Дарья Кожевникова

Опасный танец втроем

Заноза в отважном сердце

Дарья Кожевникова

Эта компания гуляла в их ресторане далеко не первый раз — у них часто появлялся предлог что-нибудь отпраздновать. А праздновать пусть даже и пустячные события в одном из самых дорогих ресторанов города подобным людям было вполне по карману. Как говорится, был бы только повод. Вот и сейчас нашелся. Что отмечали? Выгодную сделку? Удачное дельце? Или еще какое-нибудь мероприятие на грани с преступлением, а может, и уже за ней? То, что эта компания не относилась к категории законопослушных, известно было давно. Потому что в своем разгуле, особенно уже расслабившись после выпитого, они совершенно не стеснялись официантов. А некоторые, может, и вовсе не замечали этих практически бесшумно двигающихся людей: появляются перед носом полные тарелки-рюмки — и ладненько. Вот только официанты не отвечали своим клиентам взаимностью, ну или по крайней мере не утратили способности видеть и слышать. И из отдельных реплик, порой перетекающих даже в беседу о делах насущных, вполне могли составить себе представление о том, как именно данные посетители ресторана зарабатывали на свою икру с маслом, в которую иногда по какой-то случайности затесывался и хлеб. Вот и сейчас кто-то беззастенчиво, не скупясь на выражения, обсуждал свою новую любовницу, кто-то — очередное неодушевленное приобретение. Голоса их становились все громче и громче, так что Маша невольно слышала все, проходя мимо пирующих к столу их седовласого босса. Крупного сложения, с не утратившей густоту шевелюрой, снисходительно поглядывающий на своих веселящихся подручных, мужчина чем-то напоминал ей льва, главу прайда. Что думал про Машу он сам, естественно, оставалось загадкой. Наверняка сказать можно было только одно: она не была для этого мафиозного босса невидимой и неслышной тенью, потому что в свое время, увидев ее в первый раз, он лично потребовал от администрации ресторана, чтобы его столик теперь всегда обслуживала именно она. Такой вот маленький каприз большого человека, который, естественно, выполнялся. Маша тоже была не против этого, поскольку этот человек всегда оставлял ей хорошие, даже по меркам их ресторана, чаевые. Но вот чем именно она ему приглянулась, она сказать не могла. Хотя было, конечно же, любопытно. Приставать он к ней никогда не пытался, иной раз как будто и вовсе не замечал. А иногда мог задержать на ней пронзительный взгляд своих темно-карих глаз из-под наполовину седых и кустистых бровей и придержать ее за руку, чтобы она так быстро не уходила. Маша искристо улыбалась ему в ответ — у нее не было привычки робеть перед сильными мира сего. Он не улыбался, но просто светлел лицом, глядя на нее. Потом отпускал ее руку и кивал ей, что она может идти. Заговорить с ней, кроме официально-дежурных слов, он никогда не пытался. В очередной раз пересчитывая в конце смены оставленные им чаевые, Маша, как девушка неглупая, нередко спрашивала себя, чем же все это может закончиться в какой-нибудь не очень прекрасный вечер. Но отказываться от денег, которые сами падают в руки, было, по ее мнению, все-таки глупо, а проблемы она предпочитала решать по мере их поступления.

Сегодня седовласый босс Машу едва заметил. Сидя за главным столом, он благосклонно взирал на своих хмелеющих бандитов, беззаботно хлещущих виски, бренди и прочие веселящие средства за остальными столиками. Вообще-то в этой компании столики обычно были сдвинуты в один большой и длинный банкетный стол, но Маша профессионально продолжала их разделять, ведь каждый из этих столов обслуживал конкретный официант. Да и компании за столами подбирались группами, по интересам, и чем дальше от главного стола, тем шумнее себя вели. Веселились, одним словом. И лишь их босс, как бы много ни пил, всегда оставался внешне неизменным. Не терял ни лица, ни рассудка. Вот и сегодня он что-то тихо обсуждал за столом с двумя своими подручными, сидящими по обе стороны от него. Маша не прислушивалась к их разговору — даже если бы она могла слышать его целиком, а не урывками, ей он был ни к чему. Но отчего-то било по слуху неоднократно услышанное слово «вакант». Может, потому, что такого слова не существовало в словаре родного русского языка? А у нее было все-таки неоконченное высшее образование, и именно поэтому ее коробило безграмотное словечко? Интересно, что оно могло означать на языке собеседников? Уже невольно прислушиваясь при смене блюд, она поняла, что речь идет о живом человеке. Следовательно, скорее всего, это его прозвище. Но странное какое-то, необычное. Хотя у Маши это прозвище вызывало вполне конкретные ассоциации с одним, в прошлом хорошо знакомым ей человеком. Каково же было ее изумление, когда она поняла, что и за этим столом говорят, скорее всего, именно о нем!

— В общем, вы выяснили, где теперь этот Вакантов живет? — раздраженно спросил у подручных босс. — Это ваше дело! Убрать и закопать! Я не хочу больше даже слышать о нем, не говоря уж о том, чтобы он еще хоть как-то мне о себе напомнил! Все! — Он дождался, пока Маша наполнит ему бокал, взглянул на нее, впервые за вечер. Профессиональная выучка позволила ей продолжить свою работу недрогнувшей рукой, и даже ее дежурная улыбка не потускнела. А вот на душе стало неспокойно! Вакантов — редкая фамилия. Следовательно, вряд ли она с преступным боссом знала двух разных людей.

Больше не позволяя себе отвлекаться на посторонние мысли в служебное время, Маша честно отработала этот вечер (точнее, по времени уже ночь). Принося-унося, разливая-накладывая и искусно лавируя вдоль столиков с подносом, на своих высоких каблуках. Она работала в этом ресторане не первый год, и все в ее действиях было отработано до автоматизма. Даже легкое движение бедрами, когда один из захмелевших бандитов попытался ухватить ее, проходящую мимо. Быстрое и плавное, и ровно настолько, чтобы он промахнулся всего на какую-то пару сантиметров. Он что-то кричал ей вслед, после своей промашки едва не упав со стула, но у Маши в лице так ничего и не дрогнуло. Точнее, в той безупречной маске, которую она носила в рабочее время.

В три часа ночи смена наконец-то закончилась. Маша переоделась, с удовольствием тряхнула головой, распустив волосы, весь вечер туго стянутые в узел на затылке. Сверкающая белизной копна упала ей на плечи. Она откинула их, нагнулась застегнуть «молнию» на босоножках.

— Машка, да как хоть ты и после работы можешь носить высокие каблуки? — почти со стоном спросила ее одна из напарниц.

— Мне нравится, — повела плечами Маша. — И потом, главное, колодку удобную подобрать. Тогда этих каблуков почти и не чувствуешь. — Она оглядела себя в высоком зеркале, висящем возле выхода из раздевалки, чуть-чуть поправила воротник курточки и осталась довольна. Такси уже было вызвано и должно было ждать ее у служебного входа.

— Привет! — Маша спустилась по ступеням, звонко цокая по ним каблучками, открыла дверцу ждущей ее машины и плюхнулась на переднее сиденье.

— Привет! — поздоровался Антон, водитель такси, с которым Маша ездила практически постоянно. — Домой?

— Угу. Вези давай мое хрупкое девичье тело, бережно и аккуратно, даже на светофорах и ухабах. Встряхнешь только один раз, когда приедем.

— Ладно, — улыбнулся он, включая зажигание.

Маша расслабилась под тихий рокот мотора и негромкую музыку, льющуюся из автомагнитолы. Возможность доехать домой, не утруждая себя вождением, а полностью положившись на другого человека, была одной из причин, почему Маша до сих пор не купила собственную машину. Хотя могла бы, финансовое положение позволяло. Но это была вторая причина «против»: мама была не в курсе ее денежных дел. А узнай она о них и о том, что дочь может себе позволить личное авто, это ей наверняка не понравится. Ведь у мамы было свое, предвзятое мнение о зарабатывании хороших денег красивыми девушками, и понятие «чаевые» в это мнение не входило. Да и вообще ей категорически не нравилось все, чем занималась теперь ее дочь. Маша только вздохнула, вспоминая яростные споры с мамой — до скандалов в их семье не опускались никогда. Мама считала, что Маше необходимо окончить институт. Маша же считала, что это еще успеется и что в ее 28 лет ей еще можно не торопить события. И потом, ну что он ей даст, этот институт? Когда она и сейчас не только трудоустроена, но еще и хорошо получает? Мама возражала, что это не та работа, которой стоит дорожить даже за хорошие деньги. Отчасти была права. Маша сама испытывала что-то вроде шока, когда только начинала работать, ведь клиенты попадались очень разные, особенно в ночную смену. Для кого-то слова «официантка» и «проститутка» были вообще синонимами. Но поначалу Маше просто необходимо было удержаться на работе, вопреки всем своим трудностям и чувствам. Потому что у нее смертельно заболел отец, и семья быстро нищала, теряя деньги на дорогостоящее лечение, которое в итоге все равно папе не помогло. Так что Маша в те страшные дни должна была зарабатывать не только себе на учебу — тогда она еще упорно продолжала учиться, — но и на жизнь. И она справлялась с этой задачей. Научилась стоически сносить выпады нетрезвых клиентов; отклонять их притязания твердо, но без хамства, что было особым искусством. Попутно с этим освоила еще множество мелочей, уверенно пробираясь по карьерной лестнице. Главное, что для этого требовалось, кроме красивой внешности, — сильный характер — у Маши было. Хотя и непонятно было, откуда взялось. Ведь, по аналогии с людьми, про которых говорят, что они за свою жизнь ничего не ели слаще морковки, про Машу смело можно было сказать, что лет до двадцати в ее жизни не было ничего горче черного шоколада. Папа занимал хорошую руководящую должность и ни в чем не отказывал своей единственной обожаемой дочери. Мама не стала делать карьеру, предпочтя большую часть времени отдавать дому и семье, из-за чего Маше жилось легко и беззаботно. Резвилась дома, весело проводила время с друзьями, успевая при этом неплохо учиться. И в престижный институт она поступила без всяких проблем. Все оборвалось в тот день, когда папе поставили его страшный диагноз, рак, и врачи развели руками: на такой стадии заболевания медицина уже бессильна. Но мама с Машей не поверили, стали бороться, цепляясь буквально за все. Хотя, как оказалось впоследствии, врачи рядовой больницы были все-таки правы, а в элитных клиниках просто предпочли деньги искренности. Но надежда, как известно, умирает последней, поэтому женщины боролись за своего любимого отца и мужа до последнего дня. Ради этого Маша в конце концов и забросила учебу, тайком от родителей, чтобы не расстраивать их. Думала, что восстановится в институте потом. Но потом, уже после смерти папы, пришла уверенность в себе, и нужное знакомство, и приглашение на работу в самый престижный ресторан их города, «Метрополь», где нужны были профессионалы, а не студенты-совместители. И Маша, хорошенько все взвесив, решила не упускать этот шанс, а плюнуть пока на высшее образование ради тех денег, которых иначе ей было бы долго еще не видать. Пока не отучится, пусть даже всего только оставшийся год. Пока снова не утвердится на работе уже по новой специальности, при том что работу еще нужно было найти. Стоило ли оно того? В этом вопросе Машино мнение резко расходилось с маминым. Но споры не помогали, и каждая пока что на данном этапе жизни, оставалась при своем. Конечно, Маша понимала, что не останется официанткой всю свою жизнь, но, пока была возможность, отчего было не обеспечить себе свое недалекое будущее?

— Маш, приехали, — остановив машину у подъезда, Антон не стал ее трясти, как было дозволено, а лишь осторожно тронул за плечо.

— Ага. — Маша зевнула, потянулась, придала спине вертикальное положение, сунула Антону деньги в карман: — Спасибо, Антош. Счастливо доработать.

— А тебе хорошо отдохнуть. Звони, — сказал он ей на прощание.

Маша постояла у своего подъезда, провожая его взглядом и вдыхая прохладную свежесть поздней августовской ночи, плавно перетекающей в утро. Потом окинула взглядом двор. Он был пуст, что ее вполне устраивало. Она прошла к качелям, устроилась в них, смахнув песчинки с сиденья. И, слегка покачиваясь, стала думать. О том приговоре, который вынес сегодня преступный босс человеку по фамилии Вакантов. Могло ли это быть совпадением? Но Машин бывший одноклассник, Глеб Вакантов, вполне мог оказаться тем самым приговоренным. После школы он пошел не в бандюки, как ему пророчили учителя и соседи, а, напротив, устроился работать в полицию. Характер же у него, как можно было догадаться по делаемым пророчествам, еще с малых лет был непростой. На Машин взгляд, Глеб не был задирой, но у него было обостренное чувство справедливости. И при этом он не умел лицемерить и льстить и всегда резал правду в глаза, независимо от того, кому они принадлежали, однокласснику ли или директору школы. А если требовалось, то за правду он готов был кинуться и в бой, не глядя на силы и численность своего противника. Соответственно, врагов он себе наживал еще в школе целыми пачками. Правда, те в большинстве своем предпочитали его тихо ненавидеть, не вступая в открытый конфликт: сухощавый и не очень высокий, Глеб на проверку был гораздо сильнее, чем казался, а в придачу к мускулам брал противника еще и характером. Отчаянный и бесстрашный, он попросту не умел отступать и благодаря этому своему качеству нередко выходил победителем там, где, казалось, не стоило на это даже и надеяться. Уж Маша-то это знала, сама несколько раз была свидетелем того, как превосходящие силы пытались загнать Глеба в угол. Пытались и не смогли. Изменился ли он за прошедшие годы? Маша давно не встречалась с ним, но, зная его по школе, была уверена, что нет, такие, как Глеб, не меняются. Так что он был как раз из тех людей, кто вполне мог испортить жизнь даже главарю бандитов, причем до такой степени, чтобы тот захотел избавиться от него. А значит, нужно его все-таки предупредить. На всякий случай — вдруг речь шла действительно о нем?! И сделать это нужно сегодня, сейчас. Пока разъехавшиеся из ресторана убийцы не отправились на свое задание или не отправили вместо себя других, более трезвых. Ведь кто его знает, вдруг они возьмутся за это именно сегодня? Подкараулят свою жертву, когда она утром пойдет на работу. И все, потом звонить уже будет поздно. Останется лишь прийти на похороны вместе с другими своими одноклассниками и положить на могилу букет… При этой мысли Маша торопливо вытащила из сумочки свой телефон, пролистала список абонентов. Телефоны она меняла уже не раз, но вот симка, на которой она и сохраняла все номера, много лет оставалась прежней. Значит, и телефон Глеба мог где-то сохраниться, хотя они с Машей давным-давно уже не виделись: после окончания школы он, необщительный по натуре, не поддерживал контакта с бывшими одноклассниками. В последний раз они с Машей мимоходом повстречались на улице, где-то года через два после выпускного вечера. И все. Так что о работе Глеба Маша совершенно случайно узнала от других своих одноклассников, встретившихся с ним тоже не по дружбе, а в силу сложившихся обстоятельств. От них же знала о том, что Глебушка по-прежнему весьма нелюдим, в социальных сетях не зарегистрирован и вроде как не женат. Значит, если она попытается дозвониться ему именно сейчас, то в случае ложной тревоги огребет матюгов только от него одного, без подключения его второй половины. Это немного ободряло. Найдя нужный номер, Маша колебалась всего несколько секунд, затем нажала на вызов. И, когда сигнал уже пошел, запоздало испугалась: а не сменился ли номер за это время у самого Глеба? И не разбудит ли она сейчас другого, совершенно непричастного ни к чему человека? Ведь времени-то около четырех, самый сон!

— Алло? — раздался из трубки усталый, но не заспанный и вроде как знакомый голос.

— Глеб, ты? — на всякий случай уточнила Маша.

— Машка?! — Надо же, он ее узнал! — Какими судьбами? Да еще в такой час?

— Нам с тобой нужно поговорить, но желательно не по телефону. И чем скорее, тем лучше. Самым оптимальным вариантом было бы именно сейчас.

Он ничуть не удивился странности такого требования. Немного подумал, потом спросил:

— А ты сейчас где?

— На качелях, возле своего дома.

— Возле дома? А ты адрес не сменила? И никуда не торопишься?

— Не сменила. А тороплюсь… ну разве что в кровать, я после ночной смены.

— Тогда подожди еще минут пятнадцать, выдержишь? Сейчас буду.

— Давай. — Маша отключилась, продолжая покачиваться на качелях. Вроде Глеба она не разбудила. Значит, если выяснится, что произошла ошибка, он не будет на нее за это слишком ворчать. Только чем он таким, интересно, был занят средь ночи, что не спал? Из всех возможных вариантов напрашивались только два: работой или любовными похождениями. Маша усмехнулась, подумав об этом. В школе его дразнили «уголек» за то, что при чисто славянских чертах лица он был жгучим брюнетом с бездонно-черными глазами. И сколько же этими самыми глазами еще в далекие школьные годы было разбито девичьих сердец! В этого диковатого парня влюблялись, невзирая на его сложный характер. А может, наоборот, и из-за характера тоже. И даже Маша, никогда не страдавшая от недостатка поклонников, тоже была в этой компании. Вот только Глеб словно бы и не замечал кипящих вокруг него страстей. По крайней мере, насколько Маша знала, девушкой в школьные годы он так и не обзавелся. Интересно, а как теперь?

Он появился чуть раньше обещанного и так неожиданно, что заставил Машу вздрогнуть.

— Вакантов! — Она едва не подскочила с качелей, уже забыв о том, как быстро и тихо он всегда двигался. — До инфаркта доведешь! Материализовался, блин!

— Сама же звала. — Глеб подошел к качелям, оперся об одну из стоек. Небритый дня два, с запавшими глазами, ставший крепче и шире в плечах, а в остальном почти не изменившийся за пролетевшее время — лицо у него еще в школьные годы выглядело взрослым не по годам. Взглянул на сидящую Машу сверху вниз, наверное, тоже оценивая произошедшие с ней перемены, чуть заметно улыбнулся, встретившись с ней глазами. И, почти сразу переключаясь на серьезный лад, поинтересовался: — Так что у тебя случилось?

— У меня?

— А у кого же? — Он устало прислонился к стойке виском. — Я, конечно, рад тебя видеть, но ведь не просто же так ты вызвала меня сюда, да еще и в такое время?

— Не просто так, — согласилась Маша. — Только случилось не у меня. И не у тебя, возможно, тоже, но я все-таки решила, что тебя необходимо предупредить. Я сегодня на работе ухватила очень интересненький разговорчик. И пусть информации у меня немного, но зато она очень красноречивая. — Тут она рассказала ему о вынесенном несколько часов назад приговоре и принялась подробно описывать тех, от кого она это услышала.

— Машка… — ахнул он, не дослушав и меняясь в лице. — Так это где ж ты работаешь, что бываешь в таких компаниях да в ночное время?!!

— В ресторане. Официанткой. А вот за то, что ты сейчас про меня подумал, дать бы тебе подзатыльник, да подниматься лень. Так что буду должна.

— Ладно, согласен. — Он перевел дыхание. — Прости, конечно. Но посуди сама: а что я должен был подумать? Ты же поступила в институт, сейчас должна была его уже окончить, и быть солидной и строгой дамой-специалистом. А что я вместо этого вижу? Куклу Барби, яркую, броскую, да еще и работающую по ночам. Да вдобавок ко всему еще и в блондинку перекрасилась.

— А что мне, по-твоему, не идет? — Маша кокетливо поправила локоны. Потом, продолжая покачиваться на качелях, вытянула свои стройные ножки, затянутые в капрон.

— Идет, — ответил Глеб. — Очень. Только я ожидал увидеть тебя совсем другой.

— Я тоже, — откинувшись чуть назад, Маша еще раз оглядела Глеба. — Думала, что ко мне сейчас придет бравый офицер полиции в красивом мундире.

— Ну да. Тогда раньше надо было звонить. Потому что из полиции я недавно ушел.

— Вот те раз! Тогда чем же ты мог помешать этим, из ресторана? Если, конечно, это они тебя имели в виду, говоря про «убрать и закопать»?

— Меня, — кивнул Глеб. — А называют они себя свирелевцами. По фамилии своего первого главаря, ну и еще была у них там одна судьбоносная история, я сейчас не буду вдаваться в подробности.

— Ладно, пусть будет сверелевцам. Но чем ты теперь-то умудрился им не угодить? Мирный, гражданский? Да еще в таких масштабах, что они захотели от тебя избавиться насовсем?

— О-о-о, это особая история. У нас с ними свои счеты, я и из органов-то уволился именно из-за них.

— Это как? — Поскольку качели были двухместные, Маша кивнула Глебу на соседнее креслице. — Ну-ка, садись, рассказывай. Не бойся, качели не сломаем: тут на них уже такие дяди качались, что нам с тобой вдвоем одного не перевесить.

— Нет, Маш, ничего рассказывать я не буду. Незачем тебе это знать, да и вообще, держись ты от этой компании подальше.

— Вакантов, имей совесть! Имею я право хоть кончик носа сунуть в твои дела после того, как предупредила об опасности?

— Ну, сообщила ты мне не новость. Я знал, на что иду, с самого начала. И с кем связываюсь, и на что они способны. Так что, Маш, спасибо, конечно, что не осталась в стороне, но не было необходимости мне звонить. И вообще, ты лучше сотри мой номер.

— Ничего себе, заявочки! А как же я тогда узнаю, если они и в самом деле тебя убьют? Хоть цветочков тебе принести… — Маша посмотрела на него, мрачного, серьезного, усталого, и вдруг поняла, что ее шуточки здесь совсем неуместны. И спросила уже серьезно: — Глеб, у тебя хоть есть теперь где переночевать? Ведь тебе уже нельзя возвращаться в то место, где ты жил еще вчера, потому что там тебя, похоже, вычислили. И если тебе больше некуда, то пойдем ко мне. Мамулю можешь не стесняться, она давно уже махнула рукой на все, что со мной связано. И вообще, она скоро должна на работу уйти.

— Машка, да ты что, не поняла, что я тебе сейчас сказал? Что со мной опасно дело иметь. Так что, даже если бы мне вообще было негде кости бросить, к тебе бы я все равно не пошел.

— Я же сама тебя приглашаю.

— Не понимая, на что подписываешься.

— Ну так расскажи, чтобы я это понимала.

— Да, Саратова, от тебя так просто не отвяжешься, — сдаваясь, он все-таки устало присел на качели. Потом спохватился: — Или ты уже поменяла фамилию?

— Куда уж там! — Маша картинно вздохнула. — По маминым словам, меня замуж вообще никто не возьмет. Так что, возможно, и хоронить меня, старушку, будут под старой же фамилией. Кстати, а у тебя как дела на личном фронте?

— Аналогично. Ладно, давай вернемся к тому, с чего начали. Еще по долгу службы я с моим напарником взялся расследовать дело об угоне машин. Все было четко отлажено, так что сразу становилось ясно, что организовывает угоны с перепродажами не просто кучка балбесов, а какая-то серьезная контора. Шаг за шагом мы отслеживали всю эту схему, стали потихоньку знакомиться и со свирелевцами, которые все это затеяли. И в ходе этого расследования выяснили, что машины, все сплошь очень дорогие иномарки, — это так, детская забава этих ребят. Скорее азартная игра, чем настоящее дело. Потому что источников дохода у них и без этого хватает. По сути, одна эта группировка подмяла под себя большую часть всего города, с выходом в районы. Нет, наверное, ни одной прибыльной сферы деятельности, куда бы они не сунули свой крепкий кулак и своих ушлых юристов. Но самое паршивое, что, как выяснилось, одной из статей их дохода является торговля органами. Сама понимаешь, нелегальная, с жертвами. Едва мы до этого докопались, нам сразу начали поступать угрозы. Мол, ловите, ребята, квартирных жуликов, а к серьезным дядям не лезьте. В любом другом случае мы бы, может, и прислушались к такому совету, уж очень внушительно он прозвучал. Но не тогда, когда за большие деньги разрезают на ливер здоровых живых людей. В общем, продолжили мы с моим напарником, Генкой, все это копать. А потом, в один совсем не прекрасный вечер, когда мы с ним должны были встретиться, он не пришел. Я кинулся его искать. Не стану тебе описывать, в каком состоянии я его нашел — мне самому до сих пор страшно об этом вспоминать. Только вот страшно мне не то, что и со мной могут сделать то же самое — практически расчленить, демонстративно вырезав и печень, и почки, и легкие. Нет, мне страшно, что по нашей земле гуляют такие твари, которые на это способны. Так что остановить им меня не удалось. Так же, как и поймать до сих пор. После того как дело о Генкином убийстве замяли, не став его толком расследовать, я плюнул на все и уволился, написал заявление по собственному желанию. И теперь продолжаю заниматься расследованием, так сказать, в частном порядке. Что, естественно, очень не нравится нашим с тобой общим знакомым из твоего ресторана. Так что, сама видишь, вопрос о гуманности и цивилизованности у нас на повестке дня не стоит. И если только они меня однажды все-таки поймают, то мелочиться не будут и вместе со мной, не раздумывая, уберут и всех тех, кто в этот момент окажется рядом. Поэтому, Машка, сотри мой телефон и забудь о том, что мы с тобой виделись. Так оно спокойнее будет. И тебе, и мне. Поняла?

— Нет. Поскольку я теперь блондинка, то некоторые вещи доходят до меня не с первого раза. Например, как ты сейчас вообще живешь? Где, на что?

— Саратова, а ты все та же липучка! На что? Периодически подрабатываю, квартиру продал — все равно мне там нельзя больше появляться. Да и долго ли я мог бы еще ею пользоваться — тоже вопрос. Где — это отдельная песня. Скажем так, кочую. Ну а как? Да почти как обычно, только чуть осторожнее, чем прежде. Никто еще, если ты заметила, за мной по пятам с пистолетом не ходит, ожидая, когда я подставлю затылок. Машину мне заминируют? Так я ее бросил давно. И вообще, сам факт того, что меня приговорили, для меня мало что значит. Можно утешиться тем, что ежедневно таким же образом в мире приговариваются десятки людей, но все-таки далеко не каждый из них оказывается мертв. Так что, по большому счету, я рискую не больше, чем какой-нибудь политик или банкир. Или даже меньше: пусть у тех есть охрана, зато они, как люди публичные, и в поступках своих предсказуемее, чем я, и в толпе заметнее издали.

— Так что ты меня-то тогда запугиваешь? — возмутилась Маша. — Опасно с тобой и прочее? Сгущаешь тут краски для окружающих.

— Я знаю, чем рискую, и к этому готов. Но никого в это впутывать не намерен. Вспомни, что я тебе рассказал о своем напарнике, Генке. Больше к этому мне нечего добавить.

— Ладно, — сдалась Маша. — Серьезный у нас с тобой разговор получился. Такой лучше было бы вести на ясную голову, а не после того, как отработана ночь. Так что я его еще обдумаю на досуге. А телефон твой даже и не подумаю стирать, и не проси. Мало ли, вдруг мне снова что-то потребуется срочно тебе сообщить?

— Машка, да какими словами еще с тобой разговаривать? — Глеб развернулся к ней и повысил голос, теряя терпение: — Если тебе что-то потребуется срочно сообщить, то ты считаешь до десяти и спокойно забываешь об этом. И все. Дальше уже мои проблемы. Ясно тебе?

— Нет, не ясно. И ты звони мне, если все-таки что-то вдруг потребуется.

Глеб воззрился на нее своими бездонными, как омут, глазами:

— Машка, ну ум у тебя есть или нет? Что, неприятностей захотела? Можешь ты мне объяснить, зачем тебе это нужно?

— Например, затем, что и у меня к этим гадам могут быть свои счеты, которые я тоже не отказалась бы с ними свести. А еще потому, что я нормальный человек, который не станет спокойно взирать на то, как какие-то сволочи пытаются обидеть его одноклассника.

Глеб как-то потерянно рассмеялся, покачал головой.

— Кстати, мог бы хоть иногда и в «Одноклассники» выходить, — укорила его Маша. — Чтобы уж точно знать, кто и когда поменял фамилию.

— Только этого мне еще и не хватало, при моем-то нынешнем полулегальном положении! Да и сомневаюсь я, что в таких деревнях, как Закатовка и ей подобные, берет Интернет. Какие уж тут «Одноклассники»! И вообще, мне это ни к чему. Про тебя вот узнал, а остальные меня мало волнуют.

— Вакантов, да что хоть ты дикий-то такой? Каким в школе был, таким и сейчас остался, даже прошедшие годы тебя нисколько не изменили.

— Не дикий, Маш. Просто всегда был сам по себе.

— Да, как будто мы тебя с собой куда только не звали! А ты нас только стороной обходил, даже не пытаясь присоединиться. И это при всем при том, что на тебя западала как минимум половина девчонок в классе. Да и пацаны тебя уважали.

— Машунь… Видишь ли, вы все жили с родителями, как у Христа за пазухой. А меня одна только бабушка воспитывала. Я, конечно, мог у нее попросить и на дискотеку, и на всякие там походы с шашлыками, и на кино с девочками. И она мне эти деньги, возможно, даже бы и дала, поскольку я и сам нередко приносил их домой, подрабатывал. Но при этом я бы точно знал, что она оторвет их не от меня — от себя. Лишнего куска не съест, сапоги себе на зиму не купит. Как ты считаешь, оно того стоило?

— Прости. Я как-то никогда об этом не думала. А ты-то что раньше молчал?

— Я только сейчас, по прошествии лет, могу спокойно об этом говорить. А тогда бы морду разбил любому, кто посмел бы заикнуться о наших с бабулей проблемах.

— Да, — многозначительно вздохнула Маша. — Теперь-то я понимаю, отчего ты был таким. Дерзким, ершистым, вспыльчивым. Пальцем тебя не тронь. Тогда, в раздевалке спортзала — помнишь? — ты на меня так рявкнул, что у меня аж душа едва в пятки не провалилась.

— Еще бы не помнить, — усмехнулся Глеб. — Хотя насчет провала души ты мне тут не привирай, не было такого. Да и не рявкал я на тебя вовсе, просто на повышенных тонах отчитал. А вспылил оттого, что, как ты сама теперь догадаться можешь, нижнее белье на мне было не самое шикарное. Я и задержался специально, ждал, когда все пацаны из раздевалки уйдут, чтобы после этого спокойно переодеться. И как только они вышли, тут ты без стука нарисовалась, прям как назло. Ну как тут было на тебя не наорать?

Оба замолчали, вспоминая то происшествие в раздевалке. Точнее, на выходе из спортзала, где были двойные двери с большим промежутком между ними — на время ремонта, из-за чего-то срочно устроенного в раздевалке у мальчиков, их переселили переодеваться туда. И если девочки опаздывали в свою раздевалку или, наоборот, выходили из нее чуть раньше после урока, то неизбежно сталкивались у выхода с не успевшими окончательно переодеться мальчишками. Те и ругались, и просили стучаться — бесполезно: во время ремонта эта импровизированная раздевалка стала единственным местом, где девчонки могли отыграться за мальчишечьи козни, учиняемые во всех остальных уголках школы. Так и получилось, что однажды Маша застала в раздевалке полураздетого Глеба. Он, и так с утра бывший не в духе, быстро прикрылся сорванным с вешалки пиджаком и напустился на Машу с яростной отповедью. У нее же, напротив, в тот день настроение было даже слишком игривое. Поэтому вместо того чтобы огрызаться на разгневанного парня, она легким движением руки задрала на себе блузку, демонстрируя ему свой красивый ажурный лифчик, соблазнительно облегающий уже вполне заметную девичью грудь. И когда мгновенно умолкнувший Глеб застыл перед ней словно статуя, спросила с усмешкой:

— Ну что, Вакантов, в расчете?

— В расчете, — буркнул он в ответ, с трудом отводя от Маши глаза. И дня два после этого старался вообще не смотреть в ее сторону. А ее это только забавляло.

— Что, до сих пор веселишься? — спросил Глеб, глядя на улыбнувшуюся при школьных воспоминаниях Машу. И сам не удержался от улыбки: — Да, ты тогда сумела меня ошарашить! Такого я, признаться, даже от тебя не ожидал, от самой озорной вредины в классе.

— Это я-то вредина? Кто бы говорил? — шутливо возмутилась Маша. Потом вздохнула, возвращаясь к настоящему и снова настраиваясь на серьезный лад: — Кстати, а бабушка твоя сейчас как?

— Бабушка умерла три года назад. Ты ведь не думаешь, что я смог бы оставить ее без крыши над головой? Нет, будь она жива, я не стал бы продавать квартиру.

— Прости, я как-то сама об этом не подумала. Так ты что теперь, совсем-пресовсем один?

— Самое то для того дела, за которое я взялся. Я ни к чему не привязан, на меня не через кого надавить. Так что дееспособен вплоть до полного физического устранения.

— Ясно. Но ты все-таки постарайся, чтобы этого самого устранения не случилось, хорошо? Я очень тебя прошу. И если вдруг что, ты все-таки обращайся, звони мне. У нас с мамой, например, есть дача, на которую она почти никогда не ездит. Ты бы мог там укрываться, хоть иногда. Ну и делом каким, если что, я тебе все-таки постараюсь помочь.

— Так, Саратова, все, — теряя терпение, Глеб поднялся с качелей. — Опять ты за свое. Можно подумать, что у тебя шарманка сломалась. Заела.

— Зато твоя дерзилка исправно работает, — усмехнулась Маша. — Да и сам ты все такой же, ни капельки не изменился, как я погляжу.

Он замер, глядя на нее, снова начавшую покачиваться на качелях.

— Любуешься? — предположила Маша, прищуривая глаза в чуть заметной лукавой улыбке. И, поскольку он не ответил, предложила, сдерживая смех: — Хочешь, еще раз покажу? Хуже не стала!

— Ну и зараза же ты, Машка! — заметно смутившись, выдохнул Глеб.

— Да, я такая. — Она кокетливо поправила локоны.

Он скупо улыбнулся, еще ненадолго задержав на ней взгляд. Потом кивнул:

— Ну все, я пошел. Спасибо, что предупредила. И рад был тебя повидать. Но больше чтоб мне тебя не видеть и не слышать, ясно? С третьего раза, надеюсь, даже до блондинок доходит?

— Это когда как, — ответила Маша уже ему в спину. Проводила глазами его быстро скрывшуюся за деревьями фигуру. Вздохнула: еще в школе ее не оставлял равнодушной этот хмурый черноглазый отшельник. Да и он относился к ней несколько иначе, чем к остальным, порой позволяя ей по отношению к себе гораздо больше того, что позволил бы кому-то другому. Особенно после того случая, в раздевалке. Она могла безнаказанно спихнуть на этого ершистого парня свою школьную сумку на полпути из одного кабинета в другой, подойти и бесцеремонно перевязать ему небрежно завязанный галстук, за углом школы вытащить у него изо рта сигарету, зацепить иногда задорной шуточкой, и немало чего еще. Нельзя сказать, чтобы он был от ее действий в восторге, но терпеливо сносил. При всем при том, что терпение не было его добродетелью. Она же упивалась своим особым статусом и тайной завистью подруг, не сумевших добиться от Глеба такого же отношения. И вот сегодня он откликнулся на ее зов, едва она ему позвонила. Интересно, позвони ему кто другой, он тоже пришел бы, невзирая на усталость и ранний час? Маше отчего-то хотелось думать, что нет. А еще оставалось сожаление, что Глеб ушел так быстро…

Машины мысли были нарушены шумом метлы: это где-то на углу дома начал свой рабочий день их дворник. Маше же, наоборот, пора было и на покой, она ощущала это всем своим уставшим организмом. Так что, покинув качели, она приветственно помахала рукой дворнику и наконец-то пошла домой.

Мама уже встала: она была жаворонком по натуре, а кроме того, обеды всегда готовила с утра, перед работой.

— Приветик! — Маша скинула в прихожей свои босоножки, пошла переодеваться.

— Явилась, непутевая дочь? — Мама мелькнула на пороге кухни с дымящейся ложкой в руке.

— Путевая! — привычно возразила Маша. — А еще умница и красавица.

— Начет красавицы не могу возразить, — донеслось до Маши в ее комнату. — А вот насчет умницы имеются очень серьезные сомнения.

— Отбрось их все прочь, даже не сомневайся! — переодевшись, Маша отправилась в ванную. И уже оттуда услышала:

— Отброшу, когда в институте восстановишься.

— Все как всегда, — проворчала Маша, аккуратно снимая тампоном макияж. Задержала взгляд на своем отражении в зеркале. Без «боевой раскраски» она выглядела бледнее, но зато гораздо моложе своих лет. Довольная результатом, Маша сложила губки, посылая отражению воздушный поцелуй, и скользнула под душ. Налила на губку гель с ярко выраженным ароматом пиона. Кто как, а она непарфюмированной косметики не любила, получая мощный эффект от ароматерапии.

Стряхнув с себя в душе все тревоги и напряжение пролетевшей ночи, Маша наконец-то появилась на кухне. Оценила взглядом степень готовности маминого супчика, после чего полезла в холодильник, делать себе бутерброд. Кетчуп, листья салата, лепесток сыра, побольше кунжута и кусочек отварной говядины.

— Ты с кем там на улице-то болтала? — спросила мама.

— Одноклассник мой бывший, Глеб Вакантов. Помнишь его?

— Ну еще бы не помнить! На каждом родительском собрании был притчей во языцех. Я все ожидала, что его в один прекрасный день вытурят из школы. Хотя в общем он, по-моему, был не таким уж и плохим, как его рисовали.

— Не плохим, — согласилась Маша. Пользуясь тем, что мама стояла, повернувшись лицом к плите, она украдкой пристроилась так, как любила — села на краешек стола. И добавила: — А из школы бы его не вытурили, нет. Может, сейчас, когда ЕГЭ ввели, но не тогда. Потому что даже те из родителей, кто больше всех на него возникал, хорошо понимали, что его исключение из школы им не на руку. Все дело было в том, что у Глеба всегда была светлая голова, и он очень многих вытягивал на контрольных, особенно на годовых. Правда, делал это без особой душевности, скорее пренебрежительно, но никому не отказывал в помощи, а утопающим в те моменты было уже не до таких мелочей, как его косой взгляд. Химия, физика, математика… Если бы не он, то средний балл по классу был бы куда ниже. Оттого его и терпели как учителя, так и многие родители. Хотя при этом половина из них, наверное, зубами скрипела от злости.

— Я была не в их числе, наоборот, переживала, чтобы парню все-таки дали доучиться. А что, он и тебя вытягивал?

— Бывало дело. А ты что, думала, я была намного лучше остальных шалопаев? Особенно когда перед контрольной была дискотека и головка с утра бо-бо. — Маша примолкла, вспомнив случай, когда ей действительно оказалось несладко. Но Глеб бросил ей на стол шпаргалку, сам, не дожидаясь, когда она всем своим видом начнет молить его о помощи. А когда она, поняв, что спасительная бумажка ниспослана именно ей, благодарно приложила руку к сердцу, отвернулся, пытаясь скрыть улыбку, что, как и непрошеная шпаргалка, тоже было чудом, поскольку улыбался он крайне редко.

— Про шалопаев — это ты точно заметила, — выключив плиту, мама повернулась к Маше. И тут же строго прикрикнула: — А ну, ляжки свои быстро со стола убрала! Да что это за дурная привычка?!

Не дожидаясь, пока мама отыщет взглядом кухонное полотенце и скрутит его, чтобы применить не по назначению, Маша быстро перескочила со стола на табуретку. Мама все-таки отыскала полотенце, взяла его в руки.

— Не успела, не успела! — поддела ее Маша.

— Я в следующий раз ремень с собой на кухню возьму, — пригрозила мама. Но любопытство оказалось сильнее, поэтому она снова переключилась на прежнюю тему: — А сегодня-то этот Глеб зачем к тебе приходил?

— Да так, поболтать. Так что если ты рассчитываешь хотя бы за него меня замуж спихнуть, то даже и не надейся, тоже ничего не получится.

— Да кто тебя, дуру такую, спихивает? По мне, так, как мы с тобой сейчас живем, даже и лучше: не надо к зятю притираться характером, не надо переживать за тебя во время ваших ссор. Только смотри, Машка! Жизнь идет, никого ждать не будет. Я не вечная, и вообще плохая замена полноценной семье, с мужем и детьми. А ты досидишься в девках до того, что однажды поймешь, что больше уже никому не нужна и что все поезда разъехались.

— Буду ловить такси, — невозмутимо ответила Маша.

— Ой, да что с тобой говорить! Ты же упертая, как осел! И по образованию от него недалеко ушла.

— На среднюю школу и четыре курса в универе, — уточнила Маша, любовно поправляя сбившийся листик салата на остатках бутерброда.

Мама что-то хотела ей возразить, но потом махнула рукой. Да и знала уже, что все равно все ее слова ни к чему не приведут. Что ее упрямая дочь все равно будет стоять на своем и жить так, как ей нравится. Работая в ресторане, собирая у себя друзей или же убегая к ним. И упорно не желая обременять себя ни учебой, ни семейной жизнью.

Наблюдая за мамиными сборами, Маша медленно доела свой бутербродик, сполоснула руки. Потом поцеловала маму на прощание и отправилась в свою комнату. Разумеется, спать. Но легла не сразу. Вначале постояла у окна, разглядывая пустующие качели. Вспоминая Глеба и свой недавний с ним разговор. Да, ввязался парень в нешуточную игру. Далеко не каждый на такое решится. Но Маша, несмотря на все его предупреждения, испытывала большое желание помочь ему всем, чем только будет возможно. Не только потому, что симпатизировала ему. И не только потому, что любила в меру острые ощущения — тут-то как раз о мере речь уже и не шла. Нет, была у Маши еще и другая причина. Просто ей тоже было за что расквитаться с этими свирелевцами. В одиночку у нее на это не было шансов, но вот если присоединиться к Глебу… Маша вздохнула, отошла от окна. Но ложиться все еще не спешила, взбудораженная своими воспоминаниями. В ее работе было, наверное, меньше грязи, чем представлялось маме, но все-таки гораздо больше, чем можно было мечтать. Официантки, почти как и стюардессы, были яркими цветами, украшающими рабочее место. Но в то же время вкалывающими порой, как последние рабы, только не в самолете, а на земле. И главное — уязвимыми. Незащищенными в первую очередь от грубости и хамства клиентов. Только начиная работать, Маша и не ждала, что ей будет легко, поэтому довольно быстро закалилась, внутренне зачерствела, приучив себя не брать все близко к сердцу. Но это она надела внутреннюю броню от слов. А ведь еще оставались действия. Такое, к счастью, случалось гораздо реже. За годы Машиной практики — всего два раза. И один из этих двух раз произошел с ней самой. Когда по пути из зала на кухню ее реально попытался изнасиловать один из этих самых свирелевцев. Догнал в служебном коридоре, зажал в углу, разорвал на ней юбку. К счастью для Маши, ей на помощь подоспел их сотрудник, молодой повар Ванечка, совсем еще парнишка. Ему удалось вырвать Машу из лап пьяного подонка. Потом всем коллективом ее успокаивали на кухне, стараясь унять охватившую ее истерику. А еще позже, дня через два, Ванечка оказался жестоко избит на улице, когда вечером возвращался домой. Может, это было и простым совпадением, но Маше в это мало верилось, хотя доказательств у нее и не было никаких. Ее спаситель упорно молчал, как она ни пыталась его выспрашивать. Однако само его молчание Маше много о чем говорило. В больнице она навещала его каждый день, после они не виделись — парень был уволен без объяснения причин. Все, что Маше оставалось, — это помочь ему деньгами, пока он не восстановится. Сделала она это тайком от него, через его мать, отказавшись ради этого от покупки сережек с бриллиантами, на которые копила. Но это была такая мелочь в сравнении с тем, что сделал ради нее этот паренек! Только вот сделает ли еще хоть когда-нибудь, отважится ли повторить свой подвиг, если снова так сложатся обстоятельства? Больше всего Маша опасалась как раз того, что парню изломали не столько тело, сколько душу. И всякий раз, как только она вспоминала о нем, ярость душила ее. Ярость на того подонка, который как ни в чем не бывало продолжал гулять в их ресторане вместе с остальными. На Машу он, правда, больше не посягал, но и это ее мало успокаивало. И потом, кроме него были ведь и другие. Например, бандит со странной кличкой Керубино, один из ближайших подручных седого львиноголового босса. Он не делал попыток приставать к Маше, но порой так на нее смотрел, пристально, вызывающе, что она нисколько не сомневалась в том, что пока защитой от него ей служит только внимание их босса. Однако события могли по-всякому развернуться. Маша, со времени первого нападения успевшая освоить несколько полезных приемов самообороны, точно знала, что не станет безропотной жертвой. Но во что все это выльется, пока можно было только гадать. То, что ее в этом случае уволят, уже не вызывало сомнений.

— В общем, не отделаешься ты теперь от меня, Глебушка, — прошептала она, наконец-то укладываясь в свою постель с пышным пуховым одеялом. — У меня этим подонкам тоже есть что предъявить.

За прошедшую вслед за этим днем неделю Маша ничего не слышала о Глебе, что, впрочем, было неудивительно, ведь она и раньше слышала о нем крайне редко. Не раз у нее за эту неделю мелькала мысль позвонить ему и узнать, как он там, но она всякий раз воздерживалась: не стоило испытывать терпение Глеба попусту, а то ведь вообще с ней связь оборвет. Нет, уж если и связываться с ним, так тогда, когда ей действительно будет, что ему сказать. А там — как знать? — может, он уже поймет, что она и в самом деле может быть ему ценной помощницей. Пока же новостей не было, и Маше оставалось только поглядывать на свой телефон.

А приблизительно через неделю (праздники у «вольных тружеников» свирелевцев не приурочивались к выходным) в ресторане снова был устроен банкет. Едва появившись на работе, Маша уже была в курсе того, что вечер предстоит не из приятных. И дело было не только в самих свирелевцах, а еще и в той живой музыке, которая была сегодня ими заказана. Переодеваясь, Маша с раздражением слушала восторженный щебет парочки своих коллег-официанток, обожающих приглашенного сегодня певца. Сама она в круг его поклонниц не входила: хоть известный певец Назар Лучезаров и обладал красивым голосом, но, на Машин взгляд, это был совсем не повод для того, чтобы обожествлять себя, как он это делал. Тем более что, кроме голоса, и гордиться-то больше было нечем: внешность Назара была очень далека от идеала. Правда, большинство знакомых девчонок (не иначе как охваченных массовым психозом!) и о внешности его говорили с восторженным замиранием голоса. По Машиному же мнению, если певец и был когда-то красив, то эти времена уже канули безвозвратно. И она только удивлялась тому, как может вызывать восхищение пустоглазый пропойца, у которого в лице почти ничего и не осталось, кроме следов былых кутежей. К великой Машиной досаде, Назара между выступлениями нередко приглашал к себе за столик сам босс, так что по закону подлости обслуживать певца приходилось именно ей, которая его на дух не переносила. Поэтому она уже заранее знала, что сегодня ей непросто будет носить на лице дежурную улыбку. Но работа оставалась работой, поэтому Маша обыденно отбросила от себя свои мысли, переоделась, заколола волосы и шагнула за порог раздевалки. Необходимо было накрыть столы к появлению гостей, арендовавших полностью весь зал.

Едва свирелевцы появились в ресторане, как веселье начало набирать обороты. Живая музыка, пока без певца, гомон, крики. Маше эта компания нередко напоминала какой-то фильм про оживших в музее дикарей — так резко не соответствовала роскошная обстановка зала поведению набившихся в него гостей. Разве что одеты гости были прилично. Один только седоголовый босс — как там его звали? Никифор Львович, если Маша ничего не путала — степенно прошествовал на свое место, так же степенно сел на пододвинутый ему стул, с прежней снисходительностью оглядывая своих веселых подручных, вместе с их женами или подружками. На сцене появился ведущий, озвучивший причину сегодняшнего праздника. Оказывается, у «сплоченного трудового коллектива» сегодня был юбилей. Маша, уже наслушавшаяся от Глеба об их подвигах, только головой покачала при мысли о том, сколько же успели натворить эти молодцы за прошедшие десять лет. Хотя, по словам ведущего, заливающегося соловьем, выходило, что на этой компании держится чуть ли не вся страна. Прислушиваясь чисто из любопытства — понимала ведь, что истины со сцены все равно никто не скажет, — Маша с удивлением узнала названия нескольких известных корпораций, совладельцами которых являлись свирелевцы. С неменьшим удивлением услышала она и о меценатской деятельности собравшейся здесь группировки. То ли ведущий вконец заврался, делая комплименты, то ли и в самом деле свирелевцы не были лишены нормальных человеческих чувств, что как-то странно сочеталось с торговлей органами. Впрочем, может, просто пытались таким образом откупиться от Бога? Не секрет ведь, что многие нечистые на руку субъекты пытаются в этой жизни приравнять Всевышнего к когорте наиболее влиятельных чиновников, которых тоже можно купить, если только взятку дать покрупнее. Машу подобная позиция лишь смешила — ну разве можно откупиться от чистой совести, от высшего правосудия? Однако многие воспринимали такую возможность всерьез. От этих мыслей Машу отвлек «сладкоголосый» Лучезаров, сменивший на сцене ведущего. Вначале спел что-то пафосное, соответствующее праздничному поводу, затем пошел любимый всеми пирующими шансон. Шум в зале окончательно стих, сменившись звоном рюмок о рюмки и вилок о тарелки: блюда в этом ресторане соответствовали его роскошной обстановке, так что невозможно было не отдать им должное. Официанты неслышными тенями заскользили между столами, сменяя опустевшие тарелки на новые блюда. Маша привычно обслуживала главный стол. Ей оставаться тенью не удавалось: босс сегодня снова обращал на нее внимание, задерживая около себя подольше. Она, как всегда, улыбалась ему в ответ. Это становилось у них уже чем-то вроде игры с неизменными правилами. Машу они вполне устраивали. Что же касается босса, то он по-прежнему продолжал загадочно молчать, лишь интригуя ее своим вниманием.

— Назар, отдохни немного! — После очередной исполненной песни босс благосклонно кивнул певцу. Позвал он негромко, но голос большого человека неспособен был заглушиться никаким шумом: его услышали. Лучезаров оставил свой микрофон и пошел через весь зал, с эстрады к столу, за который его пригласили. Маша успела быстро среагировать, и к тому моменту, как он достиг стола, там уже стояли прибор и рюмка, которую она наполнила по знаку босса, принявшись затем обслуживать и остальных.

— Будь здоров, Назар. — Босс чокнулся с Лучезаровым. — Пусть твой голос радует нас еще долгие годы.

— Постараюсь, Никифор Львович, — скромно ответил певец: этот тип хорошо знал, где можно задирать нос, а где этого делать не стоило.

— Постарайся. Я сегодня хочу еще немало песен услышать в твоем исполнении. Ведь когда еще удастся так посидеть?

— Я слышал, вы в скором времени собираетесь нас ненадолго покинуть?

— Да. Слетать в теплые края, погреть косточки. Заодно и здоровьишко подправить. Нужная мера, которой не стоит пренебрегать.

— Да, в нашем возрасте не стоит забывать про здоровье, — поддакнул Назар.

— Ну, Назарчик, — босс снисходительно усмехнулся, откидываясь на спинку стула, — ты-то себя со мной не сравнивай. Я буду лет на двадцать постарше тебя. Да и ходки мои тоже оказали свое влияние на общее самочувствие.

— Да и мне ведь тоже, Никифор Львович, однажды пришлось…

Назар? Сидел? Тут Маше в кои-то веки стала интересна их беседа. Но как назло, именно в этот момент за столом решили сделать очередной заказ, так что продолжение этой истории Маше узнать было не суждено. В своей официальной биографии, насколько было известно Маше, Лучезаров никогда не упоминал о факте отсидки. Скрывал сей отрезок жизни от широких масс? Или на самом деле ничего такого не было, и он просто сейчас рисуется перед боссом? Вот и поди угадай теперь! Потому что когда Маша принесла поднос с заказанными блюдами, за столом, разумеется, говорили уже совсем о другом. Потом Назар и вовсе вернулся на сцену. С течением времени веселье в зале набирало обороты. Несколько пар, покинув свои места за столом, теперь танцевали. За одним столиком голоса становились все громче, выходя за общие шумовые пределы — там о чем-то спорили. За другим жеманно взвизгнула какая-то девица — не иначе как ущипнули. Маша на ее месте не стала бы визжать, а с ходу залепила бы наглецу оплеуху. Но она и в такой компании, как эта, не стала бы гулять. В соответствии с меняющейся обстановкой в зале поменяли освещение: пригасили огромные верхние люстры из бронзы и хрусталя, зато добавили подсветку, не с лепного куполообразного потолка, а удачно скрытую в рельефе стен. Давно вернувшийся на сцену Лучезаров в очередной раз оставил микрофон, снова ушел на передышку. На этот раз — за кулисы, поскольку босс его к себе больше не приглашал. В зале заработали кондиционеры, предотвращая появление духоты. Маша специально прошла с очередным подносом так, чтобы ощутить на себе веяние свежего ветерка. Он бодрил, прогоняя испарину на теле. А главное, сулил скорую свободу: кондиционеры в их зале с высоченными потолками в это время года включали не раньше середины вечера, так что можно уже было тешить себя тем, что осталось продержаться не больше половины рабочей смены. А потом — снова такси, душ и пуховое одеяло. И чудесное осознание того, что ты принадлежишь сама себе и можешь делать то, что ты хочешь, а не выполнять служебные обязанности. Это было великолепно! Но до этого счастья еще нужно было дожить. Об этом Маше напомнила чья-то мелькнувшая в воздухе завешенная золотом волосатая лапа, в пьяном запале то ли попытавшаяся ее ухватить, то ли хлопнуть по ягодице. Маша, как всегда, виртуозно этого избежала, но больше не позволила себе расслабляться даже мысленно — в этой дичающей на глазах компании нужно было сохранять бдительность, словно в первобытном лесу. А ходить ей приходилось много — босс обычно соблюдал умеренность в еде, но вот что касалось его подручных, то приходилось лишь удивляться, куда в них все влазит. Впрочем, может, оно было и к лучшему, что они плотно закусывали, потому что выпито в этот вечер тоже было немерено. К своему удивлению, Маша заметила, что даже сам босс, обычно никогда не позволявший себе сильно хмелеть, сегодня превысил обычную планку. Причем настолько, что постепенно это уже начинало бросаться в глаза. Свою роль тут играли постоянные поздравления с юбилеем и тосты, как среди самих свирелевцев, так и с теми, кто приехал поздравить их в этот день. Сегодня народа было много как никогда, в том числе и за главным столом, который в обычные праздники оставался полупустым. Но сегодня за него время от времени присаживались и свои, и на куда более долгий срок садились приехавшие гости, надо думать, не из рядовых. Маше сфотографировать бы их для Глеба тайком, вдруг бы да пригодилось. Но когда? Ни секунды свободной не было! Она почти с ног сбилась, привлекая и младших официантов, чтобы с обслуживанием ее стола не возникло никаких заминок. Не ради того, чтобы выслужиться, а просто из профессиональной гордости. Ведь, что бы ни говорила там мама, а если Маша за что-то бралась, то стремилась сделать это всегда на «отлично»: училась ли в универе, готовила ли дома борщи, обслуживала ли на работе клиентов… Другое дело, что она мало за что бралась, особенно дома, но это была уже совершенно иная тема. Пока же оставалась шумная реальность, в которой наконец-то дошло дело до чая с тортом. Маша очень сомневалась в том, что сейчас уже кто-то будет есть сладкое, а тем более пить чай, но заказ был сделан заранее, так что выполнить его нужно было по полной программе, даже если кто-то просто собирался уткнуться в свой кусок торта лицом. Чувствуя близкий конец рабочей смены, Маша в который раз отправилась с большим, сверкающим серебром и позолотой подносом из зала на кухню. О том, что вечер подходит к своему логическому завершению, ей говорили не только время и смена блюд, но еще и изменившаяся обстановка в зале: шум постепенно начинал стихать, веселье пошло на убыль, потому что сытые и пьяные посетители начали уставать от своего разгульного праздника. На кухне тоже царило затишье: судя по струйке свежего воздуха от служебного входа, несколько не занятых сейчас обслуживанием ребят ненадолго вышли на крыльцо, передохнуть. Но Маша и без них хорошо знала, где находятся чайные приборы, приготовленные специально для главного стола. Оставалось только взять их и отнести. Она шагнула вдоль кухонной стойки. Шорох за спиной ее не насторожил: скорее всего, это кто-то из коллег по работе тоже пришел из зала, куда с минуты на минуту должны будут вкатить специальный столик с огромным юбилейным тортом. В этом заблуждении Маша пребывала ровно до той секунды, как кто-то обхватил ее сзади руками. В затылок ей ударило горячее дыхание, густо сдобренное винными парами, тотчас же достигшими ее ноздрей. Уже по одному только этому можно было не сомневаться: кто-то из гостей прокрался за ней следом. Но тут прозвучал и голос:

— Вот наконец мы с тобой и вышли из зала!

Голос был глухим, взбудораженным, но Маша его все-таки узнала. Керубино! Тот самый подручный Никифора Львовича, который и раньше позволял себе бросать на Машу похотливые взгляды. А сегодня напившийся так, что отказали у него и тормоза, и чувство уважения к боссу. Этого только не хватало! Пока Маша осознавала происходящее, мужчина крепче прижался к ней, заставив почувствовать спиной все неровности на его горячем теле, и одна его рука целеустремленно, как-то по-деловому скользнула вдоль Машиного бедра, к нижнему краю юбки. Тут-то Маша наконец вышла из охватившего ее оцепенения! Носить длинные ногти на ее работе было запрещено, но и той длины, что была, помноженной на охватившую Машу злость, хватило, чтобы у Керубино тут же пропало его похотливое настроение. Ногти у нее были крепкими от природы, и, пользуясь этим, она не вогнала их в своего обидчика, а полоснула его ими с силой и яростью загнанной в угол тигрицы, так что ему не помогла даже его алкогольная анестезия. Вскрикнув, он отдернул исцарапанную руку; из второй его руки, все еще обхватывающей ее за талию, но уже не так крепко, Маша в следующую секунду вывернулась сама. Развернулась к распоясавшемуся подонку лицом, но больше ничего не успела, потому что он ее снова схватил, на этот раз за грудки. Теперь со злостью выдыхаемый им перегар бил Маше прямо в лицо. Блузка затрещала, на пол полетели пуговицы. Но Маша еще после первого нападения на нее поклялась, что никогда не станет безропотной жертвой чьего-либо насилия. Пусть при этом даже убьют! Ни секунды не колеблясь — если уволят, мама будет только рада! — она коротко ударила подонка своим лбом прямо в нос. И не успел он еще разжать свои лапы, как Маша заметила рядом, на столе, серебристый цилиндр — шейкер. Она схватила его, тяжелый, удобно легший в руку, но замахнуться времени не хватило — теперь и Керубино ее ударил. Шансов устоять на своих высоких каблуках у Маши не было ни единого, и она отлетела к стене, опрокинув при этом пару кастрюль. Опираясь на стену, быстро вскочила, пока Керубино еще не успел приблизиться. Бежать было некуда, но хорошо, что хоть шейкер остался в руке. Маша крепко стиснула его, вжавшись в стену и неотрывно глядя на надвигающегося подонка, огромного словно шкаф. Распаленного, раскрасневшегося, с кровавыми разводами на лице.

— Что здесь происходит? — Это наконец-то на шум стали собираться люди. Вопрос задал Машин шеф, администратор ресторана, но Керубино на него даже не оглянулся. Впрочем, Маша не была уверена, что шеф спрашивает именно у него, а не у нее, ведь клиент в их ресторане всегда оставался прав. Особенно с карманами, полными денег. А это означало, что на помощь она вряд ли могла рассчитывать. Только на саму себя, что она и делала. Дождалась, когда бандит окажется перед ней. Не сводя с него глаз, она до последнего мгновения гадала, что он сейчас попытается сделать: ударить или схватить ее? Маша рассчитывала, что успеет уклониться от удара, но бить он ее все-таки не стал, просто протянул к ней свои жаркие липкие лапы. Она позволила ему снова себя обхватить. Он стиснул Машу так яростно, что у нее затрещали ребра, но, самое главное, она успела отвести одну руку в сторону так, чтобы она не попала в этот захват. А в следующее мгновение, пользуясь тем, что бандит не видит, чем занята эта ее свободная рука, она двинула его шейкером прямо в висок, вложив в этот удар всю свою силу. Сзади кто-то из зрителей вскрикнул, но Маше на это было наплевать. Керубино пошатнулся, и она снова оказалась свободна, оттолкнув его от себя. Вопреки ее ожиданиям, он не упал сразу на пол без чувств, но оглушить его ей все-таки удалось. Потеряв и координацию, и способность соображать, он, пошатываясь, оглядел замершую в напряжении Машу бессмысленным взглядом. Потом сделал неуверенный шаг в сторону и начал медленно оседать. Из раны на голове текла тонкая темная струйка, расползаясь по плечу и по рукаву.

— Ты же убила его! — истерично крикнул шеф, кидаясь к упавшему.

— Отсижу! — Бледная и дрожащая, но совсем не от страха, а от гнева, Маша со всего маху саданула упавшего бандита ногой, мстя не только за себя, но и за всех тех, кто наверняка успел раньше побывать на ее месте. За тех, кто вырвался, и за тех, кто не смог. Кто-то из своих схватил ее сзади за плечи, оттаскивая прочь, но она успела пнуть бандита напоследок еще пару раз. Жаль, лежал так, что в пах было не попасть! Чтобы, если вдруг ее все-таки посадят, так уж наверняка знать, что действительно за дело! Чтобы знать, что этот гад никогда и никого больше не сможет…

— Что здесь происходит? — вопрос был задан тот же самый, что и пару минут назад, но совершенно другим голосом. Вроде бы и тихим, но тем не менее на него непроизвольно обернулись все присутствующие, включая начавшего приходить в себя Керубино, все еще сидящего на полу. Неизвестно, что побудило львиноголового босса свирелевцев заглянуть на кухню — то ли таинственное исчезновение его подручного, то ли еще какая-то причина, — но он был здесь, собственной, значимой и важной персоной.

— Никифор Львович, произошло досадное недоразумение… — заискивающе зачастил Машин шеф. Этого она вынести не могла!

— Просто ваш сотрудник не умеет держать при себе свои руки! — яростно выпалила она, смело глядя бандитскому боссу прямо в лицо.

— Она уже уволена, Никифор Львович, — трусливо заявил Машин шеф, заставив ее взглянуть на него со всем ее презрением.

— Не стоит торопить события. — Никифор Львович оглядел разозленную и растрепанную Машу с ее оторванными пуговицами и постановил: — Ее вины в случившемся нет. Сейчас Керубино перед ней извинится, и будем считать инцидент исчерпанным.

— Никифор Львович! — взревел тот с пола подраненным зверем. — Мне извиняться перед какой-то шлюхой?! Да она меня, между прочим…

Он не успел договорить, получив от Маши носком туфли под ребра. Она тут же отскочила, потому что он, взревев еще громче, начал подниматься, с явным намерением расправиться с ней за все.

— Керубино сейчас перед девушкой извинится, — по-прежнему не повышая голоса, но тоном «я что, непонятно объясняю?!» повторил Никифор Львович.

Пыла у Керубино резко поубавилось. А может, и ржавые контакты уже встали на место, заставив вспомнить, что его босс и сам проявлял к Маше интерес. Во всяком случае, поднявшись, кидаться на нее бандит уже передумал. Замер перед ней, укрощенный, но не в силах выдавить из себя ни слова. Маша, которой противно было видеть, когда перед ней унижаются люди, даже такие, как этот бандит, презрительно бросила, обращаясь к его боссу:

— Благодарю вас, его извинения мне не нужны. Просто пусть имеет в виду, что в следующий раз я его убью! Чего бы мне это ни стоило! Пусть только попробует! Внушите, пожалуйста, эту мысль своему подчиненному.

— Хорошо, я проведу с ним воспитательную беседу. — В голосе Никифора Львовича послышались насмешливые нотки. И, еще раз оглядев Машу, он продолжил: — А теперь, если позволите, я хотел бы сказать вам пару слов наедине.

Хоть разговаривал он вроде с одной только Машей, но все окружающие быстро приняли к сведению его слова, исчезнув кто куда, тихо и незаметно. Даже Керубино ушаркал прочь, прижимая к разбитой голове кем-то поданное чистое полотенце.

— Я слушаю вас, — сказала Маша, оглядевшись, чтобы убедиться, что они действительно остались одни. — Пожалуйста, о чем вы хотели со мной поговорить?

Никифор Львович начал не сразу — минуту или две он молчал, пристально разглядывая Машу с близкого расстояния. Не так, как раньше, в зале, явно получая от этого удовольствие, а внимательно, цепко, так что Маше стало даже не по себе от сканирующей силы его проницательных глаз. Потом все так же медленно и негромко произнес:

— Я сам приношу вам извинения за моего подчиненного. Вас ведь зовут Мария, не так ли?

Вообще-то нет, по паспорту ее звали Мариной, но почему-то с самых первых лет официальное имя трансформировалось в Машу. Так что седовласый босс получил в ответ утвердительный кивок, после чего достал из своего портмоне визитку. — Вот, возьмите, Мария. Здесь указан мой адрес. Я бы хотел, чтобы вы приехали ко мне послезавтра… или нет, это будет уже завтра. После обеда, часам к двум. Нам есть о чем с вами поговорить. Не здесь, а в нормальной человеческой обстановке. Сразу скажу, что я собираюсь сделать вам одно предложение. Вам решать, захотите вы его принять или нет, принуждать вас никто не станет. Но по крайней мере выслушать его, я думаю, будет в ваших интересах.

— Хорошо, Никифор Львович, я буду у вас, — сказала Маша, забирая у него визитку. Он был не из тех людей, которым легко было отказывать в какой бы то ни было просьбе, да и узнать, что он там собирается ей предложить, тоже было любопытно. В конце концов, что она при этом потеряет, кроме времени? О возможном риске Маша не думала — глядя на этого солидного человека, как-то не верилось в то, что он может опуститься до мелкой мести женщине. Тем более что Маша чувствовала: она ему нравится. Он уже ушел, попрощавшись с ней, а она все стояла посреди кухни, сжимая в кулаке твердый прямоугольничек его визитки, врезающийся уголком ей в ладонь. Вывело ее из оцепенения лишь появление коллег, которые вернулись, когда увидели, что Машин собеседник вновь занял свое место во главе стола.

— Так, Катя, обслужи напоследок главный стол вместо Маши! — как ни в чем не бывало распорядился шеф.

— Я и сама в состоянии это сделать! — огрызнулась Маша, разозленная не на шутку его недавним поведением.

— Ты не в том виде, — ответил он, заставив ее вспомнить про оторванные пуговицы. А потом, приблизившись и понизив голос, поинтересовался: — О чем вы хоть говорили-то?

— О том, что шеф у меня гнилой, — ни секунды не колеблясь, сказала Маша.

Он резко и возмущенно вздохнул, но проглотил все слова, когда Маша у него на глазах демонстративно убрала в нагрудный кармашек визитку. И пошла переодеваться, поскольку шеф сам только что дал понять, что на сегодня ее рабочий день закончен.

Ушла Маша не сразу: пока переодевалась, медленно, осознавая произошедшее и запоздало испытывая нервную дрожь, ее коллеги тоже завершили свою рабочую смену. Все было подано, все обслужены. Теперь была очередь за посудомойкой и уборщицами, а набегавшиеся за этот вечер официанты наконец-то могли спокойно вздохнуть. В итоге, перед тем как идти домой, Маша задержалась, с ними в компании выпив по рюмочке. Сидя возле служебного входа, приоткрытого, чтобы впустить свежий воздух, кто на табуретках, а кто и на перевернутых ящиках, ребята тихо обсуждали сегодняшний случай.

— Ты не думай, Машка, если бы дело дошло до крайности, мы бы все-таки пришли тебе на выручку, — заверил ее один из коллег.

— Не сомневаюсь, — вздохнула Маша. — В таких случаях у нормальных людей порядочность часто перевешивает здравый смысл. Хорошо, что сегодня до этого не дошло. Хватит с меня и одного случая, когда Ваньку и избили так, что еле выкарабкался, и уволили.

На этой невеселой ноте Маша решила, что пора бы домой. Позвонила таксисту Антону. Он, как всегда, не заставил себя долго ждать.

— Привет, Маш, — кивнул он ей, когда она плюхнулась на сиденье. — Жаркая сегодня была ночка? Видок у тебя сегодня какой-то потрепанный.

— Да ты что! Этого только не хватало! — Маша достала из сумочки зеркальце. — Тоха, ты езжай потише, не тряси, ладненько? Мне надо лоск на себя навести, а то еще, неровен час, мама что-то заметит.

— Понял, — сочувственно сказал Антон, сбрасывая скорость.

Возле своего подъезда Маша постояла, по традиции провожая взглядом отъезжающего Антона. Потом непроизвольно перевела глаза на пустующие сейчас качели. Глеб! Теперь он ей был нужен. Чем скорее, тем лучше. Ведь о чем бы завтра ни пошел разговор у нее с Никифором Львовичем, а пойдет на эту встречу Маша не в последнюю очередь из-за него. Это же была прямая возможность хоть что-то разведать! Может, возможность и не слишком многообещающая, но все же. А может, и у самого Глеба будут какие-то пожелания, когда он узнает о том, что Маша отправляется, можно сказать, в самое логово врага? Надо попытаться вечером как-то с ним связаться. А пока — принять душ, перекусить и в кроватку, из которой никто не сможет окликнуть, чтобы сделать заказ!

Незаметно просочиться в квартиру не удалось, мама выглянула в прихожую, едва только Маша перешагнула через порог входной двери. Как всегда, мама была с ложкой в руках.

— Привет, непутевая, — произнесла Маша с ней хором ее традиционное приветствие, вот только в конце вместо «дочь» она вставила «мать».

— Я тебе дам сейчас «непутевую мать», нахалка ты эдакая. — Мама пригрозила ей ложкой от кухонных дверей. И не успела Маша выпрямиться, как мама тут же обратила внимание на ее внешний вид. — Машка, это что с тобой сегодня такое было?!

— Да ничего особенного. — Маша повела плечами: выходит, все ее старания в машине прошли впустую. — А что?

— Да вид у тебя сегодня такой дикий, как будто за тобой гонялись! Глаза шальные вообще! Еще и синяк на щеке! Этого еще не хватало!

— Синяк?! — ахнула Маша и побежала в ванную, смотреться в зеркало. К ее облегчению, синяк оказался небольшим, только мама и могла такой сразу заметить. И на скуле, а не на щеке. То ли Керубино ее так ударил, то ли сама обо что-то стукнулась, когда отлетела, поди теперь разберись. Но нервировать родного человека своими правдивыми рассказами Маша все равно не собиралась. Достаточно того, что и сама, по большому счету, до сих пор никак не успокоится, оттого и глаза до сих пор действительно горят диким огнем. Несмотря на усталость, несмотря на то, что все благополучно закончилось…

— Машка! — Мама выросла у нее за спиной и потребовала: — Выкладывай, что у тебя сегодня случилось!

— Да оступилась я, подвернулся каблук, — как можно небрежнее отмахнулась Маша. — И еще радовалась как дура, что ногу при этом не подвернула. А нет бы сразу в зеркало, на лицо при этом взглянуть! Но я и не почувствовала, что ударилась. Лед у нас есть?

— Ну, если ты со стадами своих гостей-приятелей все лимонные кубики еще в водку не перебросала, то есть, — ядовито ответила мама, у которой явно отлегло от сердца. Иначе бы не язвила сейчас. — Ладно, мойся скорее, ведь не будешь же ты делать процедуры на грязную кожу? А я пошла, иначе у меня сейчас пригорит.

— А что именно пригорит? — заинтересовалась Маша, ловя носом запахи из кухни.

— Котлеты.

— Ой, беги-беги! И отложи-ка мне одну котлетку, сразу, как будет готова, пусть остывает.

— Обойдешься! — проворчала мама, скрываясь за дверью. Но Маша знала: конечно же, отложит! И даже не одну! И пусть снова будет читать сейчас Маше нотации, но в то же время будет украдкой радоваться тому, с каким аппетитом Маша жует ее котлетки. В этом вся мама! И как здорово, что она есть!

— Я тебя люблю! — с чувством прошептала Маша, включая душ.

Глебу Маша позвонила, как и собралась, вечером. После того, как проснулась, уничтожила две чашки кофе, посмотрев при этом телевизор, и заново оценила вид своего синяка. Он немного увеличился в размерах, но, к Машиному облегчению, хотя бы ярче при этом не стал.

— Это опять ты? — приветствовал ее Глеб после того, как она до него все-таки дозвонилась, раза так с третьего.

— Я. Фразу «Машенька, как же я рад тебя слышать!» вслух, так уж и быть, можешь не произносить. Мне будет достаточно того, что ты просто так думаешь.

— Машка, да это уже выходит за всякие рамки! — возмутился Глеб.

— Вакантов, я, как нахалка с большим стажем и опытом, за рамки никогда не выхожу, — отрезала Маша. — Так что затаи дыхание и внимай, говорить буду.

То ли он выполнил это требование, то ли у него просто нижняя челюсть отвисла от такого нахальства, так что он не сразу смог использовать ее в разговоре, но возражений из трубки не последовало. И Маша продолжила:

— Мне необходимо тебя сегодня увидеть. Где мы можем встретиться? Можешь ты ко мне приехать, могу и я к тебе, куда скажешь.

— Я тебе скажу: отвали. Мы ведь с тобой уже обсудили вопрос нашего общения.

— Ничуть не бывало! В этом вопросе мое мнение не совпадает с твоим. И потом, это действительно очень важно, поверь. Расскажу все при личной встрече.

— Машка, один раз я тебе уже сказал: больше никаких личных встреч. Повторять не буду. Всего хорошего!

— Еще одну минутку! — торопливо сказала Маша, боясь, как бы он не бросил трубку. — Если ты не хочешь ехать ко мне, то, так и быть, сама до тебя доберусь, и сделаю это без твоего приглашения. Что ты там упоминал в разговоре со мной? Закатовку? Так вот, приеду туда и буду бродить по улицам, пока не угадаю, в каком из домов ты живешь.

— Я там уже не живу, иначе ни словом бы о ней не обмолвился. А кроме того, это дыра каких мало, так что одинокой девушке туда вообще лучше не соваться, особенно вечером.

— Ну, значит, если со мной там что-нибудь случится, то это останется на твоей совести. Или ты все-таки назовешь мне какой-нибудь другой адрес? Чтобы завтра в утренних криминальных сводках не обнаружить имя своей бывшей одноклассницы? Которая всего-то и хотела тебе просто помочь?

Глеб что-то тихо и отрывисто произнес сквозь стиснутые зубы, и вряд ли это был комплимент. Но, зная Машу еще по школе, после короткого раздумья все-таки сдался:

— Ладно, приезжай, если хочешь. Есть в пригороде такой поселок, Сосновка. Дом номер три.

— Заметано. Не знаю, сколько туда ехать, но на сборы беру полчаса. Жди.

Полчаса — не полчаса, но минут за пятьдесят Маша все-таки собралась. Оделась, причесалась, накрасилась, уделив особое внимание сокрытию синяка. Антон уже ждал ее в машине у подъезда, но Маша даже мусор никогда не пошла бы выносить неприбранной, так что уж было говорить про встречу с Глебом. Уже в прихожей Маша вдруг подумала о том, что ее ушедший в подполье одноклассник не избалован сейчас домашней пищей, и, заскочив ненадолго на кухню, набросала в контейнер котлет, прихватив их с собой. А напоследок еще и полпачки молотого кофе выхватила из буфета.

— И снова здравствуйте! — приветствовала она Антона. — Ты знаешь, где находится такая Сосновка? До нее далеко?

— Километров двадцать. А тебя-то туда каким ветром несет? Совсем не в твоем стиле поселочек.

— Экзотики захотелось, — вздохнула Маша. — Так что несет меня не ветром, а скорее всего, просто воздушными завихрениями. Едем!

С пробками им в пути повезло, в том смысле, что их не было, так что доехали они быстро. Антон въехал в сам поселок и остановился возле первого дома:

— Ну вот, а дальше куда?

— А дальше я здесь выйду, — решила Маша, вспомнив вдруг про то, что Глеб все-таки скрывается, а значит, нужно соблюдать какую-никакую конспирацию.

— Маш, что ты все-таки задумала, а? Зачем сюда приехала? Давай, я тебя тут подожду?

— Нет, не стоит. Не знаю, насколько я здесь задержусь.

— Маш, не по нраву мне это глухое место.

— Не дрейфь, меня здесь ждут. — Она покосилась за окно уютного салона машины. На улицу с редкими фонарными столбами, между которыми словно сгущалась тьма. С одной стороны улицы шли дома за глухими заборами, с другой к ней почти вплотную подступал хвойный лес. Идеальное место для того, кто желает скрыться от посторонних глаз. Или заманить и избавиться от не в меру назойливой одноклассницы. Маша усмехнулась, поймав себя на этой мысли: до чего только не додумаешься в подобной обстановке! И, отметая от себя все сомнения, решительно открыла дверцу машины: — Все, Тоха, пока.

Она еще постояла перед машиной, состязаясь в упрямстве с Антоном, который не хотел уезжать, пока она не дойдет до нужного дома. Но все-таки сдался, когда Маша показушно топнула ногой. Она проводила его взглядом, а как только переключила свое внимание на неброские избушки, так сразу и пожалела о том, что отпустила его так рано: номера домов, как выяснилось, начинались вовсе не от дороги, а от дальнего конца поселка. Так что вместо ожидаемой цифры «один» Маша увидела на заборе номер «37».

— Ну что ж… так как альтернативы нет, то постараемся принять неприятную новость с достоинством, — пробормотала она. Оглядела полутемную и в ухабах дорогу, потом — свои туфли, не самые парадные, но тоже на каблуках. И так как других вариантов действительно не было, то двинулась к дальнему краю поселка, чувствуя себя при этом крайне неуютно. Можно было подумать, что поселок вымер, если бы изредка, сквозь щели в заборах, в окошках не показывались тусклые огоньки. Зато деревья на другой стороне улицы качались от ветра, то и дело отбрасывая на дорогу нервирующие Машу тени, как будто выпрыгивающие к ней из темноты и пытающиеся до нее дотянуться. Маше казалось, что бредет она уже целую вечность, но когда ей попалась очередная табличка, она выяснила, что прошла только двенадцать домов, в полутьме и безлюдье, под тоскливый посвист ветра в сосновых иголках. Не выдержав, она достала телефон и набрала номер Глеба, намереваясь попросить, чтобы он ее встретил. Но, еще больше угнетая и без того нерадостное Машино настроение, телефон сообщил ей, что Глеб сейчас находится вне зоны действия сети. От этого открытия Машу начало уже потряхивать. А ну как он ее там вовсе и не ждет, просто назвал первый попавшийся адрес, чтобы только отмазаться? Или вдруг… Машу аж в жар бросило от этой мысли… вдруг убийцы уже опередили ее, всего на какие-то полчаса? И она увидит сейчас разоренный дом с выбитыми дверьми? А самое страшное — с остывающим телом Глеба посреди комнаты. Картина вырисовалась так четко, что Маша даже остановилась ненадолго, пытаясь взять себя в руки. Потом снова пошла, так быстро, как только позволяли на этой дороге ее каблуки.

Третий дом встретил Машу неприветливо. Прежде всего — отсутствием какого бы то ни было освещения. Еще и в доме, и во дворе царила мертвая тишина. Нехорошая, недобрая. Дрогнувшей рукой Маша открыла скрипнувшую калитку и нерешительно направилась к крыльцу, тревожно прислушиваясь. Крыльцо, как и калитка, тоже оказалось скрипучим, запело под Машиными каблуками всеми своими ступенями, каждая на свой лад. Если бы Глеб был дома, он уже не мог этого не услышать! Однако почему же до сих пор не дал о себе знать?! Обмирая от страха, Маша потянула на себя дверь. Та подалась легко, оказавшись незапертой. И запах в доме был жилой. Вот только снова эта гнетущая тишина и темнота… Маша вытащила из кармана свой телефон, нерешительно осветила им сени. Прежде всего — пол, на котором всю вторую половину пути ей отчетливо представлялся лежащий Глеб. Слава богу, наяву он там перед ней не предстал, и даже следов крови было не заметно. И не успела Маша облегченно вздохнуть по этому поводу, как прямо у нее за спиной прозвучал негромкий и не слишком-то приветливый голос:

— Ну, привет. Как доехала?

Маша удержалась от того, чтобы завизжать, но не от того, чтобы, развернувшись, попытаться залепить «гостеприимному» шутнику оплеуху. Глеб рефлекторно выставил руку, спасая свою голову от ее яростной ладошки, и Машины пальцы наткнулись на теплый металл.

— Что это? — Перехватив его запястье второй рукой, она на ощупь убедилась в том, что не обманывается и что у Глеба в руке действительно пистолет. — Ах ты, гаденыш неблагодарный! Я к нему тащусь тут на каблуках через эту убогую улицу, изнывая от страха, я ему котлеты домашние тащу, чтоб накормить по-человечески, а он меня со стволом подкарауливает!

— Начнем с того, что никто тебя сюда не звал. — Он протянул свободную руку к стене. Выключатель оказался совсем рядом, и в сенях наконец-то загорелся пусть тусклый, но свет. — И торжественной встречи тебе тоже не было обещано.

— Ну что ты? — глядя на то, как Глеб убирает пистолет в кобуру, Маша попыталась скрыть обиду за иронией. — Очень даже торжественно получилось. И как ты, всем поголовно такой почет оказываешь или выборочно?

— Всем. Оттого и жив до сих пор.

— Но ведь ты знал, что я должна приехать! Или что, ждал со мной еще кого-то? Теперь-то я вижу, что дело вовсе не в том, что ты не желаешь втравливать меня в опасные игры, а в том, что ты вообще никому не доверяешь, и мне в том числе. Правильно, а с чего бы? После стольких лет молчания я вдруг свалилась тебе как снег на голову со своими предупреждениями. Ясное дело: втираюсь к тебе в доверие, чтобы потом тебя сдать этим самым свирелевцам, сребреников эдак за тридцать. Молодец, ты меня раскусил! Теперь и пристрелить заодно можешь, чего уж там полумерами ограничиваться!

Невозмутимо выслушав ее гневную речь, Глеб в конце лишь кивнул:

— Спасибо за разрешение. Можно я им попозже воспользуюсь? А пока проходи, раз уж нарисовалась, — невзирая на ее сопротивление, он приобнял ее за плечи и повел дальше, в просто обставленную комнату с плотно закрытыми ставнями. — Скажи, ты сама много кому стала бы доверять, если бы от этого зависела твоя жизнь? А меня, знаешь, даже не столько факт ее потери пугает, сколько то, что из-за своей преждевременной смерти я так и не успею остановить этот расчленительный беспредел, которым никто больше заниматься не хочет. Так что у меня нормальная здоровая реакция на скрип калитки и ступеней, независимо от того, жду я кого или нет.

— Ладно, проехали, — ворчливо сдалась Маша. Подошла к столу, раскрыла сумку, вытащила продукты. Спросила:

— Хлеб и турка у тебя есть?

— Хлеб есть, хоть и черствый. А про турку понятия не имею. Что ты вообще тут затеяла?

— Тогда давай любой ковшик, я уже и сама кофе хочу, — не отвечая на вопрос, потребовала Маша.

После того как аромат готового кофе растекся по всей комнате, Маша разлила его по чашкам. Одну чашку взяла сама, другую пододвинула к мрачно наблюдающему за ее действиями Глебу. Тут он поднялся и, не дожидаясь повторной просьбы, достал пакет с хлебной нарезкой. Маша, в свою очередь, открыла контейнер с котлетами и поставила его на середину стола.

— И что это? — холодно поинтересовался он, не спеша притрагиваться к угощению.

— Котлетки, — подавая пример, Маша взяла одну. — Свежие, мама сегодня утром делала.

— Так ты за этим сюда и приехала? Настырная же ты, Машка.

— Нет, не за этим. Но о делах потом. А пока бери и ешь. А не сиди с таким видом, как будто хочешь плюнуть в душу тому человеку, который от всего сердца старается сделать для тебя хоть что-то хорошее.

Вначале он как будто хотел что-то ей возразить, но потом все-таки принялся за еду. Ел он сдержанно. Слишком сдержанно, обычно мамины котлетки ели с куда большим аппетитом. Маша поддерживала компанию. Хлеб оказался не просто черствый, а окаменевший, так что пришлось макать его в горячий кофе — только так он становился мало-мальски съедобным. Но, на Машин вкус, так было даже пикантнее. Никогда еще ей не приходилось есть котлеты в таком необычном виде, а особенно в такой компании, как сегодня. Любуясь на Глеба украдкой, чтобы по возможности его не смущать, Маша откинулась на спинку стула. Когда-то, в школе, она могла позволить себе роскошь любоваться им каждый день, было бы желание. Сколько лет прошло с тех пор? С последнего звонка, отметившего переход от каждодневных встреч к многолетней разлуке? И вот встретились, а он все такой же! Суровый, предпочитающий держаться особняком, рассчитывающий лишь на свои силы. Именно про таких говорят: «И один в поле воин».

Тут у Маши зазвонил телефон.

— Ага, не выдержал все-таки, — сказала она, отвечая на вызов. — Да, Антош?

— Маш, ну ты как, добралась до места? А то я все-таки волнуюсь.

— Не волнуйся, добралась, встретили и даже не пристрелили. — Маша дала отбой и не смогла удержаться от еще одной колючки в сторону Глеба: — Агент свирелевцев звонил, интересовался, пора ли высылать группу захвата.

— А на самом деле? — игнорировал ее выпад Глеб.

— А на самом деле — таксист, который меня сюда привез, мой давний знакомый. Заметь, не такой давний, как бывшие одноклассники, но и то беспокоится о том, как я дошла. В то время как кое-кому было на это откровенно наплевать.

— Неправда. Просто я знаю, что в этом поселке спокойно, не то что в Закатовке, в которую ты собиралась наведаться. Да и не думал я, что ты высадишься так далеко, что придется потом идти.

— Вакантов, ты что, меня и в самом деле за дуру держишь?! Способную привести посторонних людей к самому твоему порогу?

— Машка, ну не заводись! Просто жизнь у меня сейчас весьма своеобразная, и другим людям в ней места нет. И я тебя сразу об этом предупреждал, да только ты меня не послушала.

— А что тут слушать? Другим рядом с тобой по жизни не было места, не только сейчас. Ты же хронический отщепенец! Но меня все-таки придется потерпеть, поскольку в данный момент я для тебя весьма полезная особа. — Маша повертела в руке чашку из-под кофе и, убедившись, что в ней больше нет ни капли, отставила ее на стол. — В общем, слушай, — и принялась излагать ему события вчерашне-сегодняшней ночи. И не только о том, что случилось с ней и о последовавшем приглашении, а также о деятельности свирелевцев на преступно-деловой ниве, и о тех компаниях, названия которых звучали вчера со сцены в перечислении ведущего.

— Да, Машка, выбрала ты себе работенку, — дослушав ее, хмуро сказал Глеб, устремляя взгляд к ее запудренному синяку. — Лучше бы канавы чистить пошла, что ли, раз институт тебя не прельстил.

Маша в ответ поморщилась:

— Ну ты прям как моя мама. Не уподобляйся ей, пожалуйста, мне ее и одной хватает. Скажи лучше, сообщила ли я тебе хоть что-то полезное?

— Кое-что — да. Я, например, не знал о том, что они совладельцы фармацевтической корпорации «Девясил». Только удивлялся, откуда они, тихо и без следов, берут препараты и оборудование, и контейнеры для транспортировки органов в том числе. Теперь понятно.

— Глебушка, а откуда ты вообще узнаешь, как и что они делают? Это ведь не так просто, как кажется на первый взгляд. Или я чего-то не понимаю? В газетах ведь об этом не пишут, по телику не показывают.

— Ну, кое-какие зацепки у меня были еще с тех пор, когда я работал. С тех же времен остались и некоторые осведомители. Иные, мелкие сошки, продолжают помогать мне, зная, что у меня есть на них компромат, который я, в случае чего, могу и передать своим бывшим коллегам. Иные информировали меня не за страх и даже не за «спасибо», а желая восстановить справедливость. Как правило, это родственники жертв, с которыми мне тайно удалось побеседовать. Эта информация обычно разовая, сообщенная по строжайшему секрету, потому что люди запуганы, но, как правило, значимая. Ну, сводки ОВД опять же, из которых я выбираю то, что может быть связано со свирелевцами. Ребята, бывшие коллеги, тоже мне иногда тайком помогают, прекрасно понимая, почему я уволился. В открытую против начальства не отваживаются переть, но все-таки сочувствуют и делают все, что могут. Так и набегает по щепотке, что уже становится возможным рисовать какую-то картину. И самое главное, какие-то события можно уже и предвосхищать. Так что обозлились свирелевцы на меня не зря, я уже между делом несколько раз перебегал им дорожку, пусть и не по «моей» теме, но по-крупному. Сорвал поставку нескольких угнанных и очень дорогих автомобилей, помог своим парням вычислить нелегальную автомастерскую, в которой было ценное оборудование для переделки краденых машин, предотвратил два крупных рейдерских захвата. Еще из-за меня сорвалась передача партии золота — наши свирелевцы раскинулись так широко, что контролируют северных старателей, а потом с курьером переправляют скопившийся товар сюда. Я же, еще не зная этого, поначалу думал, что совершается очередная переправка органов, так что вмешался. Моими же стараниями троих свирелевцев взяли на месте преступления с поличным, так что даже связи Никифора вряд ли помогут их теперь отмазать. В общем… наверное, если бы они не взялись за меня в свое время и не вынудили бы уволиться с работы, то, думаю, им это дешевле бы вышло. А тебе, как видишь, Машка, я все-таки доверяю, иначе никогда бы не начал рассказывать того, что сейчас рассказал. Довольна?

— Пока да. Дальнейшее зависит от твоего поведения.

— Это, в смысле, насколько вежливо я тебя сейчас провожу?

— Это, в смысле, насколько мы с тобой сработаемся. Ты ведь понимаешь, что я не просто так настаивала именно на срочном свидании с тобой? Мне нужны твои инструкции, ведь завтра в два я уже буду у Никифора Львовича. Чего ты хочешь, чтобы я постаралась там для тебя узнать? Или высмотреть? А может, и «жучка» где-то прицепить сумею, если ты мне его дашь.

— Машка, да ты что, заболела? — взвился Глеб. — Ты что, всерьез собралась к нему ехать? Да ты хоть понимаешь, зачем он тебя пригласил?! Нет, это, конечно, твоя личная жизнь, в которой я тебе не вправе указывать. Но только не надо меня к этому приплетать! С чьей бы подачи ты ни отправилась завтра в это логово, но точно не с моей! А если хватит ума, так еще передумаешь и останешься дома. Я по крайней мере очень на это надеюсь.

— Надеешься зря. Я все уже решила. Во-первых, одна-единственная поездка еще ни к чему меня не обязывает…

— Это как сказать! Этот твой Никифор может рассудить совсем по-другому, и даже тебя об этом не спрашивая.

— А во-вторых, я твердо решила тебе помочь, — игнорируя его возражение, продолжила Маша. — Присоединиться к тем, которые информируют тебя не за «спасибо» и не за другие награды, а просто так.

— Машка. — Он устало провел рукой по лицу. — Физически воздействовать я на тебя не могу, а уговаривать просто нет сил. Да и бесполезно это, учитывая твое упрямство. Что остается? Разве что матери твоей позвонить? Сообщить ей, что ее дочь напрочь слетела с катушек, и попросить, чтобы завтра она заперла тебя понадежнее?

— Не выйдет. Ты же ее телефона не знаешь.

— Не проблема. Отберу сейчас твой и посмотрю.

— И рука поднимется на девушку?

— Ради такого случая — да. Потому что сама ты сейчас просто отчета себе не даешь, во что ввязываешься. Одумайся, Маш. Пока не поздно.

— Поздно, Глебушка. Как говорится, Рубикон уже перейден. — Маша слишком поздно заметила быстрое движение Глеба и не успела выхватить у него свою сумочку. Но драться за свою собственность не стала, снова откинулась на спинку стула: — Ну-ну, поищи.

— И поищу! — Как профессионал, он без всякого смущения сунул руку в Машину сумочку и выудил оттуда ее телефон. И даже каким-то чудом сумел снять блокировку, но дальше этого дело так и не пошло. Мама у Маши значилась в списке абонентов как Лучик, это еще со школьных лет пошло, когда мама приходила ее будить, а Маша, пытаясь закрыться от нее одеялом, сонно ворчала: «Ну вот, снова лучик света сквозь ставни пробился!» И главное, папа тоже это подхватил, наверное, потому, что было в маме действительно что-то светлое, солнечное. Вот только Глеб обо всем об этом не знал, так что в его глазах «Лучик» благополучно терялся на фоне всяких там «Заек», «Цветочков», «Лысиков», «Пушистиков» и прочих достойных граждан.

— Ну что, съел? — ехидно поинтересовалась Маша после того, как Глеб наконец-то отчаялся найти в телефоне доступное каждому слово «мама».

— Твоя взяла, — признался он, возвращая и сумочку, и телефон. — Но, Машка, я со своей стороны сделал все, что мог. И не моя вина будет, если у тебя все-таки хватит глупости подписаться на эту поездку. Впрочем, — он окинул ее нарочито оценивающим взглядом, — красивые женщины, наверное, достойны роскошной жизни. И не важно, каким путем.

— Вакантов, не хами! — Маша поднялась со стула с грацией кошки. — Так ты что, действительно отказываешься от моей помощи? Подумай, какие у меня будут возможности! Ведь ни один из твоих осведомителей не сможет подступиться к Никифору ближе, чем я.

— А может, тебя связать? — спросил он в ответ, задумчиво разглядывая ее. — По рукам и ногам, и кинуть тут, в уголке, до завтрашнего дня?

— Только попробуй! — не зная, насколько он готов осуществить свою угрозу, Маша начала отступать к дверям. — Как я погляжу, нам с тобой больше не о чем сегодня разговаривать. Так что я, пожалуй, пойду.

— Пойдет она, — проворчал Глеб, тоже шагнув к дверям, что заставило Машу отступить еще на пару шагов назад, поддерживая дистанцию. — Да ладно тебе шарахаться от меня! Лучше бы боялась тех, кого действительно нужно! Умные люди в такую компанию не то что по доброй воле, а и под дулом пистолета бы не сунулись.

— Так что я, по-твоему, дура? — вскинулась Маша. Предполагалось, что Глеб хотя бы из вежливости должен был возразить, но он вместо этого подхватил:

— Еще и какая!

— Ну, знаешь! — Глаза у Маши гневно сверкнули. Оставалось развернуться и уйти отсюда, но она теперь, после угрозы Глеба, опасалась повернуться к нему спиной — а вдруг и в самом деле надумает связать? С него станется. Однако он, глядя на нее, лишь тяжко вздохнул:

— Я-то знаю, а вот ты вообще непонятно, о чем думаешь, не говоря уж о том, чтобы с рассудком дружить. Ладно, нечего на меня дуться. Поедем, я отвезу тебя домой. Чтобы еще и на обратном пути не упрекала меня за плохую дорогу и свои каблуки.

— Ты же вроде говорил, что у тебя машины нет.

— Зато есть мотоцикл. Так что если твое твердолобое величество снизойдет до этого средства передвижения…

— Глеб, ну что ты завелся-то, в самом деле?! Пойми ты, что я как лучше хочу! И ничего мне этот Никифор не сделает, не из той он породы. Уж в чем в чем, а в мужчинах-то я разбираться умею. Во всех, кроме таких психов, как ты, но тут уж, как говорится, любая наука бессильна и только лишь одна медицина может помочь.

— Разбираешься, говоришь?! Эх, жаль, нет у меня здесь фотографий, сделанных на некоторых местах происшествия! Может, хоть они бы тебя образумили! Поглядела бы, на что способен Никифор, в котором ты разбираешься! Это человек без законов и совести, а ты лезешь к нему в самую пасть!

— Ради того, чтобы помочь тебе сделать этот мир чуть почище. Овчинка стоит выделки! А кто не рискует, тот, как известно, шампанского не пьет.

— Да ты, по ходу, еще после предыдущей бутылки не протрезвела, — в сердцах выдохнул Глеб перед тем, как выйти из дома.

Он вышел и скрылся за углом, а Маша осталась ждать его на крыльце. Топтаться на своих каблуках по полутемному и не слишком ухоженному двору ей не хотелось. Как, честно говоря, и ехать на мотоцикле вместо того, чтобы вызвать такси. Но ради того, чтобы не обижать отказом Глеба, и без того уже выведенного из равновесия, она согласна была потерпеть.

Впрочем, выкаченный из сарая мотоцикл оказался хорош! Этакий агрегат для пожирания километров, весь какой-то аэродинамичный и хищный на вид. На таком приятно было бы прокатиться, даже несмотря на некоторые неудобства в сравнении с машиной.

— Вот, надень. — Глеб вынес из дома и накинул Маше на плечи кожаную куртку.

— Зачем? — удивилась она. Сегодня была одна из тех сухих и звездных августовских ночей с теплым ветром, когда сложно было замерзнуть.

— Делай, что говорят. — Глеб дождался, когда не ставшая спорить Маша сунула руки в рукава, и подал ей шлем. — И это тоже. И садись.

Маша села у Глеба за спиной. Обхватила его руками, сомкнув пальцы у него на животе. Ну, или на том месте, где он у него должен был находиться — Глеб всегда был жилистым и поджарым, как дикий волк. Куртка Глеба пришлась весьма кстати, и не только для защиты от ветра — просто короткая и узкая Машина юбка на сиденье мотоцикла задралась едва ли не до самых трусов, а полы куртки успешно заменили ее, прикрывая ноги до середины бедра.

— Что, репутацию свою бережешь? — ехидно спросила Маша, оценив трансформации, произошедшие с ее одеждой.

— Нет, твое здоровье. Чтобы завтра к Никифору Львовичу поехала не с соплями, — не менее ядовито отозвался Глеб прежде, чем завести мотоцикл. Тот послушно заурчал, лишая Машу возможности что-то ответить. А потом к рокоту мощного двигателя присоединился еще и шум ветра. Глеб хорошо знал местную дорогу, со всеми ее ухабами и рытвинами. Долгий и трудный путь между домом и шоссе, неведомо за сколько времени пройденный Машей, они, искусно лавируя, пролетели за какую-то минуту. Свернули на шоссе. У Маши дыхание перехватило от ощущения скорости, совсем не так воспринимавшегося в машине, но она мужественно крепилась, всецело доверившись Глебу. Прижалась к его спине, защищающей как от страха, так и от ветра, и жалела лишь об одном: о том, что шлем не дает прильнуть к нему еще и щекой, как ей отчего-то вдруг захотелось. Поездка оказалась возмутительно короткой. Вскоре Глеб остановил мотоцикл возле последних кустов, обрамляющих площадку перед ее домом. Слез сам, помог Маше. Как бы невзначай бросил взгляд на окна ее квартиры, к его разочарованию, оказавшиеся неосвещенными.

— Что, и впрямь бы к моей маме ябедничать пошел? — спросила Маша, возвращая ему и шлем, и куртку. Потом обеими руками потянулась к его шлему: — Сними, дай хоть на тебя взглянуть на прощание.

— Машка, — он выполнил ее просьбу, но, кажется, лишь затем, чтобы подкрепить свои слова взглядом: — Если ты завтра к нему все-таки пойдешь, то уже точно можешь больше мне не звонить, я даже знать тебя после этого не желаю. А теперь иди домой. Я подожду, пока ты дойдешь до подъезда. Провожать, уж извини, не буду, не хочу, чтобы ты лишний раз засвечивалась в моей компании.

— Вакантов, — вместо того чтобы сразу развернуться и уйти, Маша вдруг шаловливо ухватила его руками за края воротника, чуть подтянулась и поцеловала прямо в губы. Целоваться она умела, не зря они с подругой Томкой когда-то, в далекой теперь юности, тренировались друг на друге, чтобы потом не ударить в грязь лицом при игре «в бутылочку», да и на первых свиданиях тоже. Но Глеб даже не шелохнулся в ответ. И не отшатнулся, и не ответил. И когда Маша отстранилась от него, то увидела, что и лицо его осталось все таким же осуждающе-бесстрастным.

— Истукан, — проворчала она, поправив ему чуть примятый воротник. Еще в школе она мечтала вдруг взять и поцеловать его, но тогда ей мешала какая-то робость, какой она никогда не испытывала перед другими парнями. — Ладно, не буду тебя больше задерживать. А ты все-таки обдумай ночью мое предложение. Может, к утру у тебя и появятся какие-нибудь идеи?

— Дать на тебя ориентировку парням, чтобы отловили тебя завтра по пути к Никифору и упекли бы в КПЗ до вечера. Такая идея тебя устраивает?

— Нет, — честно ответила Маша.

— Ну, тогда мне больше нечего тебе предложить. Разве что пожелать, чтобы ты к утру все-таки образумилась.

— Фигушки! — с чувством сказала ему Маша вместо прощания.

Глеб дождался, когда она дойдет до самой квартиры. Быстро скинув туфли в прихожей, она успела подбежать к окну и увидеть, как он трогается с места после того, как заметил включившийся у нее свет. Стоя у открытого окна, Маша проводила его взглядом, а потом вслушивалась в рокот мотора, затихающий вдали.

Спала в эту ночь Маша плохо, несмотря на то, что всеми силами старалась заснуть. Но беспокойные мысли бродили в ее голове, сменяя одна другую: о Глебе, о его нынешней жизни, о предстоящем Машином свидании. Если поначалу Маша не находила в нем ничего страшного, то, настращенная Глебом, теперь все-таки начала испытывать тревогу: а ну как переклинит старого бандита? И что ему при этом в голову придет? Но утром она все-таки поднялась с твердой уверенностью, что отступать некуда и что надо идти, раз ее там сегодня ждут. Во-первых, потому, что на такие встречи, как правило, дважды не приглашают, и если она впоследствии передумает, то будет уже поздно. А во-вторых, потому, что если Никифор Львович задумал в отношении ее что-то дурное, то при желании сможет отравить ей жизнь и вне своего дома. Так что уж лучше поехать и выяснить все сразу и до конца.

Мама уже ушла на работу, так что объясняться с ней по поводу своих сборов Маше не пришлось. Но и позавтракать — тоже: мало того что от волнения не было аппетита, так еще и зеркало показало, что надо срочно заняться лицом, на котором под глазами за бессонную ночь затаились тени. Маша взялась за их устранение, плавно перетекшее в накладывание макияжа, в создание прически и в прочие необходимые действия. Так что, когда она посмотрела на часы, выяснилось, что времени до назначенного часа осталось не так уж и много. И что пора уже было выдвигаться в путь с учетом того, что сегодня Маша собиралась ехать на автобусе.

Еще раз оценив себя в зеркале, она уже собиралась выходить, как вдруг какой-то непонятный импульс заставил ее выглянуть в окно. На широкий двор перед их домом, со скамейками и с детской площадкой, с зарослями сирени и акации по периметру. В этот час да в рабочее время двор был пустынен. Разве что дворник возился, разравнивая граблями песочницу, ну и еще какой-то томимый похмельем алкаш понуро сидел на утопающей в кустах скамейке. Маша, которой изредка все же доводилось пережить нечто подобное, уже готова была ему посочувствовать, как вдруг не столько рассудком, сколько каким-то своим внутренним чутьем поняла: да это же Глеб! Все-таки пришел и подкарауливает ее у подъезда, чтобы использовать свой последний и самый реальный шанс ее задержать. Отпрянув от окна, Маша приникла спиной к стене, пробормотала сквозь зубы:

— Хорошо, что выглянула! Осел ты упрямый! — после чего взяла из прихожей свою обувь и направилась в зал, добавив при этом: — Ну что ж, сам виноват, что с нами в юности не гулял и не ходил ко мне в гости.

Да, за все время учебы Глеб так ни разу и не отозвался на неоднократные приглашения что-либо отпраздновать в их компании. И хотя, как Маша теперь знала, мотивы для этого у него были весьма веские, все же он при этом лишил себя возможности ознакомиться со всеми тонкостями разгульной Машиной жизни. И сидел теперь во дворе, зная ее подъезд и номер квартиры, чего в данном случае было совершенно недостаточно для ее удачной поимки. Усмехнувшись, Маша отдернула шторы, открыла дверь на лоджию, у которой были сразу два неоспоримых достоинства: она располагалась на тыльной стороне дома и была смежной с соседской лоджией. А соседская квартира располагалась уже в соседнем подъезде. Привычно, как заправский ковбой в седло, Маша вскочила на невысокую часть перегородки перед самыми перилами. То ли недоделанную строителями, то ли специально оставленную так, чтобы при желании соседи по лоджии имели возможность общаться друг с другом лицом к лицу, а не через бетонную стену. Маша же не только общалась, но и наловчилась перемахивать через эту перегородку.

— Марта Викторовна, вы дома? — оказавшись на чужой лоджии, Маша постучала в дверь. Хотя прекрасно знала, что соседка, престарелая генеральская вдовушка с ее больными ногами, практически не покидает свою квартиру, но приличия все-таки надо было соблюдать.

— Марья, ты? — та, в дорогом шелковом халате и с неизменным мундштуком в накрашенных губах, подковыляла к лоджии и откинула занавеску, пропуская гостью в комнату. Понимающе усмехнулась: — Что, опять мать заперла? Давненько что-то такого уже не случалось.

— Нет, сегодня другое, — честно сказала Маша. Соседка, бунтарка-матерщинница, хулиганка и авантюристка по натуре, когда-то частенько прикрывала Машины грешки, помогая то сбежать из-под родительского ареста, то незаметно вернуться домой, так что заслуживала откровенности. И Маша нередко тешила генеральшу рассказами о своих похождениях, пристроившись на лоджии и угостив ее баночкой хорошего пива. О сегодняшнем она, конечно, не будет рассказывать во всех подробностях вообще никому, но частичной правды Марта Викторовна заслуживала даже сейчас. — Но все потом, мне сейчас недосуг. Опаздываю!

— Ого! — Женщина многозначительно улыбнулась, умудряясь при этом не потерять свой янтарный мундштук. — Ну давай, удачи!

— Спасибо! — ответила Маша уже с подъездной лестницы. Выпорхнула из соседского подъезда, покосилась на кусты. Глеба отсюда было не видно, но все-таки она не стала рисковать, выбегая сразу на тротуар, а легкой тенью скользнула вдоль дома, под окнами, стараясь не слишком цокать при этом каблуками по бегущей вдоль фундамента полоске бетона.

Автостанция была от их дома недалеко, а расписание нужного ей автобуса Маша узнала заранее, из Интернета, так что успела вовремя. Купила билет. Отходя от окошка кассы, в последний раз воровато оглянулась, как нашкодившая школьница. Но Глеб скорее всего так и продолжал караулить ее у подъезда. Если не признал это дело безнадежным и вообще уже не ушел. «Один-ноль, напарничек!» — усмехнулась Маша, усаживаясь в автобус.

Остановка, на которой Маша вышла, официально значилась как пригородный поселок. На деле же здесь прочно обосновались явно не бедные граждане мира сего. Это было заметно по всему — по виднеющимся заборам с воротами и по доступной обзору части особняков, по состоянию лесопарка, по качеству дороги, наконец. Гладкая и ровная, она в этом районе словно сама стелилась под ноги. Но идти по ней Маше не пришлось. Едва автобус отъехал, как с другой стороны улицы к Маше тут же подъехала легковушка. Водительская дверца раскрылась, и из нее вылез Керубино собственной персоной.

— Эй, как тебя? Мария? Садись! — Он распахнул дверцу у пассажирского сиденья.

— Я? К тебе в машину? — Маша даже и шага не сделала в его сторону. — Мальчик мой, ты что, меня за больную держишь? Причем на всю голову?

— Да ладно тебе! Все чин чином. Зуб даю! — Он сделал характерный жест пальцем, словно и в самом деле выламывая названную часть тела. — Босс послал тебя встретить. Еще сокрушался, что не догадался к самому твоему дому машину тебе подогнать. Но эта мысль пришла ему в голову слишком поздно, он у тебя адреса не спросил.

— Босс, говоришь? Ну смотри у меня! — Маша оценила расстояние до ближайших домов, даже навскидку немаленькое, потом перевела взгляд на Керубино. Правая, исцарапанная Машей рука у него была густо замазана зеленкой, нос распух, на виске красовался пластырь, а под ближайшим к пластырю глазом — синяк, гораздо роскошнее, чем у Маши. — Одно только твое лишнее движение, и как минимум в кювет полетим!

— Да понял, понял, — ворчливо сказал он, придерживая ей дверцу. Потом сел за руль и быстро повел машину в центр поселка, путь в который, как выяснилось, был еще и шлагбаумом перекрыт, открывающимся только на специальный сигнал с брелока. Ворота в поместье тоже оказались управляемыми сигналом. За ними открылся сосновый бор, отличающийся от дикого лишь степенью своей ухоженности. В глубине бора стоял раскидистый двухэтажный дом с большой террасой и мощеным двором. Маша дождалась, когда остановивший машину Керубино выйдет и откроет ей дверцу. Вышла, бегло огляделась. Дом не выглядел как неприступная крепость, но отчего-то Маше сразу стало ясно, что Глеб даже при всем своем желании никогда не смог бы проникнуть за эти стены. А она вот смогла! Еще и провожают внутрь, вежливо придерживая входные двери.

Никифор Львович ждал ее в небольшом, но очень уютном кабинете с толстым ковром на полу. Таким ворсистым, что Машины каблуки тонули в нем едва ли не наполовину.

— Здравствуйте, Машенька! — скупо, но приветливо улыбнувшись, Никифор Львович сделал несколько шагов ей навстречу, в то время как Керубино легкой тенью исчез за дверью. — Я очень рад, что вы все-таки решили приехать. Простите, что не додумался сразу прислать Керубино к самому вашему дому. Присаживайтесь! — Он пододвинул ей стул.

— Не стоило беспокоиться. — Маша села на предложенный стул. — Кстати, а почему его прозвали Керубино? Это ведь, если не ошибаюсь, персонаж из «Женитьбы Фигаро»? И по-моему, совершенно не тот типаж…

— Не знаю, — мужчина сел напротив Маши. — Это прозвище прилепилось к нему так давно, что, наверное, он и сам уже не помнит, с чем это было связано. А вы, как я погляжу, знакомы с классической музыкой?

— Ну, в музыке хоть немного должен разбираться каждый образованный человек.

— Вот как? — Маша снова ощутила на себе тот сканирующий взгляд, что и в ресторане, на кухне. — Приятно слышать такие слова от красивой женщины.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарила Маша за комплимент. И решила, что пора бы уже ей узнать о цели своего приезда: — Должна признаться, что я, как всякая женщина, просто сгораю от любопытства: зачем же вы меня пригласили к себе?

— Я пригласил вас… — мужчина ненадолго замялся. Он был явно не настроен так быстро перейти к делу. Но видимо, решил, что раз уж подошли к его сути, то не стоит откладывать разговор. — Видите ли, Машенька, это слишком деликатная тема. Я даже не знаю, с чего мне начать.

— Говорите, как вам удобнее. Обещаю, что никак не буду реагировать на ваши слова до тех пор, пока не выслушаю вас до конца.

Теперь настал его черед благодарить Машу. Что он и сделал, добавив после этого:

— Я уже понял, что вы очень тактичный человек. Успел оценить это, когда вы не захотели прилюдно унизить оскорбившего вас Керубино. Если бы вы не отказались, то я бы все-таки заставил его извиниться перед вами… но тогда уже не пригласил бы вас сюда и не было бы нашего сегодняшнего разговора. Я давно уже присматривался к вам, и не стану скрывать, что вы мне очень нравитесь, но все решила именно последняя ночь в ресторане. Так вот, Машенька… Скажу откровенно: даже не знаю, свободны вы или нет, но в любом случае многое бы отдал ради того, чтобы завоевать ваше сердце и чтобы вы согласились жить рядом со мной. Но есть одна серьезная проблема, которая препятствует таким отношениям, в классическом их понимании.

Он сделал паузу, во время которой Маша поняла только одно: что она уже вообще ничего не понимает. Она ожидала, что их ресторанные игры в переглядывания и его щедрые чаевые выльются сейчас в то, что он предложит ей стать его любовницей. И уже готова была найти тысячу причин для того, чтобы не отказываться сразу, но оттянуть свой ответ как можно на большее время. Однако он, похоже, вовсе не это собирался ей предложить.

— Продолжайте, Никифор Львович, я вас внимательно слушаю, — мягко приободрила она его. — Что бы вы сейчас ни сказали, обещаю, что все останется между нами.

— Именно на это я и рассчитываю, Машенька. — Он сказал это вроде бы так же мягко, как и она, но отчего-то у нее при этом не осталось ни малейших сомнений в том, что нарушь она обет молчания, ее не будет ждать ничего хорошего. Ощущение было такое, как будто невидимым лезвием коснулись ее горла. Появилось и тут же пропало. И снова перед ней сидел просто пожилой респектабельный мужчина, у которого, несмотря на его статус и достаток, все же были какие-то проблемы. Проблемы, которыми он под строжайшим секретом был готов поделиться с ней. — Дело в том, что пару лет назад мне поставили диагноз: рак предстательной железы. Нет, сейчас моей жизни ничего не угрожает, — добавил он, заметив, как у Маши дрогнуло лицо. Но откуда ему было знать, что не о нем она в этот момент подумала, а о папе? — Заболевание вовремя обнаружили, удачно прооперировали. Однако не секрет, что за все в этой жизни надо платить. Вот и я за спасение от смерти расплатился… скажем так, своими мужскими возможностями. Не знаю, что бы я выбрал, если бы этот результат был мне известен заранее, но теперь уже поздно об этом говорить, а факт остается фактом. Но этот мой, скажем так, недуг не лишил меня способности ценить женскую красоту и желания любоваться ею. Опять же мой статус… После излечения прошло достаточно много времени, и если я не обзаведусь в конце концов женщиной, то непременно поползут ненужные слухи. Вот в связи со всем с этим я и хочу предложить вам, Мария, стать моей спутницей. О том, что нас будет связывать в действительности, знать будем только вы и я. Я со своей стороны обещаю вам за это богатое содержание. Салоны, наряды, деньги и драгоценности — все у вас будет по первому вашему слову. Вы же в ответ должны будете вести себя подобающим образом, чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, что вы — моя любовница. И еще — никаких скандальных историй с вашей стороны, никаких интрижек с посторонними. Если у вас есть друг, с ним придется расстаться. Опять же из ресторана вам придется уйти — я не могу допустить, чтобы моя женщина была чем-то вроде прислуги.

— Ну спасибо, Никифор Львович! — вскинулась Маша. Потом поинтересовалась: — А вы уверены, что желаете обзавестись именно женщиной, а не просто вещью? Снабженной теми ярлыками, которые вас устраивают?

— Уверен, — невозмутимо ответил он. — И даже могу понять сейчас ваше возмущение. Да, в принципе должно уважать любой труд, каким бы он ни был. Но чтобы вы по-прежнему обносили нетрезвых клиентов, и к вам тянулись бы их грязные лапы? Нет! А оградить вас от этого не смогу даже я. Ярким примером тому служит инцидент с Керубино. Если уж даже мой собственный подчиненный, выпив достаточно много, не смог перед вами устоять, то что уж тогда говорить о других?

— Но я привыкла сама зарабатывать свой хлеб, а не принимать его из чьих-то рук.

— А я и предлагаю вам, по сути, новую работу. Может — я на это очень надеюсь — в будущем все изменится, и у вас появятся какие-то чувства ко мне, в корне способные повлиять на весь характер наших отношений. Но пока мое предложение стоит рассматривать именно так: я предлагаю вам работу. На мой взгляд, более выгодную и достойную, чем прежняя.

— Вот только у этой новой работы изначально нет ни трудового договора, ни каких-либо гарантий. Вообще ничего. И ради нее вы предлагаете мне отказаться от той стабильной работы, которую я сейчас имею. От работы, на которую просто так, с улицы, не попасть.

— Ко мне попадают тоже не с биржи труда, — напомнил он чуть уязвленно. — Наоборот, я бы сказал, что у меня здесь гораздо более жесткий кастинг. Но все же я понимаю ваши опасения, Машенька. Оказываясь на распутье, любой человек пытается не прогадать и сделать верный выбор. Однако вспомните, как легко может все измениться для вас и сейчас и как быстро может вас уволить ваш нынешний работодатель. Как он едва не уволил вас позапрошлой ночью. И скажите, вам не хочется швырнуть после этого в него своим заявлением об уходе? А то и просто не выйти без всякого предупреждения, чтобы ему в этот вечер пришлось обслуживать столики вместо вас?

— Он для этого ни лицом, ни фигурой не вышел, — усмехнулась Маша. — Да и не люблю я так жестоко подставлять людей, пусть и несимпатичных. Так что… — тут она задумалась, нервно ломая пальцы. Выбор и в самом деле был непрост! И даже сложнее, чем думал Никифор Львович! Он ведь даже не догадывался об истинных причинах Машиного появления здесь. О ее мотивах: помочь Глебу, предотвратить зло, восстановить справедливость. Стоило ли оно того, чтобы становиться, по сути, содержанкой? Пусть даже и без интима? Хотя — как знать? — со временем и это могло претерпеть какие-то изменения. Вопрос заключался в том, сколько времени Маше вообще придется здесь продержаться и насколько за это время успеет измениться отношение к ней, а главное — здоровье преступного босса. Но с другой стороны… Согласись она сейчас, и какую ценную информацию она могла бы собирать для Глеба! Такую, какую он при всем своем старании вряд ли сможет добыть где-то еще. Опять же и в институте восстановиться, наверное, она смогла бы, не теряя при этом в деньгах. Против ее учебы Никифор Львович вряд ли станет возражать. Мысль о деньгах была для Маши наименее приятной из всех. Мало того что они, сколько б их ни было, все-таки лягут к ней в руки как-то не так, так еще и омыты будут чьей-то кровью, и оплачивать будут, по сути, предательство. Нет, угрызения совести по поводу того, что она собиралась сделать, Машу нисколько не терзали, но все равно, оставался на душе какой-то неприятный осадок.

Выходя из задумчивости, Маша обнаружила, что сидящий напротив Никифор Львович пристально наблюдает за ней и за сменой выражений на ее лице. Но к счастью, Машины мысли не выносились к ней на лоб бегущей строкой, а иначе в точности понять все, о чем она сейчас думала, было невозможно.

— Вы не даете мне времени на раздумье, как обычно бывает в таких случаях, — заметила она.

— Потому что люблю быстрые решения. Они не всегда бывают самыми правильными, но зато — самыми искренними, что для меня как раз важно.

— Вы мне симпатичны, Никифор Львович. — Тут Маша не кривила душой, в этом человеке действительно было что-то притягательное, помимо того, что чувствовались в нем и внутренняя сила, и ум. И в постель он ее не тащил, просто предлагая сыграть эту роль. — И нет у меня никаких друзей… в этом смысле. Если бы вы только не потребовали от меня бросить работу, — она вздохнула, — я бы согласилась на ваше предложение сразу и без колебаний. А так я боюсь оказаться пресловутой птицей в золоченой клетке.

— В золотой, Машенька, в золотой.

— Клеткой она от этого быть не перестанет. Ну ладно, с работой в ресторане понятно. Но против моей учебы в институте вы не стали бы возражать? Мне остался год до получения диплома, и я бы хотела восстановиться.

— Машенька, — судя по лицу, его позабавила такая безделица, — если хотите, этот диплом будет у вас уже завтра.

— Я предпочла бы еще и сопутствующие знания. Без них диплом — это всего лишь статусная бумажка, не более того.

Что на этот счет думает Никифор Львович, Маша не успела узнать: у нее неожиданно заиграл телефон. Первым Машиным порывом было отклонить несвоевременный звонок, но тут Никифор Львович благодушно кивнул:

— Ответьте, Машенька, я подожду.

Телефон пришлось вытащить. Но, вопреки Машиным опасениям, звонил ей, оказывается, не потерявший ее Глеб, а подруга, та самая Томка Зайцева, с которой они когда-то тренировались с поцелуями.

— Сарик, ну где ты там провалилась? — сразу жизнерадостно защебетала она в ответ на Машино «алло».

— Дела, все дела, — вздохнула Маша.

— Деловая ты наша, — поддела ее подруга. — Бросай все к лешему! Санек сегодня звонил, зовет нас всех завтра собраться, организует нам сауну. Ты, разумеется, в числе почетных гостей, просто он твоего графика не знает, вот и не решился сам тебе позвонить: вдруг ты спишь после ночи? Так что вместо него я тебя ставлю в известность о твоих планах на завтрашний вечер! Все ясно?

— Ясно. — Маша покосилась на Никифора Львовича, слышавшего их разговор. — Только я не смогу. Придется вам завтра париться без меня.

— Сарик, ну ты что в самом деле?! — взвилась подруга. — Ты же выходная, я помню. Неужели у тебя могут появиться еще какие-то причины оторваться от коллектива?

— Зайкин, так получилось, не ворчи. Я и правда не смогу, так что передавай всем нашим огромный привет и мои глубочайшие сожаления.

Подруга еще пыталась возмущаться и уговаривать, но Маша все-таки смогла убедить ее в том, что у нее действительно ничего не получится, после чего с облегчением отключилась.

— Друзья звали на вечеринку? — вежливо осведомился Никифор Львович, как будто сам еще этого не понял из разговора.

— Старинные, еще школьные. — Маша вздохнула: встретиться с ними в сауне она была бы откровенно не прочь. Даже более того — поехала бы туда с огромным удовольствием. Но сильно подозревала, что такая встреча вряд ли будет одобрена Никифором Львовичем. И он почти сразу подтвердил ее подозрения, сказав:

— Машенька, я думаю, вы понимаете, что в вашем новом положении такие встречи будут нежелательны. Сауны и разгульные вечеринки — я надеюсь, вы от всего этого сможете отказаться без особых сожалений.

Маша потупила глаза, убирая телефон. Знал бы он, чего требует! Да она жила всеми этими вечеринками долгие годы! Потому что сидеть вечерами и киснуть над романтической книжкой — это было совсем не по ней! Она предпочитала реальные радости, активное общение, веселые и не воображаемые развлечения. И он надеется, что все это сможет ей заменить? Причем говорит это уже каким-то хозяйским тоном, словно предложенная им сделка — это уже абсолютно решенный вопрос. Впрочем, а сомневался ли он с самого начала в том, что она примет его предложение? Он ведь даже не поинтересовался, свободна ли она, а просто упомянул о ее возможном мужчине как о чем-то несущественном. Пренебрежительно, вскользь, как будто был уверен, что ни один представитель мужского пола не в силах составить ему конкуренцию. И Маша готова была признать, что очень для многих женщин получить такое предложение было бы равносильно тому, что вытащить козырного туза из колоды жизни. Но она-то в число таких женщин как раз не входила! Однако отказаться после того, как все выслушала, означало бы обидеть очень влиятельного человека. И как он на это среагировал бы? Не приказал бы в отместку своим подчиненным прикопать Машу по дороге домой? Все-таки, наверное, прав был Глеб, и не нужно было бы ей сюда приезжать, ни в коем случае! Если бы не одно «но»: Глебу она все-таки хотела и готова была помочь. Так что ради этого сколько-нибудь продержится, а дальше видно будет.

— Так мы с вами договорились, Машенька? — спросил Никифор Львович таким тоном, как будто на самом деле хотел сказать: «Ну, давай уже подпишем наш договор!»

— Договорились, — у Маши было такое чувство, как будто она с вышки в воду прыгнула.

— Тогда, может быть, перейдем на «ты»? Скажи, загранпаспорт у тебя есть?

— Только уже просрочен. А вам… простите, но я бы хотела пока обращаться к вам по-прежнему… вам зачем?

— Через три дня я собираюсь в Италию, недельки на две, отдохнуть и заодно подлечиться у одного местного знахаря. И надеюсь, что ты составишь мне компанию. Неплохо проведешь время, а заодно у нас с тобой будет возможность узнать друг друга получше. С паспортом вопрос я решу, это не проблема. Только надо, чтобы ты сегодня же отдала его Керубино. Твою трудовую из ресторана тебе тоже отдадут, всю исписанную благодарностями, даже не сомневайся. С институтом решай сама, я готов покрыть все материальные издержки. Чего еще ты бы сейчас хотела? Скажи, не стесняйся.

— Если не возражаете, то именно сейчас я бы уже хотела домой, — честно ответила Маша.

— Домой? — Он явно ожидал от нее какого-то другого ответа. Но, не боясь его разочаровать, Маша утвердительно кивнула:

— Да. Видите ли, Никифор Львович, я не из тех, кто после знакомства готов сразу продолжить общение в постели, и даже с мыслью о моей новой роли мне надо вначале свыкнуться. Так что, если вы не возражаете…

— Конечно, Машенька! Я и не думал о тебе как-то иначе. Просто ожидал, что ты захочешь для начала немного осмотреться. Но если ты хочешь домой, то Керубино тебя отвезет. Главное, не забудь отдать ему свой загранпаспорт.

На том они и расстались, к Машиному облегчению, разве что напоследок Никифор Львович еще проводил ее до машины. Маша опустилась на сиденье с таким чувством, как будто только что сама, без помощи лошади, вспахала целое поле. Она и не представляла себе, что пережитая встреча окажется такой выматывающей и напряженной. Стараясь не думать о том, что же с ней будет во время дальнейших встреч, Маша позволила себе немного расслабиться. Но получилось ненадолго, потому что Керубино — это был не Антон. Едва выехав за ворота, этот молодчик выжал из двигателя, наверное, все двести с лишним и, судя по всему, не собирался их сбрасывать до конца пути. Вначале Маша честно пыталась вытерпеть этот скоростной беспредел, но после пары захватывающих поворотов все-таки решила, что в ее планы не входит разбиться по дороге домой, и скомандовала:

— Так, автогонщик хренов, ну-ка, притормози!

— Что случилось? Тебе плохо, что ли? — Керубино съехал на обочину и остановился.

— Почти инфаркт, — напустилась на него Маша. — Ты вообще знаешь, как выглядит цифра «сто»? Это такая палочка и рядом два бублика. Так вот, либо ты везешь меня где-то в этих пределах, либо я выхожу и дальше добираюсь автостопом, а с Никифором Львовичем будешь сам объясняться. А я попрошу его больше не давать мне в шофера субъектов с вывихом мозга. Можешь считать меня после этого стукачом, но здоровье и жизнь мне все-таки дороже, чем репутация.

— Так бы сразу и сказала, чтоб ехал потише, — смущенно пробурчал Керубино. — Что сразу ругаться-то? А стукачом… Не, Машка, ты не стукач. Ты — человек!

— Опаньки! — только и смогла выдохнуть Маша, сразу после того, как подобрала отвисшую челюсть. — Это ж за какие заслуги я у тебя подобной милости удостоилась?

— Дак там… в ресторане. Ты это… извини, конечно, был неправ. И спасибо тебе, что не позволила боссу опустить там меня при всех. Он тоже хорош, начал там со своей прилюдной дрессировкой! Это за столько-то лет верной службы.

— Он за женщину, между прочим, вступился! А ты, похоже, нашу сестру вообще ни во что не ставишь.

— Да как сказать. Поди вас угадай, какая есть кто.

— Ну со мной-то, надеюсь, теперь определился? Потому что если еще раз попытаешься меня хотя бы обозвать, то получишь по башке не хуже прошлого раза. Так и знай.

— Все, заметано! — заверил он ее даже без тени обиды. — Ну что, поехали дальше?

— Поехали. И помни: один глаз — на дорогу, второй — на спидометр.

— Окосею, — беззлобно огрызнулся он, снова выезжая на трассу. Но дальше ехал если не по всем правилам, то хотя бы уже в пределах разумного.

Дома, отправив Керубино назад со своим загранпаспортом, Маша попыталась дозвониться до Глеба, но телефон у него оказался отключен. А она пыталась связаться с ним не раз и не два. И хотя догадывалась, что скорее всего он просто дуется на нее за ее сегодняшнюю поездку, но на душе час от часу становилось тревожнее. Мог бы ведь и просто не отвечать, но зачем было полностью отключать телефон?

— Вредный, настырный, принципиальный! — ругалась Маша, незаметно для себя начиная уже нервно метаться по квартире: а вдруг у этого несносного субъекта телефон отключен потому, что с его хозяином все-таки что-то случилось?! Хоть бы мама скорее вернулась домой! С ней хоть можно будет разговором отвлечься, чтобы не думать об этом каждые пять минут! Но вместо этого мама вскоре позвонила:

— Манюня, ты меня сегодня не жди. Мы с тетей Тоней решили после работы в кино пойти, а после я у нее заночую.

— Ладно, счастливо отдохнуть! — пожелала Маша, стараясь ничем не выдать своего разочарования: у мамы должна была быть хоть какая-то личная жизнь! Потому что по большому счету никакой не было. Вот только миллион раз уже она просила эту несносную женщину не называть ее Манюней! И все без толку, так что Маша даже ругаться устала. От несносной женщины Машины мысли плавно перешли к несносному же мужчинке, и решение напросилось само собой: если мамы сегодня не будет, то и Маше ничто не мешает сбежать из дома. Ненадолго. Просто добраться до Глеба, убедиться, что жив-здоров — и сразу обратно. Приняв такое решение, Маша подошла к зеркалу, оценить свой внешний вид… и вдруг поняла, что он у нее слишком приметный и что она больше не может появляться в таком на улице нелегально. Потому что был теперь Никифор Львович, предложивший ей сыграть роль своей любовницы, и целая свора его головорезов, колесившая по городу, где ей вздумается. Маша не помнила их всех, но они-то могли ее запомнить за те многочисленные вечера, которые провели в ресторане. Особенно учитывая то внимание, которым Машу прилюдно выделял среди прочих их босс. И вдруг кто-то из них заметит ее сегодня? И решит проследить, куда это она направилась на ночь глядя?

— Ну, Уголек черноглазый, ты мне еще ответишь за мои мытарства, — проворчала Маша, еще раз безуспешно попытавшись дозвониться до Глеба. После чего, содрогаясь от эстетического отвращения, натянула на себя потертые джинсы и толстовку, лишь чудом завалявшиеся в ее гардеробе. Завершила наряд кепка, под которую Маша спрятала свои платиновые локоны, и раздобытые на антресолях кроссовки. Не Машины — мамины, поскольку у Маши такой обуви отродясь не водилось, и вообще она недоумевала, как это можно ходить в обуви без каблуков. Размер у них с мамой был одинаковым, но все равно Маша чувствовала себя в кроссовках так, как будто вместе с каблуками у нее исчезла какая-то часть ступни. Но оно было и к лучшему, потому что при этом кардинально поменялась Машина походка, завершив изменение внешности в целом. И пусть ей теперь совершенно не нравилось то, что она увидела в зеркале, но зато в таком виде ее даже мама не должна была бы признать, а не то что случайно встреченные бандюки. Завершил образ юной дачницы старенький рюкзачок, который Маша взяла вместо сумочки, засунув на дно три контейнера с мамиными кулинарными изысками, хоть Глеб того и решительно не заслуживал.

Решив не шокировать Антона своим «из ряда вон» внешним видом, а заодно и не засвечивать ему свой интерес к Сосновке, Маша поймала случайное такси недалеко от дома, возле супермаркета. А вышла, как и в прошлый раз, возле самого въезда в поселок. На этот раз дорога к дому Глеба далась ей быстрее и легче. И не только потому, что в кроссовках все-таки было удобнее идти по колдобинам, из которых в основном и состояла дорога, но еще потому, что этот путь был Маше уже знаком и больше не вызывал у нее такой тревоги, как в первый раз. Зато результат повторно пройденного пути оказался откровенно хуже: Глеба не оказалось дома и дверь в избушку была заперта. Маша покрутилась возле нее, заглянула в сарай, из которого Глеб в прошлый раз выкатывал свой мотоцикл. Мотоцикла тоже не оказалось на месте. Маша постояла возле крыльца, думая, что ей делать дальше. Уезжать, так и не узнав, куда подевался Глеб, не было желания, да и выбраться отсюда было непросто. Так что она решила ждать. Села на верхнюю ступеньку крыльца, обхватив колени руками. Вечер был на редкость теплым, легкий ветерок шелестел листвой старой яблони, растущей во дворе, темнота скрывала убогую окружающую обстановку, а золотые августовские звезды мерцали над головой. Но время все-таки текло томительно медленно. Если бы Маша знала, хотя бы приблизительно, сколько ей еще здесь сидеть! Тогда хоть можно было бы вести обратный отсчет. А так…

В конце концов Маша, кажется, все-таки задремала, несмотря на свою привычность к ночному графику работы. Но уж слишком свежим был воздух, и слишком умиротворяюще шептал листвой ветерок. Поэтому маленькое и жесткое яблоко, стукнувшее по доскам прямо у Машиных ног, застало ее врасплох. Мгновенно сбросив с себя чары сна и сообразив, что с дерева яблоко сюда прилететь не могло, Маша вскинула голову и увидела темный силуэт Глеба, по своей привычке подобравшегося совершенно бесшумно и привалившегося спиной к деревянному столбику, поддерживающему навес над крыльцом.

— Привет, — холодно поздоровался он. — Ты снова здесь?

— А ты как меня узнал-то? — изумилась Маша. — Я себя в зеркале и то не признала, а ты тут, в темноте…

— Если уж взялась маскироваться, то духи свои первым делом смени, — несмотря на неприветливый прием, он все-таки подал ей руку. Маша приняла его помощь и поднялась. Встала перед ним, взглянула ему в лицо:

— Слава богу, цел и невредим! А подкрался снова так, что я вообще ничего не услышала, даже твоего мотоцикла.

— Возвращаясь, я всегда глушу его на подъезде, а потом закатываю во двор. И кстати, пока он не остыл, поедем, я тебя отвезу.

— Вот спасибо, родной! Я затем сюда и добиралась, чтобы меня сразу выпроводили, даже не пригласив в дом зайти.

— Машка, я тебя предупреждал: если ты поедешь к этому потрошителю, то на этом все наше с тобой общение будет прекращено.

— Ну давай тогда мы с тобой общаться не будем, а ты мне просто чашечку чая на дорожку нальешь, потому что я тут долго просидела и замерзла, — попросила Маша с таким подкупающим видом, что даже Глеб перед ней не смог устоять. Неодобрительно фыркнул, но все-таки полез за ключами:

— Ладно. На чашечку.

— Что, будешь даже считать, чтобы случайно не пересидела? — поддела его Маша.

— Буду, — отрезал он, открывая перед ней дверь. — Давай, заходи.

— А ты как узнал, что я все-таки ездила к Никифору, алкаш на скамеечке? — Маша уселась на «свой» стул, с удовольствием наблюдая, как он, вымыв руки, хлопочет над чаем.

— Узнал, — коротко ответил он. Потом все-таки решил пояснить: — У меня есть способ приблизительно узнавать, кто приезжает на территорию свирелевского особняка.

— Это какой же? — убедившись, что чай заварен, Маша принялась сервировать стол из своих контейнеров. — Или я теперь вышла у тебя из доверия?

— Запись с камеры просмотрел. — Он сел за стол, игнорируя Машины старания, поставил перед ней чашку. — Никифор слегка просчитался, построив свой дом в низине. А выше, на холме, идут уже территории леспромхоза, которые так не охраняются, как поселок. Вот я, с риском для жизни, и пришпилил там камеру, на самой макушке сосны. И пусть на получаемых записях я не могу рассмотреть всех деталей из-за дальности съемки, но общее представление о передвижениях свирелевской своры имею. Не дождавшись тебя, я съездил к сосне, поменять записанную флешку на свежую.

— Так это ты, бедолага, ночами не спишь, а ездишь флешки менять, чтобы только убедиться в моей неблагонадежности?

— О тебе я все знал уже вечером. Точнее, просто подтвердил свою и без того уверенность. А сейчас я из аэропорта. Встречал там рейс, на котором прибыл пресловутый «груз 200». Очередная жертва свирелевских потрошителей.

— О боже! — Маша так и не поднесла чашку с чаем ко рту, поставила обратно на стол. — Что, опять кого-то убили?

— Нет, так просто, позаимствовали все, что было можно, — мрачно усмехнулся Глеб. И добавил с ожесточением: — Они могут охотиться за каким-то конкретным органом, но если уж человек попадает к ним в руки, то вырезают из него уже все. Органы в наше время — ходовой и дорогостоящий товар. Садят себе их люди все больше, а возможности по пересадке становятся все шире, были бы только деньги. Так что за покупателями дело даже без заказа не встанет. Сработали грамотно. Дождались, когда человек вылетит на отдых. И, казалось бы, ищи теперь ветра в поле, и грешить можно на тамошнюю мафию. Но мне пробили по базе билетной авиакассы: два свирелевских головореза брали авиабилеты на тот же рейс, только днем позже. И вернулись обратно незадолго до того, как там обнаружили тело местные полицейские. Знаешь, я бы надрался сегодня в хлам, если бы только мог себе это позволить! Чтобы только забыть ненадолго тех родственников, которые сегодня были в аэропорту. И главное — мать. Бывает горе, пережить которое — это уже за пределами человеческих возможностей. Но тем не менее приходится его вынести, потому что другого выхода нет. Разве что пистолет к виску поднести…

— Представляю! — Маша стиснула руки. — И что теперь ты будешь делать?

— Я увидел этих родственников, разузнал, где они живут. Теперь, после того как они немного придут в себя, я попытаюсь с ними побеседовать, так сказать, в неофициальной обстановке. Обычно в такой получаешь куда более откровенные показания. Что их родственница делала до отъезда? С кем контактировала? Еще по своим каналам попытаюсь выяснить, как и куда эти молодчики сбыли «товар».

— Глеб, а откуда эти охотники за органами-то получают свою информацию? Ну как они вообще узнают, кто им конкретно нужен? Не режут же всех подряд?

— Компьютеризация, будь она неладна. Сейчас же все вбивается в базу: госпитализации, обращения в поликлинику, диспансеризации. И достаточно эту базу взломать, чтобы получить начальные данные. А взломать файлы рядовой поликлиники — раз плюнуть. Там выбирают молодых и здоровых людей, ну и еще какими-то данными, наверное, руководствуются в каждом отдельном случае. Дальше в ход идет подкуп врачей или банальное мошенничество, с помощью частных клиник-однодневок. Главное — это под видом той же диспансеризации или рекламного хода только что открывшейся клиники уговорить клиента на нужный анализ. Наши люди обычно охотно идут на предложенные обследования, особенно после грамотно подготовленной беседы. И даже не подозревают, что наряду с банальным набором анализов сдают еще и такие, которые впоследствии могут им стоить жизни. Так-то вот!

— Нет, ну а если принцип отбора жертв известен, то почему тогда этих убийц не ловят? В самом начале всей этой схемы?

— А я, по-твоему, чем занимаюсь?

— Я имею в виду на официальном уровне.

— Слишком мала доказательная база. Я вот точно знаю о семи случаях, хотя реально их было больше, но ни один не могу доказать. Даже до суда дело пока не довести, не говоря уж о том, что на суде его развалят ушлые адвокаты. Вся беда в том, что слишком много препятствий для сбора доказательств, и народ, способный быть свидетелем, частенько слишком напуган: они же прекрасно понимают, что в случае чего будут иметь дело с матерыми убийцами. В общем, куда ни ткнись, всюду все слишком. Это помимо того, что где-то в прокуратуре у Никифора имеется свой человек, и он его покрывает, в чем я уже смог убедиться.

— Я постараюсь тебе помочь, чем смогу! — горячо заверила Маша.

— Ты больше не появишься здесь и не будешь мне звонить. — Глеб покосился в сторону стола, с которого так и не взял ни кусочка, наверное, прикидывая, а не заставить ли Машу забрать все это обратно с собой. Но потом, видимо, решил, что это будет уже перебор, и снова обратил все внимание на нее: — Я же тебя просил, объяснял тебе! Так нет, ты все равно сделала по-своему. Только хуже.

— Да что хуже-то? Я получила доступ в неприступную крепость, за которой ты в лучшем случае можешь только издали наблюдать.

— И что? Ты начнешь для меня шпионить? А ты не подумала, что они, по некоторым событиям, могут догадаться об утечке информации? И кого они заподозрят в этом? В самую первую очередь? Да как раз последнего пришедшего в их логово человека! Тебя! Была бы ты нашей сотрудницей, такой риск был бы еще понятен, но так…

— Так возьми меня к себе на работу, напарничек!

— Машка! — вспылил он. — Да когда хоть у тебя детство перестанет в одном месте играть?! Для тебя же все забавы да приключения, а на самом деле это не игрушки, а жизнь! Реальная жизнь, которую ты с детских лет даже и не нюхала под крылышком у родителей!

— Нюхала! — огрызнулась разом помрачневшая Маша. — В больнице, когда папа умирал! И в ресторане, будь уверен, тоже успела хлебнуть!

— Да это самая макушка айсберга, грязного и жестокого! И что, теперь ты хочешь поглубже нырнуть, чтобы увидеть побольше? Да уже нырнула, прямо в выгребную яму.

— Ну уж не настолько, как ты тут себе вообразил. К твоему сведению, Никифор предложил мне работу. Просто работу, потому что ему нравится смотреть на меня.

— Ну да. Вначале посмотрит, потом потрогать захочется…

— Вакантов, он деловой человек, и сразу сказал бы, если бы ему было нужно от меня что-то большее. Так что это просто такой каприз большого человека, который при желании мог бы сколотить себе целый гарем, не хуже, чем у царя Соломона.

— Так он что, импотент? Исходя из того, в каких он наблюдается клиниках…

— Этого я тебе не говорила, не приписывай.

— Я не приписываю, я работаю головой. Мне известно про его операцию. Так же, как и про то, что он сейчас вваливает деньги на свое лечение, не считая. Официально — на химию и прочую профилактику рака. А неофициально, да еще учитывая, что он тебе — тебе! — предложил просто работу… Машка, но ты не боишься, что у него, учитывая все сделанные капиталовложения, однажды все-таки встанет? Я уж не говорю о том, что он наверняка будет мечтать об этом всю дорогу. Готова ты будешь платить по счетам?

— Что об этом сейчас-то говорить? Ведь еще не встал. А если что-то пойдет не так, то что мне помешает тогда просто взять и уйти? Люди, как известно, иногда расстаются.

— Только не в этом случае, Маш! Никифор — не тот человек, которого можно бросить, понимаешь? Он тебя может, а ты его — нет, так что даже и не пытайся, что бы ни случилось, ради спасения собственной жизни. Потому что он тебе этой попытки не простит.

— Ерунда! Откуда такая тяга к накалу страстей? Ты что, Шекспира недавно начитался?

— Я его вообще никогда не читал, он не в моем вкусе. А уж если трагедий захочется, то вместо него можно парочку протоколов прочитать. Составленных на месте обнаружения тел тех девчонок, которые пытались дать отставку своим «возлюбленным», как раз того сорта, к каким и твой Никифор относится. Вот уж где разгул фантазии, ни одному писателю не угнаться! И страстей тоже хватает, но только не таких, какие в книгах описываются. Ни про любовь, ни даже про ревность там речь не идет. А только про уязвленное мужское самолюбие. Как же так: он в нее столько денег вбухал, а она его кинула! Ну и потом, с ним такого просто не может быть, чтобы его надумала бросить какая-то девка! А если попыталась, то и не жить ей за это! И заметь, так рассуждают хлопцы рангом куда пониже Никифора. А если ты думаешь, что все они сидят за содеянное, то могу тебя разочаровать: и тут им зачастую удается выйти сухими из воды. Подчищенные следы, железно сколоченное алиби — не подкопаешься! Даже если знаешь, что виновный сидит перед тобой и ухмыляется тебе в лицо, все равно доказать ничего не можешь. Никифору же тем более будет нечего бояться, потому что он свою месть скорее всего даже не своими руками осуществит. Возможно, что и убивать тебя не станет, просто искалечит всю дальнейшую жизнь. Ох, Машка, Машка! — Глеб тяжело вздохнул. — Говорил же я тебе не соваться туда! В такую передрягу иные даже случайно боятся вляпаться, а ты специально ввязалась, хватило ума!

— Ну и что толку теперь после драки кулаками махать? — Маша нахмурилась, слова Глеба не оставили ее равнодушной. Она-то рассчитывала, что сможет выйти из этой игры в любой момент, как только поймет, что уже сделала все, что могла, или как только запахнет жареным. И что бы Глебу раньше все это подробно было не расписать? Впрочем, до всего этого ей стоило бы додуматься и самой. Кроме того, Маша сомневалась, что и этот вовремя прозвучавший рассказ смог бы ее остановить. Да, теперь на душе у нее чувствовался холодок. И мысль о том, что теперь она расстается со своей веселой компанией старинных школьных друзей не на какой-то отрезок времени, а неизвестно насколько, тоже не радовала. Но ведь не просто так она идет на такие жертвы! А ради борьбы со злом, ради торжества справедливости!

— Теперь, конечно, уже поздно, — ответил на ее слова Глеб. — Поэтому и пытаюсь предупредить тебя еще раз. Моего совета не лезть в эту банду ты не послушала, так хоть этот не забывай: до чего бы вы с Никифором ни дошли, не вздумай ему перечить и уж тем более заявлять, что уйдешь от него. Я понимаю, что однажды это может оказаться очень непросто, но можешь ты мне все-таки это пообещать? Машка, видит Бог, все, чего я хочу, — это чтобы ты вышла из этой передряги живой.

— Я тоже ничего против этого не имею, поэтому постараюсь сделать для этого все возможное. А ты смотри, никому про Никифора не проболтайся, потому что мне это было доверено под строжайшим секретом, так что даже тебе я не собиралась ничего говорить.

— И не сказала. А мои домыслы — это только домыслы и есть, но даже о них я никому ни звука, будь уверена.

— Ну, тогда я за себя спокойна, — вздохнула Маша.

— А вот я — нет, — подавшись вперед, Глеб долгим взглядом посмотрел ей в глаза, как будто хотел прочесть по ним Машино будущее. Маша не шевельнулась, отвечая на этот взгляд, но думала при этом не о будущем, а о том, какие у Глеба все-таки красивые глаза. Бездонные, завораживающие. Ох, не зря по нему в школе девчонки сохли! А некоторые из них при этом еще и недобро косились в Машину сторону, замечая, что он выделяет ее среди остальных. Пусть и не слишком выделяет, но все-таки. Ведь добиться от подобного дикаря даже самых незначительных знаков внимания стало для многих девчонок непосильной задачей. Маша усмехнулась, представив себе, как бы отреагировали даже сейчас некоторые девчата из ее компании, если бы вдруг узнали, что завтра с ними в сауну она не пойдет, но зато сегодня ночью у нее свидание… ну, почти свидание с самим Угольком.

— Что хоть смешного нашла? — Глеб уже не смотрел ей в глаза, а просто наблюдал за сменой выражений на ее лице. — С одной стороны, конечно, хорошо, что ты еще ухитряешься веселиться. Но с другой стороны, ведь ни единого повода нет.

— Найдем, Глебушка, найдем! Я оптимист по натуре, а ведь еще, как говорится, не вечер.

— Уже не вечер, — поправил он, взглянув на часы. — Причем уже давно. Так что если ты уже согрелась, то давай-ка я тебя все-таки домой отвезу. Вот, оденься. — Он подал ей вчерашнюю куртку.

— Избавиться от меня торопишься, да? — поинтересовалась Маша, поднявшись и просовывая руки в рукава.

— И это тоже. — Он кивнул, даже не подумав смущаться или оправдываться. Так что пришлось Маше снова выходить во двор, к мотоциклу. Уже там она спохватилась, что не сообщила Глебу самого главного:

— Кстати, через три дня мы с Никифором улетаем в Италию, недельки на две.

— Чудненько! — вопреки своим словам, он нахмурился.

— Чего это ты? — заметила его реакцию Маша. — Не думаешь ли ты, что они и меня могут вывезти для того, чтобы тоже пустить там на органы?

— Нет. Для этого Никифору не требовалось бы разыгрывать целый спектакль, все можно было бы обставить куда примитивнее. Но… здесь я бы хоть издали мог наблюдать за тобой, хоть немного контролировать ситуацию, чтобы при случае хотя бы попытаться помочь. Там ты будешь для меня вне зоны доступа. Так что, Машка, помни то, что я сказал тебе про Никифора! Повторяй мои слова каждые вечер и утро, хоть на лбу их себе запиши. Ведь если вдруг что, то тебе там, в отличие от родной России, даже сбежать будет некуда.

— Надеюсь, что и не придется. — Маша, не любившая заранее тревожиться из-за еще не существующих проблем, отмахнулась от его слов.

— Как же трудно с тобой разговаривать! — Глеб тяжело вздохнул, оседлывая мотоцикл. — Такое ощущение, что у тебя в одно ухо влетает только для того, чтобы сразу из другого вылететь. Ни проблем ты не желаешь осознавать, ни о последствиях задумываться.

— Ну так я же блондинка! — Маша села у него за спиной и, прежде чем обхватить его, сунула руки ему под куртку, шаловливо провела пальцами по ребрам.

— Машка!!! — Он аж подскочил. — Ты бы еще в пути надумала так пошутить! Точно бы улетели с дороги!

— Ага, щекотки боимся! — с довольным видом заключила Маша. — Ревнивый, значит, да?

— Понятия не имею. Мне не к кому и, главное, некого ревновать.

— Что, и девушки у тебя никогда не было? — продолжила допытываться Маша.

Вместо ответа он завел мотоцикл, избавляя себя от ее дальнейших расспросов. Правда, не насовсем, потому что не взял в расчет Машиной настойчивости. И когда они остановились возле ее дома, все у тех же кустов, она первым делом сняла с него шлем и как ни в чем не бывало напомнила:

— Ты мне не ответил на мой вопрос.

— А что, собирался отвечать? — вскинул он бровь.

— Значит, не было! — с мстительной уверенностью заключила Маша.

— Исключительно ради того, чтобы разочаровать тебя, признаюсь: были, — парировал он.

— И что?

— И ничего, как видишь. Потому что со мной мало кто смог бы ужиться. Ведь красивые черные глазки имеют значение только первые месяца два. Потом их перестают замечать, и вместо них на передний план выступают недочеты характера, которые с каждым днем становятся все заметнее.

— Вакантов, так это ты о своих красивых глазках мне сейчас говоришь, вместо того чтобы скромно ждать комплиментов со стороны?! — изумилась Маша. — Ну ты и нахал, даже со мной сравнить можно!

— Я лишь повторяю то, что мне не раз доводилось слышать от других. И при этом, заметь, честно признаюсь еще и в том, что не ангел. Факты, Машенька. Только факты и ничего более.

— Нет, Вакантов, то, что у тебя характер скверный, — это не факт, а самая что ни на есть непреложная истина.

— Не стану отрицать. Хотя, кто бы мне это сейчас говорил!

— Я. Машенька, хорошая девочка, умница, лапочка, — без запинки перечислила Маша, замечая, как с каждым ее словом глаза у Глеба распахиваются все шире. И закончила как ни в чем не бывало: — У меня еще много достоинств, но перечислить их все времени не хватит.

— Сдохнуть можно! — восхитился Глеб. — Всегда подозревал, что ты выдающаяся личность, но чтобы настолько…

— Цени! — разрешила Маша, дружески похлопав его по плечу. Улыбнулась, глядя в хваленые черные глазки, а потом уже серьезно предложила: — А может, ко мне зайдешь? Мамуля сегодня у подруги ночует. Посидим, поболтаем, за здоровье чего-нибудь треснем…

— Нет. Спасибо за приглашение, но это исключено.

— Все как всегда, — вздохнула она, по его тону поняв, что уговаривать бесполезно. Единственный раз, когда он переступил порог Машиного дома, случился, когда они учились классе так в десятом. В тот вечер она, здорово навеселе, что-то не поделила с кем-то из своей компании и гордо покинула ее, ухитрившись остаться при этом незамеченной, так что никто не кинулся ее возвращать. Сама, без уговоров, Маша возвращаться тоже не пожелала, так что пришлось пуститься в полный препятствий путь к родному дому. Вот тогда, где-то на полпути, она и встретила Глеба. Точнее, он внезапно возник рядом с ней и успел подхватить, когда у Маши подвернулся ее высокий каблук. После чего взялся проводить ее до дома, за время этого пути наверняка истощив весь свой запас терпения, включая резервы. Во всяком случае, устав от Машиных чудачеств, последний отрезок пути он уже просто нес ее, перекинув через плечо и не обращая внимания на ее выпадки. Потом они минут десять топтались на лестничной площадке, пытаясь открыть непростой квартирный замок. Маша при этом больше мешала Глебу, чем помогала. Висла у него на шее, что-то эротично шептала на ухо. Но он все-таки нашел в себе еще силы завести ее в квартиру, чтобы убедиться, что она сняла-таки свои злополучные каблуки. И даже воды ей принес после того, как, отчаявшись довести, снова попросту донес до кровати. Однако в школе несколько дней после этого смотрел на нее волком, заставляя Машу мучительно размышлять над тем, а чего же там такого она успела ему наболтать? Потому что, как выяснилось, его самого об этом было спрашивать бесполезно.

Вспомнив школьные годы, Маша улыбнулась и протянула руку поправить Глебу чуть сбившийся воротник. Он в ответ на это едва заметно отпрянул, чего раньше никогда не делал. Маша усмехнулась, угадав причину:

— Да не бойся, не буду я больше тебя целовать.

— Спасибо! — Мрачная ирония, прозвучавшая в его словах, так и не дала Маше понять, обрадовало его ее обещание или, напротив, разочаровало. А уточнить она этого не успела, потому что он резко сменил тему: — Значит, мы теперь надолго с тобой расстаемся.

— Как приедем, я тебе сразу же позвоню, — пообещала Маша.

— Даже и не пытайся. Все, что мне нужно, я и сам о тебе узнаю. А ты, как я тебе и обещал, с сегодняшнего дня у меня в «черном списке». Никаких больше встреч и звонков, и без того уже дров наломала. Я теперь и так все время буду думать о том, как бы с тобой что-нибудь не случилось!

— Надеюсь, это потому, что я все-таки сумела немного растопить твое ледяное сердце?

— Потому, что чувствую себя отчасти повинным в том, что ты ввязалась в эту авантюру с Никифором, — отрезал он, чтобы у Маши не возникало никаких иллюзий насчет сердечных вопросов. — Черт меня дернул рассказать тебе о нем при нашей первой встрече! Да и вообще на нее прийти! Знал ведь, что ты собой представляешь! Да понадеялся, что стала серьезнее, повзрослела. Оказалось — ошибся как никогда. Потому что такие, как ты, наверное, вообще не взрослеют до самой пенсии.

— Вот как выйду на пенсию, так мы с тобой это и проверим, — пообещала Маша.

— Если до нее доживем, — криво усмехнулся Глеб. — Машка, будь осторожнее! Знаю, что я тебе уже не раз это повторял, но все же. Не знаю, какими еще словами можно заставить тебя осознать всю опасность твоего нынешнего положения. Разве что… Тот врач, что оперировал Никифора, погиб в автокатастрофе недели через три после его выписки. Не знаю, совпадение это или нет, не я расследовал это дело. Но, согласись, есть о чем задуматься. Да?

— Да, — вынуждена была признать Маша под его настойчивым взглядом.

— Умница. — Он вздохнул, потом скомандовал. — Ну а теперь домой. Так, чтоб я это видел!

Маше не хотелось так быстро с ним расставаться, хотелось еще хотя бы постоять, раз уж он отказывался к ней зайти, и поболтать ни о чем. Но она взглянула в осунувшееся и усталое лицо Глеба, подумала о том, что он не спал как минимум всю эту ночь, и неизвестно, сколько до этого, после чего не стала больше его задерживать. Целомудренно попрощалась с ним, развернулась и пошла к своему подъезду, чувствуя, что Глеб смотрит ей в спину.

Больше Глеба Маша до своего отъезда не видела. Хотя и думала о нем, успевала, несмотря на то, что оставшиеся дни были очень насыщенными. Надо было и собраться, и документы успеть подать в институт, и по магазинам пройтись, купить в дорогу самое необходимое. Это само по себе отнимало немало времени, а ведь еще оставались мама и Никифор Львович, уже занявший свое место в задуманном им с Машей спектакле. Несмотря на все предупреждения Глеба, бояться его у Маши пока повода не появлялось — наоборот, он был к ней внимателен и щедр. Уже на следующий день после их разговора Керубино привез Маше домой цветы и коробочку, в которой она нашла бриллиантовые серьги, стоившие по крайней мере вдвое больше тех, о которых она когда-то мечтала, да так и не смогла их себе купить. Как было сказано в приложенной записке, это была компенсация за то, что Маша отказалась от сауны в компании друзей. Потом Никифор устроил прощальный ужин в «Метрополе». На этот раз Маша сидела в зале, во главе стола. Заливалась румянцем в ответ на взгляды теперь уже бывших коллег, мило беседовала со своим влиятельным спутником и всецело наслаждалась жизнью. Гадая при этом, а не специально ли Никифор устроил этот банкет? Ради нее, чтобы наглядно продемонстрировать ей жизнь по ту и по эту сторону зала? Чтобы она, бросив свою работу, вместе с ней отбросила и все сожаления, если таковые до сих пор еще имелись. Так это было или нет, но своей цели он достиг. Маша очень четко ощущала, что теперь она в этом ресторане — сама себе хозяйка, никому ничем не обязанная и в любой момент способная встать и уйти. Это было восхитительное чувство! Куда меньший восторг вызвала у Маши ее беседа с мамой. Та, еще недавно ворчавшая, что дочь не торопится обзаводиться спутником жизни, теперь, когда Маша сообщила ей о предстоящей поездке, восприняла эту новость в штыки.

— Я тебе о чем говорила? О мужчине, с которым ты нормальную семью могла бы создать! — ругалась мама. — А не о престарелом «папике», который купит тебя за деньги. И даже за бриллианты, так что не мельтеши, — огрызнулась она в ответ на Машины кокетливые повороты головы, заставляющие сверкать огнем камни в сережках. — Потому что на это нормального человеческого счастья не купишь. А ты к нему теперь не только не приблизилась, но и откатилась неизвестно насколько назад.

Маше оставалось в ответ на это только вздохнуть. Хорошо еще, что мама не знала всей правды о Никифоре, так, как знал ее Глеб. А то, глядишь, эти двое еще и спелись бы дуэтом. А Маше и поодиночке их хватало с лихвой. Или нет? Потому что по маме она будет скучать, а что касается Глеба… Что касается Глеба, то с ним, как и с мамой, Маша предпочитала бы не расставаться, но жизнь диктовала ей свои условия, и ее могучий поток, в который Маша умудрилась угодить, уже нес ее в своем собственном направлении. С чужим и намного превосходящим ее по возрасту человеком, к которому у Маши была симпатия, но не было ни малейшего желания его полюбить.

Италия встретила Машу теплым ветром и совершенно особым запахом. Дома уже приближалась осень, и ее дыхание порой уже ощущалось в воздухе, как бы еще ни было тепло. Здесь же воздух пах летом, которое не спешило уступать свои права. Это была томная нега разогретых за день щедрым солнцем улиц и домов, цветов и деревьев, которые медленно оживлялись с наступлением более прохладного вечера.

Из аэропорта Керубино привез Машу с Никифором в белокаменный особняк. Дом стоял на возвышении. Бросив вещи в багажнике на Керубино и подъехавших за ним во второй машине «братков», Маша под руку со своим псевдолюбовником поднялась по двум пролетам мраморных ступеней к огороженной балюстрадой смотровой площадке. С ее высоты можно было любоваться роскошными садами и синей полоской моря вдали, а позади нее находился, собственно, дом со стрельчатыми окнами, распахнутыми сейчас настежь. Двухэтажный, с колоннами перед фасадом, весь какой-то воздушный, так что, казалось, в нем даже легче было дышать. У порога Никифора с Машей встретила горничная, опрятная пожилая женщина, и, поздоровавшись, взялась сопроводить их в комнаты. К Машиному облегчению, комнаты у них с Никифором оказались раздельные. Но, как и следовало ожидать, располагались рядом, почти что дверь в дверь.

— Ну вот, обживайся, Машенька, — сказал ей Никифор с порога. — Сегодня, я думаю, никуда не пойдем, отдохнем с дороги. А с завтрашнего дня скучать тебе не придется.

— Хорошо, — коротко кивнула Маша, оглядывая свои апартаменты. Светлые, с мягчайшими диванами, с мебелью в кремовых тонах, где местами включалось белое и нежно-розовое, и кое-где ненавязчиво золотое. В гостиной, в напольных вазах, стояли охапки роз, в тон всему остальному. В спальне цветов не было, но роскошная кровать под нежным кисейным пологом сама была чем-то похожа на цветок. А ветерок, льющийся в приоткрытые огромные окна, едва заметно шевелил кисею занавесей. И пах упоительно. Маша постояла на пороге между спальней и гостиной, разглядывая весь интерьер. Ей очень хотелось бы знать, как давно были здесь устроены эти явно женские покои? С тех ли пор, когда Никифор не имел никаких проблем и возил сюда других женщин, или сделаны были недавно, специально для нее? Но тогда для этого нужно было очень постараться, учитывая короткий срок и качество работ. Маша решила, что в такой обстановке даже превратности судьбы будет встречать куда приятнее. При условии, что таковые вдруг все же появятся.

Она и не думала, что ждать этих превратностей придется совсем недолго и что для этого не потребуется даже наступления утра. Первой же ночью Машин сон был прерван в самом своем разгаре каким-то тихим посторонним звуком. Распахнув глаза, она резко села. Одеяла на свою тончайшую шелковую ночнушку ей накинуть не удалось: оно оказалось отброшенным, то ли ею самой, во сне, то ли тем, кто сидел сейчас перед ней на постели.

— Кто здесь?! — испуганно спросила Маша, видя перед собой лишь темный силуэт. Хотя могла бы и сразу догадаться, ведь кто бы еще посмел войти к ней среди ночи? В ее роскошные апартаменты, в которых было практически все, кроме дверных запоров?

— Это я, Машенька, — тихо ответил Никифор Львович, подсаживаясь поближе. Его рука скользнула по Машиной голени, все выше, под коротенькую ночнушку. Маша замерла, стараясь ничем не выдать своей паники и не содрогнуться. Ведь считалось само собой разумеющимся, что она не будет против подобных действий, раз приняла предложенный Никифором договор. Но как нелегко его оказалось выполнить! Только сейчас Маша в полной мере осознала, как опрометчиво она поступила, не послушавшись Глеба! Но отступать было некуда, и руки чужого престарелого мужчины жадно скользили по ее телу. Потом, взяв ее руку в свою, Никифор побудил ее коснуться его гениталий. К счастью, почти не подающих признаков жизни, но все равно это было так отвратительно, что Маша еле сдерживалась, чтобы только не выскочить из кровати. Нет, святошей она не была, но в такой ситуации, как эта, ей бывать еще не доводилось. Это было какое-то длительное и извращенное изнасилование, без собственно секса, в котором сама Маша играла не последнюю роль. Но в конце концов, знала ведь, на что шла! Хотя Глеб заранее знал это, кажется, гораздо лучше ее. Не зря ведь предупреждал, чтобы она ни в чем Никифору не перечила, о чем бы он ни просил. Глеб, черноглазый Уголек, успевший столкнуться с жизненными трудностями еще тогда, когда Маша даже не подозревала об их существовании, и знающий не понаслышке очень разных людей. Пользуясь темнотой своей спальни, Маша попыталась представить себе, что сейчас с ней совсем не Никифор, а тот, другой, которого она даже в мыслях своих старалась теперь не называть по имени, чтобы когда-нибудь случайно не обмолвиться вслух. Хотя в реальной жизни она даже представить себе не могла такой ситуации, в которой Глеб надумал бы вот так вот к ней подойти. И все Машины ощущения говорили ей о том, что это не он, ведь у пожилого человека даже дыхание имеет совершенно иной запах, чем у молодого мужчины.

Наконец, то ли пресытившись этой забавой, то ли просто утомившись, Никифор откинулся на спину, оставив Машу в покое.

— Ты просто прелесть, Машенька! — выдохнул он.

Маша промолчала в ответ. Больше всего ее волновал сейчас вопрос о том, когда он уйдет, потому что мучительно захотелось под душ, смыть с себя потоками воды ту грязь, в которую она словно окунулась. К счастью для Маши, Никифор не стал долго докучать ей своим обществом. Прошептал еще несколько комплиментов, в очередной раз пообещал, что она не пожалеет о своем выборе, поцеловал ее на прощание и в конце концов ушел к себе. Маша тенью скользнула следом, к двери. Прислушалась там, желая убедиться, что он больше не вернется. Но он, судя по звукам, сразу улегся на свою кровать. Маша выждала еще немного, чтобы уж чувствовать себя свободной наверняка, а потом метнулась в ванную и выкрутила краны настолько, насколько лишь позволял это сделать шум льющейся воды. И долго полоскалась и терлась натуральной губкой, выбрав один из приготовленных для нее французских гелей. Все, что окружало Машу, вплоть до мелочей, было качественным и дорогим. И наверное, если бы она решилась на всю эту авантюру с Никифором ради денег, то могла бы быть сейчас счастливейшей из смертных, потому что пережитые в постели неприятные минуты окупались бы тогда сторицей. Но она на свою беду бросилась в этот омут не за деньги, а «за идею». И пусть роскошная обстановка тоже не оставляла Машу равнодушной, но это было все же совсем не то, ради чего она была готова день за днем терпеть в своей постели Никифора. А между тем интуиция уже подсказывала ей, что встречи, подобные сегодняшней, будут регулярными, особенно после тех оздоравливающих процедур, за которыми Никифор сюда и приехал. Ведь, беседуя с Машей при их первой встрече, он обещал ей, что между ними пока не будет близости, но не обещал, что не будет мечтать об этом и всячески стараться осуществить. И в то же время та же самая интуиция подсказывала Маше, что добыть сведения, которые могут оказаться полезными Глебу, будет не так-то просто. Во всяком случае, вряд ли Никифор будет обсуждать свои преступные дела со своими помощниками за утренней чашечкой кофе. И теперь, после пережитого, это очень угнетало Машу, и она спрашивала себя, а не может ли случиться, что ее жертва вообще окажется напрасной? Не говоря уж о том, что, по словам Глеба, выбраться из нынешней ситуации ей будет непросто.

Терзаемая этими черными мыслями, уснула Маша поздно. Проснулась, соответственно, тоже не рано. Никифор, как выяснилось, уже уехал к своему целителю. На вилле была только русскоговорящая горничная, известившая Машу, что завтрак готов, да один из четверых Никифоровых «помощников», вроде бы по прозвищу Ворот. Оставленный, надо думать, в качестве Машиного телохранителя. Он лишь кивнул издали Маше, садящейся за накрытый к завтраку стол, не делая попытки приблизиться. Она сама подозвала его, попросив разделить с ней компанию. Не то чтобы ей действительно приятно было его общество, но она решила, что для осуществления ее шпионских мероприятий ей неплохо было бы наладить контакт с теми, кто был замешан в развернутой Никифором преступной деятельности. Ворот подсел к ней за стол, явно робея в ее присутствии, что яснее всяких слов указывало Маше на ее новый статус: в обычной жизни этот «браток» вряд ли стал бы церемониться при общении с женщиной. Во всяком случае, насколько помнила Маша, в ресторане этот тип вел себя ничуть не лучше, чем остальные его «собратья по цеху». Маша мысленно спросила себя: а как, интересно, стал бы теперь вести себя с ней тот подонок, который когда-то напал на нее в ресторане? Тот, еще до Керубино, избивший потом вступившегося за нее повара Ванечку? Маша не оставляла надежды расквитаться с бандитом за то, что он когда-то сделал. Но на его счастье, с тех пор, как она начала поддерживать отношения с Никифором, этот подонок еще ни разу не попадался ей на глаза. Впрочем, учитывая короткий срок отношений, пока это было неудивительно.

— Ты давай, съешь что-нибудь, не сиди истуканом, — обратилась Маша к Вороту между своими мыслями и двумя глотками воистину чудесного кофе.

— Да мы ели недавно, пока ты еще спала, — пробубнил тот в ответ.

— Ну, возьми хоть что-нибудь, чтобы я не чувствовала себя единоличницей, — попросила Маша. — Здесь еда такого качества, что не грех и лишнее зажевать, — и, подводя разговор к интересующей ее теме, спросила: — Чем хоть, если не секрет, Никифор Львович таким занимается, что получает такие королевские барыши? Ты-то, как его помощник, должен знать? Хотя бы в общих чертах?

— Бизнесом, — ответил Ворот, потянувшись за сладкой булочкой. — А подробностями тебе лучше голову не забивать. Трать деньги, получай подарки, живи в свое удовольствие. И спи спокойно, не заморачиваясь ерундой.

— Ну, этот бизнес-то хоть не сильно криминальный? — попыталась Маша зайти с другой стороны.

— Да как сказать? — Ворот между делом покончил с булочкой и, постепенно осваиваясь, потянулся за следующей. — Если по понятиям, так нет. А если по закону, так законы у нас для дураков только писаны. Для тех, кто всю свою жизнь согласен перебиваться с хлеба на воду.

«Или для тех, кто не согласен, но расстается с жизнью из-за вашей деятельности», — подумалось Маше. Но, не желая показаться подозрительно настойчивой, она больше пока не стала продолжать разговор на затронутую тему. Вместо этого начала расспрашивать Ворота о здешнем климате и об имеющихся в городе развлечениях. За этой беседой ее и застал вернувшийся Никифор. Свежий, довольный, с подарком для Маши — с браслетом из оправленных в золото опалов. А так же с предложением покататься по городу с ознакомительной экскурсией. Маша не стала отказываться — ей только и оставалось жить теперь в свое удовольствие, как советовал Ворот. Ну или брать от этой жизни по максимуму в качестве компенсации за те неприятные часы, что ожидали ее по ночам. А в том, что ожидали, Маша даже не сомневалась — достаточно было взглянуть на радостно оживленного и даже как будто помолодевшего Никифора, чтобы это понять. Но во время своих ночных размышлений Маша для себя уже решила, что при этом будет воображать себя медсестрой, выполняющей пусть неприятные, но жизненно необходимые для пациента процедуры. Как-нибудь сумеет продержаться. Главное, чтобы только лечение Никифора не оказалось настолько эффективным, как он сам об этом мечтал.

Первый день прошел для Маши как праздник, в котором она была главной распорядительницей. Никифор стремился дать ей все, о чем только могла мечтать красивая женщина. И его как будто даже увлекал этот процесс, так что последующие дни тоже стали далеко не буднями. С утра, пока Никифор был на приеме у своего целителя, Маша была предоставлена сама себе. В сопровождении безропотного Ворота, ставшего ее тенью, она совершала прогулки по магазинам, посещала массажные и косметические салоны, в которых с первого дня числилась почетной клиенткой, или предавалась нирване в шезлонге, возле бассейна с лазурной водой, раскинувшегося с тыльной стороны особняка, пока горничная смешивала ей коктейли. Нравилось Маше и просто стоять на смотровой площадке, любуясь колышущейся под ветерком массой зеленых садов, и искристой игрой синих морских волн на дальнем плане. А если взять бинокль, то без помех можно было любоваться и парусными судами во всем их великолепии. Днем, когда Никифор возвращался со своих процедур, они отдыхали, пережидая жару. Отдыхали, к Машиной радости, каждый в своих комнатах. А ближе к вечеру начиналась вторая часть программы. Морские прогулки на яхте, поездки в рестораны и казино, где Маша, неожиданно для себя самой, с увлечением включилась в игру, и ночные поездки по городу с его роскошным курортным многообразием. Если бы не продолжение этих ночей в Машиной спальне, то больше не о чем было бы и мечтать. Но они были, эти продолжения, каждую ночь, регулярные и неотвратимые. Никифор приходил к ней, словно на работу, даже тогда, когда, на Машин взгляд, был утомлен и сам не слишком-то этого хотел. В такие ночи он просто любовался ею или просил, чтобы она танцевала ему в своей прозрачной ночнушке. Маша охотно выполняла эти просьбы: танцевать она умела и любила, и в любом случае эти танцы были для нее предпочтительнее постельных ласк. Надо сказать, весьма умелых до того момента, пока Никифор не забывался, всеми правдами и неправдами начиная преследовать свою заветную цель. Которой, как и прежде, ему было не достичь. Хотя бывали моменты, когда он не на шутку пугал Машу, никак не желавшую, чтобы в чашу ее испытаний упала эта последняя капля. Но как ни странно, самые тревожные свои минуты Маша пережила не в спальне, а в окружении античных развалин, в тот поздний вечер, когда они с Никифором поехали, чтобы посетить остатки древнего храма. Даже разрушенный, храм был величественен и красив. Оставив Керубино в машине, Маша с Никифором поднялись по его ступеням к ряду уцелевших мраморных колонн.

— Как ты думаешь, кому здесь молились, Машенька? — тихо спросил Никифор. — Может, Венере? Если бы ты жила в те времена, то, несомненно, это была бы твоя богиня.

— Может быть. — Маша была не настроена разговаривать в этом месте, где бело-призрачные колонны отбрасывали на землю словно бы тени прошедших веков. Вместо этого она под руку со своим спутником прошла между ними, в заполненный лунным светом храмовый двор. Им довелось попасть сюда в полнолуние. Бархатное ночное небо в этих краях казалось ниже, а звезды крупнее и ярче, чем дома. Но сегодня, затмевая собой звезды, над миром властвовала луна, такая яркая и огромная, какой Маша никогда ее не видела в России. Она даже не освещала, а ярко серебрила и без того белые колонны, и остатки алтаря, и мостившие двор плиты, сквозь которые пробивалась какая-то дикая поросль с одуряюще пахнущими цветами, на фоне темной зелени сияющими словно звезды. Тут и какая-то небесная звезда все-таки решила заявить о себе. Она сорвалась вниз, на миг разорвав кисею лунного света и оставив на небе мгновенно погасший золотой росчерк. И даже прежде, чем успела осознать, Маша загадала в этот момент, чтобы им с Глебом удалось остановить творящееся зло и чтобы он сам не исчез из ее жизни после того, как у них уже не будет официального повода видеться. Ведь что толку было скрывать от себя самой, что она была в него влюблена так, как никогда и ни в кого раньше? Причем, похоже, еще со школьных лет… Никифор тоже загадал желание при виде падающей звезды. О чем — Маша легко смогла догадаться по тому, как он вдруг стиснул ее в объятиях, прижавшись к ней со спины, и страстно зарылся лицом в ее волосы. Она, как всегда, замерла, принимая происходящее как неизбежность. И вдруг ощутила: пройденные им здесь процедуры приносят свои пусть не явные, но все же результаты. Он тоже это понял, развернул Машу к себе лицом и начал ее целовать, распаляясь все сильнее.

— Машенька… Венера моя! — горячо выдохнул он, принуждая ее двигаться к алтарю, где он мог бы… Вот тут Маше и стало страшно. Глеб предупреждал ее, что однажды этот момент может наступить, но тогда он казался таким далеким! Теперь же до него оставались мгновения. А между тем каждая клеточка Машиного тела, каждая фибра ее души, сжимаясь, беззвучно кричала: «Нет! Это не мое!» Кричала уже не впервые, но сейчас — в сотни раз пронзительнее, чем прежде.

На Машино счастье, в этот миг во двор ввалилась целая группа туристов, шумная молодежь, которую на подступах к храму не смог остановить Керубино. Грязно выругавшись в их адрес, Никифор отстранился от Маши. А потом ухватил ее за руку и потянул за собой, к машине:

— Пойдем! Поедем скорее домой!

Вынужденная торопливо следовать за ним, Маша недобрыми словами поминала упавшую звезду и думала о том, что никогда в этой жизни не сбудутся все желания всех людей и что никогда не будут в этом мире счастливы все поголовно, потому что желания одних зачастую прямо противоречат тому, о чем мечтают другие. Она всерьез опасалась, а не надумает ли Никифор продолжить осуществлять свое желание прямо в машине, но, к счастью, ему и мысль такая в голову не пришла. Едва увидев стоящего у машины Керубино, виновато разводящего руками:

— Никифор Львович, слишком шустрая компания попалась…

Никифор скомандовал:

— Быстро, домой!

Не ограничиваемый в скорости боссом, обычно не любившим быстрой езды, Керубино дал такой старт, что только мелкие камешки полетели из-под колес. Машина заложила вираж, потом другой. Чувствуя на себе горячую руку Никифора, Маша мрачно думала о том, что пора бы уже научиться курить. Во всяком случае, это было именно то, что ей сейчас хотелось бы сделать, не считая желания выпрыгнуть из машины.

До дома они донеслись в рекордно короткий срок, по ступеням тоже взлетели так, как Маша даже от себя не ожидала, а не то что от своего престарелого спутника. Терраса, холл, спальня… И тут в конце концов оба убедились в том, что, как и прежде, ничего не получится. Хотя Никифор очень старался, на этот раз просто лез вон из кожи, принуждая и Машу делать ему активный массаж. Она не смогла бы сказать, сколько это длилось, но казалось, что целую вечность. До тех пор, пока он окончательно не изнемог. Только тогда откинулся на подушки, остатки своего неугасшего пыла растратив на то, чтобы грязно обругать ни в чем не повинную Машу. Ну или повинную разве что в своих молитвах, о которых он никак не мог узнать. Правда, почти сразу кинулся с извинениями, но Машу они мало тронули. Стараясь скрыть свои чувства, она чмокнула Никифора в щечку перед тем, как он ушел к себе. А потом, как всегда, был душ. И мрачные размышления вслед за ним. Двухнедельный отпуск Никифора подходил к концу. И хоть нельзя сказать, что Маша в течение этого времени не получила никакого удовольствия, но все же и грязи хлебнула предостаточно. Вот уже и первую брань в свой адрес услышала, а как известно, лиха беда — начало. То ли еще будет потом? И ради чего? Маша села на подоконник, подставив лицо ветерку, и принялась анализировать результаты прошедших дней. Она всеми правдами и неправдами старалась собирать информацию для Глеба, четко помня, зачем она здесь вообще находится. Подслушивала ленивую, под стать общей курортной атмосфере, болтовню подручных Никифора, ненавязчиво сфотографировала их самих — авось пригодится. Так же навостряла она ушки, когда слышала деловой тон с кем-то беседующего Никифора. В результате узнала, что свирелевцы собираются закупить и провезти контрабандой запрещенное игровое оборудование для подпольных российских казино, что «пасут» несколько направляющихся туда же роскошных машин бизнес-класса, намереваясь на родине их угнать. Что провернули какую-то значительную нелегальную сделку с одним из банков. И еще немало чего она узнавала, но все больше по мелочам. А о главном, о торговле органами, за все время отдыха так ни слова и не услышала, даже краем уха. И это расстраивало ее не на шутку. Конечно, Маша и не рассчитывала, что с помощью одной поездки сумеет разоблачить всех убийц и что дело наконец-то раскроют, виновные сядут в тюрьму, а гибель людей наконец прекратится. Но она надеялась узнать хоть что-то, что могло бы помочь. А на деле оказывалось, что она разменивалась только на мелочи. Ну, валютные махинации, ну, игровые автоматы, ну, машины! В банковских операциях Маша мало что понимала, так что даже не могла осознать причиненного ими ущерба. Автоматы могли нанести вред не жизни, а лишь кошельку. Владельцев машин же Маше и вовсе не было жалко: если могут себе позволить купить подобный автомобиль, значит, голодные дети у них по лавкам не плачут. А о возможном риске угона должны изначально думать, если замахиваются на подобные дорогие игрушки. Кстати, Никифор себе одну такую тоже купил. И как подозревала Маша, рассчитывая не ездить на ней, а как-то использовать для легализации угнанного «товара», потому что автомобиль был спортивным, а быстрой езды Никифор не любил. И, за исключением сегодняшнего вечера, даже Керубино при нем не превышал скоростного порога максимум в сто двадцать километров. Даже за городом, на прекрасной и ровной дороге, когда они выезжали поразвлечься не настолько далеко, чтобы лететь туда на арендованном самолете.

«С милым рай в шалаше», — неожиданно для себя самой прошептала Маша, оглядев с подоконника и сад с бассейном, и свою роскошную спальню, в которой она пережила столько неприятных минут. Деньги, яхты, самолеты… Все это теперь было в ее жизни, только бери и радуйся, а она вместо этого сидит и подводит неутешительные итоги, чувствуя себя одураченным покупателем, которому за большие деньги всучили не тот товар, который хотелось купить. Ведь всего только реальной пользы и было за эти дни, что Маша худо-бедно научилась стрелять и обращаться с оружием, даже еще не зная, пригодится ей в дальнейшем это умение или нет. Но так, на всякий случай, учитывая, в какую авантюру она ввязалась. Началось все с того, что она случайно заметила пистолеты у подручных Никифора. Как могло такое случиться, что эти ребятки оказались при оружии даже за границей, оставалось только гадать, однако факт оставался фактом. И Маша решила его использовать в своих интересах. В часы ленивого утреннего безделья, пока Никифор был на своих процедурах, она попросила Ворота научить ее стрелять. Обычно все четверо приспешников Никифора с готовностью выполняли все ее просьбы, хотя Маша старалась этим и не злоупотреблять. Но, услышав ее последнее пожелание, Ворот все-таки засомневался. И приступил к делу, только получив благословление от самого Никифора, которого позабавила эта Машина причуда. Соорудил возле бассейна небольшой тир и понемногу занимался там с Машей, предварительно навернув на пистолет глушитель, чтобы не тревожить выстрелами пусть даже и далеких, но все-таки соседей. Маша была прилежной ученицей. Ворот был уверен, что она занимается этим от скуки. Она же набивала руку, не исключая, что однажды это умение может ей потребоваться в жизни. Ведь кто знает, как долго она все это выдержит? И чем все это может закончиться? Глеб просил ее, чтобы она ни в чем Никифору не перечила и не пыталась теперь уйти, но легче это было пообещать, чем сделать.

Впрочем, наутро Никифор выглядел таким удрученным, что Маша даже ему посочувствовала. Не как женщина, а просто как человек. И даже попыталась его утешить в ответ на его новые извинения за допущенную накануне грубость:

— Никифор Львович, но ведь тенденция к улучшению налицо! Это же повод надеяться на хорошие результаты в будущем!

— Машенька, будущего у меня впереди не так уж и много, учитывая мой возраст, — ответил он со смесью печали и раздражения. — Но ты права, надежда у меня остается…

Надежда остается. У Маши она тоже еще теплилась. Надежда на то, что еще удастся раздобыть какую-то действительно ценную информацию для Глеба в течение двух оставшихся дней. Но, как и у Никифора, у Маши она тоже не оправдалась. Поэтому последний вечер на благодатном средиземноморском берегу Маша провела в мрачном настроении. Ведь не было ничего! Ни единой зацепки по единственно важному делу, с которой она могла бы прийти к Глебу, чтобы доказать ему, что была права и что не зря все-таки внедрилась в банду свирелевцев. А это значило, что все, что она здесь вытерпела с Никифором, она вытерпела, по сути, впустую! Осознание этого факта наполняло Машу холодом и горечью. В этот вечер она даже не догадывалась о том, что все резко изменится буквально в последние часы ее пребывания здесь.

В день отъезда Маша поднялась едва ли в лучшем настроении, чем накануне. Вылетали они во второй половине дня, но Маша предпочла бы с утра, чтобы осталось время только на сборы — и сразу в путь. Потому что время, еще оставшееся до расставания с южным небом и морем, с домом и садом, уже не доставляло никакого удовольствия, а только тяготило, наполняя душу тоской. Стоя на смотровой площадке перед домом, Маша в последний раз смотрела на колышущуюся листву садов, и на морскую синеву, разлившуюся за ними. Несмотря ни на что, ей оказалось жаль покидать это место, слишком уж оно было красивым.

— Ну что, Мария? — проходя мимо и оценив ее хмурый вид, Ворот попытался ее утешить: — Не расстраивайся, босс примерно раз в полгода сюда приезжает. А весной здесь ничуть не хуже, чем сейчас. Может, наоборот, тебе тогда тут даже больше понравится.

Маша только тяжело вздохнула в ответ на его слова. Видя, что не достиг желаемого результата, Ворот хотел сказать ей что-то еще, но тут на площадке появился поднявшийся по мраморной лестнице Керубино, возвещая своим видом о том, что Никифор вернулся с последней из процедур. Поприветствовав Машу и увидев рядом Ворота, Керубино кивнул ему и сказал как о чем-то давно наболевшем:

— Представляешь, этот гад, оказывается, в Сосновке все это время ошивался! Облюбовал заброшенный домик. Кто бы об этом раньше догадался?

— А сейчас-то откуда узнали? — поинтересовался Ворот.

— Да Лоб звонил. Спрашивал у босса: какие у него планы, что да как приготовить к приезду? Заодно и свежие новости сообщил. Наисвежайшие! Потому что они и сами только недавно об этом узнали, один из «звонарей» его наконец-то выследил.

— Так еще только выследил? — разочарованно протянул Ворот. — А я-то уж думал…

— Так ведь думу-то думать быстрее, чем дело делать, — прозвучал ехидный ответ. — Но ничего, когда Лоб звонил, наши пацаны уже садились по машинам. Так что когда прилетим, то будет повод отпраздновать не только возвращение домой, но и похороны Ваканта. Наконец-то! Неделю назад он боссу такую сделку с недвижимостью сорвал, что его за одно только это следовало прикопать. Ну, ты помнишь…

Если бы не ограждающая площадку балюстрада, на которой Маша буквально повисла, то неизвестно, устояла бы она на ногах или нет. Сердце забилось так быстро, как будто хотело обогнать надвигающуюся беду. Только выехали? Значит, еще не все потеряно! И надежда еще есть! Сколько там, от Никифорова поселка до Сосновки? Немало, но, учитывая, с какой скоростью гоняли свирелевцы, гораздо меньше, чем хотелось бы. Тогда надо действовать, не теряя ни мгновения! Срочно, чтобы успеть, чтобы упредить уже несущихся по трассе убийц. Когда он там звонил Никифору, этот Лоб? Минуту назад? Пять минут? Двадцать? Вот когда Маше пришло время поблагодарить свою брошенную работу за полученные там навыки! За умение быстро ориентироваться в любых ситуациях и при этом мастерски контролировать выражение своего лица. Мгновенно все просчитав и приняв решение, Маша метнулась навстречу Никифору, только что поднявшемуся на площадку, и нежно обвила его руками за шею:

— Никифор Львович! — Она так и не научилась называть его в глаза просто по имени, да он и не настаивал на этом. — Я тут вдруг вспомнила: я же бусы маме в подарок хотела купить! Можно я быстренько, до магазина и обратно?

— Конечно, Машенька, — благодушно кивнул он. — Можешь даже не торопиться, время у нас еще есть.

— Спасибо! — Маша разжала руки и быстро развернулась к парням, зная, что одну ее не отпустят: — Ну, кто из вас меня отвезет?

— Давай, я, — вызвался Ворот.

— Машина как раз еще стоит у ворот. — Керубино передал ему ключи.

Маша была уже одета с утра, так что оставалось лишь схватить свою сумочку и устремиться по ступенькам вниз.

— Да полегче ты! — проворчал едва поспевающий за ней Ворот. — Сказано же тебе: время еще есть!

Маша чуть сбросила скорость. Потом снова разогналась:

— Видишь ли, я маме говорила по телефону, как будто бусы уже куплены. А ну как их сейчас кто-нибудь перекупит? Неудобно получится.

— Ну да, валялись-валялись на прилавке, собирая пыль, а сейчас прям целая толпа рванется их покупать, — снова проворчал Ворот, садясь за руль.

— По закону подлости, обычно так и бывает, — ответила Маша. Кровь стучала у нее в висках, и сердце билось так, что она всерьез опасалась, а не услышал бы этого ее спутник. Но он, ни к чему не прислушиваясь, поинтересовался:

— Куда едем-то?

— В сувенирный магазинчик, тот, что за парком. Где самоцветами торгуют. Да ты знаешь, мы с тобой не раз туда ездили.

— Ну да. И как только вам, женщинам, не надоедает сто раз бывать в одном и том же магазине, да чуть ли не каждый день?

Маша в ответ лишь неопределенно повела плечом. Была она в этом магазине не сто, а всего-то раз пять. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы ознакомиться со всеми его особенностями. В частности, она знала, что в этом магазине есть туалет — единственное место, где она могла бы ненадолго оторваться от Ворота, во всех ее походах по магазинам неотлучно находившегося при ней, так что в некоторых случаях Маша даже начала с ним советоваться по поводу своих покупок. И главное, сам магазин находился недалеко, так что путь к нему занял минут пять, не больше. Впрочем, и эти пять минут показались Маше целой вечностью. «Быстрее, — мысленно подталкивала она едущую машину. — Быстрее! Быстрее!!!» Едва машина остановилась, она вылетела из нее и побежала к дверям, частым цокотом каблучков заглушая ворчание своего вновь отставшего спутника. Вбежала первой, окинула быстрым взглядом весь зал. Покупателей было человек десять. Больше всего среди них Маше приглянулась загорелая женщина лет сорока, в цветастом сарафане почти до пола. Пользуясь моментом, пока Ворот еще не вошел, Маша метнулась к ней, умоляюще сложила руки и показала глазами на дверь туалетной комнаты. Женщина удивилась, но не стала отказывать, направилась туда. Тут появился и Машин телохранитель, громогласно заявив:

— Нет, ну ты точно сегодня спятила!

— Нервы, Воротик! Предстартовый мандраж! Постой тут минуточку, я быстро вернусь, — с этими словами Маша метнулась к дверям туалета, следом за только что скрывшейся незнакомкой. Ее расчет был прост: из особняка звонить было слишком рискованно. Никифор не имел привычки стучаться, заходя к ней, да и остальные могли что-то случайно услышать, включая русскоговорящую горничную. А самое главное, Глеб обещал Маше, что больше не станет отвечать на ее звонки, внесет ее в «черный список». А обещания свои он, насколько Маша его знала, всегда выполнял. Значит, звонить ему со своего телефона ей было не только рискованно, но и бессмысленно, только зря бы потратила драгоценное время. Так что нужен был чужой, с незнакомым номером. Едва дождавшись, когда за ней закроется дверь, отгородившая ее от озадаченного Ворота, Маша кинулась к ожидающей возле раковины незнакомке, снова сложив руки в умоляющем жесте. Потом показала, что ей очень нужен телефон, и торопливо достала из своей сумочки пару крупных купюр, чтоб уж точно не показалось мало. Сраженная не столько предложенными деньгами, сколько бурной мольбой, незнакомка дала взволнованной девушке свой аппарат. И Маша трясущимися от волнения пальцами принялась торопливо набирать номер, который с некоторых пор знала назубок, поскольку удалила его с собственного телефона, решив, что так будет безопаснее.

Машины надежды оправдались: Глеб ответил на звонок с незнакомого номера. Маша судорожно вздохнула: слава богу, еще живой! Но тут же страх пронзил ее с новой силой: голос у Глеба был сонным. Значит, он был в своей избушке, отдыхал! А убийцы уже на пути к ней! Успеет ли он выскочить до их приезда, успеет ли убежать?!

— Глеб, они тебя нашли! — выдохнула Маша. — Уже едут! Беги, спасайся, я тебя умоляю!

— Понял! — ответил он. И вместо того, чтобы сразу отключиться, вдруг спросил: — У тебя самой все в порядке?

— Да, конечно! — О чем он только думает, когда надо срочно спасать свою жизнь?! — Беги! — И Маша отключилась, чтобы больше не отнимать у него ни единой секунды. Постояла, пытаясь прийти в себя. Все, что могла, она сделала, теперь оставалось лишь молиться, чтобы и Глеб успел. Ведь не исключено, что в этот самый миг свирелевцы уже подъезжают к калитке.

Женщина тронула Машу за плечо, что-то сочувственно спросила на итальянском. Маша растерянно покачала головой, показывая, что не понимает. Вернула телефон. От денег незнакомка попыталась отказаться, но Маша настойчиво сунула их, сказав: «Россия». Имелось в виду, что расстояние было слишком большим, чтобы звонок обошелся дешево. Женщина поняла, взяла купюры. Подчеркивая свою благодарность, Маша еще раз приложила руку к сердцу. Ей улыбнулись в ответ и спросили на ломаном английском:

— Муж? — кивок в сторону зала. — Любовник? — на телефон.

Маша согласилась. Это и в самом деле было самое короткое объяснение, которое практически любая женщина могла бы понять. Эта, во всяком случае, поняла. Ободряюще потрепала Машу по плечу, сочувственно кивнула. После чего направилась к выходу в зал. Маша, немного отдышавшись, двинулась за ней следом. Испытывая облегчение от того, что успела позвонить, едва не забыла про бусы. К счастью, вид стоящего столбом посреди зала Ворота вернул ее в реальный мир, в котором ей нужно было как-то оправдать свою внезапную поездку. Маша свернула к прилавку, быстро выбрала бусы — ведь подразумевалось, что она уже должна была знать, за чем приехала. И, с блаженным видом сжимая в руках красочную упаковку, кивнула Вороту:

— Вот теперь все! Можно больше не спешить.

— Прелестно! — употребил он позаимствованное у Маши словечко. — Значит, к машине можно не галопом?

— Ну прости, что побегать заставила. Не люблю я этих отъездов-приездов. Вон, даже внутренности протестуют против такой нервотрепки. Не успела войти, как прихватило живот.

— Да ладно тебе оправдываться. Лучше хлопни сейчас стопочку, как приедем. Увидишь, сразу полегчает. Всего-то и делов!

— Да, это мысль! — согласилась Маша. Стопочку! Это как раз будет не лишним, чтобы суметь пережить сегодняшний день. Дождаться отлета, а потом еще и в пути гадать, успел Глеб уйти или нет. Хорошо еще, что все это случилось перед самым отъездом, а то Маша извелась бы, если бы не несколько часов, а несколько дней ей предстояло бы мучиться неизвестностью. И дневные развлечения стали бы не в радость, и ночные мытарства — в сто раз мучительнее. Только бы Глеб успел уехать из Сосновки! Только бы успел! И тогда все Машины злоключения будут оправданы сполна. Да что там — даже с лихвой! Окупятся сторицей!

Родной аэропорт встретил Машу огнями, отражающимися в сыром асфальте, и ветерком пусть не сильным, но далеко не таким теплым и ласковым, как на средиземноморских берегах. Она поежилась, садясь в поданный к самолету автобус. Это даже хорошо, что прохладно: есть чем оправдать свою нервную дрожь. Ту, что одолевала Машу все время полета и с которой она всеми силами боролась, притворяясь спящей. Все мысли ее были только об одном, о Глебе. Успел или не успел? Жив или нет? Ей недолго оставалось пребывать в неведении, надо было только пройти паспортный контроль. А там, в зале прилетов, их уже наверняка ожидает пресловутый Лоб. И наверняка кто-то из Машиных спутников рано или поздно поинтересуется у него, как прошла охота в Сосновке. Маша снова поежилась. Она и сгорала от нетерпения, и одновременно страшилась услышать ответ.

— Устала, Машенька? — видя ее угнетенное состояние, спросил Никифор.

— Нет, просто грустно, что климат у нас совсем не тот, — вздохнула Маша. — А еще по маме соскучилась.

— Завтра с мамой увидишься, — пообещал он.

Еще чего не хватало! А сегодня? Еще целый вечер сходить с ума, а потом, возможно, терпеть очередные обжимания в постели? Нет, сегодня Маша была к этому не готова! И уже подбирала слова, чтобы возразить, как тут их наконец-то встретили. Здоровенный молодец, под стать всей «свирелевской гвардии», устремился к ним, искусно лавируя средь движущейся ему навстречу толпы. Поздоровался с Никифором, кивнул Маше, приветствовал остальных.

— Карета подана, дома все готово, — доложил он вслед за этим.

— А голова на блюде подана? С яблочком бы во рту? — поинтересовался Керубино.

Мгновенно смекнув, чью голову он имеет в виду, Маша вся обратилась в слух.

— Не выгорело, — куда менее веселым голосом ответил Лоб. — Он, как матерый волчара, облаву будто заранее чует. Опять ушел. Хотя Косматый успел-таки вдогонку его зацепить. Даже кровь на дороге видели. Натекло, хоть и ехал быстро. Вычислить бы его по этим следам, да он успел выскочить на шоссе. А там…

— Так, охотничек! — Никифор очень выразительно посмотрел на Лба, заставив того вспомнить, где он находится. — Веди нас с Машей к машине, остальные — за багажом! И быстро!

Кровь… Подстрелили… Еще недавно Маша мечтала услышать лишь о том, что Глеб успел уехать, а теперь вот не знала, радоваться ей этой новости или нет. Дождавшись, пока Лоб откроет ей дверцу машины, она села на заднее сиденье, рядом с Никифором. Нет, сегодня ей во что бы то ни стало надо попасть домой!

— Никифор Львович, я бы очень хотела с мамой увидеться поскорее, — начала она. — И отдохнула бы с удовольствием в привычной обстановке, и… — ей стало тошно от того, что, вместо того чтобы действовать самостоятельно, как всякий свободный человек, она вынуждена выклянчивать разрешение, словно рабыня у хозяина. Она теперь зависела от Никифора, от его прихотей. Это была очередная из множества тех мелочей, которых она заранее не предвидела, соглашаясь на свою безумную сделку. Но на ее счастье, Никифор, похоже, был утомлен перелетом, потому что сдался почти без уговоров, согласившись подбросить ее домой. По его команде Лоб развернул машину, между делом продолжая докладывать о событиях прошедших дней. Маша тоже его слушала, и очень внимательно: ей бы хотелось узнать, кто же все-таки выдал Глеба? Посторонний ли человек или один из его собственных неверных осведомителей? Из тех мелких сошек, о которых он упоминал Маше, сказав, что они работают на него не за совесть, а за страх? Вот бы узнать его имя! Но этой темы в машине так и не коснулись. И вообще про Глеба заговорили всего только раз.

— Как я понял, у него такая тактика: залегать где-нибудь в пригородных деревеньках, — сказал Лоб. — Находит там заброшенную избушку и…

— Вот что: как приедем, надо будет сразу отправить парней покататься, — постановил Никифор, покосившись на Машу и, видимо, прикидывая, как она воспринимает их разговор. — Всех, кто не занят чем-то другим. Им это будет только в забаву! Пусть проедутся по окрестным деревням, высматривая эти самые заброшенные домишки. И обыщут их все! Сегодня, особенно если его действительно зацепили, он вряд ли ушел далеко. Так что есть все шансы его отыскать.

— Отправим, — согласился Лоб. — Жаль, сами до такого не додумались. Пока что мы оставили двоих парней только в Сосновке, на случай, если он надумает вернуться туда.

Глядя в окно, Маша всеми силами пыталась дышать спокойно. Только бы не выдать себя! И только бы поскорее попасть домой!

— Завтра Ворот за тобой заедет, Машенька, — сказал Никифор ей на прощание.

— Как рано? — Маша и не подумала спорить, ей теперь оставалось лишь торговаться или просить. — Я бы хотела выспаться после дороги.

— Ну, давай тогда к двум, по традиции, — проявил он великодушие.

Маша заставила себя наклониться к машине и проститься с ним поцелуем, после чего в сопровождении Ворота, захватившего из машины часть ее багажа, устремилась к подъезду.

Мама, заранее извещенная о дате Машиного возвращения, уже ждала ее. Кинулась к дочери, едва не задушив ее в объятиях. Ворот, поставив у порога в прихожей сумки с подарками — основная часть Машиного багажа отправилась прямиком в особняк к Никифору, — деликатно исчез за дверью.

— Это что за отрок-переросток? — запоздало спохватилась мама, посмотрев ему вслед.

— Это так… — Маша печально улыбнулась. — Секьюрити.

— Такие люди, как ты, без охраны теперь не ходят? — Мама оглядела Машу. — Ты загорела. А как вообще съездила? Как этот… твой?

— Ну еще бы не загореть. И съездила прекрасно. — Маша подхватила ближайшую сумку, чтобы закинуть в комнату. — Подарков тебе привезла.

— Машка, не надо мне ничего от этого человека, пусть даже и через тебя! Даже наоборот, через тебя — тем более!

— Мамуль, ну не начинай ты снова! Я ведь из ресторана уволилась, как ты хотела. В институте уже приняли мои документы. Есть ведь свои плюсы, правда?

— Есть, — вынуждена была согласиться мама. — Вот только если бы я еще могла поверить в то, что ты по-настоящему счастлива…

— Абсолютное счастье на нашей грешной земле вряд ли возможно. Так что… — Маша запнулась, не зная, как объявить маме о том, что и этот вечер будет совсем не похож на счастливую семейную идиллию.

— Ну что там у тебя? — Мама сразу почувствовала Машино настроение. — Выкладывай!

— Мамуль, мне надо убежать! Кровь из носу! — выдала Маша. — Но так, чтобы никто об этом даже не догадался!

— Машка!!! — ахнула мама. — Ты что, изменяешь своему старикану?! Да ты хоть представляешь, во что это может вылиться?

— Ну не то чтобы изменяю. — Какое счастье, что мама не знает всей правды, а то измена показалась бы ей далеко не худшим вариантом! — Но мне надо кое с кем встретиться. Сегодня, пока есть такая возможность. И если сделать все с умом, то старикан и близко ни о чем не догадается. Ты ведь меня прикроешь, правда?

— Да куда ж я денусь-то? — Мама была встревожена, а еще огорчена тем, что сегодня, после разлуки, дочь проведет вечер не с ней, Маша все это читала по ее лицу, как по раскрытой книге. Но спорить не стала. — Если для тебя это настолько важно…

— Очень, мамуль! Иначе я никуда бы сегодня от тебя не сбежала, ты же знаешь. — Маша обняла ее, поцеловала. И тут же, отстранившись, начала собираться по однажды уже отработанной схеме. Смыть косметику. Натянуть на себя джинсы с толстовкой. Обуть мамины кроссовки. Скрутить и убрать волосы. Проделав все это, Маша замялась, глядя на свой айфон, тоже подаренный ей Никифором. Брать ли его с собой? Глебу с него все равно вряд ли дозвонишься, поскольку симка осталась та же, а вот спалиться можно запросто. Насколько Маша знала, в таких вот навороченных аппаратах может быть установлена программа по отслеживанию абонента. Как знать, нет ли такой и в ее? В таких случаях, как Машин, лучше выглядеть параноиком, чем недоосторожничать.

— Мамуль, можно я возьму твой телефон? — попросила она. — А мой пусть здесь остается, и ты мне лучше с него не звони. Если задержусь — ничего страшного. Ты, главное, не волнуйся. Хорошо?

— Ох, Машка, да что ж ты наделала-то? — Мама вздохнула так тяжело, что у Маши сердце защемило. Однако поддаваться слабости и медлить было нельзя. Так же, как и выходить из подъезда в открытую — мало ли, Ворот оставлен сегодня где-нибудь поблизости, чтобы за ней присмотреть? И узнает ее? Оба предположения не слишком-то вероятны, но исключать их нельзя. Так что придется сегодня выдать маме потайной Машин путь, о котором она наверняка догадывалась все эти годы, но все-таки не была уверена в его существовании. Теперь будет знать. Впрочем, это уже не важно, ведь все детские проказы остались позади, и не много лет назад, а недавно. С того самого дня, как Маша дала свое согласие Никифору. Нет больше шалостей и приключений, есть реальная угроза и риск. А в этом случае даже лучше, если маме будет известен Машин «запасной выход».

Соседка-генеральша страдала бессонницей, так что Маша постучалась к ней в балконную дверь, не боясь прервать вечерний отдых. Подождала, пока женщина доковыляет на своих больных ногах, чтобы открыть. Поздоровалась, переждала первый шок, вызванный у той ее новым внешним видом, а потом, шагнув с балкона в комнату, хотела бежать к выходу. Но Марта Викторовна успела удержать ее за руку:

— Машка, постой минутку! О том, что было, я от твоей матери уже знаю, мы тут с ней поболтали пару раз на балконе. О том, что будет сегодня вечером, догадываюсь. И знаешь, что я тебе скажу? — Она наклонилась к Машиному уху: — Чтоб у твоего старого хрыча креветка отсохла! Распустил слюни на молоденькую! И ты-то, Машка, ты! В старости еще успеешь наобщаться с ровесниками, а молодость — она дается не для того! Так что давай! — теперь генеральша сама подтолкнула ее к дверям. — Обратно, во сколько ни придешь — звони, не стесняйся. Хотя я бы на твоем месте не возвращалась.

«Я бы тоже не возвращалась, — подумала Маша, уже сбегая по лестнице. — Не домой, а к Никифору. Но должна».

Отойдя от своего дома подальше, Маша остановилась, призадумалась. Первый этап — выбраться на улицу — был пройден, но он был самым простым. А вот насколько будет сложным дальнейшее, в немалой степени зависит теперь от Глеба. Маша набрала его номер, опасаясь, как бы телефон не оказался выключен. Вопреки ее опасениям, вызов пошел. Гудок, другой… Устав их издавать, телефон вынужден был сдаться, но Маша снова нажала на вызов. Ей необходимо было связаться с Глебом, потому что где искать его самой, она даже не представляла. Так что будет ему звонить до тех пор, пока ему не надоест ее слушать. Телефон бы у него только не разрядился…

— Да? — Маша уже настолько привыкла к бесконечным гудкам, что прозвучавший вместо них голос стал для нее полной неожиданностью. И лишь потом сердце радостно заколотилось: все-таки ответил!

— Глеб, только ни в коем случае не бросай трубку! — торопливо заговорила она. — Это очень, очень важно! Скажи мне: ты сейчас где?

— Машка, отстань! — Голос у него был раздраженным, как у человека, которому и без нее плохо. А кроме того, звучал как-то слабо, подтверждая худшие Машины опасения. Значит, все-таки ранен! Только бы трубку не бросил, чертов отщепенец и гордец!

— Они тебя ищут! — быстро сказала она, пока он не успел этого сделать. — Так что не вздумай отключаться! Скажи мне, где ты? Я могу тебе помочь, Глеб! Или же, — ее голос зазвучал с новой силой, — я поеду и буду искать тебя сама, в окрестностях Сосновки. Ты меня знаешь: не побоюсь! Даже наткнуться там на Никифоровых карателей! — тут Маша, надо признаться, блефовала, не настолько она была смела. Но главное, чтобы Глеб этого не заподозрил. Возможно, поверит, зная ее сумасбродную натуру. Или просто не рискнет проверять, насколько далеко она может зайти.

— Дура! — почти простонал он. — Да я тебя сам при встрече убью!

— Что ж! Лучше пусть это будешь ты, чем они. Ты и сам это знаешь. Так что говори, куда мне ехать! Хотя бы из соображений гуманности.

В ответ из трубки послышался явственный скрип зубов.

— Глеб, скажи, ну пожалуйста! — взмолилась она. — Я за тебя очень волнуюсь! А риск пока минимален, правда! Они пока устроили засаду в Сосновке, но планируют начать обыск всех заброшенных домов в загородном районе, — Маша намеренно не стала ему говорить о том, что этот обыск скорее всего уже идет полным ходом, иначе он точно пошлет ее и отключится. — Так что не тяни время и не искушай судьбу! Ни твою, ни мою!

Он ответил не сразу. Маша тревожно ждала, прислушиваясь к его тяжелому дыханию. И уже готова была взмолиться снова, когда он все-таки процедил:

— Между Сосновкой и городом, слева от шоссе, есть старая ферма. Я километрах в трех от нее по основной дороге, в каком-то сарае.

— Заметано! — Маша мгновенно воспрянула духом: все-таки сказал! Теперь можно считать, что самое трудное позади! — Жди меня там, никуда не уходи!

Отключившись, Маша тут же полезла в Интернет — благо мама у нее была продвинутой, и эта полезная штука имелась у нее в телефоне. Поиск… Карта… Самой, без такси, Маше будет туда не добраться. Да, вот она, ферма, других похожих на карте нет. Сарая, конечно, нет тоже, но ничего, проедут чуть дальше по дороге и авось найдут. Дорога-то точно должна там быть. Главное, понять, в каком месте на нее нужно сворачивать с основного шоссе. Уяснив себе это, Маша вышла из Интернета и вызвала машину к углу двора.

Несмотря на Интернет, в нужное место они свернули только с третьей попытки, под ворчание шофера, вынужденного из-за этого выписывать петли по оживленной автостраде, в потоке машин.

— Ладно, братишка, не ворчи, внакладе не останешься, — утешила его Маша. Проселочная дорога как будто тоже решила ее поддержать, оказавшись неожиданно ровной и даже когда-то асфальтированной. Ферму они едва не проехали в темноте, но, к счастью, на нее указало ответвление дороги. Теперь Маше оставалось лишь взглянуть на спидометр, где отсчитывались так же и проеханные километры. Приблизительно три.

Несмотря на расчеты, с полкилометра отпустившей таксиста Маше пришлось добираться пешком, но оно было и к лучшему — так ей сразу удалось отыскать сарай, почти растворившийся в темноте. Бежавшая почти всю дорогу, она остановилась, окинула его взглядом. Скорее всего это был заброшенный сеновал. Если бы на душе у Маши было не так тревожно, она бы рассмеялась от мысли о том, что встречается ночью с Глебушкой на сеновале. Она бы, в отличие от этого дикаря, от такого свидания с ним никогда бы не отказалась! При других, разумеется, обстоятельствах. Пытаясь отдышаться, Маша быстрым шагом — бежать уже не было сил — направилась к этому немудреному строению.

— Это я! — предупредила она, оказавшись на пороге. Протиснулась в приоткрытую дверь. Внутри было темно и тихо, так что вначале Маша слышала только свое, все еще неспокойное дыхание. Страх вдруг охватил ее: а жив ли еще Глеб? Или она опоздала?! Стараясь, чтобы голос не дрогнул, она тихонько позвала его. И к ее огромному облегчению, из дальнего угла до нее донеслось:

— Ну что вот, может, мне сразу тебя пристрелить?

— Стрелок! — фыркнула Маша. — Лучше бы от пуль уходить научился! — Начиная кое-что различать даже в такой темноте, она метнулась к Глебу, полулежащему на уцелевшей охапке старого сена, присела возле него на корточки. — Что, сильно они тебя зацепили?

— Откуда хоть такая осведомленность?

— Оттуда. Они теперь считают меня своей и болтают при мне, почти не стесняясь. Разве что Никифор их одергивает, но и сам он иногда забывается. Так сильно? Куда?

— В левое плечо. Навылет, и кости как будто целы. Все бы хорошо, если бы столько крови не потерял. Как-нибудь переживу.

— Надеюсь, — когда-то Маша удивлялась, отчего это в фильмах показывают, что пулевые ранения так подкашивают людей. Ведь это же всего лишь что-то вроде укола, разве что толстой иглой. Так она считала до тех пор, пока Лизок, еще одна одноклассница из их компании, учившаяся в мединституте, в ответ на ее вопрос не показала ей рентгеновские снимки огнестрельных ран. Вот тогда Маша и узнала, что ранение пулей — это совсем не укол. Это удар огромной силы, и наносится он, оказывается, довольно тупым предметом, который не протыкает, а разрывает и мозжит все ткани. Если это кость, то она разлетается вдребезги. Если мышцы, то превращаются в рваное крошево. — Очень больно?

Нашла кого об этом спросить!

— Ты что, жалеть меня сюда приехала? Или все-таки по какому-то делу?

— Не жалеть, а посочувствовать, и делу это совсем не мешает. А дело такое: нужно отсюда выбираться как можно скорее. Оставаться нельзя ни в коем случае.

— Машка… — Он догадался! — Они ведь не с утра собрались шерстить все окрестности, они уже сейчас это делают, так?!

— Как видишь, тем более надо спешить! — Маша не стала отрицать очевидное. — Нам надо добраться до моей дачи, отсюда это по трассе километров пятьдесят, я посмотрела по Интернету. Там ты будешь в безопасности, потому что обыскивают они только заброшенные дома, и даже если рано или поздно туда доберутся…

Она говорила, думая, что Глеб ее слушает и уже прикидывает, как это сделать, но вместо этого он, перебив ее, яростно выпалил:

— Убирайся!

— Что?! — опешила Маша.

— Что слышала! Да сколько еще можно терпеть эти твои тупые детские выходки?! Идиотка!

С кем другим Маша после такого, возможно, вообще не стала бы больше разговаривать, но бывшему однокласснику можно было простить куда больше, чем обычному человеку. Да и ситуация была неподходящая для выяснения отношений. Поэтому она отчеканила:

— Убираться мне не на чем, такси я отпустила. А если б не мой идиотизм, то тебе бы сегодня тут было уже не сидеть и тем более не орать на меня! Валялся бы сейчас в своей Сосновке холодным трупиком!

— Одним! А так могут быть уже два!

— Будут, если не заткнешься и если прямо сейчас не возьмемся за дело! Где твой мотоцикл? Ехать сможешь? Или мне знакомому таксисту позвонить?

— Еще того не лучше! Давай, засветись еще раз! В Сосновку ведь он тебя уже отвозил?

— И что с того? Он меня много куда возит!

— Вот именно! И узнать об этом не так уж сложно! Так что, если твой Никифор что-то заподозрит, он легко найдет его и сумеет расспросить, его ребятки и не таких кололи, как твой шофер. А выводы уже сам будет делать из озвученного маршрута.

— Значит, придется самим. — Маша сильно подозревала, что Глеб остановился в этом сарае совсем не потому, что стало лень ехать дальше. Скорее всего, просто почувствовал, что больше уже не сможет. — Ты как? Отлежался хоть немного?

— Отлежался… — проворчал он, пытаясь пошевелиться. Получалось у него как-то не слишком ловко, но он все-таки сел. Потом кивнул Маше: — Перетяни мне плечо. Сам я одной рукой не очень-то сумел это сделать.

— Я?! — такой просьбы Маша не ожидала. Да и вообще с кровью как-то не очень дружила.

— Ну а кто еще? Ты ж у нас героиня, черт бы тебя побрал.

— Ах так? Ну, держись, Уголек! Сам напросился!

Вопреки угрозе, Маша очень осторожно принялась развязывать набухший и склизкий от крови узел. Глеб действовал профессионально, соорудив из разорванной рубашки два тампона, которыми заложил рану с обеих сторон. Но вот прижать их как следует повязкой, используя лишь одну руку и зубы, действительно не смог, из-за чего кровь до сих пор сочилась из пулевых отверстий, пусть и не так интенсивно, как могла бы. Придвинувшись к Глебу поближе и опустившись на колени, Маша ощутила влагу под одним из них — в этом месте сено успело пропитаться кровью. Сколько же он ее потерял? И сможет ли действительно ехать, вести мотоцикл? Хорошо бы!

Когда повязка развязалась, влага под Машиными пальцами стала теплее — очевидно, еще сильней потекло. Она быстро принялась затягивать рану обратно. Глеб помогал ей по мере возможностей, придерживая самодельные тампоны. Его дыхание сбилось с ритма, начав периодически замирать. Маша хорошо это слышала, потому что дышал он вообще тяжело.

— Очень больно? — участливо спросила она, натянув концы повязки.

— Сильнее, — только и выдохнул он.

Со страхом ожидая его реакции, Маша послушалась. Но его это не устроило.

— Еще сильнее. Как только сможешь. На меня внимания не обращай.

Легко сказать! Живого человека да по кровавой ране! Маша чувствовала, что дрожит от нервного напряжения. Интересно, кому сейчас хуже — ей или все-таки Глебу? Собравшись с духом, она почти рывком подтянула концы. Глеб ответил на ее усилия шумным вздохом. Но потом выдавил из себя:

— Молодец! Давай, подтяни еще чуть-чуть узлом — и встаем.

— Господи, и я это сделала! — поразилась Маша, завязав на повязке еще один узел.

— Ты и почище этого отжигаешь, да что-то при этом не удивляешься, — опираясь на стену, Глеб медленно и неуверенно поднялся на ноги. Постоял, собираясь с силами на первый шаг. Потом пошел, заметно шатаясь. Маша держалась рядом, на случай если придется его подхватить. Не пришлось. Добравшись до выхода, он пошел вдоль стены. Здесь, на улице, было чуть светлее, чем в сарае, и Маша, взглянув на Глеба, не удержалась:

— Батюшки, да ты не румянее, чем снеговик!

— А ты чего-то другого ждала?

— А мотоцикл вести ты точно сможешь?

— Сейчас узнаем. — Глеб оставил мотоцикл возле стены, но так удачно воспользовался росшими тут кустами, что Маша не заметила, где он стоит, пока они не подошли почти вплотную. С явным усилием Глеб выкатил его, постоял, опираясь на руль. Потом подал Маше шлем:

— Вот, надень.

— Так он же у тебя теперь всего один.

— Вот и надевай. И ноги береги — не исключено, что придется падать. Если завилихляем, соскакивай сразу, не дожидаясь, чем это закончится. И еще: если я вдруг скажу тебе бежать, ты спрыгиваешь и бежишь без всяких споров, ясно? Прячешься в первых попавшихся кустах и не подаешь признаков жизни, что бы тебе оттуда ни пришлось увидеть. Они ведь ищут меня одного, поэтому не будут тебя разыскивать, если сама не напросишься. Так что не будь дурой, за компанию способной пуститься в расход. Поняла?

— Поняла, — после его слов Маша в полной мере осознала всю серьезность их положения, но впадать в панику было не в ее правилах. — Тогда поехали отсюда быстрее. И может, шлем все-таки ты наденешь? Тебе он вообще-то нужнее. Я-то соскочу, а вот ты…

— Будем надеяться, что если упаду, то не на очень твердое. Машка, даже если бы я захотел надеть шлем, у него стекло тонированное, у меня и без того в глазах не слишком светло. Да, и вот еще. — Он сунул Маше в руки фонарь. — Будешь светить мне на дорогу вот этим. Фар я не стану включать, незачем нам засвечиваться издалека.

— А что толку ехать в полумраке, если они нас и услышать могут? Мотор-то ты все равно не приглушишь.

— Мотор они услышат в последнюю очередь, потому что у них и свой будет тарахтеть под боком. А вот фары, в отличие от фонарика, заметны издалека, и с простым пешеходом, подсвечивающим себе дорогу, их даже издали не спутаешь.

— Ладно. — Маша не стала спорить, поскольку время было дорого. Надела шлем, села у Глеба за спиной, включила фонарик. Фонарик он возил с собой скорее всего не зря, а используя в каких-то своих делах: тот светил направленно, почти не рассеивая света. Издали это пятно точно не свяжут с мотоциклом, если вообще заметят. Вот только ехать им… — Ты куда? — спросила Маша, увидев, что Глеб разворачивается не в сторону шоссе, а в противоположном направлении, в котором проселочная дорога убегала в глушь и в неизвестность.

— А ты предлагаешь, если что, выехать им прямо навстречу? — Глеб спросил это так тихо, что Маша еле расслышала. Но, расслышав, сразу же приняла его довод: если никифоровские головорезы именно сейчас надумают поехать и обследовать этот район, то, направься Глеб с Машей к шоссе, роковой встречи будет не миновать. Вот только как им выбраться к даче не по шоссе, а «задворками», она не знала. Хотела высказать свою тревогу Глебу, но вдруг мотоцикл завилял, выписывая «змейку» на дороге. Правда, быстро выровнялся, так что Маша даже еще не успела решить, как ей быть — то ли спрыгивать, как было велено, то ли попытаться удержать мотоцикл от падения. Хотя удержала бы или нет — это большой вопрос. Справившись с приступом дурноты, Глеб прибавил газу. Мотоцикл поехал ровнее и быстрее, но все равно не так быстро, как хотелось бы. Пытаясь высвечивать фонариком ровно середину дороги, Маша поняла, что вот она, еще одна причина, по которой им не следовало выезжать на шоссе: там, на оживленной магистрали, Глеб вряд ли смог бы держать нужную скорость. Да и упади они там, это вряд ли не осложнилось бы какой-нибудь пусть мелкой, но аварией. А упасть могут запросто. Ведомый нетвердой рукой мотоцикл, в зависимости от нестабильного самочувствия хозяина, то набирал скорость, то снова сбрасывал, а то опять начинал петлять. Маша каждый раз терпеливо ждала, чем все это закончится, даже не делая попытки соскочить. И уже по одному тому, что Глеб не отчитывал ее за ослушание, могла судить, как ему сейчас плохо. Собрал, наверное, все свои силы в комок, сосредоточившись лишь на одном: надо ехать. Время тянулось медленно, а скорость мотоцикла, по Машиным подсчетам, была километров сорок. Сколько они успели проехать? И куда? Спросить бы у Глеба, да нельзя его сейчас отвлекать, чтобы не тратил силы еще и на разговоры.

«Скорее. Ну, скорее! — мысленно молила Маша, обращаясь к мотоциклу и светя ему своим фонариком. — Увези нас подальше от этого места и поближе к моей даче, где Глеб наконец-то сможет расслабиться и отдохнуть!»

Дача! Только бы у Глеба хватило сил туда доехать! А если нет — придется все-таки Маше вызывать Антона. И как-то объяснять ему, куда именно он должен приехать. Маша была настолько поглощена своими мыслями и фонариком, что даже внимания не обратила на золотистую зарницу, полыхнувшую над горизонтом, у нее за спиной. Зато Глеб среагировал мгновенно: тут же свернул с дороги, устремившись через поле к лесополосе. Мотоцикл стал подпрыгивать чаще, заставляя Глеба напрягаться всем телом в попытке уберечь от сотрясений больное плечо. Маша оглянулась назад. Теперь над дорогой, там, откуда они приехали, золотилось словно северное сияние, и оно как бы шевелилось. Машина! Все-таки прав был Глеб, когда не захотел включать фары — вон как они заявляют о себе в темноте, даже издали. А еще хорошо, что дорога все-таки была когда-то асфальтирована: на такой мотоцикл не должен был оставить следов, и преследователи, если это они, вряд ли смогут заметить место, где он свернул на поле. Маша старательно высвечивала Глебу путь. Надо добраться до лесополосы как можно быстрее. Прежде, чем машина доедет до того места, где они свернули, иначе их могут заметить с дороги. Скорее! Скорее! Это слово у Маши стало в этот вечер заклинанием.

Лесополоса, к которой они так стремились, на проверку оказалась реденькой, состоящей в основном из молодняка вперемешку с погибающими деревьями. И ни те ни другие не могли стать хорошим укрытием, вздумай свирелевцы искать здесь беглецов. Достаточно было просто хорошо просветить эти заросли фарами, включив дальний свет.

— Машка, — проехав лесок насквозь, Глеб остановился и заглушил мотор. — Помнишь, что я тебе говорил?

— Ты мне много чего говорил. — Маша с тревогой смотрела через поле на дорогу. Свирелевцы, если это действительно были они, пока еще не появились. Хотя по времени пора бы уже им было доехать. Странно…

— Они наверняка нашли сарай, — понял ее удивление Глеб. — Если уже обыскали его, то увидели кровь, после чего больше не сомневаются в том, что я где-то рядом.

— Так что же не рванули сразу нам вслед?

— Потому что, если ты заметила, я выехал от сарая по своему старому следу, по которому приехал туда. Конечно, как уж мог, так что если они внимательно все осмотрят, то увидят, что кое-где этот след не совпадает. Но на это нужно время. А пока они, наверное, рыскают вокруг сарая, проверяя, где я мог затаиться.

— Так что же мы тогда тут время теряем? Поехали дальше! Или… Ты как вообще?

— Хреново. Постараюсь протянуть, сколько смогу. Но с моей скоростью передвижения быстро далеко не уедешь. А ребятки сейчас, обнаружив кровь, наверняка подмогу вызовут и пойдут прочесывать все тропинки подряд. Поэтому повторяю: если что, не вздумай оставаться возле меня. Ты должна убежать и спрятаться раньше, чем они тебя заметят. Поняла?

— Поняла. — Маша не стала тратить время на споры. — А пока что едем! — Она увидела, как позади снова заплясали полоски света: машина продолжила путь. Из нее могут заметить примятую мотоциклом стерню на поле. И даже если не заметят… Маша поняла, почему свирелевцы не слишком спешили, когда увидела еще один, пока далекий отблеск фар, но уже по эту сторону лесополосы: они были здесь не одни. Вторая машина ехала пока далеко, перпендикулярным курсом, но явно должна была свернуть в эту сторону, потому что, насколько Маша могла помнить из карты в телефоне, дальше путь ей должна была перегородить все та же лесополоса, бегущая почти до самого шоссе. Жаль, не такая густая, как длинная. Глеб тем временем выехал из последних зарослей и направил мотоцикл в прежнюю сторону. Вспомнив о своих обязанностях, Маша включила фонарь, но Глеб покачал головой, показывая, что лучше не надо. Здесь, по эту сторону лесополосы, тоже была дорога, почти параллельная той, с которой они свернули, и, выехав на нее, он повел мотоцикл так быстро, как только ему было сейчас по силам. Успеть отъехать как можно дальше, использовать все шансы, пока они еще есть, — что он мог еще сделать? Скоро вторая машина развернется, следуя повороту дороги, и поедет следом за ними. Заметит их, может, не сразу — все-таки они пока далеко и едут в темноте. Но, так как ведомый едва живым Глебом мотоцикл ехал медленнее, чем машина, то скоро она нагонит их настолько, что мотоцикл попадет в свет ее фар. И это будет конец. Сидя у Глеба за спиной, Маша спрашивала себя: а сможет ли она его бросить, когда он настанет, этот роковой момент? Соскочить и убежать, залечь где-нибудь прежде, чем свет из машины ударит ей в спину? И наблюдать оттуда за расправой, которую свирелевцы учинят над Глебом, не выдав себя при этом ни звуком, ни движением? Или все-таки окажется дурой, не способной на такой поступок? А впрочем, даже если она и убежит, то не найдут ли ее? Могут обнаружить даже случайно. Ведь спрятаться-то по большому счету здесь абсолютно негде. С одной стороны — чахлая лесополоса, а с другой — вообще скошенное поле. Безнадежность почти до самого горизонта. Или все-таки нет?

— Глеб, что там, слева? — спросила Маша, увидев впереди по курсу несколько тускло мерцающих огоньков.

Он услышал ее, так как снова завилял и был вынужден сбросить скорость, чтобы немного прийти в себя. И, немного отдышавшись, ответил:

— Деревенька в несколько домишек. Почти заброшенная.

— А пустые дома там есть? Ты ведь тут, похоже, знаешь все окрестности.

— Это те дома, которые будут обыскивать в первую очередь? — надо же, полуживой, он все еще не утратил способности иронизировать. — Есть, конечно!

— Едем туда! — постановила Маша. — Послушай меня, не спорь! Все равно, на дороге у нас еще меньше шансов. Они уже дышат нам в спину.

И действительно, если бы не небольшой пригорок, по которому пробегала дорога, то они наверняка бы уже видели фары едущей вслед за ними машины. Пока же она давала о себе знать лишь заревом над этим самым пригорком. Но сколько там оставалось, чтобы она показалась за ним? Пять минут? Десять?

— Глебушка, ну поднажми! — взмолилась Маша. — Пожалуйста!

Наверное, страх, прозвучавший в Машином голосе, придал ему силы. Решил, что в деревне ей будет легче найти укрытие? Мотоцикл рванулся вперед, навстречу тусклым огонькам. Всего нескольким в ряду возвышающихся черными силуэтами домов.

— Притормози, — попросила Маша, поравнявшись с первым из них. Соскочила, забежала во двор, еще более неухоженный, чем в Сосновке. Бегло осмотрела дом, подсвечивая себе телефоном. Окна в нем оказались заколочены, дверь заперта. Не утруждая себя калиткой, Маша проскочила в соседний двор через щербатый забор. Этот домина оказался совсем плох, даже крыша уже провалилась. Третий оказался как будто жилым, из которого хозяева просто на время уехали. А вот четвертый устроил Машу по всем статьям: и не сильно разрушенный, и не заколоченный. Щелястые ставни были закрыты, а вот дверь косо болталась на одной уцелевшей петле. Убедившись, что в доме никого, Маша выбежала к проему с развалившейся калиткой и замахала Глебу рукой:

— Сюда! Давай скорее, — фары уже показались на пригорке, и теперь зловеще приближались, бездушные, как глаза робота-убийцы. Вот-вот, и их свет коснется мотоцикла… но Глеб успел надавить на газ. Подъехал к калитке. Маша махнула рукой во двор: — Заезжай!

— Машка, что ты задумала?

— Нашел время спрашивать! Потом расскажу! А пока затаскиваем твоего коня в избушку!

Железный конь, к сожалению, отличался от настоящего тем, что сам не мог взойти по крыльцу.

— Тяжелый, зараза! — Маша изо всех сил пыталась помочь Глебу, едва стоящему на ногах. И тянула, и подталкивала этот агрегат, чтобы он как можно быстрее оказался в сенях, а там они кое-как вкатили его и в горницу, привалили к стене. Маша метнулась обратно в сени, чтобы придать полувисящей двери вертикальное положение и, по возможности, закрыть. Надо было торопиться, машина уже подъехала к домам.

— Машка… — последнее усилие по закатыванию мотоцикла стало для Глеба предельным. И теперь он опустился прямо на пол, скользнув вдоль стены, и позвал оттуда Машу полушепотом. Достал откуда-то из-за пояса флешку. — Вот, возьми. Ты уже достаточно сделала, все, что могла. А теперь беги. Если они меня найдут, передай ее…

— Глеб, не время сейчас озвучивать твои завещания! — отмахнулась Маша, тем не менее засунув флешку в карман. Убедившись, что электричество в избушке отключено, она включила мотоциклетную фару.

— Что ты творишь? — только и смог спросить с пола Глеб, глядя на нее запавшими глазами. Маше хватило одного взгляда, чтобы оценить его вид. Бледный и осунувшийся, он явно балансировал на грани потери сознания. А рука… На нее вообще лучше было не смотреть. Перетянутая, она посинела и опухла. Но кровь из растрясенной раны все равно продолжала сочиться. Не слишком обильно, не текла, но широкое пятно влажно блестело и на повязке, и под ней, на одежде.

— Обживаю помещение! — ответила Маша. — Они же будут обыскивать только заброшенные дома! Или ты забыл?

Свет автомобильных фар скользнул по щелям в ставнях. Ну, сейчас начнется! Так просто свирелевцы из этой деревни точно не уедут. И действительно, высунув кончик носа во двор, Маша увидела: они ставят машину так, чтобы она светила как раз на заброшенные избушки. Значит, будут их методично осматривать! Значит, пора… Бегом вернувшись в горницу, Маша схватила какой-то забытый здесь прежними хозяевами жбан и изо всей силы швырнула его о стену, потом найденной палкой ударила по косяку, стараясь, чтобы вышло как можно громче.

— Машка, ты спятила?! — ахнул Глеб.

— ААА!!! — завизжала Маша так, что даже у самой в ушах зазвенело. Эмоционально, с истеричными нотками, не играя, а выплескивая в этом крике весь свой реальный страх. — Скотина! — еще несколько ударов палкой по чему придется, включая старую кастрюлю. Опрокинула остатки стола, сопровождая свои действия отборным матом. Потом заорала низко и хрипло, имитируя другой голос. Это тоже удалось без труда: пересохшее горло само не могло бы долго издавать высокие звуки. Потом, прокашлявшись, снова перешла на визг. И металась при этом по избушке, чтобы ее тень в свете мотоциклетной фары падала бы сквозь щели в окнах во двор. Это был спектакль, разыгранный не на жизнь, а на смерть! — Сука! Отдай мои деньги, я сейчас полицию вызову! — визг. — Ах, полицию?! — хрипом, и кастрюля полетела в стену. Кашель и снова визг, и возня, как будто кто-то пытается отползти, по пути роняя предметы. И крики, крики без устали, на разные голоса!

Как выяснилось, пьяная драка — это была та категория отношений, вмешиваться в которые не пожелали даже свирелевцы. Обследовав те дома, что стояли рядом, они перегнали машину дальше, осмотрели еще несколько пустующих домов. Продолжая имитировать скандал, Маша периодически кидалась всем телом на трещащие ставни, чтобы по-быстрому приникнуть к щелям и оценить их передвижения. Вот они отъехали еще дальше, задержались у крайних домов с противоположного конца деревни. А потом — Маша даже не сразу поверила такому счастью! — поехали прочь. Уже не опасаясь, что ее увидят, Маша выбежала на крыльцо, провожая взглядом габаритные огни удаляющейся машины. Потом вернулась в комнату и кинулась на пол, рядом с Глебом, тоже опершись спиной о стену. Ее трясло от пережитого страха, в горле першило, а еще она до сих пор не могла отдышаться от предпринятых усилий.

— Все-таки скандал — нелегкое дело, — сипло произнесла она, когда дыхание начало выравниваться. — Особенно когда приходится все самой, за двоих.

— Машка, ты псих, каких мало, — чуть слышно сказал ей Глеб.

— Ты тоже, — вернула Маша этот сомнительный комплимент. И тут же переключилась на главную тему: — Нам надо как-то выбираться отсюда. Хотя я теперь даже не представляю, в какой стороне моя дача. Сейчас по Интернету попробую посмотреть, если он тут ловит.

— Не надо. Отсюда, если срезать через лес, до твоей дачи осталось что-то около пятнадцати километров. Вначале вдогонку свирелевским орлам, а потом по тропинке, мотоцикл там пройдет. Попробую все-таки отвезти тебя туда. Сейчас, только в себя еще немного приду.

— Придешь ли? По-моему, тебе с каждым часом становится только хуже…

— Дай мне минут десять. И если сможешь, найди воды.

— Сейчас! — Для начала Маша нашла старый жестяной ковшик и выбежала с ним во двор. Воду, и свежую, она отыскала в колодце, во дворе того дома, который выглядел просто оставленным на время. Теперь его дверь была чуть приоткрыта — значит, тоже обыскали. Маша не поленилась сделать пару шагов, взглянуть на замок. Возле него, в двери, зияла дырка от пули. Значит, выбили замок выстрелом, а пистолет был с глушителем, раз его не было слышно. Интересно, чьих это рук дело? Не Ворот ли здесь побывал только что с той «игрушкой», которую не раз держала в руках и Маша? Хотя мало ли у Никифора головорезов с таким вооружением? Готовых хладнокровно расстрелять и ее, и Глеба? Зябко передернув плечами, Маша вернулась к нему, подала ковш. Он пил очень жадно, ей пришлось сбегать к колодцу еще раз. Потом замер, прикрыв глаза и, видимо, собираясь с силами.

— Можно было бы и здесь отсидеться… — неуверенно сказала Маша, видя, как ему плохо. — Ведь этот дом у них должен быть уже вне подозрений. Но условия здесь…

— Да, никаких. Ни автобусы не ходят, ни такси заказать, потому что у этой деревни даже названия не осталось, чтобы объяснить, куда надо ехать. И это в то время, как тебя необходимо вернуть домой, и чем скорее, тем лучше.

— Вакантов, говоришь так, как будто это единственная проблема. В то время как…

— Для меня это главнейшая из проблем, — устало перебил ее Глеб. — Навязалась ты на мою голову! А мне и в самом деле так паршиво, что если бы не ты, то я, наверное, лучше дал бы себя сегодня добить, чем заставил бы себя встать и поехать.

— Ну вот, лишний балл в мою пользу! — обрадовалась Маша.

— Как сказать… — Он потер лицо здоровой рукой, пытаясь привести себя в чувство. Потом начал вставать: — Надо ехать, пока они не надумали вернуться по этой же дороге.

Выкатить мотоцикл вниз по ступенькам оказалось легче, чем втаскивать внутрь, хоть тогда их — Машу по крайней мере — и подстегивало чувство близкой опасности. Впрочем, и теперь нельзя было сказать, что опасность миновала. Где-то далеко впереди, среди полной темноты, по низко нависающим тучам скользил золотистый свет фар, говорящий о том, что свирелевцы продолжают свои поиски, и не на одной машине.

— Нам бы до тропинки добраться, до той, что ведет к твоей даче, — отвечая на Машин тревожный взгляд, сказал Глеб. — Она узкая, на машине там не проехать, так что на какое-то время окажемся в относительной безопасности. Ну а дальше уж как повезет.

— Едем, — только и сказала она. Когда они проехали деревню, она снова включила фонарик. Скорее бы уж добраться до той тропинки! Потому что на этой дороге, опять бегущей вдоль скошенного поля, неспособного дать укрытие, она чувствовала себя словно под прицелом, так что время от времени даже спину сводило холодной судорогой.

Вожделенный лес возник по левую руку, клином разрезая поля. Далеко впереди и справа мелькнул свет фар, потом еще один луч мазнул по нижнему краю туч. Похоже было, что обе машины встретились и повернули назад. Глеб словно окаменел за рулем, стараясь ехать ровно и быстро. Получалось как-то не очень. Маша прильнула к нему, словно пытаясь поделиться силами. Только сейчас она поняла, что оставила шлем в избушке-развалюшке. Еще одна метка, наподобие кровавого пятна на полу сеновала. Хорошо бы его сегодня там не нашли! И только бы добраться скорее до тропинки! Где она может быть?!

Долгожданная тропинка! Маша готова была расцеловать ее, когда Глеб туда свернул. Особенно после того, как снова отчетливо мелькнул свет машин: те и в самом деле ехали назад. Еще бы чуть-чуть — и обе машины с мотоциклом так бы и выехали навстречу друг другу. Но не успела Маша обрадоваться, что этого не случилось, как все разом оборвалось у нее внутри: свет фар ударил им вслед, как если бы, развернув машину к тропинке, ее попытались осмотреть с помощью дальнего освещения. Мгновением раньше Глеб успел свернуть к самым зарослям, сразу заглушив двигатель. Маша вся поджалась, как будто это могло бы помочь. К счастью, тропинка успела сделать небольшой поворот, и луч фар скользнул мимо, по деревьям. Потом погас, и на смену ему до беглецов донеслись голоса: в обычной своей громкой манере свирелевцы спорили о том, кто мог проехать по этой тропинке и когда это было. Значит, заметили на дороге следы от колес, поворачивающие сюда! Но тишина сбила их с толку: не слыша заглушенного мотоцикла, они решили, что, кто бы здесь ни проехал, а был он уже далеко. В итоге, отказавшись от преследования — на машинах было не проехать, а пешком они не видели в этом смысла, не подозревая, насколько близко притаились Маша и Глеб, — свирелевцы решили возвращаться. Хлопнули дверцы машин, заревели моторы. Выждав какое-то время, Глеб завел мотоцикл, чтобы тоже продолжить путь. Маша была так этому рада, что не сразу осознала: ему по этой тропинке ехать гораздо труднее, чем по дороге, ведь здесь под колесами то и дело оказывались корни, от которых мотоцикл встряхивало. Глеб мужественно держался, пока совсем не изнемог. Остановился, привалил мотоцикл к дереву и буквально сполз на землю, выдохнув:

— Все, перекур!

— Как скажешь. — Маша опустилась рядом, на подступающий к тропинке толстый ковер из опавшей хвои. Запоздало пожалела о том, что не догадалась поискать в избушке хоть какую-то бутылку и прихватить с собой воды. Хоть Глеб и не жаловался, но его сейчас наверняка мучила жажда. И пахло от него теплой кровью. Тяжелый, сжимающий душу запах. Сколько он еще продержится так? Не удержавшись, Маша спросила: — Как ты думаешь, далеко нам еще?

— Километров семь. Эта дорога намного короче основной.

— А ты эти места изучил на совесть, как я погляжу.

— И давно уже. Я еще в школьные годы тут подрабатывал. То здесь, то там. В том числе и в твоем Бору. Летом помогал мужикам бани рубить.

— Вот те раз! — удивилась Маша. — А я ни разу тебя там не видела!

— Еще чего не хватало!

Маша не нашла что на это ответить. Да, их веселая и праздная компания была слишком резким контрастом ему, чтобы он захотел общаться с ними среди своего рабочего дня. Какое-то время тишину нарушал лишь шелест ветра в макушках деревьев да тяжелое дыхание Глеба. Им оставалось проехать около семи километров, и Маша уже заранее всей своей душой чувствовала на этой тропинке каждый ее ухаб.

Уже в Бору, когда до Машиного дома оставалась всего пара дворов, силы окончательно покинули Глеба. В полубессознательном состоянии он все-таки еще успел остановить мотоцикл, потом зашатался и начал заваливаться набок. Маша успела соскочить и подпереть мотоцикл своим боком. И чтобы он не упал на Глеба, и потому, что понимала: если этот агрегат свалится на землю, поднять его у нее не хватит сил, в то время как оставлять его здесь, у всех на виду, нельзя ни в коем случае. Удержав и кое-как подкатив мотоцикл пока к ближайшему столбу, она сразу кинулась к Глебу. Повернула его, похлопала по щекам. Послушала. Дышит! Она сбегала домой, принесла бутылку воды, брызнула ему в лицо. Он слабо шевельнулся в ответ.

— Ну давай, боец! — принялась тормошить его Маша. — Не тащить же мне тебя? То есть я могла бы, но только за что? За ноги? Больное плечо будет по земле волочиться. За руки? Вообще не вариант из-за твоей раны.

Снова — хлопки по щекам и вода в лицо. В конце концов Маша добилась-таки того, что он сел, но, похоже, плохо соображая, где он вообще находится. Согнулся, как сломанная кукла. Она догадалась поднести ему бутылку к самым губам. Он пил, едва не захлебываясь. Потом остановился отдышаться.

— Эй, ты как у меня? — Маша присела перед ним на корточки. — Глеб, ты слышишь? Я дам тебе время, закачу пока мотоцикл. А ты давай, приходи в себя! Надо попасть домой! Хоть вдоль заборов, хоть ползком! Соберись! Помочь нам некому! Времени-то уже начало пятого, все давно спят. Да оно, пожалуй, и к лучшему, что нас здесь никто сейчас не видит.

Он не ответил, лишь снова потянулся к бутылке. Маша оставила бутылку ему, а сама занялась мотоциклом, потому что надо было спешить, ведь ей самой уже скоро будет необходимо уехать отсюда. Отлепила мотоцикл от столба. Кто бы мог подумать, что эта техника столько весит?! Машу завиляло по дороге вместе с ним. Хорошо еще, что дорога у них в поселке заасфальтирована на совесть, иначе было бы еще тяжелее! А так хоть колеса нигде не вязнут. Метр… Другой… Как же Глеб всю дорогу справлялся?! Возле калитки у Маши уже все поджилки тряслись, но она заставила себя докатить мотоцикл до заранее открытого сарая. Там он у нее все-таки завалился набок, но это было уже не важно. Заперев сарай на замок, Маша снова кинулась к Глебу. Он за это время успел отдышаться и немного прийти в себя. Потом титаническим усилием заставил-таки себя встать. Маша тут же скользнула ему под бок, закинув его здоровую руку себе на плечо. Не сделай она этого, он вряд ли бы устоял. И так-то пошатнулся, едва не упав и не опрокинув за компанию Машу. Каким-то чудом она сумела удержать и его, и себя. Потом они постояли, возвращая утраченное равновесие. И двинулись вперед, меряя свой путь уже не километрами, а шагами. Вести Глеба было все-таки легче, чем катить его мотоцикл, но Маша уже истощила почти весь запас своих сил, так что на диван в гостиной они рухнули вместе.

— Ну, вот и добрались, — сказала она, глядя Глебу прямо в глаза и едва не касаясь его носа своим. Потом осторожно выскользнула из-под его руки и встала. Скинула с него ботинки, скомандовала: — Разваливайся поудобнее! — а сама принялась торопливо хлопотать, потому что время уже поджимало. Прежде всего выбежала снова на улицу и вылила на кровавое пятно, оставшееся после Глеба на тротуаре, пару ведер воды, размыв его почти дочиста. Вернувшись, включила свет, чайник и электрообогреватель, охапкой достала из шкафа чистое белье, поставила на середину стола «аптечную коробку». С тех пор, как Лизок поступила в свой медицинский, она с каждым приездом сюда привозила с собой что-то из медикаментов. «Куда»?! — трагически вопрошала Маша, глядя на то, как со временем коробка превращается в средних размеров вагон. «Пригодится!» — каждый раз отвечала Лизок. И вот действительно ведь пригодилось! Вымыв руки, Маша вытряхнула коробку на стол. Еще и саму бы Лизку сюда! Но чего нет, того нет. Придется самой. Заварив крепкий чай, Маша подстелила Глебу под спину сложенные простыни, сняла с него свитер. Повязку из разорванной рубашки она разрезала, и тут же по плечу снова зазмеилась красная струйка.

— Блин, да что же это такое?! — в отчаянии воскликнула Маша. — Хоть пальцем затыкай!

— Не паникуй, — по бледному лицу и едва слышному голосу Глеба можно было подумать, что в нем самом не осталось уже ни кровинки. — Перекись у тебя есть?

— Да чего тут только нет? — Маша очень быстро нашла сразу три бутылки, выбрала ту, что посвежее. Уже без подсказки вскрыла перевязочный пакет. Щедро намочила ватно-марлевые подушки перекисью, торопливо метнулась к Глебу, зажала ими рану с обеих сторон. Та буквально взорвалась под Машиными пальцами фонтаном горячей буровато-белой пены. Маша хотела сразу поменять пакеты, но Глеб не дал:

— Маш, смысла нет. Оставь эти. Давай, сверху еще по одному, сухому, и затягивай.

— Опять «затягивай»! Да у тебя уже и так рука вся синяя! Нет, багровая!

— Она и будет такой, — «успокоил» ее Глеб. — Это не из-за повязки. Просто внутренняя гематома, из-за разрыва сосудов.

— О господи! — Маше и самой стало дурно. Она присела на край дивана, обмахиваясь еще не вскрытым пакетом. Потом все-таки собралась с силами, повернулась к Глебу и принялась его бинтовать, все-таки подсунув под нижние тампоны еще и гемостатическую губку — знала от Лизоньки, что помогает. Он, как мог, помогал ей здоровой рукой. Четко так, со знанием дела, что навело Машу на мысль: — Вакантов, а что, с тобой уже такое бывало?

— Со мной много чего бывало. Вот только ни один деспот еще не заставлял меня ездить с огнестрельной раной по бездорожью на мотоцикле. — Глеб вымученно улыбнулся ей, самыми краешками своих бледных губ, и вдруг сообщил: — Машка, а ведь ты уже трижды меня спасла.

— А не дважды? Позвонила тебе утром — это раз. Заставила доехать досюда — два.

— Раз — это когда ты позвонила мне впервые, после своей рабочей смены. Я тогда собирался еще разок наведаться в Закатовку, забрать кое-какие остатки вещей. Но после твоего предупреждения решил этого не делать. И, как потом выяснилось, решил не зря.

— Вот ведь! — Маша домотала бинт, закрепила его край. Повязка сразу стала влажной и розовой, но зловещий красный ручеек из-под нее, к счастью, пока не бежал. — Три раза! И за все три от тебя ни единого слова благодарности, одни сплошные матюги. Это как вообще?

— Не преувеличивай, не было матюгов. А если бы и были, то не за спасение, а за то, что суешься в самое пекло, не думая о последствиях. Как у тебя, кстати… с этим Никифором?

— Негусто. Но о делах после поговорим. — Маша поднялась, разлила чай по чашкам. Глебу сделала покрепче, насыпала сахару. Открыла пачку галет, банку паштета, наделала бутербродов. — Сейчас подушек принесу, сделаем тебе повыше, чтобы нормально поел. Тебе теперь необходимо силы восстанавливать.

— Только подушек не надо. У меня и без них-то кружится голова, так что лучше ее не поднимать. Справлюсь как-нибудь. А про Никифора… я не о делах тебя спрашиваю.

— А если не о делах, то все по-прежнему, — Маша поставила чашки и блюдо с бутербродами на поднос, примостила его перед Глебом, рядом присела сама. Не рассказывать же ему о том, что каждую ночь происходило в ее итальянской постели! Легче от этого не станет никому из них двоих.

Глеб чуть повернулся, дотянулся до чашки и несколькими глотками осушил ее почти всю. Зато к галетам даже не прикоснулся. Откинулся обратно на спину, глядя Маше в лицо. Маша встретилась с ним глазами, чувствуя, как вдруг быстрее забилось сердце. Сразу вспомнился давний разговор с мамой, когда она, еще подросток, спросила у своего Лучика: «А как я узнаю, если вдруг кого-нибудь полюблю?» Тогда мама ответила ей: «Ты сразу это поймешь. Любимому человеку достаточно будет взять тебя за руку, а то и просто мимо пройти, чтобы у тебя дыхание сбилось». И вот… Специально, чтобы лишний раз проверить мамину теорию, Маша коснулась пальцев Глеба своими. Какое это было чудо! Реально притронуться к тому, к кому все прошедшее время тянулась и сердцем, и мыслями. Вот если бы он еще выглядел при этом чуть-чуть получше! А не беломраморной статуей, бледность которой еще сильнее оттеняли запавшие черные глаза! Он шевельнул здоровой рукой, отвечая на Машино касание. И сказал, не отрывая глаз от ее лица:

— А ты изменилась за эту поездку.

— Это комплимент или как? — уточнила Маша.

— Если говорить про лицо, то комплимент. Когда во внешность красивой женщины еще и хорошие деньги вкладывают, это сразу заметно. Вот только про твои глаза нельзя того же сказать. Взгляд у тебя изменился, Машка. И не в лучшую сторону. Нет в нем больше той беззаботности, той искринки, которая еще недавно была.

— Ну зашибись! — Маша отвернулась и встала, чтобы налить ему еще чаю. — Я, можно сказать, прямиком с самолета несусь к нему, ночь тут не сплю! А он едва не дал себя убить и теперь еще искринку с меня какую-то требует! Каково?

— Знаешь, я был бы только рад, если бы все и в самом деле объяснялось так просто.

— Ну, так и радуйся, не заморачиваясь. И ешь уже давай. — Маша подала ему свеженалитый чай. Потом взглянула на часы и не удержалась от тяжелого вздоха: — Ох, как время летит! Мне ведь скоро придется уехать. Осталась бы с тобой, да никак, без вариантов, иначе маму подставлю. Первый автобус придет в пять сорок, и мне во что бы то ни стало на него нужно успеть. — Она принялась сгребать лекарства обратно в коробку. Подумав, оставила на столе перекись, все имеющиеся бинты, коробку анальгина в ампулах: — Если будет сильно болеть, выпьешь ампулку, таблеток нет. Лизка привозила не раз, да толпой с похмелья все было сожрано.

— Да я и уколю, если что. Шприцы у тебя есть?

— Шприцы-то есть. — Маша покосилась на него, выложила на стол целую ленту в упаковке. — Вот. Правда, не знаю, как это у тебя получится. Я бы сама себе ни за что!

— Ничего в этом сложного нет. Кстати, если антибиотики у тебя есть, можешь тоже оставить. Лишними не будут.

Маша в ответ только головой покачала, зябко передернув плечами. По-хорошему, сделать бы ему эти уколы самой, но она знала, что у нее на это духу не хватит. Выложила антибиотики, убрала коробку, передвинула стол поближе к дивану. Пройдясь по шкафам, собрала и выставила на него множество всяких компотов и соков:

— Вот, отпивайся! И есть не забывай! Микроволновка работает, а в морозилке куча всего. Котлеты, пельмешки, чебуреки домашние. Даже шашлык жареный есть, остался с прошлой гулянки. Хочешь, сейчас его тебе разогрею?

— Нет, спасибо. Есть пока не хочу, только пить. Ты не переживай, я отлежусь и сам со всем справлюсь.

— Надеюсь. Тут вообще-то все под рукой. С хлебом вот только проблемы, но много хлебцев и галет. Душ и туалет сразу за дверью, в коридоре. Чистое белье — вот оно, на кресле, если потребуется. Одеяло второе теплое тоже тут, но ты обогреватель не выключай, — она опять села на край дивана и взяла его за руку. — Как же мне не хочется тебя оставлять!

— Я справлюсь, — повторил он и на этот раз отстранил от себя ее руку. — А ты не тяни резину, лучше выйди пораньше, чтобы не опоздать. Мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что ты уже дома.

— Как доеду, так позвоню тебе. С маминого телефона.

— Обязательно позвони, я буду ждать.

— Ждать? Это хорошо. За это время у тебя как раз будет возможность подумать о том, что и другие, случается, тоже ждут от тебя весточки. — Маша понимала, что упрекнуть раненого человека не слишком-то красиво с ее стороны, но удержаться все-таки не смогла, уж больно удачный момент подвернулся. — А ты вносишь их в «черный список», заставляя мучиться от неизвестности.

— Машка, даже и не сравнивай эти две совершенно разные ситуации.

— Это ты так решил, а на самом деле они похожи как две капли воды. Но мы об этом как-нибудь после поговорим, — добавила она, снова взглянув на часы. — Потому что мне уже надо бежать. — Вопреки своим словам, она снова взяла Глеба за руку. Точнее, попыталась, потому что он опять ее отстранил:

— Иди, Маш, не задерживайся.

Маша встала, неохотно пошла к дверям. Уже на выходе из комнаты оглянулась. Лежа на здоровом боку, Глеб смотрел ей вслед. Осунувшийся, с плотно сжатыми губами.

— Если будет совсем плохо, ты все-таки героя из себя не строй, а «Скорую» вызывай, — попросила она. — Уж объяснишь им как-нибудь свою рану, мало ли чего случается в наши дни. Соседям вообще ничего объяснять не надо. Если вдруг сунутся на огонек, прямо говори, что ты мой одноклассник. У меня тут Ленка Таркина после каждой ссоры с мужем дня на три приезжала, пока он не вычислил это ее убежище. А Витька Селищев, как с женой разругался, вообще жил месяца два. Ну и еще отдельные личности периодически обитали, не сладив с личной жизнью, так что своим появлением ты никого тут не удивишь. И самое главное… Вакантов, я тебя знаю, так что не вздумай удрать отсюда сразу, как чуть полегчает, иначе я никогда в жизни тебе этого не прощу!

Глеб ничего ей на это не ответил, лишь указал глазами на дверь. И Маша, наконец-то решившись, вышла. Внутреннее чутье говорило ей, что Глеб именно так и поступит, как она предсказывала. Но оно же подсказывало, что сможет он это сделать далеко не в ближайшие несколько дней.

Домой Маша вернулась в восьмом часу. Уже в своем дворе позвонила Глебу, как и обещала. Думая только о том, как он там, едва не проскочила соседский подъезд, но вовремя опомнилась. Марту Викторовну будить не пришлось, та уже успела и накраситься, и даже сунуть в рот свой любимый мундштук. Оглядела Машу с любопытством, и как будто хотела о чем-то спросить, но воздержалась, видя, как та торопится. И даже придержала перед ней балконную дверь. Зато мама, неожиданно оказавшаяся дома, накинулась на Машу сразу за двоих:

— Батюшки, да где же это тебя носило?! Машка, на тебе ведь кровь!

— Не моя, мамуль, не волнуйся. — Маша только сейчас заметила, что и в самом деле успела измазаться, пока помогала Глебу, и прямиком пошла в ванную, чтобы сразу скинуть все с себя в машинку. — А ты почему на работу еще не ушла?

— Отпросилась до обеда. — Мама, естественно, пошла за ней следом. — Не могла же я уйти, не встретив тебя! Как знала, что будет на что посмотреть!

— Мамуль, — оставшись только в нижнем белье, Маша демонстративно покрутилась, показывая, что цела. — Все в порядке, правда. Сейчас я сполоснусь и на кухню приду. Голодная — жуть! — Тут она и вправду ощутила, как у нее подвело живот после всех ее ночных похождений, словно нервные клетки объели ее изнутри. — Разогрей мне хоть что-нибудь!

Мама покачала головой и ушла. А Маша залезла под душ, желая смыть с себя все — и ночные страхи с высохшим на теле холодным потом, и труху с паутиной от старой избушки, и затесавшиеся в челку еловые хвоинки. Это было почище, чем прийти домой после смены!

Уже выбираясь из ванны, Маша заметила на полу черную флешку с серебристой цепочкой, выпавшую из кармана брошенных в стирку брюк. Флешку Глеба! А Маша и забыла про нее! Теперь же торопливо нагнулась и подняла. Нетрудно было догадаться, что на эту флешку скинуты все результаты проведенных Глебом расследований, не зря же в самый критический момент он заботился о том, чтобы она не пропала. Маша повертела ее в руках. Вот бы сейчас с ней и ознакомиться! Время, конечно, неподходящее, и голова тяжелая после бессонной ночи, но очень бы хотелось. Тем более что при следующей встрече Глеб наверняка потребует ее вернуть. Когда она только вот состоится, эта их встреча? Думая об этом, Маша убрала флешку в свою сумочку, в маленький потайной карман. Насколько она знала, у Никифора не было привычки проверять ее вещи, так что риск был в общем-то невелик. Зато Маше взятая с собой флешка давала все шансы ознакомиться с ней при первой же возможности. Может, даже и там, в особняке, ведь неизвестно, когда она в следующий раз сможет оттуда выбраться, да если и выберется, то дел и без того хватало. Съездить к Глебу, маме наконец-то внимание уделить. При мысли о маме Маша испытала чувство вины: ей уже скоро уезжать, а они так толком и не повидались. А мама между тем хлопочет на кухне, старается изо всех сил. Об этом говорили и долетающие из кухни звуки, и запахи. Едва уловив эти ароматы, Маша так и пошла на них, только халат накинула.

На столе на блюде хрустящей горкой возвышались Машины любимые жареные пельмешки, вокруг которых стояли мисочки с соусами.

— Ооо! — выдохнула Маша с блаженным придыханием. Пользуясь тем, что мама мыла кастрюльку, она пристроилась, как и любила, на краешке стола, обмакнула пельмешек в соус и захрустела, жмурясь от удовольствия. Потом взяла второй.

— Ну как? — Мама выключила воду, принялась вытирать руки полотенцем.

— Я тебе так скажу: ни в одной Италии такими не угостят, — с чувством сказала Маша.

— Еще бы. — Мама повернулась к столу лицом. Маша вся подобралась, готовясь получить еще не повешенным полотенцем за сидение в неположенном месте. Но вместо этого мама только вздохнула и повесила полотенце обратно на крючок.

— Лучик, ну ты хоть что?! — схватив еще один пельмешек, Маша сама перебралась со стола на табуретку. — Где твой боевой дух, где тяга к порядку? Где обещанный ремень, наконец?

— Да сиди ты уже как хочешь. — Мама вздохнула еще раз, так тяжело, что у Маши горло спазмом перехватило.

— Нет, так не годится! — воскликнула она, с трудом проглотив пельмень. — Давай все по-старому, и никаких отступлений от сценария!

— Да ты сама у меня — одно сплошное отступление. Расскажешь, наконец, где тебя этой ночью носило?

— Попробую, — чтобы хоть вкратце обдумать свой рассказ, Маша для начала набила рот пельмешками. А потом принялась выкладывать маме полуправду, осторожно сглаживая все острые моменты. Преуменьшая риск, ни словом не упомянув про ночную облаву и связь Глеба с Никифором. Просто помогла милому сердцу однокласснику, когда он по роду своей работы просто оказался избит. Однако маме и этой облегченной версии оказалось предостаточно:

— Ох, Манюня ты моя! Хорошо, конечно, что ты у меня выросла такой неравнодушной, всегда готовой помочь друзьям. Но ведь если твой старикан что-то прознает, ты вряд ли сможешь ему доказать, что действовала просто по доброте. Вдруг он тебя приревнует и…

— Если вы с Мартой Викторовной меня не выдадите, то ничего он не узнает. Ни в этот раз, ни в следующий. Мне ведь надо будет при первой же возможности еще раз его навестить, — Маша заранее постаралась подготовить маму к тому, что и следующая их встреча не будет долгой. Но что было делать? Мелькнула мысль: заикнуться маме, что Глеб обосновался не где-нибудь, а у них на даче, и попросить, чтобы мама навестила его в Машино отсутствие. Но она тут же отбросила от себя эту мысль: неизвестно, как мама к этому отнесется, а вот диковатому по натуре Глебу такой визит точно не понравится. Нет, пусть он уж там сам как-то справляется, ведь до этой-то поры держался он молодцом. А Маша обратилась к маме совсем с другим вопросом:

— Мамуль, я пойду, прилягу на пару часиков?

— Конечно, иди, ночная гулена. Во сколько тебя разбудить?

— Толкни где-нибудь в половине первого. В два за мной приедут. Думаю, что за полтора часа успею собраться. А если нет, то и подождут меня капельку. В конце концов, не на работу, — проворчала Маша уже из коридора, сквозь зевок.

На работу поехала не Маша, а мама. Ворот без вопросов согласился ее подкинуть, пока припозднившаяся Маша наводила последние штрихи на свою красоту. Потом вернулся к подъезду, терпеливо ожидая ее выхода. И так уже опаздывая, Маша не заставила себя долго ждать. В последний раз поправила перед зеркалом волосы, подхватила сумочку.

— Ну вот и я, — заявила она, опускаясь на упруго качнувшееся под ней сиденье машины. — Ты меня не заждался?

— Да нет, наоборот, отдохнул в тишине, — ответил Ворот, включая зажигание.

— Интересно, а Никифор Львович не будет на меня ворчать за задержку?

— Не думаю. Он сейчас делами занят по самое горло. Так что, может, вы с ним даже не сразу увидитесь.

«Так за коим лешим он тогда требовал, чтобы я так рано приехала?!» — так и хотелось воскликнуть Маше. Она чувствовала себя чем-то вроде болонки, которую выпустили погулять на строго отведенное время, а затем дали команду «к ноге!». Но ради Глеба можно было и не такое стерпеть. Зная, что Ворот не склонен болтать о делах, Маша решила его пока не выспрашивать. Решила, что оценит обстановку на месте, и ради этого даже не стала возражать, когда Ворот, выехав на трассу, вдавил педаль газа в пол.

Во дворе у Никифора царило необычное оживление: стояло много машин, между которыми сновали «братки». Кто-то собирался уезжать, а кто-то, наоборот, только приехал.

— Это что здесь сегодня за базарный день? — поинтересовалась Маша, выходя из машины.

— Да вот, как раз разгребаем накопившиеся дела, — скупо ответил Ворот. — Пойдем, я провожу тебя внутрь.

Предложение было сделано не зря: несмотря на то что они подъехали к самому дому, у Маши за то время, пока она шла через террасу к входной двери, появилось ощущение, что она снова попала в свой ресторан, в орду дичающей публики. Заметили ее все и сразу. Те, кто еще не знал, в каких она отношениях с Никифором Львовичем, свистели и торопились высказаться ей вслед. А если бы не ее спутник, то — как знать? — кто-нибудь вполне мог бы отважиться и на более решительные действия.

— Машка, я введу их в курс дела, — пообещал ей Ворот. — Потом, по-свойски. Так что будь уверена, что такого не повторится.

— Да ладно… А откуда вообще вся эта толпа набежала? — спросила Маша, недобрым взглядом вдруг заприметив среди этих лиц одно, которое она запомнила накрепко: лицо своего обидчика, избившего затем Ванечку. — Это что, все ваши?

— Ну да. Одни постоянно на нас работают, другие что-то вроде наемных бойцов, их вызывают в случае необходимости. Ты не беспокойся, я всех приструню.

— Постарайся, — кивнула Маша, в его сопровождении заходя к Никифору Львовичу. Как выяснилось — просто поздороваться, так как он был занят по горло. Уделил ей несколько секунд, чтобы поцеловать и сказать парочку приветственных слов, и снова вернулся к делам, предоставив Машу самой себе. Раздосадованная — и зачем он только заставил ее так рано приехать?! — Маша хотела было сразу уйти в свои комнаты. Но задержалась, уловив, о чем вещает сейчас очередной Никифоров подчиненный:

— Он как линь сквозь сети прошел! Мы у него буквально на пятках висели! Нашли сарай, в котором он отлеживался какое-то время, потом место, где он с одной дороги через поле свернул на другую. Там деревенька есть, с остатками жилых хат, в ней-то он и затаился. Но это мы поняли только потом. Парни проехали дальше, проверяя еще пару таких же захудалых хуторов, потом повернули назад и обнаружили свежие следы мотоцикла, уходящие на лесную тропинку. Когда они ехали в ту сторону, то этих следов еще не было! Значит, отсиделся в укрытии, а потом проскочил! Точно! Там ведь поле, больше было негде схорониться! Парни еще раз деревню ту осмотрели, и нашли дом, в котором он залег, чтобы их вперед, мимо себя пропустить! Развалюха, но вначале ее не стали осматривать, потому что там вроде как какие-то алкаши скандалили. А на обратном пути не оказалось в том доме ни алкашей, ни Ваканта. Но он точно там был: мы мотоциклетный шлем нашли, вроде как его, и пол там весь кровью уделан. То ли алкаши его у себя укрыли ненадолго, то ли их и вовсе не было, и он сам этот спектакль разыграл, со скандалом. Но тогда, выходит, с ним еще баба какая-то была: парни сказали, что один голос был точно женский.

— Была или нет, а главное, что упустили, — раздраженно подытожил Никифор. — Ну а тропинка эта… Вы выяснили, куда она ведет?

— Она просто срезает путь через лес, там, где шоссе делает хорошую такую петлю. И выводит как раз к развилке, откуда разбегаются дороги в три дачных кооператива. Но заброшенных домов там нет и в помине, статус у этих кооперативов не тот. Так что он, наверное, просто их проскочил, чтобы отыскать себе новую берлогу подальше от старой.

— Или та баба ему помогла и укрыла… если она действительно с ним была! — Эта версия Никифора заставила Машу вздрогнуть. А ну как они теперь пойдут проверять и их дачный поселок?! Не ломая, конечно, двери, но заглядывая во дворы и опрашивая соседей. Она навострила уши, собираясь ни слова не пропустить из того, что здесь еще должно прозвучать. Но тут, к ее досаде, Никифор обратил на нее внимание: — Машенька, ты еще здесь? Ты уж прости, я со временем не рассчитал. Так что ты меня не жди, можешь пока отдохнуть у себя. — Он улыбнулся, взглянув на нее: — С мамой, наверное, проболтали всю ночь?

— Ну… почти. — Маша тоже улыбнулась, скрывая досаду. Но, как бы ни хотелось ей здесь задержаться, а теперь, когда ее так мило спровадили, оставалось только уйти. Она вышла, снова через террасу, так как ее комнаты располагались в другом крыле. Можно было пройти к ним и по внутреннему коридору, но ей захотелось еще раз, уже повнимательнее оглядеть «братков», по-прежнему толпящихся во дворе. Наверное, все те «герои», что охотились ночью на Глеба, тоже здесь собрались. Но прежде всего Маша хотела поближе взглянуть не на них, а на своего заклятого врага, на давнего своего обидчика. Ворот куда-то ушел по делам, однако побеседовать с контингентом он явно успел, потому что в этот раз Машу на террасе встретила полная тишина. Все, кто здесь был, словно слились с окружающей обстановкой, при ее появлении превратившись в безмолвные неподвижные статуи. Маша прошла через них, как через какую-то диковинную галерею, думая о том, что почти никому не удалось бы такое за ней повторить. Беззастенчиво разглядывая их, да и вообще не торопясь. У нее была хорошая память на лица, так что хотелось запомнить как можно больше Никифоровых «бойцов», ведь не исключено, что в будущем это ей могло пригодиться. Как и где — кто его знает? Главное, что могло. Нескольких человек она уже видела здесь, остальные попались ей на глаза впервые. А вот того самого, которого она прицельно высматривала, в этой толпе сейчас вовсе не оказалось. Интересно, он ушел до того, как Ворот провел с остальными разъяснительную беседу, или уже после? И узнал ли ее? Именно ту официантку, на которую когда-то напал, пытаясь изнасиловать, и избил потом вступившегося за нее парнишку? Или он об этом забыл сразу после того, как намахался своими кулаками? И так не слишком спокойная с самого утра, Маша почувствовала, как в ней при этих мыслях закипает гнев. Передернула плечами. И вошла к себе, в те комнаты, которые были отведены ей еще до поездки в Италию и где она уже успела немного обжиться. Они были не такие светлые и воздушные, как в итальянском особняке, но тоже роскошные. И удобные, подумала Маша. Игнорировав стоящие в ожидании хозяйки нераспакованные чемоданы, она запрыгнула на мягко качнувшийся под ней диван. Уснуть бы сейчас на нем, свернувшись калачиком на его податливых, обтекающих тело подушках! Но сон не придет, даже надеяться нечего. А в голове столько мыслей! В первую очередь про Глеба. Возможно, его все-таки будут искать в кооперативах! Но Машины соседи уже привыкли к тому, что у нее на даче частенько кто-то гостит, так что вряд ли обратят на это особое внимание. Кровь на тротуаре худо-бедно смыта. А сам Глеб сейчас в таком состоянии, что в ближайшую пару дней вряд ли сможет выйти на крыльцо. Как вот только он себя чувствует?! В данный момент это тревожило Машу сильнее всего. Учитывая, сколько крови он потерял. Да и сейчас — как знать? — остановилось все-таки кровотечение или нет? А ведь ему самому несподручно сделать себе качественную перевязку! Маша же вместо того, чтобы ему помочь, вынуждена тусоваться здесь, среди этих дикарей-карателей. Болтаться из угла в угол, толком не понимая, зачем ее вообще сегодня сюда привезли. А тут еще и этот урод, ее давний враг из ресторана, на глаза сегодня попался! Случайно брошенным взглядом Маша вдруг снова увидела своего обидчика, на этот раз через окно. Он был один, стоял у сосны, ковыряясь в своем телефоне. Самый подходящий момент для того, чтобы сказать ему пару словечек! Захваченная этой мыслью, Маша чуть не выпрыгнула в сосновый парк прямо через открытую раму. Но потом одумалась. Успев уже ознакомиться с планировкой этого дома, метнулась в коридор, а через него — к задней двери, как раз и выводящей на нужное место. Вышла, огляделась. В самом деле вокруг никого больше не было. И тогда Маша прямиком направилась к занятому телефоном негодяю.

— Ну вот и свиделись! — бросила она, останавливаясь в паре шагов от него. — Помнишь меня, подонок?!

— А то! — осклабился он, лениво взглянув на нее поверх телефона. — Ресторанная подавалка. Ну и что пришла? Просто спросить или еще чего захотела?

— Захотела, — ответила Маша, распаляясь от его холодной наглости и глядя на него разъяренной кошкой. — Помнишь мальчишечку, который за меня заступился в тот день, когда ты на меня напал? Которого ты потом избил, едва не сделав его инвалидом? Ты мне за это ответишь, подонок! Не за меня — за него! Так и знай!

— Да что ты?! Думаешь, если запрыгнула к боссу в кровать, так теперь тут самая крутая из всех? — Он ухмыльнулся ей в лицо. — Лучше делай свое дело да помалкивай, целее будешь.

— Ах ты! — Да, Маша предполагала, что ей для начала удастся просто его припугнуть. Но, видя его наглость, окончательно потеряла контроль над собой. И теперь жаждала с ним рассчитаться прямо здесь и сейчас, уже невзирая на возможные жертвы. И понимая, что теперь этих жертв просто не может не быть. Глядя ему в лицо и, как он, не стесняясь в выражениях, она рассказала, что в таком случае стоит делать ему самому. Ни один мужик с нормальной ориентацией никогда в жизни не простил бы такого оскорбления. У этого, как Маша знала еще по ресторану, с ориентацией было все в порядке. Поэтому, взревев, он кинулся на нее. Она не стала от него убегать — все равно на каблуках далеко бы не убежала, да и затевала весь этот разговор совсем не с целью потом спасаться от оскорбленного подонка. Вместо этого она успела скинуть с себя одну туфлю, зажав ее в руке. Почти сразу подонок схватил ее за горло, намереваясь, наверное, придушить. Маша ударила его каблуком, целясь в болевую точку в районе подмышки. Но размахнуться как следует не удалось, не хватило буквально пары мгновений, да и его рукав помешал нанести достойный удар, смягчив его натянувшейся тканью. Поэтому подбитая рука не отнялась полностью, как должна была, однако подонок все равно вынужден был ее отпустить и теперь душил Машу только одной. В которую она вонзила свои ногти, успевшие изрядно отрасти со дня увольнения. Потом попыталась ударить подонка обутой ногой, метя ему по голени своим каблуком. Получилось! Он аж взвыл! Но тут слежавшаяся хвоя скользнула под ее босой ногой в капроновом чулке, и к своему ужасу, Маша поняла, что падает. Это был конец! Потому что рухнувший вслед за ней подонок теперь придавил ее всем своим телом, практически лишив возможности сопротивляться. И это при том, что Маша и так уже задыхалась в его железной хватке. Одной рукой она попыталась дотянуться до его глаз. Но он, ненадолго отпустив ее горло, заломил эту руку под ее же спину. Маша использовала эти секунды на то, чтобы сделать хоть один вдох. Но сжатое спазмом горло отказывалось нормально пропускать в себя воздух. Легкие уже разрывались, протестуя против удушья. И тогда, пока подонок вновь не принялся душить ее изо всех сил, она использовала последние мгновения не на бесполезные попытки сделать вдох. Нет, пока ее еще снова не прижали к земле за горло, Маша рванулась вперед и вцепилась противнику в шею зубами. Вцепилась изо всех своих сил, преодолевая вдруг накативший рвотный рефлекс, не на жизнь, а на смерть! Он не ожидал этого! Заорал и вцепился Маше в волосы, пытаясь оттащить ее от себя. Она же, чувствуя, как воздух, пусть ничтожными порциями, но все-таки начинает поступать в ее грудь, и преодолевая боль в голове, смыкала на нем челюсти все сильней. Потом дотянулась до паха одной рукой… Он увернулся, они покатились по ковру из хвои. Маше пришлось разжать зубы, чтобы они не оказались вырваны вместе с челюстью. Он снова попытался схватить ее за горло.

— Машка…! — Оба так увлеклись, что не заметили, как на поле боя появились зрители. Один из них, Ворот, рывком оттащил от Маши ее обидчика, поставил его на ноги и без предупреждения зарядил ему в челюсть, снова вернув в горизонтальное положение. Освобожденная Маша попыталась подняться, но хватило ее только на то, чтобы перевернуться, встав на четвереньки, после чего живот скрутило жестоким спазмом, и ее буквально вывернуло наизнанку.

— Что здесь случилось? Машенька, боже мой!!! — Оказалось, что и Никифор был уже здесь, кем-то извещенный об инциденте или же увидевший все в окно. Он попытался поднять Машу, но она снова согнулась над хвойным ковром, с облегчением ощущая, как горечь собственной желчи вытесняет изо рта мерзкий привкус чужого пота и крови.

— Пусть, Никифор Львович, так ей быстрей полегчает! — остановил его Ворот. И снова занялся ее противником, успевшим подняться на ноги. Схватил его за грудки: — Ты, урод! Я же русским языком вам все объяснил! Ты вообще соображаешь, на кого руку поднял?!. А ты, Машка? — оглянулся он на нее. — Да за каким лешим тебя-то на улицу понесло?! Блин, да я че, пасти тебя должен?!

— Я думала, здесь безопасно. А его в окно увидела, — просипела Маша, разгибаясь и садясь на коленки. — Хотела попросить, чтобы он мне помог мои чемоданы с пола переложить. А он стал грубить, потом сразу набросился, — и, изобличающе указав на врага рукой, добавила окрепшим голосом: — Он и в ресторане на меня уже накидывался как-то раз!

Хвоя зашумела под ветром. Она шумела и до этого, но сейчас, в наступившей тишине, ее стало слышно. А затихли все: и Никифор в гневном возмущении, и его не ожидавшие такого поворота подручные, многие из которых наверняка помнили этот случай. И сам Машин враг, в злых и наглых глазах которого она вдруг заметила страх…

— Ну, мы тут с ним поругались, да и я, признаться, тоже ему нагрубила, — пролепетала Маша, которой вдруг тоже отчего-то стало страшно. Так, что даже вся ее жажда мести внезапно сошла на нет.

— Разберись! — коротко и холодно приказал Вороту Никифор. После чего склонился к Маше, подавая ей руку: — Вставай, Машенька, я тебя провожу… Боже мой, да у тебя все горло багровое!!! Может, вызвать тебе врача?!

— Нет! — Маша осторожно коснулась саднящего и опухающего горла рукой. Ощущение было такое, как будто ее только что вытащили из петли. — Не стоит посвящать в это лишних людей. Само пройдет. Компресс сделаю.

— Ну, пойдем тогда, моя девочка, пойдем отсюда скорее. — Никифор повлек ее к дому, поддерживая за спину и под локоток. Довел до комнаты, усадил на диван. — Что для твоего компресса нужно? Только скажи!

— Кажется, сейчас лучше всего будет лед, — сказала Маша, вспоминая то, что во время буйных дружеских кутежей успела почерпнуть от своей Лизоньки.

— Лед сюда! — скомандовал Никифор кому-то за дверь, сам не отходя от нее ни на шаг. — Бедная моя девочка! Я клянусь тебе, что больше такого не повторится! Вот! Держи! — Он подал ей быстро принесенные маленькие кубики в полиэтиленовой упаковке.

— Никифор Львович, а что с этим будет? — спросила Маша, завернув кубики в полотенце, осторожно прижав их к шее и глядя в опустевший парк за окном. Сразу стало легче: боль, терзавшая целиком всю шею, начала сосредотачиваться в одной точке пульсирующим, но зато уже беззубым комком.

— Машенька, это тебя больше не должно волновать! — твердо ответил Никифор.

— Как?! — Маша распахнула глаза, охваченная недобрым предчувствием. — Что вы с ним собираетесь сделать?! Я готова его простить, идиота! — Она сейчас не лгала! Давно и долго мечтала о том, как расправится с негодяем, не важно, как, лишь бы ему мало не показалось. И в шею зубами вцепилась от всей души! И даже сейчас в ней все кипело, стоило лишь вспомнить избитого Ванечку, в его трубках и бинтах, на больничной койке… но тут же становилось не по себе, когда следом вспоминались глаза подонка, где поселился морозно-белый страх обреченного. Вот уж воистину либо не надо смотреть в глаза тому, кому мстишь, либо вообще передоверить все это дело Богу, а самому в такое не лезть!

— Дело уже не в тебе, Машенька, а во мне, — тем временем сказал ей Никифор. — Один раз Керубино на тебя польстился. Ну, уж ему-то я спустил это с рук, тем более что мы с тобой еще не были в то время близки. Но ситуация повторилась, как видишь! И это уже тогда, когда все были поставлены в известность, что ты — моя женщина. Моя, Машенька! Но он посмел поднять на тебя руку! Да еще и как это сделал! Если так дальше пойдет, то мои подчиненные вообще перестанут со мной считаться! Поэтому этот будет наказан! И так, чтоб остальным даже думать об ослушании стало бы неповадно!

— Вы… убьете его? — осторожно спросила Маша.

— Не думай об этом, — мягко, но непреклонно сказал он ей.

Маша хотела возразить и уже готова была даже взять вину на себя, рассказав, как оскорбила негодяя… но под взглядом Никифора поняла, что в этом нет никакого смысла. Ее просто не станут слушать, а судьба свершится независимо от того, будет ли она сейчас каяться.

— О господи! — выдохнула она.

— Машенька, поверь, я рад был бы исполнить любой твой каприз. Но в нашей организации должна быть дисциплина. Не менее жесткая, чем, скажем, в армии, иначе мои бойцы быстро станут неуправляемы.

— Да… Я понимаю… — Как же прав был Глеб, в свое время рассказывая ей о свирелевцах! Как же хорошо он их знал! В то время как она повела себя будто последняя дура! И тогда, когда сунулась в это логово, и сегодня! Но… не сунься она сюда, Глеба наверняка бы уже не было в живых! А нынешний негодяй был одним из его смертельных врагов… Однако, несмотря на все эти доводы, совесть мучила Машу так, как никогда еще в жизни. Так что она, не выдержав, попросила: — Никифор Львович, можно мне глоток коньяка?

— Машенька, да что за нелепый вопрос! У тебя же есть бар! Чего там только нет! Кроме того, у тебя есть кнопка для вызова горничной! На случай, если захочешь чего-то еще.

— Спасибо. — Маша направилась к бару, открыла его, оценивая богатый ассортимент напитков. Оглянулась на него: — А вы мне компанию не составите?

— Рад бы, моя девочка, но прости, пока не могу! Не все дела еще улажены. Я приду к тебе через пару часов… если ты сейчас меня отпустишь. Ты как себя чувствуешь? Сможешь ненадолго остаться одна?

Ненадолго? Да хоть на всю ночь! Но об этом лучше даже не думать, а не то что высказывать мысли вслух! Поэтому Маша, из-за своей шеи не имея возможности кивнуть головой, согласно прикрыла глаза:

— Конечно, идите! Со мной все нормально. И я понимаю, как вы заняты.

— Умница ты моя и прелесть! — проворковал он. — Не скучай без меня. И если что, вызывай горничную, не стесняйся! Она для того сюда и взята!

— Хорошо, — дождавшись, когда он уйдет, Маша налила себе коньяка, собралась с духом и опрокинула его в рот… и тут же ее отчаянное желание взять да напиться развеялось словно дым. Осталась только боль в сведенном судорогой горле. И в шее, от которой резко заболела еще и голова. Сумев отдышаться, Маша тут же закрыла бар. Потом спохватилась: а можно ли ей вообще было пить в таком состоянии? Когда немудрено было перебрать и потерять контроль над собой? Здесь, во вражеском стане, где этот контроль был ей жизненно необходим? Нет, это она в своем желании явно погорячилась. Хорошо, что организм ее вовремя остановил! Но все-таки, отчего ж так паршиво-то на душе?! Ведь, если разобраться, мерзавец только получил свое, по заслугам! Ведь сколько сам успел натворить? Еще и помимо Ванечки? Однако все равно ощущалось, что месть — это обоюдоострое оружие. Какое-то время Маша еще пыталась убедить себя в том, что все-таки была права и что добро в этом мире никогда не победит, если так и не научится мстить за себя. Потом поняла, что все ее усилия бесполезны, и решила себя отвлечь. Так, чтобы по возможности о случившемся и вовсе больше не думалось. У нее было как раз одно такое занятие, очень подходящее для подобной цели: флешка Глеба. Никифор обещал Маше, что не будет беспокоить ее ближайшие часа два. Значит, время у нее было. На то, чтобы скопировать содержимое, потому что при следующей встрече Глеб, конечно же, потребует вернуть ему его собственность. Ну и еще Маша успевала хотя бы поверхностно ознакомиться с тем, что он туда записал. Делать это придется, конечно же, краем глаза и держа при этом ухо востро — Никифор ведь мог сам не прийти, но послать к ней кого-то справиться о ее самочувствии — однако все же эта задача была сейчас Маше вполне по силам. Несмотря на усталость и на боль в горле. И Маша приступила к делу, достав свой ноутбук. Открыла в нем файл с итальянскими фотками и свернула — если что, можно будет развернуть их поверх другого окна, быстро скрыв все то, что не предназначено для постороннего глаза. Потом занялась копированием. Потом тщательно запоролила созданный файл и разместила его так, чтобы случайно найти не представлялось возможным. Потом вернула Глебову флешку обратно в сумочку и, наконец, приступила к просмотру. Конечно, не стоило ожидать, что содержимое флешки будет походить на смонтированный документальный фильм, однако Маша рассчитывала найти там что-то вроде более-менее связного рассказа о деятельности свирелевской банды. На деле же оказалось, что тут собрано что-то вроде ряда коротких разрозненных очерков, многие из которых были со ссылками на какие-то предыдущие дела. Так что сразу вникнуть во все подробности дела и оценить весь его размах Маше оказалось не под силу. Но она решила не торопиться, а для начала просто ознакомиться с собранными материалами. Здесь были и выисканные Глебом факты, и данные о целенаправленном передвижении свирелевских молодчиков, и записи с видеокамеры на сосне, фиксирующие, как в гости к Никифору заезжали высокопоставленные чины, которых, несмотря на качество записи, иногда все же можно было узнать. А еще здесь были свидетельские показания о последних днях и о новых знакомствах тех людей, у которых впоследствии были изъяты органы. Где были, куда обращались — все было собрано настолько подробно, насколько лишь свидетели были готовы это сообщить. Как Глеб и говорил, они были напуганы не на шутку. Отказывались называть себя, отказывались говорить на камеру, и в основном их показания были представлены лишь в виде диктофонных записей. Насколько Маша знала, такие записи могли иметь значение для следствия, но совершенно не годились для того, чтобы быть представленными в суде. Они были чем-то вроде тупого оружия, которое могло бы представлять лишь потенциальную опасность для тех, против кого его попытались бы применить. И лишь последние записи отличались от общей массы. Показания родителей той девушки, тело которой Глеб ездил встречать в аэропорт. За время, пока Маша была в Италии, он успел увидеться с ними, успел побеседовать. И вот эти-то люди не стали ничего скрывать — ни своих лиц, ни того, что будут добиваться проведения тщательного расследования всех обстоятельств гибели их дочери. При первой встрече они так и заявили Глебу, отказавшись с ним беседовать обо всем остальном. Но потом, когда выяснилось, что дать делу официальный ход не так-то просто, снова связались с ним. Они называли тех, кто отказывался начать расследование, рассказывали, что в связи с их настойчивостью в их адрес стали поступать угрозы. Но девушка была их единственной дочерью, и теперь им нечего было терять, поэтому они были настроены идти до конца, что бы им это ни сулило. Они подробно описывали всех, с кем их Анжелика познакомилась в последнее время, где бывала, и даже пообещали Глебу сделать копию с ее дневника. Тут Маша встрепенулась: они только еще собирались передать его, но встреча не состоялась, потому что как раз в тот день Глеба отыскали свирелевцы. Значит, копия еще должна быть у них! И их телефон был здесь указан. А что, если позвонить и договориться о встрече?! Глеб-то еще не скоро сможет на нее отправиться. А вот она бы могла выкроить для этого какие-то полчаса, во время походов по магазинам. Ведь, судя по материалам, интересующая ее семейная пара тоже держала свой магазинчик, овощной. Не думая, как отреагирует Глеб, когда узнает, что Маша сунулась в его дела, она, прежде чем выключить ноутбук, запомнила интересующий ее телефон. Решила, что свяжется с этими людьми завтра, выбравшись в город: отсюда ей было как-то неспокойно делать нелегальные звонки. Так что пока позвонила только маме. Успокоила ее по поводу своего севшего голоса, удачно списав все на резкую смену климата, поболтала о том о сем. Потом отключилась и снова ощутила себя наедине со своими мыслями и страхами. Что сейчас происходит за стенами этого дома? В частности, с ее врагом? И что, интересно, Никифор сделал бы с ней самой, если бы вдруг в чем-нибудь заподозрил? От этой мысли Маше стало так зябко, что она срочно заставила себя думать о другом. О предстоящем завтра звонке незнакомым людям. Поверят ли они ей, отдадут ли дневник? И как она будет оправдываться перед Глебом за свою самодеятельность? И как он сам сейчас там, без нее и вообще без всякой посторонней помощи? А главное, ведь даже не свяжешься, чтобы об этом спросить: даже если бы она на это решилась, то все равно находится у него в «черном списке». Может, завтра это сделать? С телефона тех людей, с которыми она встретится? Или в ближайший вечер снова отпроситься у Никифора к маме… если получится. Вот оно, подневольное существование! Пусть Маша и оказалась в золотой, но все-таки в клетке. И хоть ты волком вой, а на волю теперь из нее никак!

Никифор пришел, как и ожидалось, гораздо позже обещанного, за что Маша, естественно, была на него не в обиде. Как и за то, что сегодня он не стал навязывать ей слишком тесное общество. Маше оставалось лишь надеяться, что так оно будет и впредь — пролетели беззаботные отпускные дни, а теперь и дел у него хватало, да и климат со всей окружающей обстановкой тут все-таки был не тот, не располагающий к амурному настроению. Ну и ее шея, конечно, его тоже беспокоила.

— Машенька, давай все-таки покажемся доктору, — начал он снова, но Маша только отмахнулась:

— Никифор Львович, я не хочу выносить сор из избы. Что этот врач подумает, увидев мою шею? Нет, я лучше своими средствами обойдусь. Съезжу завтра в аптеку, возьму, что мне надо, заодно и по магазинам пробегусь, если вы не против.

— Нет, конечно, не против! Сам компанию тебе не составлю, ты уж на меня не сердись. Скопились дела…

— Да что я, не понимаю? Но… может, вы тогда отпустите меня на грядущую ночь снова к маме? Я ей еще так много всего не рассказала! А шею закрою высоким воротником.

Спросила и замерла в ожидании: ну что он сейчас ей ответит? Подарит ли еще одну ночь свободы или заставит отбывать повинность в этих стенах? Но сегодня он был настроен благодушно, поэтому ее отпустил. Лишь шутливо заметил:

— Машенька, я к твоей маме скоро начну тебя ревновать!

— Не надо, — серьезно ответила она. — У вас, кроме меня, есть еще много всего, включая интересную работу. А у мамы лишь я одна, на всем белом свете.

— Ты очень любишь маму, Машенька?

— Очень! — ответила она с чувством. — Разве можно ее не любить?

— Хорошо, как-нибудь на досуге обсудим с тобой этот вопрос. Я думаю, что пару дней в неделю ты могла бы уделять своей маме вместо меня.

— Спасибо, Никифор Львович! — Маша так искренне чмокнула его в щеку, что даже заставила улыбнуться. Но ведь было за что!

Утром, составив Никифору компанию за завтраком, Маша рассталась с ним и начала собираться. Макияж, одежда… Хорошо, что в этот раз хоть на лице синяков не осталось! Потому что горло, конечно, выглядело впечатляюще, но его по крайней мере можно было легко закрыть.

А виновник прошлых Машиных косметических изъянов, легок на помине, сегодня поджидал ее во дворе, перед домом.

— Привет, Керубинчик! — кивнула она ему, ожидая, когда Ворот подгонит машину.

— Привет. — Он подошел к ней поближе и негромко заговорил: — Машка, предупредить тебя хочу! У твоего вчерашнего спарринг-партнера кореш имеется, Тимур его погонялово. Так вот, ты теперь старайся от него держаться подальше. Я, конечно, понимаю, что Никифор Львович тебя в обиду не даст, но Тимур — подлый тип, и, ясное дело, на виду у всех не станет тебе подгаживать. А вот если подкараулит, то наверняка попытается это сделать. В общем, одна не ходи, на рожон не лезь и вообще почаще посматривай по сторонам.

— Поняла. Спасибо тебе, Керубинчик!

— Да не за что. — Он хотел отойти, но Маша остановила его:

— Подожди, еще на два слова. Что же все-таки сделали вчера с этим…?

— Не важно, Машка. Не лезь в мужские дела. Просто помни, что Тимуру теперь есть за что тебе мстить, а он тот еще гад. Если будет возможность, я тебе его как-нибудь покажу.

На том они и расстались. Настроения этот разговор Маше, естественно, не поднял, но все же она была благодарна, что ее предупредили, и не осталась равнодушной к тому, что в этом стане головорезов у нее есть какой-никакой, а доброжелатель. Пусть на него и не стоит особо надеяться, но все равно есть. Не по приказу, а по личной инициативе, в отличие от Ворота, приставленного к ней Никифором. Ворот подал ей машину, открыл дверь. И они поехали, без лишних слов, потому что Маша уже знала, что бесполезно задавать вопросы этому молчуну, особенно после того, как даже Керубино не сказал ей ни слова относительно вчерашнего дня.

Вскоре они уже были в торговом комплексе, недалеко от нужного Маше овощного магазинчика. Но и здесь, в России, к Машиной досаде, Ворот всюду следовал за ней словно тень. Как от него было избавиться? Второй раз укрываться в туалете точно не стоило, чтобы не вызывать подозрений. В итоге Маша решила укрыться в примерочной, выбрав для этой цели отдел дорогого нижнего белья. Вот уж куда Ворот близко за ней не сунется! Как вот только потом еще оторваться от него, ненадолго, чтобы попасть в овощной? Эту проблему Маша оставила на потом, для начала решив договориться о встрече. Набрала себе белья для примерки, скрылась с ним в кабинке, убедилась, что соседняя примерочная пуста, и начала звонить по запомненному номеру, молясь о том, чтобы никто не сунулся сюда во время ее разговора. Конечно, посторонним людям услышанное мало что могло бы сказать, но Маше все равно было страшно. Она ведь теперь знала, что Глеб в свое время ее не запугивал, а говорил чистую правду, и что расправа в случае чего действительно будет страшной.

— Алло?! — ответил ей мужской голос.

— Здравствуйте, — заговорила Маша вполголоса. — Я звоню вам от Глеба Вакантова, по поводу копии дневника. Сам он не смог приехать позавчера, потому что на него покушались, он ранен и вынужден пока скрываться. Но если вы решитесь передать эту копию мне…

— А вы кто? — последовал закономерный вопрос.

— Меня зовут Мария. Большего я не могу вам сказать, я и так сильно рискую, да вы и сами должны это понимать. И говорить с вами долго я не могу. Так что решайтесь, да или нет? Если да, то скажите, когда и где мы могли бы встретиться? Я сейчас в торговом комплексе, недалеко от вашего магазина.

— Сейчас у меня с собой нет дневника. Может, мы могли бы встретиться вечером, возле нашего дома? Вы знаете адрес?

— Нет, к вам я не смогу. — Адрес Маша знала все из тех же записей с флешки. Как и то, что это в другом конце города. А ей, если удастся сегодня вырваться, то в первую очередь Глеба надо бы навестить. Дневник ведь не живой, может и подождать. И Глебу, возможно, все равно пока не до его изучения. — Вы живете слишком далеко от меня, а я ограничена временем.

— Жаль. — Мужчина, которого, как Маша знала все из той же флешки, звали Семеном, разочарованно вздохнул. — Я бы хотел передать эти записи как можно скорее. Видите ли, не встретившись с вашим Глебом, я снова стал настойчиво требовать возбуждения дела в следственном комитете. Это было вчера днем. А вечером мне сделали, как сказали эти головорезы, последнее предупреждение. Теперь я не знаю, чего и когда мне ждать, поэтому хотелось бы передать дневник в третьи руки, и как можно скорее.

— Тогда, может, вы оставили бы его в камере хранения? — предложила Маша.

— Нет. Я хочу с вами встретиться лицом к лицу, чтобы видеть, кому я передаю эти записи. Потому что вынужден вам сейчас доверять под давлением обстоятельств. А передать бы хотелось не копию — подлинник. Я думаю, у вас он будет сохраннее, чем теперь у меня… если вы действительно помощница Глеба. Там есть записи, которые, возможно, действительно могли бы ему помочь.

— Так что же делать? — продолжая краем уха прислушиваться к окружающему, Маша пыталась решить проблему: что в данный момент может оказаться важнее? Дневник или Глеб? Когда она сможет выбраться к нему в следующий раз? И не опоздает ли? Как он вообще сейчас себя чувствует? Впрочем, за дневником, оказывается, тоже можно не успеть, если мужчина в разговоре с ней не сгущает краски. Попросить, чтобы привез его к ней? А ну как за ее подъездом, доставив ее домой, будут следить? И узнают этого курьера?

— А завтра утром вы не могли бы подъ-ехать? Часов, скажем, в шесть? В это время я буду уже не дома, а у себя на складе, — прерывая ее размышления, Семен продиктовал ей адрес.

— Так это же намного ближе! — Маша даже обрадовалась такому решению: рванет на этот склад прямиком с дачи, их пригородный автобус как раз проходит мимо и свою предпоследнюю остановку делает совсем рядом! И не надо будет искать способ, как избавиться от компании Ворота. Вот только автобус со своим расписанием вносит свои коррективы. — Но я смогу подъехать не в шесть, а лишь ближе к семи. Это не поздно?

— Нет. Мой магазин открывается в девять, так что до половины восьмого я вполне смогу вас подождать на складе. Даже предложил бы потом вас подкинуть, но, к сожалению, моя компания в последнее время может оказаться небезопасной.

«Везет мне в последнее время на таких!» — подумала Маша, попрощавшись и отключаясь. Чтобы оправдать свое «зависание» в раздевалке, выбрала пару комплектов белья, аналогичных тем, что у нее уже были — значит, и без примерки можно быть уверенной в том, что они ей пойдут, — и пошла на кассу. Ворот терпеливо ждал ее возле входа, в углу магазинчика, рядом с их местным охранником. Принял у нее пакеты с покупками, хоть и легкие, Маша шутя могла бы нести их сама, одним пальцем, но статус обязывал.

— А теперь через косметический отдел и в аптеку, — скомандовала она. Аптечный отдел она намеренно выбрала тесный, этакий закуток с витриной, куда Вороту с его габаритами было разве что протискиваться. Он и не стал этого делать, оставшись снаружи, возле стеклянной стены. Откуда мог видеть Машу, но не ее покупки. А она, пользуясь этим, взяла себе только рассасывающую мазь для синяков, зато Глебу набрала и витаминов с железом, и гематогена, восстанавливать кровь после ее обильной потери. Потом прошлась еще по парочке отделов, теперь просто для собственного удовольствия.

— Марья, Никифор Львович велел еще в ювелирный тебя сводить, — подал голос Ворот, послушно следуя за ней.

Ну да! Как всегда! За любой доставленный ей дискомфорт Никифор расплачивался золотыми украшениями. Но сегодня Маша отмахнулась:

— В следующий раз. Когда шея вернется к своему нормальному виду и я свободно смогу примерять все, что понравится.

Отказаться отказалась, зато, вернувшись в особняк, кинулась к Никифору так, как будто и впрямь купила что-то очень ценное. Хотелось его задобрить, да и настроение от улаженных дел и в предвкушении поездки домой поднялось, можно сказать, до плюсовых отметок. Он, в компании с какими-то представительными дядьками, не остался равнодушен к Машиным знакам внимания, и, как ей показалось, даже поглядывал на своих собеседников с затаенной гордостью. Впрочем, они оценили ее по достоинству, это она тоже заметила. Если бы не ее статус Никифоровой любовницы, то как минимум половина из них наверняка попыталась бы познакомиться с ней поближе. Но Никифор, то ли ревнуя, то ли просто не желая посвящать в свои дела, довольно быстро отправил ее к себе. К разочарованию своих гостей и к Машиному тоже: она не прочь была бы узнать, что за вопросы стоят у них на повестке дня. Но уже давно успела понять, что любую информацию для Глеба сможет добывать лишь урывками.

Никифор был занят почти весь день, чем — оставалось только гадать. Но вечером, когда Маша уже стояла возле машины, чтобы поехать домой, он подтвердил ее догадку насчет впечатления, которое она произвела на его гостей, прошептав ей:

— Ты восхитительна, Машенька! Даже прожженные ловеласы восторгаются тобой, словно мальчишки!

— В этом есть и ваша заслуга, Никифор Львович, — ответила Маша, вспомнив Глеба с его фразой: «Когда во внешность красивой женщины еще и хорошие деньги…» Потом, снова играя на публику, которой и вечером было немало, подалась вперед, поцеловала Никифора в губы. Сколько в ее жизни было этих поцелуев! Со знакомыми парнями, с Томкой, тренировочные, теперь вот с Никифором. Ни к чему не обязывающие, не затрагивающие в душе ни единой струны. Флирт, игра. Все, кроме одного, безответного, на который надо было еще решиться. С хмурым черноглазым истуканом, не соизволившим даже выражение лица изменить, как будто это вовсе и не его целовали. Ну что же, что в нем такое было, что так отличало его от всех остальных?! И почему Маше хотелось делать это снова и снова именно с ним?!

— Не скучай, Машенька, — ласково напутствовал Никифор, заметив, как вдруг омрачилось ее лицо. — Завтра увидимся. И надеюсь, что буду уже посвободнее.

— До завтра! — через силу улыбнулась Маша, уже сидя в машине.

Маме тоже пришлось улыбаться через силу, потому что Маша не могла не заметить, как изменился, переживая за нее, ее Лучик. Еще пара вечеров, поклялась себе Маша, и как только Уголек уверенно пойдет на поправку, она в очередные выходные от мамы больше шагу не сделает. Любовь любовью, но Лучик ей тоже не безразличен, уж не говоря о том, что родной. Но это все было пока только в планах. Сегодня же, уделив маме всего пару часов, Маша стала собираться по уже отлаженной схеме. Переоделась, спрятала волосы. Вылила на себя купленных по случаю духов, призванных забить аромат ее собственных, известных, наверное, уже всей Никифоровой банде. Переобулась, сменила телефоны, запаслась провизией и, через Марту Викторовну, отправилась ловить последний автобус на Бор.

Окна в доме не светились, так что, подходя к калитке, Маша даже испугалась: а не удрал ли уже отсюда этот сумасшедший Уголек?! Чтобы, с его-то раной, свалиться где-нибудь в кювете без сил. Но замок на сарае с мотоциклом оказался не сбит, а без своего железного друга Глеб вряд ли решился бы на побег. Поднявшись на крыльцо, Маша открыла запертую дверь своим комплектом ключей. Предупредила с порога:

— Это я! — И кинулась в гостиную.

— Я уже понял, — послышался в ответ слабый голос, и возле дивана включился торшер. Глеб лежал одетым, на покрывале поверх застеленного белья. — Привет. Ты снова здесь.

— Здесь! — Маша подошла к дивану. Глеб подтянулся, принимая полусидячее положение. Выглядел он, прямо сказать, неважно, все такой же осунувшийся и бледный, так что она оставила на потом свой вопрос, как он узнал ее на этот раз. Спросила о другом: — Как себя чувствуешь? Давай, выкладывай все начистоту. Температура есть? И что вообще беспокоит?

— Ты. Болтаясь туда-сюда по ночам, под носом у своего Никифора. Машка, я же тебя просил! Не искушать судьбу и не нарываться на неприятности. Но тебе, похоже, что в лоб, что по лбу — все одно. Ну, что вот сегодня тебя принесло?

— Прежде всего хлеба тебе привезла. Еще — гематогена. Ну и конечно же, информацию. — Маша перелила в кастрюльку привезенный суп, изъятый у мамы, сбегала, поставила его на плиту, чтобы вскипел. Сама присела на край дивана, взяла Глеба за здоровую руку. — Ты как тут справлялся вообще? Перевязку делал хоть раз?

— Ну, ясен пень, не тебя дожидался. Все нормально, Маш, и вообще на мне заживает все как на собаке. Если бы столько крови не потерял, давно б меня здесь уже не было.

— Не торопись. Насколько я знаю, тебя все еще ищут. Так что даже тут лишний раз носа из дома не высовывай. Судя по градусу кипения, нехило ты Никифору насолил.

— Стараюсь по мере скромных сил. Вчера вот, к примеру, по телику смотрел репортаж: полетел из кресла один наш местный, облеченный властью князек. На основании тех материалов, что я не так давно собрал и передал телевизионщикам. Думал, они не осмелятся это опубликовать, а они рискнули, дали делу ход. Комитету при такой огласке не оставалось ничего другого, как начать расследование. Так что у Никифора теперь в мэрии на одно щупальце стало меньше. Временно, конечно, пока другое не отрастит, но и то уже хлеб.

— Да… — Маша едва не сболтнула о том, что, не встретившись с Глебом, родители убитой Анжелы тоже в очередной раз обратились в следственный комитет, да вовремя опомнилась: не стоит пока ему признаваться в том, что ознакомилась с его записями, а уж тем более в том, что вышла на контакт с фигурировавшими там людьми. Однако о записях он вспомнил и сам, высвободил свою руку из Машиной и протянул раскрытой ладонью вверх:

— Кстати, флешку верни. И даже не говори мне, что у тебя ее с собой нет.

Маша не стала спорить, а вытащила требуемое из сумочки, старательно изображая досаду, чтобы он вдруг не подумал, что она успела все скопировать. Впрочем, он ее в этом все-таки заподозрил, внимательно посмотрел ей в лицо и даже как будто собирался о чем-то спросить, но тут, очень своевременно, затренькал на кухне крышечкой закипевший суп. И Маша кинулась туда, уходя от разговора на щекотливую тему. Ей и кроме этого еще предстояло нелегкое испытание: приехать в следующий раз с дневником и как-то суметь объяснить его появление Глебу. Как он на все это среагирует, оставалось только гадать. Но что «спасибо» не скажет — это точно.

— Вот, мама варила, — сервировав поднос, Маша принесла его в комнату. Хотела умостить перед Глебом, на диване, но он пресек ее попытку:

— Машка, не выдумывай, ставь все на стол. Уж до него-то я как-нибудь доберусь.

Маша не стала спорить. А когда, освободив руки, повернулась к нему, чтобы помочь подняться, он уже сидел. Потом встал, хотя и с трудом.

— Кружит? — посочувствовала Маша. Нашла кому!

— Да разве я здесь еще валялся бы, если бы не кружило? — опершись на спинку ближайшего стула рукой, он выпрямился. Только сейчас Маша заметила, что стулья были расставлены с таким расчетом, что можно было передвигаться от одного к другому по всей комнате. А еще — что во всем остальном здесь царил почти идеальный порядок. То ли было, когда здесь обосновался Витька Селищев, выгнанный из дома женой! (Правда, Витька утверждал, что сам ушел, но Маша как-то очень уж сильно в этом сомневалась.) Тогда все было свернуто со своих мест, немытая посуда высилась китайскими пагодами, а по полу густо, словно семена по полю, были разбросаны носки и прочая мелочь. У Глеба же свежевыстиранные в машинке вещи были уложены аккуратной стопкой, не говоря обо всем остальном.

— Железный генерал! — фыркнула Маша.

— Ну, до генерала мне и раньше было далеко, а теперь и вовсе безнадежное дело, — ответил он, усаживаясь за стол. Чуть отдышался, потом взялся за ложку. К Машиной радости, сегодня он ел с куда большим аппетитом, чем в их предыдущие встречи, — сказывалась, видимо, потеря сил, но зато внушалась надежда на их скорое восстановление. Расправился и с первым, и со вторым. А на десерт Маша выложила гематогенки.

— Вот, употребляй! Потом, если хочешь, рану твою посмотрим. Я, конечно, в этом не спец и вообще с медициной не очень дружу, но все-таки самому себя сложнее перевязывать, чем другому человеку. Так что решайся. А пока чаю тебе заварить?

— Завари, — согласился он. И добавил с ехидцей: — Не каждый же вечер твой столик обслуживает лучшая официантка города, звезда «Метрополя».

— Если бы я была при исполнении, ты бы в прах разорился на чаевых, — парировала Маша. — Однако теперь это все в прошлом, как и твой генеральский чин.

— Да, — согласился разом помрачневший Глеб. — Умеешь ты грязи найти, причем с каждым разом все гуще.

— Но не без пользы. — Маша поставила чайник и, дожидаясь, пока тот закипит, присела за стол напротив Глеба. — В Италии я узнала о некоторых свирелевских махинациях…

— Даже не начинай! Я уже говорил, что не стану использовать то, что ты мне сообщишь, и причину тебе объяснил. Тем более если сведения привезены из Италии: там утечку информации могла устроить лишь ты одна, больше некому. Я никогда не стал бы так тебя подставлять, даже если бы от этого зависела участь всей банды.

— Ну, тогда порадую тебя местными новостями. Ты, случайно, не знаешь у Никифора такого типа по прозвищу Тимур?

— Знаю, и многое бы отдал за то, чтобы ты с ним никогда не знакомилась, даже издали. Никифор использует его для самых кровавых и грязных дел. Он и его приятель Перекат — отморозки без всяких намеков на тормоза. А что? С какой стати он тебя заинтересовал?

— Не он, а как раз этот… Перекат. — (Наверняка это был именно он!) — Вчера навлек на себя немилость Никифора и, как я сильно подозреваю, выбыл из игры. Насовсем.

— Хорошо бы. Жаль, что не вместе с товарищем.

— Да, тот пока цел и невредим, — узнав, кто на нее теперь точит зуб, Маша ощутила нехороший внутренний холодок. Но Глебу ни в чем признаваться не собиралась, особенно теперь, после того, как он выдал ей на Тимура такую характеристику. — Но будем надеяться.

— Машка… Надеюсь, не ты к его исчезновению руку приложила?!

— Нет, он сам справился, без меня, — как можно беспечнее тряхнула она головой. Больная шея тут же напомнила о себе. Поморщившись, Маша осторожно потерла ее через облегающий высокий воротник. Пояснила тревожно глядящему Глебу: — Лимфоузлы воспалились из-за перемены климата.

Он вроде поверил. Выпил с ней вместе чаю. Молча, но Маша то и дело ловила на себе его взгляд. Оставалось лишь гадать, о чем он при этом думает.

— Так что ты там в прошлый раз говорил мне о красивых женщинах? — поинтересовалась она, беззастенчиво напрашиваясь на комплимент.

— Все, что хотел, в прошлый раз и сказал, — отрезал он. — Ты лучше скажи мне, домой-то ты когда собираешься?

— Выгнать не терпится? Фиг тебе. Я на автобусе, а утренний, как ты знаешь, пойдет только в пять сорок. Так что придется тебе меня до этого времени потерпеть.

— Так это ты тогда сама со стола уберешь? — издевательски обрадовался он, пытаясь испортить Маше ее маленькое торжество.

— Это ничтожная плата за удовольствие помозолить до самого рассвета твои прекрасные черные глазки, — лучезарно улыбнулась Маша в ответ. Быстро собрала посуду на поднос, унесла его, перемыла все сразу, чтобы не забыть и ненароком не оставить Глебу. Потому что уж он-то немытой посуды не бросит, даже с простреленной рукой. Характер не тот, в чем Маша сегодня уже смогла наглядно убедиться. Поставив в сушилку последнюю чистую чашку, она вернулась в комнату, к этому упрямцу, снова прилегшему на диван. Спросила:

— Ну что, перевяжемся? Ты готов?

— А ты? — спросил он в ответ, с оттенком насмешки в голосе.

— Будешь надо мной тут издеваться — по шее получишь, — пригрозила Маша. — После того, как выздоровеешь.

— После того, как я выздоровею, Маш, наши с тобой дорожки разбегутся в разные стороны. И на твою оккупацию телефонными звонками я больше не поддамся, хватит уже, сыт по горло прошлым опытом.

— Вакантов! — Маша много чего могла бы ему на это сказать. О том, что ее оккупация спасла ему жизнь. И просто о том, что ей необходимо видеть его, хотя бы изредка, и что эта потребность с каждым днем становится только сильнее. Но промолчала и опустила взгляд на его повязку, принявшись аккуратно ее снимать.

На этом, собственно, ее активное участие в перевязке и закончилось. Дальше Глебу пришлось делать все в основном самому, а она лишь помогала по мере сил, так и не решившись прикоснуться к ране, выглядевшей теперь еще страшнее прежнего из-за местного воспаления и расползшейся гематомы. Более серьезных осложнений, к счастью, кажется, удалось избежать. Но и это выглядело так, что у Маши сердце перехватывало! Вздох облегчения вырвался у нее из груди, когда этот черноглазый самоистязатель закрыл наконец промытую рану салфеткой с Лизонькиным антисептиком. Потом она помогла ему ее забинтовать и убрала лоток с использованным материалом.

— Ну и за что мне по шее было обещать? — спросил Глеб, когда она вернулась, вынеся мусор.

— Ну, не родилась я медсестрой, — признала Маша. — Однако это все равно не повод надо мной насмехаться, потому что у меня просто масса других талантов. — Она кокетливо поправила локоны, потом на всякий случай выставила на своем телефоне будильник, после чего заявила: — Ну вот, теперь можно и отдохнуть. И перечислить их тебе, все, не спеша.

— Вот уж уволь! — взмолился он. — Нельзя так издеваться над беззащитным раненым человеком!

— Ладно, тогда молча поваляемся. — Маша села на край дивана, потом, решившись, вытянулась во весь рост, подныривая Глебу под бочок. — Двигайся давай, я сегодня за день уже достаточно набегалась. А диван тут всего один.

— Так это у меня в глазах троится? — Он скользнул взглядом еще по двум стоящим тут же диванам, но все же подвинулся, давая Маше больше места.

— На тех можно только по пьяни спать, в полной отключке, когда тебе до лампочки, если вдруг пружина упрется в бок. Нам такое сегодня обоим с тобой не подходит. Так что если ты начнешь ко мне приставать среди ночи, я расценю это как издержки походной жизни. — Боже, ну почему Маше так сложно давались эти слова?! Почему рядом с Глебом ей так трудно получалось играть роль разбитной девицы, каковой ее считали даже в тесном кругу друзей?

— На этот счет можешь не беспокоиться, — ответил он между тем. — Я сегодня еще в таком состоянии, что твоя невинность в полной безопасности.

— Вакантов, да ты не сегодня, ты по жизни такой! — смелея, Маша перевернулась со спины на бок, к нему лицом. — Вопрос только в том, почему? С ориентацией у тебя вроде все в норме, на импотента тоже ты не похож. Так в чем тогда дело? — Она шаловливо прошлась двумя пальцами по его брючному поясу.

— Это очень личное, Маш. — Он накрыл ее руку своей, здоровой, предупреждая любые дальнейшие действия.

— И что? Даже мне, своей одноклашке, не можешь этого рассказать?

— Тебе — особенно! — усмехнулся он. — Нет, ты никому ничего не выболтаешь, я знаю, но ты же провокатор, каких до тебя не видывал белый свет! Помнишь, в школе…

К рассвету выяснилось, что будильник Маша ставила зря. У обоих, захваченных школьными воспоминаниями, сна не появилось ни в одном глазу. Они то вздыхали, грустя о прошедшем, то смеялись, а то и переживали заново праведное негодование, утихшее было за давностью лет. Им, день за днем проучившимся вместе целые годы, было что вспомнить! Хватило бы даже не на одну ночь. По крайней мере эта ночь пролетела для них так же быстро, как какой-то один урок. Вот только, в отличие от настоящих следовавших за уроками перемен, этой, наступившей сейчас, Маша была совсем не рада. Со вздохом сожаления выбралась из-под теплого Глебова бока: до того, как уйти, она хотела еще накрыть стол ему к завтраку, да и самой выпить с ним за компанию чая.

— Ну, до скорого, — сказала она ему, прощаясь. — Постараюсь выбраться к тебе, как только смогу.

— А я постараюсь не злоупотреблять твоим гостеприимством и уехать прежде, чем ты появишься вновь.

— Вакантов, не будь неблагодарной скотиной! Во-первых, нервы мне не трепи: ну куда ты рванешь, если даже ходить-то до сих пор ровно не можешь? А потом, ключи от дачи. Не бросишь же ты их здесь, в зоне досягаемости любого жулика?

— Найду способ тебе их передать. А насчет трепаных нервов…

— То ты мне их будешь беречь! — отрезала Маша. Хоть и знала, что Глебом особо не накомандуешься и что его такой аргумент вряд ли остановит. А значит, надо просто поторапливаться. Чтобы еще успеть застать его здесь и чтобы передать дневник. Который вначале еще нужно было добыть.

Выйдя из автобуса возле складских помещений, Маша позвонила Семену, чтобы уточнить, куда именно нужно подойти. Оказалось, что нужный ей склад находится рядом, и его хозяин даже показался ей из ворот, помахав рукой. Вскоре Маша была уже на пороге небольшого бетонного строения с единственным грязным окошком и двумя лампами под потолком, вдоль одной из стен заставленного ящиками и коробками, в которых, судя по виду и запаху, хранились овощи. Еще одна партия таких ящиков была сложена возле приоткрытых ворот, готовая к отправке в магазин. Маша протиснулась вдоль них.

— Извините, — сказал Семен, стягивая с себя грязные матерчатые перчатки. — Я потому и хотел, чтобы вы приехали пораньше, когда здесь больше порядка, чем сейчас.

— Ничего. — Маша остановилась возле больших напольных весов, за которыми стоял железный фасовочный стол с парой вскрытых коробок. — Я ведь ненадолго. Что с дневником? Вы его привезли?

Прежде чем ответить, мужчина внимательно всмотрелся ей в лицо.

— Я и правда от Глеба, — сказала Маша, видя его сомнения. — Знаю, что у вас случилось, и очень сочувствую вашему горю. Потому и отважилась на то, чтобы хоть чем-то помочь.

— А что с самим Глебом? Я пытался ему звонить, но он оказался недоступен.

Конечно! У него же телефон садился еще в ту злополучную ночь. А Маша не догадалась привезти ему зарядку. Взяв это себе на заметку, она ответила:

— В него стреляли, попали в плечо. Все бы ничего, но он потерял столько крови, что пока не может ходить. Вы, я смотрю, тоже пострадали, — кивнула она на свежие следы побоев на лице своего собеседника.

— Да, я говорил вам по телефону о поступившем мне предупреждении. Глеб в больнице?

— Конечно, нет. Вы и сами должны понимать, что подобные заведения — не самое лучшее укрытие для тех, на кого объявлена самая натуральная охота.

— Да, пожалуй. — Семен вздохнул. — Мне пришлось положить в больницу жену, у нее после всех свалившихся на нас бед сердце не выдержало. Так что забрать ее оттуда пока не могу, но постоянно думаю о том, как она там.

— Да, с этими ребятами шутки плохи, — чувствуя, что мужчина все еще колеблется, она оттянула свой воротник, демонстрируя ему шею. — Как видите, я тоже с ними встречалась.

Это сыграло свою роль, и Семен наконец-то решился. Вытащил откуда-то из-за ящиков сумку, из нее — толстую клеенчатую тетрадь. Медленно погладил ее, словно прощаясь, и протянул Маше:

— Вот, держите. Анжела не любила электронных дневников, которые мог взломать любой посторонний. Здесь запечатлена почти вся ее жизнь за последний год.

— Я передам ее Глебу. И как только он встанет, то займется ею. — Маша приняла тетрадь со всем подобающим почтением. — Мы сохраним и вернем ее вам.

— Я на это надеюсь. Это самое дорогое, что осталось у меня от дочери. А пока что, сегодня, как только отвезу товар, я снова поеду в полицию. И вчера опять там был, несмотря на все угрозы. Я пообещал им, что добьюсь расследования. Даже если мне придется напрямую обращаться для этого к президенту.

— Зря вы им озвучили эти свои намерения, — заметила Маша.

— Да я и сам это понял, потом. Но в тот момент не сдержался, высказался в порыве чувств. А теперь уже поздно что-то менять.

— Ну, тогда удачи вам, и будьте все-таки осторожнее. — Маша уже гадала, как бы ей выбраться из этих складов. На улице хлопнула дверца машины, наводящая на мысль о такси. Маша скользнула взглядом по заляпанному складскому окошку, пытаясь рассмотреть, не оно ли сюда и подъехало. Поймать, пока оно еще здесь. Но увидела нечто совсем другое… Машино сердце почти захлебнулось, пытаясь обогнать самое себя, и она побелевшими губами выдохнула Семену в лицо: — Это они!!! Они здесь!!! Трое, и двоих я точно знаю в лицо! Надо куда-то спрятаться!

Семен тоже побледнел, но действовать взялся быстро. Указал Маше на фасовочный столик:

— Быстро под него! И что бы ни случилось, сбереги Анжелин дневник!

Маша, не раздумывая, нырнула в тесное темное пространство. И не успела подумать о том, что здесь ее все равно могут увидеть, как Семен начал скидывать коробки на пол перед столом, закрывая ее.

— Да что же вы теряете время, — зашептала Маша. — Бегите!

Но почти сразу и сама поняла, что бежать ему поздно: шаги зашелестели уже на пороге, а потом чей-то тихий недобрый голос сказал:

— Вот он, упрямый осел, который не понимает русского языка!

Дверь склада скрипнула, закрываясь. И оставляя внутри только жертву, троих убийц и одну свидетельницу, о которой последние пока даже не догадывались. Маше стало так страшно, как никогда в жизни еще не бывало. Первобытный липкий ужас сковал ее, парализуя, кажется, даже дыхание. Смогла бы она оставаться неподвижной, если бы там, снаружи, был Глеб? Эта мысль мелькнула и тут же погасла в цепенеющем от страха мозге. Теперь он способен был воспринимать только звуки, долетающие из помещения сюда, под стол. Зловещие, леденящие кровь. Тихие, но Маша при этом воспринимала их так, как будто каждый, даже едва слышный шелест был пропущен через усилитель, а динамик выведен к ней, подсоединен напрямую к оголенным нервам. Что здесь могло сейчас произойти?! Явившиеся сюда бандиты не ведали жалости и пришли не с добром. А наспех сделанная стенка из преимущественно пустых коробок, способная укрыть ее от бандитских глаз, была так ненадежна! Если только они заподозрят, что за ней кто-то скрывается, то смогут ее обрушить одним пинком!

— Ну что, идиот, говорили же тебе? — прозвучал все тот же негромкий голос после звуков короткой борьбы. — Советовали уняться по-хорошему. Но по ходу, ты не понимаешь советов. Так что привет тебе от Просветова. Последний, — тут послышались несколько глухих ударов с каким-то жутким, чавкающим сопровождением и хрипами. Маша зажмурилась и стиснула руки, вгоняя ногти в ладонь: только бы не потерять контроль над собой, не сорваться в истерику и на крик! Не превратиться в мечущееся на бойне животное, в глазах у которого только смерть.

— Тащите его сюда, — скомандовал голос, и что-то тяжелое — конечно же, тело! — зашуршало по полу. К стене с ящиками. Откуда последовала новая команда: — Рушьте этот штабель! Вон монтировка валяется, поддень, — скрежет, грохот. И потом, в наступившей тишине, насмешливо-поучительное: — Вот так-то оно, правила техники безопасности не соблюдать, — и шаги. К снова скрипнувшей двери, выпускающей всю троицу наружу.

— Может, поджечь это все? — услышала Маша уже с улицы.

— Нет, не стоит. Поджог — это уже преступление. А так — несчастный случай, и все.

Все трое тихо и гнусно захихикали, снова садясь в машину. Захлопнувшиеся дверцы заглушили их смех, потом заурчал двигатель, и этот звук стал быстро удаляться в сторону шоссе. Уезжают! А она жива! Маша все еще не смела в это поверить. Так же, как не смела даже носа высунуть из-за коробок, боясь даже представить себе, что она там увидит. Но оттаивающее сознание говорило ей о том, что надо уходить отсюда как можно скорее, пока другие ничего не заметили и пока не застали ее здесь, наедине с трупом. А в том, что теперь Семен мертв, сомневаться не приходилось. Вспомнив услышанные звуки, Маша затряслась как в лихорадке и уже не в силах была унять эту дрожь. Ее так сильно трясло, что она еле смогла отодвинуть коробки, которыми завалил ее убежище Семен, и едва сумела вылезти. Первым ее порывом было кинуться на улицу, прочь от этого страшного места. Но потом она все-таки заставила себя подойти к обрушенному штабелю тяжелых, заполненных овощами фанерных ящиков. Постояла над ним, трясясь и слыша свое дыхание с всхлипами, громко отдающееся в ушах. Бежать!!! Бежать?! А вдруг Семен, вопреки всему, еще жив?! И вдруг ему еще можно помочь?! Но из-под деревянных обломков вперемешку с разбившимися овощами не раздавалось ни звука. А потом Маша увидела руку, торчащую из-под изломанного ящика. Страшную, со скрюченными пальцами. Неживую. По-прежнему дрожа как в лихорадке, Маша все-таки склонилась к этой руке и заставила себя к ней прикоснуться. После чего убедилась, что Семен мертв, окончательно и безнадежно! Это была быстро холодеющая рука трупа, и в ней не было даже намека на пульс.

— Но меня ты все-таки спас, — прошептала Маша, отшатнувшись. — А я сохраню Анжелин дневник! — С этими словами она кинулась к выходу. Ненадолго задержалась возле окошка, чтобы оценить обстановку снаружи, а потом, через дверь — и подальше отсюда! Бегом, через закоулки и подворотни! Так, как будто за ней гналась сама смерть.

Домой Маша добралась за какие-то два часа. Проскользнула мимо Марты Викторовны так, чтобы та по возможности не смогла ее рассмотреть. К счастью, сегодня мама не стала отпрашиваться с работы, так что не увидела, в каком состоянии вернулась ее дочь. Наверное, подумала, что хуже, чем в прошлый раз, быть уже не может, так что и не на что будет смотреть. А вот, оказывается, бывает! Сорвав с себя всю одежду, словно впитавшую в себя запах смерти, Маша кинула ее в машинку, а сама долго стояла под горячим душем, время от времени начиная трястись даже там. Где они, ее утренние возвращения из ресторана, с его грязью и неприятностями? Да это же была просто детская забава в сравнении с сегодняшним днем! В конце концов, яростно растерев себя губкой и завернувшись в полотенце, Маша пошла на кухню. Вымученно улыбнулась, увидев заботливо накрытый для нее стол, но первым делом потянулась мимо него к шкафу, в котором стоял коньяк. Опрокинула две стопки подряд, постояла, пытаясь вернуться в реальный мир, где тикали часы и тихо рокотал холодильник. Но все равно, перед глазами то и дело возникал сумрачный склад, с его овощно-земляным запахом и торчащей из-под обломков рукой.

К Никифору Маша приехала навеселе, но голова тем не менее работала четко: как что сказать, как себя вести. Он заметил, что она расстроена — того, что она пережила, все-таки невозможно было полностью скрыть. Но Маша отговорилась тем, что повздорила с мамой.

— Машенька… Право, я огорчен. Тем более что догадываюсь о причине вашего разлада. Причиной ведь был я?

— Ерунда все это, Никифор Львович, — Маша легким поцелуем скользнула по его губам. — Остынем, помиримся. Не впервой. Вы меня к ней еще раз, денька через три, отпустите?

— Хорошо, Машенька. Раз такое дело. Я не могу видеть эту печаль в твоих звездных глазках.

— Спасибо! — улыбнулась она почти искренне. — А пока… — и сама — сама! — потянула Никифора в постель. Но сегодня ей не под силу было оставаться одной, наедине со страшными воспоминаниями. Любое общество, только бы не они! Хотя сейчас ей компанию составлял именно тот, из-за кого она их и получила, но Маша старалась об этом не думать. Боль в шее лишь подстегивала ее, и она механически, но очень рьяно выполняла свою «работу», развлекая пожилого импотента так, что у него периодически даже стоны вырывались. Страсти, не боли. Хотя моментами Маше очень хотелось, чтобы было наоборот. Старый садист, убийца! Даже если убивает не своими руками.

Но потом, когда они оба уже просто лежали в изнеможении на огромной кровати, Машу вдруг осенило: а почему убийца сказал Семену на прощание: «Привет от Просветова»? А это вообще кто такой? У Никифора ведь другая фамилия! И скрывать ее от человека, который должен сейчас умереть, не было никакого смысла! Тогда почему же прозвучал Просветов, а не Тростников?

— Машенька, — отвлекая от мыслей, Никифор поцеловал ее. — Ты сегодня превзошла самое себя.

— Соскучилась, — бросила она. — И потом, здесь хоть и не амурный климат, но зато не так жарко. Вы не находите?

— Пожалуй, ты права. — Он начал подниматься. — Сейчас я вынужден оставить тебя. Но, как я погляжу, такие разлуки идут нам только на пользу.

Маша улыбнулась ему в ответ своей фирменной улыбочкой, не тускнеющей ни при каких обстоятельствах. Потом, осененная внезапной мыслью, попросила:

— Никифор Львович, пока моя учеба не началась, может, я могла бы вам в ваших делах помогать? Хоть чем-нибудь.

— Машенька. — Он с улыбкой покачал головой. — Прости, дорогая, нет. Я не хочу тебя втягивать в свой бизнес. Позанимайся пока, освежи память перед возвращением в университет. Или съезди куда-нибудь: на массаж, в бассейн. Ты же это любишь!

Да, Маша это любила. И, отыскав у себя в вещах эксклюзивный купальник с высоким воротником, действительно съездила в спа-салон. Но сегодня даже эти процедуры не смогли полностью избавить ее от гулявшего по душе мороза. Но во время них Маша по крайней мере сумела уже полностью взять себя в руки и даже наметить план действий на ближайшее будущее. Прежде всего, решила она, надо как-то узнать имена тех убийц, которых она видела на складе. С этим вопросом можно как-то ненавязчиво подкатить к Керубино — он же обещал показать ей Тимура. Под этим предлогом, указав на интересующих ее объектов, можно узнать, кто они такие. Главное, застать их в Никифоровых владениях. А еще не шел у Маши из головы таинственный Просветов, упомянутый убийцей. Предполагалось, что Семен тоже должен был его знать. Откуда? Не иначе как из Анжелиного дневника! И, вернувшись из салона, Маша взялась его полистать, для вида обложившись своими старыми конспектами, привезенными из дома. Анжела вела дневник регулярно, делая краткие записи практически о каждом прожитом дне. Маша взялась ознакомиться с последним месяцем ее жизни. Пробегала глазами по строчкам, выискивая знакомую фамилию — более подробно знакомиться с записями убитой девушки, принятыми из рук ее убитого же отца, было слишком жутко. И действительно, натолкнулась… Клиника доктора Просветова, консультации по здоровому питанию. Анжела обратилась туда с целью сбросить вес перед отпуском. С чего Семен мог взять, что этот доктор может быть причастен к гибели его дочери? Изучал ее дневник более детально или что-то знал дополнительно, из разговоров с Анжелой? Или ни о чем не догадывался, но убийцы-то все равно упомянули именно эту фамилию. А у Маши упоминание о клинике четко ассоциировалось с ранее услышанными рассказами Глеба. О том, как именно отбираются будущие жертвы. Цепочка высвечивалась, хотя и не слишком-то ясная. Теперь Маша уже жалела, что со своей шеей отказалась обращаться за медицинской помощью: может, выяснилось бы, что Просветов — это домашний врач Никифора? Работавший на него по совместительству и в других, так сказать, отраслях медицинской науки? Впрочем, Глебу об этом должно быть известно больше, чем ей. Значит, главной целью для Маши было сейчас передать ему в руки этот дневник. Вместе с информацией о том, что Семен погиб не из-за несчастного случая, и с выведанными прозвищами его убийц. И она сделает это. Дня через три, когда Никифор снова ее отпустит, а Глеб немного окрепнет к тому времени. Как вот только сообщить Глебу все это так, чтобы ей от него не досталось при этом по первое число? И это еще мягко говоря. Маша прекрасно понимала, что он будет вне себя, когда узнает о ее самодеятельности. Но так же понимала и то, что добытая ею информация на этот раз будет крайне ценна.

Вырваться Маше удалось не через три дня — через четыре. Но она не досадовала на эту задержку, потому что как раз в последний день сумела разговориться с Керубино. И, цепенея в душе от вновь нахлынувшего ужаса, кивнуть ему через окно на молодчиков, опять зачем-то приехавших в этот дом и прохаживающихся по террасе. На тех самых, которых ей довелось увидеть мельком в окне овощного склада. Правда, сегодня их было лишь двое. Но зато один из них оказался именно тем самым Тимуром, которого Керубино и сам хотел ей показать.

— Остерегайся его, Машка, — сказал он. — Я, конечно, знаю, что ты умеешь за себя постоять. — Керубино машинально потер когда-то разбитый Машей висок. — Но этот у любой кошки когти способен вырвать. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

Маша только кивнула в ответ. Она знала это гораздо лучше, чем Керубино мог себе даже вообразить. И все то время, пока Тимур ошивался во дворе, даже носа не смела высунуть из дома. А он с его напарником, как назло, все не уезжали, что-то обсуждая с более близкими Никифоровыми подручными за уличным столом, под мирно шелестящими хвоей соснами. Маша многое отдала бы за то, чтобы узнать содержание их разговоров, но так и не осмелилась приблизиться к этой компании на расстояние слышимости. Она даже в машину, чтобы ехать к маме, садилась с замиранием сердца. Прошла мимо сидящих за столом бандитов, не поднимая глаз. Хотя и знала, что в сопровождении Ворота ей ничего не грозит, но все равно, так остро врезались ей в память те минуты на овощном складе! Несколько глухих ударов и шуршание по полу оттаскиваемого, уже мертвого тела! Маша сомневалась, что сумеет забыть такое даже по прошествии многих лет. Но так же чувствовала, что вспоминать об этом будет намного легче, если убийцы получат свое, по заслугам. Те угрызения совести, которые она испытала, когда поняла, к каким последствиям привела ее драка с Перекатом, больше ее не мучили. Нет! Как сказал ей однажды Глеб, еще в школе? Когда после очередной его драки Маша помогала ему закурить, потому что он не мог сам чиркнуть зажигалкой из-за разбитой руки? Тогда, в ответ на ее ахи и сетования, он сказал ей: «Машка, жестокость — страшная штука, но она заложена в закон этой жизни». И вот теперь только Маша смогла осознать, насколько он тогда был прав.

Добравшись до дачи, Маша, к своему облегчению, обнаружила, что Глеб все еще там. Его вид тоже ее порадовал: пусть на супермена он еще и не тянул, но на шатающегося заморыша, к счастью, тоже был уже не похож.

— Рада видеть ваш цвет лица! — приветствовала его Маша.

— В смысле? — не понял он.

— В коромысле, Вакантов! — Маша принялась выкладывать из сумки продукты, засунув дневник до поры до времени на самое дно. — Приятно видеть, когда на фоне снежной белизны наконец проступают хоть какие-то краски! Как самочувствие?

— Через пару дней думаю стартовать.

— И куда? — Маша развернулась к нему, оставив сумку. Она и не ждала, что он останется здесь насовсем, но все равно новость ее расстроила.

— Для начала прямо, потом куда-нибудь сверну, — прозвучал лаконичный ответ.

— Ну, конечно, куда ж еще? — вздохнула Маша, глядя ему в лицо: надо было ловить момент, хоть насмотреться, пока была такая возможность. А он сегодня был на редкость хорош! Не только лицом, но и фигурой, обнаженной по пояс. В рубашке он обычно выглядел худощавым, но не сейчас, когда под кожей вырисовывалась сухая крепкая мускулатура. Прямо дикий гепард на пике своей формы! И даже перевязанное плечо не могло испортить общего впечатления.

Наверное, Машины чувства отразились у нее на лице, потому что Глеб в ответ на ее взгляд нахмурился и хотел отойти. Но Маша шагнула вперед — прочь ее, эту дурную робость, иначе до самой старости так ничего и не сдвинется с мертвой точки! — и обвила его руками за шею.

— Машка, ну что опять за шуточки? — Он попытался расцепить ее захват здоровой рукой, да не тут-то было! Маша только крепче сцепила пальцы. А в следующую минуту, пользуясь его замешательством, снова поцеловала его, вложив в эту «попытку номер два» все свои чувства и мастерство, прильнув к нему всем своим телом. И наконец-то почувствовав, что в этом истукане есть-таки кое-что человеческое: по крайней мере дыхание у него на этот раз сбилось. Однако его самого сбить с курса было намного сложнее.

— Машка! — повторил он как мог строже, лишь только она чуть отстранилась. — Прекращай свои игры! Хватит дурить!

Дурить? Прекращай? Нет, голубчик, не на ту ты напал!

— Вакантов, а ты хоть целоваться-то умеешь вообще? Ну, покажи хоть раз, как! Сам же говоришь, что опять расстаемся. И кто его знает, на сколько теперь? Так давай же! Слабо?

— Машка, на «слабо» я даже в школе никогда не велся, это пинок для дурака. — Глеб еще раз попытался освободиться из цепких Машиных объятий.

— Ну, тогда давай просто на память! — Она снова прильнула к нему, пресекая его попытку отстраниться.

Наверное, понимая, что иначе от нее никак не отвязаться, он все-таки сдался. Обхватил Машу за талию здоровой рукой и поцеловал ее так нежно и с таким чувством, как она никогда от него бы не ожидала. Это было невероятно! Но когда Маша, желая повторить этот волшебный момент, снова потянулась губами к его губам, он от нее отвернулся:

— Все, Машка, хватит уже, в самом деле! Приедешь к своему старикану, и вдруг он что-то заметит? Это тебе не шуточки!

— Ладно, раз так заметит… но не заметит вот так! — Маша поцеловала его в шею, принудив вернуть голову в прежнее положение. А потом провела пальцами по его животу, над самым брючным ремнем. Пристально глядя ему при этом в лицо.

— Да ты что, свихнулась? — Он сделал попытку отпрянуть, но Маша так тесно прижалась к нему, что поди вырвись сразу, если не хочешь при этом быть грубым. А Глеб явно не хотел, потому что, не прибегая к силе, снова обратился к словам:

— Машка, да одумайся же ты!

Но его грудь при этом вздымалась так часто и тяжело, что выдавала его истинные желания. Совсем не того он сейчас хотел, чтобы Маша одумалась! Однако он пытался с собой совладать до последнего. До тех пор, пока тонкие искушающие Машины пальчики не скользнули ему под ремень и под тонкую ткань белья, ощущая жар его тела и играя с ним. Тут Глеб все-таки потерял и контроль над собой, и рассудок.

— Вот теперь вижу, что родился ты все-таки живым человеком, — тихо сказала ему Маша уже на диване, все еще не спеша от него отстраняться.

— Ох и дура же ты, Машка! — выдохнул он, переворачиваясь на бок и стараясь не глядеть на нее. — Да что у тебя за идея фикс такая всегда была — затащить меня в постель? С самой школы? Ну и как нам теперь с этим жить?!

— Жить? Как с любыми обалденными воспоминаниями. Только с чего ты про школу-то взял? Ну показала я тебе тогда, в раздевалке, сиськи, но больше-то я вроде никак на твою невинность не покушалась?

— Да? — В это короткое словечко он вложил, наверное, всю свою иронию, какая только была. — А ты не помнишь, что ты мне там шептала перед вашей дверью, когда я тебя, пьяную заразу, пытался доставить домой? Еще и за ушко покусывала. А потом, уже дома, что вытворяла, пока я тебя укладывал? Да вздумай я тогда остаться с тобой, ты бы мне такое устроила! Какое покажут не в каждом фильме соответствующей категории!

— Устроила бы! — заверила его Маша. — Потому что это был ты, Вакантов. Именно ты.

— А я вот ушел тогда, тоже потому что это была именно ты. И недели две после этого в себя все не мог прийти, так ты из колеи меня тогда выбила.

— Это из какой? — Маша развернулась к нему, лицом к лицу.

— Из обычной. — Он перевернулся на спину, чтобы глядеть не на Машу, а в потолок. — Как вот сегодня. С твоими «обалденными» воспоминаниями. Порой остается только тебе завидовать, тому, как у тебя в этой жизни все просто.

— Ну, предположим, не все, бывают моментики и посложнее.

— Да ты и сейчас не в состоянии говорить серьезно. Машка! А ты вот представляешь вообще, как ты завтра вернешься к Никифору?

— Как к доброму дядюшке. Я тебе уже говорила о том, что лишь работаю на него.

— И как она, работенка? — Глеба сложно было обмануть. Маша не стала больше и пытаться. Просто потянулась к нему опять, положила голову на его здоровое плечо:

— Глебушка, ну что сейчас портить вечер этими разговорами? Сегодня здесь только ты и я, все остальное побоку. Оно, это остальное, успеет испортить нам настроение и в любое другое время, так что давай не сейчас.

Глеб ей не ответил, лишь провел рукой по ее плечу. А потом развернулся к ней и принялся целовать. Очень осторожно, почти целомудренно, но Маша такого даже не ожидала. Как и всего остального, что последовало в эту невероятную ночь. Под утро голова у нее слегка кружилась, но больше от охватившей ее эйфории, чем от пролетевших бессонных часов. За которые они с Глебом успели и поужинать, и наговориться на отвлеченные темы, и снова кинуться с головой в уже закруживший их вихрь. Лишь про добытый дневник Маша Глебу так и не заикнулась. Не захотелось портить таким признанием эту волшебную ночь, да и мужества набраться на это она так и не смогла, предвидя реакцию Глеба. Решила просто оставить дневник на не слишком видном месте, так, чтобы Глеб обнаружил его уже только после ее ухода. Маша изначально рассматривала такой вариант, так что у нее даже была уже вложена записка в дневник. В которой рассказывалось об убийстве Семена, и назывались прозвища его убийц, и цитировалась их последняя фраза: «привет от Просветова». В общем, была собрана вся информация, какую Маша только смогла добыть.

— Может, проводить тебя? — спросил Глеб, наблюдая за тем, как она одевается. — С одной стороны, конечно, не хочется засвечивать тебя в моем обществе, а с другой…

— А с другой скажи, что тебе не хотелось бы расставаться со мной, — подсказала ему Маша. Прервав свои сборы, подошла к нему, обвила его руками за шею, заглядывая в лицо. Он в ответ только промолчал, снова превращаясь в хорошо знакомого Маше каменного истукана. Но теперь-то ее было не провести, и как тяжело сейчас было от него уезжать! Поэтому она вздохнула: — Нет, не надо, не провожай. Если не хочешь от кого-то уходить, но все же приходится, то надо это делать быстро и не оглядываясь: так проще.

— Согласен. — Он мрачно вздохнул.

— Я еще приеду, — пообещала Маша. — Постараюсь вырваться денька через три. Дождись меня! Обещаешь?

— Не знаю, — произнес он с запинкой. — Как получится.

«Возможно, и получится, если только не психанешь, когда увидишь дневник!» — подумала Маша, целуя его на прощание.

Психанул, да еще и как! Когда Маша позвонила ему с маминого телефона, добравшись до города, он ответил ей в обычной своей холодно-каменной манере, но при этом у него аж голос вибрировал от избытка чувств. Сразу было понятно, что с запиской он тоже успел ознакомиться.

— В общем, звоню доложить, что я уже возле дома, — сказала Маша.

— Прекрасно. Ключи от дачи я оставлю в почтовом ящике вашей квартиры не позже сегодняшнего вечера. Спасибо за оказанное гостеприимство. Все остальное комментировать не буду, чтобы не нагрубить.

— Глеб…

— Все! — отрезал он, сразу же отключившись.

Что «все», Маша и так уже поняла. Она предпочла бы, чтобы Глеб наорал на нее, чем говорил с ней таким вот каменно-вибрирующим голосом, не оставляющим сомнений в том, что других вариантов действительно нет. Уедет! Сегодня же, прямо сейчас! И когда ей удастся в следующий раз с ним увидеться? Неизвестно! Оставалось утешиться лишь тем, что, как бы он ни психовал, а все равно не забудет сегодняшней ночи! Не сможет забыть! Так же, как и Маша, которая на досуге еще не раз переживет в памяти каждый счастливый миг. Она и сейчас так погрузилась в свои мысли, что почти ничего не замечала вокруг. Что было и опасно, и очень легкомысленно с ее стороны.

— Маша, Маша! — вернул ее в реальность пропито-прокуренный женский голос. Окликнувшая ее бомжиха потрепанного вида уже и сама спешила наперерез.

— Привет, сестренка! — Маша остановилась, узнав эту особу неопределенного возраста. Пару месяцев назад, когда она выносила мусорное ведро, то встретила женщину возле мусорного бака. Выковыряв из кучи мусора что-то съедобное, бомжиха прямо тут же жадно запихивала это себе в рот под насмешливые комментарии стайки пацанов-подростков.

— Сестренка, тебе что, совсем кушать нечего? — посочувствовала ей тогда Маша. — Так ты подожди меня здесь, я сейчас.

— О, Машка себе сестренку нашла! — тут же прокомментировали пацаны. Маша окинула их пренебрежительным взглядом, проходя мимо. Сопляки! При всем при том, что двое из них воображали себя взрослыми и обычно выделывались перед Машей, как только могли, стараясь привлечь ее внимание. Самое время преподать им урок уважения к человеку! Так что, помимо бутербродов, Маша захватила с собой из дома еще и бутылочку вискаря. На улице она налила себе виски в одноразовый стаканчик, бутылку сунув бомжихе, и потянулась чокнуться с ней:

— Ну, давай, сестренка! За жизнь!

Они чокнулись и выпили под ошалелыми взглядами притихших пацанов: тем за все время так ни разу и не удалось зазвать Машу хотя бы на бутылочку пива. В лучшем случае, встретив их вечером во дворе, она перекидывалась с ними парочкой задорных слов или свежим анекдотом. А тут… Подхватив свое ведро, Маша сделала им ручкой после того, как кивком головы попрощалась со своей случайной «собутыльницей». И в полной тишине покинула двор. Сделали ли после этого для себя какие-то выводы пацаны, она не знала, но вот бомжиха с тех пор всегда с ней здоровалась. А сегодня, похоже, еще и собиралась что-то сказать, каким-то чудом узнав Машу в ее новом, тщательно измененном облике. Кстати, нелишне было бы уточнить, как именно это ей удалось:

— А ты как меня узнала-то?

— Так я тебя именно поэтому тут и караулю, — неожиданно прозвучало в ответ. — Я-то ладно, не ради меня ж ты переодевалась. Но тут сегодня есть какой-то тип, который тоже караулит тебя, и, похоже, не к добру это делает. Не с этой, а с той стороны дома, — добавила она, увидев, как Маша оглядывает двор в поисках предположительно Ворота.

— С той?! — у Маши все так и похолодело внутри.

— Вот то-то и оно. Мы с корешами там обычно сидим, в зарослях, и видали иногда, как ты по балкону перебираешься. Так, случайно на глаза попадалась, нам-то это без разницы, куда ты бегаешь. Что до этого, что вчера, когда я тебя тоже увидела, потому сейчас и узнала. А вот вчера вечером или сегодня ночью — часов-то у меня нет! — но уже после того, как ты убежала, заявился во двор какой-то тип и начал с мужиками моими базарить про тебя. И описывал тебя, и окна твои показывал. И все вопросы задавал, где ты бываешь и с кем. Но я-то и слова мужикам сказать не дала, влезла вперед и начала ему ерунду всякую впаривать. Да только он все равно остался там, на заднем дворе. Отошел от нас и в бинокль на твои окна смотрел, даже на крышу двенадцатого дома с ним поднимался. А теперь просто на лавочке сидит, до сих пор караулит.

Двенадцатый дом! Маша по юности и сама не раз забиралась на его крышу с друзьями перед тем, как возвращаться из загула домой. Для того, чтобы оценить текущую домашнюю обстановку и степень рассерженности родителей. Потому что с той крыши ее квартира просматривалась как на ладони. И если сегодня кто-то заглядывал туда, то вполне мог заметить, что Маши этой ночью в квартире не было. А угадать, как она ее покинула, не выходя из своего подъезда, было в общем-то несложно. Неужели Никифор установил за ней куда более строгую слежку, чем можно было бы ожидать? Нет, вроде он Машу не ревновал. По крайней мере, настолько, и поводов к этому она ему не давала. Явных, во всяком случае. Зато с некоторых пор в этом городе появился человек, который, по словам Керубино, ни перед чем не остановится, чтобы только ее уничтожить. Эх, ну почему бы им с мамой было шторы на ночь не задернуть?! Но теперь об этом было уже поздно жалеть.

— Сестренка, а ты можешь мне этого типа описать? — обратилась она к бомжихе.

— Потом посмотришь, а пока тебе домой надо попасть незаметно. — Эта опустившаяся женщина была, оказывается, куда практичнее, чем можно было предположить. — Давай, тем же путем. Заберись на соседский балкон и жди там тихонечко. А как услышишь во дворе мои вопли, так быстро перебирайся к себе. Хоть ненадолго, но я его отвлеку, тебе должно хватить времени. Ну, давай! Я пошла.

— Спасибо тебе, сестренка, — с чувством сказала Маша.

Проводив женщину взглядом до угла дома, она нырнула в подъезд. Марта Викторовна, как всегда, оказалась дома. Маша быстро скользнула мимо нее, приложив палец к губам, и затаилась, не высовываясь за пределы перил. Лишь в небольшую щелочку могла видеть часть внутреннего двора. И мужика на одной из скамеек. К нему как раз и направлялась бомжиха, но Маша узнала бы его и так. Тимур! Образ и силуэт этого карателя прочно врезались в Машину память. Тем более что и одевался он всегда одинаково, если вообще одежду менял. Так что даже одного беглого взгляда ей хватило, чтобы его узнать. И тут же все похолодело внутри: ох, не к добру он сюда явился! Но паниковать было некогда, нужно было собраться: Машина союзница уже приближалась к нему, чтобы дать ей единственный и короткий шанс на то, чтобы незаметно попасть домой. Маша подобралась, ожидая решающей минуты. Шаг… еще шаг. И тут женщина заголосила:

— Мужик, дай хоть десятку на опохмел! Подохну! Трубы горят!

— Пошла вон! — огрызнулся он.

— Ну спаси! — упав перед ним, бомжиха вцепилась ему в штанину. Он вскочил, пытаясь ее отбросить.

Маша поняла: пора! И хорошо отработанным движением перемахнула через перегородку. Облегченно вздохнула, оказавшись на своей территории. И снова затаилась, переживая уже за свою союзницу. Не сумев освободиться одним рывком, Тимур ударил ту в лицо, так что она покатилась по траве, и сел опять, вперив взгляд в Машины окна. Маша тихонько охнула: бомжиха зажала руками лицо, но сквозь пальцы сочилась кровь. Первым Машиным побуждением было сразу бежать во двор, на помощь своей спасительнице. Но она быстро одумалась: ползком, не высовываясь за перила, пробралась в квартиру и принялась торопливо переодеваться, принимая более свойственный ей вид. И лишь после этого, сунув в пакет бутылку хорошей водки и всяких деликатесов, выбежала из своего подъезда во двор. Во дворе сразу заметила шевеление: кто-то при виде ее встрепенулся в припаркованной у подъезда машине. Никифоровские стражи? Или сообщник Тимура? Не подавая вида, что хоть что-то заметила, Маша с пакетом продефилировала к углу дома, в сторону мусорных баков. Там остановилась, пытаясь найти какой-то способ, чтобы привлечь внимание своей спасительницы, согнутая фигура которой виднелась из-за угла. Но та, видимо, ожидала награды за свой поступок, потому что сразу заметила Машу сама и тут же подковыляла к бачкам, зажимая лицо рукой.

— Сестренка, сильно он тебя? — сочувственно спросила Маша, подавшись ей навстречу.

— Да ерунда, нос разбил, — проговорила та, размазывая кровь по лицу. — Ты не переживай, мне не впервой, я привычная. Видела его?

— Видела. Это страшный тип. А ты сегодня меня спасла. Вот, возьми, — Маша сунула ей пакет. — Поешь да выпей, чтобы не очень болело. Еще увидимся.

— Увидимся, — оживилась женщина, переключая на пакет все свое внимание — видимо, «с трубами» и в самом деле было не все так просто. И по привычке пошла с ним к «своей» скамейке, на которой недавно сидел и Тимур. Но сейчас, как успела заметить Маша, его там уже не было. Снял наблюдение, увидев ее во дворе? Но если понял, что зря караулил ее под балконом, то каких козней еще от него можно ждать? И насколько скоро?

Ответ на свои вопросы Маша получила уже этим вечером, после того как вернулась к Никифору. Такой, что она предпочла бы всю жизнь мучиться от неизвестности. Началось все с телефонного звонка, от соседа по даче.

— Маша, тут какой-то тип сегодня шарился у вас по двору. И в дом заглядывал, и в сарай. Я его спугнул, так что вынести он ничего не успел, но…

— Все в порядке, Ефимыч, это там мой одноклассник живет.

— Нет, не он. Тот, другой, на своем мотоцикле еще утром уехал. А этот другого полета птица, наглый. Еще и угрожать мне пытался, когда я начал спрашивать, чего ему здесь надо.

— В темно-зеленой майке? И стрижен так, что голова какая-то неестественная, будто у робота? — спросила Маша, сразу заподозрив неладное.

— Он, — безошибочно узнал Тимура Ефимыч. — Может, тоже из твоих, но гадкий тип. Ты бы лучше с такими не связывалась.

— Рада бы, — вздохнула Маша, поблагодарив соседа и отключаясь.

И не успела она еще осознать ситуацию, как телефон зазвонил снова. На сей раз это был Антон, по голосу которого Маша сразу поняла: и тут тоже что-то случилось!

— Маш, предупредить тебя хочу. Меня вчера двое типов взяли за жабры, интересовались тобой, а еще сняли показания с навигатора. Особенно их твоя поездка в Сосновку заинтересовала. Ты уж прости, но мне пришлось им сказать, кого я туда возил. Да они и сами тебя назвали. А еще пригрозили, что знают, где я живу, и если что, то в моей семье будут крупные неприятности. Ты прости, Маш, но своими рисковать я не мог.

— Все нормально, Антош, спасибо за предупреждение, — только и ответила Маша. Сложно было упрекнуть Антона за то, что семья оказалась ему дороже клиентки. Все равно ведь переживает и все-таки решился предупредить, пусть и не вчера, а уже сегодня. Теперь оставалось только благодарить судьбу за то, что в свою последнюю поездку, за раненым Глебом, Маша отправилась совершенно с другим таксистом. Но и без этого Тимуру известно про нее, похоже, уже слишком много! Стоя посреди своей светлой комнаты с ее белыми потолками, она почти наяву видела, как над ее головой сгущаются черные грозовые тучи. И холод, холод заползал ей в душу. Леденящий страх. Тимур ее вычислил! Сосновка, балкон, дача… Это конец! В какой-то момент у Маши мелькнула мысль: пока все это еще не дошло до Никифора и он не приступил к ее допросу при помощи своих головорезов, она еще может успеть убежать! Вот прямо сейчас, не теряя времени. Но куда? Весь ее пыл сразу охладился этим вопросом. Никифор ведь знает, где она живет! Разве что, подобно Глебу, превратиться в этакую блуждающую мишень, постоянно ускользающую от погони? Но у Глеба не было никого, а у нее была мама. Ее Лучик, который тоже может оказаться втянутым в крупные неприятности. И это еще мягко говоря! Достаточно было вспомнить Ванечку, который всего-то за нее когда-то вступился. А уж на маме, на родном человеке, упустившие Машу подонки могут отыграться по полной программе. Нет, нельзя этого допустить! Нельзя убегать. В отчаянии, словно надеясь найти себе подходящее укрытие прямо здесь, Маша оглядела всю свою комнату. Потом ее взгляд упал на окно, и она сразу поняла, что сбежать в любом случае бы не получилось.

Застывшей тенью Тимур поджидал ее возле того самого дерева, где она разодралась с Перекатом. Давно ли он здесь стоял — неизвестно, но никоим образом не дал ей о себе знать, пока она сама его не заметила — воистину терпение у этого убийцы было почти безграничное. А может, ему доставляло удовольствие наблюдать за ней через окно? Видеть, как со всеми получаемыми звонками в ней зарождается страх обреченного? Такой же, какой охватил перед расправой и его дружка Переката? Нет, Маша надеялась, что сумела ему этого не показать! Но как бы там ни было, а только заметив, что Маша на него смотрит, он холодно ей улыбнулся и показал глазами: выйди поговорить. И она пошла, потому что знала по жизненному опыту: от неприятностей не избавиться, пытаясь их избежать. Необходимо узнать, что уготовил ей, к чему приговорил ее этот бандит. Она и во двор выходила как на оглашение приговора. Но приложила все усилия к тому, чтобы Тимур не увидел, как она трепещет в ожидании новостей. Нет, этого он заметить не должен! В который раз Маша с благодарностью вспомнила свою работу и полученные там навыки. Позволившие ей сейчас с напускным равнодушием улыбнуться бандиту. И спросить у него недрогнувшим голосом:

— Ну, зачем ты меня позвал?

— А то ты сама не догадываешься? — спросил он.

— Догадываюсь или нет, а выкладывай, что у тебя за дело, или я обратно пошла. В угадайки играть мне, знаешь ли, недосуг.

— Это точно. Особенно если учесть, что жить-то тебе осталось всего ничего.

— Все под Богом ходим, — пожала плечами Маша, словно не понимая, к чему он клонит. — Ну, так зачем звал-то? Скажешь наконец или нет?

— А и расскажу, — сдался он. — Куда мне торопиться? Лишние полчаса все равно ничего уже не изменят. Да и работу я немаленькую провернул, есть чем похвастаться. Сутки не спал, чтобы тебя, продажную тварь, вывести на чистую воду. Узнал для начала, что ты почти всегда с одним и тем же таксистом ездишь, ну и прижал его наугад. А оказалось — правильно сделал, потому что была у тебя одна поездка, в Сосновку, которая меня на хорошую мысль навела. Взял я тогда забытый в избушке мотоциклетный шлем и попросил одного знакомого пальчики проверить на нем. Что за шлем и в какой избушке — даже не спрашивай, дуру из себя не строй. Потому что пальчики совпали с твоими, один в один! Это ты к Ваканту ездила в Сосновку и улизнуть ему тоже помогла! И скорее всего он потом на твоей даче отлеживался. Застать я его там не застал, врать не буду. Слишком поздно про твою дачу узнал, слишком поздно туда приехал, однако следы от мотоцикла видел у тебя во дворе. Знакомые такие следы. Но мне и без них уже было все ясно еще вчера. Оставался только вопрос о том, а как же ты ухитрилась это все провернуть? В то время как достопочтимый Никифор Львович был уверен, что ты проводишь время со своей мамой?

— И как, выяснил? — поинтересовалась Маша.

— Выяснил! Еще до поездки на твою дачу! Единственное, чего не смог сделать, — это сфотографировать тебя, когда ты сегодня утром возвращалась домой от своего любовника через соседский балкон. Бомжиха твоя помешала. Теперь документально не доказать, что ты дома не ночевала, но я тут подумал и решил, что и без этих снимков сумею обойтись. Потому что сейчас мы к Никифору Львовичу пойдем, и ты сама ему все расскажешь. Без дураков, иначе придется раскручивать тебя на правду самым проверенным способом — мамашку твою сюда притащить. Вначале я сразу хотел ее прихватить, для дачи дополнительных показаний, но потом подумал: если ее тоже укокошим, то кто же тебя на могилку-то будет ходить оплакивать? Опять же мне с ней лишний шум и дополнительная возня, так что доставку я решил отложить. Ведь это дело всегда легко поправимое. Скоро она с работы поедет домой, и можно будет в пути ее сцапать без лишней пыли. Или уже дома, через старухин балкон.

— Не трудись, — как можно спокойнее сказала Маша. Нет, чем бы для нее все ни кончилось, а маму она в это втравливать не должна! У той, возможно, в ближайшее время и так причин для слез будет более чем достаточно! Если она потеряет единственную дочь… — Пойдем! Раз ты так хочешь, чтобы я побеседовала с Никифором Львовичем, будь по-твоему.

— И чтоб без дураков! — предупредил Тимур, озадаченный Машиной решимостью. Не знал, не знал он ее характера! Когда за дорогих ей людей она была способна шагнуть и в огонь и в воду.

— Ты же сам на этом разговоре настаиваешь, — напомнила ему Маша. И — если уж прыгать в пропасть, то лучше с разбега! — пока панический страх не охватил ее с головой, сметая прочь все остальные чувства, двинулась к тому крылу, где сейчас работал в своем кабинете ее престарелый псевдолюбовник. По пути все же лихорадочно пытаясь отыскать возможные варианты спасения.

Никифор был в своем кабинете один. Машу он встретил очень приветливо, а вот завидев за ее спиной фигуру Тимура, нахмурился:

— Ты зачем здесь? Я тебя не вызывал.

— Он со мной, Никифор Львович, — все еще ухитряясь сохранять самообладание, сообщила Маша. — Или я с ним, уж не знаю. Он мне тут сейчас одну интересную историю рассказал и считает, что вам ее тоже захочется послушать, — перехватывая инициативу, она повернулась к Тимуру лицом: — Ну, давай, выкладывай.

Тимур, похоже, такого поворота событий не ожидал, однако не растерялся.

— Ну что ж, могу и я это сделать. Хотя мне бы хотелось, Никифор Львович, чтобы ваша краля сама вам во всем созналась.

— Побереги мой язык, мне еще придется давать объяснения.

— Это точно, придется, — зловеще согласился с Машей Тимур. И, повернувшись к Никифору, принялся излагать тому все, как и Маше, только гораздо подробнее, учитывая его изначальную неосведомленность. Маше оставалось лишь молча наблюдать за тем, как по ходу рассказа меняется выражение Никифорова лица. На каменное, ледяное! Мысли испуганными зайцами метались в ее голове в тщетных поисках возможного спасения. Было страшно осознавать, что именно на тебя направлен все возрастающий гнев этого человека! Если бы Маша сейчас говорила с ним сама, то не выдержала бы, выдала себя задрожавшим голосом. А так у нее все-таки было немного времени на то, чтобы собраться с духом. Только вот что потом? А еще ее интересовал вопрос, сразу ли ее убьют или Никифор сочтет, что такая смерть будет для нее слишком легкой? Но все же она была из тех, кто борется всегда до последнего вздоха! Поэтому когда Никифор, дослушав до конца Тимуров рассказ, развернулся к ней, бледный от гнева, и обвиняюще воскликнул:

— Мария!!! — Она внутренне задрожала, крепко стиснула заледеневшие руки в кулаки, чтобы унять эту дрожь, и твердо выдержала его взгляд, при этом сама себе удивляясь. А потом заговорила, пока ее еще могли и в состоянии были услышать.

— Да, Никифор Львович, я перед вами виновата. Но совсем не в том, в чем меня сейчас здесь обвиняют. Этот товарищ пытается представить все так, как хотелось бы видеть ему самому. Он ведь меня ненавидит, считая, что именно я стала причиной неприятностей с его другом Перекатом.

— Ненавидит он тебя или нет, но… — Никифор подскочил и заорал ей в лицо: — Да ты же меня предала!!! Ты! С этим!

— Нет! — сказала Маша. Топить сейчас правдивыми признаниями и себя, и Глеба, без того уже приговоренного, было бы верхом глупости, поэтому она держалась по возможности твердо и даже сумела не отшатнуться, когда ей показалось, что Никифор сейчас вцепится ей в горло. — И вы можете это легко проверить. Глеб — мой бывший одноклассник, только и всего. Так что если я что-нибудь и предавала, то только не вас, а ваш бизнес. Точнее, одно-единственное из его направлений. Торговлю органами! — выпалила Маша ему в лицо. Припертой к стенке, ей уже нечего было терять. — Вы же убиваете людей, пуская их на ливер! Какой нормальный человек смог бы с этим смириться?!

— Что?! — Только что готовый обрушиться на нее, Никифор отшатнулся, как будто его оскорбили, а то и ударили. — Какие еще органы?! Ты о чем вообще сейчас говоришь?!

— Об органах, изымаемых у людей. У специально убитых людей. Разве мои слова можно истолковать как-то двояко?

— Оставь нас! — повелительно бросил Никифор, глядя ей за плечо. Тимур, про которого она в накале страстей почти что забыла, очень неохотно направился к двери. Видно было, что он многое отдал бы за то, чтобы здесь задержаться. Но ослушаться не посмел. Никифор дождался, пока он закроет за собой дверь, потом снова перевел взгляд на Машу: — Я не представляю, как ты смогла об этом узнать. И почему говоришь об органах во множественном числе. В моей жизни был всего только раз, когда я взял этот грех себе на душу. Когда умирала моя внучка, моя красавица, дедушкин огонечек. За ней не уследили, она наелась красивых витаминок с большим количеством железа, и почки у нее отказали, сразу обе. Спасти ее могла только срочная их пересадка. Вот тогда я и пошел на убийство невинного человека ради моей девочки. Хотя все оказалось напрасно, и она все равно умерла. Ты, наверное, догадываешься, что у меня на совести много грехов, такова моя жизнь, что без этого не обойтись. Но тот единственный раз — он до сих пор давит на меня тяжким камнем. Ведь тот человек не был моим врагом, он не сделал мне вообще ничего плохого, даже на пути не стоял. Однако моя совесть, Мария, является в этом деле самой строгой моей судьей, и других я не потерплю. И если твой одноклассник ополчился бы на меня лишь за это…

— За это, да не совсем. Никифор Львович! Ему плевать бы было на все ваши валютные и прочие операции за гранью закона! Это так, попутное. Как он сам мне раз заявил, поскольку свято место пусто не бывает, то если одних с него убрать, то тут же туда потоком хлынут другие. Так что не за деньги, машины, недвижимость и золото он с вами схватился, нет! Вы мне про один раз сейчас говорите, а ведь… — и Маша принялась ему рассказывать все так, как будто он сам этого мог не знать.

Оказалось, что он и в самом деле об этом не знал! Маша готова была голову на отсечение дать, что ни одному, даже самому талантливому артисту было бы не под силу разыграть такое смятение чувств, какое охватило после ее рассказа Никифора.

— Да не может такого быть, это же невозможно! — повторял он вначале, меряя шагами свой кабинет. Потом, остановившись и задумавшись, проговорил: — Если только кто-то из моих людей, у меня за спиной… Польстившись на немалые деньги да пошел по намеченной мною дорожке… Только кто это может быть?! Не один человек, это точно! Вот что, Мария… Ты должна мне устроить встречу с этим твоим одноклассником. Я тебе слово даю, что ничего с ним не произойдет, и как бы наши дальнейшие отношения ни сложились, а после этой беседы он уйдет живым и здоровым.

— Я верю вам, Никифор Львович, — искренне сказала Маша. — И понимаю, что эта встреча нужна. Но загвоздка в том, что связь у нас с Глебом односторонняя. Он ведь в свое время, узнав, что у нас с вами возникли отношения, просто попытался меня предупредить. Помощи он от меня никогда не просил и не ждал, это — каюсь! — после разговора с ним была уже моя инициатива. Так что я у него с недавних пор в «черном списке» за свою самодеятельность, ну, то есть созвониться с ним вряд ли смогу. Даже с чужого номера — наученный горьким опытом, он и на такие звонки перестал отвечать.

Несмотря на озабоченное выражение лица, Никифор вдруг скупо улыбнулся.

— Вот теперь я верю, что он действительно всего лишь твой одноклассник. Да. Конечно, твоя самодеятельность заслуживает внимания, и я еще буду решать, что теперь с тобой делать. Потом, когда уладятся более важные вопросы. А пока… Пока надо решать именно их! Если твой одноклассник все-таки позвонит тебе, передай ему мое предложение и гарантии. Мне необходимо выяснить все, что ему известно, а заодно обсудить еще кое-какие деловые вопросы. Думаю, что при новых обстоятельствах мы кое в чем сумеем прийти к цивилизованному соглашению.

— Надеюсь. — Маша задумалась. Наверное, эта встреча была бы очень полезна обеим сторонам, как и делу в целом. Но как ее организовать? Глеб слов на ветер не бросает, следовательно, нет смысла ему звонить. Если только… — Я постараюсь связаться с ним через кого-то из других моих одноклассников. Может, получится.

— Ах, Машенька! Ну почему ты затеяла эти игры у меня за спиной?

— А вы бы на моем месте осмелились как-то иначе? — бесхитростно спросила она. — Я ведь в глубине души умирала от страха, а оказаться в стороне не могла. И едва не оказалась убита буквально на днях… Постойте! — воскликнула вдруг она. — Но ведь я вам только что рассказала об этом убийстве, на складе! А ведь за главного у них там был ваш Тимур! Тот самый, который сегодня меня сюда и привел! И если на том складе он действовал не от вашего имени, то от чьего тогда?! Последнее, что он сказал своей жертве, было «привет от Просветова».

— Просветов? Среди моих людей нет никого с такой фамилией. По крайней мере среди тех, кто имеет в нашем деле хотя бы какой-то вес. Разве что какие-то шестерки могли все это организовать? Но это же надо было осмелиться! Хотя, учитывая плату за этот риск, все возможно. Просветов… Просветов…

— В дневнике убитой девушки он упоминался как врач-диетолог, — осмелилась прервать его размышления Маша.

— Еще и врач? Нет, это точно какой-то ребус. Керубино! — позвал Никифор в переговорное устройство. — Зайди-ка ко мне! И Тимура с собой по пути прихвати.

— Иду, Никифор Львович! — прозвучало в ответ. Но появился Керубино лишь спустя какое-то врем и один. Доложил с порога: — Тимура нет! Хотя был ведь здесь, не так уж давно. Я поискал его, потом наших парней расспросил. Они сказали, что он куда-то стартанул, причем после того, как от вас вышел. Думали, он по вашему поручению…

— Ушел! — воскликнул Никифор, переглянувшись с Машей. — Наверное, все-таки ухитрился подслушать наш разговор. Или сразу понял, о чем здесь в его отсутствие пойдет речь, ведь догадаться было нетрудно? И сразу сообразил, что после этого я захочу уже не тебя, а его расспросить.

— И сбежал, — как эхо, вторила Маша. — Нет, наверное, он нас подслушивал, потому что, если бы не мой рассказ об убийстве на складе, ему нечего было бы пугаться. А так он понял, что я сейчас свяжу то убийство с ним. Получается, что мне яму копал, а сам упал в нее первым. — Она виновато покосилась на Никифора, понимая, что поплатиться за содеянное ей все-таки придется. Но тот пока и не думал на нее сердиться, ревнивый собственник временно отступил на задний план, уступив место деловому человеку, уличившему подчиненных в нешуточной лжи. Пылая жаждой возмездия, он принялся распоряжаться:

— Попытайся все-таки связаться с Вакантовым, Машенька. А ты, — повернулся он к Керубино, — озадачь кого-нибудь, пусть садится на трубу и непрерывно пытается дозвониться до Тимура. Хотя сомневаюсь, что получится… Так, и пошли-ка парней по инстанциям. Регистрационные палаты, налоговая, архивы… В общем, везде, где только можно, пусть постараются найти мне информацию на такого Просветова, предположительно врача. На него должна была быть зарегистрирована клиника, которая сейчас наверняка уже закрыта. Но даже если и так, то документы остаться где-то должны! Все до последнего клочка сюда! Любые ориентиры и адреса! Подключи к этому всех наших юристов, пусть действуют масштабно и быстро. Жду!

— Просветов. Уже бегу, Никифор Львович! — Керубино и в самом деле исчез за дверью.

Маша тоже догадалась, что от нее ждут активных действий, и начала звонить одноклассницам с просьбой связаться с Глебом. Той же Томке Зайцевой и Лизоньке. Девчонки удивлялись и требовали объяснений по поводу того, что Маше потребовался именно Уголек. А еще эти невыносимые особы делали всяческие намеки, выпытывая причину такого необычного способа связи. Маша как могла пыталась настроить их на серьезный рабочий лад, но получалось плохо, их оживленное любопытство просто зашкаливало. Интересно, а как бы они среагировали, если бы Маша рассказала им о недавних событиях и своих отношениях с Глебом? Особенно о прошедшей ночи? Но она сейчас не позволяла себе даже думать об этом. Воспоминание, на миг осветившее душу, было тут же изгнано прочь, пока не успело отразиться и на лице. И снова, уже теряя терпение, Маша принялась доказывать, что связаться с Глебом ей просто необходимо, именно таким образом, и чисто по деловому вопросу. Она верила, что Никифор сдержит свое обещание и при встрече не причинит Глебу никакого вреда. Только бы выйти с ним на связь! Он ведь даже не представляет себе, какие здесь разворачиваются события! И что все повернулось так, что его непримиримый враг готов объединиться с ним против кого-то третьего, неизвестного, который и является истинным убийцей невинных людей. У Маши сердце готово было выпрыгнуть от нетерпения и тревоги. Глеб! Ну где ты, Глеб?! А тут еще девчонки со своими подколами! В конце концов Маша не выдержала и сорвалась, основательно облаяв их обеих, в порядке очереди. И поняла, что сразу это стоило сделать: те наконец-то прониклись важностью ее просьбы. А до этого, наверное, они просто не могли поверить в то, что их Машка, их вечная попрыгунья-стрекоза, могла говорить с ними настолько серьезно. Но тут усмирились, перенастроились и пообещали сделать все, что только в их силах. Маше очень кстати вспомнилось про дачный ключ, который Глеб обещал бросить вечером в почтовый ящик. Сама бы рванула домой, чтобы его там перехватить, но кто ее теперь туда отпустит? Да и Глеб, наверняка еще злой на Машу, мог, первым заприметив ее, развернуться и уйти, не доходя до подъезда, с него станется. А еще ей хотелось быть тут, поближе к эпицентру событий. С Глебом же и Томка справится, она за это взялась. Клятвенно заверила Машу, что прямо сейчас подъедет к ее дому и там подкараулит Уголька, если еще не поздно, и все ему объяснит. Маше останется после этого лишь ждать его звонка. Что он решит? Рискнет встретиться с Никифором или нет? Если да, то главное, чтобы это произошло не здесь, в доме, полном головорезов, на этом Маша и сама уже будет настаивать. Да, она доверяла слову Никифора, который казался ей выше банальной лжи, но Глеб был ей слишком дорог. Слишком.

Во время своих бурных объяснений с девчонками Маша, естественно, покинула Никифоров кабинет, чтобы ни ему не мешать, ни он чтоб не слышал, какие она знает слова и даже целые выражения. Теперь же, вернувшись туда, она обнаружила, что он, раздав поручения, тоже не сидит без дела, а обзванивает своих знакомых и тоном светской беседы лично интересуется у них, не знают ли они такого Просветова — мол, ему рекомендовали отличного диетолога, но не сумели приложить к этой рекомендации еще и координаты. Увидев Машу, Никифор, не прерывая разговора, вскинул брови: «Ну что?» «Ждем!» — так же молча показала ему Маша, и он продолжил свои обзвоны. Чиновникам и предпринимателям, и кому-то из налоговой верхушки — с кем он только не был знаком! В конце концов Никифор позвонил даже небезызвестному певцу Лучезарову, взяв у своего секретаря его телефон. Маша вначале удивилась столь странному выбору абонента, но потом поняла: ведь этот Просветов, при его доходах, должен жить на широкую ногу! А значит, тоже мог персонально заказывать себе выступление популярного в городе певца. Не в ресторанах, так где-нибудь за городом, имея свой особняк. Так что Лучезарову может быть известно об этом человеке даже больше, чем всеведущей городской «верхушке». Маша замерла, с надеждой прислушиваясь к разговору. Но оказалось, что надеялась напрасно: Лучезаров тоже такого не знал, и вообще оказался болен, довольно быстро свернув разговор. Вздохнув, Никифор Львович отключился и принялся перебирать другие номера в секретарской телефонной книжке, оставив свой телефон на столе. Ну да, подумала Маша, разве большой босс стал бы хранить в собственном телефоне номера таких мелких сошек, как ресторанный шансонье и ему подобных? И уж тем более высвечивать перед такими людьми свой личный, доступный далеко не каждому номер? Маша покосилась на свою мобилу, одну-единственную для всех знакомых людей. Ну что там Томка не звонит, уснула? Или это Маша в своем нетерпении слишком торопит события и чересчур многого хочет?

Долгожданный звонок отчего-то прозвучал так внезапно, что заставил Машу вздрогнуть.

— Ой, Машка, я тебе такое сейчас расскажу! — донесся оттуда Томкин голос, срывающийся от волнения.

— Что ты мне расскажешь? — с неменьшим волнением воскликнула Маша. — Глеба ты встретила или нет?!

— Дай я по порядку все расскажу! Я до сих пор чуть жива, а там, у тебя во дворе, вообще чуть не описалась!

— Да что там случилось?! — Маша взвилась пуще прежнего. Хотела вначале выйти из кабинета, но потом поймала на себе Никифоров взгляд: он тоже внимательно слушал. Оставалось говорить при нем, надеясь на то, что в разговоре Томка не ляпнет ничего лишнего. А она уже вещала, судя по голосу, все еще не придя в себя:

— Я пыталась ему дозвониться, не раз, но он трубку не взял — наверное, догадался, что звоню ему от тебя. Ну, я параллельно с этим подъехала к твоему дому, как мы и договаривались. Зашла в подъезд, проверила — ключа в почтовом ящике еще нет. А раз так, то Глебушка еще только должен подъехать. Ну, я вышла снова на улицу и села в кустах на скамеечке, но так, чтобы видеть оттуда весь двор. И только устроилась, как тут, почти сразу, и началось! Ой, Машка!!! Смотрю — мама твоя с работы идет! Пока я решала: подойти мне к ней, поздороваться, или лучше конспирацию не нарушать, к ней вдруг подлетела черная «бэха», по всем газонам, не разбирая дороги! И не успела прямо перед твоей мамой остановиться, как оттуда вылетели двое парней и начали ее в машину затаскивать! Я вскочила! Кажется, даже закричала! Но во дворе только старухи с детьми, кого там на помощь звать? Да еще так все быстро произошло!

— Томка, я тебя убью!!! Говори сразу: они что, Лучика увезли?!!

— Нет, нет, спокойно! Не успели, потому что тут-то и появился Глеб. Я даже не смогла заметить, откуда он вылетел. Отшвырнул едва заглушенный мотоцикл, и тот еще упасть не успел, как Глебушка уже в драку ввязался. В своем репертуаре, все как обычно! Эти двое еще ничего понять не успели, как один из них сразу мордой в асфальт ушел. Второй еще побарахтался. Тут еще и третий ему на подмогу выскочил из машины, шофер. Но когда он машину оббегал, Глеб между делом так саданул ногой по задней открытой дверце, что того так обратно в салон и сложило, только с другой стороны. Обратно он выпал уже в очень печальном состоянии! А Глеб тем временем вырубил оставшегося, схватил твою маму за руку, поднял мотоцикл, и она без споров запрыгнула ему за спину. Еще миг — и только я их обоих и видела! Все! Ни Уголька, ни Лучика, ни ключей с мотоциклом!.. Но ах, Сарик, как же он красиво дерется!

— Будто ты еще в школе на эту «красоту» не насмотрелась! — буркнула чуть успокоившаяся Маша. Про себя подумала: «Красиво, как же! Опять на характере! Иначе и не могло быть с простреленной, чуть зажившей рукой!» Уже вслух спросила: — А те трое что?

— Да ничего. Отковырялись от асфальта, выплюнули освободившиеся зубы, отдышались и тоже уехали. Куда — не знаю. Ты уж прости, но сделать я в такой ситуации больше ничего не могла.

— Да, не тот случай! — согласилась Маша. — Спасибо, Зайкин! Еще созвонимся, а пока, извини, недосуг! — Она отключилась. За Томку с ее нервными клетками, судя по тому, как изменилась к концу рассказа речь подруги, можно было больше не волноваться. А вот саму Машу затрясло от отсроченно нахлынувшего шока. Она упала на ближайшее кресло, зажав рот рукой, чтобы не сорваться в истерику.

— Машенька, выпей! — Никифор твердой рукой сунул ей стакан воды. — И успокойся, ведь все обошлось.

— Все ли? — Маша нервно вздохнула, с трудом сделав несколько глотков. — Это же был Тимур! Он уже грозился маму похитить, чтобы меня шантажировать. А теперь… даже страшно подумать, что они с ней собирались сделать!

— Но ведь уже не сделают, Машенька, Вакантов ее увез. Воистину незаурядный боец! Хотел бы я видеть такого в рядах своей гвардии.

— Он на это никогда не пойдет.

— Знаю, увы. Люди такого сорта гробят свои таланты на то, чтобы найти в этом мире хоть горсточку справедливости, которой в нем и в помине нет.

— Ну почему, Никифор Львович? По-моему, Глеб свою горстку вот-вот найдет, и не без вашей помощи… Ой, так я маме сейчас позвоню! Если он ее увез, то должен быть сейчас где-то рядом с ней! Вот и свяжемся! — Маша тут же принялась набирать номер, гадая, не потеряла ли мама свой телефон в ходе последних событий. Но вызов пошел, а потом и мама ответила, вполне бодрым голосом, учитывая пережитое.

— Лучик, с тобой все в порядке?! — первым делом спросила Маша. — Я знаю, что случилось, мне уже рассказали!

— Кто, Глеб? Но когда он успел, он же только что уехал?

— Как, уже уехал?! Куда?

— Не знаю. Он как вырвал меня у этих подонков, так мы с ним первым делом отъехали подальше от дома. А потом он притормозил и спросил, куда меня лучше всего отвезти, чтобы я пока что там отсиделась. Я выбрала тетю Тому, возле ее подъезда мы с ним и расстались, он куда-то очень спешил. И я только успела подняться к ней в квартиру, как тут ты звонишь. Да, перед тем, как расстаться, он еще посоветовал мне ремня тебе всыпать. И по-моему, не шутил. Машка, во что же ты ввязалась, в самом-то деле?

— Лучик, милый, прости! Да, это все из-за меня случилось сегодня. Хорошо, что Глеб успел тебе помочь! Совершенно случайно так совпало, но как же вовремя!

— Машка, ты мне на мой вопрос не ответила!

— Отвечу чуть позже. Я за тобой приеду, обязательно, а пока ты от тети Томы даже носа постарайся не высовывать, хорошо? Ну а теперь прости, время поджимает. Пока! Перезвоню! — И отключилась, пока мама не начала задавать новые вопросы. Хотя торопиться-то особо было некуда: связь с Глебом снова не состоялась. Но теперь, после попытки маминого похищения, он должен был бы задуматься о его причинах. Может, и сам еще позвонит?

— Машенька, если хочешь, мы твою маму можем забрать сюда на несколько дней, пока все не наладится, — предложил ей Никифор.

— Спасибо, Никифор Львович! Только она вряд ли на это согласится. У тети Томы, у подружки, ей будет комфортнее. Разве что не так безопасно. Но я надеюсь, что там ее эти подонки не отследят!

— Я могу и к вам в квартиру охрану послать.

Маша не успела ответить ему, что это было бы совсем неплохо, как тут с ним вышла на связь его собственная охрана:

— Никифор Львович! Тут к вам Назар Лучезаров приехал, певец! Говорит, вы ему звонили. Пускать? И Тимур тут с ним, вы ж его вроде как недавно сами искали.

— Лучезарова прямиком ко мне, а Тимура пока задержите, — распорядился Никифор. — Именно задержите, с охраной, и глаз с него не спускать! Сам явился, — сказал он, уже отключившись и теперь адресуя свои слова Маше. — Каков наглец! А Назарик, наверное, все-таки что-то вспомнил, раз приехал сам, да еще больной. Сейчас узнаем, что именно.

Но Маша и в этот раз ничего не успела ответить, потому что снаружи, от ворот, вдруг раздались выстрелы. Одиночные, пистолетные, и очередями. Из автомата?!

— Так, это еще что там происходит?! — Никифор снова попытался связаться со своей наружной охраной, но те больше не отвечали. Вначале лишь шел сигнал вызова, но потом кто-то, видимо, сбил трубку, и резко усилившаяся какофония выстрелов дополнилась чьими-то предсмертными хрипами. Заставившими Никифора срочно вызвать в кабинет пятерых своих ближайших подручных, в числе которых были Ворот и Керубино. Но они еще не успели появиться, как с заднего двора послышался рокот неведомо откуда взявшегося мотоцикла. А потом стеклянная дверь особняка, ведущая на задний двор с его сосновым парком, разлетелась вдребезги от удара, впуская мотоциклетный рев уже в дом. Маша кинулась к двери кабинета, желая выяснить, что же все-таки происходит.

— Не выходи, Машенька! — попытался остановить ее Никифор. Но она, едва выглянув за дверь, в просторный холл, сразу же узнала мотоцикл, брошенный там среди осколков.

— Никифор Львович, да это же Глеб! Я его впущу? — не дожидаясь разрешения, Маша распахнула дверь во всю ширь, громко позвала: — Глеб! Ты где?! Входи! Мы как раз пытались связаться с тобой. Тут у нас такое происходит!

— Это точно! — согласился он, тенью появляясь сразу из-за двери и переступая порог с пистолетом в руке. Увидев перед собой только Машу с Никифором, убрал пистолет и кивнул:

— Здравствуйте, гражданин Тростников!

— Здравствуй, — настороженно ответил Никифор. — Как ты сюда попал?

— Сбил выстрелом замок на калитке вашего заднего двора и проехал. Все ваши люди сейчас у главных ворот, им было не до меня.

Как раз в этот момент в кабинет и вбежали четверо из пяти Никифоровых телохранителей.

— Никифор Львович, там…!!! — с порога взревел Керубино. Но, увидев Глеба, осекся, и все четверо остолбенели от неожиданности. Маша метнулась к Глебу, прикрыла его собой: вряд ли хоть кто-нибудь отважится теперь стрелять по такой мишени без прямого приказа Никифора!

— Машка, отойди, я еще за женщин не прятался! — рыкнул на нее Глеб. Потом приподнял руки, глядя попеременно то на Никифора, то на его подручных. — Я пришел для переговоров. Ехал наперегонки с вашими «гостями», теми, что у ворот, но все равно опоздал, так что у вас нет ни минуты лишней!

— А где Хауз? — спросил Никифор у своих подручных, имея в виду своего пятого «гвардейца».

— У ворот! — мрачно буркнул Керубино. — Убит! Никифор Львович, что происходит?!

— Может, ты объяснишь? — спросил Никифор, нетерпеливо развернувшись к Глебу. — Руки можешь пока опустить.

— Доктор Просветов к вам в гости пожаловал, — ответил Глеб, воспользовавшись разрешением. — Торгующий органами живых людей у вас за спиной, да так ловко, что я до последнего времени думал на вас.

— Я уже узнал об этом, недавно, от Маши, — перебил его Никифор. — Не успел лишь узнать, кто он, этот Просветов?

— Небезызвестный вам Назар Лучезаров. В компании ваших собственных шестерых отморозков, активно ему помогавших и срывавших за это куш.

— Что?! — вырвалось единым вздохом сразу у всех.

— Вы не ослышались. — Глеб сказал это так, что ему поверили поголовно и безоговорочно. — Так что я бы срочно окна для начала забаррикадировал. Прежде чем кинуться к вам во двор, я через бинокль успел оценить с холма, что происходит возле ворот. Охрана ваша была снята почти вся первой же очередью. Кажется, Тимур запсиховал и открыл стрельбу. Остальным ничего не осталось, как его поддержать. — Глеб ненадолго замолк, прислушиваясь. Переговорную трубку возле ворот не то раздавили, не то разбили, и трансляции через брошенную включенной кабинетную трубку больше не было. Но и без ее помощи можно было понять, что из двух противоборствующих сторон в живых осталась только одна: все выстрелы окончательно стихли. — Теперь стоит ожидать, что они соберутся с мыслями и примутся обыскивать дом: им терять теперь нечего, раз они уже начали убивать.

— Никифор Львович?! — Ворот растерянно посмотрел на босса.

— Выполняйте! — распорядился тот, в полной мере начиная осознавать, что происходит. И пока четверо его верных «гвардейцев» сооружали перед окнами амбразуры, переворачивая книжные шкафы, он обратился к Глебу, вкатившему свой мотоцикл в кабинет: — Но как ты сумел обо всем узнать?

— Помогла цепочка совпадений. Я следил за вами, это для вас не секрет. И однажды Лучезаров вам обмолвился, что когда-то он тоже сидел.

— Мария! — Никифор покосился в ее сторону. — Я теперь знаю, что она шпионила на тебя.

— Она или нет — не важно! Важно другое: меня заинтересовал этот факт, не сам по себе, а в свете данных о том, что Лучезаров слишком тесно связан с некоторыми вашими людьми. И как раз в той сфере, где петь не приходится. С чего бы? Я начал наводить справки. Узнал, что Лучезаров — это псевдоним. Раньше его звали Ерофей Просветов, по профессии он был врачом, действительно отсидевшим срок за подпольную деятельность, приведшую к смерти его пациента. Поначалу мне это немного дало, но тут ко мне в руки попал дневник последней убитой девчушки, где упоминался этот доктор, вдруг решивший зарегистрировать последнюю клинику на себя. А еще я узнал, что сказали убийцы ее отцу перед тем, как покончили с ним. Привет от Просветова! После этого все встало на свои места! Я понял, что именно Просветов руководит всей этой шайкой. — Глеб заметил мелькнувшую в окне тень. — Вот они, явились! С чего бы только вдруг именно сегодня они развили такую активную деятельность?

— Сегодня у нас с Марией состоялся разговор, как раз об этом убийстве, Тимур его подслушал и наверняка понял, что разоблачен. А он знает, что я такого не прощаю! А тут еще я лично позвонил Лучезарову, выспрашивая у него про этого самого Просветова. Назарчик сразу должен был догадаться, что я быстро этот клубок раскручу. В общем, им, как зажатым в угол крысам, только и оставалось теперь напасть, чтобы остаться в живых. Опережая события, пока мои парни не нагрянули уже к ним.

— Ясно. — Глеб покосился на Никифора. — Но как я понимаю, ментов поганых даже в такой ситуации вам не по понятиям вызывать?

— Глупый вопрос, — высокомерно фыркнул Никифор. — Я и у тебя помощи не прошу.

— Я — другое дело. И приехал сюда исключительно из-за Машки.

— Так вы все-таки любовники?! — Никифор недобро прищурился, разом забыв, кажется, обо всех остальных своих проблемах.

— Еще чего не хватало! — Глеб так легко открестился от всего, что Маша едва не задохнулась от возмущения, хотя и сама не так давно вынуждена была поступить аналогичным же образом. — Нет, я просто считаю себя отчасти повинным в том, что эта дуреха влипла в неприятности.

— Сам ты дурак! — взвилась Маша, что в этой напряженной обстановке вышло как-то совсем уж по-детски. — Да без меня бы вы все еще…

До конца ей высказаться не удалось: перебивая ее, у Ворота заиграл телефон.

— Спартак! — удивленно сказал тот, взглянув на имя абонента. — Не может быть, я своими глазами видел, как его положили возле ворот вместе с Хаузом.

— Ответь! — распорядился Никифор. Но телефон уже отключился.

— Пытаются по мелодии звонка вычислить, где мы? Значит, должны быть уже где-то близко, — третий из «гвардейцев», Налим, приложил ухо к замочной скважине в двери и сразу сообщил: — Кто-то сюда чешет на всех парах! Но вроде один!

— Отойди от дверей! — скомандовал Никифор, теперь шепотом: шаги настолько приблизились, что теперь их слышали уже все. Стихли под самым порогом, сразу сменившись стуком, и голос из-за двери жалобно позвал:

— Никифор Львович, вы здесь?! Это Назар Лучезаров! Откройте мне, пожалуйста, дверь! Я не знаю, что у вас тут происходит! Приехал к вам поговорить по поводу вашего вопроса, а ваши парни тут словно с ума посходили!

— И ведь открыл бы, не успей ты меня предупредить, — тихо сказал Никифор, переглянувшись с Глебом.

— Никифор Львович, а может, распахнуть дверь на секундочку да втащить его по-быстренькому сюда для беседы? — шепотом предложил четвертый из «гвардейцев», Боксер.

— Ты с ума сошел? — ответил ему вместо Никифора Ворот. — Да за ним наверняка уже стоят его бойцы, со стволами навскидку.

— Думаешь? — На всякий случай вытащив из кобуры пистолет, Боксер подошел вплотную к двери, пытаясь оценить обстановку через замочную скважину. Это стало его роковой ошибкой: с той стороны тоже прислушивались и по затянувшейся паузе уже поняли, что бескровный план по захвату кабинета не удался. А может, просто снова отказали тормоза у Тимура? Но пущенная на тихий шорох автоматная очередь смогла прошить толстое дверное полотно из дуба, и Боксер в предсмертных конвульсиях забился на полу.

— Твою ж мать! — Это Налим согнулся пополам, когда срикошетившая пуля ударила и его тоже, куда-то в бок.

— К стене! — скомандовал Ворот, выхватывая пистолет, но не торопясь бессмысленно тратить патроны. Все рассредоточились в зоне относительной безопасности. Оказавшийся у окна, Глеб пустил пулю между полками закрывающего его книжного шкафа. Ответом на это стал короткий вскрик снаружи. Потом за окном все стихло, а по двери, прошивая ее крест-накрест, снова прошлась автоматная очередь.

— Знали бы они точно, что у нас здесь только пушки и ни одного «калаша», давно бы уже дверь снесли, — как можно тише сказал Керубино. — А так не уверены в нашем арсенале, вот и перестраховываются. Но от двери и так осталось всего ничего.

— Время их поджимает, ведь соседи слышали стрельбу и все равно полицию вызовут, — заметил Глеб. — Да и еще кто-то из ваших может нарисоваться в любой момент. Так что штурма нам все равно не избежать.

Керубино посмотрел на дверь, на Налима, затихшего в углу, потом на Глеба:

— Ты что-то можешь предложить?

— Могу! Я же за Машкой ехал к вам не с пустыми руками. — Глеб показал гранату, зажатую в кулаке. — Дверь повреждена, с одного рывка должна открыться. Ты сможешь, стоя за косяком, быстро ее мне распахнуть?

— Глеб, нет! — ахнула Маша.

— Машка, исчезни! — не скомандовал, а приказал ей Глеб, после чего она уже не смела с ним спорить, забилась в ближайший угол, рядом с Никифором. Ворот, как верный телохранитель, с пистолетом на изготовку держался пока возле них. Сам Глеб двумя короткими перебежками подобрался к стене у самой двери, напротив Керубино. Переглянулся с ним: — У ворот их было шестеро, Лучезаров седьмой. Отсюда и будем считать. Бросать мне придется подальше, чтоб и нас не накрыло. Взрывом снимем, сколько удастся, остальных быстро нейтрализуем, пока не прочухаются.

— Заметано! — Керубино отломил ножку от журнального столика, просунул ее под дверную ручку. Снаружи снова прошлись по двери из автомата, сразу ее перебив, так что пришлось тут же брать другую. Вслед за очередью снаружи раздались угрожающие реплики в адрес осажденных. Пользуясь этим, Керубино быстро приладил к двери вторую ножку, призванную служить рычагом, и спросил у Глеба: — Готов?

— На счет «три»! — ответил по-кошачьи подобравшийся Глеб.

Дальнейшее заняло у них считаные секунды, словно они отрабатывали это всю свою жизнь. Керубино изо всей силы ударил по самодельному рычагу, заклиненному в дверной ручке, и под его натиском тяжелая дверь с треском распахнулась. В эту же секунду Глеб упал на пол, перекатился перед дверью, в прыжке срывая чеку, и, на миг замерев на полу, метнул гранату чуть в сторону, так, чтобы между летящими от нее осколками и осажденными людьми оставалась стена. И в следующий миг был уже на ногах, рядом с Керубино.

Взрыв прогремел так оглушительно, что у Маши заложило уши. В дальнюю стену, напротив двери, впилось несколько шальных осколков, а до них, стоящих под защитой косяков и угла, долетела лишь ударная волна с доброй порцией пыли. Зато снаружи раздались крики. Ориентируясь на них, Керубино с Воротом и Глеб сделали быструю вылазку, расстреливая темнеющие средь пыли фигуры из пистолетов. В ответ тоже прозвучало несколько выстрелов, говорящих о том, что кто-то там все-таки уцелел. На этот раз стреляли тоже из пистолета. Однако обороняющиеся радоваться не спешили.

— Автоматчик стоял близко к дверям, — заметил Ворот, быстрым и мощным пинком закрывая остатки двери. — Так что, может, мы его и сняли. А может, он попросту затаился.

— Ни то и ни другое, — сказал Керубино, когда автоматная очередь прошила окно. Послышался звон оставшихся стекол, полетели ошметки разорванных пулями книг, не успевших упасть при баррикадировании. К счастью, автоматчик стрелял вслепую. Но пока все невольно переключили свое внимание на окно, снова, только уже ударом снаружи, была распахнута кабинетная дверь. У того, кто стоял на пороге, оказался лишь пистолет, но он уже стрелял. Первая пуля ушла в стену, вторая прошла по касательной, зацепив Керубино. Он отшатнулся, потом отскочил, но готовый снова выстрелить ствол последовал за ним, встретив на своей траектории не успевшего развернуться лицом к опасности Ворота… Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, Маша в своем углу в каком-то инстинктивном порыве схватила валяющийся возле нее пистолет, еще недавно принадлежавший Боксеру. Щелчок… Выстрел… Оказалось, Ворот не зря учил ее стрелять! Хотя бы уже потому, что этими уроками он сейчас спас себе жизнь, отделавшись лишь глубокой царапиной на голове. В то время как подстреленный бандит завалился набок, и Глеб быстро добил его выстрелом в лоб. Слегка контуженный Ворот оглянулся на Машу:

— Машка, ну ты и…

Но она, в шоке от того, что сделала, уже откинула от себя оружие, которое, к ее ужасу, оказалось еще и в крови своего прежнего хозяина. Яростно принялась оттирать руки об ковер на полу. Снаружи снова заговорил автомат. Наученные горьким опытом, осажденные дружно оглянулись на дверь. Но очередь прошлась по второму окну.

— Никифор Львович, что?! — кинулся Ворот к своему боссу, услышав его короткий вскрик.

— Да вот… что-то отлетело от стены… щепка дубовая, наверное, — сдавленно ответил тот, зажимая рукой бедро. Из-под пальцев обильно струилась кровь.

— …! — взвыл Керубино, как будто это зацепили не Никифора, а его. — Жгут надо сделать! Машка, займешься?

— Откуда? Она крови не переносит, — ответил за нее Глеб, пока она отчаянно мотала головой, все еще машинально оттирая руки. — Давайте сами! — И, пригнувшись, кинулся к своему мотоциклу.

— Ты что задумал? — спросил у него с пола Никифор, пока его подчиненные колдовали над ним, сооружая выше раны жгут.

— Он остался один. И может тут с нами в прятки играть до второго пришествия, — процедил сквозь зубы Глеб. — Или кто его знает, что оно там может быть вместо того.

Не раз хлебнувший горя со своим хозяином, мотоцикл все-таки послушно взревел, заполняя разоренный кабинет еще и дымом выхлопа. Но Глеб и не подумал садиться на него, а вместо этого тенью метнулся к входной двери. Его расчет был прост: услышав заведшийся мотоцикл, автоматчик будет поджидать решившего выскочить из дома мотоциклиста возле самого порога, ориентируясь за звук мотора. И этот расчет оправдался. Маша коротко ахнула: выстрел, очередь и снова два выстрела! А следом — еще более страшная тишина.

— Ну что там?! — перетянув Никифору бедро, Ворот оглянулся на Керубино, застывшего возле стены. — Слышно хоть что-нибудь?

Керубино сделал ему знак рукой: «Тише!» Потом лишь одними губами выдал: «Шаги!»

Теперь застыли все, и даже Никифор постарался сдержать болезненный стон. Шаги приближались. Керубино вскинул пистолет, пока еще не высовываясь из-за стены. Но тут человек остановился и произнес:

— Не стреляйте.

— Глеб! — выдохнула Маша с таким облегчением, что снова заставила Никифора, забыв про свою рану, вернуться к обуревавшим его раньше сомнениям. Нет, он больше ни о чем ее не спрашивал, он просто очень внимательно на нее посмотрел. Так, что на этот раз все-таки заставил Машу смутиться. И застыть на месте, вместо того чтобы кинуться Глебу навстречу, как ей очень того хотелось.

— Это был Тимур. Теперь все чисто, я проверил, насколько было возможно, — между тем сказал Глеб, обращаясь к Керубино. — Теперь твоя очередь, машину сюда подгони. На время все-таки стоит отсюда уехать. Да и в больницу бы надо, — пока Керубино вышел, он наклонился к Налиму, потрогал пульс. — Этот вроде еще живой, — потом перевел взгляд на изрешеченного Боксера. — А этого и проверять нет смысла. Ладно… если никто не против, я все-таки вызову полицию? Все равно ведь придется, если соседи уже не вызвали.

— Мент до мозга костей! — беззлобно процедил в его сторону Ворот.

— Не спорю, — ответил Глеб.

Когда Керубино подогнал машину, туда, на заднее сиденье, перенесли бесчувственного Налима и Никифора Львовича.

— Машку я подвезу, — сказал Глеб, оценив проблемы со свободным пространством в салоне. И протянул ей свою куртку: — На мотоцикле.

Спорить с ним не стали. И в этот раз получилось так, что, выехав за пределы поселка, первым на трассе оказался Глеб — Керубино старался довезти раненого босса до больницы как можно осторожнее. К приемному покою Маша с Глебом тоже приехали первыми. И, оповестив сотрудников о предстоящем поступлении раненых, Глеб решил использовать несколько оставшихся минут на то, чтобы спросить у нее:

— Что у вас все-таки сегодня за разговор такой с Никифором состоялся? После которого Тимур ударился в панику? Никифор что, узнал все о твоей самодеятельности?

— Узнал, — кивнула Маша. — Мне пришлось ему рассказать. И не зря, как видишь. Он оказался гораздо порядочнее, чем ты его себе представлял. И он теперь знает все, кроме… — она вызывающе посмотрела в прекрасные черные глазки.

— И не дай бог ему об этом узнать, — мрачно ответил Глеб, отворачиваясь. — При этом, заметь, я не за себя беспокоюсь.

— А ты-то как оказался сегодня у Никифора? Да еще вооруженным до зубов? — поинтересовалась Маша, высматривая на дороге до сих пор не появившуюся машину.

— Про Просветова и про то, что на складе убийцами командовал именно Тимур, ты сама мне сообщила. Поэтому когда, подъехав к твоему дому, чтобы ключи от дачи вернуть, я застал его за попыткой твою мать увезти, то сразу понял, что ты где-то там раскололась. Так что, быстро освободившись, я тут же рванул к Никифору. Прямая дорога к нему для меня закрыта, пришлось пробираться через холм, где у меня камера стоит, я тебе рассказывал. Но зато оттуда, когда захотел немного сориентироваться в обстановке, я как раз успел ухватить момент, как Просветов лично приехал к Никифору с парадного входа и как Тимур начал по охране палить. Тут уж сразу стало понятно, что дело не только в тебе, а что вообще коса на камень нашла. Ну и рванул я вниз, поскольку все равно уже собирался это сделать. Только не думал не гадал, что придется с Никифоровой бандой плечом к плечу воевать. В какой-то момент даже мелькнула гаденькая мыслишка: а не перестрелять ли их тоже, всех троих, под шумок, пока они так доверчиво подставляют мне свои спины? Тогда бы ты точно разом избавилась от всех связанных с Никифором проблем. Но извини, я оказался неспособен на такой поступок. От одной этой мысли и то сразу стало тошно.

— И слава богу! — выдохнула Маша. Хотя и не сомневалась в том, что проблемы у нее теперь будут сразу, как только Никифор немного поправится, и нешуточные. Но не такой ценой избавляться от них! Нет! Она ведь и сама сегодня вступилась за Ворота, не смогла иначе. — Господи! — выдохнула она, вдруг все вспомнив и осознав. — А я ведь сегодня человека убила!

— Машка, ты его не убила, а только ранила. Убил его я. Но если на то пошло, то я ведь тебя предупреждал, чтобы ты во все это вообще не совалась! — напомнил ей Глеб, тем не менее делая попытку обнять ее, чтобы успокоить. Но тут же убрал от нее руки: — Вон они, едут. Показались из-за поворота.

Когда раненых перегрузили из машины на носилки, Налима сразу куда-то увезли, а вот Никифор попросил у врача разрешения задержаться и принялся отдавать своим подручным последние распоряжения, те, что еще не успел отдать по пути. Глеб же решил уехать: все, что держало его здесь до сих пор, — это Маша, которую он теперь вынужден был передать на попечение Вороту и Керубино. И он, кивнув ей на прощание, уже развернулся к двери, когда Никифор, спохватившись, позвал его:

— Вакантов! Подожди! Подойди-ка поближе!

— Слушаю вас. — Глеб не стал отказывать в просьбе пожилому раненому человеку.

— Хотел тебе сказать… я отменяю охоту на тебя. Если нет других врагов, то с этого дня можешь ходить, не оглядываясь.

— Спасибо. Я и так не слишком озирался.

— Не сомневаюсь. — Никифор криво усмехнулся. — Орел! Но… этого мало, так как с сегодняшнего дня я твой должник. А я не люблю оставаться должен. Так что… баш на баш. Чего ты хочешь взамен за сегодняшнюю услугу?

— Я не оказывал вам услуг, я Машку пытался защитить.

— Знаю. Но все же, раз так совпало.

— Ну, так обещайте мне тогда ее отпустить, сразу, как только она сама этого захочет, и будем квиты. Потому что я-то ведь знаю, как вы умеете расправляться… то есть расставаться, — намеренно оговорился Глеб, — со своими женщинами.

— Так между вами все-таки что-то было?! — забыв про все свои недуги, Никифор приподнял голову от подушки и впился глазами Глебу в лицо.

— Было, — ответил вдруг он. И не успел еще никто среагировать на его слова, как он добавил: — Одиннадцать лет совместной учебы. В одном классе, и день за днем. Я ее еще с косичками помню, так что не могу оставаться сейчас в стороне.

— Хорошо. — Никифор уронил голову обратно. — Я дам тебе такое обещание, но с одним условием… — Он посмотрел на Машу, на Глеба. — А оно такое: если она надумает вдруг уйти от меня, то пусть это будет к кому угодно, но только чтобы не к тебе. Ты принимаешь его?

Глеб задержался с ответом всего на миг. Наверное, только Маша и могла это заметить, потому что понимала, что сейчас должно было твориться у него в душе. И кивнул:

— Принимаю.

— Вот и ладненько. — Никифор едва заметно улыбнулся. — Тогда я клянусь. Ворот! Керубино! Вы это слышали.

— Спасибо, — ответил Глеб. И, не прощаясь, вышел.

Маше очень хотелось кинуться ему вслед. Обогнать и крикнуть в лицо: «Да что же ты натворил?! Если без тебя, то зачем мне вообще нужна такая свобода?!», но тут Никифора куда-то все-таки повезли, и она присоединилась к сопровождавшим его подручным. Однако ненадолго: вскоре двери кабинета закрылись перед ними, впустив внутрь только больного и персонал. Всем, кто не входил в их число, оставалось либо уйти, либо ждать в приемном.

— Ладно, Машка, не дрейфь! — Керубино потрепал по плечу начавшую всхлипывать Машу. — Рана вроде пустяковая, разве что крови вытекло. Вот увидишь, он скоро поправится.

— Хорошо! — сдавленно ответила Маша. А что ей еще оставалось сказать? Не признаваться же, что главной причиной ее слез сейчас является Глеб!

Вскоре Никифорову рану зашили и перевели его в отделение, в персональную палату. Ворот остался подле него верным стражем, а Керубино, по общему решению, отвез Машу домой, отдохнуть и прийти в себя. Туда же он доставил и маму, съездив за ней по указанному Машей адресу.

— Машка! — Мама с порога кинулась к ней, обняла. — Слава богу, на этот раз живы! Но дальше-то что? Я хочу знать вообще, что происходит! Правду, а не байки твои!

— Не сегодня, мам, пожалуйста!

— А когда, наконец? И как мне на работу теперь ходить? Да если бы не твой Глеб…

— Мама!!! — Маша просто взорвалась. — Ни слова мне больше про этого Вакантова не говори! Слышать о нем не хочу! Вообще!!!

— Что, все так серьезно? — спросила вдруг Лучик.

— Считай, что его больше нет, — выдохнула Маша сквозь слезы. И, больше не поддаваясь на уговоры что-либо рассказать, прямиком отправилась к бару.

А наутро ее разбудил звонок в дверь.

— Кто там? — с опаской спросила Маша.

— Машка, это мы, Керубино с Воротом.

— Ну, если вы, то входите. — Маша открыла. Конечно, эти тоже могли заявиться к ней не с добром, теперь в этой жизни всего можно было ожидать, но вроде голоса у них были не злые. Хотя и какие-то странные. И вид тоже… Как только Маша их увидела, так сразу поняла: что-то произошло! И вряд ли хорошее. — Привет! Вы чего здесь? Да еще сразу оба?

— Машка, — Керубино не то вздохнул, не то всхлипнул, словно большой ребенок, и сообщил: — Никифор Львович умер. В больнице, где-то полчаса назад.

— Как?!! — Маша и сама от себя не ожидала, что может так бурно среагировать на эту новость.

— Сказали — сердце! Рана-то была пустяковая. Но как он переволновался вчера! Я ему еще в машине таблетки давал, и вроде как все прошло. Но недавно, под утро, ему стало хуже. Резко вообще! Его сразу в реанимацию перевели, и там… — То ли верный подручный, то ли просто любящий пес, Керубино не смог продолжить.

Маша тоже сорвалась на слезы, уткнувшись лицом ему в грудь. Кем был для нее Никифор? Что она испытывала к нему? Почему-то именно сейчас перед ее глазами вставали картины: то он любуется ею в обновке, то идет к ней с улыбкой, ясно дающей понять, что не с пустыми руками, а с очередным дорогим подарком. То подает ей руку, чтобы вместе зайти в казино. Или еще куда-нибудь — рядом с ним перед Машей открывались любые двери. Нет, каким бы этот человек ни был, а Маша успела увидеть от него много хорошего, и он по-своему ее все же любил! И, осознавая это, Маша искренне сейчас горевала. Ненамного меньше, чем оба его верных бандита, которых она сегодня пригласила войти в свой дом. И, периодически всхлипывая, поила их попеременно то виски, то чаем, пока они вместе, втроем, приходили в себя после полученной новости.

В особняк к Никифору Маша больше не возвращалась — ей, последней официальной любовнице почившего босса, больше там нечего было делать, особенно среди собравшихся родственников. Но вот на похороны к нему она пришла. Не смогла не прийти. Стояла в сторонке, с лицом, закрытым густой вуалью: кто ее уже знал — те знали, а остальным разглядывать было незачем. И так какой-то представительный мужик в очень дорогом костюме попытался сунуться к ней со своей визиткой. Избавило от него Машу только появление Керубино. Одного — Ворот был занят чем-то возле могилы.

— Машка, когда все начнут расходиться, ты задержись на секундочку. И как я пойду, иди за мной. Надо будет потолковать, — негромко сказал ей Керубино над самым ухом.

— Хорошо, — так же тихо ответила Маша, даже не пытаясь сейчас представить, о чем у них может пойти речь.

Впрочем, какие бы она предположения ни строила, а все равно бы не угадала.

— Вот! — оказавшись с ней наедине в тихой кладбищенской аллее, Керубино сунул руку за отворот своего пиджака. У Маши, увидевшей это движение, первой же мыслью мелькнуло, что он ее сейчас пристрелит. Но вместо пистолета Керубино вытащил на свет увесистый сверток размером с кирпич. — Возьми, это твое! Родственникам и так теперь хватит, из-за чего глотки друг другу рвать.

— Что это? — Маша попыталась взглянуть, но Керубино остановил ее:

— Не рассыпь. Дома распакуешь. Тут все твои драгоценности, которые тебе Никифор Львович дарил. И они тебе по праву принадлежат! Хотя бы уже потому, что только ты одна и горевала после его смерти, а эти, понаехавшие, даже кислой рожи состроить не соизволили. Эти цацки нигде не засвечены, я сам их из сейфа вытащил, еще до нашествия этой всей саранчи, так что бери и пользуйся. И еще… Мы тут с Воротом посоветовались. Ну, насчет той клятвы, что Никифор Львович с условием Ваканту давал. Так вот, Машка, никто, кроме нас, этого не слышал. Никифору Львовичу теперь все равно. А ты Вороту жизнь спасла, и Вакант на нашей стороне честно отвоевал. Кто его вообще знает, чем бы все кончилось, если б не он. Так что мы с Воротом порешили: живите дальше оба, как хотите. Даже если и вместе. Считайте, что не было сказано ничего.

— Спасибо, — только и смогла произнести Маша. Но когда Керубино уже развернулся, чтобы уйти, она его окликнула: — Керубинчик, постой!

— Ну, чего еще? — спросил он чуть грубовато.

— А вы-то теперь с Воротом как?

— Да что мы? Сейчас такая переделка интересов пойдет! Куда-нибудь да прибьемся, без дела-то точно не останемся.

— Керубинчик, а вы ведь с Воротом на самом деле совсем неплохие ребята. Тебе не хотелось бы со всем этим завязать? Зажить нормальной жизнью, семью завести?

— Не знаю, Маш. Но думаю, что не получится. Я при такой жизни быстро от скуки сопьюсь. Так что… — Он развел руками. — В общем, бывай. Не поминай нас лихом. И давай, сразу домой с этим свертком. Мы тебя издали проконтролируем, чтобы ты без приключений туда добралась.

— Спасибо за все. — Маша дотянулась и чмокнула его на прощание в щеку. Хотя были времена, когда она ни за что бы не поверила, если бы ей сказали, что однажды она это сделает.

На то, чтобы прийти в себя после всего пережитого, даже Маше, с ее вечным оптимизмом, не хватило пролетевших с того дня двух недель. Впрочем, соблюдая своеобразный траур по Никифору, она пока и не спешила вливаться в свою прежнюю веселую жизнь, с саунами, вечеринками и бесшабашными загулами на даче. Хотя чувствовала, что начинает по всему этому скучать уже не на шутку. Но… На даче, например, она бы уже никогда не смогла так веселиться, как прежде, потому что с этим домом у нее теперь были связаны совершенно другие воспоминания, которые вряд ли удалось бы чем-нибудь заглушить.

— Лучик, а давай дачу продадим? — предложила она однажды вечером, за чашечкой чая.

— Машка, я тебя просто не узнаю, — поставив свою чашку на стол, мама подалась вперед, глядя Маше в лицо. — Дачу? Твою любимую Содомигоморру? А где ж вы тогда гульванить-то будете?

— Новую купим! Деньги на это есть, а старая уже не соответствует современному уровню.

— До сих пор тебя в ней все устраивало, — заметила Лучик. И, за прошедшие дни урывками все же добившись от дочери правды про ее похождения, прозорливо спросила: — Дело ведь не в самой даче, так? А в том, кто последний раз на ней жил?

— Ну даже если и так, — не стала лукавить Маша. — Она мне теперь просто на душу давит. Не хочу!

— Да что же у вас с ним такое случилось? Он твою мать, между прочим, спас. Надеюсь, ты на него ополчилась не из-за этого?

— Дурочка ты, Лучик! Думай хоть, что говоришь!

— Ну а что тогда между вами все-таки произошло?

— Как-нибудь потом расскажу! — выдохнула Маша. И, хотя мама не стала настаивать на продолжении разговора, сама же и добавила: — Он просто отказался от меня. Только и всего! Отрекся, понимаешь? Публично и навсегда!

— Но возможно, у него была на это причина?

— Была. Не исключено, что он мне этим отказом пытался жизнь сохранить, потому что Никифор Львович нас упорно подозревал. Но он не должен был этого делать! Как он вообще мог?! Все, не хочу про него больше слышать! Увижу еще, может, случайно, где-нибудь, лет через десять! А дачу все-таки продадим!

— Только тебе все еще ключи от нее не вернули, — напомнила мама.

— И вряд ли уже вернут, — буркнула Маша в ответ.

Но, как выяснилось, насчет ключей Маша ошибалась: Глеб был не из тех, кто присваивает чужие вещи. Даже такие мелочи.

— Кто это может быть? — удивленно спросила мама, когда через пару дней, только вернувшись с работы, услышала звонок в дверь, едва успевшую закрыться у нее за спиной.

— Не знаю. — Маша, встречающая ее в прихожей, настороженно подошла к глазку: не забылась ей еще автоматная очередь, в подобной же ситуации прошившая Боксера. Но отшатнулась она еще быстрее, чем если бы заметила через глазок автоматчика. Шепнула маме: — Там Вакантов стоит!

— Ну так открывай! — улыбнулась Лучик. — Чего же ты ждешь?

— Сейчас! — Маша метнулась вначале к зеркалу, потом обратно к двери. Открыла: — Ну, привет! Заходи!

— Привет. — Глеб зашел, второй раз за всю свою жизнь. Оглянулся на Лучика: — Здравствуйте, Анастасия Павловна.

— Здравствуй, — приветливо кивнула ему Лучик. И без перехода обратилась к Маше: — Ну все, я пошла!

— Как так, Анастасия Павловна? — удивился за Машу Глеб. — Вы же вроде только что с работы пришли?

— Ну да. Забежала, продукты занести и дать ЦУ молодому поколению. А теперь меня подружка ждет, мы с ней в кино собрались, — и бессовестно навравшая с три короба Лучик быстро исчезла за дверью, зацокав каблучками вниз по лестнице.

— Вот, — оставшись с Машей наедине, Глеб вытащил из кармана и протянул ей ключи. — Привез, хотя и с опозданием. Но это уже вторая попытка.

— Спасибо. — Маша взяла ключи и бросила их на полку, глядя при этом только в бездонные черные глаза их доставщика. — Пройдешь на рюмочку чая, раз уж почтовым ящиком не воспользовался?

— Думаю, не стоит. Я ненадолго. Просто очень захотелось взглянуть на тебя. Узнать, как ты теперь.

— А дальше что? Опять сейчас исчезнешь? Тогда это будет в последний раз! Вакантов, мое терпение тоже не безгранично! — Она обеими руками впилась в кожаный воротник его куртки, так, чтобы он не мог отвернуться от нее, даже если захочет. — Достал ты уже, за тобой бегать! А сам ведь любишь меня! Или я вообще ничего не понимаю как в мужиках, так и во всей этой жизни! Скажи! Да или нет?

— Машка…

— Никифор мертв. А Керубино с Воротом мне на похоронах заявили, что, даже если ты нарушишь свое обещание, они не будут нам мстить. Если не веришь мне, то можешь связаться с кем-нибудь из них и лично спросить, ты при желании сумеешь это сделать. Но я и без них тебя клятвенно заверяю, что мне больше ничего не грозит. Так что дело лишь за тобой, Вакантов. Ты меня любишь? Да или нет? Скажи наконец! Только честно, я не обижусь!

— А оно тебе точно надо? Если я скажу сейчас «да», ты сама же через пару месяцев меня бросишь. Только намучаешься.

— А вдруг не брошу? Не узнаем, пока не проверим. Слабо? Ну, поведись же ты на него хоть раз! В порядке особого исключения! Вдруг я именно тебя все эти годы и ждала? И вдруг ты окажешься как раз тем самым, кто и мои заскоки сумеет вынести? В школе ведь терпел.

— Да.

— Что — да?

— «Да» было еще в школе, Маш, оттого и терпел. Причем с самых первых классов. Я был в тебя влюблен как дурак.

— Блин! — Маша почти истерически захохотала, спрятав лицо у него на груди. — Дурак ты и есть, раз ни словом мне об этом не заикнулся! Или ты что, думал, что я с тобой так, просто флиртую? Да я не знала, на какую удочку тебя зацепить! И вот скажи, ты сейчас понимаешь, что мы с тобой могли всю жизнь с откоса пустить? Жить и только мечтать об этом вот разговоре, который мог бы никогда и не состояться? И пытаться что-то строить с совершенно нам чужими людьми, лишь впустую тратя на это годы?

— А ты уверена, что сейчас со мной не пытаешься потратить их зря?

— Вакантов! Ты не за меня сейчас беспокойся, ты за себя отвечай! Если я тебе не нужна, то дверь пока что у тебя за спиной, — глядя ему в глаза, Маша потянула с него куртку, вниз за рукава. И, не встречая сопротивления, невинно спросила: — Так что я там тебе на ушко шептала? В тот, первый раз?

— Для начала ты мне сообщила по секрету, что не стоит виски мешать с мартини. — Глеб вдруг улыбнулся, глядя на Машу. — Но как ты это сделала, черт возьми! У меня аж мурашки пошли по коже.

Его куртка упала на пол, но никто не кинулся ее поднимать. Вместо этого Глеб обхватил Машу за талию, прижимая ее к себе. И перед тем, как поцеловать ее, тихо шепнул: — А потом… Ты нужна мне, Машка. Очень нужна.

Content

Дарья Кожевникова
Опасный танец втроем