из постели.

Одеваясь, спросила Седова, который продолжал валяться:

— Никуда не спешишь? А как твое расследование? Продвигается?

— Угу, — ответил он, не отрываясь от стриптиза наоборот.

— Так эти письма, в компьютере, они еще кому-то приходят?

— Почему? — Выглядел Паша туповато.

— Я подумала, что многие такое получают и ты знаешь, кто их рассылает.

— А-а! — протянул Седов.

Уходить ей не хотелось, но время поджимало. Собраться с мужеством традиционно помогал перекур.

— Так это сатанисты или нет? А что в этих вложениях к письмам? — Света закурила и присела на постель.

— Пока не знаю.

— Из тебя слова не вытянешь!.. Ох, уже пять часов!

— Серьезно? — Он выскочил из постели.

— Куда ты?..

Света не успела докурить, а он уже принял душ и оделся.

— Что за дела? — спросила она.

— Вспомнил, что машину надо отогнать на стоянку. Хочешь, отвезу тебя домой?

— Давай…

Они уже сидели в машине, когда Света сказала:

— А ведь ты недаром со мной роман завел. Совмещаешь приятное с полезным?

Седов заглянул ей в глаза.

— Может, я плохо объяснил или ты меня слушать не захотела? Я люблю тебя. Ты для меня — не приключение. Ты — мой воздух и мой хлеб.

— Но и про делишки свои ты не забываешь? Причиной ее недоверия было давно вколоченное в ее голову Ванечкой правило: любовь — это в романах. В жизни — секс, семья, гульба налево. И Света, несмотря на все совершенство своего мыслительного аппарата, считала, что он прав.

— Дурочка, — услышала она в ответ. — Ты просто должна мне верить. И еще: мне надо порыться в вашем домашнем компьютере. К сожалению, я не сумел поладить с хозяином дома и получить право появляться у вас, когда мне надо. К счастью, я соблазнил хозяйку.

Света посильнее ткнула любовника кулаком в спину, он ойкнул.

— Давай послезавтра. Утром никого не будет. Ванечка укатит в Москву по делам, а Федя уедет к друзьям погостить.

— Годится. Здесь высадить?

— Да…

— Стой, дай поцеловать!

12 октября

Увидев Пашу на пороге, Света почувствовала, как ужасно соскучилась по нему.

С момента их расставания она то и дело вспоминала это удивительное ощущение любимости, которым напитал ее рыжий сыщик. Несмотря на великолепие своей внешности, ничего подобного прежде она не переживала — никто и никогда не прилагал столько усилий, чтобы сделать ее счастливой. Мужчины, видя ее холодноватую красоту, априори ожидали отказа, и если все же пытались ухаживать, то делали это скучно, похабно или небрежно — словно бы по принуждению.

С Пашкой все оказалось иначе.

Одно было плохо: любовь Седова подчеркнула убогость Светкиной эмоциональной жизни, которая прежде казалась ей вполне приемлемой. Она давно смирилась с ролью домработницы и красивого эскорта при влиятельном муже. Ванечка понимал, что своей мягкостью и очарованием супруга сглаживает его откровенное хамство, чем и пользовался. Если он хотел произвести впечатление, то приглашал нужного гостя в дом, где милая красавица-жена очаровывала его пирогами, беседами и улыбками.

Со стороны Света и Ваня сильно напоминали идеальную пару. Но стоило супругам остаться наедине, как Ванечка принимался упражняться на жене в злом остроумии до тех пор, пока она не начинала плакать. Это возбуждало Фирсова — он волок жену в спальню и имел ее тело, не зарясь на ее чувства.

Последние двое суток Светка беспрерывно думала: как она может терпеть своего мужа, если есть Павел Петрович Седов? Совершенно очевидно: так жить нельзя!

А дочь? Стоит ли она той жертвы, которую приносила ежедневно Света? Разве не замечала прежде, что с каждым приездом в Гродин Марина становится все более отчужденной, отдаляясь от матери. Девочка все сильнее походила на отца — взглядами на жизнь, привычками и лицом, а это разрывало сердце.

Может быть, Пашка прав? Может быть, надо уйти от Ванечки и жить просто для себя? Прежде такие мысли Света считала преступными.

Она обняла его, вдохнув запах его кожи, ощутив, какой он горячий — словно в жару, какой неловкий, жадный, голодный, почти злой. Они соприкасались губами, телами, а Светлане казалось, что он держит в руках ее душу. Она отстранилась в страхе — не слишком ли это? Готова ли она?..

Седов тоже отстранился.

— Где твой компьютер?

— В комнате… Подожди, я не могу отпустить тебя…

— У нас есть время, мы все успеем. Куда идти? Сюда?

Света вытерла губы и повела его за собой вглубь квартиры.

— Как покаталась с братом?

— Здорово! — Она даже руками всплеснула от приятного воспоминания. — Мы сначала по городу покатались, а потом поехали посмотреть церковь, которая стоит неподалеку от Остюковки. Из-за поджогов все стали кричать, что церкви надо охранять, и Фирсов громче всех. А та церковь — уникальная, полностью построенная из дерева. Представляешь, на самом деле никто не помнит, как она называется! Безымянная церковь! После революции документы нашей областной епархии сожгли, а в Остюковке не осталось никого, кто бы мог вспомнить ее название.

— Мистика, — покивал Паша.

Света продолжала:

— Там должен хотя бы сторож дежурить, а там — ни человечка! Церковь заброшена, даже дверь сломана… Ой, я мешаю тебе? Ты работать будешь?

— Да, пора бы! Свари мне кофе, пожалуйста, — попросил он, включая компьютер. — Я всю ночь работал. Дежурство. Так ты говоришь, что послания сумасшедшего пропали из компьютера? Убежали, что ли? Кто, кроме тебя и Ванечки, имеет доступ к компьютеру?

— Федя и Маринка, когда приезжают.

— Когда они были в последний раз?

— Федя только что приехал, при тебе. А Маринка была летом.

Паша растворился в потоках информации.

Когда Света вернулась, он по-прежнему щелкал по клавишам, ерзал мышью по столу, открывая файлы один за другим, и чертыхался.

— Сколько было писем?

— Несколько, — резонно ответила она. — Я что, могу такое помнить?

— На чье имя они приходили?

— На мое.

— Вот это, чья папка? Эта, NB?

— Ванечкина.

Седов, не отрываясь от поисков, отпил глоток кофе и вдруг закашлялся. На экране возник текст первого письма.

— Это оно! — узнала Света.

Паша повернулся к ней и попросил:

— Знаешь, пойди пока, покури!

Свете не хотелось уходить — интересно же узнать, что там в этих письмах, и, кроме того, хотелось побыть с Пашей, но она привыкла делать то, о чем ее просят, поэтому вышла на лоджию. Закурила и услышала, что Паша изумленно присвистнул. Осторожно заглянула в комнату. Монитор от балконной двери не просматривался, тогда Света оставила сигарету в пепельнице, тихонечко подобралась к Паше и застыла у него за спиной.

То, что она увидела, показалось ей кадром из малобюджетного фильма ужасов. Съемка проводилась со стационарной точки. Полная тишина, сопровождавшая невероятную картинку, производила еще более жуткое впечатление, чем все стоны, крики, рыдания и всхлипы, которые сопровождали видеоряд в кинофильмах.

Сначала Света увидела женщину, привязанную к грубым металлическим крюкам в кирпичной стене. Смотрела женщина в ту же сторону, что и камера, ее снимавшая, поэтому ее лицо разглядеть не удавалось. Пальцы на руках и ногах женщины были вправлены в какую-то деревянную конструкцию, состоящую из множества маленьких деревянных палочек. Чья-то рука произвела одно движение с этими палочками, после чего руки и ноги женщины изменили свою форму. С ужасом Света поняла — палочки сломали кости пальцев.

Женщина повернула голову, ее лицо исказилось страданием, но Света узнала знакомые черты.

— Это Ира? Нет, не может быть! — И вдруг закричала: — Ира! Господи, нет!

Паша обернулся, кинулся к бьющейся в истерике Свете.

Осторожно, не позволяя оборачиваться, отвел ее в соседнюю комнату, заставленную книжными шкафами. Уложил на диван, опустился рядом, обнял, стал целовать. Она всхлипывала и прижималась к нему, забираясь пальцами под рубашку, царапая его кожу. Успокоительные поцелуи становились все более страстными, ее одежда спадала сама собой…

Через пятнадцать минут Света откинулась на розовую бархатную подушечку, судорожно дыша, стирая ладонью пот со лба. Седов натянул штаны, прилег рядом. В его объятиях она погрузилась в отупелое безразличие, одновременно теряя физические силы.

Света открыла глаза, удивляясь — как же она смогла уснуть?..

Паша сидел рядом и смотрел на нее, чуть заметно улыбаясь.

— Посередине дня дрыхнешь, лентяйка!

— Паша, что происходит?

— Знаешь, все будет в порядке… Думаю, что эти видео — просто чья-то злая и дурацкая шутка.

— И это была не Ира?

— Нет, конечно! Кто-то похожий. Ира в монастыре, все хорошо.

— Ты это точно знаешь?..

— А у тебя есть еда? Те пирожки, что были позавчера к обеду?..

После обеда Павел увез Свету к себе, воспользовавшись ее неожиданной свободой: Фирсов обещал прибыть только завтра, а Федя собирался остаться у друзей на пару дней.

Дома Паша извлек из шкафчика на кухне бутылку коньяку. Света не стала ломаться и выпила маленькими глоточками бокал. Вскоре она снова уснула на Пашкином старом диване.

Очнулась, будто вынырнула из мутной заводи. Сразу не поняла, где находится. Сориентировавшись, встала и пошла на кухню, где сидел рыжий сыщик. Перед ним на столе лежали какие-то бумажки с записями, стоял стакан, на дне которого золотисто мерцал коньяк. Увидев Свету, он вскочил, якобы нечаянно прикрыв собой исписанные листы, прижал ее к себе.

— У нас еще есть время, — сказал он. — А я так тебя хочу, что боюсь взорваться.

После они сидели на разобранном диване обнявшись, пили коньяк из одного стакана. Света чувствовала — что-то изменилось между ними, с ними, а с ней — особенно. Пашка казался все более близким физически и все более далеким душой. Без сомнения, он непрерывно думал о чем-то, чего выдавать не планировал. И в его размышлениях — Света чувствовала это каждым нервом! — присутствовало нечто, что касалось и ее. Только его мысли были не о любви, а о…

— Свет, а у твоего милого муженька есть шансы стать губернатором области? — неожиданно спросил рыжий сыщик, потирая переносицу пальцем.

— Он не милый!

— Но ты же не хочешь его бросить!

— Перестань!

— Да я с ума схожу, думая, что ты с ним живешь!

— Паша, разве нам сейчас не хорошо? Давай когда-нибудь потом об этом поговорим?

— Давай. Прости… Так Фирсов имеет шансы стать губернатором?

— Да. Его поддерживают очень большие люди. Единственная загвоздка — нынешний губернатор Володченко крепко сидит на месте. Говорят, только чудо может его сдвинуть.

— И что Ванечка делать будет?

— Ну откуда мне знать? — Она глянула на его сосредоточенное лицо. — Ты что же, меня опять допрашивал?

Паша тихо и весело рассмеялся.

Светка открыла рот, чтобы выразить недовольство, но он не позволил ей этого, набросившись с новыми поцелуями. Откинулся на спину, потянул ее к себе. Она поддалась на провокацию, смутно ощущая, что быть вместе им осталось уже недолго.

14 октября

В следующий раз Светке удалось вырваться из дому через два дня. Федя уже вернулся в Москву, а Ванечка готовился к выборам и дома почти не появлялся. Ей совсем не хотелось знать, где он ночует, но она все равно знала — у Ланы Житкевич, нового главного редактора «Алхимика».

Света выскочила из дому, накинув на плечи плащ, — Седов уже ждал ее в своей смешной «Оке». Осень в этом году была великолепной: сухая, золотая, с синими небесами, теплой погодой, запахами земли и сухих мертвых листьев, которые скоро начнут жечь, отравляя воздух дымом.

— Светка, Светка моя…

Он взял в ладони ее лицо так нежно, что ей захотелось плакать. Она отвела его руки.

— Давай скорее уедем, а то соседи увидят.

Наморщив переносицу, он завел двигатель.

План был такой: Света покажет сыщику дачу своих родителей — единственное из ее имущества, что Фирсовы почему-то не продали. Скорее всего, дача оказалась малоценной — расположена в немодном месте, домик дряхлый, и земли всего двенадцать соток. Такая недвижимость много не стоила.

Зачем Пашке понадобилось побывать на той даче, Света не выясняла, потому что поездка куда угодно устраивала ее больше, чем Пашина квартира. Там было бы почти невозможно сказать ему то, что она хотела. А в других местах — возможно. Только вот Света все не могла заставить себя…

Весь город они проехали в полном молчании, только у дачного кооператива Света разбила тишину своим глубоким хрипловатым голосом, указав направление. Вскоре «Ока» притормозила возле маленького деревянного домика, совершенно заброшенного и одинокого в окружении высоких соседских заборов.

Света впустила сыщика в пахнущую затхлостью комнатку. Он прошелся по ней, щурясь, разглядывал полы, стены, потолок, мебель.

— Мы здесь не бываем, — сказала Света. — Видишь, все в пыли и паутине. Диван пропитался влагой.

Вышли на запущенный участок, где грядки от тропинок не отличались больше ничем — все поросло пыреем, одичавшим укропом и пасленом. Зато на яблоньке поспели крупные красные яблоки. Седов сорвал два, одно протянул Светке, другое стал грызть сам.

— Почему яблоки не собираете?

— А для кого? Маринка в Англии, а мне все равно…

— Света, а ты в курсе, что Симонян умер?

— Вчера Ванечка рассказал, — ответила она равнодушно. — Это связано с поджогами церквей?

— Возможно. — Седов бродил по участку по собственным маршрутам. — А что это у вас там?..

В самом конце участка стоял сарай-развалюха. Паша продрался к нему сквозь куст крыжовника и задержался там, разглядывая что-то совсем Свете неинтересное.

И пока он крутился у сарая, Света медленно ходила по дорожкам, думая о родителях. Как бы огорчились мама с папой, если бы увидели, что их дача заросла бурьяном по пояс! Она помнила их так, будто они только что расстались.

Подняв глаза, Света увидела вдали пригорок, за которым пряталась та самая деревянная церквушка, к которой они с Федей ездили несколько дней назад. Чуть дальше располагалась и маленькая станица Остюковка.

Света подошла к сараю. — Паш, поедем отсюда!

— Что это за земля? — спросил он, указывая на солидного размера кучу за сараем.

— Понятия не имею. Может, сосед привез себе перегноя да на наш участок ссыпал? Тут земля глинистая, как папа говорил. Ну, многие и привозят себе хорошую землю.

— Я по соседям пройду, — сказал он. — А ты…

— Нет, Паша, я домой хочу.

— Домой, почему?.. А ко мне?..

— Не сегодня.

— Я обидел тебя? Что не так сделал?

Света вдруг поняла, что вот он, момент истины: сейчас или никогда. Но начать с главного она не решилась, поэтому высказала обиду:

— Паша, почему ты мне врал?

— Врал?..

— Ирка, Гелька, Наташка и Сонька пропали! Их нет нигде, никто не знает, куда они делись! А ты сказал, что Ирка в монастыре. И я уверена — про остальных ты тоже все уже знаешь, но мне не говоришь! Ты что, за дуру меня держишь?

Седов стоял опустив руки. Обескураженное выражение его лица могло бы даже насмешить, но Светлана не имела настроения веселиться.

— Света, я бы рассказал тебе, но только после того, как узнал все подробности. Я не хочу, чтобы ты мучилась и переживала заранее. Стопроцентной уверенности в том, что твои подруги погибли, нет.

— А тела в сожженных церквях? Паша, ты считаешь меня такой идиоткой, которая не может к двум прибавить два? Последний раз я разговаривала с Ирой в середине марта, а храм Успения сгорел двадцать первого числа. Последний раз я разговаривала с Гелей в конце июня, а двадцать второго сгорел храм в Ивановском. Последний раз я разговаривала с Наташкой перед пожаром в Караторханском — в конце июля. А сразу после того, как уехала Соня, сгорела церковь в Малых Грязнушках. Во всех этих церквях нашли человеческие останки! Это же они, Паша!..

— Тела не опознаны.

— Потому что обгорели почти полностью! И я узнала на видео Иру — это она, она! Не надо мне врать — от этого только страшнее. Ты говоришь, что любишь меня, а ведь используешь для своего расследования!

— Но…

— И эти письма с видео — их не зря мне присылали. Я следующая?..

Седов отряхнул руки, вытер внезапно проступивший на лбу пот.

— Света, расследование еще не завершено, нет даже результата ДНК-теста. Нет данных экспертизы той записи. Все эти тесты долго делаются, понимаешь? Я ничего не могу сказать тебе определенного. Я люблю тебя, поэтому опять прошу — доверяй мне. И я делаю все, чтобы ты была в безопасности.

Света подошла к нему, чтобы видеть его глаза. Он говорил далеко не всю правду, но она вдруг поняла, что самое лучшее сейчас — довериться Паше. Ее обида оказалась надуманной, и претензий больше не нашлось.

А ведь как здорово было бы сейчас разозлиться, чтобы объявить ему свое решение! Света знала, что через несколько секунд причинит Паше боль, а сделать это ей оказалось бы проще в состоянии раздражения.

Последние дни Света беспрерывно думала о том, к чему приведет их роман. Седов никогда бы не согласился остаться в любовниках, он хотел всего и как можно скорее — ее развода с Фирсовым, совместного быта, полного взаимного слияния и обладания. А это означало, что Света больше никогда не увидит Маринку. Любовник или дочь? Сделать выбор Света смогла, только переформулировав вопрос: изменить свою жизнь или оставить все по-старому? А вот при таком раскладе ответ оказался очевиден — конечно, оставить все по-старому! Значит, пришла пора расстаться. В конце концов, зачем морочить голову этому милому парню, если она точно знает, что от мужа не уйдет?

И раз ей не удалось поссориться, она решила поговорить по-дружески — откровенно и прямо.

— Паша, я больше не могу с тобой встречаться.

— Что?

— Паша, я благодарна тебе за любовь. Ты удивительный, необыкновенный, замечательный, но я так не могу. И потом… тебе нужна другая женщина — незамужняя…

— Почему?

— Мне неприятно изменять мужу. Я знаю, он тоже изменяет мне постоянно. Даже знаю, что сейчас он с Ланой Житкевич из «Алхимика». Но я не хочу быть на него похожей.

— При чем здесь измена? Я люблю тебя, и ты…

— Нет, я не полюблю тебя. Возможно, я просто не умею любить.

Она заметила, что Седов дышит тяжело, будто ему не хватает воздуха.

— Если бы не эти преступления, нам было бы проще любить друг друга, — сказал он медленно. — Но раз уж так сложилось, я прошу тебя подождать, не бросать меня до того, как я поймаю его. Да, я не говорю тебе всего, что знаю. А больше всего я виноват в том, что до сих пор не знаю всей правды. А он… он где-то в той твоей жизни… Ты должна уйти от мужа, потому что тогда я смогу тебя защитить. Кроме того, тебе не место рядом с этим человечишкой! — Он говорил все быстрее, все громче, все напористее, пугая ее, заставляя сжиматься. — Ты должна быть со мной, а не продаваться ему за деньги! Твоя жизнь проходит зря, ты живешь с нелюбимым человеком ради каких-то вымученных целей! Неужели ты считаешь, что твоя дочь не сможет стать хорошим человеком, учась в обычной школе? Деньги не решают ничего!

Он схватил ее за плечи и встряхнул, пытаясь ее разбудить — принять решение, переменить все, перемениться самой. Это пугало.

Света вскрикнула:

— Отпусти!.. Не трогай меня! Я не люблю тебя, я не хочу быть с тобой!

Отпрянув от нее, Седов двинулся к машине. До самого подъезда Светы оба молчали.

17 октября

Света смотрела на бывшего любовника с презрительным пониманием — победитель драконов, рыцарь, освобождающий даму сердца из заколдованного замка!

— Мне только что сказали, что Ваня арестован за убийство этого журналиста… как его?.. А ты уже здесь! Это твоя работа?!

Она злилась, а он смотрел на нее с раздражающей идиотической преданностью.

— Ты согласна жить с убийцей? Света, он же преступник!

Метнувшись к подоконнику, где лежали сигареты, Света закурила. Ее мучили страх и нерешительность.

Паша прошел в холл, сел на голубую козетку, с которой все и началось.

Наконец ей показалось, что она нашла слова: — Ты совсем сошел с ума от ревности! Запомни, я никогда не уйду к тебе, никогда! Дура была, что трахалась с тобой! Ты погубил мою жизнь!

— Это же не я убивал, а он!

— Прекрати! Да сотни политиков в России — убийцы! Об этом знает каждая собака! У Ваньки — шикарные связи, он тихо выкрутился бы и стал губернатором. А я бы просто продолжала свою жизнь. Но ты влез, куда тебя не просили!..

— Тебя устраивает, что твоя дочь будет любить убийцу? Кем она вырастет?

— Не твое дело! Она не узнала бы ничего.

— Это невозможно не узнать! Но самое главное в другом: ты в опасности.

— С чего это?

— Я уверен, что именно он убил твоих подруг и сжег их тела в церкви.

— Да ты спятил!

— Убийце тридцать — тридцать пять лет, он худощав, среднего роста. Паспорт на имя твоего мужа видели хозяйки снятых им квартир. В тех квартирах — отпечатки Китаевой и Черкасовой! Его «мерседес» покидал гараж в дни убийств, а забирал машину сам Фирсов, ряженный в седого толстяка. Он знает итальянский язык, а за Натальей Напханюк ухаживал итальянец. Он сыплет цитатами, а в письмах были цитаты…

— Мои подруги знали его лично! Как можно измениться так, чтобы они его не узнали и закрутили с ним романы?! Чушь.

— Веселовский считает Ваню очень талантливым актером, а Симонян научил его искусству изменять внешность — он окончил специальные курсы в Израиле. Притом твои подруги почти десять лет его не видели.

— Но зачем ему убивать? Зачем жечь церкви?

— Чтобы подставить Володченко.

— А зачем он присылал мне видео? Зачем он соблазнял именно моих подруг? Бред…

— Затем, что главная жертва — ты. Ты же сама мне это говорила, а теперь что? Видео, где пытают близких тебе людей, подействовали бы на тебя больше, чем пытки неизвестных! И ты бы поняла, что скоро — твоя очередь, понимаешь?! А потом стала бы одной из жертв серийного маньяка. Фирсов оказался бы вдовцом, жертвой. И кто бы решился обвинить его в этих убийствах? На выборах за него голосовали бы только из сочувствия. Все просчитано, все логично! Ты должна уехать отсюда, здесь опасно.

— Но он же в тюрьме!

— В СИЗО. Есть вероятность, что его адвокат поможет ему освободиться. Он вернется и…

— Убьет меня?

— Да.

— Иди к черту.

И он пошел.

* * *

С оглушительным грохотом Света захлопнула за рыжим сыщиком дверь. Прислонилась к ней спиной, злясь и чувствуя себя несчастной: этот ненормальный разбил ее жизнь! До появления Седова Светка жила в обустроенном мире, подчиняясь определенным правилам. Не сказать, что это был идеальный мир, ведь иначе она не пошла бы на связь с малознакомым мужчиной, но в нем преобладала стабильность и полное понимание — ради чего она приносит жертвы. Теперь же вдруг все рухнуло.

Но… неужели ее муж — серийный убийца? Может ли это оказаться правдой? И если так, то зачем она злится на единственного человека в этом мире, который любит ее? Только с ним ей и было хорошо… только с ним.

Она приоткрыла дверь, еще не решив — позвать Пашу или остаться при своем.

По лестнице кто-то поднимался. Неужели он решил вернуться? Света замерла.

— Хай, чувак! — услышала она голос брата. Похоже, он здоровался с Седовым.

Она удивилась — Федя не предупреждал, что собирается приехать.

Приоткрыв дверь, выглянула.

Брат поднимался по лестнице, а бывший любовник спускался. Поравнявшись, они остановились. Светлана снова спряталась за створку.

— А, Федор…

— Светка сказала — ее хазбента посадили, и это твоя тема, чувак!

— Просто нашел убийцу.

— Ты, ёпть, не страховой агент?..

— Нет, я частный сыщик.

— Слушай, чувак, сочувствую тебе — Светка тебя бортанула! Тема такая: она же чокнутая на своей дочке, ёпть. Сейчас она думает только о том, как сказать племяшке, что ее папа — бяка. Она не уйдет к тебе — хочет, чтобы фэмили Фирсовых позаботились о дочке. А если она уйдет, то ей Маришку не отдадут, ёпть. Ты лучше пережди, а когда Ваньку посадят, подвали к Светке снова. Тогда она даст тебе натихаря. (Иногда Федя рассуждал как урод, но винить его в этом Светка не могла — она не воспитывала брата.) Эти бабы — они все…

Неожиданно раздался звук удара, и чье-то тело рухнуло со ступенек.

Выскочив в коридор, Света увидела, что ее брат лежит на кафеле лестничной клетки пролетом ниже и держится за челюсть. Седов потирал ушибленную руку.

Федя пробормотал:

— Йоу!.. Больно же.

Света подбежала к нему, склонилась, осмотрела вздувавшуюся щеку.

— Прости… — услышала она хриплый голос.

Уводя брата в квартиру, Света не обернулась.

Часть шестая

ППС

Отец Сергий

22 марта

Священник храма Успения, крепкий человек сорока пяти лет, обладавший научным складом мышления и немало повидавший за жизнь, сию минуту страдал от приступа тошноты. И в этом не было ничего удивительного — прежде ему не приходилось видеть человеческих останков, обработанных огнем.

— Как это могло произойти? — вопрошал отец Сергий, обращаясь к Павлу Петровичу Седову, стоявшему рядом.

— Спроси у своего Бога, — мрачно посоветовал Седов.

Священник возмущенно вздернул подбородок и тут догадался: Пашка преднамеренно злит его, отвлекая от увиденного. Они оба — верующий и атеист — понимали, что зло невозможно оправдать неисповедимыми путями, свободным выбором, генетикой или дурным воспитанием. Ему нет оправданий.

— Иди ты, умник… — только и пробормотал отец Сергий.

К ним уже спешила опергруппа.

— Просим вас — за ограждение, за ограждение!..

Отец Сергий хотел сказать, что нет никакого ограждения. Обернулся — а оно уже появилось. Над телом, на которое священник решился взглянуть лишь единожды, но запомнил на веки вечные, уже склонился крепкий мужчина лет пятидесяти с короткими волосами цвета «перец с солью».

Паша поздоровался с «перцовым» человеком за руку, перекинулся парой тихих фраз. Поднял голову, оценивая бледный вид своего друга-священника.

— Ты говорил, что нашел неправильную пентаграмму? — напомнил он.

Отец Сергий повел друга ко входу в храм.

Он проснулся в четыре утра от непонятной тревоги и увидел в окно, что храм окутывают клубы дыма. Пятиэтажка, в которой находилась квартира отца Сергия, стояла всего в десяти метрах от церковной ограды. Сообразив, что случился пожар, он мгновенно оделся и побежал.

На улице не оказалось ни души. Сторож Дмитрий Иванович спал в своей будочке. Отец Сергий так и не достучался к нему, поэтому пришлось вернуться домой, чтобы вызвать по телефону пожарных. Позже узнал, что Дмитрий Иванович был пьян в доску, так как накануне вечером нежданно обнаружил в своей сторожке бутылку беленькой и выдул почти целиком за раз — чтоб не отобрали.

Пожарные прибыли достаточно быстро. Строение они спасли, но внутреннее убранство почти полностью выгорело. Огнеборцы не заметили страшную находку в алтарной части храма, но вызвали милицию, предполагая поджог.

Из соображений безопасности они просили священника не входить в опаленные чертоги, однако он все равно проник внутрь, переживая об иконах, среди которых имелись и очень ценные в духовном смысле экземпляры. К несчастью, образа основательно пострадали от огня, но отец Сергий вмиг забыл огорчение, обнаружив за обгоревшим и завалившимся на сторону алтарем останки человека.

Взяв себя в руки, священник прочел молитву и направился к выходу из храма, а чуть в стороне от входа увидел рисунок, нанесенный краской на полу, — пентакль. Изначально краска была светлой, но огонь опалил ее и местами уничтожил. Рассмотрев пентакль, отец Сергий призадумался.

Тем временем прибывший милицейский патруль оцепил храм. Отец Сергий нашел старшего, сообщил о теле, а сам вышел за ворота. В предутренних сумерках уже собирались встревоженные прихожане — пришлось утешать их. О теле, естественно, священник не упомянул.

Дома выпил воды, умылся, десять раз глубоко вздохнул и позвонил Седову — требовалась дружеская поддержка.

Он не забыл о следовательском опыте друга, несколько лет проработавшего в убойном отделе, просто еще не задумывался о том, что Паша мог бы заняться поиском убийцы и поджигателя. Немного позже священник сообразил, что если бывший сыщик возьмется за расследование, то уж он-то докопается до правды.

Правда, сам Седов утверждал: больше в эти игры он не играет! Работа в милиции разочаровала его, а чем именно — никогда не уточнял. Теперь он прилежно исполнял нехитрые обязанности охранника-болванчика в фирме, которая за умеренные деньги обеспечивала безопасность всем желающим.

Отец Сергий считал неправильным, что неглупый молодой мужчина тратит жизнь на бесперспективную работу, которая не требует от него ни малейших интеллектуальных усилий. Однако, лишенный от природы амбиций, Паша не жаловался. Одинокий, самодостаточный, равнодушный к деньгам, он удовлетворялся бесперспективной позицией, не желая иного. Его устраивало, что работа в охране требует хорошей физической формы и оставляет время на саморазвитие (Седов подразумевал чтение, шахматы и бильярд). Он просто жил.

Второй Пашиной странностью — отец Сергий сознавал это — была дружба со священником. Основывалась она на противоположности характеров, судеб и мировосприятия. Духовное лицо и безбожник, спокойствие и импульсивность, традиция и пренебрежение общепринятыми взглядами — как при таких различиях вообще можно общаться? И при этом отец Сергий и Павел Петрович Седов ощущали между собой какую-то очень крепкую сцепку, их притягивало друг к другу, как притягивает разноименные электрические заряды.

И вот они оба стояли над изображением шестиконечной звезды, нарисованной черной краской из пульверизатора.

— М-да, — сказал Седов. — Будут еще говорить, что у нас тут сатанистов нет!

— Это не сатанисты, — возразил священник. — Рисунок неправильный — пентаграмма всегда пятиконечная, а эта — шестиконечная.

Павел Петрович спорить не стал — в культовых и оккультных вопросах он признавал приоритет друга. Он подозвал криминалиста с фотоаппаратом — сделать снимок изображения.

Друзья покинули храм, прошли до подъезда отца Сергия. Паша спешил на дежурство, поэтому от предложения выпить чаю отказался.

Тогда отец Сергий и выложил ему созревшую в последние пятнадцать минут просьбу:

— Паша, ты должен найти убийц и поджигателей!

Седов постарался выразить свое сочувствие вздохом и возразил:

— Я ведь работаю, батюшка. А это дело выглядит серьезно. Пусть уж лучше милиция…

— Послушай, ты ведь знаешь — я им не доверяю. Они найдут козла отпущения и заставят его во всем признаться. А вдруг настоящий убийца снова убьет?!

— Да уже не те времена, — возразил Паша. — Преступление серьезное, на его раскрытие сил не пожалеют.

— Паша, прошу тебя — хотя бы попробуй!

— Нет, не могу, не хочу, не буду!

— Пожалуйста!

— Все, что я готов сделать, — это найти способ узнавать новости о милицейском расследовании.

— Ладно, хотя бы так…

Откуда было знать отцу Сергию, во что он втравливает друга?..

Апрель — август

Как и его друг сыщик, священник жил один. Будучи единственным ребенком у родителей, он осиротел много лет назад, а жениться не стал преднамеренно — мечтал когда-нибудь влиться в черное монашество. Для себя поставил зарок: справиться с гордыней и проистекающим из нее грехом гневливости, а уж тогда уходить в монастырь. Битва с внутренним врагом растянулась более чем на двадцать лет.

Задерживаясь в миру, священник привык ощущать себя не дома, не на своем месте, хоть ему и нравилось нынешнее его положение при храме Успения. Он был прирожденным пастырем, человеком, к которому идут люди. Качество это вводило настоятеля храма отца Кирилла в грех зависти, который препятствовал карьере отца Сергия, а также питал его дух гордыней. В итоге отцу Сергию приходилось еще больше бороться со своими грехами. Получался замкнутый круг.

Попутно служению Богу отец Сергий увлекался наукой. Выбор его пал на антропологические исследования, и вот уже несколько лет, как священник корпел над диссертацией. Работа слабо продвигалась, но все же шла.

Пожар внес в размеренный ритм жизни отца Сергия раздражающий беспорядок. Во-первых, он не отправлял теперь службы. Во-вторых, после несчастья в храме настоятель отец Кирилл попал в палату кардиоцентра с инфарктом, и обязанность восстановить храм после пожара свалилась на плечи отца Сергия. Помощи ждать оказалось неоткуда: остальные служители культа разбежались к другим алтарям, поскольку все они были семейными людьми и не могли оставить супруг и детей без куска хлеба с черной икрой.

Заботы о ремонте начались с поиска денег. Отец Сергий не хотел просить средства у муниципалитета и властей в целом — в соответствии с собственной принципиальной позицией. Мирская власть пусть заботится о благополучии материальном, а о своей душе каждый обязан помнить сам.

Отец Сергий рассчитывал на мошны богачей из числа прихожан храма. Его упомянутая принципиальная позиция базировалась на некоторых идеях классиков марксизма-ленинизма — из числа тех, что не противоречат истинной вере. Разве это не истина, что в основе всех состояний лежит преступление? Каждый процветающий бизнесмен, удачливый политик и крупный чиновник сам знает, где сжульничал, кого обидел или обобрал ради собственного достатка, а также к каким грехам привели его безграничные материальные возможности. Душеспасительное дело — восстановление храма — станет прекрасной возможностью для искупления.

Отец Сергий составил список приходских дойных коров, а после методично обошел их с предложением пожертвовать средства. Никто не отказал.

«Знает кошка, чье мясо съела!» — резюмировал про себя священник, но тут же осадил себя за потворство собственной гордыне.

Через неделю после пожара Седов заявился в гости к отцу Сергию, который уже жаждал получить отчет о поимке убийцы и поджигателя. Конечно же, ничего подобного не случилось.

Хозяин угощал гостя чаем.

— Начал я, батюшка, с пьянки, — весело покаялся Седов, слизывая с ложки вишневое варенье. — Пригласил к себе на пиво бывших коллег из убойного — типа заскучал. Они пришли всей сворой — я же из отдела без скандалов ушел, после ранения. Такое часто бывает и предательством не считается.

— И что узнал?

— Дело ведет капитан Хвостов. Хвостов — тип противный, потому что неудачник. Он в капитанах уже пять лет ходит, и не видно продвижения. Рассказывать о своих делах он не будет. Зато есть в его группе Витек Калачев — юный лейтенантик, который считает меня старшим товарищем. Он гораздо общительнее. Пока известно точно, что поджог организован.

— Тоже мне удивили!

— Храм твой — каменный, в нем и гореть толком нечему. Разве что деревянным перекрытиям, но от случайного источника огонь до них все равно не добрался бы. Преступник положил тело на алтарь, обложил его газетами, полил бензином и запалил. Швырнул пару бутылок с зажигательной смесью в углы, на деревянную лесенку, двери, иконы. Если бы пожарные не приехали — огонь и сам бы погас. Интересно, что поджигатель использует дорогой бензин, такой покупают владельцы всяких там БМВ или «мерседесов». А у церкви один мужик из дома на соседней улице видел серый «мерседес». Итак, убийца наш — из обеспеченной публики.

— А что тут странного? — с некоторым вызовом спросил священник. — Почему принято считать, что человек с деньгами более морален, чем нищий?

— Да ничего не принято считать! — тут же завелся Седов. — Просто зацепка. Это важно для расследования, а не для твоей антропологии.

— А тело, оно…

— Тут мне тоже повезло. Помнишь мужика, с которым я здоровкался на пожарище? Это патолог Борис Могила, мы с ним тоже приятели.

— Могила — настоящая фамилия?

— Никогда не встречал патолога, который работает под псевдонимом. Так вот, Могила сказал: женщина двадцати семи — тридцати лет. Вес пятьдесят пять — шестьдесят килограммов, рост — метр шестьдесят пять. Не рожала. Особых примет на теле нет. Есть одна подробность, ты только не волнуйся, ладно?

— Какая?

— Жертву перед смертью пытали. У нее сломаны пальцы на руках и ногах. После пытки задушили, а тело без одежды оставили в подожженной церкви.

— А зачем пытали?

— Наверное, что-то хотели узнать от нее.

Отец Сергий насупился:

— Господи, прости, неужели это она? (Паша поднял левую бровь.) Тут пропала одна моя прихожанка, Ира Китаева. Она собиралась в монастырь… Мы с ней, можно сказать, дружили, поэтому я ожидал увидеть Иру после пожара. Она обязательно пришла бы меня поддержать. Что, если это она?..

— А она не могла просто уйти в монастырь, раз собиралась?

— Ира обязательно попросила бы моего наставления — куда поехать, как подготовиться.

— Надо проверить.

— Да зачем? Я же сказал! — Отец Сергий рассердился: — Что ты меня злишь, в грех вводишь?

— Между догадкой и фактом — пропасть.

И снова священник с ним не согласился. Перепалка продлилась еще несколько минут, пока и Пашка не вышел из себя:

— Гос-споди, ну не хочешь — не надо!.. Все, мне пора идти.

После его ухода отец Сергий поостыл. На следующий день раздобыл в пресс-службе митрополита список телефонов женских монастырей.

Поиск прихожанки занял чуть ли не две недели — не во всех монастырях спешили отвечать на вопросы, даже учитывая, что звонит человек при сане. Кое-куда пришлось даже съездить. Зато теперь отец Сергий точно знал: Ира Китаева в монастырь не уходила.

Прошел еще месяц, полный хлопот: отец Сергий собрал деньги на ремонт храма и нашел подрядчиков. В один из майских теплых вечеров Седов наконец-таки позвонил на городской номер квартиры друга.

— Прости, что пропал надолго, Сережа, но экспертиза ДНК — дело небыстрое…

— Это она?

— Расскажу все по порядку. Только имей в виду: в милиции решили, что сведения о трупе не будут разглашаться. Ни в пресс-релизах, ни в газетах об этом не упомянуто. Итак. По всеобщему мнению, Китаева уехала в монастырь…

— Это не так. Я же сказал уже!

— Я понял! Просто рассказываю, что узнал. Или уже не надо?!

— Надо, — буркнул священник.

— Тогда слушай. Твои прихожане подсказали мне, в какой школе работает Ира. Она уволилась, документы забрала. Там же я узнал ее адрес. Дома у нее не открыли, соседи Иру не видели примерно с двадцатого марта.

— Значит, ее похитили и убили.

— К сожалению, да.

— Это точно?

— О пропаже Иры я сообщил Калачеву, убедил, что надо вскрыть квартиру и взять образцы биоматериала для ДНК…

— А что это?

— Например, волос с луковицей. Ну и вот. Получить распоряжение о вскрытии квартиры Китаевой не получилось. Тогда я уговорил соседку Иры разрешить мне перебраться через ее балкон на балкон Китаевой… Я взял расческу со столика в прихожей и нашел в ящике комода паспорт, немного денег, полис и другие документы Китаевой. Она не уезжала.

— Паша…

— Сочувствую. Анализ ДНК подтвердил личность. Неизвестно пока, почему такое случилось с твоей прихожанкой, но, знаешь, тут еще обстоятельство…

— Какое обстоятельство? Почему «но»?

— Примерно за неделю до ее исчезновения Иру видели с мужчиной.

— Она имела право ходить рядом с мужчинами, — съёрничал священник.

— Слушай, а ты в своем храме не замечал Иру с кем-нибудь?

— Нет, она обычно одна была. Единственно… мне показалась, что она отдалилась в последнее время. Здоровалась, но не заговаривала. Я все ждал случая спросить, как дела. Вот и дождался.

— Ну, значит, точно: у нее появился кто-то. Если Ира говорила тебе, что собирается в монастырь, то она бы постыдилась признаться, что передумала, встретила мужчину и все такое. Одна соседка, местная — пардон, святой отец, — шалава Ларка, рассказала, что видела Иру с парнем, похожим на уголовника. Свидетельница назвала его «уркой». А сама Ларка десять лет прожила с рецидивистом и великолепно отличает контингент от законопослушных граждан! Эта Ларка торгует семечками на остановке, а заодно и предлагает мужчинам приятный отдых в своей компании. Вот она и заметила, как Ира несколько раз приезжала или приходила к дому вместе с тем человеком, а двадцатого марта села в серую шикарную иномарку.

— Ты говоришь каким-то опереточным тоном, а Ира погибла!

— Прости, я увлекся.

— Паша, я потому к тебе обратился за помощью, что не хочу этого казенного отношения, как в нашей милиции! А ты — увлекаешься!

— Я же извинился!

— Ладно. Будут новости — звони.

Отец Сергий повесил трубку. Причина его раздражительности крылась в глубоком огорчении и даже в ужасе от известия о гибели совершенно замечательного человека, друга — ведь иногда исповедника и прихожанина связывают отношения очень близкие и глубокие. Все, что он мог теперь сделать, — это отслужить заупокойную и позаботиться о похоронах.

О боже, а ведь он видел, что с ней сделал этот ублюдок!..

22 июня отец Сергий узнал, что сгорел храм Спасителя в Ивановском. Чуть больше чем через месяц та же судьба постигла молельный дом в Караторханском.

А Павел Петрович Седов постепенно все больше интересовался расследованием, забыв, что не хотел с ним даже связываться.

Витя Калачев

Сентябрь

Лейтенант Витя Калачев уже и сам не радовался, что однажды позволил Паше Седову вмешаться в дело, которым занималась его группа. Рыжий сыщик, претендовавший именоваться «старшим опытным товарищем», оказался типом совершенно бесцеремонным: выкачивал информацию, подсовывал непонятно как изъятые вещественные доказательства, каких-то новых свидетелей и вообще лез, куда не надо. При этом он названивал Вите на мобильный и даже в отдел, из-за чего приходилось оправдываться перед капитаном Хвостовым — самым противным начальником в мире.

После пожаров в ивановской и караторханской церквях Седов просто мозг Витин выпил, требуя подробностей! Калачев рассказал и о шестиконечных звездах, оставленных на полу у входа в сгоревшие церкви, и о женских трупах, и о том, что жители обоих местечек заметили в ночь пожара серый «мерседес», жаль, не запомнили его номера. А куда деваться?

Витя знал, что Седов достает не только его — патолог Борис Могила тоже сливает информацию рыжему сыщику. Но Могила был особенным. Как профи высочайшего класса, не боялся иметь собственное мнение на любую тему. Например, не скрывал, что опер относится к расследованию спустя рукава, да еще и лавирует меж предвыборными политическими течениями. При таком балете убийцу не поймать. А если и будет он найден, то как Чикатило — через двенадцать лет!

А посему Могила выбрал особый способ саботажа: ни слова не рассказывая независимому сыщику о находящемся в производстве деле, он позволял задавать вопросы, на которые отвечал только «да» или «нет». Казалось бы, что таким образом можно разгласить? Другой резон, что Пашка умел спрашивать и узнавал все необходимое, несмотря на гротескную лаконичность ответов.

Витя не мог как Могила, поэтому не раз подумывал отшить Седова к чертовой матери. К тому же лейтенант считал, что своим частным расследованием Пашка зарабатывает кучу денег, а что он поимеет?.. Только выговор.

Но был и плюс: все раздобытые рыжим сыщиком вещдоки и показания свидетелей попадали в дело через Калачева. Благодаря этому у шефов складывалось впечатление, будто молоденький лейтенантик весьма шустр, что впоследствии обещало благоприятно отразиться на его карьере. Даже сам Хвостов похвалил Калачева (сквозь зубы), когда он привел свидетельницу — проститутку Ларку, видевшую, как Ира Китаева садилась в серый «мерседес».

Вот и приходилось терпеть нахального рыжего Павла Петровича!

21 сентября произошел четвертый пожар: сгорела церковь Покрова в Малых Грязнушках. Седов милостиво дал два дня на работу криминалистов и назначил встречу на сегодня — небось собирался выпытывать подробности.

Витя вот уже пять минут ждал этого настыру в пивной одного из спальных районов, расположенной подальше от места дислокации милицейского начальства. Как только Седов появился, первым делом попросил его:

— Паша, ты сильно меня не доставай, ладно?

— Ты о чем? — Рыжий сыщик наморщил веснушчатый нос.

— Выборы же скоро… Нам сказали — хоть лопните, но убийцу до выборов найдите! Хвостов дисциплину такую закрутил, что пукнуть страшно, а уж ты для него — просто красная тряпка.

— Сам он тряпка!.. Ладно, так что там в Грязнушках обнаружилось?

— Все то же: тело женщины со следами пыток, звезда на полу. Церковь сгорела на семьдесят процентов, поджигали «коктейлем Молотова». Люди видели ночью в деревне серый мерс.

Седов покивал головой — дескать, на этот раз подробностей не надо.

— И какая версия?

— Все та же: серийник. А кто же еще? Сатанист-серийник.

— А пентакль шестиугольный глаз не режет? Не могут сатанисты так запутаться в своих символах!

— Нам глаз режет дата на календаре, а больше ничего. До выборов надо хоть черта, но вспоймать!

Это бабушкино слово «вспоймать» Витя вспоминал, только если нервничал — как сейчас.

— Хорошо. Будет тебе черт. — Седов усмехнулся с чуть заметным высокомерием. — Ты навел справки — что там с убийством журналиста Маловичко?

— Да, следователь его уже в висяки записал. Скорее всего, напал какой-то наркоман. Он задержался на работе, потом зашел в бар, после гулял какое-то время. Вошел в свой подъезд, и его пырнули ножом в бок. Через двадцать минут он умер от внутреннего кровотечения. Сумку с кошельком, документами, рабочими блокнотами и прочим украли. Свидетелей нет.

— Это не может быть из-за интервью с сатанистом?

— Лана Житкевич, это его помощница и заместитель, сказала, что сатанист — это утка. Подписка на «Алхимика» упала, рекламодателей мало, вот и придумали это интервью. Брехуны эти журналюги — страх!

— Ну, не больше нашего. А городской номер телефона Китаевой проверил?..

— Да. Только, слушай, Паш, я тебе этого не говорил! Китаева звонила в квартиру одного нашего местного крутяшки — депутата Ивана Фирсова. Но самое главное — Фирсов намерен участвовать в выборах и он — основной противник Володченко. У этого Фирсова крыша железная и бабок достаточно. А Хвостов нас заранее предупредил: если в деле всплывут значимые фамилии, то их обходить стороной, а то неприятностей будет выше крыши! Ты туда не суйся, ладно?

— Сколько раз Китаева звонила Фирсову?

— Один, кажется… или два раза, а что?

— Да ничего. Кстати, знаешь, за что я эту вашу службу особенно не люблю?

— За что?

— За выборочную выморочную вашу справедливость — того не тронь, этого не задержи! Все, пока, Виталикус!

Рыжий сыщик бегло пожал Вите руку, кольнув холодным взглядом серых глаз, и ушел.

Калачев хотел обидеться — что это его поучают? — но демонстрировать свои чувства оказалось уже некому. Поэтому он заказал еще одну литровую кружку пива и, насупившись, осушил ее в четыре долгих глотка.

Отец Сергий

1–7 октября

Ближе к вечеру первого дня октября Павел Петрович Седов зашел на чай к отцу Сергию, удивив священника странным поведением: отводил взгляд, туманно улыбался, стопорился во время разговора, забывая, о чем речь.

Священник знал, где побывал его друг, потому что сам рассказал ему, что жена Фирсова, на чей номер звонила Китаева, — это ее самая близкая институтская подруга Светлана Клюшкина, но связи между этим именем и переменами в поведении сыщика не нашел. За чаем отец Сергий пытался добиться — что выяснил сыщик в доме депутата, а тот продолжал витать в облаках. Осушив чашку, ушел, оставив друга в недоумении.

* * *

Прошло еще шесть дней, в которые Паша не давал о себе знать, а на седьмой появился. На этот раз веселый, будто пьяный, болтливый, беспричинно смеющийся. Притом что причин для смеха не находилось.

— Я прошелся по подругам Иры Китаевой и Светы Клюшкиной. Они все дружили в институте и писали диплом по книге такой средневековой, которая «Молот ведьм» называется. Слышал о ней?

— Да, учебник для инквизиторов. У этих католиков такие дикости творились, что страшно подумать… И что?

— Самая жуткая книга, какую я открывал. И ведь это не художественная литература, а описание реальных событий и практикум!.. Ну, ладно, я не о том…

Тут он смолк. Отец Сергий шикнул на него:

— Так что?

— Пока ничего. Идем дальше. Ира, а следом и ее подруги исчезали по очереди как раз перед поджогами церквей. Я уверен — это их тела обнаружены на пожарищах.

— И что, их не ищут родственники?

— Странным образом — но нет! Если ты помнишь, Иру никто не искал, потому что она одинока, а на работе предупредила об отъезде, так? Вот и остальные тоже предупредили. Одна только Светлана, — он произнес это имя почти шепотом и тут же улыбнулся, — осталась.

Далее Павел Петрович рассказал следующее. Встречаясь с сослуживцами, друзьями или родителями исчезнувших подруг Иры, он старался никого зря не пугать, для чего прикидывался бестолковым частным детективом, который ищет родственников своего клиента, да запутался в ложных наводках. Так он и узнал, что каждая из женщин предупредила семью и сослуживцев, что должна на некоторое время уехать, причем в ближайшее время на связь она выйти не сможет, но волноваться не стоит.

— Ты же знаешь, батюшка, что у меня иногда третий глаз открывается? — Пашка улыбался во весь рот.

— Ну?..

— И он подсказал мне, что надо спросить о том, не появлялся ли кто-то новый в жизни каждой женщины, перед тем как она уехала.

— И что?

— Помнишь ухажера Китаевой? Так вот, у каждой появился прекрасный принц!

С этого момента отец Сергий забыл сердиться на друга — такими увлекательными оказались рассказанные им истории.

Итак, в конце мая Ангелину Черкасову видела в ресторане ее коллега Виктория Василенко. Черкасова сидела за столиком с лысым эпатажным типом, который всполошил весь ресторан: он облил официанта текилой и, придерживая парня за шиворот, размахивал перед его носом зажигалкой. Оказывается, лысому принесли сильно прожаренное мясо, а он заказывал средне прожаренное. В наказание лысый обещал поджечь официанту рубашку. Геля заливалась смехом, наблюдая за выходкой своего бойфренда.

Наташа Напханюк исчезла, познакомившись с настоящим итальянцем. То есть это Седов понял, что Напханюк исчезла, а ее родители в селе Дивном, у которых она оставила сына, знакомые и сослуживцы пребывали в уверенности: Наташа вышла замуж и уехала в Италию. Освоится во Флоренции и выйдет на связь. Этого итальянца видело много народу — красивый молодой мужик с черными бровями и бородкой.

— Кстати, растительность на его лице твою напоминает! — весело заметил сыщик и продолжил дозволенные речи.

Перед своим исчезновением Софья Бочкарева завела роман с виноторговцем из Москвы. О нем — в выражениях самых восторженных — рассказали Паше секретарша и няня сына Бочкаревой Антонина Васильевна. Она же, попросив сыщика не выдавать ее, сообщила, что впервые увидела ухажера Софьи в трагический момент похищения Софьиного сына Игорька. Няня и мать ребенка тогда страшно переволновались, а Василий повел себя точно как рыцарь: занял денег на выкуп и спас Игорька! И этот мужчина — молодой, весьма привлекательный, но с русыми волосами.

Выслушав все это, отец Сергий спросил:

— Так что же получается: это сектанты соблазняют женщин, задуривают их и убивают?

— Ты же сам сказал, что секта тут ни при чем!

— Но серийные убийцы не сбиваются в сообщества любителей серийных убийств! Разве не так? Они действуют поодиночке, а у нас тут — толпа мужиков, прости господи, трудится не покладая рук.

— Ты мыслишь верно, а выводы строишь ошибочные.

— Но не мог же один?.. Мог? Это один человек все сделал? Он же монстр!

— Это многоликий человек, Сережа. Очень тонкий психолог, потрясающий актер и режиссер собственных спектаклей. Он умеет изменять внешность, он не ограничен в материальных средствах, он безумно умен. Только представь себе: убийца приходил в жизнь каждой женщины прекрасным принцем, тем самым, о котором она мечтала. Да еще и подстраивал ситуации — как с этим наивным похищением сына Бочкаревой! Он дал каждой из них то, о чем она мечтала: Ирине — возможность позаботиться о страдающем грешнике, Ангелине — приключения, Наталье — романтику, Софье — стабильность и защиту.

В голове священника такой образ убийцы никак не укладывался.

— Как может выглядеть такой человек?

Седов рассмеялся, словно гордясь созданным образом убийцы:

— Описание очень прозрачное! Ему за тридцать, а то и около сорока лет, потому что я не могу поверить, что человек моложе сумел бы так организовать эти убийства. Он выше среднего роста, спортивного или худощавого телосложения. Правильные черты лица. А вот цвет глаз и волос, образование, воспитание, особые приметы выделить невозможно. В каждом случае он выглядел иначе, изменяя детали облика.

— Но под это описание подходит кто угодно и даже ты!

— В том-то и дело!

Покачав головой, отец Сергий задумчиво произнес:

— Влюбленные женщины, как послушные овцы, сами шли на заклание.

8 октября

В этот день, ближе к вечеру на город опустился плотный и даже вязкий туман. Паша Седов, вынырнув из него, вошел в квартиру друга. Он походил на потерявшего память человека. Сел в кресло, закрыл глаза и вдруг тихо, чуть ли не безумно, рассмеялся.

Чудачества сыщика раздражали отца Сергия.

— Паша, ты чего?

Нехорошие мысли одолевали его уже несколько дней — и все из-за перемен в поведении друга. Мало того что он походил на тихопомешанного, да плюс еще и рассказывал дикие вещи о маньяке — гениальном убийце-садисте и поджигателе. Что за восхищение перед преступником? Припомнилось и банальное: если долго смотреться в бездну, то она начнет смотреться в тебя. Уж не случилось ли подобное с Седовым? Ведь это же общее место — когда тот, кто ищет, становится тем, кого ищут.

— Ты можешь быть исповедником у атеиста? — спросил Пашка.

— Богу все равно, веришь ты или нет. Главное, чтобы ты оставался на стороне добра.

— Сережа, тогда послушай меня, пожалуйста. Со мной не все в порядке. (Отец Сергий весь сжался, опасаясь материализации своих предчувствий.) Я переживаю такой странный-странный период, какого еще не было. Все изменилось во мне — физически, в ощущениях, во вкусах. И мир изменился. Мне кажется, что сущность вещей стала другой, что будущее и прошлое поменялись местами… Не знаю. Я не то говорю. Но я так это чувствую.

— Паша, о чем ты? Неужели ты хочешь мне сказать, что…

Рыжий сыщик стрельнул в священника взглядом.

— Да, Сережа, случилось кое-что.

— Паша…

— Я влюбился! — Пашка расхохотался. — А ты думал, что я маньяк?

Отцу Сергию показалось, что бетонная плита упала с его согбенной поясницы. Он расправил плечи и разозлился:

— Идиот!

— Идиот — это даже комплимент моим умственным способностям, — посмеивался над собой сыщик. — Но, понимаешь, я верю, что она будет со мной. Да, она привыкла к богатой жизни, ее дочка учится за границей, ее брат работает где-то в Питере или в Лондоне. Она прекрасна! Она полюбит меня, потому что я разбужу ее. Она не будет жить с этим придурком Фирсовым. Мы будем вместе.

— Наивный…

— Да почему? — взвился Седов. — Ты таким тоном говоришь!.. Ты ее не знаешь! Неужели же она может оставаться с мужем только ради денег? Нет!

— Ты роман с ней закрутил?

— Нет, не закрутил! И это не роман! Это — настоящее, как ты не понимаешь?

Он вскочил, заметался по комнате, стал доказывать свою правоту.

Отец Сергий слушал его не перебивая, так как давно знал, что спорить с влюбленным человеком все равно что проповедовать перед мартышками. Павла Петровича слегка оправдывало то обстоятельство, что за свои тридцать пять лет он влюбился впервые, а даже священникам известно: любовь, как и ветрянка, тяжелее всего протекает в зрелом возрасте.

9 октября

Седов снова заявился на чай с вареньем. Сев за стол, рассказал о том, как вчера пообедал в доме Фирсовых, кого видел и какие выводы пришли ему в голову сегодня утром.

Священнику тоже было что сказать — он всю ночь рылся в своей библиотеке, но первое слово предоставил гостю.

— Уверен, что убийца либо уже пришел к Светлане, либо скоро появится, — сообщил Седов. — Его модус операнди: прийти, охмурить, уговорить уехать с ним и — увезти, понимаешь? Света сказала, что пока новых знакомых у нее не появилось. Кроме меня, кстати. Но я знаю, что мы ищем кого-то другого!

Священник опустил глаза: ему было стыдно за свои подозрения.

— Вчера я встретил самого Ванечку Фирсова, брата Светы — Федора, который из Москвы приехал в отпуск, и некоего Гарика Симоняна, художника. Фирсов — муж Светы, далеко не новый знакомый. Феде всего лет двадцать, он тоже не может быть нашим убийцей.

— А что за человек этот Гарик?

— Ты задал очень верный вопрос. Увы, Симонян тоже знаком со Светой с института. Он учился вместе с ней и Фирсовым! Это не вписывается в схему. Но!

Паша интригующе замолчал.

— Но?

— Но это он нарисовал десять лет назад шестиконечный пентакль! Понимаешь?!

Следом за этим заявлением Паша рассказал о шабаше в Вальпургиеву ночь, организованном Светой Клюшкиной со товарищи, то есть со подруги, и актер Артур Веселовский, Ваня Фирсов плюс художник Гарик Симонян, который оформил сцену для шабаша.

— Шестиконечный пентакль — это же личная подпись, Сережа!.. Пусть я не понимаю мотива для убийств, но Гарик точно замешан в этом деле.

— Есть улики? — Отец Сергий вдруг ощутил себя Ватсоном.

— Нет пока. Просто стараюсь больше узнать о нем. Вчера вечером порылся в Интернете и обнаружил персональный сайт художника-оформителя Игоря Владленовича Симоняна — с образцами его работ, биографией и даже его личный блог. В биографии написано, что Гарик родился и вырос в Гродине, отучился в художке, следом — на истфаке ГГПИ и женился на некой Розе Леви, что помогло ему укатить в Израиль. На чужбине Симонян освоил профессию театрального художника-оформителя и гримера, работал для больших сцен, но как-то недолго. Последние шесть лет Гарик изображал из себя независимого художника в оппозиции, причем неизвестно кому и чему. Судя по комментам к постам блога Симоняна, он скрывает под лозунгами протестов вульгарную лень. Зато Гарик не жалеет усилий на свои удовольствия, высшими из которых считает выпивку и близость с привлекательными молодыми людьми известной ориентации. Почти год назад Симонян вернулся в Гродин — дескать, «государство Израиль создало невыносимые условия для его творчества». Ходят слухи, что Симонян в ужасе удирал с Земли обетованной, уличенный в шашнях с малолеткой из приличной семьи.

— Исключительный козел, прости его, Господи. И что он делает у нас?

— Тот самый актер, который участвовал в Вальпургиевой ночи, Артур Веселовский, теперь директор академического театра. Он предложил Гарику должность художника-оформителя. Понятно, что денег на такой работе не заработать, но Симонян уже не капризничает.

— Так ты считаешь — Симонян и есть убийца?

— Прямых доказательств тому нет. Но разве гомосексуальность не может подразумевать скрытую ненависть к женщинам? Он может оказаться очень умным и хитрым человеком, несмотря на свою дурацкую биографию. Рост и возраст подходящие. И этот пентакль! Корень зла — в том шабаше на Вальпургиеву ночь!

— Паша, а ведь мы мыслим в одном направлении, — сказал священник. — Убийства произошли в день весеннего равноденствия 20 марта, в день летнего солнцестояния 22 июня, в день осеннего равноденствия 21 сентября. Я задумался над этим. А именно в эти дни, согласно поверьям, ведьмы, о которых рассказывается в «Молоте ведьм», проводят шабаши.

— Но 31 августа?..

— Это праздник урожая — тоже дата для шабаша. И я подумал: а что, если убийца считает женщин, которых убивает, ведьмами? Он ненавидит женщин, худшие из женщин — ведьмы. Он убивает ведьм в даты шабашей в отместку: вот вам вместо праздника!

— Значит, он пытает их не потому, что ему нужна какая-то информация. Он проводит инквизиционный процесс по инструкции из «Молота ведьм»!

— Несомненно!

— И когда следующая дата шабаша?

— Насколько я понимаю, 22 декабря — в день зимнего солнцестояния.

— Значит, у нас есть время… Сережа, ты знаком с Веселовским? Он директор театра.

— Знаком, а что надо?

— Слушай, организуй с ним встречу! Мне надо выйти на Симоняна.

10 октября

На встречу с Веселовским Паша и отец Сергий отправились вместе. Отец Сергий решил, что удобнее ему будет в светской одежде, поэтому выбрал брюки и куртку.

Павел Петрович заехал за другом, и отец Сергий не мог не заметить, что сыщик выглядит еще более сумасшедшим, нежели прежде, — войдя в квартиру священника, он снял ботинки и остался босым, потому что забыл надеть носки. Его глаза сияли, а губы были искусаны. В машине сыщика валялись измятые цветы — символ любви.

Исходя из наблюдений и благодаря интуиции отец Сергий сделал вывод: Паша добился взаимной любви.

К театру они добирались сквозь густой туман, который священник считал очень символичным для их расследования: они словно в тумане пытаются разобраться — убийца или нет этот Симонян? И если да, то как доказать?..

Директор Гродинского художественного театра поприветствовал вошедших, привстав в кресле и протянув по очереди руку.

— Здравствуйте! Отец Сергий… м-м-м?

— Павел Петрович, — представил друга священник.

Веселовский немного шепелявил, а может, и картавил тоже. Отец Сергий всегда удивлялся, как человек с такой дикцией мог стать ведущим актером областного театра.

Стены кабинета украшала коллекция афиш. Одна из них привлекла внимание Павла Петровича.

— Славяна Ожегова… «Ромео и Джульетта», премьера 1967 года.

— Ожегова была звездой здесь почти тридцать лет, — пояснил Веселовский.

— Это моя тетя, — потушил его снобизм рыжий сыщик. — Она будет счастлива узнать, что ее помнят в этих стенах.

Отец Сергий сдержанно кашлянул и, не дожидаясь приглашения, сел в кресло.

— Итак?.. — спросил Веселовский.

Не тратя время на объяснения, сыщик спросил:

— А вы помните шабаш на Вальпургиеву ночь, который устроили студенты истфака десять лет назад?

— Ох…

Седов наморщил нос:

— Простите?

— Ох, помню. А мне бы не хотелось это вспоминать.

— Возможно, вам известно очень много полезных для следствия вещей, хоть и непонятно — что именно.

— Тут, я вижу, будет сеанс психоанализа?

Седов терпеливо улыбнулся.

— Артур Сергеевич, а что делал на том шабаше Гарик Симонян?

— Гарик? Вы думаете, что этот педиковатый шут поджег церкви?

— А я думал, вы друзья…

— Я просто не могу отказать в помощи человеку, даже если он идиот. Придурь у меня такая.

— Так что по поводу шабаша?

— На самом деле это у Вани Фирсова спрашивать надо: он вместо меня проводил шабаш. Кстати, теперь Ванечка значимый человек в области, а ведь я помню его студентом! Он играл в институтском ТЮЗе, которым я руководил. Очень талантливый актер! Именно поэтому и такой успешный политик…

— Понятно.

— А я про тот вечер вообще ничего не помню. Тот же самый Гарик и напоил меня тогда. А у меня склонность к припадкам. Не выношу пульсирующий свет, ритмичную тяжелую музыку. И когда шабаш начался — врубили этот проклятый рок, свет замигал — и меня так выстегнуло, что мама дорогая! А какие галлюцинации тогда накрыли?! До сих пор вспоминаю как самый жуткий фильм ужасов в своей жизни!

Ужасы сыщика не интересовали:

— М-да?..

— Жертвоприношение! — объявил Веселовский с нервным смешком. — Мне чудилось, что дьявол измывался надо мной, а я — ребенок, бессильный против него. Гадостное такое чувство, ощущение самой глубокой мерзости, которая может быть сотворена людьми или нелюдьми… Тьфу. Выпить хотите?

Веселовский достал из ящика стола бутылку виски.

— Нет, спасибо, — отозвался Седов, не впечатленный воспоминаниями о давнем бреде. — А где я могу найти Гарика?..

Мастерская художника-оформителя отцу Сергию очень понравилась. В ней пахло клеем, сценой, пылью, которую собирают в свои мощные складки тяжелые балдахины задника. Помещение в диком беспорядке населяли разные приспособы, превращавшие одномерную сцену в любой интерьер и экстерьер Вселенной. В их числе священник заметил балкончик Джульетты и бросил взгляд на жертву любви, стоявшую рядом. Седов стоял с отсутствующим видом.

Симонян, одетый в вольготные штаны карго и кожаный жилет на романтической белой рубахе, вышел из-за кучи бутафории. Он поигрывал крупным, осыпанным камнями православным крестом на толстой золотой цепи. Отцу Сергию такие символы откровенно не нравились: средневековье какое-то, да и показуха, а веры в этих побрякушках ни на йоту.

Паша назвался, напомнил об обеде у Фирсовых. Симонян свысока кивнул ему. Седов представил друга, на которого Гарик посмотрел с какой-то даже издевкой, дескать, смотри-ка, поп — толоконный лоб!

Гости присели на деревянный диванчик, обманчиво обещавший мягкость, художник вальяжно опустился в огромное бутафорское кожаное кресло.

— Вы в курсе, что в Гродинской области сожжено несколько церквей?

Симонян снова кивнул.

— Внутри них обнаружены пентакли с шестиконечными звездами. Известно, что десять лет назад именно вы изобразили такой пентакль, украшая сцену для шабаша на Вальпургиеву ночь, которую организовали ваши одногруппницы на истфаке. Что скажете по этому поводу?

Отцу Сергию казалось, что вот он — момент истины! Но реакция Симоняна разочаровывала.

— А… ну, дела давно минувших дней. Пентаграмма эта — такая скучная! Я сделал ее поинтереснее: симметрии добавил.

— Почему же в сгоревших церквях шестиконечные пентакли обнаружены?

— Иногда разные люди в разное время делают одни и те же вещи. Разве не так?

— Это называется совпадение, — уточнил сыщик. — А вы помните подруг Светланы Клюшкиной?

— Почти нет. Я уже тогда знал, что мне мальчики больше нравятся (последовал вызывающий взгляд в сторону служителя церкви). А что, вам геи неприятны?

— Мы сейчас не об этом говорим, — ответил Седов.

Отец Сергий пожал плечами — мне без разницы.

— Говорят, вы травку на шабаше жгли?

— Смешно получилось: бабы раздеваться стали! — Гарик снова глянул на священника, надеясь его смутить.

— А вы пили в тот вечер?

— Да все нарезались в стельку!

— Демоны не мерещились?

— У меня слишком здоровая психика, чтобы мне мерещилась всякая дрянь.

В углу мастерской священник заметил столик с зеркалом, на котором стояла раскрытая коробка с гримом и несколько манекенов без лиц в разнообразных париках.

— Это ваш грим? — спросил он.

— Тут со мной работает мастер грима — я считаю необходимым контролировать и его работу. Сам я, конечно, умею изменять внешность. Этому специально учился в Израиле.

— А в жизни грим может выглядеть естественно? Или это только для сцены?

— Не понимаю, чего вы от меня хотите? — рассердился художник. — Вы кто такие? Да я сейчас милицию вызову!

И тут Седов вытащил кролика из шляпы.

— Гарик, а не выпить ли нам за знакомство? Отец Сергий нас не осудит — не было бы у людей слабостей, незачем было бы и на исповедь ходить, так?

— Так, сын мой, — елейно произнес священник. — Пейте, на меня не смотрите.

Бутылка дорогого коньяка, которую Седов поставил рядом с собой на подоконник, вдохновила Гарика куда больше, чем весь предыдущий разговор. Он тут же подскочил, приволок стаканы, яблоко, две шоколадные конфеты.

Павел Петрович разлил на двоих, выпили.

Отец Сергий знал, что у Паши удивительно крепкая для русского человека башка. Алкоголь мало влиял на его сообразительные способности, именно поэтому Паша не стеснялся использовать совместные возлияния для добычи информации.

Но в тот день все было как по писаному: приняв на грудь, Симонян взялся болтать. Вовремя заданные сыщиком вопросы помогли узнать, что все дни и ночи, в которые совершались убийства и поджигались церкви, художник провел в театре. Бывшая жена назад его не принимала, на съемную квартиру не хватало денег, а тут — ничего, удобно даже. Гарик не забыл пожаловаться, что, приехав в Гродин год назад, ночевал даже на вокзале, а потом Ваня Фирсов позволил ему пожить на заброшенной даче под Остюковкой. А там света нет, удобств нет, да еще и бомж напал — ограбил и избил. Тогда он уехал с той дачи — ну ее!..

Алиби ему могли составить охранники театра — с ними художник принимал успокоительное в виде дозы водки по вечерам, а также парни-проститутки, навещавшие его чуть ли не каждый вечер. Их Гарик находил на виртуальных просторах — вдоволь. Паше удалось даже вытащить из пьяненького художника имена.

Седов вернулся к Вальпургиевой ночи — Симонян щедро делился воспоминаниями, живописуя студенческую веселуху. Нашел что сказать и о девушках со своего курса: дуры разного сорта. Иру Гарик считал дурой занудной, Гелю — злой, Наталью — бестолковой, а Соню — жадной. В студенчестве Симонян развлекался злобными выходками против них (на шабаше в Вальпургиеву ночь он тоже поразвлекся), а девушки намеренно байкотировали его.

Седов слушал его, играя толстой еловой шишкой, случайно обнаруженной на столике рядом с диваном.

— Бог дал мне моих друзей! — Симонян теперь обращался к отцу Сергию. — Бог меня любит! Вот Артурчик — он меня на работу взял. А Ванька, так тот и вовсе… прикрыл.

— От чего? — живо спросил Седов.

Симонян заерзал и стал юлить:

— Да я натворил… не важно. Ну эту анашу поджег, а потом по пьяни к одному… — он икнул, — пристал. Ай, ну его, не хочу вспоминать!

И тут Седов повел себя более чем странно, что любовным сумасшествием уже не оправдывалось.

— Гарик! — позвал он художника.

Тот поднял голову — и шишка врезалась ему в лоб. Симонян осоловело вылупил глаза.

— Простите! — сказал сыщик. — Сережа, идем!

Витя Калачев

12 октября

В этот день Седов заявился прямо в отдел. Прежде он себе такого не позволял. И даже в прошлый раз, когда передал сведения о женщинах, чьи тела были обнаружены в сожженных церквях, Паша звонил Вите на мобильный.

Легализуя те сведения, Калачев сильно не распространялся, откуда они появились. Просто сказал (по совету того же Седова), что осенило проверить подруг Китаевой.

И тем более Калачеву не хотелось, чтобы после визита рыжего сыщика обнаружился источник его «осенений».

А вскоре Витя понял, что деваться ему уже некуда. Сыщик через его голову переговорил с Хвостовым и получил официальное разрешение поделиться своей добычей с оперативной группой. Теперь лейтенант не сомневался в своем разоблачении.

Оперы собрались у компьютера главного спеца по IT-технологиям Димы Крестовского. Седов отдал флешку с записью, Дима раскрыл список файлов. Паша выбрал один, и на мониторе появилось изображение.

— Это видео пришло по почте. Дай бумажку и ручку — я запишу имейл и пароль к нему. Попробуй проверить, Дима, откуда присылались письма.

Первые кадры видеозаписи испугали Витю до такой степени, что он потерял дар речи. Слегка придя в себя, исподтишка осмотрел коллег — как их реакция? — и успокоился: они все выглядели шокированными.

— Это же пытка… как в кино, — прошептал Дима. — Это настоящее?

— Настоящее. После моего ухода посмотрите, — сказал Седов, который не мог не заметить, как побледнели люди, которым ежедневно приходится видеть смерть.

— Сейчас будем смотреть, — распорядился Хвостов как самый толстокожий. — А Павел Петрович поделится своими мыслями.

Витю передернуло, плотный завтрак, которым накормила его мама, поднялся к горлу.

— Да какие там мысли… — скромничал рыжий сыщик. — Может, вы сумеете больше выводов сделать?.. Звука нет. Кстати, пытка — это имитация инквизиционного процесса, разоблачающего ведьм. Орудия для пыток изготовлены по средневековым образцам… Посмотрите на таймер! Я посчитал, что на каждую женщину З. А. …

— Что еще за «зеа»?

— Он подписывал письма «З. А.»: Зеленый Астроном, Зубастый Архитектор, Зычный Алкоголик… Не знаю. Я хотел сказать, что он на каждую женщину тратит несколько часов, но на нашей записи всего по три минуты. Зато отобраны только те кадры, на которых невозможно разглядеть убийцу. Вот плечо, капюшон, рука. Особых примет нет… А вот кадры в церкви — он принес тело. Пожар…

— Интересно, где это происходит? — заинтересовался Хвостов. — Земляные стены, по-моему?

— Мне показалось, что это подвал. В правом углу в кадр иногда попадает деревянная лестница. Подвал глубиной около двух метров и размерами примерно три на три. Освещение — от переносного генератора, электросеть в помещение не проведена. Я сделал фото орудий пыток и съездил на станкостроительный завод — вдруг у них изготавливалось что-то подобное. Мастер отправил меня к кузнецам. Объехал все гродинские кузни, но тех, кто это сделал, не нашел. Думаю, он привез инструменты откуда-то.

— Похож ли этот человек на портрет, составленный со слов свидетелей?

Витя помертвел: Хвостов обращался к Седову. Значит, капитану известно, что свидетелей нашел вовсе не лейтенант Калачев.

— Да, похож, — уверенно ответил Седов. — З.А. легко движется, действует быстро и точно. Значит, он молод. Телосложение спортивное, рост — выше среднего. Пусть мало данных, но они есть.

— Что еще?

— Характер убийцы. Он методичен, спокоен, уверен в своих действиях — человек в расцвете сил. Он не сомневается, не переживает. Он наслаждается тем, что делает.

— Так ты считаешь, что будут еще жертвы?

— Обязательно.

— Когда?

— Предполагаемое время — 22 декабря, зимнее солнцестояние.

— И кто?..

— Светлана Фирсова. Именно на ее электронный адрес присылались эти видео. Интересно, что другие жертвы ничего подобного не получали. Значит, Светлана Фирсова — основная жертва. Ее предварительно запугивают…

— Она знает? Ее муж может нанять охрану.

— Скажите ему это, — попросил сыщик неожиданно дрогнувшим голосом. — Вы — официальное следствие, вам он поверит. И проверьте Гарика Симоняна…

— А мы проверили. Он чист. Алиби на время убийств стопроцентное.

Витя знал, что Симоняна проверили очень поверхностно, ведь он обещал нажаловаться своему другу Фирсову на милицейский произвол. А установка оставалась прежней: значимые лица в расследование не втягиваются!

— Допросите его еще раз! — нервничал Седов. — Он крупно связан со всем этим! Его алиби может быть фальшивым: заплатил парням-проституткам, вот и все!

— Мы благодарны вам, Павел Петрович, а теперь — вам пора!

Сказав это, Хвостов чуть ли не силой вытолкал рыжего надоеду из отдела.

— Калачев, зайди ко мне, — сказал он, направляясь в свой кабинет.

Витя понял: это все.

Отец Сергий

12 октября

— Они не хотят копать под Симоняна, Сережа! — воскликнул Пашка, едва переступив порог квартиры отца Сергия.

Отец Сергий, грубо оторванный от аппетитного тома Умберто Эко и чая, попытался успокоить его:

— Остынь!

— Я вчера вдруг понял на все сто, что Светка — следующая! Раньше я вроде бы тоже это знал, но как-то поверхностно. Думал, может, это только версия? — Седов схватился за сигареты. — Убийца вовсе не должен прийти откуда-то со стороны, как в прошлых разах! Он где-то рядом с ней, понимаешь? Она — основная жертва. Все, что делалось, делалось для нее! Это хорошо, что она не сумела видеофайлы из писем открыть и не испугалась до смерти, а ведь именно этого З. А. и добивался…

Отец Сергий открыл форточку, подтолкнул друга к окну — там кури! Квартира священника располагалась на первом этаже, поэтому балкона не имелось.

— Ну, ладно, ладно, — пытался успокоить он Пашку, — если ты прав, то что же теперь делать?

— Пойдем к Симоняну! Я буду его пытать, но узнаю, что случилось в Вальпургиеву ночь.

Решено было не предупреждать Симоняна о визите — использовать эффект неожиданности.

В театр сыщик и священник поехали на Пашиной смешной «Оке», на заднем сиденье которой еще валялись пожухлые и смятые цветы.

По дороге священник позвонил Веселовскому и попросил, чтобы их с сыщиком впустили в здание, несмотря на отсутствие билетов. Директор пообещал предупредить билетеров, что и сделал, — отец Сергий и сыщик Седов беспрепятственно вошли в вестибюль, лишь назвав свои имена.

По лестнице, ведущей в закулисье, посетители поднялись на второй этаж. Все это время они слышали доносящиеся из зала голоса и музыку — шел спектакль «Ромео и Джульетта». Видимо, поэтому, решил отец Сергий, Пашка морщил веснушчатый нос, отражая тем самым какие-то непонятные ассоциации.

Дверь в мастерскую оказалась плотно закрытой, но не запертой. Бесцеремонный Павел Петрович небрежно ударил костяшками пальцев по косяку — типа постучался — и распахнул дверь.

Тишина помещения показалась священнику тревожной.

Обходя острова бутафорских предметов — кресел, стеллажей, коробок, статуй, фронтонов, рулонов, баллонов, грифонов, — Седов и отец Сергий оказались в закутке, где находился рабочий стол художника. На столе стояла ополовиненная бутылка водки и стакан, на полу — еще одна емкость из-под огненной воды, пустая. Рядом обнаружился и хозяин: он лежал в позе трупа. Трупом, собственно, и был — догадался опешивший священник.

Паша опустился на колени рядом с телом, приподнял веко, попытался нащупать пульс на шее и запястье. Затем обшарил карманы.

— Видишь синяки на шее? — указал он на шею Гарика. — Задушен. Готов съесть свою шляпу — это сделал З. А.! Теперь я точно знаю: Симонян знал убийцу. И все дело в проклятом шабаше на Вальпургиеву ночь!

Седов встал, набрал номер на мобильном.

— Витя, приезжайте с Могилой и криминалистами… труп. Гарик Симонян… Не учи меня, я ничего тут трогать не собираюсь!

Он спрятал мобильник и тут же нарушил обещание, нахально запустив руки в ящики стола убитого. Осмотрел стеллаж с вещами Гарика, залез в его сумку.

Отец Сергий не собирался ему препятствовать. — Ты ищешь доказательства, что он — З. А.?

Но что это может быть?

— Он не убийца.

— Ты же недавно говорил: пентакль, ненавидит женщин и все такое?..

— Он не поймал шишку.

— Чего?

Седов, закончив рыться в чемодане Симоняна, обернулся к другу.

— З. А. — это перфекционист духом и телом. Это волк на вечной охоте. Можешь представить себе пьяного волка? А Симонян напился. Я подумал — может, он просто притворяется? И кинул в него шишкой. Если бы Гарик прикидывался пьяным, то поймал бы ее просто машинально. Но я все равно поеду завтра на дачу, где он жил. Фирсов…

Его перебили: в мастерскую вошли Хвостов, Калачев, Могила и эксперты — театр находился всего в трех минутах езды от здания МВД Гродинской области. Паша представил священнику Виктора Калачева и Бориса Могилу. Витя держался очень сдержанно, видно — дулся. Могила, напротив, был если не дружелюбен, то лоялен.

— Асфиксия. Не более чем час назад, — сообщил он после краткого осмотра тела.

Павел Петрович отозвал Витю в сторонку и сообщил о своих выводах. Тот широко раскрыл свои круглые глаза:

— Не может быть! Наш маньяк пытает женщин и сжигает в церквях тела. А тут — задушенный мужчина! Что общего?

— Это убийство не типичное, не для души, а от инстинкта самосохранения. З.А. не хотел, чтобы мы догадались, кто это сделал. Ладно, вы тут разбирайтесь, а мне пора. Кстати, там на столе лежит мобильный телефон, а в нем — напоминание о встрече с Фирсовым. Они с Гариком — друзья. И еще, Витя, это не я труп нашел, ясно?

14–15 октября

Роль Ватсона, которую примерил отец Сергий, пришлась ему по вкусу. Казалось бы, после пожара он был занят по уши ремонтом храма, ведь приходилось контролировать каждый миг работы бригады отделочников, но эти хлопоты его мало удовлетворяли. Храм представлял собой форму веры, а сущность ее заключалась в добре. Без сути форма оставалась бездушной. Убийца осквернил эту суть, поэтому невозможно было полностью восстановить храм, не обнаружив и не наказав этого З. А.

И почему Паша вдруг вспомнил про Фирсова?.. Вдобавок ко всему отец Сергий волновался за Седова. Он никак не ожидал, что это дело станет для него настолько личным, ибо прежде Павел Петрович никогда не влюблялся до безумия, ограничиваясь безболезненными романами. И тут вдруг — дамочка из гродинской «элиты», наверняка избалованная, легкомысленная и высокомерная. Интуиция, пусть не такая острая, как пресловутый третий глаз рыжего сыщика, нашептывала священнику: не к добру все это!

Утром он стал звонить Седову. Ни домашний, ни мобильный телефоны не ответили.

Ближе к вечеру, умотавшись в спорах с подрядчиками, решил прогуляться. Оделся в «штатское», что стало его новой привычкой, и вышел из дому.

Весь день светило солнце, золотившее редкие неопавшие листья, высушившее асфальт, испарившее тучки в небе. Воздух пропитался запахом земли, вечерней прохлады, но в нем ощущалось и предчувствие холодов. Отцу Сергию стало грустно.

Ноги сами привели его к порогу седовской квартиры. Трель звонка не заставила дверь открыться.

«А вдруг у него эта женщина?» — запоздало спохватился священник.

Он хотел уйти, как вдруг на пороге появился Седов.

— О… — сказал он.

С большим удивлением отец Сергий догадался: Пашка пьян. Можно было гордиться своей интуицией.

— Что это с тобой?

Они вошли в коридор.

— Она бросила меня! — Седов безумно хохотнул. — Проклятый Фирсов! Она сказала…

Он стал путано рассказывать о ней, о ее словах, своих надеждах, сомнениях, восторгах и отчаянии. Рассмеялся хриплым рваным смехом сумасшедшего. И снова — о ней, о ее красоте, о ее дочери, муже. Язык бедняги заплетался, глаза ввалились, запах алкоголя, еще вполне свежего, шибал в нос.

Поначалу отец Сергий собирался уйти, но чем дольше он смотрел на своего одуревшего друга, тем больше склонялся к мысли остаться с ним. Пусть Паша пьет, несет свою чушь, пусть даже плачет, если ему так захочется, или смеется — что будет выглядеть уж совсем жутко, — бросить его одного сейчас нельзя.

Он повел беднягу в гостиную, где стояла одинокая и почти пустая бутылка водки, усадил на диван.

Затем последовали чуть ли не самые тяжелые сутки в жизни отца Сергия.

Ближе к вечеру следующего дня теперь нелюбимый Паша задремал на диване. Он провалился в беспокойный сон всего несколько часов назад, после чего священник приготовил себе чай и несколько бутербродов с колбасой. Перекусывая, отец Сергий взялся листать газеты, стопку которых обнаружил на столе. Спать ему не хотелось.

Видимо, Седов соблюдал традицию ныне покойных родителей (милые люди, хорошие знакомые отца Сергия) и выписывал главную газету области — независимое издание «Алхимик», да не находил времени ее читать.

Отец Сергий припомнил, что прежний редактор городского издания Маловичко убит, а на его место пришла некая Лана Житкевич. Однажды она брала интервью у отца Сергия и неприятно поразила его неискренним, скорее всего, подхалимским фанатизмом, заявив, что неверующие выросли из детей, которым не хватало витаминов.

За газетами отец Сергий провел около трех часов.

— Что ты там читаешь? — спросил Паша, не вставая с дивана.

Расспрашивать страдальца о его состоянии священник не стал — сколько можно поощрять эту меланхолию?

— Статью Ланы Житкевич о Маловичко. Ты же в курсе, что его убили? А ведь его дочь больна раком. Помню, они с женой искали деньги на операцию в Германии.

Чужая трагедия должна была напомнить, что не один Паша в жизни страдает.

— Эта Лана… — отозвался Седов. — Света сказала, что она — любовница Фирсова.

— Жанна Маловичко приходила ко мне после смерти мужа, — продолжил отец Сергий. — Хотела заупокойную заказать. Да где б я ее отслужил? Храм-то сгорел…

— Кажется… Софья Бочкарева дала денег Маловичко?

— Да. Точнее, его жене.

— Сережа, — Седов сел на диване, по-детски растирая глаза кулаками, — я вспомнил кое-что. Секретарша Бочкаревой рассказала, что ее шефиня сначала отказала журналисту в деньгах. Он вышел в приемную и сказал: «Она толкает меня на преступление», а на следующий день его убили. А ведь он брал интервью у сатаниста!

— Но ты говорил…

— А что, если Лана просто боится признаться, что сатанист настоящий? Или покрывает его?.. Ее любовник…

Седов выглядел оживленным, и отец Сергий сообразил, что его следует занять делом, пока он не продолжил тризну по своей несчастной любви.

— А ты не хотел бы поговорить с Жанной Маловичко? У меня есть ее адрес и телефоны.

— Прямо сейчас и съезжу, — купился Седов. — Кстати, Сережа, спасибо тебе, что ты был со мной.

Отец Сергий только махнул рукой.

Жанна Маловичко

15 октября

Жанна собрала в чемодан Настины теплые вещички, собрала и свои. Завтра они улетают в Лейпциг…

Оглядевшись, она подумала, что неплохо бы перед выходом немного выпить. Жить без алкоголя теперь казалось невозможным — ужас перед болезнью дочери и боль от утраты мужа не отпускали Жанну ни на секунду. А ведь ее донимал и еще один страх…

В дверь позвонили.

«Это он, нашел меня!»

Дрожа, она тихонько подобралась к двери, выглянула в глазок и — не поверила своим глазам:

— Паша?..

Это был парень, с которым она училась в политехе десять лет назад. Кроме совместной учебы их объединяли и воспоминания о недолгом, но ярком романе на третьем курсе: скорая влюбленность на новогодней вечеринке в институте, встречи, поиски уединения, поцелуи, ссоры, почти шуточный разрыв… Видеть его сейчас, утопая в сплошном кошмаре, было неожиданным, пусть и малозначительным презентом.

Он удивился встрече не меньше.

Выглядел Паша, как и десять лет назад, — рыжий, сероглазый, худой, — только сейчас он казался каким-то убитым, затертым и потухшим, несмотря на вспышку улыбки в миг узнавания.

А когда Седов рассказал о цели своего визита, Жанна заплакала:

— У Насти рак, мы с ума сходим, и Леша погиб! Беда одна не приходит, не приходит…

— У тебя нет подозрений — кто мужа убил? Жанна открыла рот и закрыла его. Огляделась.

— Паша, а может, тебя к нам Бог направил? Решил, что хватит уж нам страдать, — и направил?..

— Жанна, что ты сказать хочешь?

Она обняла себя за худенькие плечи.

— С самой Лешиной смерти мне звонит сатанист и угрожает! Тот самый, что Леше интервью давал. Получается, что он Лешу убил.

— Значит, интервью с сатанистом — не утка?

— Что ты! Леша бы на это никогда не пошел!

— Так что же случилось?

— Пойдем, сядем. Я все расскажу.

Они прошли на кухню. Жанна, не спрашивая гостя ни о чем, достала бутылку водки и два стакана. Налила, и они выпили, каждый — с мыслью о своей потере.

— Лешка мой такой дурак был! — Она утерла слезы с глаз, выступившие как от водки, так и от горя. — Вроде успешный журналист, газету открыл, люди его любили, а — дурак! Эта женщина, что нас спасла, Софья… Она ему в первый раз отказала, ну а он решил сатаниста шантажировать, деньги вымогать.

— И чем шантажировал?

— А Лешка сфоткал его после интервью. Проследил за ним, спрятался и сфоткал. На снимках видно, как тот бороду отцепляет, переодевается и в свою машину садится. Номер машины тоже видно. Он мне рассказал об этом перед тем, как пойти к сатанисту на встречу — за деньгами. И отдал мне чип черненький…

— Карту флеш-памяти, — подсказал Седов.

— Точно! Отдал ее мне и предупредил, что если с ним несчастье случится, то я должна эту штуку отдать в милицию.

— Получается, сатанист прогадал: убил твоего мужа, а карту памяти не нашел.

— Леша соврал ему, что за деньги отдаст карту, а сам решил подстраховаться и оставил ее мне. Я думаю, что он опять что-то перемудрил, поэтому и сам погиб, и на нас беду накликал.

— Ты отдала карту памяти ментам?

— Нет. Сатанист позвонил утром, когда мертвого Лешу только что нашли. Сказал принести карту и еще сказал, что если сдам его, пойду в милицию, то он Настю убьет. И я подумала: он ничего не сделает, пока карта у меня. А как отдам — тут нам и каюк с Настей. Тогда я сказала, что не знаю, где эта флеш-память, мол, ее муж спрятал и мне ничего не сказал, но я буду ее искать. Теперь он звонит мне каждый день на Лешкин мобильный, а я ему говорю, что еще не нашла. Тяну время до отъезда. Мы с Настей прячемся у моей матери в селе, потому что мать недавно переехала в новый дом и свой адрес бывшим соседям не оставила — переругалась с ними. Сюда я вернулась только на пару часов — за вещами. Завтра мы летим в Германию оперироваться. Надеюсь, что мы уедем и он нас не найдет.

— И он просто ждет, пока ты карту найдешь, ничего не делает?

Жанна налила себе еще водки, жестом предложила гостю. Он отказался, а она перевернула рюмку себе в рот. Отдышавшись, сказала:

— Да что ты! Неделю назад он взломал тут замок и все обшарил. Я уже и дверь починить успела. Одного не понимаю: почему он нас не нашел?.. Я бываю в городе, документы для операции собираю, при желании меня можно выследить.

— А в редакции сатанист искал карту флеш-памяти?

— Нет. Я звонила Лане, спрашивала, как у них там. А она — мол, полный порядок! И давай меня расспрашивать: где мы, что мы. Вроде коллектив деньги собрал, хотят передать. А я ей соврала: сказала, что мы с Настюшей сидим дома, а на операцию нам через месяц. Сказала, что пусть деньги пока побудут в редакции.

— А откуда ты звонила?

— С таксофона. Я отключила все наши номера — этому меня еще Лешка научил когда-то. Нам ведь и прежде угрожали. Только тогда он жив был…

— А почему ты Лане соврала?

— Ну… Это же Ланка познакомила Лешу с сатанистом. Кто знает, вдруг он ее подговорил узнать про меня с Настей?

— Ты очень умно поступила. Где карта флеш-памяти?

— В банковской ячейке. Паша, ты нам поможешь? Рак, смерть, шантаж — и все сразу! Я рехнусь, не переживу!

Жанна в третий раз плеснула водки в стакан.

— Значит, так, — решил Седов. — Завтра я провожаю вас с дочерью до самолета, а ты на прощание передашь мне ключ от ячейки. Я заберу карту памяти и отдам ее в милицию. Они арестуют негодяя за убийство твоего мужа, и после операции вам нечего будет бояться! А сейчас я отвезу тебя к твоей матери, вставай!

Он повел слегка осоловевшую Жанну в коридор, где уже стояла приготовленная сумка с вещами, собранными к отъезду.

На столике под зеркалом лежал номер «Алхимика», сложенный передовицей вверх. Жанна уже набросила куртку, обулась и обернулась к гостю. Тот читал передовицу.

— Что там интересного?

— Дела-а… Надо завести привычку читать газеты. Слушай: «Вчера в номере люкс «Постоялого двора» персонал отеля обнаружил следы сборища сатанистов. Милиция осмотрела номер. Собственный информатор сообщил, что номер снят на имя человека из команды губернатора Гродинской области Петра Володченко».

Как далеки эти события от ее жизни, подумала Жанна.

Витя Калачев

16–17 октября

— Фирсов — вот наш убийца!

Осипший от простуды, курева или перепоя голос рыжего сыщика словно разбудил Хвостова и всю опергруппу, собранную на совещание этим утром. Они как раз и пришли, чтобы выслушать Павла Петровича Седова, но такого заявления не ожидали.

— Даже начинать не стоит! — осадил его Хвостов. — Депутатская неприкосновенность.

«Идиот Паша! Ему же сто раз говорили, что никаких значимых имен!..» — подумал Калачев.

Витя теперь не боялся разоблачений. В прошлый раз капитан повозил его мордой по столу — за то, что лейтенант действовал за его спиной, но резюме выдал неожиданное: «Наше дело — ловить преступников, и не важно, как мы будем это делать. В следующий раз доложишь о своих источниках, а иначе я тебя в тир на мишени сдам!»

Хвостов встал — дескать, всего доброго, Павел Петрович! Но тот остался на месте — в торце стола для совещаний напротив председательского места капитана. Остальные оперативники, сидевшие по обе стороны от них, не знали, что делать.

Седов передал через руки подчиненных пачку фотографий, они поплыли к капитану, сопровождаемые возгласами:

— Фирсов! Интервью не липовое? Значит, это он был? Он убил журналиста?..

— Маловичко выследил сатаниста, — комментировал рыжий сыщик, — сфотографировал его, а после стал шантажировать. Сатанист убил его, но карту флеш-памяти у Маловичко не обнаружил. Мне ее передала вдова журналиста. Итак, вот вам повод для задержания.

— Давайте-ка мы все это спрячем, Павел Петрович, да позабудем! — объявил Хвостов, едва глянув на фото. — Мне башку снесут…

— На этот раз — не снесут, — пообещал Седов. — Фирсов — это тот, кто убил не только Маловичко, но и тех женщин из сгоревших церквей. Он же и поджигатель!

— Заткнулся бы ты, пока…

Они сидели друг напротив друга, разделенные двумя метрами полированной древесины, похожей на крышку гроба. Витя подумал: над кем она закроется, интересно? Ну, хотя бы даже в плане карьеры?..

— Если я пойду наверх с этими фотографиями, то ты вылетишь с работы, — ответил на Витин вопрос Павел Петрович. — Я навел справки: Фирсову крышка! Он заигрался — убийство ему с рук не сойдет!

— Конкретнее!

— Без проблем. Фирсов узнал, что Володченко покровительствует сатанинской секте, и придумал план — как испортить губернатору репутацию. Он не захотел просто разоблачить Володченко, ведь что такое эта секта? Сборище придурков. Губернатор с легкостью отмажется от обвинений, да еще и обвинит Фирсова в клевете. Это могло бы грозить потерей политического статуса.

— Давай-ка поменьше умничать!

— Слишком сложные слова для милицейского мозга? — ухмыльнулся Седов. — Итак, Фирсов идет другим путем: совершает убийства и жжет церкви. Это настолько тяжелые преступления, что один намек на причастность к ним потопит Володченко. Фирсов рисует в церквях пентаграммы, будто весь этот ужас сотворила секта сатанистов, а его любовница организует ему интервью с уважаемым журналистом. Обратите внимание: в интервью Фирсов описывает себя таким образом, чтобы на него никто и не подумал. Кстати, в свежем номере заметка, из которой ясно, что Володченко покровительствует секте сатанистов — убийц и поджигателей.

— Но мы докажем его непричастность!

— А Фирсов распустит слухи, что вы все оборотни в погонах, купленные губернатором. Вы типа посадили невиновных, чтобы скрыть делишки Володченко! Вы знаете наших людей: они не поверят пресс-релизам и официальным заявлениям, а будут обсуждать сплетни. Политики, как и жена Цезаря, должны быть выше подозрений.

— Какая жена? — спросил Дима Крестовский. Кое-кто из коллег засмеялся.

— В интервью он упоминает о телах в сожженных церквях, а ведь вы скрывали эту информацию, — добавил сыщик. — Значит, либо он сам убивал, либо вас всех надо наказать за разглашение информации!

Хвостов и Седов без тени улыбки смотрели друг на друга через всю длину стола.

— У тебя нет прямых доказательств, что Фирсов убивал женщин. Да и доказательств убийства Маловичко почти нет. Только косвенная улика.

— Потому я и пришел сюда — у меня нет ваших возможностей для расследования. Я точно знаю, что Фирсов — это З. А. Он любит цитировать Алистера Кроули и Ницще, как и убийца. Он знает итальянский язык, а одна из женщин якобы завела роман с итальянцем. Веселовский рассказал, что Фирсов — отличный актер. Его друг Симонян умел менять внешность и научил этому Фирсова. Надо задержать его по поводу убийства Маловичко — иначе он убьет и последнюю жертву, свою жену. Надо трясти его на допросах, искать улики, привязывающие его к убийству женщин, и засадить уже за все содеянное!

— Как искать улики?

— Проверить алиби Фирсова на ночи убийств. Проверить, выезжал ли серый «мерседес» Фирсова из гаража в ночи поджогов. Проверить эти фото, — он указал на снимки, лежащие на столе, — с помощью экспертов. Допросить Лану Житкевич.

— Посмотрим, — заключил Хвостов самым недовольным тоном, на какой был способен. — Ты свободен, Павел Петрович!

Седов, сжав челюсти, ушел.

Почти до вечера опергруппа не получала никаких заданий, продолжая вяло заниматься прежними делами. Витя понимал, что капитан не тянул время, он решал — следует ли ему ввязываться в это расследование. Возможно, советовался с кем-нибудь наверху (начальником милиции ГО). Возможно, наверху советовались с кем-то еще (прокурором области).

Утром следующего дня Хвостов дал отмашку: начинаем!

И тут же закрутилось…

Витя поехал на подземную парковку, где стоял «мерседес» Фирсова. Проверив журнал регистрации, который велся охранниками парковки, убедился: серый «мерседес» покидал свое место накануне каждого убийства. Охранники припомнили, что машину брал седой толстяк — водитель владельца. В первый раз, придя за мерсом, он предъявил доверенность на вождение автомобиля.

Каким-то чудом (доказывающим, что разрешение копать под Фирсова снизошло с самых верхов) удалось раздобыть ордер на обыск квартиры депутата, несмотря на всю его неприкосновенность. Хвостов сразу предупредил, что ордер — заведомо грубая юридическая ошибка. Не пройдет и пяти минут после начала обыска, как действия милиции будут признаны незаконными, а всех виновных накажут. Но это полная фигня — как только Фирсов загудит, наказанные станут героями.

Услышав такой прогноз, Витя напросился ехать на обыск. И ему улыбнулась невиданная удача: в столе депутата под разными бумажками он обнаружил договоры на аренду двух квартир. Договоры изъять не удалось, ибо Хвостов не ошибся — обыск был прерван фирсовским адвокатом Гжелкиным, а также звонком из прокуратуры. Но адреса-то из договоров Витя выписал!

Оказалось, что квартиры с этими адресами использовались в ходе преступных действий. В первой, по улице Гагарина, обнаружились отпечатки пальцев Иры Китаевой, а во второй — отпечатки Ангелины Черкасовой. Следов Фирсова не нашлось. Первая квартира ничего сверх этого о себе не сообщила, зато во второй стояли коробки из гофрированного картона с бутафорским оружием и взрывчаткой, театральными костюмами, гримом.

Обе владелицы квартир рассказали, что от имени арендатора к ним приходил какой-то его приятель — пожилой толстый тип с копией паспорта Фирсова. Они узнали его в портрете, составленном по свидетельствам охранников гаража. А в одной из коробок лежал седой парик и набор очень качественного театрального грима. Очевидно, что депутат сам играл роль своего приятеля!

Тем временем эксперты изучили фотографии Маловичко — увеличили, рассмотрели, сравнили с другими фото Фирсова, которых в газетах и на страницах новостных интернет-порталов нашлось предостаточно. Сомнений не осталось — именно Иван Фирсов отцеплял бороду, выходил из старенькой «копейки» и садился в «мерседес».

Утром следующего дня депутат Госдумы Иван Фирсов был задержан по подозрению в убийстве журналиста Алексея Маловичко. Вопрос о его причастности к убийствам и пыткам женщин, а также поджогам церквей не считался решенным — вся опергруппа рыла землю в поисках хотя бы одной прямой улики.

Во время задержания Витя насладился великолепной сценой: капитан Хвостов объявил гражданину депутату о задержании, а тот, покраснев, открыл свой тонкогубый, украшенный металлокерамикой рот и так заорал на Хвостова, что чертям стало тошно! Набежали охранники, главари фракций, юристы и буфетчицы. Одни забурчали, другие закудахтали. Кондово уверенный в своей правоте Хвостов не подвел — ухватил задержанного под локоток и силой доставил сначала в машину, а потом и в допросную. Спустя двадцать минут прибыл адвокат Гжелкин.

Во время предварительной беседы, а длилась она несколько часов, Ванечка держался как скала, не признав ни единого пункта обвинения, предлагая на каждый факт следователя более или менее разумное объяснение. Уж на что упертым типом был Хвостов, но и ему не удалось пробить ни единой бреши в обороне Фирсова. После первой беседы депутата препроводили в камеру СИЗО, его адвокат уехал работать над системой защиты.

По городу поползли слухи. Дескать, Иван Константинович крупно влип: пытался опорочить губернатора Володченко, чем и нажил себе множество врагов. А высокие сторонники Фирсова, сделавшие на него ставку, уже не помогут, так как он теперь измазан по самое не хочу, и поддержать его означало также испачкаться.

Следственная машина тем временем раскрутилась. Витя знал, что спасти депутата Фирсова от длительного срока теперь сможет только чудо: Хвостов предъявил убийцу до начала выборной кампании, что заменило все улики обвинения.

Триумф несколько подпортил адвокат Гжелкин. Ему удалось доказать, что на данный момент у следствия нет ни единой прямой улики против Фирсова по делу об убийстве Маловичко, да и полномочия депутата еще при его клиенте. Так что придется отпустить задержанного до лучших времен!

Гжелкин сообщил опергруппе, что он повезет подзащитного на оздоровительные процедуры (Витя понял — в баню), потому что сутки в СИЗО подорвали здоровье Фирсова, и кто-то за это, несомненно, ответит!

Отец Сергий

17 октября

С того самого разговора, когда Седов рассказал, что серийный убийца сумел заставить четверых совершенно разных женщин влюбиться в него, священник все раздумывал — каким же образом? Среди его прихожан попадалось немало бабников, на исповедях они премерзко откровенничали, а отец Сергий невольно анализировал их истории. Да и антропология помогала разобраться: у большинства охотников за юбками имелся свой любимый психотип объекта, для соблазнения которого использовались одни и те же приемчики. Но разные женщины — как их понять, чтобы охмурить?..

Память подсказывала какой-то текст, кажется из оккультной книги. Священник долго рылся на книжных полках, вспоминая, что бы это могло быть. И он нашел. Книга начала века из собрания прадеда отца Сергия — в твердой коричневой обложке, высушенная временем, с чарующим запахом старинной полиграфии. «Оккультизм и Магия», издательство Братьев Стоговых, 1878 год. В предисловии имелась пометка: этот труд основывался на средневековом манускрипте.

Пролистав страницы, щедро украшенные пентаклями и репродукциями с ужасающих гравюр, он нашел главу «Планетарные типы ведьм». Здесь подробно описывались типы Сатурна, Венеры, Марса, Луны, Меркурия, Юпитера: фигура, характер, склонности, слабости, страсти.

Припомнив Иру Китаеву, отец Сергий уверенно отнес ее к типу Сатурна: строгость, фанатичность, самоотдача и при этом — желание повелевать объектом. Безусловно, больной туберкулезом грешник, нуждающийся в спасении, как никто, лучше подходил ей в пару.

Отец Сергий позвонил Седову, попросил рассказать о погибших женщинах. Мистическим образом все совпало: дерзкая Ангелина Черкасова — Марс, романтичная Наталья Напханюк — Венера, практичная Софья Бочкарева — Меркурий. О Светлане священник деликатно не упомянул, но он и прежде слышал от Пашки, что она была женщиной нерешительной и ведомой, а это — тип Луны!

Сыщик выслушал изумленного священника внимательно, а придал ли значение его открытию — отец Сергий так и не понял. Для самого священника совпадение между характерами жертв З. А. и весьма сомнительными с точки зрения науки выводами о планетарных типах ведьм долгое время оставалось загадкой — до тех пор, пока не была вскрыта вся правда о том страшном деле.

* * *

В вечернем выпуске местных новостей сообщили, что милиция задержала депутата Фирсова. Дикторша, забыв снять улыбку, сообщила, что он подозревается в убийстве журналиста Маловичко и после предварительной беседы депутат помещен в СИЗО. Тут же на экране появился солидный дядька — адвокат Гжелкин. Строго насупившись, он заявил, что задержание незаконно, обвинения безосновательны, неприятности милицейским архаровцам — гарантированы.

Отец Сергий оделся в «штатское», расчесал бородку и отправился к Седову в гости. Ему требовалось знать, считает ли Седов расследование завершенным.

Паша оказался дома. Трезвый. Однако при ближайшем рассмотрении отец Сергий подумал, что лучше бы уж он был пьяным, но не таким отчаявшимся.

— Радостен, как птичка, — съязвил священник.

— Она прогнала меня, и я врезал ее брату… Его откровения перебил звонок мобильного телефона. Седов посмотрел на номер и отбросил аппарат.

— Почему не отвечаешь?

— Это Витек. Мне незачем с ним говорить. Я сделал все, что мог: дал им убийцу. Остальное меня не касается.

Телефон, словно вняв его доводам, смолк.

— Адвокат Фирсова пообещал вытащить депутата, — поделился новостями священник.

— Да? — Паша недовольно наморщил нос, потянулся к телефону, стал набирать номер. — Неужели они не накопали прямых улик? Фирсов не должен выйти, ведь тогда он попытается завершить свое дело…

— Убить ее?

Седов глянул на священника, будто возненавидел его за эти слова. Заговорил с собеседником на том конце:

— Витя, ты чего звонил?.. Как отпустили? Уже два часа назад? Вы очумели?

Прервал разговор, набрал другой номер.

— Света, подожди, не бросай трубку!.. Света, он уже дома? Я должен к тебе приехать, иначе он тебя убьет!.. Ты уезжаешь? С кем?.. Я не ору на тебя. Света, подожди, это же схема убийцы!

Вдруг он бросил телефон об пол и заметался.

— Что случилось, Паша?

— Фирсова нет дома, а Светка уезжает к дочке в Лондон!.. Кажется, Фирсов добился своего.

— Надо сообщить в милицию!

Пашка снова схватился за телефон. Отец Сергий мельком подумал: «И что же он скажет маньяку?!»

— Черт! Телефон Фирсова отключен! Значит, мне нужен этот адвокатишко Гжелкин.

Он снова и снова набирал чьи-то номера, спрашивал, уточнял, звонил и перезванивал. Отец Сергий, усевшись в кресло, терпеливо ждал результата.

— Сережа, Фирсов пропал! — наконец вспомнил о нем Паша.

Оказалось, Гжелкин забрал клиента из СИЗО, повез в баню — попариться, поесть и снять стресс. И пока Фирсов перекусывал, адвокат зашел в сауну с девушкой. Вышел — и не нашел подзащитного. Гжелкин как раз собирался обращаться в милицию, когда ему позвонил Седов.

— Паша, но что же теперь делать?

Седов обхватил голову руками:

— Нет… не может быть… Я ошибся?

Теперь он говорил медленно, словно его слова стали вдруг тягучими или будто бы произносить их было тяжело и больно.

— Ты о чем?

Седов молчал несколько минут, тяжело дыша. Встал, выглянул в окно, обернулся:

— Потом, потом об этом! Сейчас надо догадаться, где эта пыточная. З. А. везет Светку именно туда!.. Ведь я думал об этом. Думал… вроде даже придумал, но что-то помешало! Земляной пол, лестница. Гора земли. Где я это видел?..

Священнику казалось, что Пашу лихорадит — тот уже метался по комнате, садился, подскакивал, закуривал, бросал сигарету. Руки сыщика дрожали.

— Что-то плохое тогда случилось. Самое плохое. Что было самым плохим?.. Света. Света сказала, что бросает меня. В тот момент в моей голове будто граната разорвалась! А мы были на даче ее родителей… Вот оно!

Он выбежал из комнаты. Встревоженный до крайности священник бросился за ним.

* * *

«Ока» уже покинула пределы города, а телефонные переговоры рыжего сыщика с опергруппой все продолжались. Ориентируясь на нервозные Пашкины выкрики, отец Сергий пришел к заключению: милиция отказывается поддерживать мероприятия Седова, так как после освобождения Фирсова начальство позабыло собственные обещания и свалило вину за незаконный обыск и задержание депутата на Хвостова. Результатом стала показательная трепка. И в данный момент предпринимать какие-то действия Хвостов не считал для себя полезным.

— Слушай, капитан, не будь идиотом! — втолковывал ему сыщик. — Это дачный поселок за Гродином, по пути на Остюковку. Там пыточная, я теперь это точно знаю!.. Раньше не знал. Знал, но забыл… Да не твое дело, козел!

Отец Сергий пропустил мимо ушей несколько нецензурностей, которыми Пашка прокомментировал разговор.

— Сережа, посмотри, есть ли нож в бардачке?

— А оружие? У тебя нет пистолета?

— Он принадлежал фирме, а я оттуда уволился. Но у него тоже нет пистолета!

— У Фирсова?

— Сережа, прости, я не объяснил тебе: Фирсов не убийца.

— Но…

— Я ненавижу его, потому что он муж Светки. И когда она бросила меня, я одурел, понимаешь? Я перестал соображать и принял подставу за настоящие улики. А ведь алиби Фирсова лежало на поверхности! Он просто физически не мог убивать тех женщин, ведь для этого нужно море времени, невероятная подготовка, изучение привычек, характера каждой жертвы, а Фирсов — медийная фигура. Он постоянно на глазах сотен человек: на заседаниях Думы, на городских мероприятиях, на пресс-конференциях, на благотворительных акциях! Да и мотив…

— Но ты говорил — власть!

— Убийца и так обладает всей властью, которой может обладать человек: он решает судьбы! Для него убийство — это пьеса мести, он ею наслаждается, не жалея ни времени, ни сил, ни средств. Если бы Фирсов инсценировал убийства сатанинской секты, то он не стал бы разыгрывать для жертв спектакли длиной в месяц! А жертв выбрал бы случайных.

— Но Маловичко он все-таки убил?

— Да, это он сделал.

— А откуда он знал, что церквях были тела?

— Из видеозаписей, которые присылал Свете убийца: там были и пытки, и поджоги. Он собрал эти записи в свою папочку NB, оттуда я их и скопировал для следственной группы. Если бы Фирсов был убийцей, зачем бы ему иметь на своем домашнем компьютере папку с видео из писем Свете? У него должны иметься полноценные записи всех его дел. Какой я дурак!

— Почему ты только сейчас понял, что З. А. подставлял Фирсова?

— Потому что Фирсов исчез. Убийца похитил его, спрятал где-то, собираясь выпустить после пожара. Тот не сможет предъявить алиби на время убийства и будет обвинен… Будь Фирсов убийцей, он не разыгрывал бы похищение, а обеспечил себе алиби. З. А. паникует. Он боится, что не сможет довести свой инквизиторский процесс до финала!

— То есть он не стал ждать двадцать второго декабря, потому что предполагает, что Фирсова посадят за убийство Маловичко, а он хочет, чтобы тот сидел за серийные убийства и поджоги, так?

Паша резко повернул руль направо, «Ока» съехала на узкую грунтовку, ведущую к дачному поселку.

— Фирсов — тоже жертва маньяка. Он тоже виноват перед убийцей. Черт! Почему я не догадался детально расспросить про ту Вальпургиеву ночь?!. Именно там все началось, а я это проворонил!

— Но кто же настоящий маньяк?

Паша открыл рот, чтобы ответить, но тут зазвонил его телефон.

— Да. Ага. Да, — поговорил сыщик и убрал аппарат. — Хвостов пришлет опергруппу на дачу. Но мы их ждать не будем!

«Ока» остановилась возле хлипкого заборчика, за ним виднелся старый покосившийся домишко.

— Неужели мы приехали раньше его? — удивился Седов, выскочив из машины. — Хотя нет… Он был тут. Вот примята трава — приезжала большая легковая машина. Уверен, он где-то спрятал машину, ведь…

— Для пыток ему надо несколько часов, — закончил за него священник.

Седов сразу же рванул за домик, на дачный участок. Отец Сергий огляделся, припоминая, что поблизости стоит заброшенная деревянная церквушка без имени. Когда-то он приезжал сюда в надежде разгадать, кто и когда выстроил ее, но церковь своих секретов так и не открыла.

Он пошел за сыщиком и увидел, что тот уже добежал до сарая, возле которого высилась здоровенная земляная куча. Пока отец Сергий спешил к нему, Пашка подергал дверь и с размаху двинул по ней ногой в ботинке на толстой подошве. Дверь распахнулась.

— Он же нас услышал!

— Не важно.

Сарай изнутри оказался просторнее, чем предполагалось.

— Новые деревянные полы! — заметил Пашка и стал кружить по доскам, глядя под ноги. — Вот оно!

Седов сдвинул большой деревянный ящик, наполненный землей. Священник, подскочив к нему, увидел люк без ручки. Протянул нож, прихваченный из бардачка «Оки». Паша подцепил крышку люка, поднял ее: темно и тихо. Снизу пахнуло землей. В этом запахе отчетливо ощущался железистый оттенок.

«Кровь!» — пришло на ум отцу Сергию.

Седов уже спрыгнул вниз. Гораздо более осторожный священник спустился по лестнице. Таинственного З. А. он уже не ожидал увидеть.

Подвал, как и ожидалось, оказался пыточной. Ужас пробрался к самому сердцу отца Сергия, когда он разглядел металлические предметы — орудия для причинения боли.

На полу лежал связанный человек с тканым мешком на голове. Седов склонился над ним, сдернул мешок.

— Иван Константинович!

Фирсов, выглядевший весьма жалко, сонно озирался.

— Так это ты убийца? — спросил он сыщика. — Похитил меня и подставляешь? Это из-за Светки? Я в курсе…

— Где Света?

— Дома! Освободите меня немедленно! Я всем покажу…

— Сережа, ты оставайся с ним, а я буду ее искать. Где же она может быть? Все церкви сейчас охраняются…

— Не все, — буркнул Фирсов. — Под Остюковкой старую церковь никто не охраняет…

— Ну конечно же! Светка мне рассказывала! Как добраться?

— Я знаю дорогу, — вызвался отец Сергий. — Как выберешься из дачного кооператива, сворачивай налево. Въедешь на гору — там и церковь!

Паша протянул священнику телефон.

— Звони в МЧС, скажи, что горит церковь в Остюковке!

Он мгновенно взлетел по ступенькам вверх и исчез.

Отец Сергий вызвал МЧС, особо предупредив оператора, что, скорее всего, поджог совершил тот самый маньяк, что сжигал церкви по всей области. И есть шанс выйти на след преступника, так что без милиции не обойтись. Кажется, ему удалось быть убедительным.

Священник обернулся к Фирсову:

— Так что с вами случилось?

— Я был в бане, ел… Потом вдруг что-то укололо меня. Вот сюда, в шею!.. Неужели он Светку убьет?

— Кто — он?

— Откуда мне знать?.. Но я вдруг кое-что понял, до чего прежде не доходил… Можно мне исповедоваться?

Эту исповедь отец Сергий запомнил навсегда.

— Гарик уже умер, значит, уже можно… — Фирсов сел на земляной пол, расставив ноги. — Это случилось в Вальпургиеву ночь десять лет назад. На шабаше ведьмы приносят жертву — животное или ребенка. Светка придумала, что на их шабаше жертвой будет Федя. Они разыграли на сцене ритуал жертвоприношения — будто бы зарезали дитя и пили его кровь. Пили они эту густую жижу из вишневого варенья — выглядело жутко! После своего выступления Светка оставила брата в гримерке, а мы с ней уединились в кабинете отца.

— Говори по делу!

— Строгий вы, батюшка! — удивился Фирсов. — Ладно… Светка до сих пор не знает, что с ее братом случилось, — после нашего свидания она искала его по всему корпусу, а я сразу пошел в гримерку — там мы водку припрятали. В гримерке были Гарик, Артур и Федя. Артур находился в беспамятстве — бредил после своего приступа, а Гарик застегивал штаны — и по его виду я все понял. Пацан находился в шоковом состоянии. (Отец Сергий так стиснул зубы, что заболели челюсти.) Я напоил его водкой с газировкой, он заснул. Потом вызвал такси, отвез их со Светкой домой. А утром они узнали, что их родители разбились на машине. Мальчишка пережил сразу два потрясения и заболел — истерики, температура, обмороки… Его положили в больницу. Он все забыл… я уверен! Потом Гарик стал меня донимать — боялся, что все всплывет, поэтому я уговорил родителей отправить Федю за границу.

— И недавно они встретились? — догадался священник.

— Да, у нас на обеде. Ну, если бы я знал, что Федя приедет, то Гарика не привел бы.

И тут отец Сергий взорвался:

— Да что же ты за мразь такая! Какой тварью надо быть, чтобы скрыть такое преступление! А в результате ребенок потерял душу, вырос изуродованным монстром, убил невинных женщин, погубил себя! Гореть тебе синим пламенем в аду, гадина!

Грех гордыни, с которым так усиленно боролся священник, победил.

— Отвали, батюшка!

— Недаром маньяк пытался выставить тебя убийцей! Ты и есть убийца!..

Сделав над собой невероятное усилие, отец Сергий замолчал, но оставаться рядом с Фирсовым не мог — боялся врезать по морде.

— Эй, батюшка, ты куда?..

Священник, не оборачиваясь, поднимался по лестнице.

Он вышел на улочку дачного поселка, набрал номер телефона Паши. Тот, словно читая его мысли, спросил:

— Это Федя?.. Веселовский не бредил — он видел, как насилуют ребенка?

Отец Сергий подтвердил.

Холодный осенний воздух был пронзительно свеж. Священник огляделся, соображая, как бы ему добраться до деревянной Остюковской церкви, примерно выстроил вектор движения, решительно двинулся в путь. Обошел ближайший холм, нашел тропинку, ведущую к Остюковке, и увидел на холме маленькую деревянную постройку, похожую на забытую игрушку.

Приглядевшись к ней, увидел, как из крошечных окошек поднимаются столбы дыма.

Паша Седов

17 октября

В церкви плавился воздух, факелами рушились куски деревянной крыши. Пиршество огня сопровождалось жуткими звуками: треском и гулом, невнятными стонами, утробными вздохами.

В первые секунды, вбежав из холодного воздуха в жерло печи, Паша учуял запах бензина — поджигатель щедро полил им стены и земляной пол. Спустя несколько горячих мгновений обоняние отказалось служить.

Самое страшное находилось прямо перед его глазами: Света, привязанная к столбу, обложенному горящими ветками. Ее тело безвольно обвисло на веревках, одежда тлела. Паша догадался, что она потеряла сознание, надышавшись угарными газами. Это было хорошо, решил он, потому что иначе она сошла бы с ума от боли и страха.

Он увидел в своей руке нож (когда успел прихватить?) и бросился к столбу. Спеша разрезать веревку, не обращал внимания на жалящий кожу огонь. Жар обжигал ноздри, губы, глаза. Приходилось регулярно прижиматься лицом к ткани куртки на плече, промокая слезы, — Паше казалось, что они вот-вот закипят на лице.

Наконец веревка сдалась. Тело Светы обвалилось в его объятия, он сунул нож в карман штанов и двинулся к выходу.

Он выпал в холодный осенний воздух, задыхаясь от кашля, не замечая, что кожа на руках вздувается волдырями. Опустил Свету в высохшую желтую траву, холодную и сырую. Солнце ушло за горизонт, но и последних отблесков заката хватило, чтобы разглядеть: огонь опалил ее ноги, бедра, руки до плеч, покрыв черными пятнами.

Она вздрогнула, закашлялась.

— Федя… — прошептала едва слышно.

— Света, прости меня, слышишь? Это я недосмотрел, не защитил!

Ее слова прозвучали эхом его слов, но Паша догадался — она даже не услышала его:

— Федя не виноват. Я виновата. Пусть он простит…

Он хотел, чтобы она поняла, услышала, ответила, и — закричал:

— Света, я люблю тебя, слышишь? Ты будешь жить!

Она посмотрела прямо в глаза сыщика и узнала его:

— Паша, ты хороший, а я тебя не любила…

— Нет, не говори это сейчас! Света…

Он пытался объяснить — почему, что, зачем и как, но ее лицо под дыханием смерти уже превращалось в маску. Пашка попытался вдохнуть в нее жизнь, разбудить сердце, но Света осталась бездыханной.

Он заорал, надеясь повернуть время назад или хотя бы разбудить ее от смерти, а в следующий момент ощутил шок, не сообразив сразу, что это был удар по голове. Он откатился в сторону.

Над ним стоял Федя, наряженный в своей попугайской манере, перепачканный сажей. В руках он держал бейсбольную биту. Размахнулся.

Движимый одним только инстинктом, Седов перевернулся на живот, увидел, как бита врезалась в плотный травяной колтун в том месте, где только что находилась его голова. Вскочил, бросился на Федю, забыв о лежащем в кармане ноже.

Казалось, у него не было ни единого шанса победить в схватке — руки горели, словно облитые кислотой, в легких клокотало, а горе уничтожило его волю, но он все же исхитрился выбить биту. Обезоружив противника, проигнорировав несколько весьма ощутимых хуков в живот и грудь, подсечкой повалил парня. Машинально, отработанными в спортзалах приемами, обездвижил противника: поймал его запястья, заломил руки за голову, коленом придавил грудь, локтем уперся в землю и тесно прижал предплечьем шею Феди.

Хрипло объявил:

— Ты ответишь за все.

— Лучше убей! — широко улыбнулся парень. — Теперь я могу умереть. Ведьмы, которые погубили меня, в аду. Тот, кто превратил меня в чудовище, убит. Я, Злой Ангел, победил.

Он был прав — Паша не смог остановить его.

— Мне жаль тебя, но будь ты проклят!

Седов вспомнил о ноже.

Не важно, что его посадят. Жизнь кончилась, какая разница, как теперь существовать?

Нож зацепился за внутренний отворот кармана. Паша перенес вес тела на опорную ногу, ослабив давление на грудь Злого Ангела, — и он воспользовался этим: рванулся, сбросил с себя сыщика, ловко подхватил биту.

Один удар крепкой деревяшкой — и нож отлетел на два метра, а Пашина рука безвольно повисла.

Со стороны дороги донеся звук милицейской сирены.

Федя бросился на Седова, стоявшего прямо перед входом в горящую церковь, и вместе с ним ввалился в полыхающий ад.

Они сцепились снова. Злой Ангел врезал под дых, Паша рефлекторно ответил коротким толчком в живот, вложив в удар остаток сил. Зацепившись пяткой за кусок дерева, Федя потерял равновесие и упал в костер, окружавший столб.

В этот момент рухнула крыша. Толстые пылающие перекрытия накрыли тело когда-то изнасилованного мальчика. Пашка не увидел этого — его оглушила горящая балка. Теряя сознание, он успел загадать желание: больше не очнуться.

Отец Сергий

17 октября

По дороге к церкви, полыхавшей как пионерский костер, спешили милицейские и пожарные машины.

Отец Сергий, поднявшись к церкви с другой стороны, опередил их всего на несколько минут. Сыщика он не увидел, а на земле лежала женщина в полусгоревшем платье, обожженная до черноты. Отец Сергий понял — это она, та женщина, из-за которой Паша Седов потерял себя. Священник взял ее за руку, пульс не прощупывался.

Он обернулся к проему в стене церквушки — будто глянул в духовку! — всего в нескольких шагах от входа лежал Паша.

Перекрестившись, шепча «Отче наш», священник шагнул в огонь. Жар заставил его согнуться, и он, прикрывая лицо руками, добрался до тела друга, схватил его за куртку и попятился…

Гул пожара нарастал, предсказывая финал.

Едва отец Сергий и Паша оказались снаружи, как стены сложились одна за другой.

Пожарные, высыпавшие из двух красных машин, остались без работы.

Content

Яна Розова
Сожженные цветы

Часть первая Сатурн

Часть вторая Марс

Часть третья Венера

Часть четвертая Меркурий

Часть пятая Луна

Часть шестая ППС