Андрей Курпатов

Мышление. Системное исследование

© А. В. Курпатов, 2016

© ООО «Дом Печати Издательства Книготорговли „Капитал“», 2019

* * *

Предисловие к книге

«Мышление. Системное исследование»

Начало этому исследованию было положено в 90-х годах прошлого века. По причине отсутствия адекватного термина, способного отразить суть этой новой области знаний, мы с Анатолием Николаевичем Алехиным называли ее «новой методологией».

Методология, как я ее себе представляю, занимается знанием, то есть некой организованной информацией, и реальными системами, являющимися источником этой информации. То есть, это, в некотором смысле, наука о методе создания знания о реальности.

Тогда я пытался описать суть «несодержательного мышления» — то есть мышления, которое схватывает отношение между элементами системы, вне зависимости от ее конкретного содержания. В конце концов, если мы всегда имеем дело с некими системами, должны существовать и какие-то общие принципы организации систем как таковых.

Те «принципы», которые тогда были сформулированы, действительно позволяют мыслить любую содержательную систему как набор «центров», «отношений», «третьих», а также как «процесс» в различных фазах его «развития». И хотя эта работа носила, в целом, теоретический характер, мы в ряде экспериментальных исследований могли убедиться в том, что этот «способ сборки» знания применим к практике и может быть весьма эффективен.

Одним из главных достижений того периода было создание «системной поведенческой психотерапии». Собственно, эта работа была, в каком-то смысле, сугубо методологическим исследованием.

Вполне очевидно, что пациент психотерапевта — это всегда человек, причем, страдающий весьма определенным кругом психических расстройств пограничного уровня. Впрочем, эта «очевидность» не помешала тысячам психологов и психотерапевтов от Зигмунда Фрейда и Берреса Фредерика Скиннера до Фредерика Перлза и Карла Роджерса создать сотни психотерапевтических школ и направлений, которые описывают этот — в сущности, один — предмет так, словно бы речь идет вообще о разных реальностях.

Это, конечно, самый настоящий «скандал в психологии», но, как выясняется, он вполне может быть устранен, если воспользоваться «новой методологией».

Если взять за общий принцип, что наличие действующей методики свидетельствует о том, что нечто имеет место в реальности, а затем создать концептуальный каркас, который способен схватить все случаи эффективной работы той или иной методики, то вы получите непротиворечивую модель; в данном случае — психотерапии.

В качестве концептуального каркаса системной поведенческой психотерапии были использованы концепты, сформулированные в отечественной нейрофизиологии — концепты «поведения» И. М. Сеченова, «динамического стереотипа» И. П. Павлова, «доминанты» А. А. Ухтомского, а также «знак/значение» Л. С. Выготского. Кроме того, использовались концепты адаптации, тенденции выживания и аспектов поведения.

Эта концептуальная модель позволила органично соединить в себе не только эффективные психотерапевтические методики разных направлений, но и создать систему психотерапевтической диагностики, а также описать психические механизмы, являющиеся точкой приложения соответствующих психотерапевтических методов.

Тут надо отметить и другой важный аспект, обнаруженный при создании «новой методологии», связанный с ограничениями, свойственными языку как таковому — с «семантической слабостью языка».

Понятно, что в рамках, например, психотерапевтической практики существенной проблемой являются «языковые игры», возникающие в рамках того или иного направления психотерапии. Эти языковые игры создают, с одной стороны, непреодолимую границу между разными психотерапевтическими направлениями (под знаками подразумевается один и тот же психический феномен), а с другой стороны, влияют на то, что психотерапевт, находящийся в рамках той или иной языковой игры, видит в реальности (как говорил Людвиг Витгенштейн: «Границы моего языка определяют границы моего мира»).

Как мне представлялось (да и сейчас представляется) проблема «семантической слабости языка» может быть решена с помощью «новой методологии». В частности, я, как мне кажется, показал это в работе «Психософический трактат», где все единицы языка несодержательны, а их смысл возникает благодаря перекрестному взаимоопределению.

Надо сказать, что «Психософический трактат» стал для меня некой кульминационной точкой первого этапа исследовательской работы, посвященной методологии. Мне казалось, что мы получили эффективный инструментарий создания, так называемых, «открытых систем».

Всякое знание неизбежно ограничено, и мы не знаем того, чего мы не знаем. Несодержательное мышление стало тем инструментом, который позволял формировать структуры знания, которые, в целом, оставались открытыми для новых, прежде неизвестных вводных, что и делало традиционно «закрытые» системы знания «открытыми».

Однако, у меня оставалось ощущение, что система «новой методологии» неполна, и я предпринимал какие-то попытки ее дополнить, но то ли я был еще не готов к тому, чтобы продвинуться дальше, то ли этот способ сборки интеллектуальных объектов (как я сказал бы теперь) был уже достаточен для решения широкого круга проблем, которыми я тогда занимался, начиная с организации медицинской помощи и популяризации психотерапии, заканчивая организацией бизнес-процессов.

Так или иначе, к проблематике «новой методологии» я вернулся лишь через десять лет, но с большим практическим багажом, полученным в разных сферах деятельности и на разных уровнях организации общества.

Те системные процессы, которые мне удалось пронаблюдать — в бизнесе, в медиа, в политике и культуре, — могли быть описаны в рамках «новой методологии», но эти описания не были в достаточной степени функциональны. Точнее, они были функциональны для меня, но конвертация этого знания вовне оставляла желать лучшего, что свидетельствовало об определенной методологической недостаточности.

Попытки концептуализации неких обнаруженных мною закономерностей вылились изначально в создание нескольких работ — «Способы думать. История и общество, дискурс и концепт», «Субъект и желание» (не опубликована), «Интеллектуальный ресурс. Капитал 3.0». Наконец, я подошел к написанию книги «Складка времени. Сущность и критерии», которая и стала для меня новой отправной точкой.

Работая над «Складкой времени», я пытался выделить ключевые, как мне тогда казалось, проблемы нового времени «информационной волны» и формирующегося «цифрового общества». Эти проблемы, как я смог обнаружить, концентрировались вокруг концептов субъекта («инфляция идентичности»), желания («нехватка нехватки») и, что самое важное, мышления («фальсификация мышления»).

Признаюсь, это было очень странным, казалось парадоксальным, нелепым и даже каким-то диким, что я, вдруг, наткнулся на тему мышления.

Казалось бы, я ведь все время только мышлением и занимался! Но вот внезапно выяснилось, что я делал это словно бы по умолчанию. Что такое «новая методология», если не наука о мышлении?.. Однако, выяснилось, что нет, это не наука о мышлении, а лишь наука о создании систем, наука об организации знания, но вовсе не о мышлении как таковом.

Чтобы создать методологию мышления как такового — предстояло вернуться назад, к тому самому человеку, к тому, чем он является на самом деле, и переосмыслить все заново. Благо современные нейрофизиологические исследования, появившиеся как раз в последние двадцать лет, существенно расширили наше понимание психических механизмов и особенностей работы мозга. Возможно, этого мне и не хватало для того, чтобы «новая методология» могла стать, наконец, «методологией мышления».

Собственно, четыре монографии, составляющие эту книгу, есть результат этого переосмысления, с учетом как моего нового опыта, так и самых последних нейрофизиологических исследований.

Монографии создавались в течение двух лет в Высшей школе методологии в Санкт-Петербурге, где я проводил методологические семинары и семинары по практической методологии.

Думаю, что каждая из этих работ — «Черновик», «Наброски», «Соображения» и «Концепт» — что-то скажет сама за себя, и мне пока нечего к этому добавить. Единственное, что мне кажется важным сказать, предваряя книгу, так это о том, что каждая из монографий является, в каком-то смысле, одним из подходов к теме.

То есть в каждой книге я как бы захожу на нее с разных сторон:

• в книге «Методология мышления. Черновик» я создаю концептуальный каркас методологии мышления;

• в книге «Что такое мышление? Наброски» я показываю процесс развития структур мышления в онтогенезе;

• в книге «Пространство мышления. Соображения» я структурирую саму функцию мышления;

• наконец, в книге «Что такое реальность? Концепт» я пытаюсь сказать о том, с чем мышлению приходится иметь дело.

Мне хочется думать, что эти работы, несмотря на все их возможные недостатки, дают достаточно функциональное понимание мышления. Впрочем, мышление — это всегда практика, непосредственная работа. О нем нельзя сказать, как о некой сущности, его можно лишь увидеть в действии.

Надеюсь, мне удалось это действие схватить и показать. Это тот максимум, на который я был способен. То, что касается самой практики мышления, то она, к сожалению, требует соучастников. Поскольку, как утверждает «методология мышления», в пространстве интеллектуальной функции нам сопротивляются только другие люди.

Именно с этой целью я и основал Высшую школу методологии, в рамках которого уже действует проект интеллектуального образования нового формата «Академия смысла». Имея уже годичный опыт работы этого проекта, я готов сказать, что у нас получается учиться мышлению как таковому. Признаюсь, это завораживает.

Спасибо! И приятного чтения…

Методология мышления. Черновик

Предварительные замечания

Пожалуй, лучшее, что мы можем — это мыслить мышление. Лучшее — хотя бы потому, что ничего другого мы помыслить просто не можем, а все, что мы мыслим, уже и всегда — есть наше мышление.

С другой стороны, говорить о мышлении невозможно, потому что мы сами и есть это мышление. Это все равно, что пытаться описать самого себя, глядясь в зеркало. Из этого может выйти неплохое описание нашего изображения в зеркале, но самих себя мы таким образом, конечно, описать не можем. То есть этот текст заведомо обречен на неудачу, что я хорошо понимал, еще только приступая к его написанию.

Как следствие, и я должен предупредить об этом заранее, текст содержит массу противоречий, которые я, хотя бы при первом прочтении, предложил бы просто игнорировать. Уверен, что практически все эти противоречия «контекстуальны» (кроме тех, на которые я специально указываю), то есть не являются противоречиями по существу, а вызваны лишь конфликтом несходящихся языковых контекстов, и смена языковой рамки легко такую «противоречивость» устраняет.

Для того чтобы не потерять главного, застревая на этих «противоречиях», попытайтесь понять не то, что я говорю (пишу), но то, как я предлагаю мыслить. В любом случае моему читателю придется осуществить сознательный выбор — или пытаться достигнуть цели и понять рассматриваемый «способ думать», или бесконечно путаться в словах и придираться к терминам.

Поскольку речь идет о принципиально новом подходе к знанию, мне потребовалось ввести целый ряд новых понятий, которые истолковываются по ходу текста и вряд ли могут быть поняты в отрыве от него. Впрочем, я совершенно на них не настаиваю и буду только рад, если в процессе обсуждения с коллегами и последующего переписывания этого «Черновика» (а называться этому тексту собственно «методологией мышления» еще, мягко говоря, рано) они поменяются и приобретут большую функциональность.

Так или иначе, мы не можем подобраться к мышлению через речь — я в этом почти уверен. Невозможно изложить «способ думать», пытаясь создать какой-то ограниченный набор пропозиций.

Подобный эксперимент, впрочем, я уже ставил в «Психософическом трактате», и хотя в целом там эта задача решена, я не слишком рассчитываю превратить его текст из некой «вещи в себе» в полноценное руководство к мыслительному действию. В «Черновике» я пошел другим путем — скорее рисования, нежели рассказывания. В результате он пестрит выражениями «как бы», «условно говоря», «образно говоря», «давайте представим» и т. д., которые следует понимать буквально.

В тексте я иду от простого к сложному, постепенно насыщая и усложняя значения используемых мною понятий, конструируя и надстраивая их как бы внутрь их самих. Возможно, впрочем, временами будет возникать ощущение, что я возвращаюсь к тому же самому, но это не совсем так. Хотя речь действительно все время идет об одном и том же — об отношениях реальности и мышления, — но осуществляется эта речь на разных, как я смею надеяться, уровнях понимания.

На самом деле данный текст призван сообщить об очень простых вещах, по существу — об азах мышления. Но, к сожалению, именно это и представляется главной проблемой, поскольку мало чем отличается от безрассудной попытки заглянуть под капот несущейся по автобану машины.

* * *

Существенной трудностью данной работы является тот факт, что она написана, исходя из ряда предположений, сделанных на основе имеющихся у меня знаний о работе психического аппарата. Однако все эти предположения — сами по себе — нуждаются в более детальной проработке, особенно в свете новейших нейрофизиологических открытий. Впрочем, с другой стороны, и сами эти «предположения», как мне представляется, вполне могли бы стать неплохой программой для нейрофизиологических исследований.

В данном тексте я не изобретаю новый способ мышления, а лишь пытаюсь реконструировать тот, который сформирован мною — относительно эмпирически — в непосредственной практике решения тех или иных интеллектуальных задач, а потому и представляется мне вполне эффективным. Так что текст «Черновика» не предполагает «выведение теории с нуля», а скорее концептуализацию того способа, который уже мною опробован и лишь нуждался в своей формализации.

Надеюсь, впрочем, что хотя бы на роль закладного камня этот текст подойдет. Само же здание методологии мышления еще только предстоит строить.

* * *

Мне хочется посвятить эту книгу моим друзьям и коллегам, которые на протяжении всего того времени, пока я работал над формированием соответствующего способа думать, — каждый по-своему — не дали мне почувствовать себя одиноким и сумасшедшим, что в целом учитывая специфику самого этого способа думать, было, казалось бы, почти неизбежным.

С сердечной признательностью Анатолию Николаевичу Алехину, Геннадию Геннадиевичу Аверьянову и Илье Эдуардовичу Егорычеву. Спасибо!

Вводные соображения

До недавнего времени наука о мышлении страдала парадоксальной раздвоенностью: сознание изучалось принципиально отдельно от органа, который его производит, — от психики и, соответственно, от органа, который производит саму эту психику, — от мозга. По причинам, которым сейчас уже трудно найти какое-либо разумное объяснение, философия и психология поделили между собой то, что не может быть разделено в принципе — психическое и его содержание. И обе, надо сказать, демонстративно проигнорировали мозг как таковой. С равным успехом можно было бы, наверное, изучать, например, климат отдельно от температуры и вообще вычесть из этого анализа саму планету Земля.

Как бы там ни было, но к концу XIX века «психическое» окончательно отошло к новоявленной психологии, а «содержание психического» (собственно «сознание», «мышление» и прочие «умствования») осталось в ведении философии. Граница эта, впрочем, нигде не была обозначена явно, а тем более как-то задокументирована, но это ничуть не ослабило силу возникшего противостояния в приграничной полосе. Философы [Г. Фреге, Э. Гуссерль, К. Поппер] активно боролись с «психологизмом» (причем каждый понимал под этим термином что-то свое). Психологи, со своей стороны, лишь подливали масла в огонь. Например, подвергли сомнению саму возможность «философии» — чего стоит, если вдуматься, хотя бы концепция скиннеровского «черного ящика»?

Сохранить нередуцируемую к психике «метафизику» стало для философии делом принципа (экзистенциализм, феноменология, эпистемология, философская антропология и т. д.). Неслучайно, даже великие психологи [У. Джеймс, К. Ясперс, С. Л. Рубинштейн] намеренно разделяли свои работы на философские и психологические — и не дай бог нарушить этот хрупкий мир и зыбкий баланс! Философы, в свою очередь, умудрялись писать о восприятии, чувствах, влечениях, памяти, языке, сознании и прочих психических процессах, совершенно не смущаясь того факта, что никаких научных подтверждений этим их умозрительным выкладкам не существует в природе.

«Истина» и «психика»

Впрочем, подлинная проблема обнаруживается куда глубже. Причем значительно. Да, разделение «психики» и ее «содержания», казалось бы, налицо, но на этот очевидный факт никто и никогда не указывал прямо и в достаточной мере ответственно. Вместо этого и философия, и психология декларировали некие абстрактные, условно-гипотетические предметы своего исследования: философы, вроде как, занимались поисками «истины», а психологи — «психикой». При этом ни один философ не назовет вам критерии «истины» и ни один психолог не скажет, где начинаются и заканчиваются границы «психики». По крайней мере, вопрос о том, где локализуется «культурно-историческое» содержание [Л. С. Выготский] — в конкретной психике или в абстрактном обществе — неизбежно поставит любого психолога в тупик.

Рано или поздно эти умозрительные фикции — «истина» и «психика» — должны были покинуть поле боя. Что и произошло на исходе ХХ века: метафизическая «истина» была с позором выдворена из континентальной философии [Ж. Лакан, М. Фуко, Ж. Деррида, Ж. Бодрийяр], а в американском философском дискурсе (аналитико-прагматическом) она превратилась в пустую логическую абстракцию [Р. Карнап, У. В. О. Куайн, С. Крипке, Дж. Р. Серль]. Многострадальная «психика», в свою очередь, силами различных «психоанализов», гештальт-психологии, бихевиоризма, когнитивной психологии, психологии психических процессов, социальной психологии и т. д. и т. п., — пережила взрывную, не предполагающую возможности последующего восстановления дефрагментацию.

Трудно представить себе науку, которая была бы настолько неспособна определить предмет собственного исследования… К этому остается добавить, что и практическая полезность данных исследований — как в случае философии, так и в случае психологии — драматично стремится к нулю: по крайней мере, в рамках той «области», о которой мы ведем речь, эти знания нигде толком не востребованы, а потому и не соотнесены с реальностью, тем более — не опосредованы ею. Именно в этой патологической искусственности обеих дисциплин, как мне представляется, фундаментальная причина тех многочисленных «кризисов», которые попеременно диагностируются философами в философии и психологами в психологии.

Наука о мышлении больше никогда не будет прежней

Своеобразной точкой невозврата, обозначившей радикальную смену парадигмы, стали «лингвистический поворот» в философии и «когнитивная революция» в психологии. «Лингвистический поворот» констатировал языковую природу реальности — по сути, свел реальность к языку, то есть, в конечном счете, к «сознанию» [Д. Девидсон, Р. Рорти, Д. Деннет, Д. Чалмерс], а «когнитивная революция» сместила акценты в психологии с исследований психики на способы познания реальности [К. Прибрам, У. Найссер, Б. Баарс]. Так что, психология с философией в некотором смысле сошлись, наконец, на одной стороне воображаемой границы своего векового противостояния. Но это их формальное примирение не имело, да и не могло иметь, никаких практических результатов.

Дело в том, что в сложившихся обстоятельствах интерес к «психике» как таковой был утрачен полностью, а изучать «функцию», игнорируя «орган», можно, лишь окончательно потеряв связь с реальностью. В центре анализа оказались фикции, если не сказать — мистификации. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на актуальные представления о «сознании»: для кого-то «сознание» — это отражение реальности и пространство мышления, для других — собственно субъективная реальность, для третьих — действительная реальность, в которой происходит (по-хайдеггериански «присутствует») специфическое человеческое бытие, четвертые и вовсе считают «сознание» некой надличностной и неверифицируемой силой. Впрочем, это лишь шорт-лист предлагаемых интерпретаций «сознания», в действительности их столько, сколько и авторов, пишущих на эти темы.

Объективно говоря, перед нами уже никакой не кризис, а самый настоящий «конец фильма». Впрочем, именно в тот момент, когда мы, казалось бы, уже окончательно достигли дна, снизу постучали. Помощь пришла — откуда не ждали, с третьей стороны… Бурно и независимо развивающаяся нейрофизиология (нейропсихология) неожиданно показала выход из этого реверсивного тупика. Основываясь на фундаментальных подходах [У. Пенфилд, А. Р. Лурия, П. К. Анохин], но благодаря именно новейшим нейрофизиологическим исследованиям [Б. Либет, Д. Риззолатти, В. Рамачандран, К. Фрит, С. Сеунг], положение дел в науке о мышлении неизбежно и кардинально изменится.

И философия, и психология раньше могли громить друг друга взаимными упреками в умозрительности, но с появлением третьей — «нейрофизиологической» — стороны, предлагающей нам в некотором смысле «объективные данные», такая возможность отпадает напрочь.

«Нейрофизиологический переворот»

В скором времени, и этого уже нельзя отрицать, философ без нейрофизиологического бэкграунда будет напоминать врача, который, имея на руках всю современную медицинскую технику, продолжает ставить диагнозы посредствам пальпации пульса. Мы уже больше никогда не сможем рассуждать о природе реальности, игнорируя те данные, которые так скрупулезно и со всем тщанием собирает для нас сейчас нейрофизиология. Чем дальше, тем больше мы узнаем о фактических механизмах реконструкции реальности («истины») нашим психическим аппаратом («психикой»), да и механику работы самого этого аппарата — то есть методологию мышления.

По аналогии с «лингвистическим поворотом» и «когнитивной революцией» грядущие перемены можно было бы назвать «нейрофизиологическим переворотом» в науке о мышлении: неизбежно и даже вынужденно мы увидим предмет своего исследования радикально другим.

Да, «философия» и «психология» все еще кажутся нам величественными башнями из слоновой кости. И да, мы все еще восхищаемся, подчас с замиранием сердца, причудливыми узорами на их стенах: теориями, концептами, системами. Больше того — там, в этих башнях, все еще живут и деловито суетятся люди. Только вот бойницы этих башен давно опустели.

Огромное количество проблем, которые на протяжении веков являлись для философии знаковыми (даже «основными» ее «вопросами»), скоро просто отпадет. Они станут казаться нам лишь досадным недоразумением, возникшим по причине недостатка обнаруженных теперь оснований. А психология, она и вовсе — не успеем мы и глазом моргнуть — незаметно и совершенно естественно растворится в нейрофизиологии, исчезнет, словно и не было ее никогда.

Современная нейрофизиология сродни изобретению телескопа в астрономии или микроскопа в биологии: она исследует орган, который производит психику, которая, в свою очередь, производит сознание. Но было бы ошибкой думать, что с помощью телескопа астрономы просто рассмотрели звезды — они видели их и прежде. И вовсе не микроскоп открыл биологам причины инфекционных болезней — о них догадывались и раньше. Телескоп и микроскоп лишь позволили исследователям установить закономерности. Так и нейрофизиология не предлагает радикально новой теории и не отменяет наших прежних знаний о сознании, мышлении и психике. Она предлагает нам нечто большее — она создает карту исследуемого нами мира.

Путь, открывающийся «нейрофизиологическим переворотом», кажется сложным и даже пугающим, но перед нами — впервые — столбовая дорога к мышлению (причем одновременно — и с точки зрения его производства, и с точки зрения его содержания). Какие-то жертвы на этом пути необходимы и неизбежны — от чего-то придется отказаться, что-то заново переосмыслить, а к чему-то иначе, совершенно по-новому приноровиться. Но абсолютно бессмысленно этому сопротивляться — мы уже не сможем обойтись без этого радикально нового видения проблемы мышления.

Основные концепты

Нейрофизиология исследует активность мозга, пытаясь понять, каким образом мы формируем свое представление о реальности, основываясь на той информации, которая поступает на периферические отделы нашей нервной системы. Кроме того, она исследует нейрофизиологическую природу тех явлений, которые очевидно являются следствием работы мозга (реакции на раздражители, двигательную активность, память, воображение, мышление, речь и т. д.). По существу, нейрофизиология занимается всеми уровнями обработки информации, которая поступает в мозг через рецепторный аппарат.

Очевидно, однако, что мы (по крайней мере, сознательно и по большей части) имеем дело с объектами, которые никак не воздействуют и не могут воздействовать на наш рецепторный аппарат. К ним, например, относятся мои отношения с родителями или ваше восприятие футбольной команды «Спартак» — каким бы оно ни было. Наши рецепторы не воспринимают и смысла (значения) тех знаков, которые сейчас, при чтении, появляются в вашем сознании. Более того, они также глухи и к тому, что мы считаем вещами внешнего мира: наш рецепторный аппарат не ухватывает ни собаки, ни кошки, ни, например, телевизионной башни, а лишь какие-то сигналы от них и лишь при непосредственном с ними отношении. Соответствующие «сущности» появляются уже в результате работы нашего психического аппарата, то есть уже по его законам и правилам.

При этом очевидно должно быть и другое — то, что таким образом реконструируется и создается нашим мозгом, является бесконечно малой вариацией того, что им в принципе может быть реконструировано и создано. Равно верно и то, что сам по себе рецепторный аппарат, во-первых, ограничен в возможностях специфической тропностью к внешним стимулам (свет, звук, химические раздражители и т. д.) и определенными диапазонами (видимый спектр, концентрации веществ и т. д.), а во-вторых, считывает только то, что непосредственно находится в поле его восприятия, тогда как это лишь несущественно малая часть от того объема информации, с которой имеет дело мозг, осуществляя эту реконструкцию реальности.

Иными словами, фактически воспринимаемое нашим мозгом, с одной стороны, и то, что он считает своим «знанием» о реальности, — с другой, величины несопоставимые. В действительности, он всегда создает «дополненную реальность», а по существу — оперирует весьма объемной и сложноорганизованной иллюзией.

Теперь, учитывая эти факты, сравним тот статус «познания», который традиционно ему приписывается (в философии, например), с тем, что представляет собой наше «познание» на самом деле. Очевидно, что мы чрезвычайно переоцениваем качество этого своего «познания», заблуждаемся в отношении того, что является его действительным «предметом», а также совершенно неоправданно выделяем его — как некое особое и самостоятельное явление — из общей массы психических процессов, происходящих в мозгу. Впрочем, можно, а вероятно, и нужно, сказать жестче: существующие теории познания (сам господствующий способ думать о познании) являются, в существе своем, глубоко ошибочными. И это, собственно, то, что сообщает нам нейрофизиология.

Со всей серьезностью нам следует отнестись к тому, с какой точки мы, по существу, стартуем в своем методологическом исследовании, точнее говоря, каков уровень ее залегания в бесчисленности напластований усвоенных нами заблуждений. Очевидно, что привычные термины (как бы понятные нам «понятия») должны быть существенно переосмыслены, а — желательно — и вовсе заменены на новые, дабы предупредить неизбежную здесь фактически путаницу.

Мышление не ограничивается языком и речью

Возможно фундаментальной проблемой прежней науки о мышлении было искусственное выделение мышления из общей массы психических процессов, а конкретнее — жесткое сопряжение мышления с языком и речью.

Причем этой ошибки нет, например, ни у Л. Витгенштейна, ни у Л. С. Выготского, которых считают «отцами» «лингвистического поворота» и «когнитивной революции». Да, Витгенштейн настаивает на необходимости сохранять молчание там, где мысль не может быть выражена словами, но нигде не говорит о том, что мысль ограничивается словами (что, впрочем, с другой стороны, не противоречит тому, что язык определяет «границы моего мира»). Выготский говорит о том, что «облако мысли» проливается «дождем слов», но не о том, что мысль — это и есть слова. К самой «мысли» он, как известно, просто не успел подобраться из-за своей преждевременной смерти.

Трудно переоценить значение «лингвистического поворота» в развитии философской мысли ХХ века, но именно он — вопреки всякому здравому смыслу — придал этой досадной ошибке лингвистического понимания мышления статус «научной догмы» [Н. Хомский, Д. Лакофф, С. Пинкер]. Ни в мозге, ни в психике мы не найдем границы, где психический процесс переходит в процесс собственно «мыслительный». Не найдем, потому что этой границы там просто не существует.

У нас нет никаких оснований считать, что неосознаваемая нами психическая активность (составляющая львиную долю деятельности нашего с вами психического аппарата) — активность, поражающая воображение своей сложностью, целесообразностью и системностью, — чем-то принципиально отличается от «мысли». Ни один «психический процесс» — восприятие, внимание, память, эмоциональные реакции, волевые усилия, воображение, речевое или социальное поведение — не имеет никакой особой (своей собственной) нейрофизиологической природы, принципиально отличающей его от того, что мы привыкли считать «мыслительной деятельностью».

Благодаря нейрофизиологии мы знаем, в каких зонах мозга (центры Брока и Вернике) мысль обретает словесную форму, но мы знаем также и то, что и при повреждении соответствующих зон человек продолжает мыслить (пусть и как-то иначе, нежели в норме) [А. Р. Лурия]. Более того, ребенок демонстрирует нам доречевое мышление, а высшие приматы способны обучиться языку (в определенных границах), но лишь как техническому орудию решения практических задач (то есть, по существу, его, конечно, не освоив). Кроме того, любое животное, обладающее нервной системой и, соответственно, способностью к формированию элементарных условных рефлексов, решает таким образом интеллектуальные по существу задачи [Э. Кендэль]. Наконец, даже машины — посредством программного обеспечения — способны к интеллектуальной работе [А. Тьюринг].

Таким образом, мы не можем не изменить свой взгляд на мышление, причем это изменение должно быть радикальным. Мышление — это вовсе не вопрос языка или речи, а процесс оперирования интеллектуальными объектами — операндами [Л. М. Веккер], которые лишь отчасти могут быть оформлены в языке (сопряжены с соответствующим содержанием психического), но и то лишь на каком-то этапе и при определенных условиях.

Рис. 1 Анатомическая схема зрительного пути обезьяны

Единицей мышления является «интеллектуальный объект»

Единицей мышления является интеллектуальный объект (операнд) — нечто, что создается психическим аппаратом и приобретает для него и в нем некое специфическое значение.

Процесс создания интеллектуальных объектов является, по существу, основной психической функцией. Посредством рецепторного аппарата и через афферентные пути мозг ежесекундно получает около 11 миллионов бит «сырой» информации [М. Шпицер], которая используется им для реконструкции объектов внешнего (по отношению к нему) мира. Процесс этой реконструкции является сложнейшей и многоуровневой задачей, которая уже — и по форме, и по существу — является интеллектуальной: мозг не просто воссоздает себе некий образ внешнего объекта, «отражая действительность», а активно порождает нечто, что станет для него объектом (интеллектуальным объектом) в связи с его собственным — данного мозга — содержанием [Д. Эссен]. Иначе говоря, мозг не создает «психические копии» неких «объективно существующих объектов», но лишь свои собственные интеллектуальные объекты, причем делает это непрерывно и только «под себя».

Так выглядит анатомическая схема лишь одного зрительного пути обезьяны, воспроизведенная Дэвидом ван Эссеном (рис. 1). Количество обратных связей в ней превышает число нитей, идущих от каждой области в следующую, стоящую выше по иерархии. Очевидно, что у человека схема такого самореференцирующего зрительного пути значительно сложнее, и радикальное преобладание этих отсылок не к тому, что воспринимается в реальности, а к тому, что уже содержится в мозге, однозначно свидетельствует о том, что реальность является для нашей психики только «информационным поводом», все остальное она, как «хороший» журналист, додумывает сама.

Процесс создания интеллектуального объекта, что показано в соответствующих исследованиях, сопровождается процессом наделения этого объекта некой «его» «сущностью» [П. Блум]. То, что мы привычно называем «значением», является ничем иным, как «значением-для-меня», то есть результатом отношений между условным «мной» (где «я» — какое-то содержание моей психики) и тем интеллектуальным объектом, который был мною (во мне) создан. Грубо говоря, мои отношения со столом и превращают стол в «объект», наделенный сущностью «стольности». Разумеется, никакой реальной сущности у «стола» нет и, в действительности, он настолько же является «предметом», как и дуновение ветерка. Но тот факт, что он имеет-для-меня-значение «стола», превращает его в «объект реальности» — вещь, наделенную соответствующей «сущностью».

«Интеллектуальная функция»

Мы бесконечно оперируем внутри собственной головы этими операндами (интеллектуальными объектами), создавая, таким образом, новые и новые отношения между ними. И эти новые отношения, по существу, есть новые — производные от — интеллектуальные объекты. Причем, учитывая многоуровневость этого процесса, протекающего одновременно и последовательно на разных этажах психического, все интеллектуальные объекты являются такими «производными».

Допустить наличие неких исходных (первичных, элементарных) интеллектуальных объектов было бы ошибкой. Во-первых, мы должны отдавать себе отчет в том, что любой, даже самый «простой», интеллектуальный объект складывается из разных и отдельных раздражителей (воздействующих на разные и отдельные рецепторы). Во-вторых, сами эти интеллектуальные объекты обретают соответствующий статус (состояние, вес, значение, звучание) — «интеллектуального объекта» — лишь в тот момент, когда мы наделяем этот интеллектуальный объект некой «сущностью» — то есть уже воспринимаем его в некоем отношении с собой (где «я» — любое конкретное содержание нашей психики) как некую «вещь», имеющую определенное «значение-для-меня».

Именно поэтому понятие «функции» необходимо понимать здесь не только в привычном значении как «объект и его функция», но и в математическом смысле — «функция как отношение», «однозначная парная связь элементов одного множества с элементами другого множества».

Несовпадение «реальности» и «представлений о реальности»

Из сказанного следует сделать вывод, что возникающие в нас (в нашем мозге, психическом аппарате) интеллектуальные объекты, которые не являются объектами действительной реальности, а лишь результатом наших — зачастую предельно сложных — отношений с ней, но призванные ее «отражать» (изображать, представлять и т. п.), находятся с ней в постоянном и совершенно неизбежном конфликте.

Если бы мы обладали способностью воспроизводить реальность в себе такой, какова она есть на самом деле, то этого бы конфликта не возникало. Но это привело бы к тому, что в нашей голове (в мозге, психическом аппарате) наблюдалась бы эта самая реальность, что невозможно. В случае если некая «карта» полностью совпадает с «территорией», она и является этой «территорией», а не ее «картой».

Кроме того, следует иметь в виду, что мы сами, вне всякого нашего намерения, желания или контроля, принадлежим действительной (фактической) реальности, но при этом находимся и в непрерывном, разноаспектном отношении с ней. Таким образом, мы, являясь одновременно и наблюдателем, и наблюдаемым, не можем совпадать с реальностью в своем представлении о ней.

Производство «содержания»

Неизбежное несовпадение наших «представлений о реальности» (вся совокупность наших интеллектуальных объектов) и действительной реальности как она есть — само наличие возникающего в такой ситуации конфликта (несовпадения) — побуждает нас постоянно «улучшать» наше представление о реальности.

Нам может казаться, что мы таким образом «приближаемся» к реальности, создаем «лучшую» (улучшенную, идеальную) ее копию, но это заблуждение. Усложнение интерпретации интерпретируемого — это всегда параллельный (по отношению к интерпретируемому) процесс — процесс, протекающий в другой плоскости, в другом измерении, процесс, о котором нельзя сказать, что он лучше или хуже какой-то иной его же версии.

Сугубо теоретически можно, наверное, предположить, что на каком-то уровне данного усложнения вероятность ошибки — то есть, как раз ухудшение отражения реального, некорректность отражения реальности и т. д. и т. п. — только увеличивается. Однако это, очевидно, лишь предположение.

Несомненным же фактом является то, что процесс этого перманентного усложнения нашего представления о реальности, связанного с перманентным же несовпадением этого представления с реальностью как таковой, является основным движущим фактором и фактическим средством производства содержания нашей психики, то есть самого психического (в широком и разноаспектном понимании этого слова).

Иллюзорность «реального» и «фактическая реальность»

Мы пребываем в устойчивой иллюзии, которая, впрочем, легко разрушается при соответствующих болезнях, интоксикациях или иных повреждениях мозга, что воспринимаемый нами мир реален (реален, по крайней мере, в том смысле, что мы воспринимаем своими органами чувств нечто реальное).

Здесь важно понять, что это вовсе не так очевидно, как нам кажется, и вряд ли соответствует фактической действительности. И дело даже не в том, что нарушения в работе мозга (психического аппарата) могут приводить, например, к так называемым истинным галлюцинациям, неотличимым от реального восприятия. Дело в том, что этот — воспринимаемый нами — мир не дан нам в первичных (простых, элементарных, исходных) интеллектуальных объектах, а всегда есть результат интеллектуальной функции, то есть — он всегда есть производное от производного.

Иными словами, всякая реальность, нами «воспринятая», всегда есть некое представление о реальности, созданное нашим же психическим аппаратом и не соответствующее потому реальности полно или сколь-либо точно. То есть мы не можем иметь корректного представления о реальности, а лишь только ту или иную его версию. Таким образом, все, что воспринимается нами как реальность, реальностью не является, сколь бы реальным нам это — воспринятое, ощущаемое, видимое — ни казалось.

Да, исходные посылки реальны: на уровне рецепторного аппарата происходит непосредственный контакт нашей психики (психического аппарата) с реальностью. Но во-первых, это в каждом конкретном случае настолько мизерный, частный, специфичный контакт, что его трудно оценивать как нечто действительно существенное и адекватное в рамках «отражения» реальности, и во-вторых, что еще более важно, у нас нет доступа к данным этого «контакта», потому что сам по себе, без его соотношения с уже существующим и предустановленным содержанием психического, он от нас скрыт.

Все сказанное, впрочем, не только не отрицает наличие реального как такового (предположить это было бы и странно, и даже нелепо), а напротив — лишь доказывает реальность реального. И хотя мы не можем получить это реальное через восприятие (несмотря на то, что нам кажется, будто бы именно таким образом мы его и получаем), это не исключает возможности думать о реальном — «о том, что происходит на самом деле» — как-то иначе.

Таким образом, нам необходимо научиться, с одной стороны, не принимать свое представление о реальности за саму реальность, а с другой — найти какой-то особый способ мыслить фактическую реальность, который учитывал бы тот факт, что одновременно с этим мышлением реальности мы сами в ней и находимся — принадлежим ей, являемся ее естественной и неотторжимой частью.

Методология мышления и реконструкция фактической реальности

Итак, мы понимаем, что наше представление о реальности и реальность — не одно и то же. Более того, понятно — то, что нам кажется фактической реальностью, на самом-то деле ею не является. Наконец, мы отдаем себе отчет в том, что эта реальность существует — фактически есть, и сверх того, является безусловным приматом всякого существования, хотя и недоступна нашему восприятию (включая и всю систему наших представлений о реальности). Это понятно. Но что мы мыслим сейчас, рассуждая таким образом? Именно сейчас и именно таким образом мы как раз и мыслим фактическую реальность.

Очевидно, что то, что мы сейчас мыслим, и то, как мы это мыслим (можно сказать — логически, аналитически), является сложным и, по существу, «умозрительным» интеллектуальным объектом. Однако же, при всем при этом, именно этот интеллектуальный объект и дает нам реальность, причем куда точнее, нежели наше привычное представление о ней.

Иными словами, мы не можем мыслить реальность, считая свои представления о реальности реальностью, с другой стороны, ничто не мешает нам мыслить фактическую реальность (то, что происходит на самом деле), подходя к этому с другого конца — исходя из намеренного, осмысленного и целенаправленного отрицания идентичности реальности и нашего представления о ней.

Еще раз: мы можем — умозрительно, аналитически, логически — знать, что реальность существует. Мы можем знать это с достоверностью, несмотря на то что мы не имеем к ней прямого доступа посредством нашего психического аппарата (последний лишь создает ее версии). Наше знание того, что она — фактическая реальность — есть, кажется очень незначительным. Но здесь важно понимать другое: именно таким образом мы видим, что это знание — адекватное реальности — возможно. А если такое знание в принципе возможно, то мы можем понудить свое мышление к тому, чтобы оно двигалось и дальше, создавая это — адекватное реальности — знание.

В чем-то это — адекватное реальности — знание напоминает «представление о реальности», которое фактической реальности не соответствует. Более того, в каком-то смысле оно — это знание — конечно, тоже является «представлением», и мы должны об этом помнить, однако нам не следует таким образом об этом думать. Здесь есть существенное отличие: такое знание, которое мы называем в данном случае «адекватным реальности», является, по существу, не представлением о реальности, а ее реконструкцией.

Возможность адекватно реконструировать реальность — это и есть то, что мы ждем от методологии мышления.

Часть первая: Фактическая реальность

Принимая в расчет данные современной нейрофизиологии, мы должны исходить из того факта, что вся воспринимаемая нами реальность (равно как и все объекты нашего внутреннего мира) сделана нашим же мозгом, работой психического аппарата. То есть мы всегда имеем дело с некой моделью реальности, нами же созданной, а не с реальностью как таковой. Еще раз: мы не имеем непосредственного доступа к реальности, а то, что мы считаем реальностью, — таковой не является.

Причем наши представления о реальности конструируются нашей психикой как бы сами по себе — автоматически, мы, как сознающие себя существа, всегда получаем ее уже в готовом — таком — виде, а не саму по себе. Мы воспринимаем созданную нашим мозгом картину реальности как саму фактическую реальность, что является ошибкой и заблуждением, свидетельствующим лишь о нашей предельной ограниченности. Но мы совершаем ее постоянно, на уровне психологических автоматизмов и не можем ее не совершать.

Все наши представления о реальности созданы нашим мозгом, а мы имеем дело только со своими представлениями о реальности, из чего следует, что всякое наше «познание реальности» в действительности является лишь исследованием нашей собственной модели реальности, а не реальности как таковой. Не имея прямого доступа к реальности, мы не можем ее познавать, а то, что мы считаем результатами своего познания реальности, в действительности является лишь нашим знанием о наших представлениях о реальности.

Однако мы ставим перед собой именно эту цель — нам важно понимать, какова реальность на самом деле, что происходит на самом деле. И очевидно, что получить этот результат обычным, привычным для нас способом невозможно (хотя, конечно, мы в подавляющем большинстве случаев не отдаем себе в этом отчета). Таким образом, для того, чтобы иметь действительное видение фактической реальности, нам необходимо идти окольным путем — то есть как-то обойти свой привычный способ отношений с реальностью и создать новый.

Именно этот путь, ведущий к фактической реальности, и должна прочертить методология мышления. Мы должны осмыслить то, как мы формируем свое представление о реальности, понять, почему принимаем эти представления за фактическую реальность, и разработать способ, с помощью которого мы сможем обойти эти представления, чтобы получить доступ к фактической реальности. Исходя из сказанного, начнем хотя бы с того, что попытаемся понять, что именно нам необходимо обойти и как это можно сделать.

Отличие «реконструкции» от «представления»

«Представление о реальности» — это термин, это уже в каком-то смысле реконструкция. Однако всякое наше фактическое «представление о реальности» не ощущается нами как представление. Мы воспринимаем свое представление о реальности как саму (за саму) фактическую реальность, и мы психобиологически не можем в этом своем восприятии усомниться.

Чтобы увидеть в этом своем представлении именно и только представление, а не реальность, нам необходимо аналитическое усилие, нам нужна реконструкция всей этой ситуации — нас-воспринимающих, предположение о факте наличия реальности, находящейся по ту сторону нашего восприятия, эффекта сделанности наших представлений и т. д. и т. п. Таким образом, в отличие от наших представлений о реальности, такая реконструкция фактической реальности не будет субъективно ощущаться нами как воспринятая нами реальность, но лишь как размышление о ней.

Когда же мы аналитически (логически, осмысленным и целенаправленным размышлением) понимаем, что реальность как таковая (фактическая — то, что происходит на самом деле) нам недоступна, мы, и в этом состоит фундаментальный парадокс, создаем адекватную реконструкцию реальности. Но именно поэтому мы и не можем почувствовать (воспринять, представить и т. д.) эту реконструкцию как реальность, а видим ее лишь как интеллектуальную модель, как нечто сконструированное. То есть мы можем только «так думать», и мы не найдем никаких подтверждений этой своей мысли в своем фактическом, привычном восприятии реальности.

Этот парадокс необходимо осмыслить предельно отчетливо: наше представление о реальности всегда является ложным и неадекватным реальности, но мы не можем в нем усомниться иначе, как только аналитически (гипотетически, предположением, мысленным экспериментом). То есть на уровне своего восприятия мы всегда будем отождествлять свое представлениео реальности и саму реальность, но это отождествление — ошибка, обусловленная устройством (требованием) нашего собственного психического аппарата.

О действительной же реальности — о том, что происходит на самом деле, — мы можем судить только и исключительно аналитически — в рамках, своего рода, мысленного эксперимента. Иными словами, путь к действительной реальности, скрытой от нас нашим же представлением о ней, лежит исключительно через размышление, и результаты этого размышления всегда и неизбежно будут восприниматься нами как некая условная конструкция, но не как реальность (как мы привычно ее субъективно воспринимаем).

Всякий же раз, когда мы начинаем верить в свою реконструкцию реальности как в реальность фактическую, эта наша реконструкция неизбежно становится представлением о реальности, и мы тут же впадаем в иллюзию.

«Реконструкция» — схемы, модели, чертежи, граница

Своего рода «конструктивизм», о котором здесь идет речь, необходимо понять правильно. Речь не идет о том, что, реконструируя фактическую реальность, мы получаем саму фактическую реальность, но это еще и не представление о реальности, как мы его здесь описываем. Это схема, модель, чертеж.

Воспользуемся аналогией: некое архитектурное сооружение можно рассматривать само по себе (фактическая реальность), как некий образ этого архитектурного сооружения в нашем сознании (представление о реальности) или как чертеж, инженерную схему этого сооружения — и именно это, последнее, важно. Сравни рис. 2 и рис. 3.

Нам не следует, при всей его «очевидности», верить «образу» (своим представлениям о реальности) — хотя бы потому, что наше восприятие уж слишком субъективная и ненадежная вещь. В конце концов, прав был Людвиг Витгенштейн, подвергая сомнению Расселову уверенность в отсутствии носорога в классной комнате. Что если у Рассела специфическая скотома, или носорог ловко прячется у него за спиной, а остальные свидетели этой игры в носорожьи прятки являются подсадными утками, забрифованными Соломоном Ашем молчать и не смеяться?

Рис. 2 Искупительный храм Святого Семейства, Барселона

Рис. 3 Чертеж-схема храма Святого Семейства

Итак, «образ» отпадает. Что тогда? Фактическому наличию архитектурного сооружения мы, конечно, верить можем, но как оно попадет в нашу психику окольным путем — не через формирование соответствующего образа? Это невозможно. Остается схема, модель, чертеж.

Этот, условный, «чертеж» (наша реконструкция фактической реальности) не даст нам ясного представления об «образе» здания. Даже сильно напрягая воображение, мы вряд ли сможем лишь по чертежам представить себе здание привычным способом. Перед нами лишь какие-то схемы, цифры, таблицы, выкраски цвета и т. д. Но зато со всем этим можно работать — мы можем понять количество отдельных помещений, полезную площадь, этажность, высоту потолков, наличие санузлов и т. д. и т. п. Поэтому создание «чертежа» фактической реальности, то есть ее «реконструкция», — это для нас, как для исследователей, вещь, безусловно, приоритетная.

Но тогда нам необходим четкий критерий, который позволит отличать «образы» реальности (представления о ней) от «чертежей» (от реконструкции фактической реальности), в противном случае мы легко запутаемся. Посмотрите на эти рисунки — тут образ творения Гауди (рис. 2) с соответствующими схемами не перепутаешь (рис. 3). Но когда и то и другое находится «внутри головы» — проблемы почти неизбежны.

Возьмем для примера наши недавние размышления о роли «философии» и «психологии» в «науке о мышлении». Казалось бы, этот анализ требовал понять, что именно они — «философия» и «психология» — говорят о «мышлении». Но мы по этому пути не пошли, ведь тогда бы нам пришлось решать вопрос о достоверности — как мы можем проверить правильность соответствующих выводов о «мышлении»? Отвечая на этот вопрос, мы бы должны были соотнести одни представления с другими и, очевидно, оказались бы в замкнутом круге игры представлений — зеркал, смотрящихся друг в друга.

Поэтому мы пошли другим путем: мы спрашивали — что было действительным объектом исследования данных дисциплин, чем они реально занимались? Иначе говоря, мы пытались понять, с чем — в фактической реальности — они могли иметь дело, проводя свои исследования?

Таким образом, мы обнаружили, в частности, невозможность определить границу между психикой и содержанием психического. Тот факт, что мы не можем эту границу найти (выявить), является достаточным основанием, чтобы понять, что в указанных дисциплинах изучалось нечто, что не является реальностью, но лишь представлением о ней.

Дело в том, что реконструкция фактической реальности, поскольку она — такая реконструкция — совершенно искусственна, неизбежно содержит в себе границы. Именно поэтому ее можно перевести в схемы, таблицы, графики, и именно потому она позволяет вести последовательный научный поиск. Предпринимаемая нами реконструкция фактической реальности вовсе не описывает действительность, она указывает на то, как эта действительность устроена.

Все это не значит, что мы не находим и не устанавливаем множества границ в своих представлениях о реальности — напротив, мы плодим их здесь в огромных количествах (например, разделяя «философию» и «психологию», что, конечно, является весьма и весьма условным разделением, но ведь оно кажется нам — особенно если мы философы или психологи — чрезвычайно существенным и значимым). Но одно дело — что-то противопоставить чему-то, и другое дело — определить границы того, о чем идет речь на самом деле. Граница, иными словами, это не черта, а замкнутый периметр.

По всей вероятности, в фактической реальности никаких «границ» нет, а реконструкция будет всегда ограничена, всегда имеет границу. Является ли это парадоксом? Безусловно, и очень важным: поскольку мы сами принадлежим фактической реальности, мы не можем «воспринимать» фактическую реальность иначе, как через некую метамодель — то есть как бы «через ход», с «переходом хода», искусственным образом. Но мы можем впадать в иллюзию, принимая свои представления о реальности за реальность как таковую, и тогда она, и в самом деле, оказывается совершенно для нас недоступна.

«Фактическая реальность» и «реконструкция реальности»

Фактическая реальность не может быть дана нам в представлении, потому что представление всегда искажено тем, кто это представление создает. По существу, представляющий реальность привносит себя в нее как еще одно «представление», и все начинает путаться. То, что я или любое другое существо, обладающее психикой, воспринимаем как реальность, — является лишь нашей (его или моей) версией этой реальности, то есть тем, что мы называем «представлением о реальности».

«Холодно», «тепло», «жарко», «невыносимо жарко» — являются оценочными суждениями, которые говорят нам о состоянии «оценщика», но не о фактическомтепле. Последнее, в свою очередь, является конструкцией — мы нечто принимаем за природу тепла (например, скорость движения атомов в веществе), а что-то за единицу соответствующей шкалы (по Кельвину, по Цельсию, по Фаренгейту). По существу, все наши представления о реальности являются оценочными, а сама фактическая реальность может быть нами только теоретически реконструирована.

В действительности никакой «температуры», как, впрочем, и «тепла», тоже нет. Есть некие физические процессы, которые воспринимаются нами определенным образом (на разных уровнях — физического ощущения, теоретического обобщения и т. д.), и для «формализации» этих отношений мы имеем субъективное восприятие «тепла-холода», а также соответствующие реконструкции — идею тепла, идею температуры, идею шкал и т. д.

Но можем ли мы на этом остановиться, или нам следует идти дальше? Ведь и сама идея «физических процессов» является представлением о реальности, но не фактической реальностью. В реальности нет «физики», равно как и «физических процессов», а есть нечто, что мы можем таким образом назвать, концептуализировать, а затем — и уже в таком виде — изучать (т. е. изучать не реальность, а свое представление о ней).

Очевидно, что мы впадаем тут в некоторое противоречие: в одном случае, когда мы рассуждаем о «тепле» и «температуре», мы говорим, что «физические процессы» есть, а в другом случае, когда мы говорим о «физике» и «физических процессах», мы указываем на то, что их нет.

Но это противоречие, с точки зрения методологии мышления, формальное, кажущееся, контекстуальное. Более того, само искомое понимание возникает как раз в момент, когда мы вдруг замечаем, что наше представление о реальности является лишь представлением. Замечая это, мы как бы проходим «дальше» — создавая, условно говоря, новую, более глубокую реконструкцию фактической реальности.

Именно в этом и заключен единственно возможный способ думать о фактической реальности: реконструируя реальность, мы постоянно отказываемся от каких-то своих представлений о реальности и берем новую рамку для создания соответствующей модели. Мы как бы «проваливаемся» в этот момент глубже и глубже своих действующих представлений о реальности к фактической реальности.

«Проваливаясь», впрочем, мы в действительности, конечно, никуда не падаем и не попадаем; и речи, разумеется, не идет ни о каком фактическом «проникновении вглубь». Мы «проваливаемся» лишь относительно своих представлений, а создавая в этот момент какую-то очередную реконструкцию действительной реальности, мы, скорее, если уж пользоваться образами, не проваливаемся, а упираемся в нее, отталкиваемся от фактической реальности.

Фактическая реальность может быть только упором для формирования нами той или иной ее реконструкции. Но и она — эта модель — в свою очередь, может скоро стать нашим представлением о реальности, вернув нас, так сказать, в начальную точку. Всякий раз, когда нам начинает казаться, что мы что-то «познали» и наше представление о мире в связи с этим изменилось, мы как раз переходим от реконструкции фактической реальности к иллюзорному представлению о ней.

Представленная здесь динамика «процесса познания» — не метафизическая диалектика и не абстрактный релятивизм, а особенность нашей психики, которая нуждается в том, чтобы хоть что-то всегда было для нее «реальным», а потому она регулярно и неизбежно вводит нас в заблуждение, когда умозрительное начинает приниматься нами за действительное.

«Эффект чувства реальности» и «эффект разрыва»

Представление о реальности, таким образом, характеризируется — назовем его так — «эффектом чувства реальности». «Эффект чувства реальности» — то, в чем наша психика, очевидно, нуждается и, по существу, постоянно его — этот эффект — производит. Она готова пойти на самые разные уловки для того, чтобы сохранить свое чувство реального и свои представление о внешнем мире [В. Рамачандран, К. Фрит].

Наличие чувства реальности необходимо психике для обеспечения целенаправленной деятельности: психика постоянно сверяет свои действия с «реальностью» и корректирует их (например, посредством механизма обратных афферентаций, «обратных связей» [П.К. Анохин]), в противном случае она неспособна внутри самой себя ни формироваться, ни функционировать.

Иными словами, психике всегда необходимо некое представление о реальности, которое она будет воспринимать как реальность, а потому наши реконструкции фактической реальности неизбежно будут тяготеть к тому, чтобы стать представлением о реальности. Вопрос, таким образом, в улавливании этих переходов — когда то, что было реконструкцией фактической реальности, вдруг превращается для нас в представление о реальности (неотличимое для нас от реальности, а потому иллюзорное). То есть тех моментов, когда то, что мы понимали умозрительно и как бы гипотетически, но по существу как раз таки верно, вдруг начинает казаться нам реальным, а потому оказывается иллюзорным.

У этого обстоятельства есть и другой крайне важный аспект: мы — так получается — никогда не можем иметь реконструкцию реальности в законченном виде, превратить это свое знание о реальности в некий полный, раз и навсегда данный нам «справочник», описывающий фактическую реальность. Если это происходит, мы тут же скатываемся в новое представление о реальности, которое как раз и скрывает от нас фактическую реальность.

Фактическая реальность дается нам только в разрывах, эпизодически, когда мы преодолеваем генерируемый нашей психикой «эффект чувства реальности» — снимаем с себя эти розовые очки и осознаем, что фактическая реальность всегда, и совершенно определенно, нам недоступна. Я бы сказал, что если мы и можем ощутить фактическую реальность, то только на кончиках пальцев, но схватить ее и удержать в кулаке невозможно.

Данный «эффект разрыва», судя по всему, может производиться нами исключительно направленным интеллектуальным усилием. Наша психика непреодолимо тяготеет к тому, чтобы сложить весь набор раздражителей в некую понятную, ясную и как бы непротиворечивую картину реальности, то есть создать «эффект реальности». Эти представления о реальности, в свою очередь, являются специфическим фильтром-интерпретатором — всякие новые раздражители, оказываясь, образно говоря, в поле тяготения соответствующей системы представлений, неизбежно как бы изменяют свою траекторию — одни отталкиваются (игнорируются), другие, комплементарные, напротив, притягиваются, третьи — видоизменяются (интерпретируются) в угоду господствующим установкам. Так, если я считаю, например, некое государство «потенциальным противником», я с неизбежностью интерпретирую его политические действия как проявления враждебности, и мне необходимо огромное и направленное интеллектуальное усилие для того, чтобы усмотреть в этих действиях что-то иное.

Впрочем, мы можем быть поставлены в ситуацию, когда этот «разрыв» неизбежен — например, когда ребенок застает своих родителей во время сексуальных отношений. До этого у него, допустим, было представление о том, что мужчины и женщины время от времени занимаются сексом, но это было именно представлением — каким-то представлением о реальности секса, некая, так скажем, картинка. Когда же он обнаруживает своих родителей, занимающихся сексом, у него возникает тот самый «эффект разрыва» — то, что было представлением (вполне себе безобидным), вдруг становится для него фактом реальности, отталкиваясь от которого он переосмысливает и свое представление о собственных родителях, и то, что он думал о сексе раньше. Впрочем, когда эта «буря» уляжется, какое-то новое, видоизменившееся представление о реальности вступит в свои права, а реальность в соответствующем аспекте снова станет для него иллюзорной.

Уязвимости мышления

Итак, вернемся к заявленному нами формальному противоречию и продумаем его еще раз. Да, есть существенная разница между «представлением» и «реконструкцией»: в первом случае мы отождествляем представление с реальностью и не видим к этому никаких препятствий, во втором — мы не ощущаем произведенную нами «реконструкцию» как реальное и относимся к ней, скорее, как к некой умозрительной модели, описывающей реальность. Это своего рода диагностический признак, отмечающий тот момент, когда некая реконструкция фактической реальности превращается для нас в представление о реальности.

Процесс подобного «превращения» — из реконструкции в представление — происходит постоянно. Например, когда мы впервые узнали о том, что Земля круглая, «висит» в космосе, вертится вокруг своей оси, да еще вокруг Солнца, это узнавание было для нас реконструкцией реальности — мы не воспринимали эту информацию непосредственно, как, например, мы воспринимаем движение того же самого солнца по небесному своду. Мы должны были мысленно реконструировать эту картину, образовав в голове соответствующие интеллектуальные объекты — планеты, орбиты, звезды, бескрайний космос и т. д.

Однако, реконструировав эту модель, мы быстро свыклись с ней, и из реконструкции она превратилась для нас в представление. И хотя никто из нас, за исключением, быть может, космонавтов, не наблюдал описанной картины во всей ее полноте воочию, она — эта картина — стала для нас фактическим представлением о реальности: мы так думаем, мы так это понимаем, мы из этого исходим, мы это в некотором смысле так ощущаем. Хотя, повторюсь, у нас нет никаких оснований так думать, кроме «веры на слово» соответствующим специалистам или доверия к документам (фотографиям, видеосъемке и т. д.), которые, понятно, вполне могут быть сфальсифицированы или неправильно интерпретированы.

Речь в данном случае, разумеется, не идет о том, что все наши космологические знания — выдумка. Данный пример важен, чтобы мы осознали ряд уязвимостей, связанных с нашим тяготением к «чувству реального».

Во-первых, мы готовы принять за реальное (и составить соответствующее представление) то, что для нас никогда реальным не было, и даже, в каких-то случаях, не может быть таковым (как, например, космические черные дыры). Однако из-за «чувства реальности» мы, скорее всего, соответствующие допущения не заметим — нам будет казаться, что мы знаем, понимаем, видим и т. д.

Во-вторых, наша реконструкция реальности легко превращается в представление о реальности, в результате чего наш фактический контакт с фактической реальностью неизбежно прерывается. Реальность дается нам только в разрыве наших представлений, но этот разрыв мучителен, а полученное в нем знание — сиюминутно. Оцарапав алюминий, мы лишь на мгновение открываем его — склонный к взаимодействию с кислородом он тут же покрывается окисной пленкой.

В-третьих, традиционные для нас способы реконструкции реальности, по существу, играют лишь на постепенное усложнение наших представлений о реальности, а не на лучшее понимание реального как такового — фактической реальности. Поэтому мы уже научились летать в космос и клонировать органы, а вот понимание фактической реальности у нас вряд ли лучше, чем у Сократа, жившего две с половиной тысячи лет назад, а понимание методологии мышления — не лучше, чем у Спинозы, жившего три с половиной столетия назад.

Мы принуждены постоянно открывать для себя реальность заново, расчищать ее от наслоений собственных представлений, что с экспоненциальным ростом последних становится все сложнее и сложнее. С другой стороны, понятно и то, что важно для нас не столько знание фактической реальности (что, к сожалению, вряд ли возможно в принципе), сколько обретение способа, с помощью которого, когда это необходимо, мы можем ее обнаружить.

Реконструкция «фактической реальности»

Реконструкция — это, по существу, модель. Модель не является представлением, пока мы понимаем, что она лишь воспроизводит нечто в ином «масштабе», а потому не отражает реальность, но лишь моделирует ее. Это способ думать о фактической реальности, и этих способов может быть много, поскольку мы всегда думаем о ней что-то, кем-то и как-то. Но в основе, если мы строго следуем методологии мышления, всегда фактическая реальность.

Методология мышления — это просто инструмент, позволяющий нам думать о фактической реальности. Неправильно это даже называть познанием реальности, потому что мы не познаем, а создаем адекватную модель реальности (адекватную нашим целям и задачам, с одной стороны, и самой фактической реальности — с другой). Степень адекватности определяется только эффективностью, достигаемой при использовании соответствующей модели.

С другой стороны, если понимать это правильно, у нас нет необходимости в познании как познании — только лишь ради производства какого-то нового знания, которое неизбежно станет лишь представлением, а последнее — не то, что мы ищем.

Это не значит, что нельзя и не нужно изучать реальность средствами науки, поскольку представления тоже могут быть эффективными в решении тех или иных задач. Но если мы, поступая так — исследуя реальность методами науки, будем понимать, что речь идет лишьо представлении, то нас не будут волновать многие возникающие на этом пути парадоксы — они легко будут, в таком случае, преодолены методологией мышления, которая позволяет отличать формальные противоречия, возникающие в рамках представлений о реальности, от ошибок, связанных с неверным истолкованием фактической реальности как таковой.

Методология мышления, таким образом, не является гносеологией, не занимается познанием, по крайней мере, в том виде, как мы привычно о нем думаем. Ее задача — открыть доступ к фактической реальности, дать нам возможность действительно соотнестись с нею, получить нечто, что станет для нас основой для переосмысления существующих представлений, и принять решения, которые необходимы для получения лучшего результата из числа возможных вариантов.

Актуальная «практика мышления»

Декарт учил нас «радикальному сомнению» — сомнению в собственном существовании. Но сомневаться следует не в собственном существовании, а в том, что нам представляется. И даже не просто сомневаться, а уже — априори — считать ошибочным всякое наше представление. Поскольку все, что нам представляется, является иллюзорным, а все, что кажется нам реальным, — лишь модель реальности. Осознание этого тотального, неизбежного и неизживаемого заблуждения есть главный принцип, которому мы обязаны следовать. И потому главный вопрос звучит для нас так: «Что происходит на самом деле?».

Да, у нас есть некое представление о реальности, и мы даже не можем в нем усомниться, если не заставим себя сделать это намеренно (гипотетически, мысленным экспериментом). Но как это сделать, если мы все-таки ставим перед собой такую задачу? Только внутренним вопрошанием — мы осознаем, что воспринимаем нечто так-то (наше представление о реальности), затем мысленным образом отвергаем это восприятие как иллюзорное (ошибочное) и спрашиваем себя — а что же происходит на самом деле? И в зазоре возникающего здесь разрыва нам следует охватить максимально значительное число деталей.

Наше мышление создает огромное количество интеллектуальных объектов — этих специфических «штук» (о чем мы будем говорить далее), и многие из них возникают в нас — эпистемологически — в рамках таких вот разрывов. Но дальше, после того, как тот или иной интеллектуальный объект нами создан как действительная реконструкция фактической реальности, он попадает под каток тенденциозного восприятия — мы укладываем эти интеллектуальные объекты в прокрустово ложе своих, уже существующих, привычных для нас представлений, а посредством этого «причесывания» подлинное значение этих интеллектуальных объектов утрачивается.

Этот механизм уже показан в нейрофизиологии, именно так работает наше восприятие: мы воспринимаем конкретный объект — например, нечто, что скрывается от нас в зарослях, — а затем путем сличения воспринимаемого с уже существующими в нас моделями идентификации объектов обобщаем его — «Тигр!». Но «тигр» не есть конкретный объект, он есть сложное представление, наличествующее в нашем мозге, — конкретная угроза.

Да, наш мозг привычно сводит всю «конкретику» к обобщениям, что обеспечивает ему быстроту и скорость реакции на идентифицированный таким образом раздражитель. И вероятно, это единственно верный «познавательный подход», который могла предложить нам наша психика, ежесекундно занимающаяся нашим выживанием в агрессивной среде. Но этот же подход в рамках познания фактической реальности (а не в рамках решения задачи выживания) оказывается абсолютно непродуктивным.

Таким образом, в разрыве мы замечаем нечто, что не может быть привычным образом идентифицировано (а всякая такая идентификация неизбежно приведет нас к тенденциозной оценке, навязываемой нам господствующим представлением о реальности). Но если мы не можем это — нечто — идентифицировать (по крайней мере, в полной мере, привычным для себя образом), то что же тогда предстает нашему «внутреннему взору»? Это очень важно понять: мы обнаруживаем, таким образом, отношения элементов, а не сами элементы. Причем не отношение как отношение, а отношение как результат отношения.

Если вы когда-то действительно задумывались над феноменом гравитации, то это хорошо может быть понято на этом примере. Для нас привычно, что мы ходим по земле, что мы можем на нее упасть и точно упадем, если споткнемся, потеряем равновесие, прыгнем с высоты. Точно так же, мы знаем, ведут себя и другие предметы, а оторваться от земли не так-то просто — особенно если это «железный самолет» или что-то в этом роде.

Таково наше привычное представление о действительности, а потому, когда мы узнаем, что эти факты объясняются силой «земного тяготения», мы воспримем это утверждение как вполне естественное, особенно даже над ним не задумываясь. Это утверждение подтверждается нашим опытом, делает его «понятным», а потому легко нами принимается. В конце концов, оно все «ставит на свои места», а нас всегда убеждает то, что подкрепляет имеющиеся у нас представления. Так что, даже если у нас и был шанс столкнуться в этот момент с фактической реальностью, мы, очевидно, его пропустили.

Мы уловим нечто реальное, только если осознаем эту новую для нас вводную как парадокс — как нечто странное, перпендикулярное нашему привычному представлению. Именно это и происходит, когда дополнительно к сказанному, мы схватываем и множество других фактов — что, например, все тела притягиваются друг другу, что это как-то связано с их массой, где последняя как-то связана с плотностью, то есть имеет место некое отношение количества элементов к объему, в котором они сосредоточены, что масса не тождественна тяжести, что гравитация воздействует не только на видимые нами объекты, но и на атмосферу (в частности), которая давит на нас как раз этой — земной — гравитацией, на лучи света, которые отклоняются от своей траектории, пролетая рядом с массивными космическими объектами.

Нам так же неплохо было бы осознать в этот момент, что не существует гравитометра, способного замерить эту распространенную всюду силу, а еще, что она относится к сверхслабым, тогда как мы уж точно не воспринимаем ее как «слабую», а в «черных дырах» эта «слабая сила» и вовсе способна раздавить вещество, лишая его внутренней структуры. Вот осознавая все это, а не просто то обстоятельство, что «земля нас к себе притягивает», мы и ухватываем нечто реальное, ощущаем реальность, не будучи, впрочем, в силах ее представить.

Иными словами, когда мы усматриваем в этом разрыве своих представлений максимально возможное число фактов, мы не воспринимаем что-то конкретное, а лишь нечто, что дано нам как отношение, но не отношение между чем-то и чем-то, а как некий результат отношения — сущность отношения. Далее, имея эти психические фантомы в себе, мы способны к формированию «мысленных экспериментов» — некой гипотетической реальности, которую мы конструируем, отталкиваясь как раз от фактической реальности, от того ощущения столкновения с ней, которое мы обнаруживаем в данном разрыве, а не от представлений как таковых.

Определение «гравитации», прочитанное нами, например, в Википедии, является классическим представлением о реальности. Но оно никогда не даст нам ощущения реальности этого феномена, если мы не отбросим его (наши представления о реальности) и не увидим за ним парадокс — нечто, что не укладывается в нашей голове, но ощущается как вопрос, как проблема, как нечто предельно особенное, удивительное и вместе с тем — ясное, будучи непосредственно данным нашему мышлению (а не включенным уже в некий набор формализированных представлений о реальности).

Пока в нас есть это ощущение, не вкладывающееся в представление, мы способны на создание мысленных экспериментов, позволяющих реконструировать фактическую реальность. Но как только это ощущение интегрируется в какое-то наше представление, реконструкция фактической реальности уже будет для нас невозможной.

Рассмотрим другой пример — время. У каждого из нас есть представление о времени, но в действительности никто из нас не знает, что это такое. Замечаем ли мы это собственное незнание? Нет, большинство из нас живет в полном ощущении, что он знает, что такое время. Но разве время заключено в часах? Нет, часы лишь как-то его измеряют. Нет времени и в нас — в нас есть лишь способность относить какие-то свои восприятия к уже-бывшим, а какие-то к настоящим, и воображать, прогнозировать события будущего. Но разве это время? Нет. Или, может быть, время есть в физической реальности? Нет, там его тоже нет — в физической реальности все и всегда пребывает в настоящем, именно для нее прошлого уже нет, а будущего еще нет.

Является ли, наконец, наше привычное представление о том, что время течет из «прошлого через настоящее в будущее», фактическим временем? Нет, это умозрительная конструкция, которую нельзя даже ощутить, хотя мы верим в нее, как будто бы это непреложная истина, и не можем понять, как время может течь в обратном направлении. Когда нам говорят, что теоретически это возможно, мы лишь воображаем запущенную назад киноленту, что сути дела для нас, конечно, не проясняет. Короче говоря, у нас есть представление о времени, но оно, конечно, иллюзорно. И когда мы торпедируем это представление, задаваясь соответствующими вопросами, и возникает этот зазор, эта область разрыва, через которую мы получаем доступ к фактической реальности.

И да, в этой области разрыва «все непонятно» — конечно, иначе ухваченное нами ощущение фактической реальности превратится в обычное представление, будет вложено в какой-то искусственный контекст и уже не будет знанием о фактической реальности! Но именно эта «непонятность», «неопределенность», и позволяет нам различить те отношения в пространстве реального, которые прежде, цензурируемые нашими представлениями, были совершенно для нас недоступны. Обнаружение этих отношений и позволяет нам строить те реконструкции реальности, те мысленные эксперименты, которые уточняют, развивают и продвигают наше знание, позволяют решать задачи, которые мы сами перед собой ставим.

Понятие «времени», равно как и «силы притяжения», равно как и наши представления о тысяче других вещей, кажущихся нам существующими, ничего не говорит нам о фактической реальности. Подобные химеры нашего мышления являются не чем иным, как неизбежным и необходимым компромиссом между докатывающимися до нас эффектами фактической реальности и нашим субъективным опытом — компромиссом, выражающимся и реализующимся в наших представлениях о реальности.

В фактической реальности нет никакого «времени», как нет «гравитации» или разделения на «живое» и «неживое», что понятно хотя бы потому, что мы не можем эти феномены объяснить иначе, как только посредством тех же слов, которые мы используем для того, чтобы эти феномены обозначить. Это великая «майя» представлений, которую мы можем разорвать лишь тотальным сомнением в достоверности наших представлений о реальности.

Причем это правило касается не только таких «абстрактных вещей», как «время», «гравитация» или «неживое», но всего континуума нашего существования (психологических теорий, социальных отношений и т. д.), который соткан из представлений, которые нам удобны, нам необходимы, подчас жизненно для нас важны, но не правдивы, если понимать под правдой (достоверностью) фактическую реальность, которая, будучи скрыта от нас за нашими же представлениями, является вместе с тем подлинной реальностью нашего существования.

Мне постоянно приходится говорить о том, что фактическая реальность «скрыта» от нас нашими представлениями, но это опять же слабость нашего языка, неприспособленного для целей высказывания мышления как такового. В действительности, реальность, конечно, не скрыта от нас, а, напротив, разлита вокруг, предельно явлена и куда более реальна, чем мы можем себе это «реальное» вообразить. Просто мы не имеем к ней доступа через наши представления, и наше подлинное мышление о реальности, потому, должно быть принуждено идти окольным путем. Иногда мне кажется, что именно об этом пытался сказать Мартин Хайдеггер в своих рассуждениях об а-летейи на своем «гераклитовском семинаре».

Часть вторая: Интеллектуальные объекты

Снова обратимся к нейрофизиологии и попытаемся понять, что же является фактическими единицами мышления. Существенно аппроксимируя результаты разнообразных исследований, посвященных в первую очередь нейрофизиологическому изучению процессов восприятия и памяти, мы обнаруживаем общий принцип формирования интеллектуальных объектов.

Конструирование «объектов мышления»

Все объекты, которыми оперирует наше мышление, являются как бы воссозданными психикой — то есть мы не воспринимаем объекты внешнего мира как таковые («как они есть»).

Информация об этих объектах, разделенная, условно говоря, на модальности (отраженный от объекта свет или им излучаемый, создаваемые им звуковые эффекты, выделяемые им во внешнюю среду химические вещества и т. д.), поступает на различные периферические рецепторы (палочки и колбочки сетчатки глаза, слуховые рецепторы улитки внутреннего уха, обонятельные и вкусовые луковицы и т. д.).

Эти раздражения превращаются в гомогенные по существу нервные сигналы, которые, каждый по своему пути (и только эти пути обусловливают их специфичность в рамках субъективного опыта), направляются в соответствующие — так же пока еще «отдельные» — отделы головного мозга (корковые анализаторы, подкорковые образования и т. д.).

В соответствующих отделах эти нервные сигналы обрабатываются, уже могут побуждать какое-то поведение (реакции животного), и лишь затем интегрируются — на более высоких «уровнях восприятия» — в некий «объект», представляющий собой специфический комплекс нейронных связей, являющийся, по существу, психической реконструкцией воспринятого.

Этот процесс, впрочем, усложняется еще и тем, что одновременно на соответствующие рецепторы поступает огромная масса различных раздражителей от других объектов внешней среды (а не только от того, который мы в данный момент умозрительно выделили). Так что при формировании соответствующего образа объекта в анализаторах головного мозга происходит их сложнейшая и многоуровневая дифференциация, приводящая к отсеву прочего «шума».

Иными словами, всякий объект внешней среды, становящийся неким более или менее «очерченным» комплексом нейронных связей головного мозга — условной «единицей мышления», — является, по существу, полностью реконструированным [Р. Курцвейл]. Назвать этот процесс «отражением» было бы неоправданным упрощением, ведь это не отражение действительного, а некое его воссоздание, производство. Объекты, становящиеся единицами мышления в нашей психике, созданы самой этой психикой. По существу, такой «объект мышления» — не что иное, как отдельные кортикальные колонки и рефлекторные дуги, связанные («слепленные») в единые нейронные комплексы.

Причем очевидно, что данный процесс формирования единиц мышления является универсальным — то есть аналогичным образом создаются и те объекты нашего мышления, которые производятся в нашем мозге в рамках его собственной деятельности, не связанной напрямую с сенсорными воздействиями. Всякое наше понятие, представление, отношение, значение, сами знаки есть, по существу, такие вот — собранные («слепленные») из различных нервных возбуждений мозга, сконструированные нашей психикой функциональные нейронные образования.

Создание «инвариантных моделей»

Все это пока не кажется, возможно, слишком уж парадоксальным (хотя определенная абсурдность в этом все-таки присутствует). В конце концов, должен же как-то мозг формировать свое представление о реальности, и он делает это так. Ну, пусть. И хорошо, что мы это понимаем.

Однако парадокс все-таки есть, и мы не должны позволить ему ускользнуть от нашего внимания. Не может не казаться странным тот факт, что разные по модальности сигналы, исходящие от воспринимаемого нами конкретного «внешнего объекта», проходящие по разным путям и в разные части мозга, интегрируются им — мозгом — именно в связи с этим объектом, стягиваются именно к этой единице мышления. Как, например, наш мозг знает, что вид собаки, запах собаки, ощущение соприкосновения с ее шерстью, лай собаки и т. д. — все они принадлежат одному и тому же объекту?

Если мы посмотрим на исследования, связанные с навыком распознавания лиц (морд, клювов и т. д.), который формируется у большинства животных с относительно крупным головным мозгом еще в младенчестве, то увидим, что мозг на основании каких-то инстинктивных, уже генетически заложенных в нем предпочтений (установок) учится строить определенные закономерности восприятия.

Так, например, младенец будет постепенно осваивать закономерности, свойственные формам лица, — пространственное отношение друг к другу глаз, носа, рта. И если перемешать эти элементы, нарушив соответствующие закономерности, то он уже не увидит ни носа, ни глаз, ни рта, а картина Пабло Пикассо, условно, уже не будет воспринята им как «портрет». Только хорошо выученный мозг, готовый к подобным экспериментам, все еще узнает в этих нарушенных соотношениях интенцию художника продемонстрировать нам чье-то лицо. Тогда как «Крик» Э. Мунка, напротив, даст нам отчетливое ощущение лица, хотя у него, казалось бы, куда меньше значимых деталей, и само оно напоминает, по крайней мере мне, перевернутую грушу (рис. 4–7).

Рис. 4–7 по порядку: П. Пикассо, «Автопортрет» (1972); П. Пикассо, «Портрет женщины» (1955); П. Пикассо, «Голова женщины» (1939); Э. Мунк, «Крик» (1893)

Проведем грубое упрощение: в случае с этими «лицами», созданными Пикассо, мы должны прежде знать, что перед нами «лицо», и лишь затем мы будем способны распознать его в качестве такового. Но этому знанию мы должны сначала научиться, что, как известно, и происходит в процессе онтогенеза. То есть мозг учится неким шаблонам восприятия — формирует в себе некие идеальные (инвариантные данной «сущности») модели, которые впоследствии помогают ему быстро объединять разрозненные данные, чтобы идентифицировать те или иные объекты, как бы вкладывая их в соответствующий инвариант (рис. 8).

Рис. 8 а) мультяшное лицо; б) это уже не лицо, а путаница какая-то

Привнесение «сущностей» — эссенциализм

Впрочем, и это пока не вполне объясняет существо дела — не случайно мне пришлось использовать понятие «сущности» для объяснения этих процессов. Действительно, эти «модели» настолько инварианты, что в них же — смыслово (по подобию неких «сущностей») — вписываются и собачьи морды, и птичьи клювы, и пуговицы на плюшевом медведе, и даже образ лица в рисунке облаков.

Причем, если в случае «морд» и «клювов» речь в принципе действительно идет о чем-то вроде «лиц», то вот в случае с «пуговицами» на плюшевых игрушках и «облаками» на небесах говорить о «лицах» можно лишь с предельной долей условности — это придуманные лица, привнесенные в реальность лица, но не «лица» как таковые, каковых ни у плюша, ни у небес по определению быть не может.

Подобное «угадывание сущностей» (а в действительности, конечно, их привнесение психикой в воспринимаемый объект) нейрофизиологи уже окрестили эссенциализмом (термином, использовавшимся и ранее, но теперь приобретающим совершенно новое и специфическое звучание). В каком-то смысле речь идет о «платоновском идея-лизме» — «стольности», «чашности» и т. д.

«Стол» является в этом смысле таким же инвариантом, как и «лицо» (или «чашка», или что-либо еще в этом роде): все, что мы можем уподобить соответствующей функции стола, может быть идентифицировано нами как «стол», а все, что мы можем уподобить функции лица, может быть идентифицировано нами как «лицо», хотя оно и не является «лицом» по существу (что с лицом как раз таки в большинстве случаев понятно, а вот со столом — нет). Так или иначе, но привнесение «сущностей» в ее «объекты» является обычной и необходимой для нашей психики практикой.

Происхождение «сущностей»

Однако мы так и не ответили на вопрос, откуда берутся эти «сущности». Да, мы как-то им обучаемся, но это лишь объяснение феномена, а не причинное указание на него. Почему мы — в онтогенезе — учимся именно этим сущностям — лица, стола, чашки, а не сущностям, например, музыкальных октав или комплексных чисел?

В основе лежит отношение: исходя из наших потребностей, мы входим в отношение с фактической реальностью, пытаясь как-то эти потребности удовлетворить. И вот как раз по результатам этих отношений мы и формируем соответствующие «сущности», которые, в идеале, должны оказаться инвариантными для огромного количества самых разных явлений, потенциально способных удовлетворять ту или иную нашу потребность (нужду).

Когда ребенок усматривает сущность «лица» в плюшевом медведе, он удовлетворяет таким образом потребность в наличии рядом с ним «живого» и «доброжелательного» существа, усиливающего его чувство защищенности и безопасности. Точно так же (условно говоря, конечно) возникает и сущность «стола», и сущность «чашки», а равно и прочих «платоновских идей», удовлетворяющих уже другие, более сложные наши потребности, которые и потребностями-то в привычном значении этого слова назвать нельзя (так что где-то можно говорить о «необходимости», где-то — о «нужде»).

Странно, например, было бы говорить о «потребности» в математическом счете, или о «потребности» искать философскую истину, или о «потребности» в музыке. Однако в рамках внутренней психической механики это действительно «потребности»: решение интеллектуальных задач — математических, философских, психологических, социальной коммуникации, получения эстетического удовольствия и т. д. — ничем не отличается для психики от решения задач удовлетворения физиологических потребностей. И те и другие используют один и тот же, если можно так выразиться, инструментарий нашего мозга: и те и другие работают посредством создания «интеллектуальных объектов» и каких-то правил оперирования с ними.

Итак, мы оказываемся способны к формированию самых разных — дифференцированных — сущностей. Например, «любовная страсть», «дружеская любовь» и «человеческая привязанность», при всей их внешней схожести, будут восприниматься нами как родственные явления, но с разными «сущностями». И в этом нет ничего странного, поскольку они, по существу, удовлетворяют разные наши «нужды».

«Сущности» как способ интерпретации содержаний

Мы так же формируем, например, и сущность «языка», понимая под ней что-то особенное и специфичное, что мы вряд ли можем выразить словами. Но при этой своей невыразимости именно она — эта «сущность» «языка» — и позволяет нам идентифицировать иностранные языки как «языки», а не бессмысленное бормотание, или «язык» жестов — именно как «язык», а не простое размахивание руками и кривляние.

Эта же, привносимая нами в «объекты», «сущность» «языка» помогает нам понять «язык» дорожных знаков именно как «язык», который что-то нам сообщает, а «язык» программирования — как нечто имеющее соответствующее свойство «языка». Благодаря этой «сущности» мы различаем специфические «языки» различных научных дисциплин, а пение птиц или эхолокацию дельфинов понимаем как «язык» их общения. Посредством этого же своего эссенциализма «языка» мы способны понять идею шифрования, изучать «язык» посредством различных лингвистических концепций, видеть его значение в антропогенезе и т. д. и т. п.

То есть именно наша способность привнести во все эти «объекты» «сущность» «языка» позволяет нам видеть во всех указанных (и многих других случаях) «язык». Однако перечисленные феномены совершенно различны, и более того, в части из приведенных примеров вообще затруднительно говорить о «языке», понимая его формально — «классически», как предлагается в каком-нибудь справочнике.

Что за «язык» у дельфинов? Можно ли его вообще соотнести с нашим «языком»? «Язык» ли изучается лингвистами или некое производное «языка»? Почему программирование каким-то определенным способом называется каким-то конкретным «языком»? Иными словами, это приведение разнородных феноменов к «языку» — вещь произвольная и условная. Но нам так удобно, потому что у нас есть «сущность» «языка», привнося которую в соответствующий «объект», мы получаем возможность что-то с ним делать — как-то его понимать, куда-то встраивать и т. д.

Иными словами, привнесение «сущности» в «объект» — это совершенно для нашей психики обычная и даже утилитарная практика: удобный способ интерпретировать содержания. Причем способ, не имеющий никакого отношения к «познанию», напротив, это скорее похоже на «придумывание», «изобретение», что, очевидно, не может приближать нас к фактической реальности.

Теперь, чтобы добраться к ней — к этой фактической реальности — через подобные дебри представлений, нам придется подвергнуть все свои «сущности» радикальному сомнению, задавшись теми же самыми, по существу, вопросами: что в действительности есть язык, что на самом деле происходит в процессе компьютерного программирования, какую фактически функцию выполняет эхолокация у дельфинов и т. д.?

Причем пример с «языком» лишь частный случай. Точно так же мы формируем и, например, идею («сущность») чисел, идею математических формул, идею геометрических форм, физических явлений, химических реакций и т. д. и т. п. То есть указанное правило вполне универсально: содержания обретают для нас свое значение не потому, что они исходно этим значением обладают, а потому, что мы вносим в эти содержания наши значения посредством присвоения этим содержаниям тех «сущностей», которые мы уже сформировали в себе, практикуя удовлетворение тех или иных собственных нужд («потребностей», «необходимостей»).

По сути, мы таким образом создаем целый параллельный мир — можно сказать, мир «платоновских идей»: набор возможных к усмотрению «сущностей», которые, одновременно с этим, являются и инвариантами, обеспечивающими сведение самых разных содержаний в те «сущности» (к тем «сущностям»), которые отражают наши отношения с внешним миром, детерминированные всем кругом возможных и актуализированных в нас потребностей («нужд», «необходимостей»).

По сути, перед нами специфическое правило работы нашего мышления, которое, если мы реализуем его вне сознательного контроля, легко приводит нас к ошибкам и заблуждениям, однако, с другой стороны, вполне может служить нам при реконструкции фактической реальности, если мы понимаем то, как это работает.

«Эссенциальная сущность» и «инвариант»

Вместе с тем нам не следует смешивать понятия «эссенциальной сущности» и «инварианта». «Сущность» — это то, что именно усматривается нами в «интеллектуальном объекте», а точнее сказать — привносится в него. «Инвариант» — это лишь тот способ, которым мы сводим разные содержания, подстраивая их под ту или иную «сущность». То есть это, по существу, два разных психических процесса.

«Эссенциальные сущности» — это то, что возникает как фиксация моих отношений, обусловленных моими потребностями (необходимостями), тогда как «инварианты» — это то, чем мы мыслим, игнорируя специфичность конкретных содержаний.

Например, я не могу сложить сущности «стола» и «чашки» — каждая из них все равно останется для меня собою (сущностью «стола», сущностью «чашки»), потому что это разные мои отношения с действительностью, в которых реализованы разные мои потребности. Но я могу использовать инвариант «предмета», чтобы проигнорировать эту невозможность, преодолеть ее, и тогда «стол» и «чашка» будут восприниматься мною — и тот, и другая — как «предметы», которые легко складываются. Однако у «предмета» тоже есть сущность, которую я вряд ли смогу объединить, например, с сущностью «чувства». С другой стороны, если я использую инвариант «вещи», то я вполне смогу отнести и «предметы», и «чувства» к одной группе, воспринять их как нечто, по крайней мере в этом качестве, идентичное.

Иными словами, «эссенциальные сущности» — эта та специфичность, которую мы усматриваем в объектах (специфичность, обусловленная нашими отношениями с ними, продиктованными нашими же необходимостями), а инварианты — это то, как мы мыслим, преодолевая ограничения, накладываемые любыми содержаниями, включая и эту «специфичность» любых «сущностей».

Это кажется сложным, но на самом деле речь идет об элементарных процессах мышления, которые мы воспроизводим постоянно. Представьте, что я попрошу вас сложить «красное» и «круглое». Вы испытаете сложность и, в лучшем случае, выдумаете «красный круг», что, конечно, не удовлетворит требованиям задачи. С другой стороны, если я попрошу вас описать все возможные качества некоего объекта (возьмем, например, традиционную греческую рождественскую фигурку граната), чтобы составить представление о каком-то предмете, вы легко «изымите» из него и «красное», и «круглое», и еще множество других вещей, включая — «дорог сердцу».

Иными словами, «сущности» и «инварианты» — это базовые, элементарные механизмы работы мышления, которое есть функция отношений интеллектуальных объектов. Впрочем, они элементарны настолько же, насколько элементарно использование ножа и вилки — и тому и другому нам прежде нужно обучиться, что само по себе весьма непросто.

«Интеллектуальный объект» — единица и множество

Итак, мы снова возвращаемся к понятию «интеллектуальный объект». В принципе между ним — «интеллектуальным объектом», а также «эссенциальной сущностью» и «инвариантом» можно было бы поставить знак равенства: все они, в каком-то смысле, являются «интеллектуальными объектами» (и сам «интеллектуальный объект», и «сущность», и «инвариант»), и «сущностями» по существу, и в работе мышления — «инвариантами».

Но сейчас нам надо увидеть различие — так сказать, черту «интеллектуального объекта», то главное, что позволит нам при необходимости отличать его от «эссенциальной сущности» и «инварианта», анализируя методологию процессов мышления.

Под «интеллектуальным объектом» мы, как уже было сказано, должны понимать единицу мышления. Причем именно так — единицу в смысле «штуки». Эта «штука» может быть сколь угодно объемной и сложной, но единичной и цельной она является только до тех пор, пока мы усматриваем в ней некую специфическую «эссенциальную сущность» — именно в таком виде она является единицей мышления. Но как только эта «штука» раскладывается нами на другие «штуки», она перестает быть единичной и цельной, превращаясь во множество других «штук», каждая из которых, в свою очередь, становится единицей нашего мышления — самостоятельным интеллектуальным объектом.

Сам по себе всякий интеллектуальный объект, конечно, является множеством, поскольку само его возникновение в пространстве психического связано с ассоциацией различных возбуждений, возникающих в различных отделах мозга (как через внешнюю стимуляцию с участием рецепторного аппарата, так и благодаря внутримозговым процессам ассоциации уже существующих в мозгу нейрорефлекторных образований). И именно в качестве такого «множества» (несмотря на то что для нас он в этот момент единичен и целостен) он вступает в отношения с другими «множествами» наших интеллектуальных объектов. Отношения между этими множествами и есть — «интеллектуальная», по существу математическая, «функция».

В отличие от «эссенциальной сущности», интеллектуальный объект, учитывая сказанное, всегда, будучи сложносоставным, представляет собой некое «содержание», а потому может быть разложен на элементы или легко сопряжен с другими. Неправильно, с другой стороны, использовать в отношении «интеллектуального объекта» психологическое понятие «образ», поскольку последний, как предполагается в традиционной психологии, имеет свойство некоего «чувственного восприятия», что само по себе является странной абстракцией [Д. Уотсон, Б. Ф. Скиннер].

В действительности мы вряд ли сможем найти в психике, где все переведено в нервные импульсы, какое-то существенное и значимое отличие между, например, «образом» какого-то числа и «образом» цветка на клумбе. Нейронные связи между нервными центрами, отвечающими за различные модальности восприятия, легко превращают цифры — в нечто звучащее или, например, имеющее цвет [В. Рамачандран].

Часть третья: Интеллектуальная функция

Мы является заложниками понятия «мышление». Не имея никакого внятного концепта «мышления», мы оперируем данным понятием с предельной легкостью. Так, например, мы абсолютно произвольным образом устанавливаем его границы — мол, это является «мышлением», а это уже «речь», а это «восприятие», а это «память» и т. д. С тем же «успехом» мы в одних случаях приписываем способность к «мышлению» животным (например, приматам или дельфинам) и даже машинам, а в других — почему-то им в этой способности отказываем.

«Классифицируя» собственное мышление, мы говорим, что мыслим «конкретно», «предметно» или «абстрактно», «эмоционально» или «эстетически», и еще тысячью других способов. Мы допускаем, например, что можем мыслить «строго», а в других случаях делаем это, как нам кажется, «поверхностно». И никаких критериев, кроме собственного произвола, для этих оценок у нас нет. Мы просто берем ту «смысловую рамку», которую нам удобно, и мыслим мышление так, как нам заблагорассудится.

С другой стороны, выявить «субстрат» мышления в головном мозгу, к сожалению, тоже не представляется возможным. То есть мышление как бы и есть, но приписать его какому-то верифицируемому процессу мы не можем. В мозгу мы наблюдаем лишь определенные нервные возбуждения, активацию синаптических связей между отдельными нервными клетками и, в лучшем случае, можем выявить какие-то скопления нервных клеток и нервные пути, связывающие их друг с другом — определенные «нейронные ансамбли».

По существу же мы лишь фиксируем сложную мозговую активность, а также некий ее результат, выражающийся в тех или иных эффектах. Поэтому если мы зададимся вопросом — что есть мышление на самом деле? — именно эту (и взятую так) сложную мозговую активность мы и должны будем принять в качестве самого существа мышления. В связи с этим методология мышления может быть описана лишь подходящими инвариантами, тогда как наивные попытки провести какую-то другую спецификацию уровней мышления, каких-то особых его состояний, отличий (например, от «речи» или «сознания») являются заведомо непродуктивными.

Короче говоря, нам необходимо предельно радикализировать сам подход.

Реконструкция и замкнутость

Психика реконструирует реальность, а точнее сказать, — она реконструирует некие объекты реальности. Но тут надо понимать принципиально важную вещь: далеко не факт, что данные — реконструированные нашей психикой — «объекты» существуют в аналогичном качестве в фактической реальности. Да, они создаются психикой в некоем соответствии — точнее даже, соотнесении (учитывая то, что мы говорили об «отношении» и «потребности-необходимости») — с фактической реальностью (причем ключевое здесь слово — «некоем»). Но если мы исходим из строгого понимания «фактической реальности», то все они — эти «интеллектуальные объекты» — конечно, нереальны.

Они — суть — модели, реконструкции, представления, то есть определены своей собственной, весьма специфической логикой существования. А это указывает на то, что мы можем лишь умозрительно соотносить свои интеллектуальные объекты с объектами фактической реальности. Причем уже в процессе этого соотнесения объекты фактической реальности и сами, с неизбежностью, превратятся для нас в те же самые «интеллектуальные объекты», но с этим умозрительно приписываемым им свойством — мол, это «объекты реальности».

То есть мир интеллектуальной функции — та область, в которой протекают процессы нашего мышления, — это совершенно отдельное, обособленное от фактической реальности, замкнутое в самом себе и на самого себя пространство (конечно, оно тоже является фактической реальностью, поскольку оно есть, но сейчас мы не рассматриваем его с этого ракурса). В принципе оно способно функционировать предельно автономно, даже без наличия какой-либо внешней стимуляции (воздействия на рецепторный аппарат).

Мозг, оказавшийся в сенсорной изоляции (рис. 9 на обороте), будет галлюцинировать — формировать самые разные ощущения и переживания. Да, с точки зрения представлений о «здравом рассудке», он, лишенный контакта с внешней средой, скоро «сломается», но это в данном контексте как раз и не важно. Важно то, что он в принципе все может делать внутри самого себя сам (если, конечно, что-то в него было в процессе предварительного онтогенеза, воспитания и обучения внесено), а в случае сенсорной депривации даже расстарается — фактически замещая в нашем восприятии недостаток внешней стимуляции производимыми им образами [Д. Лилли] (рис. 10).

Рис. 9 Эксперимент по сенсорной изоляции в Университете Мак-Гилла

Рис. 10 Эксперимент Д. Лилли, камера для сенсорной изоляции

Психическая деятельность как мышление

Почему нам важно осознавать аспект этой «замкнутости»? Главным образом для того, чтобы понять всю нашу психическую активность как единый процесс — вне зависимости от того, к какому конкретно, согласно номенклатуре «общей психологии», «психическому процессу» она относится, осознаваема она или нет, сложна или элементарна.

Вся наша психическая активность — это, по существу, процесс мышления, если, конечно, мы понимаем под «мышлением» решение интеллектуальных задач (а именно так это и следует понимать). Интеллектуальность — это вовсе не проявление некоего абстрактного «ума» (подобная трактовка ошибочно навязана нам представлением о «коэффициенте интеллекта» — IQ), а всякая задача, которую решает психика, оперируя интеллектуальными объектами; а все, чем она оперирует, есть такие — воссозданные или просто созданные ею — интеллектуальные объекты.

В нейрофизиологии этот феномен показан с достаточной определенностью — пока некие возбуждения не собраны психикой в хоть сколько-нибудь ясно различимый «объект», никакая реакция на него со стороны той же психики невозможна, а потому он как бы и не существует. Пока эти нервные импульсы блуждают по нейронным дугам без соответствующего замыкания, это раздражение, образно говоря, — лишь элемент фона, «белого шума», но не фигура, по отношению к которой возможно некое действие (по отношению к которой вообще возможно какое-либо отношение).

Иными словами, нечто должно возникнуть в нас как «объект», и тогда он берется в работу; точнее говоря, возникнет как «интеллектуальный объект» и будет взят в работу нашей «интеллектуальной функцией»(и тут мы снова должны вспомнить о математическом понятии «функции»), которая соотнесет его далее уже с другими множествами «интеллектуальных объектов».

Возникновение «интеллектуальных объектов»

Для описания феномена «возникновения» интеллектуальных объектов в нейрофизиологии принято понятие «ага-стимула» — когда некое неоформленное еще «нечто» складывается в объект, по отношению к которому уже возможно какое-то отношение [В. Шульц]. Всякий интеллектуальный объект, ставший элементом нашего мышления, прошел через эту фазу «ага-эффекта» (как правило, целой серии соответствующих реакций).

При этом сам данный «ага-эффект» есть нечто иное, как результат соотнесения уже существующих в нас интеллектуальных объектов с теми, что только возникают в нашем мозгу в момент, собственно, этих «ага-стимулов». То есть сам процесс возникновения интеллектуального объекта есть результат работы интеллектуальной функции.

В связи с этим необходимо сделать одно очевидное, но важное уточнение: поскольку все интеллектуальные объекты создаются (воссоздаются) мною, моей психикой (моей интеллектуальной функцией), то все они являются моими, а потому, еще и в этом смысле, сугубо специфичными.

Мы относительно легко коммуницируем друг с другом, и нам кажется, что в процессе этой коммуникации мы передаем друг другу значения своих интеллектуальных объектов (облеченных в слова и иные знаки — мимику, жесты и т. д.), то есть как бы обмениваемся ими, но это совершеннейшая иллюзия [У. В. О. Куайн]. Мы не обмениваемся интеллектуальными объектами друг с другом, мы всегдаи только создаем свои собственные интеллектуальные объекты, хотя в ряде случаев и «по мотивам» интеллектуальных объектов других людей, переданных нам посредством тех или иных знаков — как, например, этот текст.

Необходимо перестать думать об «уровнях» мышления и таким образом избавиться от заблуждений, которые в связи с этим возникают. Когда мы говорим о восприятии некоего «внешнего объекта» (например, собаки), нам понятно, что, во-первых, сигнал, поступивший от него на наши рецепторы, тут же перекодируется в нервный импульс, то есть уже является «цифровым выражением», а не фактическим отражением. Во-вторых, понятно, что сигналы от одного и того же объекта могут поступать к нам на рецепторы разной модальности, и мозг затем синтезирует соответствующие данные, полученные им об этом объекте по разным путям и обработанные в разных центральных анализаторах. В-третьих, в мозгу уже должен существовать определенный навык восприятия соответствующего объекта — от каких-то элементарных механизмов дифференцировки единичных стимулов до весьма сложного процесса внесения в этот объект эссенциальной сущности.

Однако ровно то же самое происходит и при передаче нам (или от нас другому лицу) неких значений (смыслов) тех или иных интеллектуальных объектов: то есть сообщение сначала низводится до простых раздражителей, воздействующих на наши периферические рецепторы, дальше соответствующее раздражение, уже в границах нашей собственной нервной системы, перекодируется в нервный импульс, и весь последующий путь воссоздания интеллектуального объекта — уже на нашей, так сказать, психической территории — по тем же самым, в сущности, механизмам, как и те, что были описаны на примере «восприятия», приводит к формированию уже нашего интеллектуального объекта, а не того, что был как бы нам передан.

Единственное отличие в способе нашего восприятия какого-то внешнего объекта (например, собаки) и сложного понятия (например, «апории», «имманетности», «комплексного числа», «глубинной структуры предложения», «бозона Хиггса», «аллельного гена» и т. д. и т. п.) — то количество «ага-эффектов», которые должны сработать в нашем мозгу, пока соответствующий интеллектуальный объект будет в пространстве нашего мышления формироваться.

«Мышление» и «содержание»

Возникновение интеллектуальных объектов в пространстве психического происходит постоянно — мы выявляем их в поле своего восприятия (как, действительно, некие фигуры на фоне): дерево на горе, птица в небе, подушка на кровати. Но мы ведь производим их и просто внутри собственного пространства психического — например, осознав по отношению к какому-то человеку обиду или методом умозаключений «обнаружив» способ, позволяющий одновременно сложить по цветам все стороны кубика Рубика.

Причем и это восприятие «физического объекта», и это осознание своей эмоциональной реакции, которая сама является для мышления «интеллектуальным объектом», и это уясненное или выдуманное нами «правило» — все это интеллектуальные объекты, находящиеся уже и только в нашем пространстве психического, в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции.

Отличия, которые мы обнаруживаем между разными видами (типами) интеллектуальных объектов, могут казаться нам чрезвычайно существенными — мол, тут у нас «чувства», а тут «абстрактные числа», тут «физические закономерности», а тут «метафизика существования». Но все они совершенно несущественны для мышления как такового.

Все интеллектуальные объекты являются для мышления единицами — «штуками», и оно способно производить с ними любые операции — то внося в них те или иные специфические «сущности», то используя «инварианты». Таким образом, само наше мышление, бесконечно играющее конкретными содержаниями, в рамках своей собственной деятельности — методологии мышления — совершенно от них свободно. Для него нет проблем с тем, чтобы измерить «чувства» «абстрактными числами», или обнаружить у «физических закономерностей» «метафизическую специфику».

Мир интеллектуальной функции

Итак, все, что создается нашей психикой как некие сущности (в смысле, вообще чего-то хоть как-то существующего для нас), есть «интеллектуальные объекты».

Теперь представим себе некий «черный кабинет» — что-то вроде классического фона картин Микеланджело Меризи Да Караваджо (рис. 11) — и начнем насыщать его объектами.

Рис. 11 М. Караваджо, «Пишущий святой Иероним» (прибл. 1606)

Именно так, как этот фон, выглядит, в действительности, и пространство психического. По существу, оно как бы отсутствует — мы его не замечаем, потому что наша интеллектуальная функция занята «интеллектуальными объектами». Да, мы видим не само это пространство психического (предполагаемое нами умозрительно), а «интеллектуальные объекты» и их отношения, которые, собственно, и обусловлены феноменом «интеллектуальной функции».

То есть все, как и с восприятием этой картины: сначала мы видим на ней «старика», «череп», «кусок белой ткани», «красный плащ», «книгу», «стол»…

Тут мы замечаем, что старик что-то «читает», перо в его руке заставляет задуматься о том, что он «пишет» или «делает пометки в книге». И нам нужны дополнительные интеллектуальные объекты, которые сейчас не находятся в поле нашего восприятия, чтобы идентифицировать в старике «св. Иеронима», а саму картину как «работу великого Караваджо».

Эти — дополнительные — объекты находятся, скажем так, в мире гипотетической (или общей для нашего вида) интеллектуальной функции. То есть такой «мир интеллектуальной функции» — это все возможные «интеллектуальные объекты», которые могут оказаться в пространстве психического (по существу, речь идет о культурно-историческом содержании, как его понимал Л. С. Выготский). Причем «оказываются» они в нем не автоматически, не вносятся в него неким произволом как нечто готовое и так данное, а всякий раз и непосредственно воспроизводятся конкретной психикой через отношение — интеллектуальную функцию — с другими, уже существующими в ней интеллектуальными объектами.

Чтобы во мне возникли интеллектуальные объекты «св. Иероним» или «великий Караваджо», я должен произвести огромную работу — своей собственной интеллектуальной функцией — по их производству. Если мне скажут — «св. Иероним» или «великий Караваджо», а в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции не существует не только соответствующих интеллектуальных объектов («св. Иеронима» и «великого Караваджо»), но и смежных с ними — «религии» и «святых», «художников» и их возможного «величия», — соответствующая информация просто не будет мною воспринята и отскочит как горох от стенки.

Однако же если я знаю что-то о христианстве — то есть соответствующие интеллектуальные объекты во мне уже были сформированы, то указание на «святость» Иеронима позволит моей интеллектуальной функции иначе воспринять то, что изображено на картине, — начиная с нимба, который я замечу над головой «старика», и заканчивая тем, что я присвою его «чтению-писанию» какой-то особый, мистический, может быть, или просто религиозный смысл.

То же самое касается и «великого Караваджо»: не так просто создать во мне соответствующий интеллектуальный объект — я должен знать (то есть уже иметь в себе некогда сформированные мною соответствующие данной тематике интеллектуальные объекты) что-то о «живописи» и ее «мастерах», о «перспективе в живописи», о «свете» и т. д. И в зависимости от того, насколько много в моем индивидуальном интеллектуальном пространстве соответствующих тематике интеллектуальных объектов и насколько они сложны (знаю ли я, например, об особенностях живописи Леонардо да Винчи, Брейгеля или Рембрандта), этот — новый интеллектуальный объект — обретет для меня, в процессе этого моего воссоздания его в себе посредством соответствующей интеллектуальной функции (возможных соотнесений с другими множествами интеллектуальных объектов), ту или иную степень значимости, соответствующий, условно говоря, вес.

То есть на всех уровнях психического — и элементарного восприятия, и самого сложного интеллектуального рассуждения (по крайней мере, такое различение предложила бы нам традиционная «общая психология») — осуществляется одна и та же интеллектуальная функция по образованию (воссозданию в пространстве нашей психики) интеллектуальных объектов. Мы их идентифицируем как объекты (из множества раздражителей возникает нечто — некая «штука»), а далее соотносим с тем содержанием психики (другими интеллектуальными объектами), которое в ней уже есть.

Таким образом, воспринятая «штука» (единица мышления) претерпевает усложнения — как бы возводится в степень тех знаний (интеллектуальных объектов), которыми мы обладаем, и обретает для нас соответствующее значение — значительное, если соответствующих интеллектуальных объектов много и все они вовлечены нашей интеллектуальной функцией в этот процесс по созданию этого нового интеллектуального объекта, или несущественное, если соответствующих интеллектуальных объектов в нас нет или же они не вовлечены в этот процесс нашей интеллектуальной функцией, а потому интеллектуальная функция и не может воспринимаемый (воссоздаваемый) интеллектуальный объект в эту «степень» возвести.

Вневременные «процессы»

Теперь самое время вернуться к «замкнутости» и провести небольшой мысленный эксперимент. Допустим, что наша интеллектуальная функция замкнута в границах рецепторного аппарата нервной системы, то есть, условно говоря, внутри некоего шара. Очевидно, что ее взаимодействие с фактической реальностью происходит непосредственно на поверхности этого шара — то есть на плоскости.

Впрочем, это уже даже не мысленный эксперимент: соответствующий эффект наблюдается и в рамках нашего обычного восприятия — нам ведь только кажется, что мы воспринимаем окружающий нас мир трехмерным. В действительности, и любой нейрофизиолог это уверенно подтвердит, наш рецепторный аппарат к трехмерному восприятию совершенно не приспособлен. Рецепторы считывают сигналы по принципу «да/нет», и лишь затем эта информация, поступившая в соответствующие корковые анализаторы, разворачивается, уже собственно самой психикой, в классическое, привычное нам 3D. Так что достигается этот эффект сугубо «машинным расчетом»: путем сопоставления данных, поступивших на наши рецепторы, расположенные в разных частях нашего тела.

Проще говоря, если мы хотим получать 3D-изображения видимых нами объектов, нам потребуется два глаза, для того чтобы пространство звука вокруг нас было объемным, нам нужно два уха. Наконец, если бы не вестибулярный аппарат, находящийся, понятное дело, не в ухе, а в мозгу, то мы бы и вовсе, надо полагать, ощущали себя плоскими субъектами плоского мира.

Впрочем, нас совершенно не смущает тот факт, что мы видим изображение на экране телевизора, как нам кажется, трехмерным, хотя, в действительности, экран, конечно, плоский. То, что герои кинофильмов живут в трехмерном пространстве, а не на плоскости, является психологической иллюзией, а для того чтобы заметить эту иллюзию, нам, как выяснилось, необходима еще одна — лишь с появлением 3D-фильмов и 3D-очков мы, наконец, все осознали, что до сих пор даже киношедевры Арсения Тарковского и Дерека Джармена не заключали в себе никакого пространства, а были лишь картинками на плоскости.

То есть весь этот объемный и трехмерный мир вокруг нас — есть одна большая реконструкция, создаваемая нашим мозгом путем сложных математических расчетов интеллектуальной функции, учитывающих то, какие стимулы на какие рецепторы воздействовали и насколько далеко эти рецепторы друг от друга отстоят (рис. 12–14). А нашей единственной фактической привязкой к реальности, о чем в последние годы своей жизни постоянно говорил Лев Маркович Веккер, являются тактильные ощущения, все остальное — так называемые «переносимые свойства», т. е. свойства внешних по отношению к нашему рецепторному аппарату объектов, которые подвергаются нашей психикой полной переделке и реконструкции.

Рис. 12–14 по порядку: Эффект 3D-восприятия; Оптическая иллюзия: «яйца или ямки?»; Оптическая иллюзия «комната Эймса»

Но вернемся к нашему мысленному эксперименту. Итак, интеллектуальная функция «контактирует» с реальностью, образно выражаясь — в 2D-формате (и то в лучшем случае). Отсюда очевидно, что фактическая реальность кажется нашей интеллектуальной функции куда более статичной, чем, вероятно, следовало бы. Действительно, мы, вопреки собственной убежденности, не воспринимаем действительность процессуально. Да, мы думаем о ней как о процессах — движения, горения, брожения, затмения, течения, рождения, пения, развития, старения, умирания и т. д., но все они сплошь есть лишь воспроизведенные нашей психикой динамические эффекты.

Таким образом, мы вплотную подошли от идеи «пространства» к идее «процесса», который оказывается, по существу, такой же реконструкцией. Вообще говоря, наша интеллектуальная функция демонстрирует две в каком-то смысле противоположных интенции: с одной стороны, в рамках представлений о реальности она все стремится упорядочить и стабилизировать, с другой же — реконструируя фактическую реальность, она практически все рассматривает как процессы. Однако все эти ее «процессы» совершенно лишены всякой фактической динамики! И правда, какой, если не иллюзорный, процесс мы можем обнаружить в рамках 2D-формата?

Вот иллюстрация классической зеноновской апории «Ахиллес и черепаха» (рис. 15).

Рис. 15 Апория Зенона: Ахиллес и черепаха

Видим ли мы на этой картинке действительный процесс соревнования греческого бога с пресмыкающимся? Нет, конечно. Мы его реконструируем, создавая, впрочем, в своей голове ровно такие же «картинки». То есть нам кажется, что время в нашем интеллектуальном пространстве присутствует, потому что мы постоянно думаем о каких-то «процессах», «прошлом», «будущем», «целях», «долгих расстояниях» и т. д. Но в действительности все эти наши «процессы» принципиально вневременные. А если время как-то и присутствует в нашем психическом пространстве, то только в те моменты, когда в нем проявляется наше осознанное «я», озабоченное теми или иными проблемами, и сообщает нам о некоем своем целенаправленном и пока еще неудовлетворенном желании.

Иными словами, мы совершенно не способны мыслить время как таковое. Мы можем понимать, что «время прошло», что у нас «есть время», что нам для чего-то понадобится такое-то «количество времени» и т. д., но собственно хронометра в нашем мозгу нет — мы не чувствуем время, мы его лишь предполагаем, высчитываем. Так что, когда Альберт Эйнштейн говорит, что время — это «не более чем иллюзия, хотя и весьма навязчивая», с нами в каком-то смысле (причем в прямом и в переносном) говорит сама интеллектуальная функция. Впрочем, если Эйнштейн и предложил нам геометрическую модель Вселенной, то, скорее, в поддон, так сказать, своей интеллектуальной функции, нежели по причине того, что никакого физического времени действительно нет. Но то, что его — как такового — нет для нашей интеллектуальной функции — это вполне очевидно. На первый взгляд, отсутствие времени в пространстве интеллектуальной функции кажется серьезной проблемой — если фактическая реальность динамичнее, чем мы о ней думаем, то плохо, казалось бы, что мы не можем этого воспринять. Но, судя по всему, наличие этого «недостатка» в пространстве интеллектуальной функции имеет и свои резоны, а то, что нам кажется «минусом», на самом деле является для нее несомненным «плюсом»: именно вневременность процессов, мыслимых нашей интеллектуальной функцией, позволяет ей успешно решать практические задачи.

Так почему же для нашей интеллектуальной функции отсутствие времени в интеллектуальном пространстве скорее благо, нежели проклятье? Судя по всему, ответ на этот вопрос как раз и заключается в невероятной сложности фактической реальности, которую мы пытаемся своим слабым мозгом постигнуть. А то упрощение, которое интеллектуальная функция неизбежно производит, создавая реконструкции реальности — вневременные, предельно схематизированные, — и позволяет ей решать практические задачи.

Избыточная детализация только бы запутала все дело, а не для того эволюция столько трудилась над созданием интеллектуальной функции как над «приспособительным признаком», чтобы та, на радость хищникам, меланхолично пребывала в бесцельном познании «истины». Храм Святого Семейства, созданный гением Антонио Гауди, штука, понятно, невероятно сложная, но, как мы видели, если преобразовать ее в несколько схем, кажущаяся почти нерешаемой задача тут же демонстрирует вполне ясный ответ. Так что фактическое время только бы все усложнило, не давая нам, впрочем, ничего сто́ящего взамен.

Преодоление сложности — «блоки»

Действительно, одним из классических заблуждений прежней философии, равно как и психологии, да и вообще глобальной иллюзией нашего мировоззрения является иллюзия «вертикали власти» и «системной интеграции». Наш мир всегда представляется нам такой жестко простроенной вертикалью: Бог сверху, а мы-грешные — снизу, государства-лидеры и государства-аутсайдеры, искусство высокое и низкое, начальник, как и Бог, сидит сверху, а подчиненные — снизу, мужчина — голова, а женщина — шея. То есть мир вроде как и вертикально устроен, да еще и все его части, как представляется, находятся в жестком соподчинении.

Но, например, сам наш мозг устроен как раз с точностью до наоборот: его «высшие» отделы, организованные крайне затейливо, в действительности куда менее влиятельны, чем элементарные (по сравнению с ними) подкорковые образования. А потому, если какая-нибудь миндалина впала в тревогу, то, что ты себе ни думай в своих лобных долях, до паники рукой подать и остановить ее нам «здравым рассуждением» вряд ли удастся. Иными словами, нам только кажется, что все, что сверху и сложное — более влиятельно, чем простое и внизу. На самом деле, в мозгу по крайней мере, все обстоит как раз обратным образом, а еще точнее — сама эта иерархия, в действительности, просто отсутствует.

Если же вспомнить о результатах проведенного нами только что мысленного эксперимента, то открываются и еще кое-какие детали. Например, легко понять, что никакой действительной вертикали в пространстве нашей интеллектуальной функции просто не может быть — для ее появления нам бы понадобилась, как минимум, хотя бы еще одна плоскость. Или, например, очевидно, что представить себе действительную реальность, преображенную плоскостью, системно структурированной, — вряд ли возможно. Ведь, даже если фактическая реальность и структурирована каким-то особым сверхсложным образом, мы в любом случае заметить этого не сможем.

Звезды на ночном небе кажутся нам отстоящими друг от друга на считанные миллиметры, но возьми телескоп да еще раздвинь эту картинку в глубину, и она изменится радикально. Но где этот телескоп и как раздвинуть эту картинку, если мы говорим о взаимодействии реальности с интеллектуальной функцией? Короче говоря, считать и различить эту упорядоченность реального (если она, конечно, имеет место быть), обладая плоскостным экраном, не представляется возможным.

Надо сказать, что с этой проблемой закономерно сталкиваются и физики. Добиться упорядоченности Вселенной им мешает одна-единственная по-настоящему временная функция эйнштейновских уравнений — скорость света. Дело в том, что если скорость света действительно ограничена и равна примерно тремстам тысячам километров в секунду, то кажется очевидным, что события, происходящие во Вселенной на расстояниях, значительно превышающих указанную длину, не будут никак причинно связаны друг с другом. То есть, если бы нам вдруг захотелось как-то все в этой Вселенной увязать одно с другим (что было бы, наверное, логично), мы столкнемся с непреодолимым препятствием.

Чтобы как-то справиться с этим парадоксом, физики предлагают блочную модель Вселенной — мол, Вселенная состоит из отдельных блоков, где процессы протекают как бы независимо относительно других блоков Вселенной и от Вселенной в целом. Данный подход, кажущийся, впрочем, в достаточной степени абсурдным, позволяет снять большое количество противоречий, а также, как и завещал Альберт Эйнштейн, изгнать время из физики куда подальше. Но именно этот подход, по крайней мере, чрезвычайно схожий по существу, используется и нашей интеллектуальной функцией в рамках реконструкции фактической реальности.

Но представим себе все же, что мы сохраняем идею подлинного времени как нечто крайне существенное для мышления и принципиально невозможное к изгнанию. Что ж, мы оказываемся в крайне уязвимом положении — поскольку невозможно «быть» одновременно во всех местах, нам придется выбирать из всех событий, происходящих одновременно, какие-то, свидетелями которых мы будем, а остальные оставить без внимания.

Однако последствия этих упущенных нами событий будут нас с неизбежностью настигать в последующие моменты времени. Но мы не будем знать, каким образом эти явления появились в системе, и нам придется впадать в своего рода креационизм или исповедовать идею какого-нибудь чудного самозарождения мух из котлет. Как бы там ни было, к реальности подобные выводы никакого отношения иметь не будут.

Иными словами, наша интеллектуальная функция должна обладать способностью работать сразу в нескольких местах интеллектуального пространства и относительно отдельно от самой себя, взятой в целом.

При всей абсурдности этой идеи, если мы посмотрим на работу мозга, то она полностью отвечает именно этой логике — все отделы мозга работают в своем «временном» режиме, а мозг, взятый в целом, каким-то образом постоянно агрегирует эффекты этой деятельности различных своих отделов (включая и отдельные нейроны, и нейронные ансамбли, и специализированные зоны мозга) в единое целое, выливающееся затем в какое-то его наличное поведение. То есть, в каком-то смысле, мозг учитывает все, что в нем происходит (в каждом из его «блоков»), но, очевидно, действует в данном случае не по некоему единому «стандарту учета», а импровизирует — плетет представление о реальности, так сказать, «на живую нить».

Представим себе Солнце. В нем одновременно происходит неисчислимое количество разнообразных термоядерных реакций — где-то что-то вспыхивает, взрывается, отрывается и т. д. Но мы, при желании, всегда можем получить некие обобщающие его активность характеристики — общую температуру, силу тех или иных его полей, количество излучений и проч. Точно то же самое можно сказать и про атмосферу Земли: в каждой точке планеты постоянно что-то происходит — текут океанические течения, извергаются вулканы, работают заводы и желудочно-кишечные тракты коров, включая заселяющую их микрофлору, даже бабочки — и те предательски машут крыльями. Все это, так или иначе, вносит свой вклад в общее состояние атмосферы, но все это, взятое в целом, никак невозможно осмыслить.

Примерно в этой же логике работает и наша интеллектуальная функция — в различных психических «блоках», события которых могут сами по себе и не пересекаться, что-то происходит, при этом каждое такое событие будет вносить свой вклад, пусть и опосредованно, в результирующую функцию. Так что было бы большим допущением полагать, что вся эта система работы представляет собой некую стройную, вертикально выстроенную, четкую иерархию. В конце концов, поговаривают, что именно от взмаха крыльев бабочки в Бразилии можно, пусть и сугубо теоретически, ожидать торнадо в Техасе.

«Неосознанность» интеллектуальной функции

Конечно, интеллектуальная функция работает не где-то в каком-то месте моего мозга, а вся работа моего мозга и есть работа моей интеллектуальной функции. При этом очевидно, что сам мозг, например, параллельно решает множество задач — поддерживает положение моего тела в пространстве, участвует в регуляции работы внутренних органов, отсеивает шум галдящих за окном цикад (подобных действий он одновременно совершает величайшее множество), а также обеспечивает правильное нажатие клавиш на клавиатуре и какие-то мои размышления. Это, по существу, блочная вселенная, это множество параллельных, а часто абсолютно не связанных друг с другом процессов.

Какие-то из этих действий моей интеллектуальной функции, как мне кажется, являются осознанными, а какие-то — подавляющая их масса — не осознаются. Но даже это разделение нельзя считать корректным — практически любой из этих «неосознаваемых» интеллектуальных объектов, создаваемых сейчас моей интеллектуальной функцией, уже сейчас же на нее и влияет, а может, причем с легкостью, оказаться и центральным в поле моего внимания. Если, например, ножка стула, на котором я сижу, подломится, а я потеряю равновесие, то я тут же замечу и то, насколько серьезно моя интеллектуальная функция работает над поддержанием равновесия моего тела в пространстве, и то, что я сидел до этой поры на стуле, совершенно, впрочем, этот факт в системе своих рассуждений игнорируя.

Можем ли мы свести в таком случае все к фокусу своего внимания и сказать, что, мол, осознается то, на что направлено мое сознание? Возможно, но это ничто не изменит. Наша интеллектуальная функция работает вне непосредственной и жесткой связи с осознанностью (по крайней мере, в привычном смысле этого слова), а что конкретно из ее работы в данный момент нами осознается, не имеет, по существу, никакого значения. Здесь главное нацеленность, сосредоточенность поиска, о чем прекрасно писал Анри Пуанкаре в своей статье «Математическое творчество». Здесь важно принуждение интеллектуальной функции к решению данной конкретной задачи, а она уже сама, если такое принуждение сделано, как-то решит это внутри своих блоков.

Все это, короче говоря, сильно напоминает «принцип доминанты», описанный Алексеем Алексеевичем Ухтомским. В психике одновременно сосуществует множество нервных центров — «блоков», и все они «живы» (то есть в них постоянно что-то происходит, они решают какие-то свои задачи, производят некую активность). Но стоит некоему фактору оказать воздействие на психику, как какой-то из этих «нервных центров» («блоков») неизбежно становится приоритетным, а его активность начинает тут же стягивать на себя активность других центров. Собственная функциональная «масса» этого «центра» («блока») будет нарастать, втягивая в свою орбиту другие центры, а активность центров, которые ничем данному делу помочь не могут, и вовсе сойдет на нет (рис. 16 на обороте). В конечном счете, условно говоря, «вся» психика будет работать на определенный результат данного «центра» («блока»).

Таким образом, важно не то, что, как мне кажется, мною осознается, а насколько я — на самом деле, фактически — сосредоточен на решении задачи, иными словами, насколько сильно моя интеллектуальная функция занята сейчас решением данной задачи, насколько масштабны ее силы, стягиваемые сейчас к обнаружению искомого решения. Конечно, вся моя интеллектуальная функция целиком никогда не может быть мною направлена на решение той или иной задачи, но тренировкой можно добиться многого.

Рис. 16 Принцип доминанты по А. А. Ухтомскому

Часть четвертая: Мышление

«Объемы», «массы», «силы», «интенсивности» и т. д. — то, что, как нам кажется, существует вовне, есть наш способ организации окружающего нас мира. То есть не они существуют вне нас, а это мы думаем ими — массами, силами, объемами, интенсивностями. Они уже — как несодержательные сущности — присутствуют у нас в голове.

Причем можно быть уверенным, что в скором времени нейрофизиология даст этому вполне конкретное объяснение — точно так же, как сейчас она объяснила нашу способность производить и понимать метафоры, а также связь музыки с движением определенной смежностью соответствующих отделов мозга.

Окажется, вероятно, что мышление каждого отдельного индивида отличается в его собственном восприятии — в зависимости от того, какие отделы его мозга имеют лучшие связи с остальными, или просто от того, какие из них в большей степени актуализированы в данный момент времени. Поэтому мышление данного индивида может быть, условно, более «ярким» или более «звонким», более «объемным» или более «насыщенным», более «сильным» или более «пересыпчатым».

Но в любом случае в основе нашего мышления обнаруживаются как раз эти модальностные специфики, выраженные в логике казуальности, пространственной протяженности и временности.

Универсалии

Мы мыслим этими универсалиями — большим и малым, тяжелым и далеким, тонким и сложным, пустым и огромным, ярким и сильным, единичным и множественным, кучей и парами, высоким и мощным, мелким и незначительным, избыточным и переполненным, быстрым и медленным, долгим и мгновенным, пространством и территориями, зонами и областями [С. Пинкер]. Иными словами, это наш способ организации объектов: наши объекты, а все они интеллектуальные, — так даны нам, то есть фактически такими.

Вовне нас нет этих масс, интенсивностей, ни самих этих объектов. И то и другое — всегда лишь результат некого нашего отношения с чем-то, что находится по ту сторону нашего рецепторного аппарата. Конечно, это не значит, что соответствующих явлений вне нас нет в принципе, и меня, например, не придавит камень, упавший с горы, или я смогу просуществовать хотя бы мгновение на поверхности Солнца. Однако наличие этих явлений с той стороны и то, как я их воспринимаю по эту сторону, — разные вещи.

В сущности, важно лишь то, что всякий интеллектуальный объект для нас — тяжел или легок, длинен или пуст и т. д. и т. п. Причем это касается всех интеллектуальных объектов. Например, научная теория может быть тяжелой, прозрачной, муторной, мощной. Равно как и мое отношение к Петру — объемным, глубоким или никаким. Равно как и сам Петр может ощущаться мною поверхностным, мелким или скользким.

То есть моя психика с одинаковой легкостью присваивает Петру, например, тяжесть — и потому, что он весит двести килограммов, и потому, что в его обществе, по причине отсутствия у него чувства юмора, нельзя шутить, и потому, что он, как мне кажется, рассуждает слишком сложными (тяжеловесными) конструкциями. Во всех этих случаях я имею дело с «тяжелым интеллектуальным объектом», с фактической тяжестью.

И именно эта тяжесть (или массивность, долгота, интенсивность и т. д.) имеет для моей психики фундаментальное значение, а не фактический вес — или что бы то ни было еще — в граммах.

Из всего этого ясно, интеллектуальные объекты (в них мы можем вкладывать все что угодно и как угодно, но продолжаем воспринимать как целое) фактически соотносятся в нас в соответствии с этими универсалиями — тяжести, мощности, сложности, объема, продолжительности, интенсивности и прочими «характеристиками».

То есть я фактически оперирую в рамках своей интеллектуальной функции этими универсалиями — по крайней мере, в том смысле, что все, что происходит в пространстве психического, переводимо на язык этих универсалий и может быть на нем осмыслено. Именно это оперирование, по существу, и есть фактическое мышление. Причем я совершаю это оперирование совершенно непроизвольно, когда, например, выбираю прохожего, которого я решусь остановить, чтобы узнать у него дорогу в библиотеку. Однако я могу совершать это оперирование и намеренно, мысленным усилием, но в этом случае крутить в себе соответствующими объемами, массами, силами, интенсивностями, общностями и т. д. — это почти физический труд.

Так что не стоит удивляться, когда Альберт Эйнштейн утверждает, что наука только на один процент — вдохновение, а все остальное в ней — тяжелая работа. Впрочем, полагаю, и «тяжесть» атома по Нильсу Бору, и «тяжесть» вселенной по Минковскому были в его интеллектуальном пространстве вполне сопоставимыми величинами.

Феномен «отношения»

Каким образом интеллектуальная функция оперирует интеллектуальными объектами? Чтобы понять это, необходимо уяснить для себя сущность феномена «отношения». Два абстрактно взятых объекта не находятся друг с другом в отношении, они могут быть лишь нами в него поставлены. Но «быть поставленным в отношения с чем-то» — не то же самое, что быть в отношении.

Так, например, когда я говорю, что «жизнь в России» лучше (или хуже), чем «жизнь в Греции», — это не отношение, а проведенное мною сравнение — умозрительное, оценочное и, по существу, совершенно бессмысленное (я просто выразил так некий свой интеллектуальный объект). С другой стороны, если я беру к рассмотрению уже этот интеллектуальный объект, то увижу, что именно из этого моего отношения с этим моим объектом его определяет, — я живу в России (или в Греции) или переживаю из-за того, что не могу жить в России (или в Греции).

То есть фактическое отношение всегда дано мне как результат, а если этого результата нет, если он ничем не выражен, то и отношение, которое я, как мне кажется, усмотрел, — лишь сопоставление, но не отношение.

Возьмем другой пример: Земля и Луна определенно находятся в отношениях друг с другом, потому что эти отношения определяют такое существование того и другого объекта — влияют на каждый из них (это определяет их орбиты, скорость вращения, океанические приливы и т. д.). То есть когда мы говорим об отношении, мы всегда говорим о некоем результате, о том, что происходит в связи с этим отношением, а не об отношении самом по себе.

Иными словами, мы, в каком-то смысле, можем лишь предполагать наличие отношений по некоему результату, но не можем мыслить сами отношения. Что, впрочем, не лишает нас возможности мыслить некие отношения, предсказывая таким образом некие результаты. Точно так же, наблюдая в микроскоп за движениями броуновского тела, мы вполне можем помыслить какие-то его отношения с другими частицами, которые и приводят это тело в движение.

Итак, всякие отношения, усмотренные нами как существующие сами по себе (так, чтобы мы могли рассмотреть их отдельно от участников этого отношения), не являются отношениями, но лишь представлениями о неких отношениях (представлениями умозрительными и по существу своему ложными).

Иными словами, когда я говорю, например, об отношении ко мне Петра, я говорю о том, что я думаю об этих отношениях, а не об отношениях как таковых. Но даже если я не являюсь участником (стороной) этих отношений, как в случае, когда я говорю, например, об отношениях Петра и Анастасии, я могу только указать на факт этих отношений, и именно потому, что Петр или Анастасия делают по причине наличия этих отношений — точнее, что что-то меняется в них в связи с этими отношениями. То есть я всегда вижу некий результат отношения, а не отношения как таковые.

Отношения, надо полагать, являются самим существом фактической реальности, а потому вполне естественна их неухватываемость — мы лишь ощущаем их как тяжести, объемы, плотности, длительности и т. д., но нам не даны отношения как таковые. Хотя тот факт, что мы не можем их ухватить, не означает, что мы не можем их корректно предполагать. Да, нам всегда дано то, что возникло в результате тех или иных отношений, но то, что это возникло, — есть прямое следствие наличия этих отношений в нас.

Ограниченность поля мышления

Нам необходимо отдавать себе отчет в ограниченности поля нашего мышления. Взятый сам по себе мир интеллектуальной функции, конечно, не ограничен — поскольку состоит из неисчислимого количества возможных комбинаций, сил, «свойств» и т. д. Но это вопрос «представления», в фактической же реальности поле нашего мышления ограничено возможностями «рабочей (оперативной) памяти».

Все, что может предложить нам наша «рабочая память» (то есть тот вид «памяти», который отвечает за одновременное рассмотрение нами интеллектуальных объектов), — это три-четыре единицы. Иными словами, мы не можем мыслить одновременно более трех (или четырех) интеллектуальных объектов [Н. Кован].

Мы можем одновременно держать в уме семь (плюс-минус два) объектов [Дж. Миллер], однако, когда мы говорим о мышлении, мы говорим не только о самих объектах, но и об отношениях между ними, которые, в свою очередь, тоже являются интеллектуальными объектами, а потому все это необходимо суммировать.

Таким образом, активное поле нашего осознанного мышления чрезвычайно узкое, и выйти из этой ограниченности можно, лишь поочередно усложняя интеллектуальные объекты (создавая их более массивные агрегации). Такая предварительная подготовка позволяет нам затем свести в пространстве своей «рабочей памяти» эти (теперь уже максимально сложносочиненные) объекты друг с другом, сохраняя при этом прежнее ограниченное число единиц мышления, которые могут удерживаться в ней одновременно.

Мышление как усложнение интеллектуальных объектов

Всякий интеллектуальный объект представляет собой множество, которое выступает как некое целое, которое, в свою очередь, определено внесенной в него (обнаруженной в нем) сущностью. Эта искусственная на самом деле сущность выполняет роль своего рода центра притяжения, является, в каком-то смысле, гравитационной силой.

Данное обстоятельство позволяет нашим — уже существующим в нас — интеллектуальным объектам расти и усложняться, когда какие-то новые, только возникшие в психике возбуждения втягиваются, по некоему сродству к данной сущности, в орбиту соответствующих интеллектуальных объектов (подключаются к уже существующим нейронным ансамблям).

Это, в свою очередь, может влиять и на состояние самой «сущности» — она, будучи искусственной и зависящей от содержаний, может менять свою специфику, свою «особенность», вплоть до возможного ее разрушения и элиминации, когда накопленные таким образом измерения в содержании интеллектуального объекта не оставят в ней места.

Впрочем, этот случай мы разберем чуть позже, а сейчас важно понять, что, по существу, вся работа интеллектуальной функции представляет собой усложнение интеллектуальных объектов. То есть я, в действительности, не просто нахожу некие новые отношения между существующими во мне интеллектуальными объектами, но формирую новые интеллектуальные объекты, как-то преобразовывая в них те, что мною рассматриваются.

Когда мы говорим, что «стремимся к пониманию» чего-либо, мы, на самом деле, сообщаем о своем намерении создать интеллектуальный объект, который будет решением той задачи, которая на данный момент нас занимает. Для этого мы сводим в поле нашего сознания, например, два интеллектуальных объекта и ищем то отношение между ними, которое «примирит» их в рамках определенного «понимания».

Работа в «поле мышления»

Например, я пытаюсь понять, почему вода при замерзании расширяется в объеме (понятно, что это противоречит очевидной интуиции — мол, «замерзает», значит — «скукоживается», «уменьшается»). Для начала я представлю температуру как скорость движения частиц вещества: я представляю себе некие частицы (интеллектуальный объект № 1), их в движении — как они например разлетаются (интеллектуальный объект № 2), дальше мне необходимо представить силу их столкновения на этих высоких скоростях (интеллектуальный объект № 3), и как итог я буду иметь некий результирующий интеллектуальный объект (некое целое), понимаемый мною как «температура» (по существу, интеллектуальный объект № 4).

Теперь мне нужно, образно говоря, зачистить поле своего мышления — стереть все эти «рисунки», сделанные словно мелом на доске, — и продолжить свое размышление как бы с чистого листа. Теперь я смотрю на получившийся у меня интеллектуальный объект «температура» (интеллектуальный объект № 1) и соотношу его с интеллектуальный объектом, который я представляю себе как треснувшую бутылку, поскольку замерзшая в ней вода, превратившись в лед, расширилась (интеллектуальный объект № 2). Попытавшись соотнести эти объекты («температуру» и «расширение воды при замерзании»), я потерплю фиаско — интеллектуальный объект № 3 не складывается. Мне необходимо провести какое-то усложнение.

Я снова зачищаю «поле» своего «мышления» (вытираю, образно говоря, классную доску) и рассматриваю теперь «замерзшую воду». Я представляю себе некое специфическое состояние молекул воды (интеллектуальный объект № 1), которые связаны друг с другом некими специфическими связями (интеллектуальный объект № 2), характеризующими, как считается, кристаллическую решетку (интеллектуальный объект № 3). Из этого, осознавая одновременно все эти три объекта в поле своего мышления, я ухватываю, что эти связи обладают определенной жесткостью, создающей структуру кристалла, и когда все молекулы воды собираются в эту структуру, ее как бы распирает. Теперь я «понимаю», почему треснула бутылка с замерзшей водой (по существу, интеллектуальный объект № 4).

Теперь «поле мышления» снова необходимо зачистить, и я смогу разместить в нем два получившихся у меня интеллектуальных объекта — «температуру» и «замерзание воды». «Температура» — сложный интеллектуальный объект № 1 (частицы, двигающиеся с определенной скоростью в определенном объеме и сталкивающиеся друг с другом и с какими-то поверхностями), «замерзание воды» — сложный интеллектуальный объект № 2 (специфическая кристаллическая решетка, где молекулы воды находятся в каких-то жестких отношениях друг с другом и занимают из-за этой своей условной жесткости какой-то объем).

Оба объекта как бы повисают в поле моего мышления, а я как бы рассматриваю их друг относительно друга и сосредотачиваюсь — мне необходимо установить некое новое для меня отношение между этими множествами (сложными интеллектуальными объектами № 1 и № 2). Теперь я могу представить интеллектуальный объект № 3 — процесс плавления, когда, например, под воздействием движения частиц нагреваемой бутылки (скорость частиц бутылки от нагревания увеличивается), частицы воды в кристаллической решетке расталкиваются (в этот момент я временно зачищаю поле своего мышления и проделываю эту, дополнительную операцию с новыми интеллектуальными объектами — «температура», «молекулы бутылки», «молекулы воды» — и возвращаюсь обратно).

Теперь я могу представить себе молекулы воды (интеллектуальный объект № 1), которые в результате плавления (интеллектуальный объект № 3) начинаются двигаться быстрее и, хотя они занимают теперь большее пространство, освобожденные от жестких связей, возникающих при замерзании (интеллектуальный объект № 2), они способны свободно смещаться относительно друг друга и заполнять теперь весь объем бутылки, включая и ее горлышко (это мне тоже придется отдельно себе представить, освободив для этого временно поле своего мышления), что позволит при увеличении скорости (температура) их движения удерживаться в заданном объеме бутылки. Во мне возникает момент переживания ага-стимула — ага-переживание, все как бы складывается, причем в один интеллектуальный объект — этого моего понимания.

«Мысленный эксперимент»

Итак, мы наблюдаем своего рода матрешку из различных комбинаций интеллектуальных объектов в поле мышления. Впрочем, сама эта матрешка, скорее, напоминает способ выявления глубинной структуры в генеративной лингвистике [Н. Хомский]. Это та же самая фигура последовательностей, только, быть может, перевернутая, поскольку результирующий интеллектуальный объект в данном случае не изыскивается в уже существующем, а, по существу, создается, конструируется в процессе самого «мысленного эксперимента» (рис. 17 на обороте).

Речь, по существу, действительно идет о примере «мысленного эксперимента», составляющего основу всякого фактического мышления, когда интеллектуальная функция формирует новый интеллектуальный объект как результат отношения других интеллектуальных объектов. Всякое наше мышление может быть понято такой, выражаясь словами Бенедикта Спинозы, «методой мышления» (собственно «геометрический метод» использовался им лишь для демонстрации своих размышлений, а не для размышлений как таковых).

Рис. 17 Бесцветные зеленые идеи спят яростно — пример Н. Хомского из книги «Синтаксические структуры»

В действительности, «геометрия» здесь понятие условное, но и вправду удобное — мы действительно имеем здесь некое поле мышления (даже «внимания», можно сказать), в котором у нас располагаются и находятся в отношении некие интеллектуальные объекты. Последние, опять же, поскольку они представляют собой множества, подобны своего рода сложным фигурам, которые мы и пытаемся интеллектуальной функцией подстроить друг под друга, чтобы они сошлись в новый интеллектуальный объект, являющийся целью нашего «мысленного эксперимента».

Хотя, по существу, было бы, наверное, правильнее говорить не об отношениях интеллектуальных объектов (поскольку сами отношения, как мы уже говорили, не могут быть нами схвачены), а о своего рода превращении одной «интеллектуальной массы» через последовательность некоторых операций в другую «интеллектуальную массу» (что-то наподобие преобразований, необходимых для понимания сути «гипотезы Пуанкаре»). Но таким образом процесс мышления было бы сложно (если вообще возможно) изъяснить, и потому приходится прибегать к подобной «механике» — «геометрической методе».

Вместе с тем, практикуя подобного рода «мысленные эксперименты» — то есть продумывая в таком виде уже понятые нами когда-то вещи (как бы собирая и разбирая заново уже созданные нами когда-то интеллектуальные объекты), мы, по существу, тренируем свою способность использовать интеллектуальные универсалии (массы, объема, силы, интенсивности, длительности, протяженности, сложности и т. д.) целенаправленно.

То, что мы привычно думаем этими универсалиями (совершенно, впрочем, того не осознавая), еще не является инструментом мышления, а лишь только такой его спецификой. Если же мы хотим пользоваться своим мышлением как инструментом, которым мы намеренно и целенаправленно («осознанно», «осмысленно») решаем те или иные задачи, мы должны осмыслить указанные универсалии именно в качестве таковых — как способ представления мышления — и научиться ими в таком их качестве целенаправленно пользоваться.

Существование интеллектуальных объектов

Попробуем это продумать на примере — в мысленном эксперименте (а заодно покажем обещанное соотношение «сущности» и «интеллектуального объекта»).

Допустим, мы имеем в себе некий интеллектуальный объект, который является, по существу, нашей религиозной верой. Этот интеллектуальный объект обладает вполне определенной сущностью — конечно, сконструированной, но воспринимаемой нами предельно «реально». На эту сущность, возникшую когда-то как некое переживание (ага-стимул), как бы наслаиваются наши представления о «Боге», религиозные концепции, некие нравственные императивы и т. д.

Этот интеллектуальный объект подкрепляется (растет и усложняется) в процессе каких-то наших новых «религиозных переживаний», «опытов», «знаний», встреч и общения с верующими людьми и т. д. Этот интеллектуальный объект дополнительно разрастается, когда мы интерпретируем происходящие с нами события (или какую другую информацию) в отношениях (интеллектуальная функция) с этим объектом — через него, в орбите, так сказать, его влияния.

Но, как известно, такой объект может быть и уничтожен — прекратить свое существование, «развалиться», утратить былую силу. Причем, пользуясь терминологией А. А. Ухтомского, у гибели такого объекта может быть как «эндогенный», так и «экзогенный конец».

В случае «эндогенного конца» постепенное разрастание такого интеллектуального объекта может привести к тому, что в его орбите окажутся самые разные, несовместимые по существу, «религиозные» концепции и установки — как следствие, интеллектуальной функцией будут произведены какие-то масштабные обобщения (как, например, в случае с «Богом Спинозы»).

Эти обобщения, в свою очередь, приведут к «перегоранию» соответствующей сущности интеллектуального объекта (подобно тому, как «перегоревшая» звезда превращается в «белого карлика»). То, что когда-то было нашей «истовой и безусловной верой», превратится в воспоминание о том, что мы когда-то, «по странному стечению обстоятельств», верили то ли в Иегову, то ли в Иисуса Христа, то ли, быть может, в макаронного монстра.

Но возможен и «экзогенный конец» интеллектуального объекта, когда он, образно выражаясь, «раздавливается» другим, бурно (даже инфляционно) растущим и при этом конкурирующим, в каком-то смысле, за ту же «сущность» интеллектуальным объектом.

Например, вполне себе «верующий» человек может оказаться в концентрационном лагере, что окажет определенное воздействие на существующие в нем интеллектуальные объекты «веры». Однако этому интеллектуальному объекту «веры» ничего не угрожает, если опыт данного заключения интерпретируется данным индивидом последовательно в орбите этого же интеллектуального объекта «веры». Так он может, например, воспринять происходящее с ним как «Промысел Божий», увидеть в происходящем с ним какой-то «глубокий смысл», понять это как «испытания веры», уподобить себя «страдающему Иову» и т. д.

Если же происходящее с данным заключенным будет, с помощью той же интеллектуальной функции, соотнесено в нем с каким-то другим интеллектуальным объектом, уже тоже как-то существующим в его пространстве психического (например, с эволюционными представлениями об антропогенезе, с пониманием того, что человек — это просто «культурное животное» и т. д.), то этот новый, разросшийся интеллектуальный объект способен, почти в буквальном смысле — подобно космической «черной дыре», — раздавить и «сожрать» прежний интеллектуальный объект «веры».

Впрочем, рост конкурирующего объекта может и не привести к полному уничтожению «конкурента», а лишь ослабить его по механизму того же «эндогенного конца». В этом случае в психике формируются какие-то буферные интеллектуальные объекты, не позволяющие «конкурентам» сойтись в прямой (и фатальной для одного из них) конфронтации.

К подобным уловкам, как известно, прибегали и Ньютон, и Дарвин, а отдельного упоминания заслуживает тот же Спиноза, у которого таким «буферным» и предельно очерченным интеллектуальным объектом стала «Природа». Наконец, нечто подобное пережила, например, но как бы в обратную сторону, и римская католическая церковь, когда папа Бенедикт сообщил о признании церковью эволюции и теории большого взрыва, добавив забавный «буферный объект», а именно, цитата: «Бог — не волшебник с волшебной палочкой».

Впрочем, создание таких — «буферных» — интеллектуальных объектов, если речь идет об отношениях между уже существующими в психике интеллектуальными объектами, позволяет интеллектуальной функции производить некие новые инварианты, обеспечивающие возникновение новых сущностей, способных объединить какие-то интеллектуальные объекты в новую общность, которая станет, таким образом, новым — значительно усложненным — интеллектуальным объектом.

Эти инварианты, и это необходимо понимать, возникают не сами по себе — неким магическим образом, но являются результатом постоянного соотнесения интеллектуальной функции одних интеллектуальных объектов с другими.

Фактическая реальность и проблема производства «нового»

Итак, чем же является интеллектуальная функция? Сама по себе она проявляется в установлении отношений между интеллектуальными объектами, которые она же и формирует.

Причем способ, которым интеллектуальная функция формирует интеллектуальные объекты (то, как она их создает) ничем, по существу, не отличается от того, как она в последующем ими оперирует.

Создавая интеллектуальные объекты, интеллектуальная функция связывает какие-то неоформленные пока в отдельные «штуки» (интеллектуальные объекты) нервные возбуждения с уже имеющимся в соответствующей психике содержанием (с уже существующими в ней интеллектуальными объектами). Иными словами, интеллектуальные объекты, возникающие в пространстве психического, не даются нам сами по себе (как они как бы «есть»), а только лишь через отношение их, еще даже не сформированных, с наличным содержанием психики — то есть с тем, что в ней уже есть.

Иными словами, всякий интеллектуальный объект, становящийся элементом нашего мышления, этим же мышлением из него же самого (из этого мышления) и собран. Образно говоря, всякий новый раздражитель — это не семя, падающее в удобренную почву, которое произведет самое себя, а скорее, сперматозоид с гаплоидным набором хромосом, который проникает в яйцеклетку, уже содержащую значительный объем генетической информации, — и потому, как результат, мы уже не получим «клона» воспринятого нами «объекта», но лишь его «отпрыска».

«Объекты», с которыми мы входим во взаимодействие, не прорастают в пространстве нашей психики сами собой и сами по себе, но воссоздаются нашим психическим с учетом того содержания, которое в нем — в этом психическом — уже есть. И само это содержание психического самым существенным образом влияет на конечный результат — тот интеллектуальный объект, который мы, по результатам работы интеллектуальной функции, обнаружим в пространстве нашей психики. Последний несет в себе как реминисценции действительно — сейчас — воспринятого, так, и в куда большей степени, элементы уже существовавшего в нас к этому моменту психического содержания.

Наличное содержание психики (вся масса уже существующих в ней интеллектуальных объектов) создает специфическую тенденциозность в процессе формирования новых интеллектуальных объектов. Причем это касается всех интеллектуальных объектов — идет ли речь о каких-то наших «соображениях» и «представлениях» или о «восприятии», «переживаниях», «чувствах», «отношениях», «эстетических впечатлениях» и т. д. Все они, по существу, являются для психики и мышления — интеллектуальными объектами, и все они возникают из отношений с содержаниями нашей психики.

Таким образом, мы никогда не можем породить в себе что-то принципиально «новое», различить это принципиально «новое» во внешней среде, увидеть его, так сказать, незамутненным взором. Это «новое» всегда будет преобразовано нашей интеллектуальной функцией через отношение с наличным содержанием психики, то есть оно будет неизбежно и, если так можно сказать, активно нести на себе «генетический» груз уже существующего в нас содержания.

Грубо говоря, нашу психику невозможно перезаписать, как мы перезаписываем, например, файлы на компьютере — стирая одни и загружая другие. В ней нельзя и создать дополнительную «новую папку», где «все будет по-другому». Нет, все, что становится ее содержанием, тут же как бы встраивается в ее программный код, который всей своей массой обеспечивает трансформацию всего вновь воспринимаемого в соответствии с логикой этого программного кода.

Таким образом, единственный способ, посредством которого мы можем хоть как-то преодолеть эту свойственную нашей психике тенденциозность — это прерывание ее действия, обрывание операций, ее перезапуск. Причем очевидно, что и эта практика — лишь возможная полумера, четверть-мера, тысячная от возможного и необходимого, если мы, конечно, желаем увидеть то, что происходит на самом деле, а не какую-то версию этого.

Наша психика тенденциозно, последовательно, бессчетным количеством повторяющихся — упорядочивающих, стереотипизирующих, деиндивидуализирующих — операций интеллектуальной функции превращает все новое в свое подобие, подстраивает и перестраивает это новое под себя, в логике, образно говоря, расположенности уже существующих в ней интеллектуальных объектов.

Постоянное прерывание — отказ от веры в «уже известное» и его намеренное, целенаправленное переосмысление, агрессивное отбрасывание существующих способов оценки и восприятия, активное обнаружение противоречий и парадоксов «на ровном месте» — таков подход, который необходим нам в исследовании фактической реальности. А потому, задаваясь вопросом — что происходит на самом деле? — мы, в каком-то смысле, радикализуем даже фейерабендовский анархизм.

Часть пятая: Радикализация

Мы вынуждены постоянно говорить о «я», «мое» («наше»), «во мне» («в нас») и т. д., как бы предполагая таким образом, что мы имеем некий центр, несем в себе некую специфическую инстанцию, властвующую и, что особенно важно, размышляющую на пространстве нашей психики.

В действительности, и нейрофизиология говорит об этом предельно отчетливо, никакого «я» у нас нет. Это в лучшем случае просто «эссенциальная сущность», усматриваемая нами в интеллектуальном объекте, который мы называем «психикой», или «психическим пространством», или «миром интеллектуальной функции».

Задавшись вопросом — что есть «я» на самом деле? — мы не получим никакого ответа [Г. Г. Шпет]. Аналогичная ситуация возникает и когда мы фактически задумываемся о «сознании», «личности» и тому подобных фикциях. Этой «сущности» в действительности, как, впрочем, и любой другой, не существует, но мы пользуемся соответствующей фикцией, чтобы облегчить себе создание соответствующих представлений о реальности — в частности, о «себе».

То есть это «я» — лишь такой результат работы интеллектуальной функции, которая создает в нас соответствующие психологические эффекты. И, по всей видимости, если мы примем во внимание феномен «лобного больного» [А. Р. Лурия], указанные эффекты обусловлены процессами реципрокного торможения наших интенций в префронтальной коре.

Иллюзия «наблюдателя»

Это наше индивидуальное «я» не является даже тем классическим «наблюдателем», которого мы так любим в себе «обнаруживать», впадая временами в дурную рефлексивную бесконечность — «наблюдатель, который наблюдает за интеллектуальными объектами», «наблюдатель, который наблюдает за наблюдателем, который наблюдает за интеллектуальными объектами» и т. д. В действительности, мы даже не являемся «наблюдателями», это лишь способ описания того эффекта, что мы, как нам кажется, что-то воспринимаем или о чем-то думаем.

Когда же мы делаем вид, что вместо восприятия и думания мы воспринимаем и думаем «о том», что мы что-то воспринимаем и думаем, мы на самом деле продолжаем воспринимать и думать. То есть никакого отторжения неких «нас» от процесса восприятия и думания на самом деле не происходит, просто мы воспринимаем и думаем что-то другое, другой интеллектуальный объект, возникший в нас посредством работы интеллектуальной функции. Иными словами, в действительности, имеют место все то же восприятие и думание, являющиеся не чем иным, как работой интеллектуальной функции по производству интеллектуальных объектов.

Мы не можем выйти за пределы собственной головы (или собственного интеллектуального пространства) и наблюдать за процессами работы своей же интеллектуальной функции со стороны. Подобные представления — совершеннейшая иллюзия. Мы всегда и есть эта интеллектуальная функция, о чем и свидетельствует тот факт, что мы что-то продолжаем думать и воспринимать. Здесь нет и не может быть никакого прерывания (отрыва от собственного мышления, левитации сознания и тому подобных вещей), а только кажущиеся эффекты — «иллюзии внутреннего восприятия».

«Думать о» и «думать что-то»

Мы подошли к чрезвычайно сложному вопросу — принципиально важной дефиниции, которую нам надлежит самым серьезным образом обдумать. Да, все наше мышление — это работа интеллектуальной функции по созданию новых интеллектуальных объектов, и никакого другого процесса в нашем мозге не происходит, и никаких шансов выявить в нем это «что-то другое», даже теоретически, не представляется возможным.

Однако у нас постоянно возникает иллюзия, что мы не просто что-то думаем, а думаем о чем-то. То есть как будто бы есть какая-то дистанция, зазор между мной — тем, кто думает, и тем, что является предметом моего мышления. Но тогда я сам не являюсь интеллектуальной функцией и не могу мыслить, что нелепо. Иными словами, на самом деле мы никогда не думаем «о чем-то», мы всегда «думаем что-то». Впрочем, попытаемся понять разницу этих формул в мысленном эксперименте.

Итак, что я думаю, когда, например, думаю о любви? Проведем что-то вроде мысленного эксперимента. Я думаю, допустим, что «любовь — это чувство, которое подчиняет одного человека другому, делает его зависимым от объекта своей страсти, приводит к идеализации этого объекта и т. д. и т. п.». Теперь, что такое, когда я думаю любовь? Когда я думаю любовь — т. е. «думаю что-то», у меня есть фактический объект любви, возможно, я его идеализирую, нахожусь в некой психологической зависимости от него и т. д. и т. п.

То есть кажется вполне очевидным, что речь идет о разных состояниях. Быть может, они и разные. Возможно. Другое дело, что и мыслятся в этот момент разные интеллектуальные объекты, а потому мы уже не можем говорить, что в одном случае я думаю об этом объекте, а в другом — думаю этот объект, потому что это — два разных объекта, то есть не это, а это и это.

Мы всегда «думаем что-то»

Для того чтобы прояснить суть дела, давайте попытаемся дистанцироваться от конкретных содержаний соответствующих действий интеллектуальной функции — как будто бы не важно, о каком объекте идет речь. Рассмотрим то и другое просто как некую «безличную» работу интеллектуальной функции, ее работу как бы самой по себе, но и в том и в другом случае отдельно.

Очевидно, что при таком подходе эти процессы «думания» ничем не отличаются друг от друга: в обоих случаях в пространстве моей психики производятся определенные интеллектуальные объекты, которые каким-то образом влияют на меня.

Так, в одном случае, когда я произвожу некое представление о любви (соответствующую, так скажем, «теорию любви»), я чувствую себя задумчивым, быть может, опечаленным, а возможно, переживаю самого себя в этот миг как «великого философа жизни» (вполне, впрочем, доморощенного). Но в любом случае это «думание» не оставляет меня безразличным, а вполне определенным образом производит какое-то мое состояние.

Но ведь и в другом случае, когда я «думаю любовь», происходит то же самое: тут я произвожу в себе некий интеллектуальный объект — тот, который я люблю, что также влияет на мое поведение каким-то образом (например, вызывает во мне радостное возбуждение, чувство томления, эмоциональной вовлеченности и т. д.).

По существу, этот интеллектуальный объект — «что я люблю», и тот — «представление о любви», являются просто нейрофизиологическими комплексами.

Иными словами, в действительности во мне и в том и в другом случае происходит один и тот же процесс образования интеллектуальных объектов, которые, возникнув, влияют на конфигурацию моего психического пространства — побуждают его к неким эффектам и состояниям (тем или иным).

То есть я, на самом-то деле, всегда «думаю что-то» — то есть непосредственно то, что я думаю. А то, что, как мне кажется, я «думаю о чем-то», является лишь иллюзией, заблуждением.

Иллюзия внутреннего восприятия

Таким образом, важно всякий раз четко понимать, что именно мы думаем — какой именно интеллектуальный объект сейчас производится в пространстве нашей психики: думаем ли мы фактическую реальность (как в рассмотренном примере — «любовь», то есть, условно говоря, переживаем любовь), или думаем о своих представлениях о реальности (как в том же примере — «о любви», формируя соответствующую концепцию, «теорию любви», некое представление).

Причем не следует переоценивать используемые здесь понятия — «концепция», «теория» и т. д. В этой моей деятельности по представлению реальности нет, на самом деле, ничего специфического и действительно концептуального. Просто мы не думаем любовь — вот в чем дело. Мы думаем что-то другое, а потому все эти «теории» и «концепции» не имеют никакого существенного отношения к предмету, который, как нам кажется, мы таким образом осмысляем (концептуализируем), думаем.

В действительности, большую часть времени мы как раз занимаемся именно этим — думаем не о том, о чем, как нам кажется, мы думаем. Именно из-за своей иллюзии «я», из-за того, что мы кажемся себе неким «наблюдателем», способным занять внешнюю позицию по отношению к собственному мышлению (что абсурдно), мы не думаем то, что, как нам кажется, мы думаем, а мы думаем некие фальсификаты — то, что, как нам кажется, является тем, о чем мы думаем. Но мы не можем «думать о», мы всегда «думаем что-то».

Это обман, иллюзия внутреннего восприятия.

Существенно лишь то, что мы думаем на самом деле

Вот почему так важна эта радикализация — отказ от представлений о собственном «я» как о некоем демиурге нашего мышления. До тех пор пока мы всерьез верим в эту нашу псевдоспособность дистанцироваться от интеллектуальных объектов, которые являются самим нашим мышлением, и мыслить, так сказать, «объективно», мы, в действительности, просто не думаем то, что происходит на самом деле, а лишь производим в огромном количестве ни к чему толком не годные представления о реальности.

Причем это «недумание» о том, что происходит на самом деле, сопровождающееся созданием «на этом месте» представлений о реальности, — чрезвычайно комфортное занятие. Представления о реальности не связаны жестко с фактической реальностью, а потому интеллектуальная функция не испытывает здесь никаких ограничений и может действовать легко и без всякого напряжения — как бы плыть по течению. Но если эта деятельность чему-то и служит, то только тому, чтобы не оставить интеллектуальную функцию без работы.

Результатом является неконтролируемое производство умственной жвачки, создающей у нас ощущение, что мы вроде как о чем-то думаем. Но эта мыслительная деятельность не приводит ни к каким фактическим результатам. Это просто круг воспроизводства (или просто последовательной актуализации) одних и тех же интеллектуальных объектов — занятие ради занятия, лишенное всякой целесообразности. Собака может целенаправленно лаять на проезжающую мимо машину, но от этого ее деятельность не становится целесообразной.

Для того чтобы мы фактически мыслили фактическую реальность, мы должны решать фактическую задачу, видеть ее перед собой. Без этого — без этой «озадаченности», «внутреннего вопрошания», «напряжения мысли» — интеллектуальная функция лишь развлекает саму себя.

Действие по собственной дегуманизации

Радикализировать мышление — это намеренно понуждать себя к тому, чтобы думать о том, что происходит на самом деле. Но обращение к фактической реальности невозможно при наличии посредников, именно поэтому радикализация мышления требует, чтобы низвели самих себя (и собственное «я», соответственно) до просто одного из интеллектуальных объектов в пространстве интеллектуальной функции [Б. Латур]. Иными словами, речь идет о, своего рода, дегуманизации.

В действительности, мы не только не можем «воспарить» над собственным мышлением, но, разумеется, и над реальностью как таковой. Мы всегда являемся ее неотделимой частью, и даже не «частью», которая может быть каким-то специальным образом выделена, а лишь тем, что можно реконструировать в качестве таковой — как некую условную «часть» (в действительности, нет даже этого). Однако, чтобы понять это, будем рассуждать последовательно.

По ту сторону нашего рецепторного аппарата находится фактическая реальность, по эту сторону — масса как-то организованных интеллектуальных объектов («корпускул»), проявляющихся в результате работы интеллектуальной функции («волны»). Поэтому когда Иммануил Кант говорил, что недоступной для нас является некая «трансцендентальная» реальность, находящаяся за условными «облаками», в действительности дела обстоят «хуже» — нам недоступна даже «трансрецепторная» реальность (то есть все, что находится за пределами нашего мозга).

Впрочем, и то, что происходит по эту сторону рецепторного аппарата (с нами, в нас, сама работа нашей интеллектуальной функции), — тоже есть фактическая реальность. А потому говорить здесь о некой фактической границе невозможно: это один континуум фактической реальности, который не может быть разорван. Однако мы можем создать в себе иллюзию, что эта граница, во-первых, существует, а во-вторых, позволяет нам составить какие-то особые отношения с фактической реальностью, отличные от тех, в которых находится вся фактическая реальность в самой себе. Это вполне очевидное заблуждение — наши отношения с фактической реальностью перманентны и полностью продиктованы самой этой реальностью, из которой мы не можем быть никаким образом выделены.

Именно концепция нашего «я», «сознания» и тому подобные фикции служат формированию соответствующей иллюзии — мол, у нас есть какие-то особые отношения с фактической реальностью, а потому мы имеем какие-то специфические степени свободы по отношению к ней. В действительности у нас ровно те же степени свободы, что и, условно говоря, у броуновского тела. А всякая, даже тотальная трансгрессия [М. Бланшо, Ж. Батай, М. Фуко] абсурдна — мы не можем преодолеть никакие границы, потому что никаких фактических границ в принципе не существует.

Эффект «диссоциации»

Образ «броуновского тела» иллюстрирует отсутствие какой-либо «свободы» в наших действиях. Но сам этот образ, как, впрочем, и любой другой, демонстрируя нечто, одновременно вводит нас и в заблуждение. Мы представляем себе некую частицу твердого вещества (броуновское тело), движение которого обусловлено воздействием на него других, невидимых нами, более мелких частиц. Это верно, но думая так, мы уже не осознаем, что и само броуновское тело воздействует на эти частицы, а их движение от соударения с броуновским телом меняется даже сильнее.

То есть эффект «наблюдателя», который мы демонстрируем в данном случае, выделяя броуновское тело в поле реальности как некий приоритетный объект, полностью искажает фактическую реальность. Только понимание того факта, что всякий «наблюдатель» неизбежно искажает картину фактической реальности, открывает ее — саму эту реальность — нам. Нельзя построить корректную реконструкцию реальности, если мы берем за основу ошибочное о ней представление.

Иными словами, мы имеем дело с постоянной диссоциацией, когда, используя эффект «наблюдателя», переконфигурируем реальность в своем представлении — создаем, условно говоря, некие «возможные миры» в ущерб миру реальному. Но если мы не можем полностью избавиться от эффекта «наблюдателя», то мы, по крайней мере, должны постоянно видеть эти диссоциации — понимать их неизбежность и всегда делать на это поправку, осуществлять как бы обратный пересчет.

Важно понять суть этой «диссоциации»: мы всегда выделяем стороны отношений, тогда как у отношений нет фактических сторон, да и само отношение не дано нам само по себе, а лишь как некий результат, в котором то, что нам может казаться сторонами отношения, дано как-то именно потому, что это отношение есть.

Проблемы мышления

Итак, мы обсудили фундаментальные проблемы, обнаруживающиеся в наших отношениях с фактической реальностью.

Во-первых, мы склонны неоправданно доверять таким фикциям, как «я», «сознание», «наблюдатель», «граница» и т. д., что заведомо искажает наши фактические отношения с реальностью.

Во-вторых, мы не отдаем себе отчета в том, что фактически можем думать только «что-то» и никогда — «о чем-то», а потому ошибочно принимаем фальсификаты (то, что мы «думаем о чем-то») за то, что происходит на самом деле (когда мы «думаем что-то»).

В-третьих, мы не замечаем постоянной диссоциации фактической реальности. Диссоциация возникает, когда мы пользуемся фикциями и фальсификатами, выделяем стороны отношений, допускаем, что что-то может быть дано нам вне отношения, в котором (и только) оно, в действительности, становится и есть и т. д.

В-четвертых, мы зачастую только думаем, что мы думаем, хотя, на самом деле, мы лишь прокручиваем в своей голове некие интеллектуальные объекты, не совершая при этом никакого целенаправленного действия (то есть не решаем никакой фактической задачи).

Возможности мышления

Впрочем, радикализируя мышление, мы не только обнаруживаем представленные «проблемы», но и огромные возможности мышления — как специфического процесса, составляющего работу всей нашей психики.

Во-первых, мы должны осознать, что, несмотря на все возможные оговорки, фактическая реальность никаким образом не скрыта от нас. Да, в каком-то смысле мы сами скрываемся за нее, прибегая к диссоциации (полагаясь на фикции «я» и «сознания», думая «о чем-то», а не «что-то» само по себе), но, зная об этой проблеме, с ней можно совладать.

Иными словами, нам необходимо научиться доверять фактической реальности, а не своим представлениям о ней, хотя их-то мы и считаем, ошибочно, реальностью как таковой. Мы обладаем огромным ресурсом прямых отношений с фактической реальностью — стоит нам только преодолеть эту диссоциацию.

Во-вторых, поскольку фактическая реальность не скрыта от нас, наша интеллектуальная функция способна реконструировать реальность, постоянно сверяясь с ней. В области представлений о реальности мы способны порождать любые, а потому (и в первую очередь)ложные (не соответствующие фактической реальности) интеллектуальные объекты. Однако, освоив целенаправленное вопрошание, наша интеллектуальная функция неизбежно будет обнаруживать зоны сопротивления фактической реальности.

Посредством этой, образно говоря, эхолокации реальности мы можем реконструировать фактическую реальность, создавать соответствующие ей интеллектуальные объекты. Именно поэтому так важен для нас вопрос — «что происходит на самом деле?». Да, мы не можем ухватить фактическую реальность, но по этим, образно говоря, отзвукам, мы сможем создать ее «слепок». И пусть это только «слепок» реальности (мы никогда и никаким образом не получим реальность как таковую), но по этому «слепку» мы теперь можем ее корректно реконструировать.

В-третьих, радикализируя собственное мышление, мы учимся мыслить несодержательно. Очевидно, что все мы, в каком-то смысле, являемся заложниками своего перцептивного аппарата, который задает те «координаты» (пространственные, временные, модальностные), в которых и разворачивается затем наше мышление. Но выбор этих координат был, по существу, осуществлен произвольным образом — так решила за нас биологическая эволюция нашего вида. Казалось бы, в этом нет ничего страшного, но наличие этих специализированных «ворот» неизбежно влияет на наши отношения с фактической реальностью, что, в свою очередь, не может не ограничивать возможности нашей интеллектуальной функции.

Именно благодаря радикализации мышления мы получаем возможность мыслить инвариантами (усматриваемыми сущностями), универсалиями («объемами», «массами», «интенсивностями», «длительностями», «силами» и т. д.), трансгрессируя таким образом не только ограничения, накладываемые на нас биологической спецификой нашей перцепторной организации, но и внутренними границами языка.

В-четверых, осознание единства фактической реальности позволяет понять, что выделяемые нами отдельные «интеллектуальные объекты» и «отношения» между ними — есть, по существу, конечно, волюнтаризм нашей интеллектуальной функции. В действительности, поскольку фактическая реальность едина, и наша интеллектуальная функция взаимодействует с ней единым образом.

Долгое время мы занимались всесторонней специализацией наших знаний: научный мир проходил фазу накопления знаний, формировал («обнаруживал») новые и новые отличия. В этом, безусловно, был свой смысл, но сейчас мы можем пройти и обратным путем — увидеть единство «обнаруженных» нами закономерностей в разных областях знания. Для рационального мышления это кажется совершеннейшим абсурдом, но необходимо учитывать тот факт, что все наши знания о фактической реальности созданы одной и той же интеллектуальной функцией.

По ту и по другую сторону наших отношений с фактической реальностью находится, если так можно выразиться, и фактическая реальность, и наша интеллектуальная функция. Всякая фактическая реальность дана нам интеллектуальными объектами, которые, в свою очередь, сами являются объектами фактической реальности. А вводимые нами различения необходимы лишь для конструирования, условно говоря, блочной вселенной нашего интеллектуального пространства — мы не можем сразу думать разными содержаниями, поэтому мы должны подумать об одном содержании (например, физических процессах) так, а потом так же, но, поскольку уже в рамках другого содержания (например, психологии коммуникации), иначе.

Каждая из отдельных подглавок этого текста воспринимается мною одновременно и как отдельная мысль, отдельный смысловой блок, самостоятельный, по существу, интеллектуальный объект (который я разъясняю так), но это не отдельные книги — с разным авторским языком, разными задачами, написанные в разном умонастроении, это цельное сообщение. Так и фактическая реальность может быть разложена нами на блоки, в которых протекает, условно говоря, своя собственная жизнь, но все они существуют вместе, взаимной целостностью.

Взять и отдельно рассматривать одну из подглав этой книги можно, и мы даже составим об этой подглавке некое представление, но, если мы хотим понять реальность текста как такового, которая, конечно, в нем, в некотором смысле, есть, его нужно брать целиком, и не только целиком его самого, но и в более общем контексте, в котором он был создан. Этот «более общий» контекст — всегда есть, и нужно всегда видеть всякий объект в нем, а не сам по себе. Фон на картине Караваджо кажется лишенным всякого значения, но если поменять его на картину звездного неба, то это будет уже совершенно другая картина.

Отношение — базовая вещь, но она дана нам всегда как результат — фактический интеллектуальный объект, в котором это отношение реализуется.

Часть шестая: Реконструкция

Теперь вернемся собственно к мышлению и продумаем еще раз работу интеллектуальной функции. По существу, нам надлежит реконструировать само свое мышление, что, само по себе, является задачей не из легких, потому что мы и есть само это мышление. С учетом же всех «проблем мышления» — так она и вовсе кажется почти нереализуемой.

С другой стороны, мы не зря продумывали тот факт, что в нашей психике нет каких-то особых, отдельных механизмов, отвечающих за производство интеллектуальных объектов — на всех уровнях, на которых происходит их производство, оно происходит одинаково. Поэтому, если мы знаем, как, например, формируется объект в процессе его перцептивного восприятия, а мы, благодаря нейрофизиологии, знаем это неплохо, то нам не должно составить особого труда понять, каким образом формируются и те интеллектуальные объекты, которые мы привыкли относить к собственно «мышлению» («сознательному думанию»).

Иными словами, мы попробуем взглянуть на создание интеллектуальных объектов, приводящих нас к пониманию тех или иных феноменов, анализируя то, как мозг создает объекты в рамках «восприятия».

Универсальность реконструкции

Нейрофизиология накопила большой опыт исследования процессов восприятия — точнее говоря, тех эффектов, которые возникают в психике, когда она пытается сконструировать интеллектуальный объект, исходя из различных вводных, доступных ей через рецепторный аппарат, а также из уже существующих знаний (долговременной памяти).

В сущности, эти процессы конструкции интеллектуальных объектов вполне универсальны хотя бы потому, что никаких специфических мозгов для других, «более высоких уровней психики», которые условно выделяются «общей психологией», не существует. Наша интеллектуальная функция всегда производит интеллектуальные объекты — и неважно, образ ли это хищника, скрывающегося в зарослях (рис. 18), или представление об альфа-излучении, созданное в нашей голове по материалам соответствующих физических экспериментов (рис. 19).

Рис. 18 Лев, проглядывающий через листву

Рис. 19 Проникающая способность излучения

И в том и в другом случае интеллектуальная функция не имеет в себе соответствующего интеллектуального объекта, она должна его реконструировать согласно некой формуле. То есть и в том и в другом случае наша интеллектуальная функция должна уже иметь в себе некоторые знания — этой самой «формулы».

В случае хищника эти знания, впрочем, могут быть уже «предустановлены» в нас, например, инстинктом самосохранения, а в случае альфа-излучения они только формируются в нас в процессе обучения («модель атома по Резерфорду», «модель атома по Бору», «современная модель атома»). Кроме того, мы что-то знаем об угрозах, которые связаны с хищником, и что-то знаем о том, к чему приводит радиационное поражение — хищник может напасть на нас и растерзать, а излучение — проникнуть в наше тело и воздействовать на его клетки. Так что и в случае хищника, и в случае альфа-излучения мы озаботимся их размерами, сделав, видимо, на какой-то фазе своих размышлений вывод, что размеры хищника нас не устраивают, а от альфа-излучения нас спасет и бумага.

То есть мы в обеих этих ситуациях будем мыслить «объемами», «силами», «скоростями», «сопротивлением», «пространственными отношениями» и т. д. И именно созданная так, таким образом — с помощью этих универсалий — реконструкция определит логику наших действий — убегать, прятаться, использовать средства защиты и т. д. Иными словами, хоть наша интеллектуальная функция и решала, казалось бы, разные задачи, оперировала разными интеллектуальными объектами, сам способ решения задачи предполагал использование неких, соотнесенных с нами («нами» — как каким-то интеллектуальным объектом) универсалий и был в этом смысле универсальным.

Теперь, когда нам понятно, что, когда мы пытаемся понять работу интеллектуальной функции, никакой принципиальной разницы между «восприятием» и «мышлением» нет, посмотрим на механизмы «восприятия» чуть более внимательно и сделаем в связи с этим некие проекции на понимание нами (реконструкцию) процессов «мышления».

Неспецифическая интенция

Понятно, прежде всего, что работа интеллектуальной функции лишена всякого смысла, если в нас нет некой озадачивающей озабоченности, определенной настроенности на какой-то результат, если, условно говоря, перед ней не поставлена какая-то фактическая задача. Разумеется, это утверждение не следует понимать слишком буквально. Речь, скорее, идет о некой настроенности на получение (реконструкцию) некого интеллектуального объекта, причем на тот интеллектуальный объект, который наша интеллектуальная функция только должна в результате своей работы произвести (реконструировать).

Если я покажу вам такую картинку (рис. 20) и попрошу вас сказать, что вы на ней видите, вы, скорее всего, скажете мне, что видите сухую траву, камни, кусок белой стены, проволоку, дверь, какую-то растительность и т. д.

Рис. 20 Что вы видите на фотографии?

Однако, если я попрошу вас увидеть на рисунке собаку, у вас возникнет определенная настроенность. Вы удивитесь, что сразу ее не увидели, это, условно говоря, повысит в вас уровень стресса, настроенность на поиск усилится. Вы станете внимательно вглядываться в изображение, будете пытаться его приблизить, рассмотреть, занимаясь уже не просто разглядыванием, а именно разыскиванием. И вполне возможно, что скоро увидите на этой фотографии кошку.

Я не сказал, что вы должны искать кошку, но определенная настроенность на некий объект, с ней схожий, позволила вам отыскать именно ее, хотя, поскольку я ввел вас в заблуждение, вы искали другое животное — собаку. То есть не так важно, что конкретно мы ожидаем найти, важно само наличие этого неспецифического ожидания (неспецифической интенции). И да, мы должны искать нечто, что примерно отвечает поставленной задаче, а реальность уже, так или иначе, даст нам о себе знать.

Точно так же и с интеллектуальными объектами, которые мы привыкли относить к области собственно «мышления»: при отсутствии неспецифической интенции — поисковой активности, озадаченности, озабоченности (уровень стресса), не имея в себе необходимого вопрошания, мы ничего не найдем. Интеллектуальная функция будет играть сама с собой, мы будем думать «о», а не «что-то», потому что думать «о» значительно проще, чем вглядываться в фактическую реальность.

Фактическая озадаченность

Впрочем, это «вглядывание» в фактическую реальность сопряжено с серьезной трудностью, о которой нас также предупреждает нейрофизиология восприятия.

Мы при всем желании не способны видеть всего, видеть все это четко, а еще и хорошо осознавать то, что мы видим. В действительности наше «восприятие» больше заинтересовано в том, чтобы создать непротиворечивый образ реальности, нежели воспроизводить его точно и, тем более, осмысленно.

У нашего «восприятия» существует множество естественных ограничений — например, диапазон воспринимаемых раздражителей («видимый спектр света», звуки мы слышим тоже в определенном диапазоне, и недаром многие из нас носят очки). Но есть также и, например, «слепое пятно» — зона на сетчатке глаза, где нет воспринимающих рецепторных клеток (палочек и колбочек), а лишь нервные пути. При этом мы не замечаем этой постоянной «дырки» в нашем поле зрения. Вот как на самом деле выглядел бы мир вокруг нас, если бы мы видели действительно то, что мы видим (рис. 21)…

Рис. 21 а) снимок фотоаппаратом; б) то же изображение, каким его воспринимает сетчатка (правый глаз, фокус помечен Х)

Нам кажется, что мы воспринимаем мир так, как воспринимает его фотоаппарат, но это ошибка. Данный визуальный эффект традиционно объясняется тем, что мозг «дорисовывает» изображение в области этой «дырки», вызванной наличием слепого пятна, а также той размытости, которая показана на втором рисунке по бокам (из-за ограниченности поля нашего зрения). В действительности, это связано с тем, что мы видим не глазами, а уже внутренним взором, где существуют не реальные объекты, а их интеллектуальные реконструкции, сделанные нами прежде. Так, например, мы знаем, как выглядят наши ноги.

Рис. 22 Ноги этой женщины непропорционально большие

Поэтому, даже глядя на эту фотографию (рис. 22), вы, вероятно, не сразу заметите, что ноги у женщины непропорционально большие. Однако если вы задумаетесь и приглядитесь внимательно, то поймете, что это так — они слишком большие! Почему? Потому что это фотография — то есть то, что мы по части пропорций видим на самом деле, но на самом деле мы не видим ничьих ног, включая собственные, мы видим реконструкцию «ног» внутри собственной головы — то есть как бы соответствующие им интеллектуальные объекты, и видим их всегда внутренним взором.

Наконец, как показывают соответствующие эксперименты, мы не в достаточной степени осознаем то, что действительно воспринимаем. Если в нашей голове уже создан некий интеллектуальный объект, мы с ним и взаимодействуем, а вовсе не с тем, что в действительности находится в поле нашего восприятия. Вот мужчина рассказывает случайному прохожему, как пройти в библиотеку (рис. 23,)…

Рис. 23

А вот, в целях эксперимента, этого прохожего заменяют на другого, но наш рассказчик не замечает этого и продолжает говорить о дороге в библиотеку уже с другим человеком, находясь в полной уверенности, что ничего не изменилось (рис. 24).

Рис. 24

Мужчина, подвергнутый этому унизительному эксперименту, в действительности все время общался с собственным интеллектуальным объектом, а потому подмена одного прохожего на другого в поле его восприятия никак не повлияла на его поведение. Для него — для подопытного — ничего не изменилось: как у него был юноша в голове, так он в ней и оставался.

Нейропсихологи найдут этому факту множество разумных объяснений, ссылаясь на те или иные механизмы восприятия, но нам здесь важно понять, что, уже имея в своей голове некие интеллектуальные объекты, мы оказываемся в очень трудном положении — интеллектуальная функция, когда мы пытаемся поставить перед ней какую-то относительно новую задачу, будет предлагать нам в ответ именно те ответы (интеллектуальные объекты), которые уже были ею созданы ранее.

Но все, что было создано нашей интеллектуальной функцией ранее, уже не может быть предметом нашей озадаченности — ведь одно дело, когда мы пытаемся вспомнить, с помощью какого кода мы раньше, например, открывали сейф, и совершенно другое дело — столкнуться с сейфом, код которого нам в принципе неизвестен.

Подлинная озадаченность (фактическое вопрошание), иными словами, возникает в нас только в том случае, если мы, образно говоря, отказываемся верить своим глазам и утверждаем собственное незнание. В противном случае мозг тут же предложит нам массу интеллектуальных объектов — «теорий», «представлений», «соображений», «аналогий» и т. д., которые вроде как решают наш вопрос, отвечают на него.

Все наши представления о мире (думание «о») отличие от активной и направленной реконструкции фактической реальности (думание «что») решают главную задачу интеллектуальной функции — видеть мир понятным и непротиворечивым. И ребенок, и взрослый, и умственно отсталый субъект, и академик всех академий, как правило и большую часть времени, считают, что имеют исчерпывающие представления о мире, и чтобы понудить их узнать что-то еще, а тем более другое — об этом самом «понятном» им мире, — вам придется предпринять значительные усилия и пойти на масштабные ухищрения.

Сократ, впрочем, решал эту задачу проще — он создавал эту внутреннюю озадаченность, необходимую настроенность на поиск нового интеллектуального объекта, исходя из абсолютно «надуманного» (как и всякая подлинная реконструкция) тезиса: «Я знаю то, что ничего не знаю». И именно с этого должна начинаться работа интеллектуальной функции, когда мы приступаем к решению любой задачи — с этой фактической озадаченности.

«Пустое место»

Итак, мы не знаем, что именно мы должны найти, ставя какую-то новую задачу перед своей интеллектуальной функцией. Соответствующий интеллектуальный объект ею еще не создан, а потому то, что оказывается сейчас в поле ее внимания — это пока, образно выражаясь, лишь «дырка от бублика». Так что, имея на заднем плане своего мышления — фоном — эту «дырку», мы приступаем к исследованию самого «бублика».

Иными словами, решению любой задачи, поставленной перед нашей интеллектуальной функцией, необходимо предшествует период «сбора материала» — формирования интеллектуальных объектов, которые эту задачу и составляют. Однако неправильно было бы понимать подобный «сбор материала» как создание неких теорий и концептов «о». Важно как раз обратное — думать не «о», а то, «что» является этими объектами. Это специфическое думание — есть различение сложных множеств, каковыми соответствующие интеллектуальные объекты и являются.

Условно эту практику можно было бы, наверное, назвать пассивным вниманием с активной направленностью. Активность заключается в том, что я целенаправленно, интеллектуальным усилием держу в себе некое «место» искомого интеллектуального объекта. Пассивность состоит в том, что я не пытаюсь с помощью каких-то других интеллектуальных объектов заполнить это «место», а даю отношениям (которые неизбежно должны возникать с тем, что я пытаюсь мыслить) возможность проявить себя неким результатом. Это происходит примерно так же, как известные опыты с «отсутствующими объектами» (рис. 25).

Рис. 25 Опыты с «отсутствующими» объектами

Очевидно, что заметить «отсутствующие фигуры» на этих изображениях можно, только как бы «уже зная» о существовании «спрятанных» здесь фигур, и именно поэтому этот пример не следует понимать буквально. Однако мы, нацеливаясь на некий, пусть и отсутствующий еще, интеллектуальный объект, тоже, в каком-то смысле, уже его знаем — в нас уже есть некая «эссенциальная сущность», тот центр притяжения, который и является содержанием нашей озабоченности (озадаченности, нашего вопрошания) — наша «дырка от бублика».

Да, мы еще не знаем, что именно мы получим в результате работы своей интеллектуальной функции, как этот объект, образно говоря, на самом деле выглядит, что он собой представляет, но это как раз тот случай, когда говорят — если и когда мы увидим это, мы точно это узнаем.

Множественность контекстов

Если мы возвращаемся к классическому пониманию «восприятия» и задаемся вопросом о том, как мозг создает соответствующие интеллектуальные объекты, то обнаруживаем чрезвычайно сложно организованный процесс. Мозг получает об одном и том же объекте информацию от самых разных рецепторных систем (зрение, слух, кинестетические рецепторы — вкус, обоняние, тактильный контакт, температура, положение тела в пространстве), проводит эту информацию разными путями в разные отделы мозга, обрабатывает эту информацию в соответствующих анализаторах, сопрягает с информацией, которая уже имеется в данных зонах мозга, а также в смежных и т. д. и т. п.

Вот элементарное представление о восприятии «яблока», взятое из классического учебника по «общей психологии» (рис. 26):

Рис. 26 Представление о восприятии яблока

Однако этот «образ яблока в сознании» куда сложнее, чем может показаться, глядя на эту схему. «Яблоко» для нас — это еще и «ветхозаветный плод», и логотип «Apple», и способ самоубийства, избранный Аланом Тьюрингом, и бабушкин сад с массой детских воспоминаний, и «моченые яблоки», и яблоки «запеченные», и «кислые, что вырви глаз», и «сладкие, как персик», а также «яблоки» из школьного учебника по арифметике и с кубика на букву «Я» из детской настольной игры.

То есть фактическое восприятие яблока (того интеллектуального объекта, который действительно может быть назван фактически известным нам «яблоком») — это не только и даже не столько перцепция, сколько сложноподчиненный процесс погружения условного «яблока» в то множество контекстов, которые заданы нам нашим собственным знанием о яблоках.

Когда же мы говорим об интеллектуальном объекте, который создает в нас наша интеллектуальная функция, находящаяся в состоянии озадаченности, происходит ровно тот же самый процесс, но как бы в обратном порядке. Мы погружаем нашу «дырку от бублика» во множество самых разнообразных контекстов, ожидая, что они как-то срезонируют с ее эссенциальной сущностью. И чем шире круг тех контекстов, через которые я пропускаю этот мой нарождающийся интеллектуальный объект, тем эта реконструкция точнее соответствует фактической реальности.

Собственно, сам этот «проход» сквозь строй контекстов — это еще не решение задачи, а только подготовка к нему. Но данный этап чрезвычайно важен, неслучайно Платон в своих диалогах постоянно ставит одно и то же слово, например «справедливость», как в «Государстве», во множество самых разнообразных контекстов. Причем он так и не дает ему окончательного, единственно «верного и полного» определения, которое невозможно не только в языке, но и в понимании.

Иными словами, мы создаем, реконструируем не просто интеллектуальный объект, данный нам как-то, а некое множество, некую совокупность, связанную с этим объектом. Мы получаем, точнее говоря, массу неких результатов отношений, которые, в совокупности, и являются для нас этим интеллектуальным объектом — не монолитом, не чем-то данным нам самим по себе, но именно неограниченным набором отношений с другими интеллектуальными объектами, которые, в свою очередь, тоже являются такими множествами.

Проще говоря, нет никакого интеллектуального объекта, который я бы действительно мог назвать «яблоком», а есть множественные результаты отношений этого интеллектуального объекта с другими интеллектуальными объектами.

Аппроксимация

Но если это действительно так, и интеллектуальная функция не производит никаких «монолитных» и «окончательных» интеллектуальных объектов, а лишь некие фантомы, которые складываются и раскладываются относительно соответствующей эссенциальной сущности, то очевидно, что я, на самом деле, могу иметь как результат ее работы именно это множество отношений, точнее, их результатов, а еще точнее — некую функцию (отношение) между ними.

При этом благодаря нейрофизиологии, нам хорошо известно, что объемы рабочей (оперативной) памяти чрезвычайно ограничены. Таким образом, для решения поставленной задачи я должен, в некой финальной фазе формируемого мною решения, свести в своей «рабочей памяти» два-три интеллектуальных объекта (понятых так, как мы только что об этом сказали) и увидеть ту результирующую функцию, которая и будет этой моей реконструкцией фактической реальности.

И эта результирующая функция — являющаяся одновременно и интеллектуальной функцией («волной»), и интеллектуальным объектом («корпускулой») — очевидно должна быть как-то мне явлена, я должен как бы осознать эту реконструкцию, увидеть ее. Но как она может быть явлена, если мы говорим сейчас обо всей этой бесконечности возможных контекстов и возникающих в них результатов отношений? Это кажется невозможным, и это, на самом деле, совершенно невозможно.

Другое дело, что эта функция требуется мне не сама по себе — как некое идеальное знание о мире, а в рамках той или иной задачи, которую я и решал. И это решение неизбежно и обязательно должно быть связано соответствующей аппроксимацией, когда я свожу все это — мною понятое, созданное, реконструированное — к данным конкретной задачи, то есть, упрощаю, конкретизирую, создаю ясный и точный ответ, но ясный и точный — только с точки зрения поставленной задачи, моей озадаченности. Условность и относительность, если пытаться смотреть на результаты работы нашей интеллектуальной функции с некоего гипотетического места «объективной», а тем более «вечной истины», — необходимые свойства этой аппроксимации.

Вилейанур Рамачандран считает чуть ли не важнейшим своим прозрением опыт с «бубой» и «кикой» (рис. 27).

Рис. 27 Эффект «буба — кики» — соответствие, которое человеческий разум устанавливает между звуковой оболочкой слова и геометрической формой объекта.

Он затрачивает невероятное количество усилий, пытаясь объяснить нам, в чем же именно это его прозрение состоит, впрочем, нельзя сказать, что он в этом действительно преуспел. Допускаю, что он даже со мной не согласится, но то, что он увидел в этом опыте (а мы все, действительно, тяготеем к тому, чтобы назвать первый объект «бубой», а второй — «кикой», и не наоборот), есть уникальная способность нашей интеллектуальной функции — способность к аппроксимации.

Никому и в голову не придет смотреть на эти фигуры и думать, какие у них имена. Да, увидев их, мы будем думать о том, что это за образы, на что они похожи, какие они и т. д. Но как только нас спросят, а мы озадачимся этим вопросом — какой из этих объектов «буба», а какой «кики»? — мы аппроксимируем все свои прежние размышления до односложного решения: слева «буба», справа «кики».

Причем понятно, что никакого отношения к фактической реальности эти наши выводы уже иметь не будут, аппроксимация необходима для решения задачи — ответа на поставленный вопрос, а вовсе не для указания на то, каким образом дела обстоят на самом деле. По крайней мере, в данном случае они вообще не обстоят никак — у этих фигур нет собственных имен. В фактической реальности происходил другой процесс — В. Рамачандран ставил над нами психологический эксперимент, но ведь не этим вопросом мы сейчас задавались, а тем, который он перед нами поставил.

Классическим опытом такого рода является, конечно, тест Роршаха (рис. 28), придуманный Г. Роршахом задолго до «буб» и «кик» В. Рамачандрана. Исследуемый при выполнении этого теста видит перед собой, на самом деле, только чернильные пятна. Однако, поскольку Г. Роршах предлагает озадачить интеллектуальную функцию исследуемого вопросом о том, что он в этих пятнах видит, она аппроксимирует огромное количество деталей и отвечает на тот вопрос, который ей задан — то есть создает те интеллектуальные объекты, которые — в рамках поставленной задачи! — подходят для ее решения.

Рис. 28 Психодиагностический тест Г. Роршаха

Вот почему важно понимать, что наше мышление является средством «познания», а сам этот термин лишь вводит нас в заблуждение и не может предложить ничего, кроме самосовершенствования в деле развития «комплекса неполноценности». Мышление — это инструмент решения конкретных задач, тех озадаченностей и озабоченностей, которые непосредственно этой интеллектуальной функцией и формируются. Здесь речи не идет (и не может идти!) о том, что в результате работы интеллектуальной функции мы получаем некое «объективное и достоверное знание о фактической реальности», которое потом можно будет занести в соответствующий справочник и благодушно на этом успокоиться.

Сократ не дает своим собеседникам готовых ответов, он лишь дает им некое понимание, важное для них и в тех обстоятельствах, в которых они оказались. То есть он решает, таким образом, сугубо практические задачи, к чему только и может быть приспособлено наше мышление. А просто познавать мир ради чистого познания — это вовсе не та цель, на реализацию которой эволюция потратила бы силы, создавая наш мозг и его интеллектуальный аппарат.

Противоречие

И теперь, возможно, самое главное, что мы должны понять, сопоставляя производство интеллектуальных объектов «восприятием» и «мышлением» (как их понимает классическая «общая психология»), — реакция на противоречие. Почему все так любят эту фотографию? Почему она стала такой популярной?

Рис. 29 А. Эйнштейн, 1951

У Альберта Эйнштейна какой-то очень длинный язык? Или нам так важен сам по себе язык Альберта Эйнштейна? Нет, все дело в том, что человек, которого мы считаем, эталоном интеллекта, а потому, видимо, и серьезности, показывает язык на камеру, то есть совершает действие, которое куда больше бы подошло ребенку или олигофрену. И покажи нам фотографию ребенка с высунутым языком или тем более олигофрена, мы вряд ли тут же устремимся делать из нее бесчисленные постеры и обои для компьютерного стола. Потому что ребенок и олигофрен с высунутыми языками — это «нормально», а гений и эталонный интеллект — нет, это противоречие.

У нашего восприятия есть масса шаблонов (стандартов, стереотипов и т. д. и т. п.) и, соответственно, масса способов их нарушить. Муха, плавающая в стакане апельсинового сока, это нормально. Где ей еще плавать, если вдуматься? Конечно, если в комнате нет ничего больше сладкого, то она нацелится на апельсиновый сок. Но наш мозг воспринимает эту «ужасающую» картину как противоречие, пробуждая эволюционно развитый в нас страх перед переносчиками инфекций. И это противоречие обострит наше восприятие, озадачив нашу интеллектуальную функцию, заставит ее работать.

Сама по себе интеллектуальная функция всегда найдет, чем себя занять, причем до состояния полной аутизации и тотального, если такая возможность представится, отключения от фактической действительности. К решению задач ее нужно принуждать, потому что это работа, это сложно, а как показывают нейрофизиологические исследования, мозг предпринимает все возможные уловки — только бы найти задачу полегче [Т. Клингберг]. То, что касается нашего «мышления» — здесь эта практика и вовсе возведена в культ. Весь объем создаваемых нами представлений о реальности специально нацелен на то, чтобы мы не видели перед собой никаких задач, чтобы все максимально текло по течению и ничем нас не озадачивало.

Интеллектуальная функция всеми возможными способами борется с противоречиями — замазывает «слепые пятна», дорисовывает «недостающие детали», находит объяснение любым парадоксам и совершает самые изощренные глупости, только бы не озадачиться, не начать работать и не утруждать себя [Д. Канеман]. Поэтому для эффективной работы интеллектуальной функции мы должны постоянно и намеренно ставить ее перед парадоксами и противоречиями. Мы должны вынуждать себя думать, что мир вокруг нас вовсе не так понятен, как нам может показаться, мы должны обрекать себя на вопрошание.

Часть седьмая: Методология

К сожалению, методологию нередко понимают как «науку о методиках», хотя подлинная методология — это все-таки «наука о методе». Слова вроде бы схожие, но разница принципиальная. Одно дело, когда мы говорим, что в процессе исследования психотического пациента используются методики «классификация предметов», «исключение предмета», «пиктограмма» и прочие тесты, и совершенно другое, когда мы пытаемся понять, что есть психоз как таковой. Для уяснения сущности психоза не может быть «методики», для этого необходим специфический метод мышления. Или вот другой пример — даже если когда-нибудь и будет изобретена методика измерения «излучения Хокинга», сама идея этого излучения — есть результат работы методологии мышления, а не какого-то прибора.

Наука о методе, по существу, начала системно разрабатываться Рене Декартом и Бенедиктом Спинозой. Декарт даже называет свою работу «о Методе», прямо и непосредственно отсылая нас к идее некоего специфического состояния разума, интеллектуальной функции — «Рассуждение о методе, чтобы хорошо направлять свой разум и отыскивать истину в науках» (1637). Спиноза, в свою очередь, называет свою главную методологическую работу «Трактат об очищении интеллекта и о пути, наилучшим образом ведущем к истинному познанию вещей» (1663). Уже само это название предельно четко, пусть и в языковых конструкциях схоластиков, определяет сущность и задачи методологии — избавление от «представлений о реальности» и формирование способов «реконструкции фактической реальности».

Как мы умудрились за три с половиной столетия скатиться от «Метода» (и Декарт, и Спиноза используют заглавную букву) до «методики» — непонятно. Хотя это, конечно, наглядно иллюстрирует тот действительный уровень системности, который реализуется в современной науке. Почти все наше «научное мышление» вышло в пик методик, техник, измерений и прочей эмпирии, покрывающей действительное понимание реальности. Она словно вулканический пепел уже скрыла эти Помпеи. Короче говоря, вполне очевидно, что ошибку эту надлежит уже, наконец, исправить, вернув методологии ее подлинное звучание и значение.

В настоящей работе для минимизации возможных разночтений, продиктованных указанной терминологической неопределенностью, вместо понятия «методология» используется понятие «методология мышления». Последнее, впрочем, не означает, что речь идет о «частной» методологии изучения «мыслительного процесса» (как его понимает, например, «общая психология»). Напротив, речь как раз идет о подлинной — «общей» — методологии, которая определяет то, каким образом интеллектуальная функция, взаимодействуя с фактической реальностью, производит интеллектуальные объекты, ее составляющие. Все это нам необходимо, чтобы перейти к методологии, условно говоря, «частной» — реализуемой в различных областях знаний и практики.

Методология «общая» и «частная»

Попытаемся проговорить необходимый переход от «общей», так сказать, методологии к методологии «частной». Понятно, что это различение «двух методологий», как и любая другая условность, хромает на обе ноги, но все-таки его необходимо провести хотя бы для того, чтобы избежать терминологической путаницы.

Итак, под «общей» методологией мы должны понимать саму логику работы интеллектуальной функции, а последняя продиктована не чем иным, как нашим психическим аппаратом. Соответственно, «общая» методология дает нам представление о том, каким образом в принципе возникают интеллектуальные объекты, как они взаимодействуют в рамках мира интеллектуальной функции, а также о том, что такое фактическая реальность, чем наши представления о реальности отличаются от реконструкции фактической реальности и какие требования должны предъявляться к интеллектуальной функции, чтобы обеспечивать корректную реконструкцию того, что происходит на самом деле.

Однако, если мы ставим перед собой, как уже было сказано, практические задачи, одного знания «Метода», конечно, недостаточно. Соответствующий метод должен быть трансформирован под ту или иную содержательную сферу. Иными словами, всякий раз, когда нами мыслится (интеллектуальная функция) нечто (интеллектуальные объекты), мы можем рассмотреть это как собственно мышление (интеллектуальная функция), но ведь в случае решения практической задачи — от создания искусственного интеллекта до воспроизводства биологического клона — мы уже должны концентрироваться на содержательной стороне дела, то есть на конкретном нечто (интеллектуальный объект).

В этом, втором, случае мы имеем дело с системой, представляющей определенную специфику и соответствующие содержательные ограничения. Таким образом, мы, с одной стороны, располагаем несодержательной матрицей мышления, то есть пониманием того, что такое фактическая реальность и как в отношении с ней функционирует интеллектуальная функция. Это необходимо нам для правильной ориентации в любой сфере знаний и практики. С другой стороны, нам даны те или иные содержательные области, заданные конкретными интеллектуальными объектами, и здесь нам уже необходимо воспроизводить ту же матрицу, но с вполне определенными — специфичными — составляющими в ее основе.

Однако первой и самой важной задачей будет правильно определить этот — базисный — интеллектуальный объект. То, как мы привыкли классифицировать явления, является порождением наших представлений о реальности. Если же нам необходимо корректно определить фактическую, то есть четко очерченную определенной спецификой сферу знаний и практик, мы не можем полагаться на разделение сфер, осуществленное подобным интеллектуальным произволом. В основе всякой действительной сферы знаний и практик нами должно быть с необходимостью определено (выявлено) нечто фактическое — что-то, что есть в реальности на самом деле.

Например, мы не можем выстроить никакой действительной «частной» методологии вокруг понятия «бога», «этики», «общественного мнения» [П. Бурдье], «истории» [Х. Уайт] или той же «философии», поскольку мы, при всем желании, не ответим на вопрос — «что это такое на самом деле?». Это, впрочем, совершенно не исключает возможности «частной» методологии для анализа религий и сект, господствующих в обществе стереотипов и установок, исторических нарративов или метафизики (если понимать под метафизикой логику работы с понятийным аппаратом).

Так или иначе, но, ставя перед собой задачу создания «частной» методологической модели для той или иной содержательной сферы знаний и практики, мы должны прежде убедиться, что эта сфера и в самом деле существует, а не является лишь нашим представлением.

Специфичность инвариантов и универсалий

Мы начали с того, что показали необходимость посмотреть на методологию мышления с нейрофизиологических позиций. Конечно, и сама нейрофизиология должна быть взята для этих целей не в «сыром» виде (как набор неких эмпирических данных или сложившихся к этому моменту теоретических представлений), но тоже и параллельно рассмотренная методологически, что мы и попытались сделать. Грубо говоря, нам необходимо было показать, что принципы, которые мы обнаруживаем, реконструируя реальность, применительно к мышлению полностью соответствуют логике работы самого нашего психического аппарата.

Теперь давайте представим себе работу мозга как некую матрицу закономерностей, то есть не как систему каких-то конкретных нервных путей, областей мозга или нейронных ансамблей (хотя это как раз очень важно понимать на начальном этапе нашего исследования), а именно как некую логику протекающих в нем процессов. Для того чтобы выразить эту логику, нам необходимы следующие инварианты: «интеллектуальная функция», которая описывает все возможные операции в рассматриваемой системе, «интеллектуальный объект», под которым мы понимаем любую единичную целостность, выделяемую нами в этом пространстве, а также «сущность», которая нужна нам как раз для того, чтобы соответствующие «интеллектуальные объекты» выявлять.

Но одних только инвариантов нам, конечно, недостаточно, и мы прибегаем к универсалиям — неким способам выражения, которые позволяют нам как-то представить эти инварианты в каждой конкретной ситуации. Например, мы говорим, что сущность «несодержательна», но «специфична», а интеллектуальный объект, например, «массивный» и представляет собой как-то организованное «множество» и т. д. На самом деле, для методологии мышления нам вполне достаточно тех универсалий, которыми уже пользуется наша психика, привыкшая выражать свои отношения с реальностью в этих «характеристиках» — «есть», «одно», «пусто», «много», «сила», «интенсивность», «длительность», «тяжесть» и т. д. и т. п. Достаточно, поскольку мышление (если мы понимаем под ним работу интеллектуальной функции) и представляет собой эти отношения психики с реальностью.

Однако если мы идем дальше и, понимая методологию мышления, пытаемся использовать это знание как методологическую модель в каких-то конкретных областях практики — в той или иной области медицины или физики, в том или ином фактическом аспекте экономики или медиа — ни данные инварианты, ни данные универсалии нам уже не подойдут. Каждая из областей знания определяется, как мы уже показали, специфическими «сущностями», которые, в свою очередь, имеют и свою собственную логику отношений, и соответствующие содержательные ограничения. Вот почему для каждой такой «частной» сферы нам потребуются специфические инварианты, которые, скорее всего, не смогут быть выражены иначе, кроме как в специфических, опять же, универсалиях, комплементарных данной сфере знаний.

Иными словами, в «частной» методологии мы используем несодержательную матрицу мышления («общую» методологию), стоящую, в свою очередь, на матрице нейробиологических процессов для создания содержательной матрицы конкретной сферы знаний и практики, то есть матрицы специфической организации интеллектуальных объектов данной сферы.

Обнаружение соответствующих фактической реальности инвариантов и универсалий, действительно позволяющих нам эффективно охватить определенную область знаний и практик, как правило, приводит к существенным прорывам, по существу — парадигмальным сдвигам [Т. Кун] в соответствующей области знаний. Очевидными примерами являются, например, «ньютоновская механика», «эволюционная теория» Чарльза Дарвина, «классовая теория» Карла Маркса, где авторами соответствующих теорий всегда предлагался определенный набор инвариантов и способов их выражения через всем нам хорошо уже известные теперь универсалии. Впрочем, подобных примеров великое множество, но одно дело, когда соответствующие «сдвиги» возникают по наитию — условно говоря, от «падающих яблок», «шей галапагосских черепах» или активной журналистской писанины в левацких газетах (хотя, как правило, речь, конечно, идет не о наитии, а об уже сформированном переизбытке новых интеллектуальных объектов, буквально вынужденных, не могущих не выродиться в новую сущность), и другое дело, когда эти «сдвиги» совершаются целенаправленно — с помощью умело и корректно разработанной «частной» (то есть приспособленной под конкретные задачи) методологии.

Уровни реконструкции

Взглянем на продуманное нами еще раз — по существу, мы получили два уровня реконструкции реальности. Первый — собственно методологический — там, где фактическая реальность реконструируется в инвариантах «интеллектуальных объектов», организованных некой специфической «сущностью». И второй, когда при применении, так сказать, «частной» методологии, мы рассматриваем уже нечто содержательное — то есть специфичное не в самом себе, а как бы специфичное само по себе. Да, и в том и в другом случае перед нами инварианты и универсалии, но это два разных, относительно параллельных друг другу видения одного и того же. Именно поэтому мы говорим о «несодержательном мышлении» и «содержательном мышлении». Но есть еще и третий уровень реконструкции, который пока остался незамеченным.

Работая, условно говоря, над «общей» методологией, мы столкнулись с эффектом «наблюдателя», создающим внутренние иллюзии и искажения. И конечно, «наблюдатель» был из «общей» методологии с позором выдворен. Однако, когда мы оказываемся в содержательном, «наблюдатель» снова появляется на авансцене, и здесь от него не уйти. Нам необходимо концептуализировать понимание, полученное нами в процессе реконструкции фактической реальности, а точнее сказать, мы должны преобразовать его в некую форму, чтобы оно стало доступным для трансляции другим носителям обобщенного мира интеллектуальной функции. По существу, «наблюдатель» — это тот, кто объясняет другим то, что стало ему известно в процессе реконструкции реальности. Он как бы автоматически занимает особое положение как в отношении того, что он узнал, так и в отношении к тем, кому он это знание собирается транслировать. Поскольку поле нашей интеллектуальной функции находится исключительно в пределах нашей же внутрирецепторной зоны, никакой «прямой», непосредственный переход интеллектуального объекта из одной головы в другую невозможен. Мы можем лишь создать условия, благодаря которым субъект, обладающий интеллектуальной функцией, получит возможность воссоздать некую копию (смыслового клона) нашего интеллектуального объекта в своем мире интеллектуальной функции. Создание этих, образно говоря, «условий» и есть концептуализация наших реконструкций фактической реальности. В частности, здесь и сейчас я как раз занимаюсь созданием этих «условий» — концептуализирую для читателя созданную моей интеллектуальной функцией реконструкцию фактической реальности, надеясь таким образом побудить интеллектуальную функцию читателя воссоздать соответствующий интеллектуальный объект в его собственном мире интеллектуальной функции.

Но вернемся к «наблюдателю» и уясним для себя эту иллюзию. Поскольку действительный, условно говоря, переход интеллектуальных объектов из одного индивидуального мира интеллектуальной функции (например, мой) в другой (например, моего собеседника) невозможен, то мне только кажется, что я могу занять позицию «наблюдателя», который, с одной стороны, как бы знает нечто, а с другой — имеет действительного кого-то, кому он это свое знание может (и пытается) передать. На самом деле, этот — второй «субъект» данной «коммуникации» — является лишь таким интеллектуальным объектом в моем же интеллектуальном пространстве, то есть, грубо говоря, все и всегда происходит внутри одной головы.

Так что, если я и нахожусь в позиции «наблюдателя», то наблюдаю, с одной стороны, за своим знанием (мой интеллектуальный объект), с другой — за своим же представлением о втором «субъекте коммуникации» (тоже мой интеллектуальный объект). Иными словами, я не передаю свое знание кому-то, а лишь достраиваю в себе еще один уровень реконструкции реальности, на котором теперь есть не только мои представления о реальности, но и я сам (как их «наблюдатель»), как-то коммуницирующий с моим «собеседником», «читателем», короче говоря, с потенциальным, но всегда, образно выражаясь, виртуальным реципиентом моих идей.

То есть это реконструкция фактической реальности как бы вторичной выдержки: первый раз я ее, образно говоря, ферментировал содержанием, что наложило на нее соответствующие содержательные ограничения, а во второй раз (на третьем уровне реконструкции) я добавил в нее еще и два сильно влияющих на нее интеллектуальных объекта — «себя» и моего потенциального «собеседника». При этом понятно, что речь идет, во-первых, об одной и той же фактической реальности, но взятой как бы по-разному, во-вторых, все эти три уровня реконструкции имеют свои, если так можно выразиться, собственные, специфичные «сущности», в-третьих, сам «объект», в конечном итоге, представляет собой все эти три уровня реконструкции фактической реальности, взятые вместе.

Блочный подход

Приведу пример трехуровневой модели, и заодно мы продвинемся дальше. В свое время, когда я в рамках создания системной поведенческой психотерапии занимался исследованием феномена «поведения», фактической реальностью «первого уровня» стало для меня поведение человека, каким я его в состоянии специальной настроенности и в рамках целенаправленной озадаченности увидел. А именно: я видел это «поведение» как единый континуум, который возникает из взаимодействия некой общей интенции выживания («инстинкта самосохранения»), присущей психике, и того, какими являются ей — самой психике — обстоятельства среды, преломленные сквозь призму этой ее интенции.

«Вторым уровнем» реконструкции «поведения» стала уже содержательная плоскость. Так, например, стало понятно, что обобщенный «инстинкт самосохранения» состоит, в действительности, из «индивидуального инстинкта самосохранения», «инстинкта самосохранения группы» («иерархический инстинкт») и «инстинкта самосохранения вида» («половой инстинкт»), а каждый из них проявляет себя по-разному. Кроме того, обнаружилось, что взаимодействие психики и среды осуществляется в рамках «поведения тела», «поведения перцепции», «апперцептивного поведения», «речевого поведения» и «социального поведения». По существу, каждый из этих «аспектов поведения» представлял собой отдельный содержательный блок, который, впрочем, был, условно говоря, укоренен в первом уровне, а проявлял себя конкретным (содержательно) поведением на втором уровне (и на третьем уровне он, разумеется, тоже представлен соответствующими формами поведения).

Третий уровень реконструкции фактической реальности «поведения» предполагал необходимость найти обобщающие концепты, которые позволили бы мне формализовать всю совокупность наблюдаемого мною «поведения» в общих схемах, охватывающих при этом все уровни психического как такового. То есть, по существу, мне были необходимы «конструкты-инварианты», которые позволят представить «поведение» в целом — вне зависимости от конкретной содержательной специфики. Как выяснилось (в результате достаточно большой аналитической работы, связанной с анализом «концептов», созданных в рамках специальных исследований поведения), концепт «динамического стереотипа» [И. П. Павлов], «доминанты» [А. А. Ухтомский] и «отношения знак-значение» [Л. С. Выготский], взятые вместе, позволяют вполне адекватно выразить любое «поведение», данное одновременно (и соответственно) с «содержательного», «функционального» и «структурного» ракурсов.

Итак, я получил три уровня реконструкции фактической реальности «поведения». Причем, когда я думаю о «поведении», я думаю всю эту «этажерку» разом — это в пространстве моей интеллектуальной функции весьма сложный, но единый интеллектуальной объект. Однако, когда я решаю какую-то конкретную задачу, связанную с «поведением», я, условно говоря, всегда нахожу некую точку в этом интеллектуальном объекте, которая максимально соответствует прикреплению к анализируемой мною «поведенческой ситуации». Грубо говоря, я могу крутить мое множество «поведения» так, чтобы всегда иметь нужный способ прикрепления к той фактической реальности, которая сейчас представляет для меня некую задачу, которую я должен решить. То есть я как бы осуществляю «привязку» этого моего множества к наличной действительности, и эта действительность в ней, через эту привязку, раскладывается.

Методологически мы получаем в конечном счете весьма эффективную модель — три уровня, через которые проходят своего рода содержательные векторы, являющиеся, по сути, отдельными, специфичными по содержанию блоками.

Рекурсивность интеллектуальной функции

Впрочем, всегда нужно помнить, что создаваемые нами реконструкции фактической реальности тяготеют к превращениям в представление о реальности.

Та, условно говоря, схема, которая возникает в момент активного исследовательского поиска (интенсивной и целенаправленной работы интеллектуальной функции) иногда даже как «озарение» (мощное ага-переживание), и позволяет ухватить и организовать все содержание исследуемого явления (интеллектуального объекта) в рамках некой модели, в действительности, имеет срок годности. После того как эта новоявленная «схема» (модель) отработает как способ взаимодействия с фактической реальностью, она же, по существу, становится и его частью, растворяется в нем.

Когда Чарльз Дарвин формулирует идеи «эволюции» и «естественного отбора», это позволяет ему, имея «на руках» эту реконструкцию фактической реальности, увидеть через эту реконструкцию, эту своеобразную призму весь биологический мир. Но когда эта призма становится неотъемлемой частью наших представлений о реальности, когда сам этот способ видения превращается в еще одну «научную теорию», она сама начинает диктовать нам некую новую логику отношений с фактической действительностью. Она как мощный интеллектуальный объект, создающий своего рода гравитационное поле в интеллектуальном пространстве, как бы перекраивает реальность под себя.

Разумеется, все это достаточно условно, но безусловным фактом является то, что теперь — измененная так — конфигурация нашего интеллектуального пространства уже сама по себе является фактором некоего системного внутреннего искажения. Мы превращаемся в заложников этого знания, которое прежде, образно говоря, открывало нам глаза на происходящее (на самом деле), а теперь уже не обладает прежней силой «прозрения», не вызывает прежнего эффекта осознания (видения). То есть в каком-то смысле, став частью мира нашей интеллектуальной функции, эта реконструкция как бы теряет и свою прежнюю силу — девальвируется, профанируется, превращается в «очевидность», выпадающую таким образом из фактической работы интеллектуальной функции как таковой.

Она — эта «схема» («модель», «теория») в некотором роде закостеневает, превращается в памятник самой себе, что, по существу, лишает нашу интеллектуальную функцию контакта с фактической реальностью. И мы уже даже не можем ответить на вопрос — о чем мы говорим на самом деле, когда говорим, например, о «дарвиновской революции»? Сама эта реконструкция фактической реальности, прокручивая, по существу, через себя содержание, образно говоря, перегорает, подобно звездному объекту, расходует свой энергетический ресурс, превращаясь, таким образом, то ли в остывающего «белого карлика», то ли в активно коллапсирующую внутрь самой себя «черную дыру».

Вот почему так важно понимать, во-первых, необходимость перманентно осознавать несоответствие представлений о реальности самой фактической реальности, а во-вторых, абсурдность попыток найти «окончательное знание», прийти к «последнему ответу», «познать что-то навсегда». Наш интеллектуальный аппарат по самой природе — исследовательский инструмент, а не устройство для производства и хранения вечных и окончательных истин. Подвергать свои представления о реальности постоянному сомнению, регулярному пересмотру и радикализации — это в высшей степени важная задача. То, что вдруг стало казаться нам «таким понятным», «таким очевидным», в действительности просто утеряло контакт с фактической реальностью. И поэтому мы, понимая это методологически, должны прибегать к этой постоянной и целенаправленной рекурсивной способности нашей интеллектуальной функции — способности возвращаться к пройденному и пересматривать его заново, в каком-то смысле — буквально переделывать.

Новая «схема», новое «прозрение», возникающие при таком подходе — через сомнение, вопрошание (о том, что происходит на самом деле) и радикализацию, — вовсе не обязательно отменяют предыдущее знание, признают его полностью ошибочным, развенчивают как ложное. Но совершенно точно — этот новый взгляд, обусловленный нарождением новой реконструкции фактической реальности, заставляет нас и само это устоявшееся знание увидеть теперь иначе. В случае с «дарвиновской эволюцией», например, такой «схемой-прозрением», перестроившей наши устоявшиеся к определенному моменту представления об эволюции, стала идея «эгоистичного гена», не просто «выдвинутая», а в каком-то смысле буквально обнаруженная Ричардом Докинзом. Сама эта идея уже была, в некотором смысле, имплицитно скрыта в дарвиновском учении (в конце концов, как-то же нужно было объяснить механику «отбора» на генетическом уровне), но представление, которое рождает в нас «теория Дарвина», и представление, данное нам «теорией Докинза» — это представление о двух, в каком-то смысле, разных реальностях.

Но если «дарвиновская теория» под воздействием «докинзовской», по существу, превращается в «белого карлика», то, например, «психоаналитическая теория» претерпевает куда более значительную трансформацию, приводящую, скорее, уже к состоянию «черной дыры». Да, изначальное «прозрение» Зигмунда Фрейда было и в необходимой степени радикальным, и — очевидно — оказалось эффективной реконструкцией фактической реальности «истерических расстройств».

Фрейд выдвигает инварианты «бессознательного» и «вытеснения», показывает, что некие наши переживания, не будучи осознанными в должной степени, способны порождать такие психические эффекты, как «истерические конверсии», «невротические страхи» и т. д. К этим специфическим инвариантам «второго уровня» были добавлены соответствующие содержательные универсалии — «сексуальные влечения», социальная, по происхождению, но интроецированная субъектом «цензура», «принцип реальности», «перенос», «сопротивление» и т. д. и т. п.

Но дальше он совершает методологическую по существу ошибку, утверждая, в каком-то смысле, эти инварианты и универсалии «второго уровня» в качестве инвариантов и универсалий «первого уровня». Вторым уровнем в его теории становятся «сновидения», «оговорки», «ассоциации» и т. д. — именно их З. Фрейд предлагает считать содержательной реальностью психической травмы, что является достаточно грубым теоретическим допущением и никак не согласовывается с фактической реальностью. Третьим уровнем становится сложная сеть теоретических представлений о влечении сына к матери, страхе кастрации, господствующих в нас силах «влечения к жизни» и «влечения к смерти», что, в совокупности и в конечном итоге, раздавливает изначальный, так сказать, «инсайт» реальности, сворачивая всю эту систему реконструкции фактической реальности в «черную дыру» некогда популярных представлений.

Заключение

Не только нелепо, но и невозможно создать подлинно научную дисциплину, которая была бы лишена внятной практической направленности. Данный прагматизм, впрочем, это не столько вопрос целесообразности, сколько самого существа науки — не обращаясь непосредственно к практике, мы не можем адекватно реконструировать фактическую реальность, а лишь создадим «еще какие-то», в череде других, представления о реальности, что, как мы понимаем, лишено всякого смысла. Таким образом, практика необходима научной дисциплине вовсе не для обоснования ее затрат на соответствующие исследования, а потому что только практика и может поверять состоятельность наших моделей фактической реальности.

Таким образом, нам не следует думать о методологии просто как о «методологии познания» или даже о «методологии мышления» как такового (в общепсихологическом смысле). Мы должны понимать под методологией фактические способы создания инструментов, обеспечивающих нам наиболее эффективное взаимодействие с фактической реальностью. По сути, речь идет о способах создания таких интеллектуальных объектов, которые позволяют нам с максимальной эффективностью реконструировать фактическую реальность. Причем именно сама успешность соответствующего методологического инструментария, используемого при решении конкретных задач, и является единственным критерием целесообразности той или иной модели реальности.

Действительность — это всегда и только интеллектуальные объекты, а все, с чем мы в принципе имеем дело, — это интеллектуальные объекты. Из этого следует единственный вывод: методология работы с интеллектуальными объектами — и есть наша цель.

* * *

Когда я садился за этот текст пару недель назад, казалось, мне предстоит свернуть гору. Но вот текст написан, я оборачиваюсь назад и вижу, что мне удалось сдвинуть с места лишь маленький камушек. Понятно, что впереди по-прежнему сплошные горные хребты… Но я утешаю себя — теперь, по крайней мере, понятно, из чего они состоят.

Что такое мышление наброски

От автора

Наивно было бы полагать, что мы можем дать удовлетворительное определение понятию «мышление». Следуя этим путем, мы в лучшем случае сформулируем лишь некое непрактичное представление «о мышлении». Но от подобного определения, даже если мы им, в конце концов, удовлетворимся, будет мало проку.

Нам необходим инструмент, точнее даже — инструкция к инструменту, который мы уже, очевидно, как-то имеем, но не вполне понимаем, как же им правильно (с максимальной эффективностью) пользоваться.

Без этой инструкции само мышление (мышление как инструмент) не является еще мышлением в строгом смысле этого слова. Так что эта инструкция — не просто «правила пользования» мышлением, она, по существу, должна буквально создать мышление в качестве инструмента, придать мышлению статус собственно мышления.

Более того, по всей видимости, в результате этого исследования мы получим не одно «мышление», а несколько разных типов мышления. Точнее говоря, нам предстоит понять, каким образом нечто, что следует называть собственно «мышлением», может работать в разных режимах — то есть с использованием разных дополнительных средств (языка, образов, схем, инвариантов и т. д.).

Впрочем, прежде нам нужно выделить мыслительный процесс (в строгом смысле этого слова) из всех иных форм психической деятельности, которых, судя по всему, немало, — показать, что на самом деле мышлением не является. Мы таким образом должны очертить область, где происходит то, что следует называть собственно «мышлением». Не определить ее, а именно показать это от противного — показать, почему нечто не является мышлением и должно быть отставлено, если мы хотим думать мышление как таковое.

В конечном счете мы отвечаем на вопрос: что есть «мышление» на самом деле? Что есть собственно «мышление»? Как думать свое мышление?

Часть первая: Интеллектуальная активность, мышление и «тот, кто думает»…

§ 1

1. Мышление, конечно, является интеллектуальной активностью, однако лишь малая и лишь весьма специфическая часть интеллектуальной активности может считаться собственно мышлением.

2. Интеллектуальная активность — это, строго говоря, любая работа интеллектуальной функции с любыми интеллектуальными объектами (что бы это ни значило).

Интеллектуальные объекты — есть нечто, что психика (или любой другой агент, работающий с информацией) определяет в качестве некой целостности (как целое), годящейся для того, чтобы с ней могла работать интеллектуальная функция.

Интеллектуальная функция — это любые операции, которые психика (или любой другой агент, работающий с информацией) способна совершать с интеллектуальными объектами: производство, соотнесение, преобразование, использование в моделировании и т. д.

3. Интеллектуальная активность — это любая работа с информацией.

Однако слово «информация», полагаю, не самое удачное, поскольку само по себе нуждается в каком-то внятном определении, получить которое весьма затруднительно. Мы будем для простоты понимать под «информацией» всякое состояние материального мира, способное сообщать реципиенту информаци и о чем-то другом, кроме непосредственно себя самого.

4. За скобками, понятно, остается вопрос о том, кто и как способен это сообщение (информационное сообщение) считывать — этот загадочный «реципиент информации». Тогда как именно этот вопрос и является, по существу, ключевым: ведь сама эта способность видеть в чем-то одном свидетельство чего-то другого — и есть, собственно, производство информации. Информация, иными словами, не является информацией как таковой до тех пор, пока она не стала информацией для кого-то. Она в такой ситуации — лишь какое-то состояние материального мира и не более того.

5. Само же по себе это «состояние материального мира» (могущее быть информацией лишь при наличии того, кто способен ее в таком качестве воспринять) ни в каком «субъекте» совершенно не нуждается[1].

Более того, с этими «состояниями» могут происходить любые изменения и тогда, когда за этими изменениями «никто не следит».

Причем это касается не только «внешней» по отношению к нам информации (если мы говорим о человеке), но и, например, наших собственных воспоминаний, которые изменяются со временем под влиянием тех или иных обстоятельств, более поздних опытов и переживаний.

6. Отсюда возникает вопрос: можем ли мы считать результатом интеллектуальной активности те изменения в информации, которые происходят без всякого участия этого «некто» (кем бы он ни был)?

Условно говоря, если сегодня информация (определенное наблюдателем состояние материального мира) одна, а завтра она станет другой (то есть данное состояние материального мира изменится), и это произойдет без участия наблюдателя (то есть он зафиксирует одно состояние, а затем другое, но не сам процесс изменения состояния материального мира) — будет ли это изменение результатом интеллектуальной активности?

Фиксируя отдельные точки графика, а не саму линию графика (то есть не предельно все его точки), мы будем иметь лишь какие-то точки одного графика, через которые можно построить и другой график.

7. Таким образом, мы не должны думать об интеллектуальной активности как о некоем сквозном процессе. Образно говоря, мы (или кто-либо другой в качестве наблюдателя) лишь схватываем своей интеллектуальной активностью различные состояния материального мира в разных точках.

Это как с отдельными кадрами кинопленки: каждый из них дан нам в качестве фиксированного изображения, а метаморфозу перехода из одного изображения в другое наш психический аппарат просто придумывает. При этом мы находимся в полной уверенности, что имеем динамичное изображение, видим «процесс изменений»[2].

Уверенность, что интеллектуальная активность свидетельствует «процесс», а не череду состояний, ошибочна. Наивно думать, таким образом, что интеллектуальная активность (на всех ее уровнях организации, любой степени сложности и в любых ее возможных режимах) способна предложить нам непротиворечивую картину реальности.

8. По существу, любой агент, работающий с информацией (будь то биологический мозг или компьютер), осуществляет интеллектуальную активность.

Однако если в случае компьютерных систем мы хорошо понимаем, какого рода интеллектуальная функция (программа) работает с интеллектуальными объектами (целыми информации) и как именно она это делает[3], то вот в случае биологического мозга наше понимание интеллектуальной функции пока прояснено недостаточно.

9. Более того, пока не вполне понятно — можем ли мы вообще уподобить феномен интеллектуальной функции, присущий нашему биологическому мозгу, компьютерной программе как таковой? И та, и другая, по всей видимости, представляет собой некий алгоритм. Но вопрос в логике работы этого алгоритма.

Можно предположить, что особенность биологического мозга состоит в том, что компьютерная программа работает с состояниями материального мира как таковыми, а он на каком-то уровне своей организации имеет дело и с самими состояниями материального мира, и с ними же, но уже в качестве информации (когда эти состояния материального мира сообщают нам о чем-то еще, кроме себя самих)

Этим я хочу сказать, что биологический мозг несет в себе некое состояние материального мира (сам по существу является этими состояниями)[4], но одновременно с этим производит и некую информацию об этих состояниях материального мира. При этом и то и другое — то есть и сами эти состояния, и информация о них — непосредственно и «одновременно» участвуют в создании им интеллектуальных объектов. Они участвуют как бы, в каком-то смысле, «на равных».

Иными словами, я не думаю, что дело может обстоять так, что вот есть уровень состояний материального мира (определенное состояние биологического субстрата нервной системы), а вот есть «информация» — некая производная от этих состояний, которая существует в своем регистре реальности, как бы сама по себе. Вероятно, нам только так кажется (удобно так думать), что это два разных — «параллельных друг другу» — уровня, а на самом деле никакой границы между ними нет.

С другой стороны, в некотором смысле «качественно», несмотря на отсутствие границы, они могут быть совершенно отличны, что, впрочем, не будет мешать им взаимодействовать, оказывать какое-то взаимовлияние, но так, что об этом нельзя знать.

Точнее, об этом можно будет знать как-то, если анализировать это «удвоение» с позиций состояний материального мира, и как-то, если анализировать его с позиций информации о состояниях материального мира, но каждому такому «анализу» будет чего-то недоставать, что-то всегда будет оставаться упущенным.

10. То есть в работе интеллектуальной функции биологического мозга происходит своего рода весьма специфическое «удвоение» содержания (что, впрочем, нельзя понимать строго математически, а скорее, качественно). Собственно, эта, условно говоря, удвоенная структура интеллектуальных объектов биологического мозга и определяет, вероятно, специфику его интеллектуальной функции.

Когда я говорю, что такое «удвоение» нельзя понимать просто математически (арифметически?), я думаю о двух следующих вещах.

Во-первых, далеко не все (а вероятно, лишь их малая часть) состояния материального мира биологического субстрата мозга так «удваиваются», превращаясь еще и в информацию (поскольку для этого удвоения необходим какой-то условный «наблюдатель» — этот «кто-то», см. п. 4).

То есть что-то может «удваиваться» в нашем мозге, становясь еще и информацией о состояниях его материального мира, а что-то — нет. При этом это «что-то» не перестает оказывать влияние на возникающие области «удвоения», на характер этого удвоения — и на соответствующее состояние материального мира, и на «наблюдателя», для которого оно является еще чем-то, кроме себя.

Во-вторых, поскольку функционирование мозга организовано не линейно, мы никогда не можем быть уверены, что этот «кто-то», «удваивающий» то или иное состояние материального мира моего мозга, один. Вполне возможно, что одно и то же состояние материального мира биологического мозга может «удваиваться» одновременно и неоднократно — многими «кто-то» (производными других «удвоений», например).

Таким образом, в каждом «отдельном» уравнении такого рода может оказаться большее число элементов, чем кажется (если думать о понятии «удвоения» формально), а именно — само данное состояние материального мира и информацияо нем от каждого из «наблюдателей», вовлеченных в этот процесс, чье число нам неизвестно. Причем «в следующее мгновение», возможно, составляющие «уравнения» («формулы»?) будут уже другими, а потому и «итог» этого «удвоения» будет иным.

11. Таким образом, не существует жесткого, определенного отношения между тем, каково в действительности какое-то материальное состояние (из множества) нашего биологического мозга, и тем, какую информацию об этом состоянии имеет «кто-то» (в этом же мозге), для кого это состояние является и еще чем-то, кроме него самого.

Иными словами, интеллектуальная функция биологического мозга всегда имеет дело с чем-то (специфическим интеллектуальным объектом), что может быть в этот же самый момент и еще чем-то, причем эти «два» содержания данного интеллектуального объекта могут быть ничем более не связаны между собой, кроме как этой установленной, привнесенной мною (кем бы я ни был) сюда связью.

12. Сама эта специфическая двухмерность интеллектуальных объектов биологического мозга — это не просто «еще одно измерение», «такое же, но еще одно». Учитывая характер производства указанной связи, это может быть и совсем (условно говоря, качественно) другое измерение. Предельно образно — связь мокрого с круглым, веселого с тяжелым, абстрактного с дробным.

При этом, очень условно говоря, ситуация выглядит не так, что, мол, когда я говорю «это», я подразумеваю «вот это». А скорее, так — когда я говорю «это», то думаю я «вот это», или же — когда я актуализирую «это», то актуализируется еще и «вот это». То есть тут не однозначная связь, а скорее, некая специфическая зависимость.

13. С другой стороны, произвольность этой связи «двух» измерений интеллектуальных объектов, специфичных для биологического мозга, не может быть бесконечно произвольной. Она, по всей видимости, тоже продиктована чем-то, а именно — соотнесением содержаний тех «вторых» измерений разных интеллектуальных объектов друг с другом.

Таким образом, если мы говорим, что интеллектуальные объекты в «первом» их «измерении» могут быть организованы интеллектуальной функцией по определенному программному алгоритму, то вероятно, что в этом «втором измерении» тоже есть какая-то своя «программная» логика. И по всей видимости, особенность интеллектуальной функции биологического мозга и состоит в том, что она способна одновременно «просчитывать» эти два различных, но как-то соотнесенных друг с другом уровня.

14. Вряд ли можно говорить, что мы здесь имеем дело с некой программой программ, это было бы странным упрощением. Скорее, мы должны говорить о двух самостоятельных как бы программах с разными содержаниями, которые как-то координируются между собой и не существуют отдельно друг от друга (по крайней мере, «вторая» без «первой» точно существовать не может).

Возможно, именно воспроизведение этого принципа позволит разработчикам искусственного интеллекта действительно уподобить его (в принципиальном строении) интеллектуальности биологического мозга, смоделировать, так сказать, его специфическую интеллектуальную функцию[5].

15. Интеллектуальная функция биологического мозга, вероятно, создает что-то вроде еще одного — условно говоря, «третьего» — измерения в этой системе:

• программа, обусловливающая отношения содержаний состояний материального мира («первое измерение»);

• программа, обусловливающая отношение содержаний того, что эти состояния материального мира значат для наблюдателя («реципиента информации»), кроме себя самих («второе измерение»);

• и программа, обусловливающая взаимоотношение этих двух первых программ («третье измерение»).

Впрочем, надо всегда подчеркивать, что понятие «измерение» в данном случае — это скорее дополнительные регистры, нежели некая «еще одна плоскость». Если мы говорим «плоскости», то начинаем думать про проекции некоего объекта на дополнительные поверхности, но у нас нет интеллектуального объекта, который проецируется куда-то, у нас есть несколько областей, проекции откуда и сходятся в нем, этим его, по сути, и образуя.

Сам он — этот интеллектуальный объект — является производным этих проекций из разных областей, чем-то, что возникает на пересечении этих, образно говоря, «излучений» из разных сфер. Не он проецируется на экран, а несколько плазменных экранов кинотеатра образуют какую-то игру света в зале — там, где сидит зритель.

§ 2

16. Мы вряд ли будем возражать против утверждения, что компьютер осуществляет некую интеллектуальную активность (именно в этом смысле мы и говорим про «искусственный интеллект»). Однако сказать, что он «думает», нельзя (если, конечно, это не метафора, которой любят пользоваться программисты).

Мы не можем (по крайней мере, пока) признать, что компьютер «мыслит». Мы скажем, что он «считает», «просчитывает», следуя определенным правилам, программам, которые придуманы за него, но это не он сам так «думает».

17. Впрочем, разве мы можем быть уверены, что наш биологический мозг всегда «думает» сам, а не понуждаем к этому определенными предустановленными в нем «программами»? Очевидно, что большая часть его интеллектуальной активности запрограммирована — генетически и научением.

То, как биологический мозг, например, собирает единичные раздражители в некий визуальный образ (видимый мною предмет), — это, по сути, программное действие. По крайней мере, я об этом сознательно не «думаю», это происходит, образно говоря, «в обход меня».

Оборонительная реакция на громкий звук — это тоже программа в том смысле, что эта реакция не является «моим действием», это действие моего мозга — предустановленная в нем генетически программа. Рефлекторное одергивание руки от горячего предмета — это не моя реакция, даже чувство боли я почувствую позже, нежели одерну руку. Это просто элементарный рефлекс, который я, конечно, могу затем осмыслить, но могу и не осмыслять.

Декапитированная лягушка способна плыть, если вы бросите ее в воду, но она уже никогда не узнает об этом.

18. То, что я различаю буквы, которые появляются сейчас на экране моего компьютера, так, а не иначе (букву А, например, как букву А, а букву Б как букву Б), это тоже программа, хотя и выученная. Я не задавался соответствующим вопросом сознательно и целенаправленно, я просто увидел это (эти раздражители) так.

Впрочем, я постоянно совершаю и куда более сложные действия (по существу, конечно, интеллектуальные) как бы «на автомате», то есть совершенно над этим не задумываясь (например, когда выравниваю колеса автомобиля, перестраиваясь на нем из одного ряда в другой).

19. И даже если я задумываюсь над какими-то своими действиями, например, умножая 12 на 12, разве не реализует в этот момент мой мозг уже имеющуюся в нем «программу» умножения? То есть насколько это действие является собственно моим? Мог бы я совершить его сам, если бы соответствующая «программа» в моем мозге отсутствовала?

20. Вопрос, соответственно, стоит таким образом: чем будет в данном случае принципиально отличаться компьютер, реализующий определенную программу, от биологического мозга, который решает ту или иную задачу, используя предустановленные в нем, посредством генетической детерминации или научения, алгоритмы?

Думает ли наш биологический мозг в данных случаях «сам», или за него «думают» эти алгоритмы?

21. При этом понятно, что алгоритмы, конечно, не могут «думать», они лишь актуализируются под действием некоего стимула и, так сказать, проворачиваются, используя соответствующее содержание и производя, по существу, уже имеющийся результат.

Субъективно мне может казаться, что это «я так подумал». Но если это сделал собственно я, а не эти алгоритмы, то я, соответственно, должен иметь способность совершить это же действие другим способом. Но, как выясняется, это зачастую абсолютно невозможно.

22. Если я сам понимаю буквы родного мне языка, а не соответствующие алгоритмы (программы) моего мозга, то почему бы, например, мне не понять знаки или предложения китайского языка, который мне неизвестен? Очевидно, что я не могу этого сделать, потому что во мне нет соответствующей программы (алгоритма).

То есть я могу даже знать, что это буквы, а то, во что они складываются, — слова или предложения, что это язык. Но пока во мне не сформирована программа, которая позволит мне знать, что эти знаки значат, я смотрю на них лишь как на определенные состояния материального мира, и не более того.

Хотя, конечно, то, что я узнаю в иероглифах «буквы» («нечто вроде букв»), — это, конечно, тоже такая специфическая и выученная мною программа.

23. Впрочем, я даже вряд ли смогу отличить китайские иероглифы от японских, пока меня этому не научат. Но когда меня этому научат, буду ли это знать я, или это будет знать мой мозг, или просто какая-то его часть, которую я называю здесь «программой» или «алгоритмом»?

И что такое «мозг, который знает», если он не «тот, кто думает», а тот, кто просто механически выполняет какие-то программы? И что может знать сама «программа»?

24. На входе системы — раздражитель (может быть, какой-то внутренний стимул), далее включается программа, и эта программа дает мне некое знание, которое она же и превратила из информации одного вида в информацию другого вида. То есть она механически, по заданному алгоритму, преобразовала одно состояние материального мира (например, воспринятый моим мозгом раздражитель) в другое (активизация нейронных ансамблей, которые отвечают в моем мозге, например, за понимание языка). Где здесь мышление?

Не считаем же мы, что лист растения думает фотосинтезом и зеленеет. Нет, в нем просто происходит то, что происходит. Да, мы, наверное, можем счесть этот процесс информационным, но таковым он будет только для того, кто способен так воспринять эти состояния материального мира — мол, увеличивающаяся зеленость листа свидетельствует о процессах фотосинтеза в нем. Но это в любом случае не будет иметь отношения к тому, что произошло на самом деле.

25. Итак, вполне очевидно, что некие действия с интеллектуальными объектами (целыми информации) могут осуществляться (и в большом количестве осуществляются) без моего участия как сознательного и сознающего свое поведение существа.

В таком случае это как бы не мое действие (например, какой-то не зависящий от моего сознательного контроля психический автоматизм). Мы же вряд ли можем признать возможность существования мышления без кого-то, кто это мышление производит (без того, кто думает).

26. Нет сомнений, что во сне я утрачиваю сознательный контроль над своим поведением. Однако это совершенно не мешает моему мозгу создавать сновидения, которые, конечно, являются результатом работы моей интеллектуальной функции.

Более того, это могут быть сновидения, в которых я являюсь активным действующим лицом, переживаю определенные эмоции, что-то думаю и т. д. Но сложно будет признать все это мышлением — это интеллектуальная активность, и немногим более того.

27. Впрочем, мы вряд ли сможем найти существенные отличия между своими сновидениями и тем состоянием «потока сознания», в котором мы пребываем большую часть времени, пока бодрствуем.

В момент, когда мы не озадачены решением какого-то конкретного и определенно поставленного вопроса (возможно, и нами самими), работа нашей интеллектуальной функции не останавливается — мы продолжаем «думать», хотя это «думать» опять-таки сложно считать собственно «мышлением».

Поток подобных неконтролируемых нами «размышлений», по существу, являет собой игру ассоциаций, подталкиваемых изнутри нерешенностью (незавершенностью) каких-то ситуаций, а извне — случайной, в сущности, внешней стимуляцией.

Фокус нашего внимания переключается с одного психического содержания на другое не потому, что мы так решили, а потому, что сам наш мозг оказался сейчас в состоянии, когда одно психическое содержание оказалось для него существеннее другого[6].

28. Наличие «того, кто думает», несомненно, важный факт (важное условие определения мышления), но он вовсе не так уж очевиден и точно недостаточен.

Неочевиден он потому, что граница, отделяющая мое сознательное и мое же неосознанное действие, условна и подвижна (многое зависит от фокуса внимания, актуальной доминаты и т. д.), а недостаточен он потому, что келеровская обезьяна, например, является, очевидно, мыслящим агентом (тем, кто думает), но мы все-таки не готовы признать ее мыслящей в полном смысле этого слова.

29. Представим себе келеровскую обезьяну.

Методом проб и ошибок она пыталась достать банан, подвешенный экспериментатором на недосягаемую для нее высоту. Она перепробовала множество предметов: перещупала и попередвигала ящики, поразмахивала палками и другими подручными инструментами.

Далее она отстраняется, смотрит какое-то время на эти предметы со стороны — и потом вдруг резко встает, составляет ящики в правильной для достижения желаемого результата последовательности, берет палку, забирается на эту пирамиду и сбивает банан.

Внутри ее психического пространства палка, ящики, банан и т. д. представляют собой некие интеллектуальные объекты, которые она свела с помощью своей интеллектуальной функции в некий новый интеллектуальный объект, в некую схему и реализовала ее на практике.

Она сделала это, в некотором смысле, вполне сознательно и уж точно целенаправленно, то есть вроде как «думала». Но мы не соглашаемся с тем, что у нее есть наше мышление.

§ 3

30. Не меньшей проблемой оказывается для нас и «мышление» ребенка, который еще не обладает самосознанием и собственным «я» (то есть примерно до возраста трех лет). Должны ли мы отказать ему в способности «думать»?

Очевидно, что он совершает огромный объем интеллектуальной активности. Очевидно, что он в значительной части случаев действует целенаправленно и, надо полагать, в каком-то смысле осознанно.

Очевидно, наконец, что ребенок есть как действующее лицо, а его мозг является активным деятелем, и вся его интеллектуальная активность соотносится с ним самим, притом что никакого «я» (в привычном для нас понимании) у него пока еще нет.

Кто является действительным агентом его «мышления»? Является ли его интеллектуальная активность (чрезвычайной, надо сказать, интенсивности) действительным мышлением?

31. Отсутствие полноценного самосознания и отсутствие во внутреннем пространстве ребенка понятия о собственном «я» совершенно не мешают ему производить сложнейшую интеллектуальную деятельность. Более того, уже в этот период он не только активно осваивает язык, но и вполне осмысленно, заметим, им пользуется.

Впрочем, мы не можем быть уверены, что язык, которым на данном этапе пользуется ребенок, — это тот же язык, каким его знаем мы. Однако нет сомнений, что именно благодаря языку (даже такому, весьма примитивному и специфичному) ребенок получает возможность целенаправленно и в каком-то смысле сознательно оперировать интеллектуальными объектами внутри пространства своей психики.

То есть его интеллектуальная активность уже не является в полной мере спонтанной, движимой лишь валом внешних и внутренних раздражителей. Он действует от себя, по существу, однако себя еще не осознавая. Он, по факту, активный деятель, который, впрочем, не может определить себя в качестве такового. Он просто деятель, и все.

32. Но кто тогда — в случае ребенка до трех лет — в нем мыслит? Или мы должны отказать ему в мышлении, основываясь на том факте, что в нем, вроде как, еще нет «того, кто думает»? То есть оно должно, вероятно, появиться у него позже? Но если позже, то когда — в 7 лет, в 10, в 18 или 21 год? И чем это появление будет ознаменовано? Как мы узнаем, что он начал делать что-то — «думать» — принципиально иначе, нежели он делал это прежде?

И в чем же будет состоять на деле то существен ное «дополнение» к интеллектуальной деятельности ребенка, которое даст ему последующее появление у него рефлексирующего самосознания и представление о собственном «я»?

Каким образом появление этих «нечто» в пространстве его психики (наравне с массой других «нечто» в ней уже существующих) превратит его интеллектуальную активность в подлинное мышление? Произойдет ли это на самом деле?

33. При этом, вероятно, следует уточнить, что и «рефлексирующее самосознание» и представление о собственном личностном «я», когда они все-таки в голове ребенка образуются, будут на деле представлять собой просто «еще какие-то» интеллектуальные объекты, сосуществующие здесь — в его голове — наравне с огромной массой других, по существу, совершенно идентичных интеллектуальных объектов[7].

Появившиеся у ребенка «самосознание» и «я» не способны произвести в его голове никакой революции. Они ничего специфическим образом в его мозгу не объединят, ничто ни к какому центру не стянут. Вся перемена по большому счету только в присвоении этому личностному «я» уже существующих функций: то, что раньше было просто «лучом осознанного внимания», станет «лучом его осознанного внимания».

34. Итак, не переоцениваем ли мы значение появления во внутреннем пространстве нашей психики этих специфических, как нам кажется, интеллектуальных объектов: «я», «самосознание», «рефлексия» и т. д.?

Механизмы «обратной связи», например, существовали в психике и до этого, а то, что теперь эта «обратная связь» апеллирует и к каким-то понятиям, работает между этими понятиями — что это, в сущности, нам дает? Или, например, «я». Всегда же был тот, кто действует — какая разница, сознавал он себя или нет, если в его внутреннем психическом пространстве все равно происходила какая-то работа с интеллектуальными объектами?

Является ли, на самом деле, «добавка» этих специфических — «личностных» — интеллектуальных объектов к общей массе других столь значительным событием? Иными словами, такое ли уж большое значение имеет для нашего мышления то, что в нем вроде как обнаружился «тот, кто думает, что он думает»?

35. У Людвига Витгенштейна есть такой образ: «Предложения, которые для меня несомненны, я не заучиваю специально. Я могу обнаружить их потом, как ось, вокруг которой вращается тело. Эта ось не фиксирована, то есть не закреплена жестко, но движение вокруг нее определяет ее неподвижность»[8].

Например, когда мне говорят, что Наполеон столько-то лет назад что-то делал под Аустерлицем, я не думаю о том, что Земля в этот момент уже существовала, поскольку знание этого факта уже как бы имплицитно включено мною в утверждение о Наполеоне.

Однако, в действительности, это включение моего знания о существовании Земли в мое знание о проделках Наполеона, несмотря на всю его кажущуюся имплицитность, происходит постфактум. И то лишь только в том случае, если я окажусь каким-то образом этим вопросом озадачен, например, если кто-то спросит меня: «А разве Земля в это время уже существовала?».

36. Кажется, что мое знание о существовании Земли предшествует всякому моему знанию о том, что на этой Земле произошло. Но это иллюзия. Для того чтобы рассуждать о том, что случилось на Земле, мне вовсе не нужно думать о том, что она сама по себе вообще имеет какую-то историю. У меня и вовсе может не быть такой идеи — мол, была она когда-то или не была.

Однако если меня спросят, то я, вероятно, скажу, что да, я знаю о том, что Земля очевидно существовала и до того, как данное событие на ней произошло. Но знал ли я (точнее — думал ли) об этом до того, как меня спросили? Вероятно, нет. Уж точно я не думал об этом факте в связи с проделками Наполеона.

37. Так же и с нашим «я»: оно как бы имплицитно присутствует в нашем мышлении, но в большинстве случаев, на самом-то деле, вносится в него постфактум.

«И когда это случилось, я подумал, что…» Слово «я» в данном случае может оказаться вовсе не смысловой конструкцией, а сугубо техническим приемом, помогающим мне создать в голове моего собеседника соответствующий нарратив. Или больше того, помогающий мне самому создать нарратив о себе — увидеть ту «ось тела», которой на самом деле нет.

38. Остановите вращающееся тело — что вы скажете о его оси? Сама эта ось — лишь иллюзия, существование которой обусловлено фактом вращения тела. Вполне возможно, что мы считаем свое «я» существующим лишь потому, что вокруг него вращается «тело» событий, действий и мыслей.

А ребенку просто требуется определенное время, чтобы накопить достаточную массу этого внутреннего тела, вращающегося вокруг этой воображаемой оси его «я». Но есть ли оно само — его или наше «я» — в действительности? Как это можно проверить?

Посмотрите на эту картинку:

Уверен, что вы, как и я, вполне отчетливо видите на этой картинке треугольник, которого на самом деле нет. Положение других объектов создает у нас иллюзию существования этого — отсутствующего в действительности — треугольника.

Теперь попробуйте убедить себя в том, что этого треугольника действительно нет, хотя вы очевидно его видите. И чем отличается от этого отсутствующего треугольника наше «я» — тот, кто, как нам кажется, думает?

39. Вообще говоря, этот «тот, кто думает» — вещь абсолютно неверифицируемая. Нам может казаться, что мы знаем, кто думает, но это никаким образом нельзя определить точно.

Думаю ли сейчас именно «я», или просто какие-то интеллектуальные объекты, находящиеся в пространстве моей психики и достигшие определенного состояния (определенной «массы», «силы», «сложности» и т. д.), сами собой складываются в нечто новое (в новый интеллектуальный объект)? Ответить на этот вопрос невозможно.

40. То, что интеллектуальные объекты в пространстве моей психики складываются так, как они складываются, зависит, по всей видимости, и от того, каково состояние материального мира моего мозга (условно говоря, от его нейробиологических характеристик), и от того, о чем эти состояния материального мира будут свидетельствовать для меня как того, кто эти состояния воспринимает (о чем они меня «информируют»).

То есть буду ли я их — эти свои состояния — чувствовать как напряжение, как необходимость, как тяжесть, как угрозу, как удовлетворение, как что-то приятное или, напротив, дискомфортное, мешающее, раздражающее — не зависит непосредственно от моего личностного «я». Более того, все это я буду чувствовать вне зависимости от того, есть у меня мое личное «я» или нет.

Я буду это чувствовать в любом случае, потому что эти состояния материального мира имеют, грубо говоря, еще одно измерение, изменения в котором (изменения в этом «втором» измерении), из-за постоянно меняющегося состояния материального мира, будут приводить к изменениям в самих состояниях материального мира моего мозга.

41. Уже на самом примитивном уровне организации нервной ткани, то есть при наличии уже одной, единичной нервной клетки, как, например, у кораллового полипа, происходит элементарное оценивающее действие: раздражение этого нейрона значит для полипа, что необходимо произвести мышечное сокращение.

У медузы, чья нервная система характеризуется двухзвенной нейронной цепочкой (нервные клетки специализированы у нее на сенсорные нейроны и мотонейроны), уже возможен выбор между разными мышечными сокращениями — то есть разные раздражители как бы значат для нее разное.

С появлением же трехзвенной цепочки нейронов — наличие «вставочного нейрона» (он есть у всех живых организмов от кольчатых червей до Homo Sapiens), — значение раздражителя и вовсе начинает определяться состоянием данного вставочного нейрона (или миллиардов вставочных нейронов), то есть он становится абсолютно субъективным.

Иными словами, в случае трехзвенной нервной цепи мы уже вполне можем говорить и о состоянии материального мира мозга, и значениях этого состояния для меня. И если думать, что мышление — это способность видеть в состояниях материального мира что-то другое, помимо них самих, то нам придется признать, что мышлением обладает и круглый червь. Но мы вряд ли сможем с этим согласиться.

42. Теперь необходимо понять, кто тот наблюдатель, для которого эти изменяющиеся состояния материального мира свидетельствуют о чем-то еще, кроме себя самих? Кто тот, кто чувствует, что что-то изменилось в нем самом?

Мы традиционно пытаемся выдумать какого-то гомункулуса внутри самих себя, который и должен, как нам представляется, быть этим наблюдателем (нам сложно представить себе наблюдателя без глаз, ушей или чего-то еще в этом роде).

Но представлять себе следует не какого-то специального «человечка внутри головы», а просто неравновесную систему: изменение состояний материального мира мозга, поскольку они значат для этого же мозга что-то кроме себя самих, приводит к обратным изменениям в самих его материальных состояниях.

И эта система, как бы она ни усложнялась, совершенно не нуждается ни в каком личностном «я», более того, когда она уже была — например у кольчатых червей — ни о каком «я» еще не могло идти и речи. А у человека, который воспитывался вне человеческого социума, это «я» с определенного момента и не может возникнуть, даже если его вернуть в мир людей и применить все возможные усилия к формированию у него соответствующего представления о себе.

43. Очевидно, что все, что я знаю о себе, — это какие-то истории (нарративы), пусть зачастую и содержащиеся во мне в свернутом виде.

Например, я знаю, что я пишу этот текст. Как я об этом знаю? В ответ на это я могу лишь рассказать соответствующую историю: мол, у меня была мысль, я ее думал, а потом решил записать, чтобы сообщить ее другим. Это история, которая, впрочем, ничего толком не проясняет. Разве отвечает она на вопрос, почему я сижу сейчас за компьютером? Она объясняет мне то, что происходит, таким образом, чтобы мне самому не казалось это странным.

Впрочем, странно как раз то, что я вообще могу об этом задумываться. Но я и не задумываюсь — не думаю по крайней мере, пока меня об этом не спросят.

Или другой пример: я знаю о себе, что я мужчина. Как я это знаю? В ответ на это я могу только рассказать какую-то историю, собранную из множества известных мне «фактов». Что, мол, вообще все люди бывают или мужчинами, или женщинами, и что определить это можно анатомически — по «половым признакам». Еще я могу сказать, что меня воспитывали как мальчика, что я «ощущаю себя мужчиной», а «это значит так-то и так-то», что это не я выносил и родил своего ребенка, а это сделала моя жена.

Замечательная история, в ответ на которую, кстати сказать, Делез рассказывает свою, что мы вообще не являемся ни мужчинами, ни женщинами, а лишь производимся в качестве таковых. Но, в конце концов, почему бы не рассказать и такую историю.

44. Мне кажется, что я имплицитно присутствую во всех своих историях — ведь это истории обо мне.

Но строятся соответствующие интерпретации положения вещей не от меня, а от того, что я знаю о мире вокруг меня, от того, как я его понимаю. То есть хоть мне и кажется, что все эти истории крутятся вокруг моего «я», на самом деле они вовсе не крутятся вокруг чего-то, они это «что-то» создают.

Попробуй я сделать что-либо просто «от себя», не используя этих историй о себе, что бы я вообще мог из этого положения сделать? Но я делаю массу вещей, и в огромных количествах, а затем, судя по всему, лишь приаттачиваю себя (свое «я») к этим своим действиям.

45. Иными словами, здесь также определяется несколько уровней:

• во-первых, то, что происходит во мне независимо от моего сознательного участия, — собственно изменение состояний материального мира моего мозга (все, что относится к нейробиологии мозга);

• во-вторых, те состояния, в которых я оказываюсь из-за этих изменений (последние значат для меня что-то еще, кроме того, что они есть сами по себе);

• в-третьих, как я объясняю себе эти состояния, как я их интерпретирую — то есть какие истории создаю о себе.

Вопрос в том, на каком из этих уровней случается само мышление?

§ 4

46. Понятно, что интеллектуальная функция работает постоянно. Понятно также и то, что я могу как-то направлять ее работу. Но является ли это «подруливание» моей интеллектуальной активности — собственно мышлением?

На самом-то деле, это обычно происходит вне какого-то моего сознательного решения — просто наличная ситуация (включая внешние и внутренние факторы), складывающаяся так, требует от меня решения того, а не другого вопроса.

Я испытываю определенный, хорошо известный мне дискомфорт, смотрю на часы, обнаруживая, что уже не ел достаточно долгое время, и задумываюсь над тем, где и чем бы мне перекусить. Конечно, это интеллектуальная активность, направленная на решение определенной задачи.

Но вряд ли стоит относить эту интеллектуальную активность к мышлению в строгом смысле этого слова. В данном случае я скорее сознательно сопровождаю свою интеллектуальную активность, нежели сознательно ее произвожу.

47. И даже если в этот момент я задумался о том, что лучше сначала, наверное, дописать какую-то часть текста и лишь затем заняться поисками еды с последующей трапезой, я не делаю это совсем уж осознано. Нет, просто сейчас во мне сильнее доминанта работы над соответствующей частью текста, нежели доминанта голода.

Озадаченность текстом пока побеждает усиливающийся голод, а я, если задумаюсь над этим, являюсь лишь свидетелем этой борьбы сил различных интеллектуальных объектов, актуализированных сейчас в пространстве моей психики — озадаченностью текстом и чувством голода. В какой-то момент озадаченность текстом ослабнет, а чувство голода станет невыносимым, и я «подумаю», что пора все-таки отправиться за едой.

Первично ли, так сказать, в приведенном примере мое мышление — то, что я «подумаю», или оно лишь объясняет мне самому, что со мной происходит, выполняя функцию регистратора (что-то вроде церковного освящения чего-либо уже случившегося)? И мышление ли это, если мы подходим к определению этого феномена со всей строгостью?

48. В каком-то смысле, сопоставляя меня из приведенного примера с обезьяной из опыта Вольфганга Келера, можно, наверное, заключить, что задумалась она даже посильнее меня. В конце концов, я — в предложенном примере с выбором между едой и текстом — оперирую чрезвычайно тривиальными, привычными для меня интеллектуальными объектами, тогда как интеллектуальной функции келеровской обезьяны пришлосьсоздать и сочленить интеллектуальные объекты крайне нетипичные для психического пространства среднестатистической обезьяны.

49. Или вот, например, интеллектуальная деятельность другого рода — потребление так называемого «развлекательного» контента (интертейнмент и даже инфотейнмент). Это просмотр телевизора, компьютерные игры, серфинг по интернету, скроллинг по социальным сетям и в интернет-магазинах, разглядывание демотиваторов, просмотр коротких видеороликов и просто бесчисленных фотографий? Сюда же, впрочем, можно отнести постоянную «проверку» новостных сайтов и собственной электронной почты.

То, что подобная практика давно превратилась в своего рода зависимость, теперь уже вполне очевидно [Г. Г. Аверьянов]. Судя по всему, мозг человека, «залипающего» на подобной интеллектуальной активности, извлекает из этой своей деятельности своеобразную «вторичную выгоду»: она позволяет человеку отвлечься от решения фактических задач (или просто от более сложных интеллектуальных задач) и при этом обеспечивает ему активное и деятельное интеллектуальное времяпрепровождение.

Восприятие этой информации не составляет никакого труда (сложная для понимания информация, нуждающаяся в некотором ее осмыслении, мгновенно отсюда вымывается). Кроме того, само потребление этой информации сопровождается массой приятных переживаний, обусловленных, по большей части, множественными и даже каскадными ага-эффектами от бесконечного узнавания образов и неожиданными, но понятыми (узнанными) мною развязками сюжета. Очевидно, что дофаминовые всплески, сопровождающие эти реакции узнавания[9], крепко фиксируют привычку подобного времяпрепровождения.

Впрочем, тут не так важен аспект зависимости как таковой. Хотя очевидно, что сам факт этой зависимости свидетельствует о том, что сознательное «я» уже никаким образом этот процесс не контролирует, а если и участвует во всем происходящем, то только на вторых ролях. Так что говорить здесь о «том, кто думает», очевидно, бессмысленно.

Думаю ли я в процессе этого потребления информации в принципе?

50. Нет сомнений, что те, кто осуществляют подобную интеллектуальную активность — например, потребляют «развлекательный» контент — считают, что они в этот момент «думают». Но на деле происходит лишь бесконечное распознавание уже известных мозгу образов. Сама эта информация практически не запоминается, что со всей очевидностью свидетельствует о том, что она не прорабатывается мозгом, но лишь актуализируется в пределах кратковременной памяти и тут же забывается.

Распознавание образов, конечно, не может оставить равнодушным наше «я» — те высокие уровни апперцепции, которые связаны с условной инстанцией нашей «личности» (системы наших отношений с миром, другими людьми, с самим собой). Но вовлеченность нашего личностного «я» в это восприятие образов не меняет существа дела — происходит лишь восприятие, пусть и более сложное, нежели реакция на элементарный раздражитель.

Но восприятие — это все равно, по существу, лишь спонтанная реакция, а вовсе не некое мыслительное действие, предполагающее какую-то мою целенаправленную (и видимо, какую-то еще) работу с интеллектуальным объектом.

51. Впрочем, к «развлекательному» контенту относятся также фильмы и сериалы. Предполагает ли этот контент какую-то особую и специфическую мыслительную деятельность потребителя? На самом деле здесь, как мне представляется, имеет место идеальная имитация мыслительной деятельности.

Та типичная интеллектуальная активность, которую мы привычно считаем своей мыслительной деятельностью, представляет собой постоянное создание новых и новых нарративов (перманентное формирование внутри нашего психического пространства неких историй).

В рамках этих «историй» (нарративов) разрозненные факты действительности (явленные нам случайно, по случаю и/или тенденциозно подобранные нашим мозгом) сводятся нами в единый, более-менее стройный рассказ — с завязкой, развитием и развязкой.

Когда история закольцовывается, она вполне может быть нами забыта или, по крайней мере, заархивирована, что снижает и само психическое напряжение, и затраты мозга на поддержание элементов этой истории в активном состоянии (в быстром доступе к рабочей памяти). В общем, механизм здесь вполне понятный и эволюционно оправданный.

Что же происходит с нами в процессе просмотра фильма или сериала? Нашему мозгу предлагается одновременно и что-то вроде набора «фактов действительности», и исчерпывающая инструкция того, как они должны быть собраны в историю. По существу, нам соответствующий нарратив в нашей же голове и складывают. То есть все как в обычной жизни — есть факты, надо упаковать их в историю и заархивировать.

Однако в обычной жизни эти факты еще нужно как-то втиснуть, впихнуть в создаваемую нами историю (никто не подбирает нам их так, чтобы они складывались друг в друга подобно добротно сделанным матрешкам). Для этого нам приходится с ними что-то делать, как-то их дополнительнопродумывать — подпилить, переформатировать, сортировать, что-то выкидывать, а что-то, наоборот, добавлять.

В общем, это определенного рода работа — «объяснение», «анализ», «интерпретация», «переозначивание» и т. д.

В случае же фильма или сериала подобная работа за нас уже сделана сценаристом и режиссером. Нам остается только распознать эти элементы и связки (каскадные ага-эффекты), а затем насладиться явленным нарративом, который мы, скорее всего, тут же и забудем (надо только покинуть кинотеатр или выключить телевизор).

Иными словами, нам может казаться, что мы думаем, потребляя фильмы или сериалы, но на самом деле думаем не мы, а думают за нас: за нас собирают факты, за нас их докручивают и за нас же укладывают, причем идеальным образом, в фабулу соответствующего нарратива. Главное, чтобы у фильма не было «открытого конца» и сам по себе он не был слишком «сложен» — и в том, и в другом случае возникнут проблемы с завершением нарратива, а следовательно, и с его последующей архивацией.

Как бы там ни было, когда все движения интеллектуальных объектов совершают в моей голове, по существу, за меня, это хоть и приятное для нашего ленивого мозга развлечение, интеллектуальная игра, но точно не мышление как таковое. Хотя у меня будет полное ощущение, что весь фильм (или сериал) я о чем-то думал…

Все это, впрочем, не исключает возможности смотреть фильмы и сериалы не без участия мышления — так поступают, например, кинокритики и, конечно, специалисты индустрии, для которых разгадывание способов создания подобного интеллектуального фастфуда является неискоренимым профессиональным навыком.

52. Или, например, другие расхожие случаи интеллектуальной активности, которые мы ошибочно, как мне представляется, принимаем за мышление: феномены «прогнозирования», «требований» и «объяснений», которые я описываю в рамках системной поведенческой психотерапии[10].

Когда мы боимся или радуемся, наша психика реализует своего рода автоматизм «прогнозирования» — мы начинаем непроизвольно представлять себе свое будущее, связанное с этим страхом или этой радостью («прогнозирование»).

Когда мы раздражены или фрустрированы, наша психика переключается на автоматизм, формулирующий определенные «требования» (обращенные, как правило, к другим людям или окружающей нас действительности в целом).

Когда же мы совершили некое действие, а затем были поставлены в ситуацию необходимости почему-то его оправдать (или собираемся совершить некое действие, в оправданности которого не уверены), мы формируем в своем сознании соответствующие «объяснения».

Да, во всех этих случаях есть «тот, кто думает», но думает ли он в собственном смысле этого слова? Не скрывает ли он просто таким вот образом — с помощью автоматизмов «прогнозирования», «требований» и «объяснений» — некие «разрывы», возникшие в нем по внутренним и, по существу, не зависящим от него самого причинам?

То, что все эти «интеллектуальные реакции» (некая «внутренняя речь» по Л. С. Выготскому или буквально — «автоматические мысли» по А. Беку) являются, по существу, универсальными для всех нас автоматизмами, не позволяет признать их мышлением в собственном смысле этого слова.

В противном случае нам бы пришлось признать «мышлением» и работу мозга, которую он постоянно осуществляет, поддерживая равновесие нашего тела — тоже задача, тоже непростая и также обеспечивающая нам некоторую стабильность, пусть и несколько иного рода.

53. Вероятно, ровно то же самое мы должны сказать и обо всякой прочей апперцептивной активности нашего психического аппарата. Процессы апперцепции происходят вне моего сознательного контроля и, соответственно, думающего участия.

То, как я воспринимаю мир, является результатом работы моего психического аппарата, «запрограммированного» таким образом. Гены тому виной или какое-то научение — не имеет никакого принципиального значения: он запрограммирован так.

Я могу пытаться переучить свой психический аппарат — изменить какие-то нюансы своего восприятия и шаблоны реагирования, что очень непросто. И если я собираюсь делать это целенаправленно, осознанно, осуществляя, как я говорю в системной поведенческой психотерапии, «поведение в отношении поведения», мне действительно потребуется мышление, по крайней мере — какая-то специфическая озадаченность.

Впрочем, в подавляющем большинстве случаев, даже если такое переучивание и происходит, то без участия мышления, а просто под воздействием каких-то внешних факторов по условно-рефлекторным механизмам — посредством весьма нехитрого положительного и отрицательного подкрепления.

54. Апперцептивное поведение является, по существу, универсальным свойством нашего психического аппарата и может быть обнаружено на подавляющем большинстве уровней психической организации (исключая, быть может, лишь самую первичную афферентацию): ни один из раздражителей, из тех, что восприняты нами и превращены в интеллектуальный объект, не даны нам сами по себе и не являются фактическим слепком действительной реальности.

То есть во всяком интеллектуальном объекте всегда присутствует некая прибавочная «масса» — то, что мы производим с исходным раздражителем, отправляя его «внутрь» своего психического пространства (то, как мы его трансформируем, оцениваем, то, какое значение он приобретает для нас). Собственно, эта прибавка и делает его информацией, а не просто неким состоянием материального мира.

Понятно, что данное преображение, изменение изначального раздражителя, по мере его продвижения по разным уровням психической организации, находится вне нашего сознательного контроля. Это не мышление, хотя, по механике, речь, разумеется, должна идти все о той же формуле интеллектуальной активности — то есть об образовании одних интеллектуальных объектов из других посредством интеллектуальной функции.

То, что получается в результате этой интеллектуальной деятельности, может стать интеллектуальными объектами, доступными мышлению, но само их производство — это еще и вовсе не мышление.

55. Представим себе набор «социальных установок» (как их понимает социальная психология) любого из нас. По сути, мы имеем дело с некими клише, которые директивно и безапелляционно определяют то, почему какие-то явления мы воспринимаем так, а какие-то иначе (относимся к ним так или иначе).

Мы, например, как-то воспринимаем всех мужчин и как-то — всех женщин, но то, что мы объединили столь разных людей в эти группы и определили таким образом свое отношение к каждому из них в отдельности, не есть мыслительная работа. Это восприятие (отношение) не является сознательным выбором, это выученная программа.

56. Думает ли расист, что чернокожие хуже белых? Думает ли гомофоб, что гомосексуалы больны, ущербны и вообще извращенцы? Думает ли среднестатистический европеец, что мусульмане представляют собой угрозу?

Мы, конечно, считаем, что они так «думают». Но находятся ли эти мысли под их сознательным контролем? Или же само их мышление определяется тем, что они так воспринимают некие факты из-за соответствующих, сформированных в них прежде программ?

Если расист не знает, что он общается (например, это может быть в случае общения через социальную сеть) с чернокожим, гомофоб не знает, что его друг гомосексуален, а среднестатистический европеец не догадывается, что его коллега мусульманин, их поведение (в частности, то, что они думают об этих людях) будет не таким, как в ситуации, когда эти факты вскроются.

Реальность, таким образом, всегда была такой (условно говоря, одной и той же), но данные субъекты не были в курсе соответствующих ее обстоятельств. Мы можем заключить, что новые, обнаруженные «нашими героями» факты заставляют их думать об этой же реальности иначе. Но ведь эти факты ничего не изменили в наличной реальности, вся «добавка» случилась внутри их собственного психического пространства.

Таким образом, является ли эта их «мыслительная деятельность» фактической мыслительной деятельностью, или же здесь просто запускается некий почти автоматизированный процесс внутреннего согласования противоречащих друг другу установок?

Допустим, они узнали эту «страшную тайну» про своего визави. Что происходит дальше — они начинают осмыслять возникшее противоречие, думать об указанном парадоксе? Или же, что скорее всего, попытаются как-то нивелировать обнаружившийся конфликт этих двух стереотипов восприятия — того, что они думали об этих, конкретных людях раньше, и того, что они думают о чернокожих, геях и мусульманах вообще?

Но начали ли они в этот момент думать над обнаружившимся парадоксом или стали придумывать, как избавиться от дискомфортного состояния возникшего когнитивного диссонанса?

Является ли эта интеллектуальная работа по устранению указанного дискомфорта мыслительной деятельностью в собственном смысле этого слова? И более того, были ли фактической мыслительной деятельностью те стереотипы восприятия, которые и сделали эту ситуацию возможной?

Если бы «наши герои» действительно задумались над обнаруженным противоречием, то они, вероятно, должны были бы прийти к выводу, что их представления о «чернокожести», «гомосексуальности» и «мусульманстве», как минимум не слишком и не всегда состоятельны. Но подобного в большинстве случаев не происходит.

57. Тут надо оговориться, что приведенные примеры — расизма, гомофобии, исламофобии — очевидно, из числа исключительных, ярких, даже вопиющих. Мы же ежедневно сталкиваемся с подобными когнитивными диссонансами — наши социальные установки (пусть и более частного характера, ситуативные) постоянно входят в противоречие с реальностью.

Однако, если даже в подобных — «из ряда вон выходящих» — случаях мы способны с легкостью нейтрализовать обнаруженное противоречие каким-нибудь нелепым «объяснением», то как же просто, надо полагать, наша психика умеет отмахиваться от других, менее очевидных, быть может, противоречий такого рода? Не то чтобы мы над ними не задумывались, мы их просто не замечаем — подобные проблемы снимаются автоматически, то есть вне какого-либо фактического сознательного контроля. Нейтрализуем и идем дальше.

При этом нам продолжает казаться, что мыслительная деятельность — это для нас что-то обыденное, привычная практика, нечто, что в порядке вещей. И это уже само по себе является очевидным противоречием. Впрочем, кто из нас об этом задумывается в рамках своей повседневной жизни?

58. Теперь рассмотрим еще один «классический» пример из социальной психологии: противоречивость «сознательных установок» и наличного поведения человека, оказавшегося в реальной ситуации, когда эти установки должны быть исполнены.

Нет ничего удивительного в том, что человек говорит нам, что он добр и придет на помощь всякому, если ему эта помощь потребуется. Он так, как ему кажется, «думает». Однако известно, что лишь малая часть из тех, кто говорит и «думает» так, в наличной ситуации будет действовать в соответствии с этими своими установками. Скорее всего, они не придут на помощь бездомному или даже человеку, которому просто стало плохо на улице.

Известно также и то, что если вы, например, хотите собрать деньги на лечение больному ребенку, то вы должны воздействовать на чувства потенциального жертвователя, а не просто информировать его о проблеме. Если он воспримет эту информацию и будет просто «думать» о необходимости оказать помощь этому ребенку, то он, скорее всего, не раскошелится. Однако если заставить его сочувствовать — то есть воздействовать не на его мышление в строгом смысле этого слова, а на какие-то эмоциональные комплексы (программы), то он «подумает», что он должен оказать помощь, и, возможно, даже окажет ее.

Так действительно ли эти люди думают о себе как о «добрых», «всемилостивых» и «всемилосердных»? Или им только кажется, что они так думают, а на самом деле это просто такой автоматический, выученный ответ на стандартный вопрос?

— Петя, ты хороший мальчик?

— Да, я хороший мальчик.

59. При этом, тренируя ответы на подобные вопросы, мы ведь даже не задумывались над тем, что, собственно, понимается под соответствующим самоопределением — «хороший», «добрый», «щедрый», «справедливый», «честный», «благородный», «благодарный», «настоящий друг». Это просто «правильный» ответ, который требуется от нас при возникновении соответствующего вопроса.

И всякому человеку, скорее всего, придется сильно потрудиться, чтобы ответить на вопрос, а почему и в самом деле он считает себя «хорошим», «добрым», «справедливым», «честным» и т. д.? Ему нужно будет продумать и то, что в принципе эти слова должны значить, и то, какие аспекты его поведения подтверждают его соответствие данным определениям. Если бы он действительно уже думал о себе так, то, вероятно, эти уточняющие вопросы не застали бы его врасплох.

60. Одним из первых моих научных исследований был тест «Кто Я?». Покойный Олег Николаевич Кузнецов дал мне задание собрать с однокурсников ответы на этот «простой вопрос» — «не больше десяти-пятнадцати» с человека.

Надо признать, что моим однокурсникам — представителям солидного по тем временам учебного заведения с хорошим вступительным конкурсом — легко давались только первые три-четыре пункта (например, «военнослужащий», «мужчина», «человек»), а дальше наступал самый настоящий ступор, и все последующие ответы приходилось получать от них буквально под пыткой.

Интересно, насколько можно считать продуманной «концепцию индивидуального „я“», если человек неспособен ответить на элементарный по существу вопрос: «Кто я?». И можно ли считать, что это «я», которое не продумано даже само по себе, действительно «тот, кто думает» во всех прочих случаях?

Часть вторая: Интеллектуальная активность, мышление и «другой»…

§ 1

61. Прежде всего необходимо обратить внимание на тот эмпирический факт, что мышление, достигающее своих высших форм, словно бы требует, несмотря на всю нелепость этой формулировки, наличия других людей.

Сократ практикует мышление, проводя долгие дискуссии с простолюдинами на агоре и с аристократией в домашних симпозиумах. Не отстает от него и Диоген, хотя в приличные дома его и не особо пускают. Платон создает свою Академию, Аристотель — Ликей, Эпикур — Сад, Зенону потребовался портик Стоа Пойкиле. Перечислять можно до бесконечности.

Научное мышление Средних веков культивируется в монастырях, а затем первых университетах. Все философы Нового времени состоят в постоянной переписке друг с другом, читают работы коллег и реагируют на них самым страстным образом. Даже будучи в изгнании, как, например, Декарт или Спиноза, они продолжают общение, извещая своих друзей по переписке о том, над чем они сейчас работают, чем озадачены, как продвигается их исследование и т. д. и т. п.

Это бесконечное общение. Ницше находился в постоянной внутренней дискуссии с Вагнером, грезил об интеллектуальных коммунах, которые расплодятся по всей Германии, и постоянно искал общения с людьми, которые временно становились его друзьями. Гегель царит на своих лекциях, Шопенгауэр изводит себя мыслями об отсутствии признания, Кьеркегор невыносимо страдает от одиночества.

Эйнштейн буквально выговаривает свою теорию во время прогулок с Бессо, которого называл «лучшим резонатором новых идей». И то же самое во время долгих совместных прогулок делает Канеман с Тверски, не дожившим до своей половины их Нобелевской премии. Таковы же дискуссии Монтеня и Боэси, Рассела и Уайтхеда, Уотсона и Крика.

Витгенштейн умоляет своих адресатов отвечать на письма незамедлительно и параллельно с этим доводит до белого каления всех без исключения своих собеседников, начиная с Рассела и Мура и заканчивая всем несчастным Этическим обществом Кембриджского университета, присовокупляя к этой дискуссии даже кочергу.

Фрейд создает кружок, перерастающий затем в Психоаналитическое общество, а Шлик — Венский кружок, заложивший основу современной американской философии. Гуссерль, Хайдеггер, Кожев, Батай, Лакан и все прочие творцы идей и мировоззрений ведут бесчисленные авторские семинары, публичные лекции, создают закрытые общества и организуют другие формы интеллектуальной коммуникации.

62. Наконец, многие великие математики, логики, физики: Ньютон, Фреге, Кантор, Гедель, Тьюринг, Гротендик, Нэш и др. — страдали различными психическими расстройствами с параноидным содержанием. Тут и мания преследования, и бесконечные теории заговора, и неустанный поиск врагов, похитителей идей. Короче говоря, они вели предельно насыщенную социальную жизнь! Хотя зачастую исключительно и внутри своих собственных голов.

63. Вообще говоря, эта склонность к паранойе, так часто встречающаяся у великих умов (что, впрочем, вовсе не означает, что всякая паранойя свидетельствует о великом уме), весьма примечательна.

Дело в том, что все наши собеседники являются вымышленными, поскольку мы не имеем никакого прямого контакта с сознаниями других людей. Всякое «чужое сознание», о котором я имею, как мне кажется, некое представление, является всего лишь моей реконструкцией сознания другого человека.

Так что параноик не совершает в своем сознании ничего такого, что бы не делал любой нормальный человек. За тем лишь исключением, что он воспроизводит «чужие сознания» в себе предельно умозрительно. Но по сути это тот же механизм реконструкции «чужих сознаний».

В общем, все это не столько удивительно, сколько закономерно. В конце концов, даже знаменитую теорию «значимого другого», исторически предшествующую современной теории «theory of mind», создал Гарри Салливан, которому в детстве ставили диагноз шизофрения (судя по всему, это была просто какая-то форма аутизма).

64. Итак, что мы, приступая к теме мышления, должны уяснить о природе «социального»? Проводя очень условное разделение, можно сказать, что в нас есть «первичная социальность», обусловленная спецификой нашего стайного поведения как представителей своего биологического вида, и «вторичная социальность», обусловленная нашим врастанием в процессе воспитания в культурно-историческую реальность [Л. С. Выготский].

По большому счету эти две «социальности» вообще два разных процесса, которые, однако, сочетаются друг с другом и оказывают взаимное влияние, поскольку связаны, по существу, с одним аспектом деятельности человека — его существованием в социуме.

65. Многочисленные этологические исследования не позволяют нам сомневаться в том, что значительная часть интеллектуальной активности приматов (например, шимпанзе и горилл) направлена на решение задач внутригруппового выживания — адаптации данного животного к своей группе (установление прочных социальных связей с ее членами, демонстрация поведения, соответствующего положению данного животного во внутригрупповой иерархии и т. д. и т. п.).

Однако совершенно очевидно, что вся эта работа по внутригрупповой адаптации носит у приматов автоматизированный (то есть запрограммированный генетически и сформированный научением) характер.

Впрочем, примерно то же самое мы можем сказать и о человеческом ребенке, встраивающемся в социальную структуру своей «стаи». Он точно так же демонстрирует свою потребность в лидерстве и точно так же (получив от ворот поворот или, напротив, «всех победив» своими капризами) сообразует эту свою потребность с реальными возможностями. Он точно так же пытается установить с домочадцами эмоциональные отношения, позволяющие ему получить от этих отношений максимальный объем личной выгоды.

Так что «первичная социальность» нам, мягко говоря, не чужда, и на этих дрожжах в процессе взросления можно ехать достаточно долго.

66. «Первичная социальность» не такая уж простая штука и очевидно имеет мощную нейробиологическую основу.

У приматов есть широкая сеть зеркальных нейронов (на обезьянах они и были открыты), более того, они способны строить — какую-никакую — модель другого («theory of mind»), по крайней мере в разрезе модели намерений другого.

Так, например, в экспериментах показано, что шимпанзе могут обманывать, лгать, а также распознавать ложь и обман. Они способны, кроме прочего, идентифицировать «плохих людей» (людей с плохими намерениями) и пытаются предупредить собратьев о том, что кто-то «плохой человек» и от него надо держаться подальше. Наконец, у них даже есть задатки «чувства справедливости» — они радуются, когда «плохой человек» несет наказание.

Надо признать, что и не всякий больной аутизмом человек с подобными задачами справится.

67. «Вторичная социальность», с одной стороны, очевидно, развивается на нейрофизиологическом базисе первичной социальности, но с другой стороны, принципиально от нее отличается. Последнее замечательно показано в исследованиях Л. С. Выготского, и, по существу, вся его культурно-историческая психология, в своих ключевых аспектах, как раз этой вторичной социальности и посвящена.

К сожалению, Лев Семенович умер, не успев достроить грандиозное здание своей теории до конца. Многие считают, и, вероятно, оправданно, что он, как никто другой, был близок к ответу на наш вопрос «Что есть мышление?». Но его ранняя смерть оставила нам лишь несколько блестящих интуиций и остов будущей теории мышления — детально изученный механизм формирования личностного «я» ребенка.

И возможно, ключевыми пунктами этого остова являются знаменитый «кризис трех лет» в интерпретации Выготского, а также сделанные им указания относительно механизмов «перерастания внешней речи во внутреннюю».

68. Перерастание внешней речи во внутреннюю происходит через этап так называемой «эгоцентрической речи», когда ребенок начинает говорить «для себя» — то есть он говорит вслух то, что, по существу, начинает думать как некий самостоятельный субъект, которого он, впрочем, определяет пока в третьем лице. Постепенно этот разговор с самим собой, происходящий вслух, полностью перерастает во внутреннюю речь.

Как раз в возрасте трех лет, когда мы наблюдаем соответствующий кризис (негативизм, упрямство, строптивость, своеволие), сопровождающий формирование личностного «я» ребенка, относительный объем его эгоцентрической речи достигает своего максимума (до 75 % в общем объеме речевой деятельности).

Иными словами, некая первичная кристаллизация личностного «я» ребенка, с одной стороны, и процесс мыслительного моделирования действительности — с другой — определенным образом взаимообусловлены.

69. Способность трехлетнего ребенка к построению «theory of mind» еще ничем по существу не отличается от «theory of mind», которую строит нормальный человекообразный примат о другом примате. Никакого особого представления о «бытии других» у ребенка в этом возрасте нет и быть не может. Прежде ему еще нужно научиться ощущать свое собственное «бытие», и даже более того — его создать, нарративизировать.

Переживая «кризис трех лет», ребенок пытается, если так можно выразиться, нащупать самоощущение себя, выделить свое нарождающееся «я» из массы прочих впечатлений, представлений и иных сил, бурлящих на просторах его внутреннего психического пространства.

Используя терминологию, принятую в методологии мышления, следует говорить, что на подходе к «кризису трех лет» ребенок представляет собой некое «внутреннее психическое пространство», в котором посредством интеллектуальной функции преобразуются и организуются многочисленные интеллектуальные объекты. Пока здесь нет ни слов, ни их значений в привычном для нас понимании. С точки зрения будущего мышления это пока лишь некое подобие «первичного бульона».

70. Что же происходит с психикой ребенка непосредственно в самом «кризисе трех лет»?

Все классические симптомы этого кризиса — негативизм, упрямство, строптивость и проч. — направлены на то, чтобы противопоставить себя всякому внешнему воздействию, чужой воле (которая, конечно, пока им как таковая даже не осознается). Образно говоря, пока я не сказал «нет», меня как бы и самого нет. Соглашаясь с другим, я, в некотором роде, проявляю свое отсутствие (точнее, не сообщаю обратного).

Именно поэтому ребенок трех лет частенько говорит «нет» даже в тех случаях, когда хочет сказать «да». И сильно, надо признать, по этому поводу расстраивается: ведь если бы ему дали принять это решение самому, а не предложили бы с этим решением согласиться, то ему бы и не пришлось отказываться от того, чего он и в самом деле хочет.

Проблема в том, что в силу ряда причин, о которых мы и будем говорить дальше, ребенок узнает о том, чего же именно он хотел, лишь после того, как это решение ему дано взрослым.

71. Сделаем шаг в сторону и обратимся к феномену «эгоцентрической речи».

Трехлетка постоянно проговаривает вслух то, что взрослый на его месте думал бы про себя — во внутренней речи, мысленно. Но пока ребенку это «внутреннее» не дается. Он проговаривает свои желания, намерения, чувства, состояния и отношения, как бы вынуждая себя принять их, словно бы пытаясь сделать их действительно своими, собственными, исходящими от него самого. Он как бы вменяет свои состояния, намерения, мысли и чувства самому себе.

Некоторый парадокс состоит в том, что все эти желания, намерения, чувства и т. д. у него и так уже есть. Не берет же он их с потолка, они идут у него изнутри. Но они еще им не поняты, не осознаны. Его только нарождающееся личностное «я» еще не достигло мощности достаточной, чтобы присвоить эти состояния себе. То есть он существует как бы в параллели к самому себе, постоянно наблюдая себя как бы со стороны: и вот это со мной происходит, и вот это.

72. Скажем другими словами: проговаривая себя вслух, во внешней речи, ребенок пытается присвоить себе то, что уже и так является его неотъемлемой частью, но не обладает еще искомым статусом — принадлежности к его личностному «я».

Это присваивание себе того, что и так у него уже есть, происходит посредством слов (весьма примитивных еще понятий). Последние не производятся ребенком, а получены им от других людей, и теперь ему предстоит сопрячь эти слова с соответствующими своими значениями в его внутреннем пространстве, заставить себя понимать эти слова как обозначение этих его фактических значений (состояний). Они должны стать его личностными значениями.

73. Ребенок постепенно учится различать как бы два уровня происходящего: то, что с ним и в нем фактически происходит, с одной стороны, и то, что все это — в каком-то, теперь другом смысле — должно для него значить — с другой.

Одно дело, когда животное просто испытывает голод и начинает соответствующую поисковую активность, и другое дело, когда я начинаю осознавать свой голод как проблему, которую мне же и надлежит решать.

Образно говоря, ребенок как бы вынимает себя из себя самого, достраивает некий дополнительный уровень внутренней конструкции. Думаю, эту практику можно назвать «косвенной рекурсией».

Если представить себе барона Мюнхгаузена, который просто пытается вытащить себя из болота, то, наверное, соответствующая процедура могла бы называться «простой рекурсией». Но здесь нет того плеча (в смысле рычага), которое необходимо ребенку, чтобы поддеть конструкцию своих значений, сдвинуть ее.

Но вот уже барон пытается вытянуть себя из болота за волосы (то есть предполагается как бы, что эти волосы не являются частью его самого), и эта рекурсия становится «сложной» или «косвенной», то есть не «А» обращается к «А», а «А» обращается к «А» через «Б», которое обращается к «А».

И вот это «Б» — нечто по существу совершенно бессмысленное, необходимое лишь как рычаг, как плечо рычага, и есть нарождающееся личностное «я» ребенка.

74. Таким образом, именно «косвенная рекурсия» впервые задает некое первичное пространство нашего мышления. Но поскольку о «пространственности» тут еще говорить сложно, оправданно обозначить этот этап онтогенеза мышления как появление «плоскости мышления», где есть лишь некие мои состояния и некое мое их восприятие.

Это не какая-то кристаллическая решетка, определяющая системную взаимообусловленность элементов, а скорее, жидкость на плоскости, по которой новоявленное личностное «я» ребенка, подобно деду Мазаю, гребет, обозревая отдельные интеллектуальные объекты, словно зайцев на кочках.

Осуществляя косвенную рекурсию, я получаю возможность оперировать своими «значениями» — у меня появляется своего рода прихват в виде «слов», с помощью которых я могу воздействовать на свои же «значения». Да, я обладал ими и прежде, но они существовали для меня в другом качестве, и я не мог их понять.

75. С помощью знаков, которые сливаются потихоньку в единые комплексы с моими значениями («мои значения», «значения меня»), я могу теперь осознавать и даже схватывать их. Более того, с помощью дополнительных действий я даже могу теперь целенаправленно их — эти «мои значения» и «значения меня» — преобразовывать. Появляется своего рода управляемость — могу что-то делать со своими состояниями.

Без этой штуки я, вполне насытившись, уже есть не буду. Но пользуясь «знаками» как рычагами, я могу, образно говоря, подтащить к этому своему состоянию насыщения дополнительные «значения», которые не актуализированы во мне наличной ситуацией, и изменить свое поведение. Например, понимая, что после этой трапезы у меня долго не будет возможности перекусить, я могу заставить себя съесть больше, чем мне хочется.

Впрочем, мы слегка забегаем вперед. Да, косвенная рекурсия сделала свое дело, но толку от этого, честно говоря, пока еще почти никакого. Даже в приведенном примере, когда я принуждаю себя есть больше того, чем это нужно для моего насыщения, я очевидно пользуюсь знанием, расположенным еще по какому-то дополнительному вектору, которого у ребенка, даже прошедшего кризис трех лет, пока нет.

§ 2

76. «Плоскость мышления», которую мы получили, благодаря механизму косвенной рекурсии, лишена внутренней структуры, а личностное «я» ребенка потому не может быть той точкой опоры, с помощью которой он бы действительно мог управлять своими «значениями» (состояниями).

Какое-то подобие этой опоры мы замечаем во взаимодействии ребенка со старшими, которые принуждают его к тому, что он, как он теперь понимает, делать не хочет. Но все, что ребенок может в ответ на это предложить, это начать бунт, внутренне сопротивляться. Он скользит по своим состояниям, словно в ботинках по гладкому льду.

77. Иными словами, весь фактический «прибыток» от этого усложнения внутренней организации ребенка пока состоит лишь в том, что он начинает осознавать свои действия как принадлежащие его личностному «я», слова — в качестве слов, а значения — в качестве собственных состояний. И это, собственно, все.

78. Над «внутренним пространством психики» появился еще один уровень (больше, правда, напоминающий прослойку) — «плоскость мышления», где, по существу, воспроизводится модель, сходная с той, о которой говорит методология мышления. Только роль «интеллектуальных объектов» выполняют здесь ассоциируемые со словами («знаками») «значения» (состояния), а роль организующей и преобразующей их «интеллектуальной функции» — слова («знаки»), сопряженные с активно действующим личностным «я» ребенка.

79. Главной особенностью этого «плоскостного мышления» является, в первую очередь, нарочитая, можно сказать, предметно-конкретность, буквальность. То есть слова, что бы они ни значили в действительном языке, здесь являются именами собственными, а вовсе не теми абстракциями, какими мы привыкли их знать. Каковы в такой ситуации «значения», наполняющие плоскость его мышления, и вовсе трудно себе представить.

Благодаря «плоскостному мышлению» ребенок получил возможность прогуливаться по пространству своих состояний («значений»), созерцая их как зверей в зоопарке. И теперь подобно Адаму (причем всякий из нас проходил через этот этап взросления) нарекает им свои имена[11].

80. Итак, ребенок уже один раз побился своим негативизмом о стену под названием «другой», чем подвиг себя на косвенную рекурсию, приведшую в конечном итоге к формированию его первичного личностного «я» и «плоскости» его мышления. Что ж, само по себе уже неплохо, но пока он имел дело с «другим» лишь на уровне «первичной социальности».

Теперь ребенку предстоит встреча уже со вторым — культурно-историческим — «другим». И именно это позволит ему добавить еще один вектор к его пока еще плоскостному мышлению. Впрочем, здесь снова не обойтись без еще одной косвенной рекурсии, но уже на новом уровне организации.

81. Фокус в том, что зеркальные нейроны, сколь бы значительным «социальным» завоеванием они нам ни казались, на самом деле, ничего не говорят мне о каком-то другом. Эти нейроны одинаково хорошо возбуждаются не только в тех случаях, когда кто-то, за кем я наблюдаю, совершает некое действие, но и в тех случаях, когда я сам совершаю это действие.

То есть, на самом-то деле, работа зеркальных нейронов, активизирующихся в тот момент, когда я наблюдаю за кем-то, не является для моего мозга информацией о другом «субъекте» и его действиях, а скорее, информацией обо мне в связи с этими действиями данного «субъекта». Его закинутая вверх рука — это для моего мозга и его зеркальных нейронов не его рука, а мой страх получить удар.

82. Тут надо понять эту механику: когда я воспринимаю что-то и вспоминаю это же, у меня активизируются одни и те же нейронные комплексы — в нашем мозгу нет отдельных нервных клеток для памяти и отдельных для восприятия одних и тех же вещей. Но я по каким-то причинам знаю, что это — воспоминание, а это — то, что происходит здесь и сейчас.

У маленького ребенка, впрочем, с подобным различением проблемы возникают. Возникнут они и у взрослого, если раздражать ему эти самые нейроны, например, во время операции на открытом мозге. Тот же эффект продемонстрирует и банальная интоксикация LSD, и алкогольный делирий. Так что граница тут очень тонкая.

83. Так или иначе, «зеркально-нейронный другой», относящийся к сфере «первичной социальности», это еще не «культурно-исторический другой» «вторичной социальности», который сможет существовать во мне лишь в случае наличия у меня соответствующего «культурно-исторического» ландшафта. Впрочем, и этот «культурно-исторический другой» может быть для меня и «другим», и «Другим».

Но о «Другом», с большой буквы, нам пока точно говорить рано — ребенку до соответствующего «инсайта» еще расти и расти. Однако и первый «культурно-исторический другой» (с маленькой буквы) пока представляет собой гигантскую проблему вследствие естественной бедности соответствующего культурно-исторического пространства в голове ребенка.

84. Итак, перво-наперво ребенок должен как-то умудриться воспринять другого человека не просто как некое физическое лицо с набором определенных характеристик, в отношении которого ему приходится предпринимать некие действия (используя его таким образом для удовлетворения своих нехитрых нужд), а каким-то особенным образом — как того, с которым возможна какая-то еще, кроме элементарной зеркально-нейронной, коммуникация. И на один этот шаг уходит колоссальное время, что, по всей видимости, свидетельствует о действительной сложности указанной задачи.

85. Немного рассуждений, относящихся к сути вопроса.

Для каждого из нас «другой человек» со всеми его мыслями, чувствами, представлениями, переживаниями, хотениями, терзаниями, мечтами и т. д. по сути своей и в любом случае что-то вроде голограммы, воссоздаваемой нами внутри нашей же головы.

Попробуем использовать голограмму как образ. Голографический эффект обеспечивается сложением в определенной области пространства двух волн: одной, отраженной от объекта записи (эту волну называют «объектной»), и второй, которая является по сути эталонной, идущей, через отражающее зеркало, от источника света («опорная волна»).

Грубо говоря, чтобы создать объемное изображение объекта, я должен сопоставить не только отраженный им свет, но и эталонный свет самого излучателя, то есть, в каком-то смысле, тот свет, который определяет меня самого, который — я сам.

86. Теперь, если уж совсем вольно продолжать эту аналогию, представим себе, что этот «я сам», то есть источник света (и одновременно эталонный луч), это, например, какие-нибудь хилые два с половиной фотона. Какое изображение «объекта» я получу? Ну, не ахти.

Иными словами, чем лучшее изображение объекта мы хотим получить, тем более мощным должен быть наш источник света, наш излучатель, то есть — мы сами. Понятно, что ребенок пока не обладает структурой, достаточной для создания полноценной голограммы взрослого, да и взрослым — по крайней мере, в этом смысле — всегда есть куда стремиться.

87. И еще одно, что нужно понять про «другого человека» со всем его «внутренним содержимым». Он — в этом своем качестве «внутреннего содержимого» — существует вовсе не в объективной реальности, к жизни в которой наш мозг более-менее подготовлен (или по крайней мере, легко этому обучается), а в измерении тех самых представлений, мыслей, чувств, знаний.

Это «измерение» я в свое время назвал, может быть не совсем удачно, «миром интеллектуальной функции» (точнее, возможно, следовало бы говорить о «пространстве мышления», но в рамках того определения, которое нам еще только предстоит сформулировать). И понятно: для того чтобы опознать кого-то в этом мире интеллектуальной функции, этот мир прежде должен для меня во мне возникнуть.

88. Погруженный в словесную среду с момента своего рождения, ребенок три года тратит на то, чтобы распознать слова в качестве таковых. Однако, будучи с рождения в среде людей, то, что это действительно другие люди — со своими чувствами, желаниями, мыслями, представлениями и, например, секретами, неврозами, «комплексами», ребенок начинает понимать в лучшем случае к десяти годам, а в некотором смысле и значительно позже.

89. Таким образом, сложности как минимум две:

• во-первых, необходимо сформировать «пространство мышления», в котором этот «другой» со всем своим «внутренним содержимым» сможет разместиться, то есть необходимо добиться адекватной размерности (проекция объемного объекта на плоскость будет уже радикально иным объектом, а мы хотим получить тот же самый);

• во-вторых, уже обзаведясь этим «пространством мышления» (а не просто «плоскостью мышления»), ребенку-подростку необходимо будет сделать еще кое-что — породить в себе ту самую, из нашего образа с голограммой, свою собственную «опорную волну» («другой» станет для меня «Другим» — объемным, полноразмерным — только в том случае, если я могу соотнести его в себе со структурой сходной размерности).

90. Итак, миру «плоскостного мышления» ребенка, возникшему благодаря первичной косвенной рекурсии, предстоит сначала наполниться неким критическим объемом содержания культурно-исторического свойства (грубо говоря, его личным опытом мира), то есть хоть сколько-то осознанными чувствами, желаниями, мыслями, знаниями и представлениями, а затем как-то преобразовать эту «творожную массу» в некую осязаемую структуру.

Надо признать, что при всей этой внешней простоте и понятности, незамысловатости обеих задач, они отнюдь не так уж очевидны, как кажется, а средства и реализации и вовсе выглядят фантастическими. По существу, это все тот же барон Мюнхгаузен в том же болоте, только теперь у него под ногами не физиологический фундамент «первичной социальности», а, и в самом деле, подвижная и вязкая жижа «слов» и «значений», где и «слова» пока не «понятия», и «значения» — не осмысленные пока «концепты».

Так что сначала поговорим о «наполнении» будущего «пространства мышления», а затем уже перейдем к превращению этой массы в соответствующую — пространственную — структуру.

§ 3

91. Ни один из феноменов, которые мы привыкли называть «процессом развития», нигде в конкретной точке не начинается и нигде же в конкретной точке не заканчивается.

Само понятие «развитие» предполагает некое перерождение, превращение чего-то одного во что-то новое и другое, а потому тут, как и в случае биологической эволюции, нет никаких фиксированных переходных форм, а есть лишь одна сплошная переходная форма.

Где-то на точках потенциальной бифуркации некие линии расходятся, но каждая продолжает оставаться продолжением той, у которой нет ни очевидного начала, ни четких зон перехода.

92. То есть, да, мы можем говорить о «кризисе трех лет», о «кризисе семи лет», «десяти» и так дальше — хоть до кризиса осознания нарастания когнитивного дефицита при Альцгеймере. Но все это лишь точки потенциальной бифуркации, на которых обозначается что-то, что при определенном стечении обстоятельств превратится во что-то еще.

И нам не следует ждать, что сегодня ребенок был одним, завтра станет другим, а послезавтра — третьим, хотя, по сути, именно это и будет происходить. Однако же, поскольку все структуры модифицируются параллельно, а не просто отмирают, освобождая место чему-то новому и другому, мы этих переходов и не видим.

93. Итак, что же происходит где-то в интервале между тремя и десятью годами взросления человеческого детеныша?

У него уже есть «плоскость мышления», которая активно пополняется новыми элементами благодаря тому, что ребенок последовательно сцепляет собственные, условно говоря, «значения» с усваиваемыми им «знаками». То есть не просто присваивает состояния своего внутреннего психического пространства своему личностному «я», но именно спаивает эти состояния и их обозначения в функциональные образования, позволяющие ему как-то себя организовывать.

94. Но зачем ему вообще нужна эта организация собственного поведения?

А она ему, собственно, и не нужна вовсе, но он вынужден ее тренировать. Взрослые включают его в огромное количество различных социальных игр[12], которые ребенок, по причине того, что они задевают его за живое — за те самые «состояния» («значения»), просто не может игнорировать.

То есть «культурно-исторический другой» активно втягивает ребенка в эту новую для него реальность социальных игр, суть которых ребенок еще даже при всем желании (которого вдобавок и нет) совершенно не способен понять.

95. Когда мы объясняем ребенку, что к нему «приедет бабушка», «которая живет далеко», и едет она «в такую даль», «только чтобы его повидать», нам кажется, что мы рассказываем ребенку такую «понятную» историю, что дальше некуда.

Конечно, если понять эту историю так, как понимает ее рассказчик (родитель), то никаких проблем, разумеется, возникнуть не должно — ребенок просто обязан кинуться на шею бабушке, причем с криками: «Господи, какое же превеликое счастье, что ты приехала, бабулечка-красотулечка дорогая! Я так по тебе скучал, хотя мы и не виделись никогда!».

Проблема в том, что ребенок ничего в этой «истории», которую мы столь, как нам кажется, красочно ему живописуем, так не понимает. Более того, он вообще не видит в наших словах никакой «истории» — на плоскости нет «историй», там лишь простые, ничем не примечательные отрезки. И с его плоскости обзора все это выглядит, мягко говоря, совсем иначе.

96. Ребенок, наверное, мог бы засвидетельствовать следующее: мы говорим какую-то бессвязную чушь, но как-то очень серьезно (спасибо зеркальным нейронам — они позволяют ребенку хотя бы это понять), а потом является странная, возможно неприятно пахнущая, женщина, которая начинает его мацать, тискать и заставляет есть несъедобные конфеты. Никакой радости тут быть не может. Но надо играть в эту игру. Почему? Потому что над ребенком висит «культурно-исторический другой» в лице родителя-«историка», и есть риск нарваться на большие неприятности, если уж совсем послать «бабушку» куда подальше (хотя очень хочется).

Если бы у нашего ребенка было мышление чуть более заковыристое, то он, вероятно, в какой-нибудь момент задался вопросом, а чего, собственно, эти инопланетяне-взрослые пытаются добиться? Что за спектакль-то? Из-за чего сыр-бор? Может, я чего-то не понимаю? Но у ребенка и возможности задаться таким вопросом попросту нет.

Единственное, что он знает с достаточной определенностью, так это то, что, если он вмененную ему социальную игру проигнорирует, мало ему не покажется. Иными словами, угроза, исходящая от «значимого другого» [Г. Саллигман], от «культурно-исторического другого», заставляет ребенка зубрить правила социальных игр, пополняя тем самым массу своих личных опытов о мире.

97. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и положительное подкрепление за деятельное участие в такого рода играх. Ведь ничто так не радует взрослых, когда малыш изрекает что-нибудь вроде: «Каждый человек должен нести ответственность за свои поступки!» или «Я буду учиться хорошо, чтобы радовать маму!».

Это все, конечно, невероятно прекрасно и умилительно, только вот ребенок в действительности не понимает ничего из того, что слышит в его словах взрослый. Но взрослый радуется, а ребенок получает положительное подкрепление и знает, какие мантры ему следует повторять, чтобы его любили.

98. Иными словами, сам того не понимая, ребенок долго и вопреки собственному желанию, повинуясь внешнему социальному давлению «другого», заполняет плоскость своего мышления некими образованиями — массой инородных пока тел.

Он последовательно, год за годом, осваивает что-то вроде культурно-исторической метрики или даже логики — социальные правила, господствующие представления, объекты веры и т. д.

Но по большому счету это пока для него мартышкин труд, потому что он в действительности ничего не понимает из того, что взрослые, со всеми своими бесчисленными историями, так настойчиво пытаются ему донести. Не понимает и понять не может — у него еще нет соответствующего органа понимания.

99. До определенного момента ребенок, на самом деле, не знает, что обманывать нехорошо, земля круглая, а бумажки, которыми расплачиваются в магазине, представляют какую-то особую ценность. Да, сообщить нам эти и подобные «знания», повторяя их как попугай, может и трехлетка, но произносить соответствующие слова и понимать то, что они на самом деле значат в мире взрослых, — совсем не одно и то же.

Ребенок может знать, что такое Земля и что такое круглая, но представить себе круглость данной конкретной планеты — нет. Для этого он должен пережить что-то вроде столкновения с этим «знанием». И происходит это в каком-то смысле нетривиальным образом: когда некое знание, которое ребенок, как ему кажется, знает (некое бессмысленное умозрение наподобие «хрюкочущих зелюков», «мюмзиков в мове» и «Земля круглая»), как выясняется, для кого-то другого значит что-то совершенно другое.

100. Допустим, ребенок четырех лет находит родительский кошелек, режет купюры и делает из них весьма себе недурную аппликацию. Обычно его аппликации вызывают у родителей массу положительных эмоций, так что он весело бежит показывать им свою милую поделку. Дальше происходит то, что происходит, чего ребенок, разумеется, никак не ожидал… То, что он сделал что-то ужасное, он понимает, но почему это ужасно — нет.

Однако то отношение к этим бумажкам, которое демонстрируют ему в этот момент его родители, с очевидностью свидетельствует для него о том, что это не просто какие-то бумажки, а какие-то особенные бумажки (не те, как он о них думал). В общем, выясняет ребенок, «зелюки» кусаются (по крайней мере, способны приводить в движение грубую физическую силу). И кусаются они через других людей.

То есть отношение к чему-либо других людей начинает определять мое отношение к этому «чему-либо». Это «что-либо» начинает значить для меня что-то похожее на то, что оно значит для других. Объекты реальности, образно выражаясь и памятуя ту же голограмму, начинают интерферировать.

101. Впрочем, все это происходит не где-то вовне меня, а непосредственно во мне — в двумерном пока пространстве моего мышления. И собственно эти сходящиеся лучи — от «других» (которых, впрочем, я пока не слишком осознаю в качестве таковых) и от меня самого (то, что я раньше думал о соответствующих вещах и явлениях) — приводят к появлению в нем — в пространстве моего мышления — некого объема моих значений.

То есть «плоское» пространство моего мышления начинает, образно выражаясь, набухать, превращается в некотором смысле в своего рода тензорное поле.

102. Здесь важно понять, что ребенок не усвоил в результате данной «операции» собственно родительского отношения к деньгам (что невозможно, потому что наши сознания не коммуницируют).

Но он и не просто изменил к ним свое отношение — нет, он увидел возможность других измерений объекта, отсутствующего на самом-то деле в объективной действительности, но действительного для культурно-исторического поля («мира интеллектуальной функции»), которое ребенок только начинает осваивать.

Ребенок увидел принципиально новые для себя напряжения в системе, существование которых он прежде не предполагал. Это, образно говоря, как если бы он, впервые оказавшись на море, понял, что в самом деле значит то, что оно «соленое», распластавшись на поверхности воды или как следует ее хлебнув. Нечто, бывшее для меня одним, становится другим — тем же самым, но как бы осязаемым.

103. Деньги не существуют в объективной действительности — существуют бумажки, железяки и цифры на счете, но не «деньги». А собственно деньги, какими мы их знаем, существуют в «мире интеллектуальной функции» (грубо говоря, в массовом представлении), в «пространстве мышления».

Таким образом, в момент этого специфического отношения с «другим» (пусть еще и не понимаемом так) этот объект («деньги»), по существу, буквально возник в индивидуальном культурно-историческом «мире интеллектуальной функции» данного ребенка как некая выпуклость на «плоскости» его «мышления».

104. «Массовое представление», о котором мы тут говорим, разумеется, отсутствует в действительности. Нет такого феномена. Есть большое количество людей, которые имеют схожие представления о чем-то, потому что эти представления в них схожим же образом были сформированы. Как, например, в приведенном случае с денежной аппликацией, но аналогичных, хотя содержательно и совершенно отличных способов, конечно, превеликое множество.

105. В моем личном опыте было как минимум три ситуации, заставивших меня увидеть тензоры интеллектуального объекта «деньги». В одном случае бабушка сделала мне выговор, что, мол, рано мне еще иметь собственное мнение, потому что я «пока хлеб в дом не приношу». После чего я, дело было в возрасте неполных четырех лет, вышел из квартиры через незапертую почему-то дверь (это стало потом предметом особого разбирательства), спустился с пятого этажа, прошел два квартала до булочной, отстоял в очереди, и, когда попросил у продавщицы хлеб, она спросила меня: «А деньги?».

Из интеллектуальной прострации, в которую я тогда впал, меня вывели крики перепуганной мамы, которая, обнаружив мою пропажу, все это время металась по улице в поисках «маленького мальчика». Добрые прохожие рассказали, что верно это тот, что в булочной.

Другой случай также связан с бабушкой, которая опять-таки попрекнула меня тем, что я кормлюсь даром, на что я достал из кармана припасенную копейку и был с позором выгнан из-за стола: во-первых, «на копейку ничего нельзя купить», во-вторых, «откуда, интересно, я ее взял?» — «явно не заработал». В общем, это был еще один опыт интеллектуальной прострации, связанный в моей жизни с «деньгами».

И третий случай произошел уже с моей мамой, когда я вытащил из ее кошелька все деньги, чтобы «быть богатым». Факт пропажи (и, как выяснилось потом, «кражи») обнаружился в кафе-мороженице, куда мама меня торжественно повела, но не смогла оплатить мое же мороженое, поскольку я же ее кошелек и опустошил. В результате я получил не только интеллектуальную прострацию по поводу «денег», но еще и массивную воспитательную процедуру по поводу «кражи».

Наконец, сейчас я вспомнил и четвертый случай, который, видимо, был как-то связан с первым. На вопрос одного из родственников, кем я хочу работать, я ответил, что буду кассиром. На что мне было с предельной конкретностью объяснено, что продавец (или кассир), получающий от покупателя деньги (а именно это мне в данной профессии и нравилось), не является их собственником — «они не его». Помню, что тогда объектом моей интеллектуальной прострации стали даже не столько сами «деньги», а то, куда они деваются из кассы. Это, впрочем, так и осталось для меня тогда загадкой.

Все эти примеры я привожу с целью демонстрации того факта, что мы, надо полагать, даже в общих чертах не представляем себе, какое огромное количество напряжений по различным векторам нам пришлось испытать, чтобы вытолкнуть всякий такой несуществующий в объективной действительности объект в нарождающееся пространство своего мышления.

Причем это, как я думаю, всегда происходит посредством воздействия со стороны «значимого другого», и, скорее всего, ситуация должна быть конфликтной, чтобы конфронтировать нас с нашим же иллюзорным представлением о «понятности» всего происходящего.

§ 4

106. Вообще говоря, «понятность», о которой мы здесь ведем речь, является по-своему удивительным, глубоко ошибочным, но одновременно и неистребимым свойством всякой психики, включая человеческую.

Поскольку весь мир, с которым мы имеем дело, это не та действительная реальность, что находится по ту сторону нашего рецепторного аппарата, а множество интеллектуальных объектов, образованных нашей психикой и находящихся в ней же, мы никогда не считаем (и не можем считать!) свое знание о мире недостаточным (только если не гипотетически-умозрительно, что есть, по большому счету, сплошное пустословие).

Все, что есть мир для нас, — это то, что уже есть в нас. Если слегка переосмыслить знаменитую фразу Витгенштейна о «границах языка» и «границах моего мира», то и в самом деле — границы моих представлений о мире (вся масса моих интеллектуальных объектов) определяют и границы моего мира, а язык дает моему личностному «я» доступ к этим представлениям.

107. Мы всегда можем так сложить имеющиеся в нас интеллектуальные объекты, что у нас возникнет полное ощущение понятности, даже при абсолютном непонимании реального существа дела.

В одном из примитивных племен существует «ясная» концепция, что если началось солнечное затмение, то надо начать немедленно пускать в него стрелы. Нам это, конечно, кажется пределом глупости, но поскольку представители этого племени считают, что затмение связано с тем, что ягуар начал пожирать солнце, их поведение может даже рассматриваться как вполне разумное.

Иными словами, любого наличного материала (любых интеллектуальных объектов, причем и в любом их количестве) оказывается достаточно, чтобы мы могли объяснить себе все что угодно. Мы в каком-то смысле не можем испытывать дефицит знаний, если те знания, которыми мы обладаем, считаются в нашей культурно-исторической среде исчерпывающими.

108. Только «другой» (с другой, отличной от моей культурно-исторической средой внутри себя) может вытолкнуть меня из этого состояния благодушного «понимания» всего и вся.

Впрочем, это, надо полагать, будет непросто. И добьется он этого только в том случае, если создаст ситуацию, в которой у него (с этими его знаниями) окажется ощутимо больше шансов взять надо мной верх. Если же он просто примется меня «образовывать» — объяснять, «как дела обстоят на самом деле», толку от этого не будет никакого.

Все, что он, будучи со мной в такой диспозиции, способен мне сказать, в пространстве моего мышления (а случае малолетнего ребенка на плоскости его мышления) будет полностью деформировано моими представлениями в ту логику, которую эти же мои представления в моем мышлении и задают. Я переварю это все без остатка и даже не поперхнусь, не озадачусь.

109. Конечно, у нас постоянно появляются новые интеллектуальные объекты, но они тут же органично встраиваются в общую систему. И происходит это естественным образом, без малейших усилий с моей стороны.

Дело в том, что сами эти «новые» интеллектуальные объекты производятся не где-то вне нас, а непосредственно самой нашей психикой из других интеллектуальных объектов, которые в ней уже есть и которые уже создают некую индивидуальную «кривизну» в ней, о чем пойдет речь ниже.

Да, мы можем оказаться в ситуации, когда что-то будет нам сильно непонятно или мы не будем знать, как решить тот или иной вопрос — что делать, как приноравливаться и т. д. и т. п. Но у нас всегда есть выход. Мы, например, можем счесть данный вопрос просто нерешаемым или вопросом «не в нашей компетенции». Почему бы и нет?

110. Но чаще всего проблема снимается куда проще — она просто не возникает. Скорее всего, мы подобную ситуацию почти автоматически проигнорируем — не заметим непонятное, не обнаружим в вопросе вопроса.

Если я не знаю о существовании чего-то, это «что-то» не может быть для меня осознаваемой проблемой.

Когда вы общаетесь с маленьким ребенком, вы используете огромное количество слов, которые он совершенно не понимает — даже близко, даже из контекста! Выражает ли он по этому поводу недоумение? Нет.

Ему вполне привычно и понятно, что кто-то производит бессмысленные с его точки зрения звуки — электронные игрушки, например, или животные и, конечно, люди. В нем не возникает страха или неловкости в связи с неизвестными ему словами взрослого — мол, «боже мой, а ведь, наверное, прозвучало что-то очень важное, а я этого совершенно не понял!». Ничего подобного — пропустить непонятное ему куда легче, чем как-то сильно над ним задумываться.

111. Если же ребенок закидывает вас своими «почему», то вовсе не от того, что он обнаружил что-то «непонятное» и ему стало «дико интересно». Нет, он задает свои «почему», когда встречает какое-то ваше сопротивление.

Например, он что-то хотел сделать и не видел никакой проблемы, но вы вдруг сказали, что этого делать нельзя, а проблема имеет место быть. Ребенок удивляется не тому, что столкнулся с чем-то непонятным, а из-за того, что ему запретили нечто, что он не считал запретным.

«Почему?» ребенка — это вовсе не проявление желания «понять», «разобраться», «вникнуть в суть дела». Он на самом деле спрашивает, а почему, собственно, «нет», когда вполне может быть «да»? По крайней мере, фактический подтекст его «почему?» всегда именно такой.

112. Удивленное «почему?» ребенка не несет в себе и тени эпистемологической озабоченности. Скорее, это даже не «почему?», а «с какой стати?». Не «почему», а «с какой стати я должен мыть руки?», не «почему», а «с какой стати нельзя сладкое перед обедом?», не «почему», а «с какой стати земля круглая?».

С последним, впрочем, лично у меня в детстве не было никаких проблем: мне сказали, что «земля круглая», и я представил ее себе такой — круглой, как блин. Так что в моем мире это знание вообще не вызвало никакой озабоченности. Да, круглая, в чем проблема-то? А взрослые, вероятно, радовались, как быстро я «такие сложные вещи» схватываю.

Или вот еще — в детстве меня очень удивляло, что мама постоянно отчитывала меня словами: «Ну почему нельзя было сначала спросить?!». Я смотрел на нее и недоумевал — «спросить что?». Всякий раз, когда я делал что-то, о чем, как потом выяснялось, «сначала надо было спросить», я делал это с полным ощущением понятности — что, куда, зачем и как. То, что я что-то не понимал, а имел лишь некое ощущение понятности, я, конечно, понять не мог.

Но в том-то вся и штука, что нам в принципе все и всегда понятно. А если уж нам по каким-то причинам странным образом что-то непонятно — например, почему у нас болит за грудиной, то мы на худой конец всегда знаем, у кого спросить.

Впрочем, прежде чем обратиться к врачу, мы еще долго будем пребывать все в том же парадоксальном ощущении понятности — мол, я не знаю, что это, но думаю, что ничего страшного. И буду с этим «не знаю, но думаю» ходить, пока совсем не припрет.

113. Иными словами, внутри той замкнутой сферы наших представлений, в которой мы перманентно находимся (не имея никакой возможности знать о чем-то, кроме самих этих представлений, которые, собственно, и определяют границы этой сферы), мы не можем испытать никакой действительно озадаченности.

Кто-то, образно выражаясь, должен сильно ударить по этой сфере, чтобы мы подумали, что, возможно, мы чего-то не учли. Причем важно понять, что эти удары сыплются на нас не от «объективного мира», а только от «других», потому что только они — другие люди — сопринадлежат той же реальности представлений (миру интеллектуальной функции), в которой все это действо и происходит.

И да, получив такой «удар», мы, разумеется, всеми силами пытаемся изнутри залатать возникающие пробоины: как-то все это себе так объяснить, как-то все это у себя внутри так склеить, чтобы парадокс и непонятность перестали быть таковыми.

Мы не исследуем неизвестное вне нас, мы «наводим порядок» внутри. И только предельная невозможность решить проблему таким образом — внутренней переконфигурацией — может заставить нас увидеть что-то, что пока не находится в сфере наших представлений, усложнить систему, которая и без этого казалась нам практически идеальной.

114. Итак, действительное понимание и ощущение понятности — это две совершенно разные вещи. При этом ощущение понятности сопровождает нас постоянно, а действительное понимание практически недоступно.

Однако «другие» все-таки способны, местами, выбивать нас из колеи этого «ощущения понятности» и наращивать потенциал нашего действительного понимания. По крайней мере, понимания того, что им кажется понятным, а нам пока — нет.

115. Прежде чем двигаться дальше, я хочу пояснить, зачем было вводить сложный и неочевидный термин «тензорного поля» там, где, казалось бы, вполне можно было обойтись и куда более простыми, «человеческими» словами.

Примеры с «деньгами», которые я приводил, как мне кажется, показывают не только то, как мы осваиваем сложные объекты из «мира интеллектуальной функции», но и то, в каком разнообразии измерений (контекстов, ситуаций, смыслов, положений, моих отношений с другими людьми и т. д.) должен был оказаться этот по существу элементарный интеллектуальный объект, чтобы я смог в своем индивидуальном развитии приобщиться к «массовому представлению» о том, что такое «деньги».

• В первом случае я лишь понял, вероятно, что «деньги» зачем-то нужны. Точнее сказать, озадачился этим вопросом.

• Во втором — что они бывают разными (одна копейка — это мало), а также то, что они должны быть «заработаны». Полагаю, что оба аспекта тогда не были мне понятны, потому что ни математики я тогда не знал, ни что такое «заработать» знать не мог.

• В третьем случае мне открылось, что деньги всегда кому-то принадлежат, а взять у кого-то деньги — значит совершить тяжкое преступление.

Конечно, нюансы этих открытий тогда еще не были мною прояснены сколь-либо четко, просто возникли и такие дополнительные опции, некие напряжения.

• Наконец, четвертая ситуация заставила меня задуматься о каком-то еще, более сложном аспекте владения деньгами, который, впрочем, я тогда так и не осилил.

116. Иными словами, количество «измерений» и моих напряжений по каждому из этих измерений, даже навскидку (а помню я, очевидно, лишь самые «позорные» моменты), оказывается огромным.

Таким образом, чтобы понять «деньги» как «деньги», мне необходимо было открыть в них огромный объем этих самых измерений, которые с течением моей жизни, надо признать, только прирастали.

Так, например, я узнал, что такое не задолжать денег или давать деньги в долг, что такое, когда у тебя «совсем нет денег» или когда их «совсем чуть», когда их «много» и «очень много», а также что такое деньги, находящиеся в твоем управлении как у менеджера и генерального директора, и что такое деньги глазами собственника, инвестора, партнера по бизнесу, жертвователя, благотворителя и т. д. и т. п.

117. На самом деле мне, чтобы раскроить «значение» денег в пространстве моего мышления, потребовалось бы подробно изложить всю мою жизнь, потому что этот пустяшный, казалось бы, интеллектуальный объект искривляет саму структуру моего мира интеллектуальной функции — создает в нем ту самую «кривизну» пространства моего мышления. А потому мне бы пришлось описывать каждый фрагмент этого мира, попутно рассказывая о том, какое именно «искривление» вызвано в нем данным интеллектуальным объектом, например, «деньгами».

То есть мы действительно имеем дело с неким подобием тензорного поля, которым обладает, надо полагать, всякий интеллектуальный объект, находящийся в пространстве моего мышления. Только вот «масса» каждого из этих интеллектуальных объектов, «лежащих» на просторах моего мира интеллектуальной функции, разная, а соответственно, и искривление, которое вносит в этот мир тот или иной интеллектуальный объект, тоже разное.

118. Впрочем, само понятие «интеллектуального объекта» теперь уже, на этом уровне анализа, кажется недостаточным. Понятие «интеллектуального объекта» в методологии мышления является инвариантом, то есть всякий объект, возникающий в нас в рамках нашей психической деятельности, называется нами «интеллектуальным»[13].

Однако, когда мы говорим — в рамках методологии мышления — о разных уровнях организации психики (применительно к мышлению как таковому), мы должны говорить и об особых свойствах интеллектуальных объектов, относящихся к соответствующим уровням, акцентируя тем самым их специфику — принадлежность к тому или иному уровню.

Так, например, когда мы говорили о «внутреннем психическом пространстве», мы вряд ли могли сказать об интеллектуальных объектах, его наполняющих, что-то большее, чем просто «интеллектуальный объект».

Когда же нам удалось выявить уровень «плоскости мышления», о котором сейчас по большей части и идет речь, мы были вынуждены сказать, что интеллектуальными объектами здесь уже являются некие «значения» (состояния), которые возможно подцепить (означить) с помощью «знаков» (слов) и некой фикции «личностного „я“» (причем это «подцепить», «означить» — уже некое специфическое проявление другого инварианта, принятого в методологии мышления, — интеллектуальной функции).

Теперь же, подходя в своем исследовании все ближе к уровню «пространства мышления», мы видим, что интеллектуальные объекты здесь обладают какими-то еще свойствами, которыми они не обладали на предыдущих уровнях «внутреннего пространства психики» и «плоскости мышления».

Соответственно, нам нужно найти подходящий термин для этого типа интеллектуальных объектов. И пока мне кажется, что наиболее удачным термином для этих целей может стать и понятие «пропозиции», и понятие «факта» в зависимости от того, в каком контексте об этом интеллектуальном объекте идет речь.

119. Оба этих понятия — «пропозиция» и «факт» — восходят к «Логико-философскому трактату» Людвига Витгенштейна.

Если мы называем некий интеллектуальный объект «пропозицией», то это значит, что имеется в виду такой интеллектуальный объект, относящийся к «пространству мышления», который связан с языком (и тут необходимо помнить все то, о чем мы говорили применительно к «плоскости мышления»), а также его «значением-для-меня», где «меня» — это усложненное спецификой «пространства мышления» мое «личностное „я“», о чем нам, впрочем, еще только предстоит сказать.

Если же мы называем некий интеллектуальный объект «фактом», то это значит, что мы имеем ввиду такой «интеллектуальный объект» «пространства мышления», который, с одной стороны, сопринадлежит «миру интеллектуальной функции» (то есть не является фактом реальности как таковой, которая в силу особенностей нашей психической организации нам всегда недоступна), однако, с другой стороны, является своего рода «следом» этой фактической реальности в нашем внутреннем пространстве — то есть как бы представляет нам ее для нас[14].

120. Вот, собственно, поэтому и приходится прибегать к образу «тензора», «тензорного поля», «тензорной метрики»: сам по себе «тензор» — это, по большому счету, есть лишь такой способ представления некоего объекта.

Но уникальность этого способа, насколько я понимаю понятие «тензора», состоит в том, что он позволяет, во-первых, полностью сохранить этот объект в реальности разных типов измерений, а во-вторых, в любом из этих измерений продолжать учитывать все напряжения, которые данный объект испытывает (и которыми он на самом-то деле образован) параллельно во всех этих разных реальностях измерений.

Представьте себе на секунду, в реальности каких измерений находится любой данный нам «факт». Давайте, иными словами, очень обобщенно и грубо посчитаем «следы», создающие этот отпечаток: фактическая реальность, мир интеллектуальной функции, внутреннее пространство психики, плоскость мышления, пространство мышления, а далее — бессчетное количество моих «я», поскольку данная фикция всегда будет разной в зависимости от того, какой частью (областью) пространства мышления, плоскости мышления или внутреннего пространства психики она (эта фикция, это мое «я») создается.

Иными словами, это невообразимое по сложности поле напряжений с гигантским количеством векторов. Однако объект, который существует в этом, с позволения сказать, поле, всегда — тот самый, а не «свой» для каждой из этих областей.

Впрочем, мы с вами можем говорить лишь о тензорном поле пространства мышления, поскольку это то единственное измерение, в котором мы находимся и «смотрим» в рамках нашего анализа (что, впрочем, совершенно не значит, что мы, в этот же самый момент, не являемся участниками всех прочих этих «измерений», хотя и не можем об этом знать).

Часть третья: Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» и личностное «я»…

§ 1

121. Каким же образом в моем пространстве мышления накапливается (формируется) «масса» тех или иных интеллектуальных объектов?

Если бы речь шла о психическом пространстве, а не о мышлении, порождаемом в нас культурно-исторически, то, вероятно, мы могли бы прибегнуть к объяснению в рамках бихевиорального подхода — мол, все зависит от частоты предъявляемого стимула и силы его подкрепления.

Однако речь идет об интеллектуальных объектах, существование которых не связано напрямую с материальной действительностью, так что оказаться в пространстве мышления они могут только через определенное взаимодействие с другими людьми — носителями этого культурно-исторического содержания.

Поскольку же сами наши сознания (индивидуальные культурно-исторические миры) не коммуницируют, это, судя по всему, возможно лишь в ситуации актуальной и фактической конфронтации с другими людьми.

122. Как часто взрослым нужно было предъявлять мне утверждение «Земля круглая» и как сильно нужно было его подкреплять, чтобы я согласился с тем, что «Земля круглая»? Думаю, что с того момента, как я стал понимать, что такое «Земля» и что такое «круглость», это вообще не было для меня проблемой.

Однако то, что на вопрос: «Андрюша, а что ты знаешь про Землю?», я в своем детстве отвечал: «Она круглая!», вовсе не означает, что я понимал действительный смысл произносимых мною слов. Точнее говоря, я, надо полагать, вполне понимал, что такое «Земля», что такое «круглое», и даже что «Земля круглая». Но из этого ровным счетом ничего не следовало, и дело вовсе не в игре слов, о которой я уже упоминал.

Да, сейчас нам может казаться, что всестороннее понимание мироздания было у нас чуть ли не с самого рождения. И конечно, нам кажется, что и тогда — в своем детстве — мы понимали круглость Земли ровно так же, как мы понимаем ее теперь. Но все это, очевидно, является заурядной аберрацией нашей памяти.

123. Вы узнаете эти картинки?

Если мы все так хорошо поняли с первого раза о «круглости Земли», то почему на освоение этого материала затрачивается такая уйма учебных часов в средней школе? Только вдумайтесь, сколько времени и сил потребовалось нашим учителям по физике и географии, чтобы вся эта «теория» о круглости Земли влезла нам в голову?

Нам может казаться все что угодно, включая и то, что узнавание соответствующих слов обеспечивает нам мгновенное понимание сути вещей. Но это не так. И у Галилея, надо полагать, не было бы проблем, если бы понимание достигалось таким способом, да и знания о круглости земли Аристотеля не сгинули бы на тысячи лет, если бы произнесение фразы «Земля круглая» имело магическое свойство сразу становиться понятным.

124. Впрочем, «круглость Земли» — это только пример. А ведь было еще и долгое вникание в то, что такое, например, «буква», что такое «число» или музыкальная «нота», а также «сложение», «умножение», «корень», «вектор», «бесконечность», «дробь», «парабола», понятия «глагола», «спряжений», «химической связи» и «периодического закона», феномены «иностранного языка», «всемирного тяготения» и «теории эволюции»…

Быть понятыми просто так, за здорово живешь, у всех этих вещей не было ни малейшего шанса. И правда состоит в том, что решался этот вопрос вовсе не за учебной партой как таковой. Это понимание достигалось исключительно за счет совершенно другой системы координат — вовсе не эпистемологической, а социальной.

125. Только массированное, направленное, даже агрессивное воздействие на нас «пропаганды» образования и связанного с ней психологического давления со стороны взрослых и привело нас в конечном итоге к соответствующему пониманию указанных понятий и многих других вещей.

Сам факт образования совершенно неслучайно обставляется самым невероятным образом — от бесконечных расспросов: «Ты уже пошел в школу?», «А ты хочешь пойти в школу?» до «Учиться, учиться и учиться! В. И. Ленин» на большом красном плакате и «Первоклассник, первоклассник, у тебя сегодня праздник.» из каждого репродуктора.

Необходимо было давление авторитета, нужен был страх получить двойку, чувство стыда, когда ты не понимал того, в чем другие дети вроде как уже разобрались. В общем, если бы не весь этот огромный массив социального давления — тех «других», что производили его, разве бы мы дошли до понимания круглости Земли? Зачем бы это вообще было нам нужно?!

Вероятно, и собаку можно научить играть на пианино, но как заставить ее понять, что значит этот забавный фокус для сидящей в зале публики? Сама-то собака исполняет его исключительно механически, не умея даже понять, что это музыка (они и вправду этого не могут), и причем исключительно за кусочек сладкой подкормки, обещанной дрессировщиком.

126. Конечно, каждый ребенок обладает своим порогом социального давления, необходимого ему для перевода подобных культурно-исторически прививаемых понятий в его собственное пространство мышления.

Мне, например, до восьми лет было непонятно, зачем обучаться чтению, хотя давление на меня оказывалось немилосердное. А то, что алгебраические формулы, которые я заучиваю, имеют самое непосредственное отношение к математическим упражнениям, которые дают нам во время контрольных работ, я и вовсе понял должным образом лишь в девятом классе. И не просто так — от того, понимаю я это или нет — стала зависеть возможность оказаться дома после шестидневки в казарме Нахимовского училища.

До этого момента мне вся эта математика казалась в высшей степени странным и бессмысленным делом — какие-то «а плюс b в квадрате»… Но в увольнение хотелось очень, а потому понять все-таки пришлось, через силу. И как только я это понял — понял, как «это работает», — стать по математике одним из лучших в классе не составило никакого труда.

А вот с химией я, например, так и не разобрался — все время, судя по всему, удавалось как-то водить преподавателей за нос. Но вот тройка по этому предмету (и то полученная лишь после пересдачи из-за обнаруженной у меня шпаргалки) буквально на первой же сессии в ВМедА заставила меня вздрогнуть. Так что остальные дисциплины я изучал уже с куда большим ощущением необходимости действительно понимать то, что мне преподают. И в последующем экзаменаторы, открывая мою зачетку, всегда с некоторым недоумением взирали на результаты той первой, почти провальной сессии.

127. Впрочем, до «массы» мы пока так и не добрались. Ведь одно дело просто понять нечто, повинуясь социальному давлению, вытолкнуть, так сказать, интеллектуальный объект в тензорное поле пространства своего мышления, и совсем другое — почувствовать «массу» того или иного интеллектуального объекта, влияющую на все, что ты думаешь и понимаешь об этом мире.

Конечно, огромное значение имеет пережитый опыт, однако же и его необходимо понимать правильно. Так, например, окончательно и бесповоротно я понял, что Земля и в самом деле круглая, только тогда, когда впервые оказался в Америке. Но что на самом деле стало моим «опытом» в этой поездке? Только ли сам по себе джетлаг? Или все-таки то, что всю ночь мне постоянно звонили сотрудники, занятые дневными заботами на производстве, тогда как «утром», то есть буквально через пару-тройку часов, я должен был оказаться на переговорах и с ясной головой на плечах?

И до этого я менял часовые пояса, но лишь в праздничные дни, а потому ничего подобного никогда не испытывал. Но сейчас — в будни, в разгар рабочей недели — произошло то, что произошло. Смену часовых поясов можно легко пережить, но только если «другие», с которыми ты находишься в постоянной коммуникации, поменяли ее вместе с тобой. Если же для «других» ты должен оставаться на связи, хотя у тебя ночь, а потом быть на переговорах, когда у тебя снова ночь, но уже в другом, джетлаговском смысле — это то, что заставляет тебя осмыслить «хорошо понятные» и до этого вещи по-новому.

Находясь фактически на другом конце земного шара, за тысячи километров, я был вынужден быть со своими «другими» и там и тут, и это было полным абсурдом той шарообразности, которую мы привыкли воспринимать как невинную и абстрактную причуду природы.

Впрочем, это же: наверное, глупо. Надо было просто выключить телефон — и бог с ней с шарообразностью Земли. Но проблема в том, что телефон выключить можно, а вот мозг, не применив каких-то «запрещенных приемов», нельзя. А в этом мозгу мои «другие» в тот момент, когда мне нужно было спать, бодрствовали и решали производственные задачи. Они бодрствовали не где-то там, с другой стороны земного шара, а непосредственно в моей голове.

Собственно, это и объясняет «массу» (или «тяжесть») моих «пропозиций/фактов».

128. Исследователи интеллекта, проводя тестирование среди представителей племени майя [Greenfield P., 1996], столкнулись с неожиданной проблемой: экзаменуемые никак не могли взять в толк сам смысл процесса тестирования. Им было непонятно, зачем человек задает вопрос, если очевидно знает на него ответ? И даже если он не знает ответа, недоумевали майя, то почему он не спросил сначала у своих родственников?

Насколько я могу судить, достопочтенные майя не предполагали, что кто-то интересуется не знанием как таковым, а тем, что происходит у них в голове. Возможно, такое поведение представителей этого народа кажется нам странным и даже забавным.

Однако я почти уверен, что большинство подростков нашей культуры, если бы практика тестирования не была для них столь привычным и даже рутинным делом (учитывая бесчисленные домашние задания, контрольные работы и зачеты), продемонстрировало бы в этой ситуации ровно такое же недоумение.

Мы с детства приучены к тому, что окружающие интересуются уровнем наших знаний — нас спрашивают, а мы отвечаем. Но значит ли это, что мы с детства понимали, что взрослых интересует то, что происходит у нас в голове, то, что мы думаем на самом деле? Боюсь, мы не вполне осознаем это и до сих пор.

Более того, я почти уверен, что очень немногие взрослые действительно озадачены соответствующим вопросом — им вполне достаточно думать, что они знают, что думают другие люди. Фактическое положение дел в этом отношении интересует немногих.

129. То есть речь идет о крайне сложном и специфическом навыке — реально задумываться над тем, что происходит в голове собеседника, а также предполагать, что он в этот же самый момент, возможно, осуществляет ту же самую работу — пытается понять, что происходит в нашей голове.

Часто для пациента на приеме у психотерапевта самым сильным потрясением оказывается именно тот факт, что его вдруг поняли. Поняли не в том смысле, что «поняли, что он говорит», а в том, что «поняли его самого». То есть это переживание не является тривиальным, несмотря на то что мы все, вроде как, живем среди людей, которых, как нам кажется, мы хорошо понимаем.

Нет, это отнюдь не аналог банального теста на аутизм в духе Саймона Барона-Коэна, когда больной ребенок приписывает другому человеку то же знание, которым обладает он сам. Это вещь куда более сложная: здесь необходимо отвлечься от наличной ситуации и усложнить ее дополнительными планами — мышлением другого, которое стоит за его словами, а также нашим собственным мышлением, которое мы в процессе коммуникации (да и вообще в процессе жизни), как правило, не осознаем, не рефлексируем (по крайней мере, не осознаем как собственное и субъективное).

130. Классические ошибки коммуникативного поведения, на которые психотерапевт регулярно указывает своему пациенту (клиенту), касаются именно этого механизма. Психотерапевт просит пациента задуматься над тем, что в тот или иной момент думает, чувствует другой человек, что для него могут значить те или иные слова — странная, казалось бы, просьба, поскольку кажется, что мы и так всегда это делаем.

Кроме того, психотерапевту приходится постоянно подчеркивать, что и сам пациент должен осознавать, что его собственное поведение влияет на ситуацию: то, что он думает, как он реагирует, что он делает, происходит не в пустом пространстве, а что-то особенное значит для других людей и как-то на них влияет. Этот очевидный, казалось бы, факт тоже, как выясняется, отнюдь не так очевиден, как мы привыкли о нем думать.

131. Иными словами, даже если мы теоретически понимаем, что это наше и других людей «внутреннее содержание» имеет значение, в своем фактическом поведении — принимая решения, оценивая ситуацию, формируя суждение, осуществляя коммуникацию, — мы вовсе его не учитываем, удовлетворяясь недостоверными фантазмами собственного, в каком-то смысле неосознанного и автоматизированного производства.

То есть, как правило, мы исходим из того, что кажется нам некой «наличной ситуацией» — из некой картины, некоего представления, из того, как нам эта ситуация видится, представляется, — без учета указанных дополнительных «планов».

Мы думаем, не понимая, что думаем, и мы взаимодействуем с другими, не отдавая себе отчета в том, что они тоже что-то думают, и это «что-то» — не то, что, как нам кажется, они думают.

132. Впрочем, соответствующий навык у большинства из нас точно есть, но он или недостаточно развит, или используется лишь в отдельных, особенных случаях. Зачатки этого навыка — озадачиваться «другим» — появляются, вероятно, не раньше возраста десяти-одиннадцати лет. Наверное, его можно было бы назвать и «theory of mind», хотя точнее, мне кажется, говорить о «реальности Другого».

Под понятие «theory of mind» попадет всякий, кто понимает, что он функционирует в некоем социальном поле, то есть учитывает потенциальные действия других социальных агентов. Однако функционирование в этом поле может быть разным: вы можете понимать, что вокруг вас живые люди — это уже неплохо (по крайней мере, вы не страдаете аутизмом), но вы еще можете понимать и то, что эти — другие — люди переживают и думают то же самое, что и вы, но по-своему, как-то иначе.

Может показаться, что эти определения почти тождественны, но это не так. Разница есть, и она весьма существенна. Попробую ее изъяснить.

133. Когда подросток сталкивается с тем, что его интересы не принимаются родителями в расчет, он испытывает злость и совершенно не интересуется тем, чем руководствуются его родители, например запрещая ему поздно возвращаться домой. Теоретически он может даже себе это как-то представлять — мол, да, они чего-то боятся, думают себе всякую ерунду и т. д. Но он неспособен войти в положение родителей так, чтобы воспринять их чувства, позицию и мысли как действительный факт реальности.

Для него это — вся их внутренняя мотивация — не реальность, а просто какая-то «блажь», «глупость», «старорежимность» и т. д. Мол, они отстали от жизни, не понимают, что у меня у самого голова на плечах, придумывают себе всякое и т. д.

При этом он вполне, может быть, прав — и про «глупость», и про «старорежимность», — дело не в этом. Дело в том, что он не видит реальности, фактичности этих родительских переживаний. Для него это как бы что-то наигранное, ненастоящее, просто поза. Нет, все это для него реально, но лишь потому, что с этим приходится иметь дело, но нереально на самом деле.

134. Возможно, впервые подросток по-настоящему сталкивается с этой непреодолимой, неустранимой «внутренней мотивацией другого» только в рамках сексуально-эротических, любовных отношений. Подросток хочет вызывать симпатию у сексуально привлекательных для него персон — это естественно. Однако такая симпатия, как известно, далеко не всегда взаимна.

И даже при наличии взаимности она — эта симпатия — вовсе не всегда имеет то продолжение, на которое подросток тут же и рассчитывает (пусть и не вполне понимая, чего именно он ждет от партнера). Молодой человек хочет, условно говоря, скорой близости, девушка — ухаживания и романтики. В общем, вполне традиционный конфликт двух разных сексуальностей.

Возникающая ситуация неопределенности приводит наконец подростка к некоторой озадаченности — «другой» не хочет того, что я хочу, чтобы он хотел.

135. Формально это, казалось бы, очень похоже на то, что происходит и в его отношениях с родителями, но ситуация все-таки сильно отличается, потому что родители вроде как должны его понять (они же все-таки родные люди!), а тут эта «персона» даже и не должна. То есть если на родителей можно злиться, устраивать скандалы — в общем, продолжать добиваться своего, даже не особенно рассчитывая на результат, то тут вроде как даже странно — меня не хотят, и все тут.

Если взаимная симпатия с предметом сексуального влечения хотя бы есть — это еще куда ни шло, даже если не «все сразу». Но если она и вовсе отсутствует или представлена другим регистром — дружбой, уважением и т. п.? В такой ситуации внутренний конфликт ощущается еще острее, и главное в нем — внутреннее непризнание подростком самого факта, что такое может быть. Мол, я-то люблю, я-то хочу, почему нет ответной реакции?

То, что ее может и не быть, подростку пока непонятно. Нет, теоретически (то есть на уровне представлений, абстрактных соображений) он, конечно, может понимать, что оно так, но его нутро активно сопротивляется — его внутренние состояния (значения) против. Как в «Братьях Карамазовых»: мол, понять-то — да, но я принять этого не могу. И соответствующая настойчивость в этом «принять не могу», как известно, вещь серьезная: юноши могут проявлять агрессию, девушки — устраивают суициды на почве «неразделенной любви».

В общем, ситуация, которая, казалось бы, элементарна, превращается в неразрешимую драму: понятно, что другой может хотеть, а может не хотеть, может влюбиться, а может и не влюбляться — это нормально, но для этого надо понимать, что он реален, что он не действует как-то, потому что нам этого хочется, а исходит из своего желания, которое нами не управляемо, которое не подчиняется нашему желанию.

§ 2

136. Действительно, если мы встречаемся с «реальностью Другого», то лишь осознавая тотальную неподконтрольность его желания нашему желанию [Ж. Лакан, Р. Барт]

Причем здесь важны, как мне представляется, и привнесенные в ситуацию культурные запреты, культурно-исторические представления. Если бы речь шла просто о сексуальном желании, никак не усложненном культурными наслоениями, то ситуация вряд ли бы выглядела так.

Вполне возможно, что все бы ограничилось неприятием такой ситуации и дальнейшим «правом сильного», однако романтизация любовных отношений табуирует такое поведение. Мы должны вызывать ответное желание, мы должны быть желанны.

137. Потому здесь, вероятно, и происходит новая модуляция нашего иллюзорного личностного «я». До этого момента оно существует как бы имплицитно, по умолчанию — мы действуем от себя, но не думаем специально, что это действуем именно мы. Если нас спросить, кто это сделал, мы ответим, что, мол, да, это сделали мы — мы как бы явим, обнаружим себя.

В ситуации же, когда мы начинаем осознавать, что наше «я» может быть отвергнуто, мы вынуждены иначе к нему присмотреться, мы оказываемся как бы принуждены к тому, чтобы его проблематизировать, нарративизировать. В каком-то смысле поставить это свое личностное «я» как бы прежде действия, в котором оно обычно имплицитно скрыто[15].

138. Молодые люди — и мужского, и женского пола — начинают с большим тщанием следить за собой и своим внешним видом, стараются стать более привлекательными, красивыми, то есть совершают действия, которые должны — теоретически, как им чувствуется — увеличить их сексуальность, желанность.

При этом молодые люди начинают продумывать свои чувства, то есть превращать свои состояния (значения) в предмет проблематизации, нарративизации. Те или иные значения (внутренние состояния) означиваются и переозначиваются, включаясь в сложные понятийные структуры.

Подростки складывают свои состояния (значения) в объемные истории, некие структуры самих себя для самих себя. Если прежде ребенок отвечал на вопросы других людей о себе, то теперь подросток начинает сам задаваться вопросами о себе и приходить к неким «выводам».

139. При этом «другой человек» все еще не существует для него как фактическая реальность, а лишь как сложное представление. Однако культура — культурно-историческая реальность, «мир интеллектуальной функции» — начинает приобретать для молодого человека действительно новое звучание — как структурная совокупность фактов, которую необходимо учитывать.

Мир начинает восприниматься подростком как сложный, хотя на самом деле усложняется само пространство его мышления. Те «выпуклости», которые возникали прежде на плоскости мышления молодого человека, образовывают сложные взаимные связи, порождая внутреннюю, взаимоувязанную структуру — пространство мышления.

140. Здесь мы впервые можем наблюдать эффект «сверхценности». Если раньше ребенок мог быть легко переориентирован с одной цели на другую, или, по крайней мере, ни одна из них не подминала под себя все остальные, ни одна не была постоянной, неотступной, навязчивой, то сейчас ситуация меняется: возникает эта сверхценность, предельная желаемость чего-то, зачастую не вполне определенного[16].

Собственно, это столкновение с обладающим неподконтрольным нам желанием Другим, пусть пока и недостаточно реальным, и есть та провокация, которая заставляет пространство мышления внутренне структурироваться вокруг проблематизируемого личностного «я». Эта перемена радикальна, так что замыленное понятие «переходный возраст» слишком легковесно для определения этого внутреннего конфликта, учитывая всю фактическую сложность происходящей в данный момент в психике подростка трансформации.

141. Здесь следует сделать один шаг в сторону, чтобы прояснить некоторую неизбежную трудность понимания рассматриваемой проблемы. Дело в том, что любой другой человек является для нас точно таким же интеллектуальным объектом, как и любой иной интеллектуальный объект нашего внутреннего психического пространства (на плоскости мышления или в пространстве мышления).

У интеллектуальных объектов, которыми являются для нас другие люди, нет никакого качественного отличия, некой привилегированности, в сравнении с другими нашими представлениями.

Например, у меня есть некоторые представления о планете Земля — меня учили этому на природоведении, географии, биологии, физике, астрономии и т. д. Земля представляется мне. — и тут я могу затянуть долгую историю про то, что я знаю (думаю) о Земле. Но на самом деле ровно такую же долгую историю я могу рассказать и о любом другом человеке: где мы познакомились, как его зовут, какие у него интересы и личностные особенности, чем он мне приятен, а что меня в нем раздражает. И то и другое является некой системой представлений, то есть обычным, хотя и разной степени сложности, интеллектуальным объектом.

Короче говоря, у меня есть представления о разных интеллектуальных объектах, которые — эти представления (состояния, значения, нарративы) — по существу, во мне эти объекты и создают. И в этом смысле любой человек, о котором я имею некоторое представление, живет в моем внутреннем психическом пространстве, на плоскости моего мышления или уже в пространстве моего мышления на правах такого вот интеллектуального объекта.

142. У меня нет непосредственного контакта с сознанием «другого человека». Да, я играю в некие социальные игры в отношении с ним, я даже, как мне кажется, общаюсь с ним, но на самом деле я в этот момент разговариваю с тем интеллектуальным объектом, который есть у меня в голове: я говорю с тем, кого понимаю, потому что сам сделал его с помощью своей интеллектуальной функции.

Думать, что другие люди для нас — это что-то особенное, не то, что все остальное, о чем мы знаем, как о своих интеллектуальных объектах, по сути неверно. Да, у других людей, как интеллектуальных объектов нашего внутреннего пространства, есть какие-то специфические черты. Да, они включены в определенный набор специфических социальных игр, в которые мы с ними играем, у нас есть с ними определенная взаимозависимость и т. д.

Но суть от этого не меняется: для меня любой другой человек — это интеллектуальный объект моего внутреннего психического пространства, а не некий «субъект», находящийся по ту сторону меня, хотя я и понимаю, что он находится не внутри моей головы, а вне ее. Но точно так же я думаю и о земле, или о стуле, например — все они снаружи, но то, с чем я имею дело, в действительности находится внутри меня.

143. Именно в этом «понимании», что мир, с которым я взаимодействую, находится «снаружи», и кроется ошибка: на самом деле и весь этот мир, и другие люди, конечно, являются лишь представлениями, находящимися «внутри» моей головы. И другой человек в ней сделан мною таким, каким я его себе представляю. И в ней, конечно, не он сам, но только это мое представление о нем, и общаюсь я именно с этим представлением.

Когда я говорю с другим человеком, я, как мне кажется, говорю с ним, но на самом деле я говорю с тем интеллектуальным объектом, который существует в моей голове. Именно по этой причине я могу долго и содержательно «общаться» с человеком внутри моей головы, хотя он будет совершенно не в курсе этих — наших с «ним» — столь бурных зачастую дискуссий.

144. Причем сам факт проведения подобных «дискуссий» имеет огромное значение для формирования нарождающегося пространства мышления.

И здесь обнаруживается сущностное сходство с феноменом «эгоцентрической речи». Только если в раннем детстве ребенок говорит вслух, чтобы как бы «всунуть» эту речь внутрь себя самого, перевести ее в регистр «внутренней речи», образовав тем самым плоскость своего мышления, то в ситуации подростка он, пусть поначалу и комкано и рвано, начинает вести аналогичные, только внутренние диалоги с другими людьми, находящимися внутри его головы. Они превращаются в некие «общающиеся с ним» его же собственные интеллектуальные объекты.

Он что-то им — в этом своем внутреннем диалоге — объясняет, как-то оправдывается, уговаривает, «обводит вокруг пальца». Подросток как бы тренируется в этом бесконечном «внутреннем диалоге» для будущего, фактического общения, к которому еще, надо сказать, не готов в полной мере, не умея ни выразить себя, ни свою позицию, ни свое отношение, понимание или видение.

145. Для того чтобы развить в себе этот навык, подросток должен научиться стягивать, применительно к соответствующему интеллектуальному объекту, различные внутренние содержания, организуя плоскость своего мышления в некие общности. Пока это, конечно, никакая не целостная структура, но уже объемные агрегации, продуманные так — во внутреннем диалоге (отношения с родителями, друзьями, другими значимыми персонажами).

Таким образом, занимая в этих отношениях с «другими людьми» (интеллектуальными объектами своего психического пространства) разные положения, подросток формирует разные аспекты своего личностного «я», конденсирует их вокруг этой воображаемой личностной «оси».

146. Прежде его поведение определялось в основном ситуативно, мнение могло легко измениться, интересы чередовались, социальные игры отыгрывались в порядке поступления соответствующих раздражителей (то есть без какой-то внутренней логики). Теперь, по мере структурирования нарождающегося пространства мышления вокруг усиливающегося личностного «я», у него появляются новые опции.

Да, пока подросток еще не готов к формированию осмысленных стратегий своего поведения, поскольку его собственное личностное «я» ему неведомо. Это такой интеллектуальный объект его внутреннего пространства, который функционирует как бы по умолчанию, а высказывается по случаю, будучи принужден к высказыванию.

Однако эта «диалогическая речь» имеет потенциал, будучи как бы вторично интроецированной, вытолкнуть его личностное «я» (как самостоятельный, самодеятельный интеллектуальный объект) в пространство его собственных размышлений.

147. По существу, в процессе этого своего «внутреннего диалога» с «другими людьми» (соответствующими интеллектуальными объектами его психического пространства) молодой человек на самом деле проговаривает самого себя — тот интеллектуальный объект его же собственного пространства мышления, который потом и станет им — его осознанным личностным «я».

По сути, когда мы говорим о высоком уровне рефлексии, мы говорим как раз об этом — о способности человека воспринимать себя как интеллектуальный объект своего же собственного пространства мышления.

148. Но вернемся к встрече с «реальностью Другого» и проблеме желания чужого желания. Собственно здесь и формируется главное противоречие, принципиально меняющее нарождающееся пространство мышления подростка.

С одной стороны, другой человек является интеллектуальным объектом пространства его мышления, с другой стороны, он, как теперь выясняется, обладает специфическим свойством — обладает собственным желанием, которое необходимо принимать в расчет.

До сих пор никакие интеллектуальные объекты в пространстве мышления подростка не демонстрировали этого загадочного свойства. Только теперь перед ним возникает «некто» (некий интеллектуальный объект), который, будучи, по сути, внутри его головы, не подчиняется его воле.

149. Конечно, нам может казаться, что ничего экстраординарного в этом нет. Например, погода не подчиняется нашей воле, да и учительница в младших классах не делала того, чего мы, возможно, от нее ждали — например, не ставила нам пятерки «просто так».

Но тут важно понять: ни у погоды, ни у учительницы (даже если мы и приписывали им какие-то желания) фактического желания нами не обнаруживалось. То, что они как-то действуют и это не согласуется с нашим желанием, скорее было неким их специфическим свойством, неким неприятным, но неизбежным функционалом, который мог быть нам сам по себе и неприятен, однако у нас не возникало сомнений, что к этому придется просто приноравливаться.

Да, можно было расстраиваться, протестовать, но мы ведь и не выбирали этих «героев своего романа», то есть не требовали от них — внутренне, — чтобы они были какими-то. Какие есть, такие есть, а дальше, даже если недоволен раскладом, ищи решение — минимизируй минусы и максимизируй плюсы.

150. С влюбленностью и желанием все совсем иначе: тут мы (по крайней мере, нам так кажется) действуем сами, по внутреннему позыву. Не нам все это выдали — как погоду, учительницу, Землю или стул, но мы сами — своим чувством — выбрали этого человека. Выбрали, а оно не работает.

То, что на самом деле выбрали не мы сами (не наше сознательное, личностное «я»), а наши внутренние состояния, значения (наше, так сказать, «неосознанное»), мы не понимаем. То, что этот, осуществленный как бы нами самими выбор, нам-то как раз и не подчиняется, этого мы не знаем и знать не можем.

§ 3

151. С другой стороны, тяжесть, массивность нашего личностного «я», параллельно с представленными только что процессами, лишь растет. И потому мы, напротив, все больше считаем, что все то, что с нами (и внутри нас) происходит, есть «мои решения», «мой выбор», «мои чувства». Таким образом, проблематизация становится лишь сильнее, а в нас формируются все более сложные нарративы.

Но любит ли другого человека именно наше «я» как наше представление о нас самих, как такой вот интеллектуальный объект, каковым мы для себя являемся? Или это лишь результат совпадения определенных внешних раздражителей с нашими неосознанными сексуальными фиксациями и предпочтениями?

Да, затем все это обрастает массой представлений, которыми мы раскрасим это свое состояние «влюбленности», но по сути речь, конечно, идет о сексуальном влечении, которое происходит вне нашего личностного «я» и каких-то его сознательных решений.

152. Если бы мы осознанно и прагматично выбрали себе «объект любви», потом побудили бы себя что-то к нему испытывать, а он бы не ответил нам взаимностью, стали бы мы сокрушаться по этому поводу? Возможно, но это бы не привело нас ни к какому парадоксу или внутреннему противоречию.

Дети практикуют подобную игру: выбирают друг друга, а потом изображают из себя «жениха и невесту, тили-тили-тесто». Они воспроизводят социальные игры, их желание — это играть «в свадьбу», «в семью», «в любовь». Это вовсе не желание чужого желания, причем требующего еще и физиологического удовлетворения, а просто имитация некоего социального поведения.

153. Конфликт как раз происходит на этой вязкой почве: мы считаем это своим личным выбором — мы выбрали этого человека и любим его, однако эта «любовь с первого взгляда» (даже если и не с первого), конечно, не является нашим сознательным выбором, а наше сознание лишь поставлено в известность о случившемся выборе.

При этом сам «выбранный», вполне возможно, вовсе необязательно заинтересован в нас. В нем встречного «выбора» могло и не случиться, что нам, в свою очередь, не понять — почему он/она не отвечает нам взаимностью, почему он/она нас не хочет, не радуется счастью обрушившейся на него/нее нашей любви? Как нам все это загадочное безобразие согласовать внутри своей головы?

154. Продумаем это еще раз. В свое время мы встретились с «другим» в возрасте своих трех лет. В целом это-то и встречей трудно было назвать — так, почувствовали черную кошку в черной комнате. Но по крайней мере, оно — это чувство — стало толчком к тому, что мы как-то, косвенной рекурсией, обнаружили собственное «я».

У нас возникло, по существу, конечно, ложное, чувство, что мы можем как-то управлять окружающим нас миром. Зародившаяся тогда в нас плоскость мышления создала эффект некой нашей отстраненности: есть мир (наши состояния, значения), а есть то, что мы о нем думаем (наши представления, знаки).

Тогда это все тоже проходило через сопротивление, хотя мы и не понимали, кому и почему мы сопротивляемся. По большому счету нам это было нужно лишь затем, чтобы самих себя (свои состояния) взять хоть под какой-то контроль, начать что-то делать со своими состояниями.

С одной стороны, присутствует внешнее давление, с другой — мы пытаемся выразить собственное отношение. Отсюда негативизм, сопротивление, протесты: нам хочется, чтобы нам хотя бы не мешали, и без них ведь сложно — значения со знаками не спаиваются, а тут еще и под руку толкают. Наконец, мы по наивности требуем, чтобы мир был таким, каким мы хотим его видеть, а он не слушается.

Ситуация, какой мы ее видим в подростковом возрасте, сходная, хотя и происходит все это на другом уровне организации.

155. В подростковом возрасте наши состояния (значения) уже в достаточной мере спаяны с нашими представлениями (знаками), мы научились приноравливаться к внешним требованиям, как раз управляя собственными состояниями через мышление.

Не то чтобы мы реально управляли собой или как-то сознательно себя меняли, организовывали. Скорее, с помощью этого ресурса управления, еще, конечно, очень слабого, мы научились лавировать, подстраиваться, адаптироваться. Благо социальные игры, в которые мы были включены, еще не требовали от нас никакой сверхъестественной ответственности или осознанности.

Однако этот социальный слалом (дома, в школе, в референтной группе) — с бесконечным увертыванием, обхождением препятствий, подстройкой под требования, поиском обходных путей, чтобы получить желаемое, достаточная практика для формирования нашего личностного «я».

156. Причем это «я», конечно, является абсолютной фикцией — это лишь воображаемая ось, вокруг которой вращается все это действие, а лыжник наматывает свои круги. Но чем обильнее эта практика, тем иллюзия фактического наличия у нас некоего «я» становилась сильнее.

Все происходившее с нами присваивалось теперь этому нашему личностному «я»: это же «я» расстраиваюсь, обижаюсь, плачу, радуюсь, смеюсь, злюсь, ругаюсь, дерусь, хочу того или другого.

Конечно, нам и в голову не приходит, что все эти состояния не имеют к нашему личностному «я» никакого причинного отношения. Попробуй объяснить ребенку, что он расстроился не из-за того, что ему не дали конфету, которую он заметил в буфете, а из-за того, что он просто ее увидел, у него возникло желание ее получить, но на самом деле ему это и не нужно, и не хотел он никакой конфеты, а просто так случилось — спровоцировали, и вот реакция. Не увидел бы, не знал бы о существовании этой конфеты — и проблемы бы не было. Ребенок вряд ли поймет. Взрослые — и те не понимают.

157. Итак, в подростковом возрасте мы приписываем своему личностному «я» те состояния, которые и составляют содержание нашего психического пространства (если, конечно, луч нашего осознанного внимания на эти состояния падает).

Но в отличие от ребенка трех лет, у молодого человека эти состояния достаточно крепко увязаны с понятийной сеткой (структурной организацией значений), а потому языковые конструкции, которые живут уже, по существу, по своим правилам (по социальным правилам, на освоение которых мы затратили такое количество времени и усилий)[17], напрягаются, когда их значения (располагающиеся «под ними» состояния) оказываются во взаимном противоречии.

158. Представим себе, что у нас нет всей этой понятийной надстройки — не повезло нам. Дальше мы достигаем половозрелого возраста и испытываем известное влечение к потенциальным сексуальным объектам.

• Во-первых, очевидно, что мы испытываем его без всякого участия нашего «я» (которого у нас в таком случае и нет) — оно для этого дела совершенно и не требуется.

• Во-вторых, поскольку никакого «я» у нас нет и соответствующих когнитивных конструкций тоже нет, то понятно, что и всей романтической лирики — мол, люблю не могу — также ожидать не приходится.

• И в-третьих, можем ли мы в такой ситуации желать желания другого — желание желанного нами сексуального объекта?

На самом деле, да. Но это совсем другая штука — животное ищет желания другого без всякого намерения найти само это «желание» (того, что располагается по ту сторону поведения), ему вполне достаточно определенных реакций.

Одно животное провоцирует у другого животного необходимое поведение: павлин пушит перед невзрачными павлинихами хвост, крыса-самка задирает крысу-самца, парнокопытные бодаются, хищники и приматы дерутся с конкурентами.

159. Когда влюбленный человек ищет «желания» другого, он также в основе своей действует инстинктивно, но вот отказ со стороны сексуального объекта, если такой происходит, разворачивается уже в другой плоскости, в плоскости мышления, и адресуется нашему личностному «я».

Так что эту фрустрацию, это в каком-то смысле «фиаско желания» терпит само наше личностное «я». То есть это вовсе не просто какой-то поведенческий акт, который не привел к разрядке.

160. Русалочка и Свинопас Ганса Андерсена фрустрированы отсутствием ответного желания объектов их любви, которое, по их мнению, не могло не возникнуть. Причем именно это «не могло не» и есть здесь ключевое противоречие.

На уровне состояний (значений) этот отказ прошел бы естественным образом, на уровне одних только абстрактных представлений — тоже. Но то, что эти мои состояния увязаны с представлениями — и не позволяет этому противоречию разрешиться: «Как так?», «Почему?» и то самое, уже известное нам: «С какой стати?!».

Там, где раньше всегда можно было увильнуть, перестроиться, адаптироваться, наконец, просто тешить себя иллюзиями, теперь мы вдруг наталкиваемся на непробиваемую стену реальности — «реальности Другого».

Как говорил Гераклит: «С сердцем бороться тяжело, ибо исполнения чего оно вожделеет, то покупает ценою жизни». Очень образно, но суть конфликта указана верно, причем настолько давно, насколько мы вообще можем проследить существование нашей цивилизации. И понятно, что подобные глупости — «покупать ценою жизни желаемое» — это порождение культурноисторического пространства, а не биологической эволюции.

161. Не знаю, есть ли другой механизм подобного столкновения с «реальностью Другого». Возможно, что да — серьезное социальное давление, принуждение, унижение, последовательность каких-то фрустраций и разочарований.

В любом случае принципиальным здесь является не какой-то конкретный инициирующий фактор — что именно заставило меня ощутить в себе указанное противоречие, а сама та предуготованность, которая возникает в системе.

По сути, это некий базовый конфликт: нарастающей структурированности моих представлений, с одной стороны, и плотности связи этих представлений с моими фактическими состояниями (значениями), которые организованы и функционируют по каким-то своим правилам — с другой.

Впрочем, каким бы ни был повод, благодаря которому это системное противоречие заявляет о себе, это, как мне представляется, всегда связано с «Другим» — с тотальной неподконтрольностью его желания.

162. Допустим, что мы принимаем это условное разделение психического пространства человека на уровень знаков (наших суждений, сознательных представлений) и уровень значений (тех наших собственных состояний, которые этими знаками означиваются).

Очевидно, что «уровень значений» является в этой системе базовым и определяющим, а потому на «уровне знаков» мы всегда можем ожидать предельный уровень конформности: стремясь к достижению консенсуса с фактическими состояниями (переживаниями, ощущениями, интенциями), они создают «подходящие» объяснения возникающим в системе противоречиям.

И потому, видимо, только «Другой», существующий в нас одновременно на этих двух уровнях, способен проявить конфликт фактических содержаний нашего психического пространства (значения) и их интерпретаций (знаки).

По сути, мы взаимодействуем с «другим человеком» на обоих этих уровнях — и наших состояний, и нашего сознания. Если мы сознательно думаем о нем (о наших с ним отношениях) что-то, оно в принципе должно соответствовать тому, что мы в отношении него ощущаем и чувствуем, то есть тем состояниям, которые в нас в связи с ним — этим «другим» — возникают.

Если же на уровне наших представлений (знаков) у нас возникает одна «картинка» наших отношений с «другим», а на уровне состояний (значений) — какая-то иная, сильно отличающаяся, мы можем оказаться не в состоянии согласовать «ситуации» («картинки») этих двух уровней.

163. Как в таком случае будет ощущаться это противоречие? Это парадоксальная ситуация — понятности и одновременного непонимания. Как будто бы неизвестен какой-то секретный ингредиент, который, если его добавить в систему, все объяснит.

Но этот ингредиент как раз и не обнаруживается, создавая в наших отношениях с Другим этот странный зазор, эту неопределенность. Причем именно этот «зазор» и превращает другого человека (как интеллектуальный объект нашего внутреннего пространства) в неподконтрольную нам силу, живущую в нас же, но как бы по своим, неизвестным нам правилам.

164. Обычно, если речь идет о стандартных, привычных для нас ситуациях, мы не сталкиваемся с проблемой — как согласовать наши, условно говоря, мысли и чувства. Мы всегда находим какое-то решение, которое устроит нас, наше личностное «я», позволит нам все происходящее как-то себе объяснить.

Однако когда возникает ситуация, что мы не можем совладать с Другим — например, мы ждем его желания, а оно не возникает — любое наше «объяснение» натыкается на нерешенность этой нашей внутренней проблемы, на реальность нашего желания (желания желания Другого), и таким образом Другой заявит нам о себе как о реальности, которую нельзя отрицать, но нельзя и определить.

165. По существу, то, с чем мы имеем здесь дело, это процесс внутрипсихического формирования интеллектуального объекта нового типа.

Если прежде другие люди имели в моем психическом пространстве тот же статус интеллектуального объекта, как и любой другой, сходный с ним по сложности, то сейчас вдруг у этого интеллектуального объекта, представляющего в нас «Другого», обнаруживается принципиально новое свойство. Если все прочие объекты, как мы уже сказали, были детерминированы непосредственно нашим собственным психическим содержанием, то есть по большому счету, являясь нашими собственными производными, были в рамках нашего внутреннего психического пространства (плоскости мышления, нарождающегося пространства мышления) нам предельно понятными, то этот новый тип интеллектуального объекта демонстрирует, находясь в нас же самих, высокую степень собственной, неподвластной нам, активности и неопределенности.

§ 4

166. Теперь на феномене «понятности» надо остановиться еще раз. Поскольку все интеллектуальные объекты, с которыми мы имеем дело, произведены нашей психикой внутри нее же самой, они априори являются для нас чем-то понятным.

Дело не в том, что мы понимаем соответствующие этим интеллектуальным объектам эффекты реальности правильно или что мы действительно что-то понимаем так, как это, возможно, следовало бы, если учитывать «мир интеллектуальной функции» («культурноисторическую среду»), в котором мы находимся.

Нет, дело в нашем собственном «чувстве понятности», которое точно так же включает и нормальное понимание непонимания. То есть, например, я могу прекрасно понимать, что не понимаю химию, что, впрочем, не оставляет мне никакого зазора для состояния озадаченности — мол, да я понимаю, что не понимаю химию, и что с того? Не все же мне понимать!

167. Речь, иными словами, идет не о том, что я понимаю или не понимаю «объективно», а о том, есть ли во мне соответствующая озадаченность, некое специфическое недоумение, или же мне все «понятно», пусть даже «мне понятно, что мне непонятно».

Дело не в некой «истине», дело в том, как я ощущаю этот интеллектуальный объект. Если я ощущаю его как сложный, или скучный, или неинтересный, мне этого вполне достаточно, чтобы не чувствовать никаких внутренних напряжений. Ну не знаю я, как отличить китайские иероглифы от японских, и что с того?

168. Иными словами, нам следует отличать «непонятность» от действительной «озадаченности». «Непонятность» — это, в каком-то смысле, констатация факта, нечто, что финализирует процесс, замыкает круг, закрывает гештальт — я хотел понять, но у меня не получилось, «видимо, не мое» (отрицательный результат, как говорится, тоже результат).

«Озадаченность» — состояние иного рода, и она всегда зиждется на некоем странном противоречии, когда существует своего рода конфликт между разными «понятностями». Это состояние может быть выражено лишь парадоксальным образом: «мне понятно, но мне непонятно», «я вроде бы понимаю, но не понимаю», «вроде бы все понятно, но почему-то не работает».

То есть, даже если какое-то понимание возникает, народившийся гештальт не схлопывается, сама ситуация, в которой я оказываюсь, словно бы не имеет решения.

169. Состояние возникающей здесь неопределенности, очевидно, некомфортно. Причем, возможно, такого рода состояния возникают в нас регулярно, однако мы используем целый арсенал каких-то уловок для нейтрализации подобной озадаченности.

Соответствующие противоречия могут или просто игнорироваться (отбрасываются как несущественные), или рационализироваться с помощью выведения ситуации в другой контекст, или усложняться с помощью дополнительных интеллектуальных объектов до неразличимости базового парадокса.

170. Впрочем, это не так интересно, куда важнее то, почему вообще такие ситуации — ощущаемого нами противоречи я и последующей озадаченности — возникают?

Вся эта «драма» разворачивается в нашем внутреннем психическом пространстве и является, по сути, нашей собственной «игрой» (в конечном счете мы все-таки сами создаем соответствующие интеллектуальные объекты и мы же ими оперируем), поэтому возникновение ситуаций подобного фактического непонимания, ощущаемой нами озадаченности, кажется чем-то очень маловероятным.

171. По всей видимости, здесь необходимо все-таки различать те ситуации, которые в подростковом возрасте приводят нас к состоянию подобной озадаченности (и являются, по сути, тем инструментом, который организует в конечном итоге пространство нашего мышления), и ту озадаченность, которую следует считать характерной, специфичной для эффективного мышления уже на базе существующего пространства мышления.

Сейчас мы говорим о первом случае. И тут, судя по всему, принципиальное значение играет несогласованность позиций, которые по проблемному вопросу, если так можно сказать, занимают совокупности наших значений (состояний), с одной стороны, и знаковые конструкции (представления) — с другой.

172. Желая желание другого человека, мы не делаем это сознательно, благодаря некой концептуальной схеме, которая понятийно для этого нами разработана. Здесь действует, по существу, тот усложненный когнитивными схемами инстинктивный порыв, который свойственен человеку биологически.

Однако он, в силу описанных выше причин, не может быть не реализован нами биологическими же средствами или снят как невозможный к реализации.

При этом то, что «другой» может нас отвергнуть, не укладывается, так сказать, у нас в голове. Мы вроде бы и понимаем, что такое теоретически возможно, более того, мы вполне отчетливо наблюдаем очевидные признаки того, что нас отвергают, а ожидаемое нами желание у «другого» не возникает. Но как это принять, если наше собственное желание его желания сохраняется? Как убедить себя в том, что ты не голоден, если ты действительно испытываешь голод?

173. Причем долгое время наши сознательные установки играют как раз на стороне этого, условно говоря, «чувства голода»: мы романтизируем объект своей привязанности, представляем себе, как было бы прекрасно, если бы мы могли быть вместе и провели бы так всю оставшуюся жизнь.

Но это когнитивное достраивание не помогает нам приблизиться к заветной цели — предмет нашей страсти продолжает нас игнорировать, демонстрируя тем самым неуместность наших фантазий на заданную тему.

Мы боремся с этим противоречием собственных фантазий и обнаруживающей себя реальности насколько хватает сил. Мы — так долго, как возможно, — отказываемся эту реальность принимать и настаиваем: «Люби меня!», «Ты не понимаешь, эта любовь будет нашим счастьем!».

Впрочем, эта стратегия закономерно терпит фиаско — реальность не думает меняться в угоду нашему желанию и требованиям. Что, в свою очередь, противоречит нашей когнитивной конструкции — у нас же все так хорошо сложилось в голове, у нас же такой прекрасный план!

174. В какой-то момент данная стратегия неизбежно приводит к кризису: мы вынуждены признать очевидное — «другой» (этот объект нашей страсти) отказывается идти нам навстречу и влюбляться в нас так, как бы нам того хотелось.

И тут уже обозначившаяся озадаченность достигает своего максимума — это невозможно взять в толк, с этим невозможно согласиться. Наши значения, так сказать, «выступают против» (не желают принимать реальность такой, какой она, очевидно, себя демонстрирует), а понятийно, на уровне знаков — осмысления этой ситуации — у нас уже и ресурса нет выдавать желаемое за действительное.

175. Что же в этот момент происходит в нарождающемся пространстве нашего мышления?

Конечно, теперь это уже не та прежняя плоскость, которая вполне удовлетворяла задачам детского возраста. Впрочем, уже тогда она начала заполняться сложными, многовекторными интеллектуальными объектами, приводящими к возникновению ее специфической «кривизны».

Кроме того, мы к этому времени уже участвовали во множестве социальных игр, которые вынуждали нас диалогически рефлексировать свое личностное «я» (соответствующий интеллектуальный объект нашего психического пространства), а это, в свою очередь, формировало его сложность. Таким образом, наше личностное «я» уже обрело некоторую массивность.

176. Чего же нам не хватает, чтобы разрешить это тягостное состояние неопределенности?

Теоретически какая-то сторона этого нашего внутреннего конфликта должна в обозначившемся противостоянии победить. Раньше в подобных конфликтах всегда и закономерно побеждал «уровень значений», а «уровень знаков» лишь формировал «красивое объяснение», призванное дезавуировать проигрыш нашего личностного «я», чтобы он просто таковым не казался.

Но сдаться в подобной ситуации, когда сформировалась сверхценность, содержание «когнитивной карты» полностью стянуто к проблемной ситуации, то есть все, по существу, поставлено на карту, личностное «я» не может. Это будет равносильно виртуальному самоубийству.

177. Единственный выход — изменить правила игры. Наше личностное «я» должно впервые взять на себя ответственность за все, что с нами происходит, задушить требования «уровня значений» и, встав на сторону «здравого смысла» (по существу, знаков и дискурсов), согласиться с реальностью — с вопиющей о себе «реальностью Другого».

С одной стороны, я терплю поражение — я соглашаюсь с тем, что, возможно, не так хорош, чтобы вызвать ответное желание со стороны «Другого» (именно такое, какое бы я хотел видеть). Конечно, это удар, которого мое личностное «я» еще никогда не испытывало. С другой стороны, я выигрываю в большем: я спасаю свое личностное «я» от разрушения — отступаю, чтобы сохраниться.

178. Впрочем, необходимо понимать, что вся эта игра, в которой наше личностное «я» так активно задействовано, не осознается нами хоть сколько-нибудь отчетливо.

Все, что осознает субъект в такой ситуации, это высочайшую степень внутреннего напряжения: с одной стороны, его состояния, которые продолжают желать невозможного («уровень значений»), с другой — необходимость принимать рассудочное решение, что раз уж реальность такова и ответного желания не дождаться, необходимо отказываться от объекта страсти («уровень знаков»). Сам субъект не понимает и того, что «конфета», замеченная им в буфете, но так ему и не доставшаяся, — это еще не конец света.

Однако, как бы там ни было, соответствующее «решение» принимать нужно — придется согласиться с реальностью такой, какая она есть, вопреки слепому сопротивлению внутренних состояний (ожиданий, желаний, чувств и т. д.). Нашему личностному «я» предстоит как бы перетянуть одеяло на себя, перенести на себя центр тяжести и назначить себя центром принятия решения.

То есть, по сути, нам предстоит своеобразная кристаллизация нашего личностного «я». Из условной функции, каковой наше личностное «я» до сих пор являлось, присутствуя в нас лишь для того, чтобы приписывать кому-то все то, что с нами происходит, оно превращается в «инстанцию производства поступка» — «я не тварь дрожащая, я право имею».

179. Конечно, все это если и происходит, то с минимальной степенью осознанности — никто толком не понимает, что с ним в этот момент происходит. Но то, что он непременно чувствует, — это то, что его личностное «я» вдруг обретает какое-то внутреннее существо.

В этот момент, например, обретают смысл такие бессмысленные фразы, как надо «быть собой», надо «верить в себя» и быть «верным себе». Кто это «собой», «себя», «себе»? Что значит им «быть»? Во что, собственно, предлагается «верить»?

Впрочем, никто ответы на эти вопросы и не ищет, просто наше личностное «я» стало так самоощущаться. И это «самоощущение» своего личностного «я» — новое, специфическое свойство данного привилегированного интеллектуального объекта, обязанное своим появлением столкновением с «реальностью Другого».

Как мы уже говорили, рассуждая о «голографическом эффекте», увидеть сложность «другого человека» можно лишь в том случае, если смотрится в него столь же сложное образование — наше личностное «я». От интенсивности «опорной волны» зависит и то, насколько объемным будет голографическое изображение объекта на пластине. Но это, конечно, только аналогия, и понятно, что сложность нашего личностного «я» сама, в значительной степени, обязана эффекту столкновения с «реальностью Другого», с его непонятной нам, но ощущаемой в нем сложностью.

180. При этом, конечно, все это возникающее здесь самоощущение нашего личностного «я» — лишь психологические эффекты, то, как мы внутренне переживаем это кризис. И ничего радикального в нас, по крайней мере именно в этот момент, разумеется, не происходит. Но изменяется в некотором смысле наша внутренняя диспозиция — наше личностное «я» осознается нами как некий самостоятельный, сильный, сверхценный интеллектуальный объект.

Британского монарха коронуют в Вестминстерском аббатстве. Теперь уже он — это наше личностное «я» — несет в рамках нашего собственного представления ответственность за то, что с нами происходит. Теперь для нас именно это личностное «я» есть «тот, кто думает», «тот, кто чувствует», «тот, кто принимает решения». А наши фактические состояния — то, что образует базовый уровень нас (уровень значений), теперь рассматриваются нами как подчиненные нашему личностному «я».

На деле, конечно, этот «монарх» (наше личностное «я») фигура слабая и скорее формальная. Конечно, ему придется принимать в расчет все, что будет происходить в нас на уровне состояний (значений), и, конечно, он будет скорее следовать им, нежели реальности, которая находится за границами его мира (мира наших представлений). Однако это все-таки некий новый статус самоощущения, новая позиция отношений с тем, что происходит с нами и в нас самих.

Часть четвертая: Социальная структура и пространство мышления…

§ 1

181. Теперь нам предстоит снова вернуться чуть-чуть назад и заново осмыслить роль социальных отношений и тех социальных игр, осваивая которые мы проводим свое детство и «трудный» подростковый возраст.

Прежде всего необходимо указать на тот факт, что характер наших взаимодействий с другими людьми по мере нашего взросления последовательно менялся. По сути, сами эти «другие люди» на разных этапах нашего развития были разными интеллектуальными объектами — интеллектуальными объектами того или иного типа.

Базовая функция «другого» — это, конечно, включение нас в культурно-исторический контекст, приобщение нас к знаковому и правилообразующему «миру интеллектуальной функции». Ребенок изначально представляет собой набор состояний — всех тех состояний, которые он испытывает. Задача «другого» на этом этапе — дать нам язык как средство обозначения этих наших состояний.

Изначально, впрочем, это не столько означивание, сколько возникновение «временных связей» [И. П. Павлов]: какие-то раздражители, ответные реакции и звуковые (языковые) сигналы, сопровождающие эти состояния, связывались в нас в единые комплексы. По сути, слова (знаки), которые мы так усваивали, были лишь «составляющими ситуации», ее дополнительным свойством.

Ребенок уже может использовать эти звуки как инструмент приближения, провоцирования соответствующих состояний. Он воспроизводит эти звуки, как бы настраивая мир под себя. Когда же другие люди произносят соответствующие слова, это свидетельствует для ребенка о приближении соответствующих состояний.

Таким образом, это по сути просто достаточно сложные условно-рефлекторные комплексы, где соответствующие звуки (слова, знаки) играют роль «условного» компонента того или иного динамического стереотипа.

182. К возрасту трех лет психика ребенка — его внутреннее психическое пространство — созревает настолько, что его состояния, усложненные этим знаковым компонентом, все больше и все чаще входят в противоречие с наличной ситуацией.

Постепенно у ребенка формируется ощущение, что с помощью соответствующих звуков (слов, знаков) он может вызывать, создавать те или иные ситуации окружающего его мира. Однако этот механизм по понятным причинам не всегда срабатывает — «другие люди» отказываются в этом участвовать, и ожидаемые, желанные состояния у ребенка не возникают.

Это именно тот период и тот возраст, когда ребенок впервые входит в своего рода «личностный конфликт» с «другими людьми». Конечно, никакой «структуры личности» у ребенка пока еще нет, а потому и «личностным конфликтом» назвать эти инциденты можно лишь с большой натяжкой. Однако противостояние возникает: определенные состояния (желания, потребности, чувства, ощущения) ребенка, с одной стороны, и «другие люди», которые не готовы делать то, что этими состояниями предполагается, с другой.

То есть, по сути, это и есть точка первичного столкновения ребенка с некой реальностью, которая заставляет его обратиться на себя самого, отрефлексировать (пусть и очень примитивно пока) собственные состояния. Используя все те же звуки (слова, знаки), он начинает интроецировать свою эгоцентрическую речь в речь внутреннюю.

183. Во время «кризиса трех лет» ребенок впервые ощущает «других людей» не просто как «такие же» интеллектуальные объекты в ряду множества других, но как специфические интеллектуальные объекты особого типа, на чье поведение можно оказывать влияние самыми разными средствами: криком, плачем, капризами, улыбкой, какими-то действиями.

Почему здесь можно говорить, что «другие люди» стали во внутреннем пространстве ребенка интеллектуальными объектами нового типа? Прежде всего потому, что появление таких — усложненных и специфичных — интеллектуальных объектов в психическом пространстве ребенка открывает ему новые способы взаимодействия с реальностью.

Осваивая навыки социальной коммуникации — формируя такие отношения с этими интеллектуальными объектами своего внутреннего психического пространства («другими людьми»), ребенок получает возможность идентифицировать и собственные состояния (ощущения, переживания, потребности) как самостоятельные интеллектуальные объекты его внутреннего психического пространства.

Если прежде он просто переходил от одного своего состояния (переживания, потребности, ощущения) к другому, то есть они последовательно завладевали им, то теперь они начинают выделяться в его внутреннем психическом пространстве в качестве отдельных фигур общего фона.

184. Благодаря «другим людям», этим интеллектуальным объектам нового типа, с которыми ребенок входит (своими же состояниями) в специфические отношения, его состояния теперь уже не просто связываются с соответствующими звуками (знаками, словами) по механизму «временной связи», а фактически означиваются этими знаками (звуками, словами), то есть превращаются в значения данных знаков.

Пусть эти связи между знаками (словами) и значениями (состояниями) пока некрепкие, «прикидочные», однако они уже дают ребенку возможность как-то воздействовать на собственные состояния (значения), рефлексировать их.

Хотя возникающая социальная коммуникация не всегда приводит к должному эффекту, сами по себе эти социальные взаимодействия и изменения, которые происходят в этот момент в самом ребенке, заставляют его занимать по отношению к «другим людям» (этим интеллектуальным объектам нового типа) какие-то специфические положения в его собственном внутреннем психическом пространстве.

Таким образом, начинается процесс своего рода разделения уровней его психической организации: диффузная среда его внутреннего психического пространства разделяется на два уровня: уровень состояний (значений) и уровень представлений (знаков, слов). Именно это разделение и приводит к формированию того, что мы называем здесь первичной «плоскостью мышления».

185. Если мы возьмем на этом этапе содержание психики ребенка (его внутреннего психического пространства) в целом, то не обнаружим там никакой простроенной внутренней структуры — разные ситуации (продиктованные внешними раздражителями или внутренними импульсами) актуализируют в нем разные состояния, запускают разные динамические стереотипы. И все они пока никак жестким образом не связаны между собой, а обозначения этих состояний теми или иными знаками лишь сопровождает эти состояния, следует за ними.

В каждой такой ситуации только народившееся личностное «я» ребенка присутствует как бы по умолчанию, то есть это личностное «я» еще не является неким комплексом представлений о себе. Это, скорее, некая точка опоры, позволяющая ему как-то центрировать свою деятельность и делать ее более целенаправленной. Если у ребенка и есть уже какие-то представления о себе, то пока они аморфны, диффузны и не имеют какой-то внутренней силы.

Как и «другие люди» пока не представляют собой цельные и самодеятельные интеллектуальные объекты его внутреннего психического пространства, так и множественные представления ребенка о себе являются глубоко ситуативными, создающимися ad hoc — «по случаю».

Ситуация начинает меняться, когда, врастая в культурно-историческую среду, приобщаясь все больше к «миру интеллектуальной функции», ребенок оказывается способен идентифицировать социальное поведение как особый тип взаимодействия, и в нем запускаются, если так можно сказать, механизмы собственно социального научения.

186. Хотя плоскость мышления ребенка и не обладает пока какой-то серьезной структурной организацией, однако в ней уже возможна специфическая языковая игра, позволяющая ему проводить пусть и минимальные пока, но уже обобщения.

Навык этот долго тренируется, и постепенно определенные знаки начинают обозначать для ребенка не просто какие-то отдельные интеллектуальные объекты его внутреннего психического пространства, но определенные совокупности интеллектуальных объектов.

Теперь «одежда» для него — это не только то, во что его одевают, но и то, во что он одевает свою игрушку, а сама «игрушка» — это больше не та вещь, которую он считал «игрушкой», но разные предметы, которые даются ему в безраздельное пользование.

187. В этой способности к обобщению, формирующейся у ребенка трех лет, и заключается возможность перехода от социальной имитации и подражания к собственно «социальному научению».

В сущности, это два разных процесса:

• когда ребенок просто воспроизводит какое-то поведение взрослых — это, вполне возможно, лишь инстинктивное отзеркаливание, своего рода сложный импринтинг;

• когда же ребенок оказывается способен воспроизвести некую модель социального поведения — это уже действительное «социальное научение».

Просто «качать ляльку» и «играть в семью», просто «сделай мне укол» и «играть в доктора» — это операции с интеллектуальными объектами разного типа.

«Качать ляльку», «сделать укол» есть простое повторение некоего действия, в случае же целенаправленной «игры» во что-то — «в семью», «в доктора» — это уже воспроизводство неких абстрактных моделей по правилам.

И понятно, что прежде чем воспроизводить такие модели, ребенок должен их, хотя бы в общих чертах, в своем внутреннем психическом пространстве создать.

188. Да, пока ребенок не вполне понимает, что воспроизводит реальные модели социального поведения (таких моделей у него еще не может быть). Пока он лишь выполняет некие социальные правила, инструкции, как бы примеряя их на себя.

Играя, например, в «жениха и невесту», он может и не ассоциировать это действо со свадьбой, которую, возможно, даже толком себе и не представляет, но он уже «знает» (усвоил соответствующее социальное правило), что «когда мальчик и девочка целуются, они становятся женихом и невестой».

Точно так же, занимаясь производством «куличиков», ребенок вовсе не анализирует фактическую работу повара, а лишь повторяет зафиксированную им модель — где-то делается еда, и затем она кому-то передается. Соответственно, он и воспроизводит эти элементы игры: «делает» куличики и «передает» их взрослому, а тот должен «скушать». При этом для ребенка это уже полноценная модель социального правила, обеспечивающая ему «полное понимание» того, что делает взрослый, когда готовит еду и кормит его.

189. Таким образом, «другой человек» как интеллектуальный объект опять-таки обретает новые свойства — наделяется поведенческой структурой, и становится таким образом во внутреннем психическом пространстве ребенка еще более усложненным интеллектуальным объектом нового типа — причем, цельным, самодеятельным и с определенным поведенческим арсеналом, то есть с определенным набором свойств и функций. Соответствующие изменения фиксируются и в речи — ребенок теперь не просто озвучивает собственное поведение, не просто пытается как-то влиять на мир с помощью привлечения каких-то слов (знаков), но и структурирует в языке поведение других людей.

Этой же задаче служат и детские сказки («Про репку», «Колобок» и т. п.), которые как раз позволяют ребенку проговаривать определенное поведение социальных агентов.

190. Теперь ребенок начинает определять и самого себя, свое личностное «я» таким же — более сложным — способом. Да, это пока не система неких представлений о себе, а скорее набор функционалов: «мальчик», «ходит в детский сад», «знает буквы».

Но число этих функционалов, по мере того как ребенка погружают во все новые и новые социальные игры, стремительно разрастается, увеличивая тем самым содержательное наполнение его плоскости мышления.

191. В процессе наполнения плоскости мышления ребенка соответствующими представлениями о «функционале других людей» и увеличения его собственных представлений о себе он начинает все точнее понимать специфику определенных социальных ролей.

«Социальная роль» — это уже новый уровень моделирования интеллектуальных объектов, находящихся в регистре «другие люди». Выявленная ребенком «социальная роль» позволяет ему значительно более эффективно ориентироваться в сложном культурноисторическом пространстве (мире интеллектуальной функции).

192. Соответствующая модель обобщает для него целый набор признаков, свойственных данным интеллектуальным объектам, и делает для него социальный мир куда более предсказуемым. Он знает, что такое «воспитательница», «няня», «дворник», «продавец», «водитель», «учительница», «врач» и т. д. Но главное, что для каждой такой роли у него появляется и своя роль: с «воспитательницей» — одна история, с «дворником» — другая, с «родителями» — третья.

То есть структурность нарастает не в самой плоскости его мышления, а в отношениях, которые, конечно, в действительности представляют собой не отношения двух (и более) людей, а отношения соответствующих интеллектуальных объектов. Последние же частью являются состояниями ребенка (уровень значений), а частью — обозначением определенных социальных норм и правил (уровень знаков)[18].

Параллельно идет и структурная организация специфического интеллектуального объекта, которым является само личностное «я» ребенка, отражающееся во всех этих социальных играх теми или иными состояниями (уровень значений), обрастающее когнитивными конструктами (уровень знаков). Ребенку может нравиться одна воспитательница и не нравиться другая, какой-то дворник может его пугать, а другой, наоборот, всегда ему улыбается, одна бабушка — «любимая», а другая — «не люблю».

193. Впрочем, и «другие люди» — эти специфические интеллектуальные объекты внутреннего психического пространства ребенка — вследствие сепарации уровней его психической организации также обретают специфическую двухмерность.

• Во-первых, возникает расхождение между тем, что ребенок испытывает по отношению к человеку (его состояния, значения), и тем, как это означивается «другими людьми» (знаки, объяснения).

• Во-вторых, возникает расхождение между тем, как «должно быть» (поведение, предписываемое правилами), и тем, как есть (фактическое поведение тех или иных лиц).

• Наконец, в-третьих, возникает расхождение между тем, что ребенок ожидает от других людей (соответствующие его ожидания и представления), и тем, какое поведение они демонстрируют в действительности.

194. По существу, эти «конфликты», эти несовпадения локализуются пока или на уровне значений, или на уровне знаков, или строго вертикально — между соответствующими значениями и знаками. Поскольку же в плоскости мышления ребенка нет структуры, которая бы могла кооперироваться с совокупностями значений, какие-то серьезные кризисы невозможны.

Однако одна особенность проявляется уже со всей очевидностью: наличие этих конфликтов и несовпадений создает ситуацию возможной многовариантности — пусть и примитивные пока, но целые ансамбли поведенческих альтернатив.

Если раньше ситуация вызывала у меня соответствующие состояния и ничего с этим поделать было нельзя, то теперь за счет этих несовпадений появляется возможность продумывать разные варианты: как еще может быть, что лучше, а что хуже, к чему в данном случае апеллировать, а к чему — в другом.

195. Наконец, все это очень важно и с точки зрения языка — оказывается, что одни и те же вещи значат для разных людей разное.

Например, если я скажу «плохое слово» при родителях — они меня накажут, а если при бабушке, то она рассмеется. Мальчики готовы со мной обсуждать одни вещи, а девочкам интересны другие. Если в классе сидеть смирно, то меня не накажут, а если сидеть смирно в гостях, то похвалят.

Таким образом, здесь закладываются основы очень сложного и важного механизма, позволяющего мне строить на плоскости моего мышления некую социальную карту — карту (модель) взаимоотношений с «другими людьми» и между «другими людьми».

§ 2

196. В какой-то момент у ребенка возникает ощущение, что он может прогнозировать поведение «других людей», определять его, вызывать нужные ему реакции.

При этом он уже всегда может как-то объяснить себе поведение этих «других людей» в ответ на свои действия. Например, бабушка смеется, потому что «она добрая», девчонкам это не интересно, потому что они «девчонки», если сидеть смирно в гостях — «родители будут мною гордиться».

Иными словами, ребенок строит в своем пространстве мышления целый мир социальных отношений, но пока он очень напоминает карту из книжки про Винни-Пуха: объекты гротескны, соразмерность объектов не соблюдена, а их взаимное расположение на плоскости относительно произвольно.

Впрочем, весь фокус в том, что ребенка пока все эти несоответствия не смущают. Его мир исчерпывающе полон и предельно понятен, а если какая-то новая информация, которую необходимо учесть, и обнаруживается, она уже не просто падает на плоскость его мышления, а как бы встраивается в нее — домысливается, оформляется, «доводится до ума» в рамках самой этой плоскости. Возможность парадоксов, казалось бы, исключена.

197. Однако определенные сложности все-таки возникают, но не из-за того, что какие-то одни представления не уживаются в голове ребенка с какими-то другими его представлениями, а из-за того, что его состояния — то, что он иногда чувствует, воспринимает, испытывает (уровень значений) — в каких-то ситуациях или не согласуются с его представлениями, или вовсе ими не ухватываются.

Да, в нем есть уже эти два уровня: один — приобретенный культурно-исторически, другой — по существу, биологического генеза. Но поскольку связи между этими уровнями пока крайне слабы и не структурированы, это, с одной стороны, сильно упрощает ребенку жизнь, а с другой — вызывает ситуации дискомфорта, которые он пока не в силах ни осознать, ни объяснить.

198. Именно этот нарастающий дискомфорт и заставляет ребенка со все большей скрупулезностью моделировать ситуации, и то, что он постоянно ошибается, не имея достаточного объема знаний о социальной реальности, ничуть его не смущает. Его способ структурной организации социального пространства, его модели социальных отношений становятся от этого лишь сложнее и изощреннее.

Он учится обманывать, производить ложное впечатление, списывать, шантажировать и т. д. и т. п. И хотя все это ему удается только в том случае, если взрослые просто не проявляют достаточного интереса к его «проделкам», ему кажется, что он вполне способен управляться с действительностью.

Если же «проделки» не удаются, то это лишь подогревает его изобретательский талант, он старается больше предусмотреть, но не больше узнать. В целом для самого себя он идеальный «интеллектуальный объект».

199. Постепенно ребенок входит в фазу сложной и постоянно продумываемой им социальной игры. Впрочем, здесь нужно понимать особенности этой «социальности» ребенка предпубертатного возраста.

«Другие люди» — это специфические интеллектуальные объекты его плоскости мышления, действия которых необходимо постоянно предсказывать. Нужно предсказывать вероятность того, что мама купит (или не купит) ему что-то в магазине, а учительница, взяв школьный журнал, пройдет мимо его фамилии и вызовет к доске какого-то другого (или не пройдет и вызовет именно его).

Вероятно, главное, чего сейчас не понимает ребенок, это того, что поведение других людей определено их внутренними мотивациями. Пока ребенок находится в полном ощущении, что он способен предсказывать поведение «других людей».

Не то чтобы он считал себя ясновидящим, но поскольку в представлении ребенка другие люди не имеют какого-то своего внутреннего измерения, то и их поведение по умолчанию воспринимается им как следствие тех или иных обстоятельств, особенностей, причуд, функционала.

200. То есть поведение «других людей» кажется ребенку предсказуемым. Конечно, он постоянно ошибается, но это не меняет его подхода.

Можно даже сказать и так: «другие люди» кажутся ребенку предсказуемыми не потому, что их поведение предсказуемо, а потому, что у него нет причин думать о них как о непредсказуемых.

Понятность — это то, к чему он стремится, то, что его по-настоящему заботит, а поэтому надо выявлять и фиксировать правила, объясняющие ему что к чему.

201. Именно это «социальное поведение» учит ребенка базовым «логическим» структурам: «если — то», «хорошо/плохо», «правильно/неправильно».

По сути, на этих интеллектуальных объектах, которыми представляются ребенку «другие люди», он осваивает, конструирует саму логику своего плоскостного мышления.

Постоянная зависимость от «других людей», включенность во множество сложных социальных процессов: семейную ситуацию, отношения в классе, с разными учителями, отношения с друзьями в референтной группе (во дворе, на даче, в кружке) — заставляют ребенка постоянно продумывать свои ходы.

Это для него своего рода «социальные шахматы»: ход и ответный ход, рокировка, съели фигуру, шах, отдали фигуру, перешли в ферзи, снова шах и так далее до бесконечности.

Да, ребенок играет сразу на множестве досок: с родителями, родственниками, одноклассниками, друзьями, учителями, тренерами и т. д. И все это разные пока игры — сама ситуация задает ему соответствующий формат той или иной игры.

Впрочем, одни и те же «логические правила», которые ребенок применяет на разных содержаниях, постепенно формируют и специфическую метрику его социального пространства.

202. Было бы ошибкой считать, что «логические правила», к созданию которых тяготеет ребенок в препубертате, имеют в своей основе собственно когнитивную, знаковую природу.

Делая те или иные прогнозы относительно поведения «других людей», объясняя себе их поведение, принимая соответствующие решения, ребенок, конечно, пользуется некой понятийной сеткой (уровень знаков), но опирается он, прежде всего, на возникающие у него состояния (уровень значений).

Именно поэтому, видимо, общая формула его суждений пока так проста и представляет собой, по сути, бинарный код, основанный на чрезвычайно усложнившихся положительных и отрицательных раздражителях: «удовольствие/неудовольствие», «нравится/не нравится», «хочу/не хочу», «буду/не буду».

203. В его «суждениях» нет ни объема, ни полутонов. Его интеллектуальные объекты просты, а их качество определяется лишь его субъективным отношением. Впрочем, это отношение, в свою очередь, продиктовано лишь тем, какие состояния (значения) те или иные ситуации вызывают у ребенка.

Все, что происходит в плоскости мышления ребенка, есть накопление различных содержаний: у него все больше опыта социальных отношений (значения), у него все больше слов и конструкций (знаки), которыми он эти свои опыты обозначает. Да, некая структура в плоскости его мышления формируется, но это лишь структура базовых — бинарных — правил, и никакого качественного приращения здесь не происходит.

204. Иными словами, количество интеллектуальных объектов может увеличиваться, однако их сложность растет вовсе не так стремительно, поскольку интеллектуальная функция, которая и отвечает за сборку этих интеллектуальных объектов, пока не получила никаких дополнительных ресурсов для качественного изменения. Система растет вширь, но структурируется лишь локально, увеличивая объем обобщений.

В целом, несмотря на значительное увеличение объема представлений, которыми теперь располагает ребенок, пока он владеет лишь очень скупым на инструментарий понятийным аппаратом. И именно этот аппарат ребенок использует, осваивая те или иные несоциальные знания, например в рамках школьных дисциплин. Здесь он воспроизводит ровно те же алгоритмы мышления, которые он наработал в рамках своих социальных отношений.

205. Интеллектуальные объекты еще только нарождающегося пространства мышления обладают соответствующими специфическими чертами.

Из-за того, что связь между уровнями психического пространства ребенка (уровень значений и уровень знаков) пока еще недостаточно жесткая, а плоскость мышления не обладает взаимосвязанной структурой, интеллектуальные объекты, которые у него формируются, могут восприниматься им самим по-разному — в зависимости от ситуации, социальных обстоятельств, актуальной в настоящий момент потребности.

Взрослый человек привычно говорит о таких вещах, как «теория» или «концепт», но «теория» и «концепт» — это не что-то, что мы понимаем сугубо теоретически, «просто умом», это для нас уже некие наши собственные состояния (значения), определяющие наше отношение к тому или иному содержанию, наше восприятие этого содержания.

При необходимости объяснить ту или иную «теорию» («концепт»), мы опираемся на некое ощущение, из которого как бы вынимаем необходимые нам слова. Если же нам необходимо прежде найти относящиеся к делу слова, а потом попытаться сложить из них некое «понимание», то это уже нельзя в полной мере признать знанием соответствующей «теории» или «концепта» (ну или это будет очень абстрактным пониманием, формальным).

206. То есть, грубо говоря, «теория» или «концепт», в случае развитого мышления взрослого человека, являются уже в каком-то смысле определенными состояниями (уровень значений) его пространства мышления.

Они связаны с понятийной сеткой вовсе не одним только формальным набором правил, механически усвоенным под зубрежку (уровень знаков). Да, знаки (понятия) позволяют нам как бы фиксировать движение нашей мысли, но само это движение мысли происходит на уровне значений, а вовсе не в ограниченных рамках понятийной схемы.

Когда Л. С. Выготский предлагает свою знаменитую метафору, он говорит про «облака мысли», «дождь слов» и мотивы, что подобно «ветру» гонят эти облака. Собрав «дождь слов» (знаки) в тазик, мы получим лишь косвенное представление об «облаках мысли», которые эти слова пытаются выразить, а понять мотивы этих мыслей лишь по словам и вовсе не представляется возможным.

207. С другой стороны, очевидно, что эти «облака мысли», по крайней мере в таком качестве — собственно «мыслей», — не могут возникнуть просто посредством мотивов («ветра»), они сами являются производными неких связей, которые возникают в нас между знаками и значениями. Но пока именно эти связи во внутреннем пространстве мышления ребенка слабы, условны, часто случайны и малофункциональны.

По существу, интеллектуальная функция ребенка пока работает в некотором смысле локально и ситуативно — она связывает воедино те элементы, которые «здесь и сейчас» оказываются в фокусе его внимания. Пока для ее эффективной работы во внутреннем психическом пространстве ребенка нет необходимой — целостной, по-своему единой — сетки[19].

208. Особенную сложность для интеллектуальной функции ребенка представляет объединение элементов, находящихся на разных этажах его психической организации. Знаки объединяются у него с другими знаками, состояния (значения) — с другими состояниями (значениями), но агрегации знаков не схватываются в нем с агрегациями состояний (значений). Отдельно, локально — да, такие связи, безусловно, есть, но те или иные системы, принадлежащие разным уровням его психической организации, не «схватываются».

Именно поэтому ребенок может быть в некотором смысле умнее того, что он понимает в рамках школьных дисциплин. В случаях когда ребенок по тем или иным причинам имеет сложный и многогранный социальный опыт[20], вся эта его наработанная способность к сборке сложных интеллектуальных объектов может и не переноситься напрямую на школьную успеваемость. Пока между уровнями организации его внутреннего психического пространства связь весьма условная.

209. Такой ребенок может производить на преподавателей двойственное впечатление: с одной стороны, он кажется смышленым (он ведь умеет выстраивать социальные связи, в том числе и с преподавателями), но, с другой — в школьных заданиях он очевидно плавает.

Этим, вероятно, объясняется и тот факт, что многие значительные в будущем умы не демонстрируют блестящих результатов в рамках школьной программы. По всей видимости, их интеллектуальная функция, неплохо работающая на уровне значений (состояний), не зацепляет понятийную сетку (уровень знаков). В результате такой ребенок тратит свои интеллектуальные усилия на социальное приспособление, а не на обучение формальным дисциплинам.

210. Иными словами, проблема, возможно, заключается в том, чтобы вытолкнуть эту интеллектуальную функцию из области состояний (с уровня значений) в пространство знаков — туда, где располагаются заученные, но непонятые (не имеющие под собой действительных значений), абстрактные пока для ребенка понятия.

Или, возможно, интеллектуальной функции необходимо просто как-то связать эти два уровня, обеспечить присвоение соответствующим понятиям (уровень знаков) соответствующих значений (состояний) — как бы поддержать их значениями «изнутри», «снизу».

§ 3

211. Что если рассматривать «интеллектуальную функцию» — сам способ создания нами интеллектуальных объектов — как некое отражение специфики наших отношений с «другими людьми»?

Конечно, есть те аспекты работы интеллектуальной функции, которые имеют собственно биологическую природу — то, как она формирует в нас, например, зрительные образы или обусловливает субъективное восприятие тех или иных объектов после позитивных или негативных подкреплений.

С другой стороны, приобщение нас к культурноисторическому пространству имеет несколько иную природу, здесь мы включаемся в «мир интеллектуальной функции» другого — символического — порядка.

И «символичность» этого «порядка» обусловлена двухуровневостью формирующейся в нас структуры, которая возникает очевидно не просто так, а только потому, что наши отношения с «другими людьми», соответствующие «социальные игры» требуют от нас возникновения этого второго — знакового, символического — уровня.

212. В целом ничто не может сподвигнуть ребенка к формированию такой двухуровневой структуры его собственной психической организации, кроме представителей культурно-исторической среды, активно вовлекающих его в сложные социальные игры, состоящие сплошь из этих «символических» переходов.

Нечто начинает значить для нас в этой «игре» что-то еще, кроме себя самого, именно потому, что оно значит это для другого, для «других людей», и мы должны понять — что именно.

По всей видимости, это очень сложный переход — начать воспринимать знаки этого общего для нашей культуры «мира интеллектуальной функции» как нечто реальное.

С другой стороны, мы воспринимаем «других людей» так, как мы их воспринимаем, не потому что они просто вызывают у нас соответствующие состояния, а потому, что они значат для нас именно это в том символическом аспекте социальной игры, участниками которой мы оказались.

То есть, возможно, что именно данная «социальная игра», порождающая в нас двухуровневость нашей психической организации, и есть основа этого нового качества интеллектуальной функции, специфичной для человека, выросшего и воспитанного в культурно-исторической среде.

213. Давайте попытаемся представить себе, что еще может заставить нашу психику провести внутри нее самой эту демаркационную линию между состояниями (значениями) и представлениями (знаками)?

В этом для психики — самой по себе — нет никакой нужды. То есть внутренние причины необходимо исключить. Странно было бы думать, что она просто решила так поступить. Она должна была прежде и как-то (в рамках какой-то подходящей для этого практики) отработать навык такого разделения, навык формирования «символического».

Что это может быть за игра, если не социальные отношения, практикуемые в том культурно-историческом пространстве, к которому нас приобщают в процессе нашего воспитания?

При этом совершенно очевидно, что, будучи стайным животным, а тем более с таким длительным периодом детства (когда ребенок неспособен самостоятельно позаботиться о своем выживании), он оказывается предельно мотивирован к тому, чтобы обучиться соответствующим социальным играм с «другими людьми».

214. «Другие люди» активно втягивают нас в то культурноисторическое пространство (мир интеллектуальной функции), которому сами они сопринадлежат.

Впрочем, освоение этого «пространства» и «мира» является для нас все-таки следствием этих отношений с «другими людьми», а не их целью. Основная же, главная и первая цель — это как-то организоваться в отношениях с этими «другими людьми», чтобы они продолжали заботиться о нас — делали то, что нам нужно и хочется.

Впрочем, «другие люди» в нашем психическом пространстве — «такие же» интеллектуальные объекты, как и все прочие. Однако по мере нашего взросления эти интеллектуальные объекты существенно и качественно усложняются, причем в рамках наших с ними отношений.

Они как интеллектуальные объекты представляют собой как раз агрегации наших состояний (то, что мы чувствуем и переживаем в отношении с этими людьми) и тех концепций, представлений, которые мы относительно них формируем.

215. То есть «другие люди» для нас — это такие интеллектуальные объекты, в которых два уровня нашей организации — уровень значений и уровень знаков, — несмотря на их разделенность, оказываются максимально спаяны в самом существе этих интеллектуальных объектов.

Так что, по всей видимости, это и есть то принципиальное усложнение нашей интеллектуальной функции «символическим», обусловливающее в нас этот специфический навык, который мы затем можем перенести и на другие области реальности.

216. Усложненная таким образом интеллектуальная функция оказывается способна к организации сложных интеллектуальных объектов, объединяющих в себе разнородные связи: и связи между состояниями, которые являются существом нашей мысли, и связи между представлениями, подчиняющимися уже своей — «символической» — логике, и связи между этими связями.

Это, в свою очередь, обусловливает и усложнение самих наших социальных отношений (наших отношений с «другими людьми»), формируя их многомерную матрицу.

217. Существенным обстоятельством, обеспечивающим указанную трансформацию интеллектуальной функции, является и тот факт, что знаки (слова, озвучиваемые представления) значат для каждого что-то свое — у каждого человека под соответствующим знаком находятся свои значения (состояния). Обмениваясь с «другими людьми» какими-то словами, я не обмениваюсь с ними своими состояниями, а они не обмениваются со мной своими.

Для каждого из нас те или иные слова значат что-то свое, и здесь невозможно абсолютное взаимопонимание, а в детском возрасте — и вовсе его нет. Ребенок не знает, что имеет в виду «другой», когда использует то или иное слово, он может это только угадывать, тренируя таким образом символический аспект своей интеллектуальной функции.

218. Впрочем, ребенку ведь и не так важно, что именно «другой» говорит, ему важно то отношение, которое в этот момент между ним и этим «другим человеком» возникает, те его собственные состояния, которые он переживает в этих отношениях, включая понимание, узнавание и т. д.

Таким образом, символический аспект интеллектуальной функции оказывается связан не только с уровнем знаков и представлений, но постоянно подтягивает под себя и уровень значений (состояний). Сами значения обретают для него статус «символического».

219. Здесь же необходимо отметить, что такое новое качество «символического» было бы невозможно, если бы эти отношения с «другим человеком» были единственными и безальтернативными. Важно иметь много разных отношений с «другими людьми», чтобы усложнять каждое из них в отдельности.

В этом случае интеллектуальная функция обучается удерживать одновременно несколько интеллектуальных объектов с таким символическим свойством и порождать системные взаимосвязи между ними.

В конечном итоге все это приводит к усложнению интеллектуальных объектов внутреннего психического пространства ребенка и, соответственно, новому усложнению отношений между ними.

То есть речь идет об образовании огромной массы перекрестных связей (отношений) и составляющих данные интеллектуальные объекты. И именно за счет этих перекрестных связей интеллектуальные объекты накапливают свою массу, становясь таким образом все более и более сложными моими состояниями (значениями).

220. По всей видимости, весь этот взаимосвязанный процесс создания специфических интеллектуальных объектов («другие люди»), отношений внутри них и отношений их друг с другом («социальные отношения», «социальные игры»), включая при этом и усложнение специфического интеллектуального объекта, представляющего наше собственное личностное «я», сотканного из связей между отображениями этих («социальных») отношений на наше представление о себе, и есть та максимальная сложность нашей интеллектуальной функции, которую мы в принципе можем продемонстрировать на пространстве символического, о какой бы области знаний ни шла речь.

221. Необходимо продумать это еще раз. Что является для ребенка реальностью? Изначально те состояния, которые составляют его внутреннее психическое пространство. Знаки (звуки, слова), которые он осваивает, являются для него реальностью настолько, насколько плотно они увязаны с этими его состояниями.

Однако значительная часть тех знаков, которые он усваивает, а тем более когнитивных конструкций, которыми он пользуется, не спаяны еще у него еще должным образом с теми или иными его состояниями.

И если для нас «знаки», «понятия», «теории» и «концепты» — это уже часть реальности, хоть и специфической, интеллектуальной природы (мира интеллектуальной функции), то для ребенка все они — условности.

Они могут им легко забываться, отменяться, радикально могут меняться и их значения. Пока понятийная сетка представляется ребенку чем-то дополнительным к тому, что он чувствует, переживает, ощущает, воспринимает, думает.

Поэтому период усвоения ребенком социальных правил, некой сложной и неоднозначной логики социальных отношений, является, по существу, не просто процессом сочленения его состояний (значений) с понятийной сеткой (знаками), но и превращением ее для него в реальность.

222. По сути, у ребенка возникают как бы две реальности — то, что он ощущает (реальность его состояний), и то, что он по этому поводу может сказать. Но пока это скорее некая псевдореальность, потому что приоритет ребенок, безусловно, отдает тому, что он чувствует, ощущает (уровень состояний, значений). Понятийные конструкты пока не являются для него тем, что необходимо принимать в расчет с той же серьезностью, с какой он относится к своим состояниям. Здесь сохраняются невероятные степени свободы — можно легко представить себе летающий автомобиль, волшебную палочку и что-то еще в этом роде.

223. Возникает ситуация, когда он может думать и «думать»: думая, он решает фактические задачи, например выстраивая какие-то отношения с другими людьми, а «думая», он играет в слова, создавая различные их комбинации, в которых вполне возможно и невозможное.

Это невозможное он может легко себе представить, но очевидно, что не может таким «знанием» воспользоваться — реальность снова отбрасывает его к уровню состояний (значений), где реальность такова, какова она на самом деле, и не согласовывается с тем, что ребенок себе воображает.

Таким образом, все чаще возникают зоны конфронтации между тем, что происходит на самом деле, и тем, какие истории может сочинить ребенок, пользуясь сложной системой знаковых конструкций. И эти несоответствия, эти зоны конфронтации с реальностью, по сути, приводят его когнитивные конструкты в некое соответствие с уровнем значений.

224. Очевидно также, что «с небес на землю» ребенка возвращают именно «другие люди». Это они заставляют его соотносить высказывания с реальностью и разрушают его «воздушные замки», и это вопреки им он принужден строить новые конструкции, подбирая для них все более и более надежные «основания». То есть ему приходится обращаться к уровню значений, как бы вытаскивая их в пространство своих знаковых игр.

Таким образом, опять же именно «другие люди» заставляют ребенка не просто выучивать некие знаки их взаимной коммуникации, но и подразумевать под ними то, что соотносится с «общими представлениями». Именно «другие люди» являются тем ограничителем, который вынуждает ребенка строить когнитивные схемы, согласующиеся с действительными значениями соответствующих знаков.

225. То есть на этом этапе своего развития ребенок сталкивается пока не с «реальностью Другого», а с реальностью через «других людей».

Они требуют от него приведения в соответствие его значений и используемых им знаков. Они обладают знанием того, как устроена социальная реальность и как «должно быть». Именно через них ребенок начинает воспринимать знаки как нечто реальное, что нельзя просто так отбросить, проигнорировать или иначе истолковать.

Однако, как мы видим, это в определенном смысле насильственный процесс — ребенку самому по себе это не нужно, он пока готов играться знаками, но не испытывает интереса к тому, чтобы их каким-то специальным и строгим образом организовывать.

Его личностное «я» еще всецело принадлежит уровню значений, он себя, так сказать, ощущает, а не думает о себе как о «личности» (хотя, впрочем, «в порыве» что-то такое и может заявить), обладающей «мировоззрением», «жизненной позицией» и т. д. и т. п. К этому осознанию он подойдет, только по-настоящему радикально переосмыслив свои отношения с «другими людьми», точнее столкнувшись с «реальностью Другого».

§ 4

226. Теперь, вероятно, мы лучше можем понять значение уже указанного нами столкновения «созревающего сознания» с «реальностью Другого».

К этому моменту подросток представляет собой достаточно сложную и противоречивую структуру: с одной стороны, он уже всецело приобщен к миру интеллектуальной функции, вполне органично чувствует себя в культурно-историческом пространстве, куда он был вовлечен плотностью своих отношений с «другими людьми», с другой — существует целый ряд трудностей.

227. Во-первых, связь между уровнями организации его внутреннего психического пространства — уровнем состояний (значений) и представлений (знаков) — пока достаточно зыбкая. Да, он вполне умело пользуется словами, строит сложные конструкты, но то, что он переживает и чувствует (его состояния), пока сложнее, чем то, что он может об этом думать.

228. Не в последнюю очередь это происходит от того, что «другие люди» являются для него просто такими — сложными, самодеятельными, с объемным функционалом, — интеллектуальными объектами в ряду других. Он находится с ними в отношениях, и эти отношения для него реальны и ощутимы, однако то, как он выстраивает с ними коммуникацию, не учитывает их внутренней мотивации. Это во-вторых.

229. В-третьих, и это вытекает из второго, его собственное личностное «я» пока больше исходит из уровня значений (из состояний, в которых обнаруживает себя подросток), нежели из неких представлений подростка о себе как о личности. Чтобы воспринять себя в этом качестве, ему как раз и нужно будет столкнуться с «реальностью Другого».

230. Свою «личность» подросток обнаружит, лишь ощутив неподвластность «Другого» собственному желанию. Поскольку же его личностное «я», образно выражаясь, располагается пока «этажом ниже» понятийно-когнитивной сетки, то и реалистичность его представлений (уровень знаков) пока еще очень условна. Она не может быть для него действительной опорой в мышлении.

231. Отсюда, в-четвертых, мышление подростка пока парадоксально «нелогично». Он думает параллельно как бы в двух самостоятельных регистрах: условно говоря, то, как он что-либо чувствует, ощущает, переживает, и то, как он способен это проблематизировать (тут в ход идет присваиваемый им себе культурно-исторический фон — множество культурных нарративов, которые он постепенно усваивает и примеряет на себя, из книг, кинофильмов, рассказов других людей, из опыта социального научения и так далее).

232. Впрочем тут же возникает и в-пятых: несмотря на то, что продукты этих уровней психического не слишком совпадают друг с другом, подросток все больше опирается как раз на свои понятийные конструкты, поскольку только понятийная проблематизация его состояний позволяет молодому человеку как-то стабилизировать противоречивость и нарастающую сложность его собственной организации на уровне состояний (значений).

233. Из-за все усложняющейся интеллектуальной функции интеллектуальные объекты в психическом пространстве подростка становятся все сложнее, а потому, пытаясь справиться с нарастающим внутренним напряжением, он максимально упрощает, обобщает определения своих чувств. Именно в связи с этим он производит зачастую такой объем категорических и безальтернативных суждений.

Само его понятийное мышление пока нечувствительно к полутонам и нюансам, а связь между понятиями и значениями не фиксирована жестко, так что для подобной радикализации есть масса причин, и ничего, что бы было против.

Против, впрочем, выступает сама реальность, но это как раз та «часть мира», принимать которую подросток уже не хочет — он слишком устал от нее: требования есть, а как действовать, чтобы добиваться желаемых результатов, все равно непонятно.

Лучше скрыться в системе абстрактных, несоотносимых с реальностью представлений, уйти в бинарные когнитивные схемы и спрятать этот внутренний конфликт куда подальше.

234. Собственно, здесь и возникает неизбежная встреча с «реальностью Другого». У молодого человека появляется тот/та, к кому, как сказал бы Платон, он «прилепляется душой». На уровне инстинкта подросток, возможно, просто ищет сексуального партнера или свою стаю, но на уровне представлений, нарастающих проблематизаций этот человек обретает для него свойство сверхценности.

Соответствующий интеллектуальный объект проблематизируется, насыщается массой свойств, вполне возможно реальному субъекту и не свойственных, а все это, вместе взятое, распаляет у подростка желание близости того или иного рода.

Это ожидание встречного желания, которое может и возникнуть, но точно не будет таким, каким оно ожидалось (ожидания подростка всегда завышены, нерациональны и неадекватны), а может и не случиться вовсе.

235. Так или иначе, к этому моменту молодой человек собственным желанием спаивает в себе уровень значений с уровнем знаков. Собственно, именно этот эффект и достигается серьезной внутренней проблематизацией, связанной с возникшим у него чувством, на которое ложится обильно сдобренная различными нарративами, соответствующими моменту, культурно-историческая масса содержаний.

Таким образом, внутреннее психическое пространство спаивается, плоскость мышления радикализует идею сверхценности этих проблематизированных отношений, а реальность, на которую молодой человек неизбежно наталкивается, выводит на поверхность его, находившееся до сих пор на уровне значений, личностное «я».

236. Подросток начинает думать о своих чувствах, переживаниях, состояниях, отношениях. Не думать ими, как было до сих пор, а думать их. Именно эти мысли и конституируют его мировоззрение, его представление о себе, его личностное «я». Подросток осознает себя «личностью», как Маугли, который в какой-то момент осознает себя «человеком».

Все это, конечно, может быть и не столь романтично (да и не столь драматично), как у Киплинга или в этом тексте, но финальный результат сообщает о себе: есть «я», а есть «Другой», и этот «Другой» с его желаниями моему «я» неподвластен, потому что его желания — это его внутренняя мотивация (то измерение интеллектуальных объектов «другие люди», которое пока не принималось подростком в расчет, а теперь вот обнаружилось).

237. Возможно, не вполне очевидно, почему мы должны учитывать эти личностные трансформации, которые, казалось бы, относятся к процессу формирования личности, а вовсе не к мышлению.

Подобное недоумение вполне объясняется тем, что мы традиционно считаем формирование личности одним процессом, а развитие навыков мышления — другим. Но это разделение корректно, если мы понимаем под мышлением не деятельность всего внутреннего психического пространства человека, а лишь какую-то узкую, локальную функцию: использование понятий, построение суждений и т. д.

Однако такой подход очевидно ущербен, поскольку мы всегда имеем целостное поведение, где процессы, которые могут казаться нам различными (хотя бы потому, что мы пользуемся для их называния разными словами), в действительности представляют собой достаточно сложную систему, которую, возможно, в рамках подобных концептов представить нельзя.

238. Если мы понимаем, что мышление — это просто такой интегральный ракурс рассмотрения целостной системы, которую представляет собой внутреннее психическое пространство человека, то мы не можем не учитывать то значение, которое «другие люди» имеют в формировании этого мышления.

Наконец, наше мышление по существу изначально социально, причем на разных уровнях — начиная с того, что приобщение ребенка к культурно-историческому пространству осуществляется через «других людей» и заканчивая тем, что для специфического объединения (спаивания) уровней значений и знаков нам необходима та сверхценность, которую нам задает «Другой» своей неподвластностью нашему желанию его желания.

239. Но самое важное, вероятно, кроется в другом…

• Во-первых, именно в этих, сложносочиненных социальных отношениях мы осознаем реальность наших представлений, и именно они теперь, а не наши состояния, становятся для нас как бы фактическими представителями реальности. Последнее, впрочем, является лишь заблуждением, но крайне существенным, если не сказать роковым, и возникает оно именно здесь.

• Во-вторых, именно в этих социальных отношениях у нас возникает и другая иллюзия — что наше личностное «я» и является «тем, кто думает». Впрочем, иного и не дано — с нас спрашивают, как с «я», да и все то радикальное переустройство, которое мы сами претерпеваем, разворачивается для нас в пространстве отношения «личностей»: взаимной борьбы желаний, честолюбий, субъективной правоты и т. д.

• Наконец, в-третьих, если мы представим себе мышление как сложный процесс оперирования интеллектуальными объектами с помощью интеллектуальной функции, то увидим, что на протяжении всей этой многоактной пьесы нашего врастания в культурно-историческое пространство и организации вокруг себя социального мира наш мозг тренировал навык создания сложных интеллектуальных объектов с «символической» компонентной. Усложнявшаяся в этом процессе наша интеллектуальная функция научилась этот «символический» компонент производить, что радикально изменило саму ту реальность, в которой мы пребываем, войдя в «мир интеллектуальной функции».

240. По сути, в процессе становления нашей «социальности» в нас возникла матрица интеллектуальных объектов разного уровня сложности, а также специфическая интеллектуальная функция, полностью адекватная миру интеллектуальной функции нашего культурно-исторического пространства.

Сама же наша «личность» была как бы перенесена в этот мир интеллектуальной функции, где слова и понятия зачастую значат больше, чем действительная реальность — то, что, казалось бы, происходит на самом деле.

Собственно все это и финализирует процесс формирования той формы мышления, которая является обычной, стандартной, нормативной для взрослого человека нашей культуры. Впрочем, очевидно теперь и то, что эта столь привычная нам форма мышления не является лучшим способом взаимодействия с действительной реальностью. В ней как бы зашит тот радикальный разрыв между реальностью и представлениями о реальности, который не позволяет нам напрямую обращаться к тому, что происходит на самом деле.

Наши представления о реальности оказываются куда более весомым аргументом в рамках нашей мыслительной деятельности, нежели то, что происходит на самом деле. Нам начинает казаться, что они полно и точно описывают реальность, что они ее «объективно отражают», и мы не видим, не можем осознать того факта, что реальна в этой реальности только логика наших социальных отношений, выработанная нами, нашим мозгом и использованная им для «понимания» реальности как таковой.

Заключительные наброски

241. «Информационное удвоение» само по себе, конечно, очень сложная штука, но вряд ли оно может быть признано собственно мышлением. Производство информации, то есть ее производство во внутреннем пространстве соответствующего наблюдателя (а именно в этом в случае «информационное удвоение» и происходит), есть производство интеллектуальных объектов и некая игра с ними, но не более того.

Когда же мы говорим о мышлении (о мышлении, которое следовало бы называть так), мы должны думать о нем в неразрывной связи с реальностью — с тем, что происходит на самом деле, хотя мы и не можем это «самое дело» доподлинно знать.

Однако сама по себе интеллектуальная активность имеет весьма условные, и я бы даже сказал сомнительные, отношения с реальностью. Интеллектуальный аппарат создавался эволюционно и вовсе не для целей познания реальности или понимания ее нами, как она есть.

Задачами интеллекта всегда было обеспечение конкретных нужд конкретных биологических видов, соответствие их потребностей актуальным для них же аспектам реальности, что, на самом деле, очень узкая задача, которая может быть решена с почти полным пренебрежением к реальности как таковой.

242. Кроме того, если не соблюсти достаточной строгости, нам придется заключить, что «думающими» в каком-то смысле являются и все биологические существа, обладающие как минимум трехчленной нейронной цепью, и компьютеры, которые способны (если они это могут) приписывать состоянию материального мира какие-то дополнительные свойства, свидетельствующиео чем-то другом, кроме самих этих состояний.

Соответственно, «думающими» мы будем считать и человекообразных обезьян, и малолетних детей, а также сновидцев, невротиков, производящих бесчисленные внутриречевые автоматизмы, расистов, гомофобов и прочую публику, придерживающуюся тех или иных стереотипов социального восприятия, а также тех из нас, кто не прочь сутками напролет скролить социальные сети, просиживать штаны за компьютерными играми или даже наслаждаться просмотром сериалов.

Да, всю подобную интеллектуальную активность, наверное, можно было бы назвать «думанием», «мышлением». Но, как я показал (недостаточно, впрочем, скрупулезно), подобная интеллектуальная активность, даже если она нами осознана, целенаправленна и, возможно, хоть и приписывается нами нашему же несуществующему личностному «я», в действительности является лишь работой автоматизмов нашего мозга, его программ, его собственной спонтанной или как-то инициированной активности.

В нас так «думает» все: отдельные нейроны и их совокупности в кортикальных колонках, рефлекторные дуги и функциональные системы (материальный мир моего мозга), отдельные психические автоматизмы и даже наши собственные истории (нарративы). Все они могут воспринимать состояние материального мира как свидетельство чего-то другого, кроме него самого, то есть производить это специфическое «удвоение», и они это делают.

Причем все эти как бы «думающие» элементы нашего мозга (анатомические, рефлекторные, функциональные и т. д.) «думают» то, что они «думают», одновременно и параллельно (симультанно), но при этом каждый сам по себе. Мы же воспринимаем лишь два-три таких «думания» в единицу времени лишь потому, что таков радиус луча нашего сознания.

243. На самом деле объемы нашей осознанности выше, чем три-четыре интеллектуальных объекта, поскольку за счет кратковременной памяти количество объектов в оперативной памяти может быть субъективно больше. То есть единовременно в нашей оперативной (рабочей памяти) может находиться и, соответственно, осознаваться не более трех-четырех интеллектуальных объектов, однако в течение 30 секунд (это ограничение обусловлено возможностями кратковременной памяти) они могут несколько раз меняться.

В результате у нас будет возникать субъективное ощущение, что мы способны одновременно удерживать в своем сознании существенно большее количество интеллектуальных объектов, нежели те три-четыре, которыми ограничена наше оперативная память. Хотя, конечно, в любом случае количество одновременно осознаваемых интеллектуальных объектов невелико.

По всей видимости, этот эффект напоминает тот, который достигается в зрительном анализаторе за счет постоянного движения глаза по объекту. Конечно, когда мы смотрим в лицо человека, нам кажется, что мы видим его лицо целиком, однако это не так.

На приведенных выше картинках лица изображены так, как нам кажется, мы их видим, а справа — то, как наш глаз, совершая постоянные микродвижения, создает эти «видимые» нами образы. Примерно в таком же режиме, надо полагать, существует и наша осознанность. Только скользит по пространству нашего мышления, конечно, не глаз, а условный луч сознания или, точнее, область оперативной памяти. В результате нам кажется, что мы одномоментно сознаем некое значительное пространство смыслов, а на деле просто разные интеллектуальные объекты постоянно сменяют друг друга в пределах нашей оперативной памяти, но за счет кратковременной памяти эффект присутствия объектов в оперативной памяти субъективно выше.

244. Когда мы говорим о том, что в нашем мозге существует множество, условно говоря, «элементов» (в данной ситуации неважно, в каком, так сказать, разрезе мы их берем)[21], каждый из которых в некотором смысле что-то себе «думает», мы говорим о том, что наш мозг содержит в себе как материальный носитель.

И каждый из этих элементов работает сам по себе, точнее говоря, они работают все вместе, производя при этом некий совокупный эффект, который я имею в виде своего поведения (включая все возможные его аспекты), разглядывая которое, я уже не могу сказать, что там на самом деле откуда. Все эти многие силы (действующие симультанно) слипаются, склеиваются в некий результирующий эффект, видимо как-то взаимовлияя, взаимоусиливаясь и взаимопоглощаясь.

Образно говоря, в измерении поведения я уже не вижу всего того, что в это измерение напроецировалось из различных мест моего мозга. Обратно этот фарш через мясорубку не провернуть, а по речи президента страны нельзя понять, что в точности происходит в этой стране, хотя он, как мы видели в соответствующем примере, именно это происходящее в стране и транслирует, но, правда, через себя.

Когда же я говорю о пространстве мышления и моем индивидуальном мире интеллектуальной функции, речь, конечно, идет о том же самом, о тех же самых условных «элементах». Однако в данном случае используется иное измерение (нежели, например, наличное мое поведение) и иной способ извлечения этих данных.

И если наличное поведение — это действительно набор разных штук, решающих разные задачи[22], то в случае пространства моего мышления я всегда решаю одну задачу — задачу, актуальную для моего личностного «я».

Впрочем, то, что я решаю «одну задачу», не значит, во-первых, что она не может быть комплексной, а во-вторых, что я решаю ее всем своим мышлением. Однако именно то, в каком стоянии находится мой мозг (учитывая все то поведение, которое он производит здесь и сейчас симультанной работой своих условных «элементов»), определяет и то, к какой области в пространстве моего мышления получает доступ, грубо говоря, мое личностное «я» для решения данной конкретной задачи.

245. При этом, впрочем, надо полагать, что все, что составляет мир моей интеллектуальной функции, продолжает оказывать то или иное влияние на все «элементы» системы, даже если я произвожу сейчас некие операции в рамках какого-то одного ее блока (если взять за аналогию «блочную модель вселенной»).

То есть, даже находясь своим личностным «я» в рамках какого-то одного определенного «блока» этой своей интеллектуальной «вселенной» (например, ведя психотерапевтический прием конкретного пациента), я тем не менее продолжаю испытывать влияние всей той «интеллектуальной массы» своих «интеллектуальных объектов», которые «кривят» мир моей интеллектуальной функции в целом.

И если мое личностное «я» переключится вдруг на решение какой-то другой задачи (например, начнется пожар, и мне уже будет не до психотерапевтического приема), то и тогда, и в этом блоке, на который переключится в данный момент фокус внимания моего личностного «я», я буду испытывать влияние кривизны, заданной «интеллектуальной массой» моих «интеллектуальных объектов», которые искривляют мир моей интеллектуальной функции в целом.

Однако то, что я, в зависимости от решаемой мною задачи, нахожусь в разных «блоках» этой своей интеллектуальной вселенной, а потому мне доступны разные (по крайней мере, не одни и те же и точно не все) ее составляющие, я заметить не могу. Потому что тот, кто замечает (кто способен заметить), — это мое личностное «я», натренированное косвенной рекурсией, всегда считает, что он видит все.

То есть то, что оно (это мое личностное «я») представляет собой в каждый конкретный момент времени, не является одним и тем же (грубо говоря, это разные «личностные „я“»), потому что само это мое личностное «я» есть лишь виртуальный эффект, производимый тем, что на данный момент в моем мозгу актуализировано.

Однако это всегда буду тот же «я», если смотреть на это дело, понимая, что речь идет лишь о специфической кривизне пространства моих интеллектуальных объектов, которую они формируют своими «массами» в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции, а не о каком-то принципиально ином пространстве с другими интеллектуальными объектами.

246. При этом задача, которую мое личностное «я» решает в данный конкретный момент, может, как я уже сказал, быть комплексной, то есть сложносоставной.

Например, я почти не понимаю американский акцент, поэтому, когда я общаюсь с человеком, который нормальные английские слова (как мне представляется) не может сказать нормальным английским языком, мое личностное «я» решает сразу кучу всяких разных задач.

Во-первых, я пытаюсь понять, что же говорит этот прекрасный американец, и голова моя пухнет, перебирая варианты. Во-вторых, я пытаюсь не раздражаться на то, что он говорит непонятно, хотя, казалось бы, что ему мешает — он уж точно знает английский язык лучше меня! В-третьих, я думаю, как мне выйти из этого дурацкого положения, поскольку я вроде бы дал понять моему собеседнику, что говорю по-английски, но категорически ничего не понимаю в том звуковом безобразии, которое он производит, полагая, что он говорит на этом самом языке.

И вообще я думаю в этот момент об огромной массе не относящихся к делу вещей, поскольку, вопреки обыкновению, как бы говорю с человеком, не имея при этом ни малейшей возможности (не смотря, надо признать, на большое усердие) построить внутри своей головы хоть какие-то интеллектуальные объекты, которые должны были бы данному разговору вроде как соответствовать.

То есть обычно, разговаривая с человеком, я прекрасно располагаюсь внутри собственной головы и с удовольствием кручу там свои интеллектуальные объекты в ответ на соответствующие раздражители, подаваемые мне моим собеседником. Причем я даже не отдаю себе отчет в том, насколько мало, в действительности, я слежу за тем, что происходит вокруг.

Но в примере с американцем я уйти в мир своей интеллектуальной функции не могу категорически, потому что интеллектуальные объекты, соответствующие нашей с ним беседе, в моей голове просто не формируются. В результате я замечаю, какие у него (или у нее) глаза, брови, нос, губы, как звучит голос и т. д. и т. п. То есть мое личностное «я» тут же находит для себя задачи в задаче.

Впрочем, веер подзадач, которыми может заниматься мое личностное «я» в конкретной ситуации, — именно веер, то есть они, по существу, все равно имеют некий центр, связаны между собой, представляют некое очерченное, хотя иногда и сложносочиненное множество. В целом же для моего личностного «я» всегда есть одна задача.

247. В общем, возможность сложносоставных задач не является для моего личностного «я» чем-то чрезвычайным, но они — вся их совокупность — есть весь мир моего личностного «я» на данный момент и всегда порождены наличной ситуацией, как ее себе это личностное «я» понимает. А то, что я ассоциирую свое личностное «я» с самим собой, это, конечно, неправильно или, по крайней мере, совершенно некорректно.

Наш мозг — огромный, шумный, пестрый и разноязыкий ветхозаветный Вавилон. И хотя нам может казаться, что всякая наша мысль порождена работой всего нашего мозга в целом, некой организованной вертикальной структурой, в действительности никакого единства в производстве наших «мыслей» нет, мы же просто услышали кого-то — одного, двух или трех говорящих — из этого бесчисленного их множества. Говорящих одновременно, по-разному и о разном.

Всякие представления о централизованном управлении нашей психикой, ее вертикальном — сверху вниз — устройстве глубоко ошибочны. Нервная система изначально развивалась по периферии, использовалась для решения локальных задач, и лишь затем стали появляться новые, более высокие уровни организации и управления, которые должны были как-то эту разрозненную деятельность отдельных периферических центров координировать. И даже не столько координировать, сколько просто согласовывать, по мере возможности (весьма ограниченной) распределяя возникающие потоки.

То, что теперь высшие отделы нервной системы выступают как бы в качестве официальных представителей всей нашей психики в целом и в некотором смысле ведут с нами переговоры от ее лица, — это лишь условность, некий технический компромисс, своего рода политес.

Ни один лидер государства — возьмем это как образ — не может говорить то, что думает, и делать то, что ему вздумается. Он всегда вынужденно оглядывается на то, как его слова и поступки будут восприняты внутри страны. При этом его электорат — это не просто какие-то отдельные граждане, а политические партии, общественные организации, национальные общины, другие меньшинства, религиозные организации, финансовые круги, бизнес-лобби, просто мужчины и женщины, наконец.

Однако и сами эти политические партии, общественные организации и социальные группы тоже оглядываются, уже на конкретных граждан. А сами граждане оглядываются на свои настроения… Это бесконечное, каскадное оглядывание вниз по подобной «вертикали» и составляет суть этой псевдоцентрализованной организации системы.

Лидер ведет со своим разношерстным электоратом сложную, многоходовую и, по сути, лишенную какого-либо действительного смысла игру. И ведет ее лишь для того, чтобы удержаться на своем месте, он должен найти способ учесть максимальное число непротиворечащих друг другу интересов разных электоральных групп. У него нет и не может быть своей политики, вся его политика — то, что он вынужден делать, имея такие вводные. Так является ли он действительным лидером и фактическим представителем, управляет ли он своим государством, или оно управляет им?

Тогда с кем же мы говорим, когда думаем, что говорим с ним? Что вообще будет значить то, что он говорит нам?

248. Думать, что возникновение языка или личностного «я» каким-то принципиа льным образом изменило саму логику работы интеллектуальной активности нашей психики, наверное, не совсем корректно.

Да, конечно, язык и личностное «я» стали средством ее существенного усложнения, и без них мышление вряд ли было бы возможным. Однако объяснение мышления исключительно (или даже просто преимущественно) данными феноменами было бы неверным ходом:

• во-первых, это разорвало бы цепочку производства интеллектуальных объектов, которая значительно массивнее «области спектра», заданной феноменами языка и личностного «я»;

• во-вторых, это бы ограничило и исказило понимание нами интеллектуальной функции, которая очевидно определяется более глубинными механизмами, нежели язык и личностное «я»;

• в-третьих, необходимо правильно удерживать акценты, ведь проблемы мышления — это проблемы отношения нас и реальности (того, что происходит на самом деле), а язык и личностное «я» возвращают нас как бы внутрь психического пространства, которое, конечно, так же реально, как и все реальное, но все-таки слишком локально по сравнению со всей прочей действительностью.

249. С другой стороны, конечно, язык использовал и развил нашу способность к «информационному удвоению».

Речь, понятно, идет о концептуальной схеме отношений «знак-значение», где «знаки», воспроизводя эту формулу, выполняют в некотором смысле роль состояния материального мира, а «значения» соответствуют тому, что это — «знаковое» — состояние материального мира для меня значит. То есть в каком-то смысле феномен «информационного удвоения» вы шел благодаря языку на новый уровень сложности.

Кроме того, язык модифицировал и некоторые аспекты работы интеллектуальной функции. Например, именно благодаря языку мы получили возможность к созданию абстракций — сложных интеллектуальных объектов, как бы вмещающих в себя предельно большой объем конкретных содержаний.

Именно язык позволил нам освободиться (в некотором смысле, разумеется) от детерминирующего влияния того способа существования в пространстве, времени и области модальностного восприятия, который директивно задан нам нашей нервной системой. Благодаря языку мы из «здесь», «сейчас» и «так» получили протяженности (пространственную, временную, логическую) и смогли конвертировать модальности для работы с абстракциями («тяжелое решение», «мощность множества», «темное валовое чувство» и проч.).

Кроме того, с помощью языка мы формализовали некоторые способы работы нашей интеллектуальной функции с интеллектуальными объектами. Сходство, различие, противопоставление, тожество и прочие способы организации содержания — все эти интеллектуальные практики стали доступны нам именно благодаря языку, приручившему, если так можно выразиться, интеллектуальную функцию.

Наконец, именно язык развил нашу способность к формированию сложных нарративов, обусловливающих появление и существование нашего виртуального личностного «я».

250. Это виртуальное, то есть не существующее в действительности, личностное «я», в свою очередь, несмотря на всю мою предшествующую «критику» этого феномена, также сыграло огромную роль на пути к мышлению. Судя по всему, именно благодаря своему личностному «я» мы смогли решить целый ряд задач, например:

• поднялись на доступный нам сейчас, более высокий уровень моделирования реальности, натренировав механизмы рефлексии с куда большими степенями свободы;

• получили модель отношений между этим «я» и «реальностью», находящейся по ту сторону наших представлений;

• наконец, именно благодаря появлению личностного «я» в нашем психическом пространстве возникли те специфические «Другие», без отношений с которыми оно само не приобрело бы организации, обеспечивающей наше мышление в строгом смысле этого слова.

251. Впрочем, возможно, подведение итогов этих «Набросков» следовало бы начать не с рассуждений об «информации» и «личностном „я“», а с так и не осознанного нами парадокса: с вопроса, которым мы по странности совершенно не задаемся — а почему вообще у нас возникает мышление?

Не почему оно вообще возникло у представителей нашего вида (тут мы можем строить только немощные догадки), а почему оно возникает у нас в онтогенезе — в рамках индивидуального развития конкретного человеческого существа?

Мы настолько привыкли к этой «данности», считаем этот процесс «индивидуального омышливания» настолько тривиальным делом, что совершенно не замечаем уникальности и даже некоторой странности этого феномена.

252. Допустим, что знаки нашего языка усваиваются ребенком условно-рефлекторно. Этому фокусу, как известно, и обезьяну можно обучить. Но почему обезьяна дальше не обучается, а человек совершает этот фундаментальный скачок — от слов к мышлению? Что заставляет его интроецировать эти знаки, превратить их в специфические внутренние комплексы — интеллектуальные объекты с символической функцией?

Думаю, при всем желании мы не найдем другого объяснения этой загадке, кроме как в сочетании специфического социального давления, заданного культурно-исторической матрицей, с одной стороны, и попыток ребенка как-то самому воздействовать на эту социальную матрицу, управляя (манипулируя) поведением взрослых (после того, как он в нее встроился) — с другой.

Именно использование знаков, связанных с определенными внутренними состояниями, позволяет ребенку так организовывать себя, чтобы добиться желаемого поведения взрослых. Именно этой «организации себя» взрослые требуют от ребенка, и именно эта «организация себя» ребенком позволяет ему сделать то, что нужно взрослому, и получить за это ожидаемое «подкрепление».

Интроецированные нами знаки усложняют сами наши состояния (значения), рисуют богатую палитру возникающих возможностей социальной коммуникации, включают ребенка в социальную игру, из которой он пока исключен, и, по сути, выталкивают его личностное «я» на поверхность осознания.

Впрочем, и вся дальнейшая история становления мышления в онтогенезе — это социо-обусловленный процесс. «Когнитивен» он только по формальным признакам, а сущностно это все те же социальные отношения, преломленные в нас так.

253. Следующий вопрос, на который необходимо здесь ответить: зачем вообще вводить такие абстрактные сущности, как «внутреннее пространство мышления», «плоскость мышления», «пространство мышления»?

Думаю, что это необходимо из дидактических соображений, ведь в онтогенезе мышления мы, по сути, имеем несколько разных мышлений (хотя все формы мышления, надо полагать, сохраняются в нас и при возникновении более сложных форм, но они просто неочевидны, скрыты от нас).

• Когда мы говорим о «внутреннем психическом пространстве» (в узком смысле этого термина), мы говорим о мышлении, которое, даже при наличии усвоенных ребенком знаков (слов), происходит на уровне состояний, актуальных для него «здесь и сейчас» — они наплывают на него, овладевают им и решают.

• Когда мы говорим о мышлении в рамках «плоскости мышления», это мышление в каком-то смысле разорванное (или, точнее, еще не сшитое): связи между знаками (словами, представлениями) и значениями (состояниями, означаемыми) устанавливаются, но они условны, подвижны.

Знаки работают, скорее, как метки, но не как крючки, способные ухватить те или иные состояния и удерживать их[23]. То есть знаки дают здесь ребенку возможность не столько управлять собственными состояниями (превращая их в некие более сложные комплексы отношений, ощущений и переживаний), сколько просто отслеживать и фиксировать их.

То мышление, которое здесь демонстрирует ребенок, это что-то вроде «игры в слова», а базовый процесс идет глубже и лишь как-то обозначается в рамках этой «игры». Ребенок при всем желании не может рассказать, что с ним происходит на самом деле, что он и в самом деле думает, хотя говорит он бойко и внятно.

То есть используемые им знаки вроде бы и связаны со значениями, но эта связь пока нефункциональна. Впрочем, данный уровень развития мышления достаточен для того, чтобы ребенок мог эффективно усваивать те или иные социальные правила, модели отношений, создавать сложные интеллектуальные объекты.

Но сам мир ребенка пока плоский. Дело в том, что тот действительный мир, в котором мы и представлены как социальные существа, это пространство социальных отношений. Однако ребенок пока не способен различить фактические внутренние мотивации «других людей», он в лучшем случае какие-то мотивации им приписывает.

Но отсутствие этого фундаментального внутреннего измерения — «других людей» — превращает весь его социальный мир в плоскую фикцию. Что, впрочем, не отменяет того факта, что этот «плоский социальный мир», будучи предельно некорректным, иллюзорным, воспринимается ребенком объемно, эмоционально и никаких сомнений в его достоверности у ребенка не возникает.

• Когда же мы, наконец, говорим о «пространстве мышления», ситуация здесь опять же в корне меняется. Здесь наши знаки (означающие) уже, казалось бы, неразрывно увязаны со своими значениями (означаемыми).

Впрочем, главный, возможно, фокус в том, что теперь мы не только можем создавать нашим мышлением сложные интеллектуальные объекты, но у них — у наших интеллектуальных объектов (не у всех, конечно) — появляется и внутреннее измерение, нечто неопределенное, вариативное в них, нечто нам никак не доступное. Некое «нечто», которое мы можем только предполагать, реконструировать, но которое никогда не может быть дано нам таким, каково оно есть на самом деле.

254. Возможно, главным таким объектом, если не считать «Других», сподвигших нас к такому объемному, пространственному мышлению, является для нас наше собственное личностное «я», которое представляет собой массу сложным образом организованных состояний (значений), увязанных со знаками, их обозначающими, но живущих, хотя мы этого и не осознаем, в своей собственной логике.

И тут возникает странное ощущаемое нами противоречие: с одной стороны, наши знаки достаточно плотно схватываются со своими значениями (и, по сути, уже и представляют для нас реальность, с которой, как нам кажется, мы имеем дело), но с другой — имея эту способность схватить объект знаком, мы обнаруживаем его загадочную «семантическую слабость». Казалось бы, мы все теперь можем высказать словами, но зачастую остаемся совершенно непонятыми или понятными неправильно.

Если же перед нами поставят задачу определить самих себя через знаки, то мы, уверенно взявшись за дело, быстро обнаружим, что затея эта совершенно гиблая. То есть мы начали полностью доверять знакам, которые, как нам кажется, объективно отражают реальность, но фактически совершенно этого отражения в себе не имеем, а имеем скорее отражение знаков в знаках, с одной стороны, плюс так и не определенную, хотя теперь и чрезвычайно массивную, но почти недоступную нашему сознательному личностному «я» реальность собственных состояний (значений) — с другой.

255. Впрочем, нельзя забывать, что данные трансформации мышления не являются произвольными, а происходят они именно благодаря тому, что я могу с помощью своей развивающейся интеллектуальной функции, а также усваиваемого мною постепенно понятийного аппарата (формирующийся уровень знаков) строить все более и более правдоподобные модели «других людей».

То есть в любом случае речь идет о своего рода «социальном мышлении» — мышлении, решающем задачи социальной адаптации на разных этапах индивидуального развития человека. И эти модели, конечно, являются просто какими-то моими состояниями (уровень значений), все более и более сложными в зависимости от того, насколько сложным оказывается мое взаимодействие с теми или иными «другими людьми».

256. Отдельной проблемой, с которой мы здесь сталкиваемся, является проблема «понимания».

Вообще говоря, это удивительное свойство по-своему универсально: нам, кем бы мы ни были, жуком или человеком разумным на любой стадии его развития, мир всегда кажется понятным. Да, чего-то в данной конкретной ситуации мы можем и не понимать, но мы понятно это не понимаем. Само же состояние действительной озадаченности нам вроде как абсолютно несвойственно.

Однако же мы достаточно регулярно в нем оказываемся, но удивительным образом совершенно не рефлексируем его как состояние «непонимания». При этом это действительно состояние активного, целенаправленного и озадаченного поиска: мы в этот момент интенсивно думаем, перебираем варианты, пытаемся вникнуть в суть происходящего. Эта практика чем-то очень напоминает биологически обусловленную ориентировочную реакцию, но разворачивающуюся в пространстве мышления.

И большинство этих ситуаций фактической озадаченности возникает в рамках сложных социальных отношений (когда мы уже имеем опыт «Другого», к чему, конечно, тоже еще нужно прийти). Но возникая здесь, они практически не транслируются нами на другие области знаний (или же они возникают здесь крайне редко). Мышление как психический процесс естественным образом тяготеет к стандартизации, сведению всего возможного разнообразия ситуаций к стереотипным схемам, привычкам мыслить так-то и так-то.

Поскольку состояние неизвестности чрезвычайно тягостно, мы всячески стараемся объяснить себе непонятное понятным, сложить конструкцию и успокоиться. Вместо того чтобы развивать в себе этот навык озадаченности, мы накапливаем в рамках своих представлений массивы знаний, желая «успокоиться пониманием», чтобы по возможности меньше думать — то есть действительно озадачиваться, обнаруживая новое понимание и новые решения. В конце концов, озадаченное мышление — процесс куда более энергозатратный, нежели применение стандартизированных — «понятных» — схем.

Думаю, что в действительной озадаченности мы вместе с тем имеем не какую-то, как можно было бы, наверное, подумать, растерянность, а как раз высокую степень собранности, когда искомый ответ уже как бы предчувствуется, как-то схвачен на уровне состояний, но сопротивляется своему означиванию, потому что в рамках когнитивных (знаковых) конструкций у нас еще нет походящей формулы. И, собственно, этот противоречие, которое здесь возникает — наличие ощущаемого, но еще не означенного означающего, — и подталкивает наше мышление к новому прочтению реальности, к какому-то новому способу ее реконструкции.

257. Первым и, по всей видимости, образу ющим пространство нашего мышления парадоксом является осознание нами «реальности Другого». Действительно, все становление нашего мышления происходит в перманентной конфронтации с «другими людьми». Это они соударяют нас с реальностью «мира интеллектуальной функции», которую мы изначально и увидеть-то не можем — она вся насквозь «символична».

Однако же постепенно, по мере того как мы врастаем в пространство социальных отношений, тренируем соответствующие этим задачам свойства своей интеллектуальной функции, черты этого «мира» в нашем внутреннем психическом пространстве проступают.

Хотя до определенного момента это все еще, конечно, своего рода 2D — плоскостное мышление. У нас есть ощущение «объема», но объем этот — как эффект перспективы на картине, как эффект наблюдаемого пространства на плоском телеэкране. То, что в этой «картине» что-то не учтено, а реальность куда сложнее, нас до поры до времени совершенно не заботит. Мир таков, каким мы его воспринимаем, что тут может быть непонятно?

Но вот появляется «Другой» с его внутренними мотивациями, которые, как выясняется, нам неподконтрольны. Тут-то мы и переживаем крушение прежней определенности. Оказывается, что за всеми нашими представлениями о социальной действительности, что казались нам такими правильными, точными и «умными», находится целый, не объятый нами «мир Других», которые, как мы вдруг понимаем, не только так же сложны, как и мы сами, но еще и другие — у них есть собственное внутреннее измерение, которое не только неподконтрольно нам, но и имеет свои, непонятные нам критерии оценки, способы переживания, мысли.

«Другой», таким образом, оказывается для нас, по существу, первым опытом нового, пространственного 3D-мышления. А вслед за этим переживанием и весь мир демонстрирует нам свою сложность, противоречивость, неоднозначность, что открывает нам и последующую способность к озадаченному мышлению. Что, впрочем, не значит, что мы воспользуемся этим опытом и этими новыми возможностями своего психического аппарата в полной мере.

258. Процесс становления нашего мышления, конечно, отражен здесь очень схематично, и происходящие в психике ребенка изменения случаются не мгновенно, а чередой почти незаметных переходов. Сначала мы приготовляемся к очередной трансформации собственной структуры: к восприятию социальных отношений, «реальности Другого», осознанию собственного личностного «я» и т. д., а затем переживаем долгий процесс изменений.

Так что предложенная схема, конечно, условна. Она отражает переходы, которые нельзя фиксировать с той же точностью, с которой мы отмечаем рост ребенка на дверном косяке. Однако отсутствие «переходных форм» не свидетельствует об отсутствии эволюции — как биологической, так и психической, — но только, как мы теперь знаем, ее подтверждает. Точно так же и наше личностное «я» возникает и трансформируется в течение всего этого процесса усложнения нашего мышления.

Важно, мне кажется, понять ключевые точки: ту, где личностное «я» потребовалось нам, чтобы найти своего рода опору, для некой, пусть и условной, центрации своего желания и своего места в социальном пространстве, а также ту, когда мы передали своему личностному «я» функцию «мыслителя» в нашем психическом пространстве. На самом деле это «коронование» нашего личностного «я», конечно, фиктивно, и оно никоим образом не изменило радикально устройство нашей психики.

259. Точно так же и наше «сознание» — лишь луч осознанного внимания, направленный на интеллектуальные объекты, оказавшиеся в пространстве рабочей памяти, а вовсе не все содержание нашей психики, которое мы, каза лось бы, можем осмыслить.

Само же наше мышление разворачивается не на уровне понятийных (когнитивных) схем, а на уровне значений, наших состояний, пусть и существенно усложненных призмой знаков и представлений.

Наконец, все наши представления о собственной «личности» — лишь набор нарративов, кружащихся вокруг воображаемой оси, которую мы считаем своим личностным «я».

На деле, конечно, и наше «сознание», и наша «личность», и наше личностное «я» — не более чем удобные фикции, облегчающие нам функционирование в социальном пространстве, развернутом, кстати сказать, нами же внутри нас же самих.

И конечно, эти фикции не мыслят, не решают и не имеют собственных структур, но служат задачам «представительства», то есть обеспечивают нам представление для нас же самих куда более сложных процессов, которые мы не можем рефлексировать иначе, чем через такие представления.

С другой стороны, сложность наших представлений о собственном личностном «я» (как интеллектуальном объекте нашего внутреннего психического пространства) определяет и сложность тех социальных отношений (отношений с «другими людьми», также являющимися интеллектуальными объектами нашего внутреннего психического пространства), которые мы смогли в рамках этого своего «отношения» создать.

То есть организация нашего личностного «я» в каком-то смысле вторична по отношению к тем структурам социальных отношений (конфигурации интеллектуальных объектов, которыми являются в пространстве нашего мышления «другие люди»), что мы способны построить с условным — по умолчанию — участием нашего же личностного «я».

260. Говоря, что наше мышление воспроизводит ту логику, которую наша психика нарабатывала в отношении с другими людьми, я не утверждаю, что формируемая нами матрица социальных отношений соответствует реальности, адекватна или объективна. То, что мы строим какую-то модель социального пространства, организуя определенным образом соответствующие интеллектуальные объекты («другие люди»), не значит, что мы делаем это правильно.

Важно, что у нас в принципе есть эта реальность, относительно которой мы имеем возможность построить столь сложный интеллектуальный конструкт. И вполне оправданно, что мы пользуемся этими наработками — соответствующими схемами и моделями — применительно к другим областям знаний, выстраивая их, по существу, по образу и подобию этой, сформированной нами вокруг нашего иллюзорного личностного «я», модели социальной реальности.

Корректность этой модели в данном случае совершенно не важна, имеет значение только ее сложность. Вполне возможно, что великие математики, которых я упоминал, строят ее и некорректно, вследствие свойственного им аутизма или других психических особенностей. Но совершенно очевидно, что они не обошлись без создания некой и, вероятно, очень сложной модели социального пространства. И конечно, создание такой модели весьма непростая для психики задача, и ее решение так или иначе совершенствует и развивает потенциал нашей интеллектуальной функции.

261. Формируя свою модель социального пространства, мы решаем, вероятно, наиболее сложную из задач в рамках чрезвычайно сложной системы, полностью развернутой в пространстве «символического», с параллельным вовлечением в нее и уровня значений, и уровня знаков. Так что неудивительно, что создание такой модели не может не развивать нашу интеллектуальную функцию и ее способность к организации сложных интеллектуальных объектов.

Практика означивания (уровень знаков) тех или иных наших состояний (уровень значений) неизбежно приводит к усложнению структуры последних. Игра знаков, спаянных с их значениями, позволяет нам сводить вместе и преобразовывать собственные состояния (уровень значений), образуя все более сложные интеллектуальные объекты.

Таким образом, я говорю (решаюсь говорить) о том, что интроецирование нами социального, по существу, и является тем, что радикально отличает нашу интеллектуальную функцию от той интеллектуальной функции, которая была дана нам изначально как интеллектуальная функция нашего психического аппарата до появления этого «символического» измерения.

262. Когда я говорю о «символическом», я имею в виду все то же определение информации — нечто, свидетельствующее о чем-то еще, кроме самого себя. Только в случае «символического» это правило работает в усложненном виде — это как бы информация следующего порядка, информация информации.

Нечто может свидетельствовать о чем-то, кроме себя самого, лишь при наличии наблюдателя — того, кто способен это свидетельство считать. В случае «символического» речь идет о том, что наблюдатель не видит того собственно, что свидетельствует о чем-то еще, кроме себя самого, но только само это свидетельство.

Так, например, когда вы видите некое слово, вы видите или то, что это слово, или то, что оно значит — что оно вам сообщает. Вы не можете осуществлять оба действия одновременно, это для вас или такой объект — слово (набор букв, их начертание и т. п.), или то, что оно значит. И вот когда мы перестаем видеть то, что несет информацию, будучи само по себе чем-то, но воспринимаем только его значение — то, что это для нас значит, мы оказываемся в пространстве «символического».

Соответственно, «символическое» — это не некое новое явление, а таким образом воспринятая нами информация (информация, воспринимаемая нами без носителя соответствующей информации). Этот носитель как бы теряется по дороге, мы же видим лишь некое значение, которое как бы существует для нас само по себе, что, конечно, тоже является иллюзией.

Впрочем, это точно такая же иллюзия, как и наше личностное «я», или как то, что мы думаем «сознательно», и прочие тому подобные иллюзии, призванные упростить нам восприятие реальности до тех схем, которые мы способны осмыслить в рамках более-менее непротиворечивых представлений.

По большому счету, все, что мы называем «представлением», есть такое «символическое», когда значение нам кажется очевидным, а то, чем оно нам дано (а носитель у информации есть всегда), нам неочевидно.

263. Следующий важный вопрос: является ли условностью разделение уровней психической организации на уровень значений (состояний) и уровень знаков (слов)?

Разумеется, да. Не может быть никаких сомнений в том, что для психики и «знак», и «значение» являются некими идентичными в своем существе нейрофизиологическими комплексами. Вопрос лишь в том, в каких отношениях эти комплексы друг с другом состоят.

То есть знаки становятся «знаками», только будучи в специфических нейрофизиологических отношениях со значениями, а те, в свою очередь, становятся «значениями» только тогда, когда образуют специфические нейрофизиологические связи со «знаками». Поэтому именно эта связь «знаков» и «значений», пусть лишь структурная, а не нейрофизиологическая, и является предметом рассмотрения в рамках нашей «теории мышления».

Действительно, в каком-то смысле и то и другое — это определенные нейрофизиологические явления (комплексы), но особенности связи между ними и создают для нас возможность представить их отношения в рамках такой структуры. И очевидно, что это вовсе не такая уж проста для психики задача — понудить одну совокупность своих элементов (нейрофизиологических комплексов) оказаться в каком-то специальном отношении с другими своими нейрофизиологическими комплексами (очевидно, что без серьезного внешнего давления и внутренней, сопротивл яющейся этому давлению мотивации это было бы невозможно).

Учитывая данные обстоятельства, вряд ли можно было бы ожидать, что мы обойдемся без трудностей, описывая процесс отношений между «уровнями» психической организации. Однако, пытаясь описать это дело иначе, особенно с привлечением таких запрещенных и откровенно испорченных слов, как «сознание», «подсознание», «неосознанное», «бессознательное», «кора», «подкорка», «первая сигнальная система», «вторая сигнальная система» и т. п., мы рискуем оказаться в непроходимой терминологической чаще.

Схема, предлагающая нам ограничиться данными понятиями — «уровень знаков» и «уровень значений», позволяет сохранить структурный компонент, но избавляет от необходимости динамической оценки. Понятно, что, если речь идет о мышлении, мы всегда имеем дело с целостным психическим процессом, и максимально правильно говорить о том, что мыслится и как это представляется.

То есть мы должны думать об интеллектуальных объектах (образуемых и движимых интеллектуальной функцией) и о том, как мы их воспринимаем (представляем), — о знаках (представлениях) и значениях как некой реальности мышления, данной нам в знаках (представлениях).

Собственно эту схему я и пытался воспроизвести здесь, лишь изредка злоупотребляя ее четкостью для обеспечения большей понятности излагаемых соображений.

264. В конечном итоге разговор о мышлении сводится к тому, какие интеллектуальные объекты мы способны создать, как работает интеллектуальная функция и насколько наши модели функциональны для решения задач реконструкции отдельных фрагментов реальности.

По существу, это всегда своего рода танец вокруг действительной реальности, который мы исполняем так или иначе, в зависимости от сложности организации пространства нашего мышления, а его эффективность определяется фактическими результатами, то есть достижением тех целей, которые были поставлены.

Главный навык мышления — это построение сложных интеллектуальных объектов, где «сложность» интеллектуального объекта — это включенность в него максимального количества фактов. И мы учимся этому именно посредством создани я своего рода симулякра реальности — «мира интеллектуальной функции». Сам он, конечно, тоже реальность, хоть ее и не увидеть, и не пощупать, и с помощью МРТ не измерить. «Мир интеллектуальной функции» есть, он реален, и мы можем на нем тренироваться.

Формирование навыков существования нашего личностного «я» в реальности «мира интеллектуальной функции» — это и есть тренировка наших отношений с реальностью, хотя в этом случае данной нам так. В конечном счете мы должны понимать, что реальность — это не то, что можно пощупать, а то, что так или иначе (и способ ее существования здесь не так важен) действительно есть.

Таким образом, тренируясь на «мышах» нашего символического «мира интеллектуальной функции», мы развиваем универсальный инструмент мышления, необходимый для реконструкции реальности как таковой. И если мы сможем дотянуться до нее — существующей очевидно иначе, другим способом, — этот инструмент будет вполне функционален.

265. Все это свидетельствует о том, что с мышлением мы, по существу, имеем ту же ситуацию, что и с квантовой теорией — эта реальность непредставима, а то, как мы ее себе представляем, лишь возвращает нас к пониманию ее неопределенности.

С некоторой долей условности мы можем говорить о том, что мышление есть способность человека, сформированного культурно-исторической средой, позволяющая ему собирать интеллектуальные объекты разной степени сложности и новизны.

Методологии мышления надлежит изучать способы развития интеллектуальной функции человека, благодаря которой в процессе пролонгированной озадаченности он получает возможность создавать наиболее эффективные с практической точки зрения реконструкции действительной реальности.

И возможно, главными направлениями работы, которые сейчас кажутся наиболее перспективными, являются:

• создание технологий обучения формированию социального пространства, позволяющего обнаруживать интеллектуальные объекты максимальной сложности и строить сложные взаимосвязи этих объектов друг с другом;

• создание технологии работы с интеллектуальными объектами — тренировка состояния пролонгированной озадаченности, конфронтация с реальностью, интеллектуальные игры («мысленные эксперименты»);

• и поскольку работа интеллектуальной функции не может быть эффективна при недостатке содержаний по соответствующей проблематике, задача состоит и в создании технологий, обеспечивающих образовательный процесс, адекватный возможностям и потенциалу развитой интеллектуальной функции.

Пространство мышления. Соображения

Предварительные замечания

Эта книга — третья попытка последовательно продумать методологию мышления, а точнее говоря — еще один способ продумать методологию мышления от начала и до конца. Этим я хочу сказать, что перед вами не «еще одна часть» методологии (хотя и не без этого), а еще один способ реконструкции мышления.

Первая попытка вылилась в написание книги «Методология мышления. Черновик». В ней я поставил перед собой задачу создать что-то вроде концептуального каркаса, достаточного для реконструкции реальности нашего с вами мышления.

Вторым таким комплексным продумыванием методологии стала книга «Что такое мышление? Наброски». В «Набросках» я избрал онтогенетическую стратегию, то есть сконцентрировался на процессе возникновения мышления, на принципах его внутренней организации.

В «Соображениях» моей целью стала, если так можно выразиться, механика мышления. Имея концептуальный каркас методологии и некую модель внутренней организации мышления, я попытался (снова от простого к сложному) рассмотреть процесс мышления как непосредственный акт.

Грубо говоря, я рассказываю в этой книге о том, что происходит в нашем мозгу в тот момент, когда мы осуществляем акт мысли. Эта удивительная загадка, должен признаться, занимает меня невероятно! Как вообще получается, что мы способны думать, задумываться, создавать сложнейший мир интеллектуальной функции и оперировать в нем?

Возможно, обывателю это представляется чем-то тривиальным, само собой разумеющимся — мол, все мы думаем, и что в этом такого? Но если это действительно так просто, то почему сплошь и рядом встречаются субъекты, которые демонстрируют удивительную глупость? Почему кто-то думает так, что это приводит к потрясающим результатам, а кто-то так, что кажется — лучше бы уж он и не думал вовсе?

Почему вообще существуют «умные люди»? Или, по крайней мере, люди, чье видение ситуации и чьи решения оставляют остальных далеко позади? Я полагаю, что это в первую очередь связано с наличием в поведенческом арсенале соответствующего субъекта специфических навыков использования своего мозга. Да, большое значение имеет и объем знаний, и, вероятно, генетика, но суть мышления — это не то и не другое, его суть — это то, как мы используем наш мозг.

Сам по себе, мозг человека — это, конечно, лишь биологический субстрат, на который, если так можно выразиться, «садится» культурно-историческая матрица (по Л. С. Выготскому), или, как мы говорим в методологии мышления, мир интеллектуальной функции. Если этого счастливого события не произойдет, то даже пытаться «думать» — совершенно бессмысленно. Нам нужен язык, нужны сложные социальные навыки и т. д. и т. п. Но и наличие в мозгу этой матрицы, само по себе, еще ничего нам не гарантирует.

В конце концов, важно ведь не то, что «знает» мозг человека, а то, что сам человек может с этим знанием делать, как он способен его использовать. Да и способен ли? Иными словами, речь идет о том, как человек может влиять на свой собственный мозг (будучи, как мы понимаем, его же производным)? Можно ли как-то воздействовать на него, чтобы не только он творил нас (во всем нашем многообразии, включая наше же мышление), но и мы сами как-то думали, используя его в качестве, так сказать, подручного средства?

Возможно, со стороны все это выглядит несколько безумно, но без легкой доли безумия с этой проблемой вряд ли удастся справиться. Справедливости ради, надо отметить, что аналогичный трюк мы уже реализовывали (и с весьма хорошими результатами) в рамках системной поведенческой психотерапии[24]. Речь идет о концепте «поведения в отношении поведения», когда мы обучаем пациента осуществлять корректирующее поведение (включая апперцептивное, речевое и социальное) в отношении своего же, но дезадаптивного поведения.

В данном случае речь, по сути, идет о том же принципе: о мышлении в отношении собственного мышления, об использовании ресурсов своего мозга, с тем чтобы они работали над решением задач, которое перед ним ставит наше мышление (хотя понятно, что наше мышление, само по себе, является его же производным). Собственно, уяснение этой механики и представляется мне одним из самых важных пунктов настоящих «Соображений».

Кроме того, здесь же естественно возникает вопрос об отношениях нашего мышления с реальностью, которую мы пытаемся помыслить. Если я знаю таблицу умножения, но даже не догадываюсь о том, что числами могут быть обозначены некие объекты реального мира, то какой мне от этих знаний прок? Вероятно, проку мало. А что мы знаем про то, как реальность соотносится с мышлением? Честно говоря, мы знаем про это позорно мало (если вообще то, что мы про это знаем, можно считать знанием).

Нам кажется, что наше знание отражает реальность, но эта кажущность, надо признать, обусловлена или недостатком научных знаний, или той самой глупостью. Отношения мышления и мыслимой реальности, как минимум, штука сложная и весьма запутанная. Да, мы пытаемся мыслить реальность, но то, с чем мы имеем дело в рамках своего мышления, это уже не реальность, а наши представления о ней. Спутать «карту» с «территорией» сложно, но, когда речь идет о мышлении («карта») и реальности («территория»), мы совершаем эту глупость с завидным упорством.

Таков в общем и целом круг вопросов, составляющих эту книгу. В запасе у меня остался еще один способ продумать методологию мышления от начала и до конца (если все сложится, то соответствующая книга будет называться «Что такое реальность? Версия»), но в целом, как мне представляется, проделанной концептуальной работы уже достаточно, чтобы переходить к разработке специальных практик работы с мышлением — к практике методологии мышления.

Что ж, мне остается поблагодарить всех, кто продолжает следить за развитием методологии мышления, а также принимает деятельное участие в ее создании! Спасибо и приятного чтения!

Соображение № 1

О разумности

Почему, собственно, я способен мыслить? Что заставило меня когда-то — в детстве — начать думать? В целом, в мышлении как некой особой функции совершенно не было никакой необходимости.

Человекообразные обезьяны, например, ни в чем, по существу, от меня не отличающиеся, вполне обходятся без мышления (если мы понимаем под мышлением специфическую человеческую разумность). Они включены в естественный мир: у них и на биологическом уровне (биохимическом, биофизическом) обнаруживается полная комплементарность среде обитания, и на уровне их нервной деятельности (то есть на нейрофизиологическом уровне) наличествует полная своего рода коммутативная интеграция со средой (психическое обеспечение поведения, социальные отношения в группе и т. д.). Здесь нет разрыва — они включены, они соответствуют, сопринадлежат той действительности природы, которая их создала.

Но ведь и для моего существования как биологического существа тоже нет никакой необходимости в мышлении. То, как я устроен с точки зрения своей биологии (включая психофизиологию), вполне позволяет мне обойтись без мышления. Если я не буду включен в культуру (меня, например, воспитает стая волков или тех же приматов), то я и не буду мыслить — я не буду разумным существом, хотя понятно, что неким существом я все-таки буду, а потому смогу жить, действовать, реализовывать какие-то свои потребности. Иными словами, специфическое человеческое мышление — это не то, что возникает во мне с необходимостью.

Представим себе, что мы подбросили такому ребенку, которого воспитывают волки или приматы, азбуку, флейту и книжку-раскраску. Какова вероятность, что он начнет учиться читать, подбирать мелодии на этой флейте или раскрашивать изображение, используя доступные ему красители (уголь, ягоды и т. д.)? Вполне очевидно, как мне представляется (хоть такого опыта мы поставить и не можем), что никакого побуждения к собственно человеческому мышлению эти предметы у ребенка из волчьей стаи сами по себе вызвать не могут. Ему — живущему с волками — это и не нужно. Если никто не будет понуждать его к тому особому (собственно разумно-человеческому) отношению к данным предметам, он и не определит их в соответствии с той функцией, которую мы в них усматриваем. Для него эти предметы будут чем-то другим — не тем, что для нас. Мы выучены собирать соответствующие интеллектуальные объекты, он — нет.

И я, и шимпанзе можем оказаться в художественной галерее, на концерте симфонической музыки, футбольном матче, держать в руках книгу или слушать лекцию в университете. Все это будет для нас с этим шимпанзе некоей данностью, но только я (в отличие от шимпанзе) буду видеть в картинах художественной галереи «произведения искусства», слышать «музыку» (для других животных она ничем не отличается от любого иного шума), следить за игрой людей на «футбольном поле», понимать «выступление лектора» и то, что «книга» — это не просто нечто тяжелое и забавное, что можно, например, рвать, но и что-то, что несет в себе, например, «смысл текста». То есть я буду это думать, а шимпанзе — лишь как-то апперцептировать данные вещи и явления в том же регистре реальности, в котором он апперцептирует, предположим звездное небо над головой или дерево на холме (по существу, никак — как абсолютно недоступные пониманию «вещи в себе» [И. Кант]).

Что же заставляет меня формировать у себя этот специфический навык мышления, который, вроде бы, лишен всякой биологической обусловленности и точно не «прорежется» во мне сам, если я не буду находиться в мире других людей? Да, собственно, этот мир других людей, по всей видимости, и вынуждает меня начать мыслить, принуждает меня к интроецированию мира интеллектуальной функции и специфическому существованию в нем. Это утверждение кажется очевидным и даже тривиальным, но нам надлежит разглядеть за ним нечто чрезвычайно важное, нечто пока ускользающее: ведь если все это действительно так, то, следовательно, мы не имеем собственного мышления[25].

Конечно, в какой-то момент своей социализации мы станем носителями мышления, и само это мышление будет использовать наш мозг как среду своего существования. Но то, что мы традиционно считаем «собственным мышлением», не является таковым, оно не принадлежит нам, оно сопринадлежит миру, который дал нам язык, — миру интеллектуальной функции других людей. Причем это вовсе не мир других людей как таковых, а тот мир, который они лишь несут в себе, — точно так же, как это делаю и я. Мы просто носители этого мышления. То есть они (так же, как и я) сопринадлежат этому миру культуры (в самом широком смысле этого слова) — миру интеллектуальной функции других людей, но, воспроизводя его, являются лишь его следствием.

Здесь следует уточнить, что «мир интеллектуальной функции» (культурно-историческое пространство [Л. С. Выготский]) — это некая действительная реальность (несводимая, впрочем, к «объективной реальности»), которая возникла в истории человечества как социально-обусловленная знаковая среда, способная порождать в индивидуальном сознании конкретных людей специфические эссенциальные сущности (тех самых сущностей, посредством которых мы наделяем предметы «объективной реальности» целевым значением[26]). Именно поэтому в рамках мышления мы не имеем дела с предметами объективной действительности как таковыми, а лишь с некими наборами взаимно определенных функционалов: «стул» — это то, на чем «сидят», «еда» — это то, что «едят» и т. д. То есть речь идет в некотором смысле о той «интенциональности», которая обнаруживается в «философии сознания» [Э. Гуссерль, Д. Серль][27].

«Мир интеллектуальной функции», таким образом, есть нечто вроде наследуемой нами социальной договоренности — в процессе социального научения [А. Бандура] мы передаем из поколения в поколение некие способы употребления объектов окружающей нас действительности. Ношение одежды, пользование столовыми приборами, выражение своих состояний посредством определенных знаков (слов), получение удовольствия от прослушивания музыки — все это что-то вроде сложных ритуалов (формирование и реализация соответствующих динамических стереотипов [И. П. Павлов]), которые помогают нам удовлетворять какие-то наши потребности, в значительной части, впрочем, и вызываемые самой этой наследуемой договоренностью.

При этом мы сначала научаемся соответствующему употреблению тех или иных объектов действительности, а лишь затем «обнаруживаем» в них соответствующие эссенциальные сущности («чашность» чашки, «стольность» стола [Платон]), что и превращает для нас эти объекты действительности в интеллектуальные объекты нашего мышления. Так что мыслим мы вовсе не своим знанием об объектах действительности и не знаками, которыми эти объекты в нас как бы обозначаются, а теми своими навыками их употребления, которые были сформированы в нас в процессе нашего социального научения[28].

Тут надо специально отметить, что на каком бы уровне психического (интеллектуального) развития мы ни находились, нам наших «знаний о мире» всегда и вполне достаточно. С высоты своего нынешнего опыта мы, конечно, отдаем себе отчет в том, что когда-то — в молодости, например, или в детстве — мы многого не понимали, мало чего знали и зачастую вели себя как записные идиоты. Ирония состоит не только в том, что мы тогда — в своей молодости, в детстве — так не думали и своей глупости не ощущали, но в том, что мы и сейчас считаем себя вполне здравыми и разумными (как делали и тогда), хотя через какое-то время, возможно, осознаем, насколько глубоко и драматично ошибались насчет своей осмысленности, разумности, здравости и т. д.

Иными словами, нам естественно пребывать в состоянии, когда мы считаем себя «разумными людьми», которые «все понимают». Да, мы предполагаем, что чего-то не понимаем, но (как мы сами себе это объясняем) лишь потому, что мы просто этого не изучали, не имеем достаточно информации или просто считаем, что, мол, «это не мое». Так что это «непонимание» просто одна из частей нашего «понимания», оно включено в наше «понимание», которое, повторюсь, кажется нам абсолютным. Мы не испытываем информационного дефицита (что, впрочем, не мешает нам испытывать «информационный голод» — потребность развлечь чем-то свой скучающий мозг). Того, что мы знаем, нам практически всегда достаточно.

В этом смысле аналогичной иллюзией понимания страдают все живые существа и, с определенным оговорками, компьютерные программы. Любому животному — инфузории-туфельке, ланцетнику, голубю, крысе, собаке и человекообразной обезьяне — мир «понятен», он не является для животного некой «загадкой» или «тайной».

И этому вряд ли следует удивляться — нам нужно знать о мире только то, что необходимо нам для удовлетворения наших насущных потребностей. При этом само это знание естественным образом вытекает из нашего опыта, который эти знания и создает. Наконец, сам этот опыт естественным образом возникает из наших действий, продиктованных соответствующими — теми самыми — нашими потребностями. Так с какой стати мы должны задумываться о чем-то еще?

Грубо говоря, нашу поисковую активность побуждают и направляют наши потребности, а потому в окружающем нас мире мы обнаруживаем именно то, что этим потребностям как-то отвечает, каким-то образом с ними связано. Соответственно, картина мира, с которой мы имеем дело, нарисована нашими потребностями, а потому она отражает нас, а не мир как таковой.

Мир-как-таковой никому из нас не интересен, да и не может быть интересен, нам интересно в нем то, что по какой-то причине нам нужно. Таким образом, имеющаяся у нас картина мира является своего рода нашим автопортретом, а не картиной мира-как-такового. Но способны ли мы это заметить, если мы видим в нем лишь преображенных себя?

С другой стороны, можно ли вообще считать действительно разумным существо, которое, глядя на мир, видит в нем исключительно самого себя, вывернутого наизнанку (отражение своих целей, потребностей), но при этом уверено, что имеет дело с миром-как-таковым? Шизофреника мы не считаем разумным именно по той причине, что он видит в мире свои галлюцинации. Но чем это в существе своем отличается от того, что видим в мире мы, если мы видим в нем лишь то, что соответствует нашим целям (потребностям)?

То, что наши цели более здравы, чем галлюцинации шизофреника, — конечно, существенная деталь, но лишь деталь. Мозг шизофреника выдумал мир, в котором он — наш условный шизофреник — оказался. Но и мы выдумали мир, потому что собрали его модель абсолютно тенденциозно — из того, что в нем (в реальном мире) отвечает нашим целям и потребностям. Причем мы сделали это не сами, не по здравому рассуждению, не «объективно», а просто потому, что так вышло, благодаря особенностям организации нашего мозга и мира интеллектуальной функции, к которому нас приобщали другие люди.

Таким образом, иллюзия разумности — это неспособность видеть иллюзорность собственного понимания, это слепота к собственной иллюзии понимания. Иными словами, пока мы не подвергли сомнению достоверность собственного понимания реальности, мы не можем быть разумны (хотя вполне можем себя таковыми ощущать).

Даже шизофреник ощущает себя вполне разумным, потому что то, что он видит в мире, согласуется с тем, что он о нем думает. Но как может быть иначе, если мы и способны углядеть в мире лишь то, что мы о нем в некотором смысле думаем? Как говорил Иван Петрович Павлов, «если нет в голове идей, то не увидишь и фактов»: то есть наблюдаемые нами «факты» — есть наша готовность (желание, интенция, идея и т. д. и т. п.) эти факты увидеть. И из них — из этих и так созданных нами фактов — мы и сконструируем картину действительности, в достоверности которой уже не сможем сомневаться [Л. Витгенштейн].

Этим я не хочу сказать, что никакой разумности в принципе не существует (или, по крайней мере, в принципе не может существовать). Мне кажется, что о некой специфической разумности человека разумного говорить, наверное, следует. Однако необходимо отдавать себе отчет в том, насколько она — эта его разумность — ограниченна и слаба, даже если мы умудряемся каким-то образом ее в себе воспитать. Это с одной стороны, а с другой — мне кажется очевидным, что эта наша специфическая человеческая разумность не возникает и не может возникнуть произвольно — как-то сама собой, из некоего спонтанного интереса.

Человек разумный — это не нонсенс, это просто очень редкое состояние, в которое может (при соблюдении целого ряда условий и процедур) привести себя человекообразная обезьяна нашего вида (обладающая предварительно сформированным в ней мышлением как специфической способностью оперировать интеллектуальными объектами мира интеллектуальной функции других людей).

Из всего этого следует, как мне представляется, что наш разум — это не мышление как таковое, а наше специфическое отношение с реальностью посредством инструмента мышления, сформированного в нас в процессе нашего врастания в социальный мир интеллектуальной функции, который эту практику отношений (само это мышление) и реализует[29].

Этим я хочу сказать, что мышление, которое мы усваиваем в процессе своего культурно-исторического развития, то есть в процессе воспитания в сколько-нибудь культурном (обладающем, по крайней мере, языком) обществе, дает нам возможность (но только возможность!) организации неких иных отношений с реальностью, и эти наши — весьма специфические — отношения с реальностью и формируют своего рода инстанцию нашей действительной (хотя и ограниченной) разумности в нас самих.

Иными словами, наличие в нас возможности быть разумными — лишь потенция, она вовсе не обязательна к исполнению. Мы вполне можем осуществлять мыслительную деятельность, не будучи при этом разумными — в собственном и специфическом смысле этого слова[30]. Для моей разумности, кроме мышления, требуется, судя по всему, еще какое-то специфическое мое отношение к собственному мышлению, некий, если угодно, особый «онтологический статус» [М. Хайдеггер].

Это, в свою очередь, значит буквально следующее: я могу владеть языком и даже некими навыками мышления, но это еще, само по себе, не делает меня разумным существом. Так, например, во сне, или в гипнотическом трансе, или переживая психическое расстройство (онейроид, например), или в случае интоксикации галлюциногенами я буду по-прежнему владеть языком и даже совершать некоторые (пусть даже очень сложные) мыслительные операции, но я не буду разумен[31], не имея при этом специфических отношений с реальностью, которые могут быть даны мне лишь используемым определенным образом мышлением.

Иначе говоря, если я сам не занимаю некое особое место (специфическую позицию) в отношении собственного мышления, если я сам не нахожусь с мышлением в неких специальных отношениях, я еще не могу мыслить как разумное существо. Мышление будет во мне, но я сам не буду разумен. На такое мышление-без-разума в некотором смысле и с определенным оговорками способен и шимпанзе, и компьютер, и ребенок до трехлетнего возраста.

То есть мало того что я должен интроецировать в себя некую программу интеллектуальных действий, войти в мир интеллектуальной функции других людей (приобщиться к нему, воспроизвести его в себе), я сам, кроме этого, должен еще занять какую-то особую позицию в отношении этого мышления во мне, и в этом своем качестве — как я сам — еще должен быть этой новой для меня реальностью предварительно порожден. А потом — уже порожденный, возникший таким образом — я потенциально получу возможность занимать какое-то положение в отношении собственного мышления во мне. В противном же случае я буду лишь тем «компьютером», который просчитывает ответы в «китайской комнате» Джона Серля, демонстрируя мышление без признаков разумности.

Этим инструментом (этим специфическим «местом»), обеспечивающим мне данные особые отношения с действительной реальностью, обусловливающие мою разумность, и является фикция моего личностного «я». Однако здесь мы должны научиться различать «мои представления о себе» (некий сложный, сложносоставной интеллектуальный объект, репрезентирующий мое «я») и мое личностное «я» как функцию — как этот самый инструмент, как в определенном смысле «пустое место», через которое я и осуществляю косвенную рекурсию, обращаясь к реальности своего мира интеллектуальной функции[32].

Попробую сказать это иначе. Давайте представим себе таинственного демона Максвелла, который пробирается в мою голову и каким-то чудесным образом блокирует эту специфическую функцию моего личностного «я»: то есть не позволяет мне осуществлять косвенную рекурсию происходящей во мне интеллектуальной активности. В результате некий условный «я», допустим это, могу быть лишь свидетелем происходящей во мне работы интеллектуальной функции с интеллектуальными объектами моего же внутреннего психического пространства (и не важно, чем эта работа вызвана — входящими раздражителями или собственной игрой открывающихся и закрывающихся когнитивных гештальтов). Итак, я что-то вроде «человека Бенджамина Либета» — мой мозг, сам по себе, принимает некие решения, а я лишь знаю (или даже не знаю), что он эти решения принял.

По большому счету ничего ведь не изменилось — во мне есть все мои прежние содержания, эти содержания находятся в неких отношениях с вновь поступающими данными от реальности — преобразуют их, интерпретируют, интегрируются всуществующиесхемы. Все оникак-то играютисамиссобой — перестраиваются, трансформируются, архивируются и т. п. Процесс подобной интеллектуальной активности вполне может идти сам собой — без моего участия как некоего действующего, сознающего свои цели и задачи субъекта. Никаких изменений в схему мы, таким образом, не внесли — мы просто запретили косвенную рекурсию, этот, грубо говоря, ментальный самоотчет.

Вполне можно предположить, что я даже не замечу присутствие этого «демона» и не пойму хитрой игры, которую он затеял. Например, когда я смотрю фильм, полностью завладевший моим вниманием, — какой-нибудь хоррор или блокбастер, — нечто подобное, примерно, и происходит[33]: активная внешняя стимуляция вкупе с разворачивающейся во мне сценарной историей (нарративом) могут совершенно лишить меня собственного присутствия. Все, что я вижу, на самом деле разворачивается на моей внутренней сцене, внутри моей головы — мой мозг занят тем, что разыгрывает внутри самого себя этот фильм, а на меня — что-то сознающего и анализирующего — у него просто не хватает мощности. Замечаю ли я в этот момент свое отсутствие? Не более чем в состоянии комы, в наркозе или во сне[34].

Существование подобного «мыслящего на автопилоте мозга» — это существование, совершенно параллельное реальности: в нас что-то происходит, на что мозг как-то реагирует. Будучи сложно устроен и как следует натренирован, он может реагировать сложно, разнообразно, но это в любом случае есть лишь некая его «своя жизнь» — нечто параллельное той реальности, которая находится по ту сторону от его, выдвинутого на периферию, рецепторного аппарата, с одной стороны, и реальности множества индивидуальных миров интеллектуальной функции других людей — с другой.

Так и компьютер занимается просчетом неких задач, которые мы ввели в него — у него есть набор данных и набор способов оперировать ими. Собственно, это и есть все, чем он занят — как бы в самом себе. Да, можно говорить о реальности этих задач, о сложности работы этого компьютера или его программ, но не о его включенности в реальность, происходящую, условно говоря, где-то помимо этих задач.

Он сам — этот компьютер, — будучи, конечно, в реальности и реальным сам по себе, в себе же и замкнут, и ограничен тем, чем обладает. Очевидно, иными словами, что если у нас нет какой-то специфической инстанции, определенного «места», которое можно было бы назвать неким «я», откуда производится сознательное (разумное и целенаправленное) действие (та самая косвенная рекурсия), предполагающее попытку выхода за пределы этой нашей естественной ограниченности (замкнутости), то мы — это просто машина и ничего больше.

Но какие у меня самого — этого «места» (этой инстанции) — могут быть свои цели и задачи, если я сам — порождение этого мозга и его программ? Не пытаемся ли мы выдать здесь желаемое за действительное — придать фикции «я» некий экзистенциальный статус? Я думаю, что решать этот вопрос в логике современных философов сознания — мол, «верю / не верю» (одни верят в детерминизм [Д. Перебум], другие — индетерминисты — в него не верят [Дж. М. Фишер]), по меньшей мере неправильно. Да, мое личностное «я» безусловно является порождением этих программ, но вопрос не в том, какой реальностью оно порождено, а в том, к какой реальности оно апеллирует. Если оно апеллирует к реальности этих самых программ, то вопрос ясный — ни о какой разумности здесь не может быть и речи.

Но что если эта производная мозга (некое мое «я») обращается не к тому, что происходит в нем, а к тому, что находится за его пределами?[35] Очевидно, что нашу естественную отграниченность (эту, так скажем, параллельность нас прочей реальности) преодолеть нельзя — и мы, и реальность по-прежнему будем находиться по разные стороны некой условной границы, «зоны контакта». Однако эта специфическая интенция способна изменить само наше положение — положение того самого нашего условного «я» (этого «места») — относительно того, что является содержанием нашей психики (по крайней мере, какого-то аспекта нашего индивидуального мира интеллектуальной функции). Иллюзия понимания может быть осознана как иллюзия, что даст возможность увидеть в реальности что-то еще, что пока остается скрытым.

Нет, это не решает вопроса «достоверного познания реальности» и не дает нам понимания того, что же в ней «происходит на самом деле» (подобные надежды следует, как мне представляется, оставить раз и навсегда). Но мы очевидно получаем доступ к новым данным (новой информации), что уже значительный выигрыш. И ведь не просто «еще какая-то» информация: одно дело, когда мы, так сказать, тянем одни факты за другими, движимые тенденциозностью своего подхода (то есть, по сути, воспроизводим все то же самое, лишь с содержательной нюансировкой), и другое — когда то, что нам казалось абсолютно верным и понятным, вдруг подвергается сомнению, отодвигается и освобождает место чему-то новому, прежде для нас не существовавшему. Это создает эффект естественного противоречия в системе мышления и заставляет тем самым само наше мышление работать иначе, мы обнаруживаем другие задачи — вот что по-настоящему важно.

Соображение № 2

О мире интеллектуальной функции

Давайте продумаем еще раз — что такое «мир интеллектуальной функции»? Удивительная особенность этого мира состоит в том, что я как бы разделяю его с другими людьми — мы же пользуемся, например, одним и тем же языком и полагаем, что хорошо друг друга понимаем. Только вот значения, которые мы, грубо говоря, вкладываем в одни и те же слова, у каждого из нас свои (и здесь нет никакой возможности добиться взаимооднозначного соответствия)[36].

То есть мир интеллектуальной функции принадлежит всем нам и в этом смысле является «общим для нас». Но он нигде — взятый полностью, «весь», «целиком» — не находится, но лишь проявляется в каждом из нас как-то (грубо говоря — какой-то своей частью)[37], причем у каждого по-своему.

Иными словами, некоего обобщенного мира интеллектуальной функции в буквальном смысле этого слова нет, но существует множество версий его частей (индивидуальных миров интеллектуальной функции), носителем которых каждый из нас является. То есть совокупно он существует — как некое гипотетическое наложение этих наших индивидуальных версий частей этого мира интеллектуальной функции друг на друга. Еще раз: мир интеллектуальной функции как таковой, взятый целиком, не существует нигде, но мы существуем в нем, однако доступ имеем лишь к какой-то его — нашей индивидуальной — версии.

В связи с этим вполне, мне кажется, понятно, что в мире интеллектуальной функции, к которому все мы — мыслящие существа — принадлежим, нет никаких естественных ограничителей. Иными словами, реальность этого мира, сама по себе, не может сопротивляться нам, что бы мы в ней и с ней ни делали. Мы можем выдумать «Бога», «деньги», «любовь», «эфир», «справедливость», «закон», «импрессионизм», «морганатический брак», «астрологию», «бесконечность», «квантовую запутанность» и т. д. и т. п. И реальность этого мира не встанет и не скажет: «Простите, но такого во мне просто не может быть! Вам следует выдумать что-то другое!». Нет, она все стерпит.

Важно другое: важно, чтобы в существование того или иного нечто (вообще чего-либо) верило значительное число людей, именно эта вера других в то или иное нечто, а не мир интеллектуальной функции как таковой и сам по себе, сопротивляется нам в пространстве этой реальности. Нам, иными словами, сопротивляются здесь другие люди, которые во что-то верят, а во что-то — нет, но не весь этот громоздкий мир представлений, теорий, установок и ценностей, который мы по наивности считаем объективно существующим (эту-то штуку мы всегда сможем обмануть, если это потребуется для достижения интересующих нас целей).

Наверное, в качестве некой аналогии (больше, конечно, психологической) здесь можно привести сравнение между компьютерной игрой, где вы выстраиваете, например, некое государство или что-то в этом роде, и компьютерной игрой, где вы находитесь в онлайн-соперничестве с другими игроками, и каждый представлен на пространстве этой игры своим аватаром. В той и в другой игре вы являетесь игроком, который ограничен какими-то возможностями, правилами, вводными самой игры (как все мы ограничены механикой нашего мозга и той структурой индивидуального мира интеллектуальной функции, которую мы в себе сформировали). Но в случае «стратегии» вы выстраиваете свою игру так, как считаете нужным (с учетом понятных ограничений, определенных программой), и вы в любой момент можете передумать, взять паузу, вообще потерять интерес к этой игре или партии, ничего при этом не потеряв. В случае же соревнования с другим игроком, в случае такого «боестолкновения», вы уже не можете действовать так, как захотите, — вам придется учитывать то, что делает в тот или иной момент ваш соперник.

То есть ситуации радикально отличаются именно по этому критерию — во втором случае через программу на вас воздействует другой человек (или любое другое существо, включая искусственный интеллект), чье поведение, чью веру и интересы вы должны учитывать. Да, здесь действуют те же ограничения программы, и вы не видите перед собой ничего, кроме интерфейса самой программы (причем в обоих случаях он может быть одинаковым). Более того, вы и играете с программой. Только вот сопротивляется вам через нее другой человек (другое существо), и именно по этой причине ситуация для вас выглядит иначе. Вы знаете, что он (этот человек или какое-то другое существо) может передумать, изменить стратегию, напасть на вас или, напротив, окажется беззащитным, что даст вам дополнительные преимущества.

Короче говоря, здесь важно следующее: и в том, и в другом случае вы имеете дело с интерфейсом (условно говоря, миром интеллектуальной функции) — и там аватары, и тут — аватары. Но в одном случае вы вольны делать то, что вам вздумается, и плевать на результат (сам по себе, мир интеллектуальной функции не может нам сопротивляться), а в другом — вы втянуты в отношения и уже не можете поступить так, как вам заблагорассудится (через мир интеллектуальной функции, если он все-таки нам сопротивляется, сопротивляются нам другие люди).

Иными словами, реальность компьютерной программы (как и мир интеллектуальной функции) сопротивляется нам не сама по себе, а это другой человек — наш соперник — сопротивляется нам через эту игру, и именно его скрытое присутствие за тем, что мы видим, меняет дело. Не будь его, мы вообще могли бы включить какой-нибудь автопилот (если, например, такая возможность в программе предусмотрена) и смотреть, как программа сама будет что-то делать — строить, разрушать, организовывать, идти в бой и т. д. (мир интеллектуальной функции в некотором смысле способен жить в нас сам по себе и делает это весьма активно, например во сне или в психозе).

То есть это скрытый за видимостью, но совершенно реальный агент — «другой человек» (или иное существо) — радикально меняет положение дел (ситуацию) для нас и нашего мышления. Если мы знаем о его (этого агента) существовании за представленной нам видимостью, для нас это уже совершенно другая история — мы будем думать и действовать иначе.

Но оставим на время деятелей (агентов) мира интеллектуальной функции и вернемся к миру интеллектуальной функции как таковому. Учитывая сказанное, понятно, что всегда существует возможность того, что нечто в этом мире (некая ситуация) может пониматься разными людьми по-разному. Но как понять, кто из нас понимает это дело правильно (или, точнее сказать, правильнее другого), а кто нет? И как это доказать? Неочевидно.

Допустим, я оказался с каким-то другим европейцем в примитивном африканском племени. Наш гид дал нам определенные инструкции: мол, в таких случаях делайте то-то, а в таких — то-то, — и удалился. И вот ночью раздается какой-то странный звук, являющийся сигналом, о котором нас гид, собственно, и предупреждал, но мне помнится, что этот сигнал должен означать, что на стоянку нашего племени напало какое-то другое племя, а моему напарнику думается, что этот сигнал свидетельствует о начале охоты. Мы не можем проверить, кто из нас прав, а наш мозг, соответственно, не может включить соответствующую программу действий. Мы растеряны и озадачены.

Единственное, что мы можем сделать в таком случае — это пытаться как-то интерпретировать поведение представителей племени, которые данный условный сигнал, надо полагать, понимают правильно. Но мы ведь не знаем и того, как обычно они себя ведут в той или иной ситуации! Мы будем силиться понять, что происходит на самом деле. Представители приютившего нас племени обмениваются какими-то знаками, и мы понимаем, что они это делают — они что-то явно друг другу сообщают, но мы не можем знать, что эти знаки для них значат, и что в связи с этим нам следует делать. Возможно ведь, что мы и вовсе не тот сигнал услышали, о котором сейчас думаем, и у нас потому вообще нет подходящих к делу инструкций. Может быть, соответствующий сигнал не значит ни того, ни другого, о чем говорил нам наш гид, а что-то третье, например: «Пора ужинать — приготовим наших гостей на вертеле!».

Этот мысленный эксперимент призван показать, что наше личностное «я» не должно быть сколь-либо содержательным, что-то особенное собой представлять, чтобы содействовать озадаченному мышлению. Нет, ему вполне достаточно быть просто тем «местом», через которое осуществляется данный специфический информационный трафик. Причем единственной существенной особенностью этого трафика (его специфичностью) будет то, что это некое «я» одновременно допускает в область своего внимания конкурирующие информационные потоки, ни один из которых не воспринимается системой как однозначно верный.

То есть если мы привычно думаем, что личностное «я» должно выполнять некую цензурную функцию — отделять правильное от неправильного, то это вовсе не «я» подлинного — озадаченного — мышления. Такое «я» должно пропускать через себя разные информационные потоки, причем даже если они противоречат друг другу. Оно — лишь место, где эти потоки будут сличаться друг с другом до тех пор, пока не проявится вариант возможного ответа на озадачивший нас стимул.

Поскольку ни одна из вводных (содержание конкурирующих информационных потоков) не может быть в ситуации подобной альтернативы однозначно интерпретирована, система как бы зависает. В некотором смысле мы как бы принуждены пассивно наблюдать за конкуренцией этих информационных потоков в нас, причем — как бы со стороны, не отождествляясь ни с одним из них (как это обычно происходит).

Предельно грубо обобщая, можно сказать и так — мы или сличаем то, что мы думаем, с тем, что происходит на самом деле, или нет. Но так в некотором смысле происходит и в случае животного — оно выбирает между разными возможными реакциями на стимул. Однако когда критическая масса определенной информации накапливается, животное интерпретирует ее уже однозначно — какие-то импульсы затормаживает, а другие пускает в дело [А. А. Ухтомский].

Однако при всей внешней схожести этих ситуаций — нашей и другого животного — отличие здесь весьма существенное: животное оценивает стимулы объективной (объективно верифицируемой) реальности, а человек разумный — мира интеллектуальной функции других людей.

Поскольку же человек в принципе способен отдавать себе отчет в том, что у других людей могут быть и другие, неизвестные ему значения используемых ими знаков, у него, соответственно, может возникнуть и сомнение в надежности собственных интерпретаций. Впрочем, понимать эту ограниченность своих интерпретаций мы начинаем далеко не сразу, а лишь в процессе своего долгого онтогенетического развития в разнородной социальной общности.

Таким образом, особенность мира интеллектуальной функции, к которому все мы принадлежим, но которым ни один из нас не обладает, заключается как раз в этой системной «двусмысленности» (бесконечно-смысленности). И вопрос моей разумности — это вопрос именно той позиции, которую я занимаю в отношении собственного мышления: если я считаю то, что я понимаю, истинным положением дел или хотя бы более-менее объективным отражением реальности, то, конечно, мое «я» не служит делу мышления и до действительной разумности здесь еще очень далеко.

Однако если я нахожу в себе способность к различению собственных представлений о реальности и действительной реальности, о которой я имею некоторые свои представления, то некая инстанция «я» мне не только нужна, но она еще и объективно существует[38]. Это «место» служит для того, чтобы во мне сохранялась способность параллельно сличать несколько потоков информации — то, что воспринимается мною непосредственно, то как это мною интерпретируется, то, что при этом сообщает (или не сообщает) мне другой, а также то, о чем он мне сообщает (или не сообщает), что, наконец, это может значить для него и чем это чревато для меня. То есть это мое «я» должно постоянно сличать соответствия-несоответствия, не принимая сторону своих представлений (уже как бы содержащих в себе варианты ответа на все случаи жизни), оттормаживать их, дожидаясь корректирующих поправок.

Появлению в нас этой загадочной инстанции, этого «места», мы, судя по всему, обязаны социальному давлению и ответному сопротивлению со стороны своей собственной махины мышления, просчитывающей в остальном совершенно безличностные по большому счету задачи.

Объективно существующая реальность вполне может сообщить мне о себе и без участия других людей: я упал и ударился, я согрелся у камина или обжегся о плиту — все это создает во мне свои значения непосредственно. Но как мне понять то, что происходит в мире интеллектуальной функции, о положении дел, о которых у меня нет никаких объективных свидетельств, но только то, что говорят другие люди, причем то, что они мне говорят, не всегда соответствует тому, что они делают?

Например, я ребенком оказываюсь на поминках. Мне предварительно объяснили, что наш родственник умер, что это большая утрата, все очень расстроены, всем будет этого человека не хватать, а потому — надо вести себя тихо, не безобразничать, ни к кому не приставать. Допустим, что я это понял. Потом начинаются поминки — хозяйки мечутся между кухней и гостиной и очень переживают, чтобы все было вкусно и правильно стояло (очевидно, переживают из-за этого), затем приходят родственники с кладбища — они все уставшие, усаживаются за стол, выпивают по одной-другой, тосты за упокой сменяются тостами за здравие, а после перемены блюд и вовсе начинается сущее веселье. Что все это значит? По крайней мере, то, что реальность, мягко говоря, чуть сложнее чем то, что я понял из данной мне предварительно инструкции.

Причем эта неоднозначность ситуаций в мире интеллектуальной функции поразительная — например, взрослые регулярно не следуют своим собственным инструкциям, при этом, если указать им на данное несоответствие, они тут же находятся с ответом, который на деле ничего не объясняет. То есть эта неопределенность в социальном взаимодействии всегда является чрезвычайной и избыточной.

С другой стороны, крепость моего «я», того «места», где я сличаю информацию, приходящую ко мне по разным каналам, весьма слаба, что с наглядностью демонстрируют, например, эксперименты на конформизм [С. Аш]. Если группа последовательно утверждает нечто, что не соответствует моему восприятию, я не только меняю свое мнение, но зачастую и само мое восприятие меняется. И это понятно, потому что на этом механизме в принципе и стоит мир интеллектуальной функции — мы должны признавать мнение большинства, в противном случае мы не сможем продолжать конструктивное взаимодействие в социальных группах. Мы должны перенимать мнение большинства, перестраивать свое мышление так, чтобы это мнение и нам самим казалось истинным[39].

Мы уже не помним бесконечности своих детских наивных интерпретаций, но очевидно, что мы постоянно употребляли слова неправильно, неточно, а то и вовсе совершенно не понимая их смысла. Так, например, было время, когда я знал, что моя тетя «патолатом», но не знал, что это такое, хотя и считал эту профессию хорошей (почему у моей тети должна быть плохая профессия?!). Однако моя бабушка по другой линии — отцовской — говорила, что профессия у моей тети не «патолатом», а «патологоанатом», и ничего хорошего в ней нет, но не объясняла почему. Я, понятно, был не согласен, впрочем, лишь до тех пор, пока кузены не растолковали мне, чем их мама занимается на работе. То есть я имел некие представления о профессии своей тети (вероятно, какую-то совершеннейшую чушь), и они меня совершенно устраивали. Но как я могу узнать, что они ошибочны, если они располагаются в моем же индивидуальном мире интеллектуальной функции? Только благодаря другим людям, которые и станут сопротивляться мне — моим «ошибочным» представлениям — на пространстве мира интеллектуальной функции.

То есть через других людей и посредством других людей мой индивидуальный мир интеллектуальной функции (моя индивидуальная версия мира интеллектуальной функции других людей) наполняется фактическим содержанием, и они же — эти другие люди — следят за тем, чтобы я следовал правилам — в частности, подразумевал под своими словами именно то, что они сами под этим понимают, а также отдавал себе отчет в том, что всякое мое слово — это не просто звук, а нечто, что предполагает какие-то последствия и обязательства[40].

Да, мир интеллектуальной функции эфемерен — он не может сопротивляться мне, не может обнаружить собственной ошибочности, но в нем же в некотором смысле обитают и другие люди, и это именно они сопротивляются мне в нем и через него, и потому я на самом деле не мыслю, а лишь обеспечиваю свое социальное поведение таким вот образом. Мышление, иными словами, это форма социального поведения представителей нашего вида, а разум (проявление нашей разумности) — это своего рода моя индивидуальная способность к целенаправленному выпадению из представленных мне таким образом — через мое мышление — паттернов социальной коммуникации.

Из этого следует сделать вывод, что состояние разумности является и трудоемким для мозга, и часто неблагодарным делом. Без разумности проще, а деятельности мышления (интеллектуальной активности) и так ничего не мешает — интеллектуальная функция способна, сама по себе, связывать интеллектуальные объекты моего индивидуального мира интеллектуальной функции друг с другом, а насколько все это разумно и достоверно — уже дело десятое. В конце концов, все всегда можно объяснить, оправдать, обосновать задним числом и даже доказать что-либо, если соответствующее решение мозгом уже принято.

С другой стороны, необходимость этой специфической разумности вполне, как мне представляется, очевидна. Дело в том, и это весьма существенно, что наше взаимодействие с другими людьми происходит на весьма шаткой почве — в пространстве, по существу, отсутствующего мира интеллектуальной функции. Последний, с одной стороны, допускает бесчисленность интерпретаций и возможность формирования самых разных эссенциальных сущностей, что лишь чудом не превращает наш мир в абракадабру. А с другой — именно он превращает в реальность «форпосты веры», чья реалистичность обусловлена лишь тем, что значительная часть людей в эти «вещи» верит. Соответственно, ничего хорошего от мышления, разворачивающегося на этом пространстве, но лишенного разумности, ожидать не приходится.

Мир интеллектуальной функции, будучи совершеннейшей фикцией, при этом обладает вполне осязаемой силой. Сопротивление, которое я испытываю со стороны других людей, осуществляется на меня через и посредством мира интеллектуальной функции. Благодаря этому сопротивлению я и обретаю в процессе собственного онтогенеза пространство своего мышления, тренируя способность, как это было показано ранее, к формированию сложных, многовекторных интеллектуальных объектов[41]. То есть мир интеллектуальной функции реально воздействует на меня.

С другой стороны, он оказывается проявлением подлинной реальности еще и потому, что, несмотря на некоторую его, так скажем, нереалистичность, именно через мир интеллектуальной функции и посредством его я-то и взаимодействую с совершенно реальными людьми, и все мы — и я, и они — решаем, таким образом, через эту склейку, совершенно реальные и насущные задачи.

Иными словами, посредством мира интеллектуальной функции — пусть и не существующего объективно — мы реально воздействуем друг на друга, и по большому счету не можем иначе коммуницировать.

Соображение № 3

О реальности

Понимание феномена «реальности» является по-настоящему проблематичным, потому что мы смотрим на реальность своим собственным — индивидуальным — миром интеллектуальной функции. Впрочем, если бы мы могли взглянуть на реальность из некоего совокупного мира интеллектуальной функции (что, конечно, невозможно, поскольку его не существует), то ситуации это бы вовсе не изменило — понимание феномена «реальности» продолжало бы оставаться задачей неразрешимой. Так что, на мой взгляд, поскольку мы не можем ни говорить, ни даже просто думать о реальности (все это неизбежно закончится созданием каких-нибудь симулякров [Ж. Бодрийяр]), проблема с ней должна решаться кардинально.

Во-первых, мы должны утвердиться в мысли, что она — реальность — есть (что бы это ни значило). Во вторых, мы должны сформировать внутреннюю установку, согласно которой на самом деле ничего кроме реальности нет, поскольку всякое иное заключение было бы просто нелепым. Все, с чем мы имеем дело, — реальность. В-третьих, единственный для нас способ соприкоснуться с реальностью (выйти с ней, так сказать, на контакт) — это задаться вопросом: «Что происходит на самом деле?», отметая, таким образом, все прочие (прежние, актуальные) свои установки, касающиеся рассматриваемого аспекта реальности.

Понимаю, что все это звучит странно, а кому-то может показаться, что противоречиво. Со странностью, впрочем, я готов согласиться и полагаю, что было бы странно, если бы эти тезисы странно не звучали. Но вот их кажущая противоречивость — лишь средство к лучшему пониманию, но вовсе не какое-то фактическое противоречие.

Основная ошибка, которая свойственна нам, когда мы пытаемся думать о реальности, заключается в том, что мы, как правило, начинаем делить ее на какие-то подклассы и уровни. Мы говорим, что вот, мол, наша реальность, в которой существуем мы, а есть реальность микромира или реальность разных животных — например, летучей мыши с присущими ей квалиа [Т. Нагель]. Если вдуматься в сам этот подход (не говоря уже о достигаемых таким образом «результатах»), то он, конечно, разочаровывает — это все равно что сказать, что играющие «в дурака» картежники играют каждый свою партию. Это не так, но вот «картежник» тут, и надо это хорошо понимать, действительно только один — и это мы сами с нашими познавательными возможностями и алгоритмами обработки информации.

Все дело в том, что это мы приписываем разные реальности разным «объектам» (таково наше представление на этот счет), причем именно с помощью данного трюка мы и можем их (этих «других») себе представить, но это не у них — этих «объектов» — некие «разные реальности». Да, у каждого из них свой набор представлений о реальности, но эти представления обладают соответствующим статусом (статусом представлений) лишь для тех, кто их производит, а я произвожу свои представления об их (например, летучей мыши) представлениях о реальности, причем я имею дело лишь с этими моими представлениями об этих их представлениях, а не с их представлениями, какими они являются для них.

Воспринятая реальность у каждого наблюдателя, разумеется, своя. Но воспринятая реальность — это не реальность, а лишь представление о реальности (что бы это ни значило). Если мы говорим о любом наблюдателе (хотя бы подразумеваем его наличие — пусть косвенно или скрыто-имплицитно конкретной данности), мы всегда находимся в системе отношений «карты и территории». Но почему мы вообще должны думать о наблюдателе, когда пытаемся осмыслить феномен реальности как таковой? Да, думать ее без наблюдателя мы не можем, но мы можем с известной долей условности (пусть и предельно огромной) ее реконструировать. И понятно, что первым тезисом в рамках этой реконструкции является тезис о том, что она есть.

Второй тезис не менее важен. Дело в том, что мы постоянно находимся внутри удивительной языковой игры — например, я только что написал: «воспринятая реальность — это не реальность, а лишь представление о реальности». В целом, предложение звучит вполне внятно и непротиворечиво, проблема только в том, что «воспринятая реальность» — это тоже реальность. Да, когда мы рассуждаем таким образом, реальность кажется нам как бы слоистой, но это только особенность нашего способа думать о реальности. Нет никаких причин, почему мы должны (или можем) приписывать реальности действительно разные способы существования, а то, что она кажется нам «качественно» разной в том или ином случае, — лишь особенности нашего восприятия, но не реальности как таковой. Потому если мы попытаемся думать не о реальности, а саму реальность, то никаких «слоев» у реальности как таковой, конечно, не обнаружится. Просто все, что происходит, — и есть реальность. Хотя, надо полагать, все это и звучит достаточно парадоксально.

Короче говоря, нет ничего, что бы не было реальностью, но то, что мы думаем о реальности — наши представления о ней, не есть реальность как таковая, а есть наши представления о реальности, которые, в свою очередь, конечно, реальны. «Карта» — так же реальна, как и сама «территория», но она реальна как карта, а не как территория. Так что всякая карта реальности (представление) — не сама эта реальность, но реальна сама по себе[42].

То есть проблема с указанной языковой игрой состоит в следующем: когда мы пытаемся мыслить реальность — мы тем самым создаем реальность (процесс мышления происходит на самом деле), но это не значит, что мы в этот момент создаем некую «реальность реальности». В такой ситуации мы лишь что-то думаем о реальности, хотя этот процесс, конечно, является такой же реальностью, как и все, что происходит. Это напоминает мне эффект «ленты Мебиуса».

Наконец, третий тезис — о шорах наших представлений, скрывающих от нас действительную реальность, и о необходимости специфического состояния озадаченности (достигаемого, например, с помощью вопроса: «Что происходит на самом деле?»), чтобы выйти с ней в некотором смысле на контакт. И вот именно этот тезис кажется мне наиболее сложным, неоднозначным и в то же время чрезвычайно важным в рамках методологии мышления.

Попробуем представить себе наши отношения с реальностью, глядя на них, так сказать, нейрофизиологически. Здесь мы действительно вроде как обнаруживаем некие уровни: во-первых, понятно, что мы контактируем с реальностью посредством нашего рецепторного аппарата — зона, так скажем, физиологического контакта, во-вторых, данные с рецепторов преобразуются нашим мозгом и запечатлеются в нем в неких функциональных нейрофизиологических комплексах (этим аспектом активно занимается нейрофизиология восприятия), в-третьих, возникшие нейрофизиологические комплексы рефлексируются нами как некие «субъективные состояния», наконец, в-четвертых, мы каким-то образом обозначаем для самих себя (концептуализируем) эти «состояния» (означаемые) в рамках неких наших представлений (означающих). Грубо говоря, у нас есть «сырые данные», «функциональные системы», а также идентифицируемые нами наши собственные «состояния» («означаемые», «значения») и то, что мы по этому поводу думаем — некие «суждения» («означающие», «знаки»).

Теперь давайте попробуем отвлечься от этой экспозиции наших отношений с реальностью (кажущейся столь убедительной) и зададимся вопросом: а что, собственно, происходит на самом деле? Вполне очевидно, на мой взгляд, что вся эта рассказанная только что история (нарратив, описывающий наши отношения с реальностью) располагается в мире интеллектуальной функции. У нас есть соответствующие концепты — «рецепторы», представления о нейрофизиологической механике «формирования образов», теории «функциональных систем» и «языка» и т. д. и т. п. Все они, взятые вместе, и создают в нас иллюзию достоверности этой наспех сочиненной истории. Впрочем, все это кажется нам настолько «понятным и очевидным», что, право, самое время озадачиться. Оттолкнем прочь эту прекрасную пелену представлений: конечно, это не более чем история, нарратив — некое представление о реальности, а не реальность как таковая.

Взглянем на эту «историю» иначе, просмотрим, так сказать, ее альтернативную версию. Все, что со мной происходит, разумеется, реально — например, я выступаю на научной конференции, пытаюсь приготовить себе завтрак или влюбился — вот некие факты. Однако мы тут же вынуждены признать, что мой рецепторный аппарат (да и вся моя периферическая нервная система) не имеет к этим событиям, взятым в качестве случайных примеров, никакого сколь-либо существенного отношения.

Ну что, например, происходит на научной конференции?.. Я составил «внутри своей головы» некие представления об ее участниках — кто они, что они знают, что им может быть интересно, что нового я могу им сказать, и все прочее. Исходя из этого своего представления об этих людях, я создаю некий «научный доклад», основываясь при этом на том, что я прежде продумывал, исследовал, заметил, концептуализировал. Теперь я стою перед ними, смотрю на них, они — на меня, я что-то говорю, а они что-то слушают.

Понятно, что слушают они не бессмысленное пение птиц и не звук водопада, а специальные звуки, которые их мозг идентифицирует внутри их голов (индивидуальных мирах интеллектуальной функции) как некие слова, которые для них что-то значат. Из этих слов, преобразованных моими слушателями в понятия, они, я надеюсь, пытаются воссоздать как бы мою идею в рамках собственных интерпретаций. По существу, как бы там ни было, они формируют в этот момент внутри своих голов интеллектуальные объекты разной степени сложности — возможно и такие: «Что это за дурак?» и «Что за чушь он несет?!» (Это, как известно, тоже реальность любой научной конференции.)

Итак, что же тут происходит на самом деле? Кажется, что правильно было бы сказать, что описанное действо разворачивается в пространстве нашего общего мира интеллектуальной функции[43] — мы, мол, находимся в некоем общем пространстве смысла (символического), где решаем соответствующие задачи по интерпретации чужого текста. Проблема в том, что никакого общего, обобщенного мира интеллектуальной функции не существует, ему, попросту говоря, негде быть.

Так что идеалистическое представление о том, что мы, мол, находимся в некоем общем для нас символическом пространстве смыслов, где героически сражаются друг с другом наши идеи, по меньшей мере наивно. Нет никаких сражений в символическом, и само символическое (мир интеллектуальной функции) — лишь удобный симулякр. В действительности я играюсь со своими интеллектуальными объектами, и мои слушатели играются со своими интеллектуальными объектами, но фокус в том, что и я (говорящий), и они (слушающие) являемся — сами по себе — точно такими же интеллектуальными объектами наших индивидуальных миров интеллектуальной функции.

Никакого «расслоения» реальности, таким образом, не происходит; нам просто удобно так думать, но это «удобство» — лишь наши собственные проблемы и заблуждения. В действительности происходит то, что происходит, а потому, хотя мы и вводим понятие мира интеллектуальной функции (символического), все реально происходит на одном и том же уровне мышления — когда в каждой конкретной голове создаются и усложняются те или иные интеллектуальные объекты, причем их нейрофизиологическая природа ничем не отличается от любого другого происходящего здесь — в этом мозгу — процесса.

При этом то, что я стою, а они сидят, я говорю, а они слушают, у меня пересохло в горле, а у них затекла спина, и я вижу пространство, ограниченное одной стеной, а они — пространство, ограниченное другой и т. д. и т. п. — это тот же процесс по созданию нами интеллектуальных объектов, природа которых столь же универсальна, как и все прочее, с чем мы имеем дело. Условные нейрофизиологические комплексы нашего сидения, стояния, звукоизвлечения, пространственного видения ничем не отличаются от нейрофизиологических комплексов, являющихся нашими мыслями, словами и проч. Все это интеллектуальные объекты, которые создаются интеллектуальной функцией на пространстве наших индивидуальных миров интеллектуальной функции.

То, что мы относим эти интеллектуальные объекты к разным «регистрам» или «модусам бытия», — лишь уловка. Все в моем (как и любого другого человека) индивидуальном мире интеллектуальной функции связано со всем и является одним целым, это не разные реальности. То, что я говорю, а не слушаю, определяет, в частности, и то, чем являются для меня в данный момент соответствующие — произносимые мною — слова. Если бы я их слушал, а не декламировал, они значили бы для меня уже что-то другое, звучали бы, так сказать, как-то иначе.

А то, что у кого-то из моих слушателей затекла спина, болит зуб, переполнился мочевой пузырь — вовсе не нейтральные факты, все это так же влияет на то, что они слышат в моих словах. И более того, все это не висит, так сказать, где-то в воздухе, а обусловлено непосредственно множеством разнообразных процессов, которые мы привыкли считать нейрофизиологическими, биохимическими, собственно физическими, квантовыми и какими угодно еще и как бы мы их ни определяли (бесконечная множественность «набросков» [Д. Деннет])[44].

Но такова реальность, потому что все это происходит на самом деле и в совокупности. И да, нам бы следовало видеть все это в полном объеме, хотя, конечно, сложно (невозможно) себе весь этот объем представить. Причем я ведь привел здесь лишь в качестве иллюстрации самую малую толику того, что в действительности происходит в этот самый момент на самом деле. И все это и впрямь происходит здесь и сейчас, а не где-то в каких-то разных реальностях.

Впрочем, то, что мы выделили реальность «научной конференции» из всей прочей реальности, — это ведь тоже своего рода абсурд. Мы находимся в здании, здание на Земле, а Земля в Космосе, и все мы питаемся энергией Большого Взрыва — можно ведь и так все это себе представить. Хотя в действительности, конечно, все сложнее и иначе: например, мы пользуемся концептуальным аппаратом науки, а он есть язык, способность иметь который отличает представителей нашего биологического вида… Все это, опять-таки, есть сейчас, в этой реальности, даже если мы решили ограничить ее понятием «научной конференции». То есть это не разные реальности и не какие-то ее уровни, здесь нет и не может быть никаких границ, кроме условных. Это одна цельная реальность, ткань которой совершенно неразрывна.

При этом ситуация, когда я пытаюсь приготовить себе завтрак, ничем принципиально не отличается от той, которую я описал в примере с научной конференцией. Да, здесь нет других людей, но и там их по большому счету не было — у меня были лишь такие интеллектуальные объекты, которые я привык относить в некий условный регистр «других людей», а конкретнее — «коллег по цеху». Но как они были тогда мною в моем внутреннем психическом пространстве воссозданы в качестве соответствующих интеллектуальных объектов — эти «слушающие меня участники научной конференции», так и сейчас во мне воссозданы все эти интеллектуальные объекты — кофе-машина, печенюшки — или, если день задался, яйца в холодильнике, бекон, масло на сковородке, соль, перец и т. д. и т. п.

И точно так же все эти интеллектуальные объекты — это не какие-то отдельные штуки в моей голове, которые, как кажется, являются некими «вещами» и «понятиями», а нечто, что возможно благодаря механизмам восприятия, апперцепции, научения и физиологическим процессам, например, которые вызывают у меня чувство голода. Наконец, биомеханика моих движений при ударе ножом по яйцу, ощущение запаха подрумянившегося на сковороде лука и прочее, и прочее — все это здесь. И такова реальность — все то, что происходит.

Как бы я ни делил реальность на какие-то «подкасты», как бы ни организовывал концептуально — это лишь такие игры по определению и созданию неких фикций, симулякров, представлений о реальности. Да, я делаю это для удобства, но и это тоже — реальность: поступать так — выделять соответствующие «вещи» и «состояния» из ткани происходящего, чтобы легче в нем — в этой действительной реальности — ориентироваться. Когда вы движетесь по какой-то одной стороне «ленты Мебиуса», вы же движетесь и по другой ее стороне.

Наконец, для полноты картины рассмотрим пример с влюбленностью. Эта ситуация, грубо говоря, отличается от двух представленных выше лишь тем, что тут «объект страсти» может одновременно и присутствовать рядом со мной физически, и не присутствовать (то есть это и случай «конференции», и случай «приготовления завтрака»), а я все равно постоянно нахожусь с ним в некой психологической связи, обусловленной соответствующей, как бы сказал Алексей Алексеевич, доминантой. Реальность, впрочем, как и прежде — такова, какова она есть, и вся — та же самая.

Люблю я, понятное дело, не другого человека, а его образ в моей голове (как показал Ролан Барт во «Фрагментах речи влюбленного»), и это такой же интеллектуальный объект, как и все прочие, составляющие мой индивидуальный мир интеллектуальной функции (он ими порожден и с ними связан). Он точно так же создан определенным моим физиологическим состоянием (обусловливающим половую потребность) и актуализацией неких нейрофизиологических комплексов (связанных, по всей видимости, с определенной сексуальной фиксацией, чувством прекрасного, психологическими ожиданиями от любовных отношений и т. д. и т. п.).

Иными словами, есть некая реальность — тот самый другой человек, — он реально существует. Но есть и интеллектуальный объект, который в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции представляет этого человека так, что он кажется мне «пределом мечтаний». Впрочем, некто третий вряд ли со мной согласится, а если и согласится, то как-то иначе. Понятно и другое — что у того человека, образ которого я люблю в себе, есть и вовсе какое-то свое представление о происходящем, причем это его представление тоже абсолютно реально. А то, что мы в принципе способны все это думать, чувствовать, испытывать, быть здесь и сейчас — не случайность, все это обусловлено реальностью, в которой, как нам кажется, мы обнаруживаем упомянутые подреальности, которые, конечно, таковыми — какими-то отдельностями — не являются.

Это сложно так думать, что не бывает нескольких разных реальностей (как это, конечно, нам представляется), но только одна, причем одна и та же. Ведь все, что я сейчас перечислил, объединено ситуацией — положением, как бы сказал Людвиг Витгенштейн, всех вещей, имеющих отношение к данной ситуации. Причем никому весь список этих «вещей», разумеется, неизвестен, но в этом и состоит природа реальности — того, что происходит на самом деле, и того, о чем мы можем лишь строить какие-то свои представления. Именно так об этом и следует думать. Причем это «следует» — даже не фигура речи, это именно правило, по существу — «принцип дополнительности» Нильса Бора. «С одной стороны, описание нашей мыслительной деятельности требует противопоставления объективно заданного содержания и мыслящего субъекта, — говорит Бор и уточняет: —А с другой, как уже ясно, — нельзя строго разграничить объект и субъект, поскольку последнее понятие также принадлежит содержанию»[45].

Иными словами, вводя наблюдателя, мы неизбежно превращаем реальность в некую несложимую теперь абстракцию — реальность как таковая («территория») начинает как бы противостоять в нас представлению наблюдателя о ней («карта»). Но правда в том (хотя ее и нельзя вообразить, а лишь реконструировать), что наблюдатель есть такая же часть этой реальности, поэтому никакого разделения на самом деле тут нет, и ткань реальности нигде не рвется, хотя нам — как наблюдателям — этот разрыв кажется совершенно очевидным.

Грубо говоря, мы в некотором смысле физически неспособны представить себе, как нечто одновременно демонстрирует качества корпускулы и волны, но и «корпускула», и «волна», и «качества корпускулы», и «свойства волны» — это лишь интеллектуальные объекты, которыми пользуется наблюдатель для представления реальности, которую он иначе представить себе не может. То, что реальность по-другому ему не представляется, — проблема наблюдателя, а возникает она лишь потому, что он наделил себя соответствующим статусом — «наблюдателя» («субъекта»). Не выделяй он себя из реальности, никаких парадоксов и не обнаружилось бы. Впрочем, тогда бы он уже и не был «наблюдателем».

Возвращаясь к терминологии методологии мышления, можно сказать и так: граница действительной реальности и мира интеллектуальной функции умозрительна, она видится нам, наблюдающим эту границу из своего индивидуального мира интеллектуальной функции, поскольку мы наделены этим статусом: «тот, кто строит представления о реальности». То есть мы не можем видеть реальность как таковую (мы всегда будем иметь дело со своими представлениями о реальности), но мы при этом находимся в реальности, то есть наш контакт с реальностью, если так можно выразиться, на самом деле никогда не прерывается. Более того, мы и есть эта реальность — главное не смотреться в зеркало, в котором мы обнаруживаем симулякры реальности (наши представления), обусловленные нашими целевыми установками.

Впрочем, невозможность представлять реальность («видеть реальность») не означает отсутствие возможности специфическим образом ее думать, в чем, собственно, и заключается суть методологии мышления. Людвиг Витгенштейн говорит, что «мир» состоит из «фактов», а «факты» — суть все возможные отношения вещей (объектов, предметов). Поэтому, если мы намерены думать «мир» (реальность), то думать нам надлежит не вещи, не объекты, не предметы (то есть интеллектуальные объекты), а отношения вещей — то, что в некотором смысле есть между этими вещами[46]. И да, если думать отношения вещей — «факты» самой интеллектуальной функции, а не вещи как таковые (интеллектуальные объекты), то, конечно, естественные для такой ситуации противоречия и сложности уже не являются непреодолимыми.

Проблема «многих реальностей» обусловлена тем, что мы в своем сознании подменяем само наше мышление как таковое (работу интеллектуальной функции) его продуктами, результатами этого мышления (интеллектуальными объектами). Мы, можно сказать, пропускаем процесс нашего мышления, не замечаем его и сразу вытаскиваем на поверхность осознания результат работы интеллектуальной функции. Но этот результат всегда уже есть некое представление, карта территории, а не реальность. Последняя открывается нам только в отношении вещей — «фактами», которые нам и надлежит думать (где «думать» — есть непосредственная работа интеллектуальной функции, а не типичная для таких ситуаций интеллектуализация — объяснение непонятного понятным).

Так что все приведенные примеры, конечно, не служат цели создать у читателя представление о том, что такое реальность, или, иначе говоря, о том, «что происходит на самом деле». Это и невозможно, такого представления — о том, что происходит на самом деле, — не существует, а всякие попытки его составить свидетельствовали бы о полном непонимании существа вопроса.

Задача этих примеров как раз обратная — показать, что мы не можем иметь корректного представления о реальности, и методологически задаваясь вопросом о том, что происходит на самом деле, мы не пытаемся извлечь из реальности некую истину. Истинна сама реальность, которая есть непосредственное отношение вещей (чем бы они ни были и что бы это ни значило), то есть факты. Истинна реальность, которая есть и которая все, — и этого вполне достаточно.

Понимая соответствующие ограничения, мы можем бесконечно обращаться к фактической реальности, обнаруживая, таким образом, новые и новые «факты». А это даст возможность нашей интеллектуальной функции создавать новые и новые, возможно более удачные (потенциально продуктивные, эффективные с точки зрения целевых установок), варианты реконструкции реальности.

К сказанному, желая избежать путаницы, следует добавить, что понятие «объективной реальности», если относиться к нему слишком серьезно, является бессмысленным и совершенно непродуктивным. Что обычно понимается под «объективной реальностью»? То, что можно, грубо говоря, пощупать — непосредственно или с помощью каких-то устройств? Но в таком случае мы не можем «пощупать» ни бозон Хиггса, ни «черные дыры». Мы не можем сделать этого по определению. Да, мы можем «пощупать» косвенные свидетельства этих феноменов, подтверждающие оправданность соответствующих интеллектуальных моделей (бозона или дыры), но сами эти штуки как были, так и останутся абстракцией — не объективными, а расчетными явлениями.

С аналогичной ситуацией мы сталкиваемся и в биологии, например, при изучении репликации ДНК. Во-первых, этот процесс действительно невозможно «разглядеть» (он также в основе своей расчетный). Но главное — и это во-вторых: мы не понимаем, каким образом здесь передается информация, что является здесь собственно «информацией». Да, на уровне реконструкции соответствующих химических реакций появление тех или иных белков кажется вполне естественным, но дело же не в них — не в самих белках, а в той информации, которую они, возникнув, начинают переносить. Да, и здесь можно построить некую реконструкцию, и, если она будет работать, это будет хорошая реконструкция. Но она продолжит оставаться лишь моделью реальности, а не реальностью существования той самой информации, которая в каком-то смысле действительно как таковая все-таки есть.

А теперь подумаем о вещах, куда более приземленных и, как кажется, куда более понятных — объективны ли, например, ненависть или чувство справедливости? Какие-то нейрофизиологические процессы их безусловно обеспечивают, но в голове каждого человека это будут свои нервные процессы (какие-то специфические агрегации нейронов, индивидуальные нейронные ансамбли). Заберись мы в эту голову — любым способом, — мы не сможем найти в ней точное и убедительное соответствие самоотчету испытуемого, с одной стороны, и тому, что мы там — в его голове — обнаружим — с другой. Можем ли мы на этом основании сказать, что объективно ни ненависти, ни чувства справедливости не существует или что они необъективны, потому что мы просто не знаем, что конкретно следует «щупать»? Все это достаточно нелепо, на мой взгляд.

А объективны ли, например, квадраты, треугольники и круги? Пусть даже я могу пощупать их руками — например, из специального набора для младенцев. Но что это мне дает? Любая геометрическая форма является идеей, которая заключает в себе некие правила — равенство сторон, количество углов, окружность и т. д. и т. п.

Наконец, объективен ли смысл литературного текста? То, что каждый из нас прочитывает его как-то по-своему, видит его в некой специфической диалогичности [М. М. Бахтин], это, конечно, так. Каждый из нас «вынимает» из этого текста некий свой — «субъективный» для него — смысл. Таким образом, объективно некий подлинный смысл литературного текста нигде не содержится. Но готовы ли мы на этом основании заключить, что он — сам этот литературный текст — бессмыслен? Если пойти этим путем, то скоро обнаружится, что и всякий научный текст — лишенная объективности абракадабра.

То есть сама эта языковая игра с понятием «объективность» представляется мне весьма сомнительной, по крайней мере с точки зрения ее целесообразности. Сейчас мы уже хорошо знаем, что всякое явление имеет в своей основе какую-то вполне понятную физическую природу («понятную», по крайней мере, в том смысле, что мы можем так ее реконструировать). При этом любые наблюдатели рисуют свои представления о реальности (что бы это ни значило) тоже не просто так, а в соответствии все с той же физикой[47]. Но даже если мы думаем обо всем этом так, речь в любом случае идет о работе все той же интеллектуальной функции с интеллектуальными объектами. Ведь любая физическая теория есть лишь наше представление о реальности, созданное нами ad hoc. Так что, хоть я и говорю, что обобщенного мира интеллектуальной функции не существует, подобную фикцию для удобства следует, наверное, все-таки принять.

В конечном счете все, с чем мы имеем дело, не важно — с физическими явлениями, биологическими феноменами, физиологическими процессами или событиями культуры, — все это интеллектуальные объекты, созданные нашей интеллектуальной функций. Да, какие-то из них сконструированы нами при помощи различных средств научной верификации, — исследовательских опытов, специальных приборов, математических моделей и т. д. и т. п. Однако это не делает подобные интеллектуальные объекты чем-то иным, нежели — все теми же интеллектуальными объектами.

Реальность, с которой мы имеем дело, принципиально гомоморфна, но этим я вовсе не хочу сказать, что вся она находится «внутри головы» или является какой-то эфемерной конструкцией. Напротив, устанавливаемые нашей интеллектуальной функцией отношения фактов (при условии, что это позволяет нам достигать поставленных целей), являются действительной реконструкцией реальности. То есть, пусть и в некотором приближении, мы говорим все-таки о реальности, которая как таковая, разумеется, есть.

Не формирующиеся в нас интеллектуальные объекты, а отношения между ними — вот что действительно отражает потенциально доступные нашему познанию фрагменты (если так можно выразиться) реальности. С другой стороны, конечно, в результате мы получаем лишь некую реконструкцию реальности, адекватную для решения конкретных задач, а вовсе не абсолютное знание реальности как таковой и самой по себе.

Учитывая сказанное, мне кажется, вполне понятно, что главный вопрос методологии мышления «Что происходит на самом деле?» — носит, по существу, дидактический характер. Его задача — дать нам возможность, не покидая мира интеллектуальной функции (чего мы, впрочем, и не можем сделать), обнаруживать новые факты, новые отношения между фактами и посредством работы интеллектуальной функции формировать эффективные (с точки зрения практических целей) реконструкции реальности. Однако последние, в свою очередь, конечно, тоже являются интеллектуальными объектами.

Соображение № 4

Об интеллектуальных объектах

Мы не можем составить ясного представления об «интеллектуальном объекте», равно как мы не можем представить себе и «интеллектуальную функцию». «Представить» в буквальном смысле этого слова — как мы представляем себе, например, яблоко или функцию дирижера симфонического оркестра.

У нас не может возникнуть осязаемого, так сказать, мысленного образа «интеллектуального объекта» или «интеллектуальной функции» (точно так же, как у нас нет, например, образа отдельно «правого» или отдельно «левого», «любого множества», «бесконечности», «хаоса», «целостности», «процесса» и т. д.). Соответствующими понятиями мы пользуемся для наведения порядка в собственных представлениях, но, сами по себе, они полноценными представлениями не являются.

Полагаю, кому-то может казаться, что он все-таки может это представить — и отдельно «левое», и «бесконечность», но, скорее всего, на деле он будет представлять себе какое-то конкретное содержание (то есть что-то другое, что можно определять с помощью таких вот понятий-инвариантов), но сами эти понятия-инварианты останутся непредставимыми.

С другой стороны, это специфическое свойство понятий-инвариантов открывает нам широкие возможности по реконструкции реальности — того, что происходит на самом деле. Правда, пользоваться ими для этих целей нужно с большой аккуратностью, понимая всякий раз, что это лишь способ организации неких содержаний друг относительно друга, но не структура реальности как таковая и уж точно не данное конкретное содержание[48].

Если мы рассматриваем «интеллектуальный объект» как понятие-инвариант, это значит, что все, с чем мы имеем дело, является каким-то интеллектуальным объектом. Однако ничто конкретное, на что можно было бы ткнуть пальцем и сказать — вот, мол, это «интеллектуальный объект», — не является интеллектуальным объектом. Данное понятие-инвариант (как и понятие-инвариант «интеллектуальная функция») необходимо нам как инструмент корректной реконструкции действительной реальности в области, очерченной методологией мышления, и поэтому непредставимо[49].

В книге «Что такое мышление?» я, с достаточной, впрочем, степенью условности, выделил несколько уровней организации нашего мышления: «внутреннее психическое пространство», «плоскость мышления» и «пространство мышления». Сделано это было исключительно из дидактических соображений, это лишь удобные фикции (ради этого удобства, собственно, соответствующие понятия и были введены), которые призваны указать на особенности процессов мышления, модерируемых, образно говоря, личностным «я» разной степени сложности.

Так, например, когда речь идет о «внутреннем психическом пространстве», наличие личностного «я» и вовсе не предусматривается или, по крайней мере, необязательно (своего рода «нулевой уровень»). Понятно, что психика человека способна к созданию интеллектуальных объектов сама по себе и не нуждается для этого ни в каком специальном органе наподобие личностного «я», которое бы направляло и контролировало работу интеллектуальной функции. Многочисленные исследования наглядно показывают нам, что ребенок, еще совершенно не овладевший языком, демонстрирует способность мыслить[50], вступать во вполне осмысленную социальную коммуникацию и т. д. и т. п. То есть «внутреннее психическое пространство», по самой сути своей, совершенно функционально с точки зрения решения задач мышления, но еще, конечно, не является тем мышлением, о котором мы привыкли думать, когда используем данное понятие.

Однако на определенном этапе онтогенетического развития ребенка, врастающего в культурно-историческое пространство (мир интеллектуальной функции), личностное «я» в нем формируется, а затем и достигает значительной степени сложности. Что, впрочем, вовсе не означает, что «внутреннее психическое пространство» в связи с этим куда-то пропадает или теряет свое значение. Нет, оно лишь усложняется дополнительными структурами. Для описания этих новых режимов мышления, обусловленных появлением в психическом пространстве ребенка специфической функции личностного «я», и были предложены понятия «плоскость мышления» и «пространство мышления».

Здесь необходимо сказать, что выделение этих двух режимов — «плоскость мышления» и «пространство мышления» — вполне согласуется с одним из фундаментальных принципов организации информации в мозге. Данные принципы показаны в целом ряде нейрофизиологических исследований — как на предельно простом уровне организации нервных процессов (например, «нейроны-детекторы признака» и «гиперкомплексные нейроны» в концепции Т. Н. Визеля и Д. Х. Хьюбела), так и на уровне взаимодействия системных структур мозга (например, концепция «верхнего и нижнего мозга» М. Мишкина и Л. Г. Ангерлейдера). По сути, во всех этих исследованиях, реконструирующих стратегии мозга, создающего картины реальности, предлагается выделять уровень формирования единичных элементов и уровень отношения этих единичных элементов друг с другом.

Используя этот принцип для реконструкции реальности внутреннего психического пространства, можно, таким образом, выделить уровень «плоскости мышления», где личностное «я» апеллирует по механизму косвенной рекурсии к единичным объектам внутреннего психического пространства (1), и уровень «пространства мышления», где личностное «я», вследствие своей уже сложной (многомерной) организации, способно обнаруживать образованные интеллектуальными объектами структуры (2)[51].

Иными словами, во втором случае — в случае «пространства мышления» — интеллектуальная функция оперирует не единичными интеллектуальными объектами (целыми разной степени сложности), но интеллектуальными объектами, которые, сами по себе, уже есть отношение единичных интеллектуальных объектов друг с другом в рамках некой, обусловливающей их структуры.

С другой стороны, тут неизбежно возникает вопрос — а какой уровень организации этой системы следует признать уровнем собственно «мышления»? И ответить на этот вопрос нельзя. Дело в том, что мы при всем желании не можем определить нейрофизиологическую границу, где заканчивается какая-то элементарная, подпороговая нервная деятельность, а где начинается собственно «мышление». Поскольку же эта граница не может быть установлена строго, мы, соблюдая необходимую методологическую точность, должны полагать — хотя, возможно, это и кажется некоторой натяжкой (впрочем, я так не думаю), — что всякая активность нервной системы, приводящая к образованию неких «целых» (то есть интеллектуальных объектов — будь то элементарный зрительный образ или даже зрачковый рефлекс), уже есть мышление[52].

Собственно, поэтому и само «мышление» определяется в методологии мышления таким вот предельно общим способом — как работа интеллектуальной функции по производству интеллектуальных объектов посложнее из интеллектуальных объектов попроще. То есть, грубо говоря, практически всякая психическая деятельность может быть и должна быть признана нами мышлением.

Впрочем, тут возникает целый ряд вопросов, требующих уточнения[53]. Очевидно, например, что под данное определение мышления подходят не только младенцы и человекообразные обезьяны, но и прочие животные и даже искусственный интеллект. То есть все они, согласно данному определению, обладают неким «мышлением». Впрочем, как мне представляется, это скорее достоинство данного определения, нежели его недостаток.

С другой стороны, это требует от нас введения каких-то дополнительных уточнений для определения тех самых — разных — режимов мышления, которые мы выявляем у человека разумного. Именно в этой связи нам и приходится говорить о неких условных уровнях мышления (но именно условных, то есть определяемых, опять-таки, в дидактических целях).

По всей видимости, в рамках решения указанной дидактической задачи мы вполне можем ограничиться следующим набором терминов — «интеллектуальная активность», «псевдомышление» и «озадаченное мышление».

При этом под «интеллектуальной активностью» должна пониматься всякая работа интеллектуальной функции с интеллектуальными объектами. Под «псевдомышлением» понимается мышление, которое предполагает лишь актуализацию уже существующих во внутреннем психическом пространстве алгоритмов работы с интеллектуальными объектами[54]. Тогда как «озадаченное мышление» — это мышление, приводящее к формированию новых для данной психики алгоритмов (способов организации) интеллектуальных объектов.

Тут, впрочем, возникает своего рода коллизия — дело в том, что «озадаченное мышление» (мышление, предполагающее создание новых способов организации интеллектуальных объектов), которое, казалось бы, является куда более сложным делом, нежели простое воспроизводство существующих алгоритмов, по идее должно предшествовать «псевдомышлению» (иначе откуда возьмутся эти алгоритмы, которыми он оперирует?). Но это лишь кажущийся парадокс.

Действительно, «озадаченное мышление» — более сложная работа, нежели работа автоматизмов «псевдомышления». Но это не значит, что внутреннее психическое пространство, обладающее более сложной организацией (более, скажем так, взрослой), само по себе, стремится к «озадаченному мышлению». Напротив, при наличии большого количества уже наработанных алгоритмов (способов организации интеллектуальных объектов), оно будет тяготеть как раз к псевдомышлению. Именно недостаток схем организации интеллектуальных объектов (или же осознанный их недостаток) является естественным фактором, побуждающим нас к озадаченному мышлению. Однако долго эти «естественные факторы» работать не будут, и потому для сохранения способности к «озадаченному мышлению» требуются другие, специальные практики[55].

Далее следует, вероятно, уточнить, что данные рассуждения напрямую касаются и логики отношений «плоскости мышления» с «пространством мышления». Было бы слишком оптимистично полагать, что с момента преобразования «плоскости мышления» конкретного человека в «пространство мышления» сама эта «плоскость» куда-то исчезает и человек теперь будет думать исключительно этим своим «пространством» мышления.

Когда мы говорим о принципе, согласно которому для психического существуют единичные элементы, с одной стороны, и отношения между этими единичными элементами, — с другой, не следует думать, что это касается сложности соответствующих элементов. Нет, сложные отношения между единичными элементами вполне могут стать, сами по себе, единичными элементами, а новые отношения между ними могут так и не быть построены. То есть, грубо говоря, человек имеет все шансы, обладая богатым пространством мышления, со временем скатиться обратно в плоскость мышления, лишенную действительной внутренней структуры. И в этом случае его личностное «я», сохраняя, возможно, определенное богатство своего содержания как интеллектуальный объект, в качестве специфической функции окажется почти ничтожным.

Итак, определяя «внутреннее психическое пространство», «плоскость мышления» и «пространство мышления», мы говорим о том, что их специфическое отличие друг от друга зависит от той функции личностного «я», которую оно выполняет в решении соответствующих задач. Тогда как, подразделяя режимы мышления на «интеллектуальную активность», «псевдомышление» и «озадаченное мышление», мы, вероятно, должны сделать в первую очередь упор на специфику используемых здесь интеллектуальных объектов, которые мы поэтому также вынуждены каким-то специальным образом определять.

Пользуясь тем же принципом, согласно которому мозг создает или единичные элементы, или отношения между единичными элементами, мы получаем следующую модель: интеллектуальные объекты — как единичные элементы (1), отношения между интеллектуальными объектами — как единичные элементы (2) и отношения между интеллектуальными объектами, свернутые в новые единичные элементы, в некие, условно говоря, сложные интеллектуальные объекты (3).

Иными словами, интеллектуальные объекты могут быть простыми, эти простые интеллектуальные объекты могут входить в отношения друг с другом (и тогда сами эти отношения между интеллектуальными объектами тоже будут интеллектуальными объектами, но уже нового типа), наконец, интеллектуальные объекты могут быть объединены в более сложные интеллектуальные объекты (тип интеллектуальных объектов, когда отношения между элементами внутри интеллектуального объекта не проявлены, а находятся как бы у них внутри в свернутом виде).

Даже если эта типологическая матрица и кажется на первый взгляд слегка путаной, ничего сложного в ней нет: мы образуем интеллектуальные объекты, а они входят в отношения друг с другом (и сами эти отношения — это уже тоже своего рода интеллектуальные объекты), наконец, сами интеллектуальные объекты могут быть, условно говоря, сложносоставными. Из всего этого можно — теоретически — построить достаточно сложные иерархии организации. Хотя понятно, что речь сейчас идет лишь о некой формализации в рамках весьма абстрактной реконструкции, не более того.

Итак, мы можем говорить о «внутреннем психическом пространстве», доступ к которому нам в некотором смысле закрыт по причине того, что мы в любом случае смотрим на него из «плоскости» и/или «пространства мышления». Кроме того, мы можем говорить о «плоскости мышления», то есть о потенциально осознаваемых личностным «я» человека интеллектуальных объектах, которые могут быть организованы в длинные цепочки, но еще не представляют собой действительной структуры. Наконец, если речь идет о «пространстве мышления», то здесь всякие интеллектуальные объекты уже есть некие свернутые отношения между другими интеллектуальными объектами. То есть это именно тот уровень организации, на котором и возникают структурные отношения взаимозависимости между разными сложными системами. Впрочем, и здесь системной целостности нет, но зато есть сложные системы, что уже немало[56].

Надо сказать, что эта логика распределения объектов и их отношений была дана уже в «Логико-философском трактате» Людвига Витгенштейна, что понятно, если представить себе попарное распределение шести главных онтологических терминов этой работы: «простой предмет» и «простое имя» языка, «положение вещей» (как элементарная констелляция простых предметов) и «элементарная пропозиция» в языке, наконец, «факт» («ситуация») и собственно языковая «пропозиция» [В. П. Руднев].

Существенно, что в «Трактате» не приведено ни одного примера «простого предмета», так что исследователи до сих пор гадают, что именно Витгенштейн имел в виду. При этом вполне очевидно, как мне представляется, что такого предмета в обыденном смысле не существует, ведь даже «простое имя» — тоже лишь фикция, поскольку не существует контекста, в котором «имя» могло бы функционировать изолированно (например, слово «стол» абсолютно само по себе, вне связи с чем-либо).

Всякая такая «простая» вещь (имя) — лишь абстракция, и мы лишь предполагаем ее наличие. На деле же оно всегда уже включено хотя бы в «элементарную пропозицию» (например, «это стол»). Все это вполне согласуется с логикой методологии мышления, поскольку речь очевидно идет об уровне «внутреннего пространства мышления», существование которого мы в себе естественным образом предполагаем (в этом вряд ли могут быть сомнения), но доступ к нему прегражден, как бы сказал Ж. Лакан, «стеной языка».

В раннем детстве, когда мы не обзавелись еще даже плоскостью мышления, для нас, несомненно, как-то существовал и стол (на каком-то нас пеленали, за каким-то кормили) и даже «имя стола» — «стол» (возможно, соответствующий звук уже даже был включен в некие динамические стереотипы нашего мозга, связанные с нашим, так сказать, переживанием стола, нашими действиями за столом и т. д.). То есть можно говорить, что это была наша, связанная со «столом», интеллектуальная активность, некое «протомышление».

Когда во сне я отлеживаю себе руку и меняю положение тела, даже не проснувшись, я в этот момент думаю этим самым «протомышлением». Когда мой мозг отождествляет одну фигуру Вилейанура Рамачандрана с «бубой», а другую — с «кикой» (рис. 1), это тоже мыслительный процесс, который, впрочем, я даже не могу толком осознать. Это «протомышление». Наконец, когда моя рука сама определяет, как растопырить пальцы, направляя руку в тарелку с фруктами (рис. 2), — она делает это не сама по себе, но и не бессмысленно, хотя, конечно, мое личностное «я» тоже не вычисляет этот угол. Все это примеры «протомышления».

С появлением в нашем внутреннем психическом пространстве (на «плоскости мышления») элементарных пропозиций, а потом и сложных пропозиций (в «пространстве мышления») мы в некотором смысле потеряли ту свою прежнюю связь со столом, но было бы странно думать, что она просто исчезла, причем на том лишь основании, что нам теперь не надо ощупывать стол, облокачиваться на него, ударяться о него, чтобы понять, что это «такой предмет», который допускает все это («пропозиции»)[57].

То есть все эти наши состояния (некие, грубо говоря, восприятия стола), находящиеся в нашем внутреннем психическом пространстве, продолжают жить в нас и даже, надо полагать, более того — обеспечивают саму возможность существования в нас всех прочих «наслоений», тех, что Витгенштейн называет «ситуациями» и «пропозициями».

«Псевдомышление», если следовать той же логике рассуждений, оперирует интеллектуальными объектами, которые, вполне возможно и скорее всего, являясь в существе своем сложносоставными (то есть над ними интеллектуальная функция уже поработала как следует), даны нам как бы плоскими (или сжатыми, или еще и не развернутыми) — иными словами, это уже «факты», которые всегда есть отношения каких-то вещей (их некое «положение», «ситуация»), но «факты» единичные, существующие сами по себе — «уши Микки-Мауса», «цвет шпината». С ними как бы «все-понятно-и-так», они просто такие, какие есть.

С положением стрелок часов на циферблате — уже дело другое, но главное, что это положение — не просто отношение стрелок друг к другу, это обозначение событий, которые «в это же время» происходят где-то независимо от нас. Для нас нет никакого смысла в часах, которые просто «показывают время». Важно, что, когда они показывают это время, родители должны вернуться с работы, по телевизору будут показывать любимый фильм, а где-то истечет время «Ч», которое террористы дали полицейским на удовлетворение их требований.

Собственно, вот именно эти «ситуации», которые не даны нам непосредственно, а могут быть лишь воспроизведены нами у нас же в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции как сложные, многомерные отношения различных интеллектуальных объектов друг с другом, это и есть интеллектуальные объекты собственно мышления, которое может быть озадаченным, если мы действительно не просто фиксируем некий факт, а и в самом деле решаем какую-то задачу, ответ на которую пока еще не очевиден.

Однако же понятно и другое (что совершенно, как мне представляется, согласуется если не с буквой, то, по крайней мере, с духом «Трактата»), — что хотя все элементы (интеллектуальные объекты) нашего пространства мышления, сами по себе, являются фактами, само наше пространство мышления оперирует пропозициями, то есть теми отношениями фактов, которое оно в себе отобразило неким образом — такими вот пропозициями. И если я расцениваю свои пропозиции как факты, что в общем и целом есть обычная моя практика (например, я говорю: «Витгенштейн — великий философ», полагая, что это факт), то я оцениваю таким образом ситуации своего собственного индивидуального мира интеллектуальной функции. Но если мы понимаем под реальностью то, что происходит на самом деле, очевидно, что пока я ничуть к фактам реальности не приблизился, а нахожусь в плену своих представлений — пропозиций, принятых за факты.

В целом, надо признать, что это, конечно, почти что замкнутый круг. Но все-таки «почти что», а не фатально. В конце концов, понимая всю эту странную, почти патологическую игру «реальности» и моих «представлений» о реальности, я могу действовать, так сказать, против правил, намеренно (пусть хотя бы и искусственно) их нарушая. Например, я могу создать ситуацию (такое положение вещей), когда всякая моя пропозиция, которая, как мне кажется, соответствует факту реальности, будет рассматриваться мною как ложная (по крайней мере, в смысле некой ее недостаточности, условности, частности и т. д.). То есть я как бы сделаю вид, что я «ничего не знаю» («знаю, что ничего не знаю») или «ни в чем не могу быть уверен», что, понятно, не позволит мне создать пропозицию, которая быстро сделает для меня всякий вопрос закрытым (объяснения чего угодно всегда находятся нами с легкостью), и таким образом смогу сохранить состояние озадаченности.

Зачем мне нужно состояние озадаченности? Нужно оно именно по той причине, что интеллектуальная функция естественным образом (экономя силы и энергию) тяготеет к тому, чтобы максимально быстро упростить всякую ситуацию — свести ее до уровня элементарного (пусть и сложносоставного внутри самого себя) интеллектуального объекта. Она тяготеет к тому, чтобы превратить всякую диспозицию объектов в самостоятельный интеллектуальный объект, в пропозицию (грубо говоря, она видит своей целью всякую ситуацию, развернутую в «верхнем мозге», сложить и отправить в «нижний мозг»).

То есть отношения между объектами (ситуация как ситуация, а еще не свернутый факт) — сами по себе есть предельно неустойчивый, нестабильный интеллектуальный объект, возникающий лишь в моменте, ситуативно[58]. Однако если я мыслю пропозициями — то есть некими свернутыми представлениями о реальности, то это уже не «озадаченное мышление», а «псевдомышление» — пропозиции будут сами как-то складываться во мне, поскольку у пропозиций есть своя четкая логика — детерминированные пропозициональной системой внутренние правила подобной сборки.

До тех пор пока я могу мыслить отношениями между интеллектуальными объектами (которые, как мы понимаем, тоже являются интеллектуальными объектами, но непропозициональными интеллектуальными объектами) — то есть самими ситуациями и как таковыми, — у меня еще есть возможность интеграции большего количества фактов в систему, то есть я могу усложнять и усложнять эту ситуацию. Да, это тоже не дает мне прямого выхода в реальность (его и нет), но как бы продлевает мое отношение с реальностью, создает своего рода паттерн не прерванного пропозициональным упрощением отношения — что, собственно, и есть это состояние озадаченности.

В некотором смысле я (как и всякий из нас) лишь какой-то датчик, выставленный в реальность и собирающий некие данные о ней. При этом переработка этих данных неизбежна, неизбежны и искажения, потому что мой (как и любой другой) датчик не универсален, неточен, специфичен и т. д. и т. п. И да, те факты реального мира, которые мне доступны, это уже по большому счету «мои факты», а не «факты-мира-как-такового», нечто, что дано уже, так или иначе, в отношении со мной. Все это неизбежные ограничения, которые мы должны принять.

Однако, понимая принцип превращения интеллектуальных объектов (друг в друга через отношение друг к другу), понимая, что отношения между интеллектуальными объектами в большей степени отражают структуру реальности, нежели они сами по себе, я могу использовать этот ключ и воспроизводить структуры, которые будут куда точнее ориентировать меня в действительной реальности, нежели любое мое, даже самое сложное и содержательно наполненное представление.

При всей его некоторой абсурдности этот дидактический формализм оказывается отнюдь небесполезен, когда мыпереходим от абстрактных умопостроений к тому, как в фактической действительности ведет себя наш мозг и организованные им системы интеллектуальных объектов.

Соображение № 5

О «других людях»

Прежде всего надо сказать, что сам этот феномен «другие люди» изначально не рассматривался мною как существенный аспект методологии мышления[59]. И вообще, надо признать, что он в этом качестве выглядит несколько странно — в конце концов, речь ведь идет не о психологии отношений, а о методологии мышления как такового.

С другой стороны, чем детальнее становилась концептуальная структура методологии мышления, тем явственнее ощущалось и то, насколько ошибочно (а может быть, просто недостаточно) этот феномен «других людей» осмыслялся прежде и как велико на самом деле может оказаться его значение именно для методологии мышления.

Наконец, в связи с результатами нейрофизиологических исследований, проведенных под руководством Гордона Шульмана (1997 г.), Маркуса Рейчела (2001 г.), а также Нормана Фарба (2007 г.) и вылившихся затем в создание этими авторами различных аспектов теории «дефолт-системы мозга», элемент «другие люди» большого пазла встает на место.

Итак, исключительное значение феномена «других людей» для методологии мышления, как мне представляется, больше отрицать нельзя. Однако и понимать этот феномен следует правильно (и для решения этой задачи потребуется не одно только это «соображение», но и два последующих). Прежде всего зафиксируем несколько тезисов, касающихся этого феномена[60].

Первый тезис. Хотя мы и существуем, казалось бы, в мире других людей, «другие люди», с которыми мы имеем дело, являются лишь интеллектуальными объектами нашего собственного индивидуального мира интеллектуальной функции (мы, в свою очередь, тоже являемся интеллектуальными объектами мира интеллектуальной функции других людей). Впрочем, все, с чем мы имеем дело, — это наш индивидуальный мир интеллектуальной функции (реальность, представленная нам так).

Это тонкий и важный нюанс: мы сосуществуем с другими людьми — в обычном смысле — так же, как мы сосуществуем с другими предметами материального мира, другими животными, например, с явлениями природы и т. д. Нам только кажется, что между нами и в самом деле есть какие-то особые отношения. В действительности наши специфические («человеческие») отношения с другими людьми располагаются в специфической же плоскости — в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции, то есть они — эти отношения, строго говоря, принадлежат только нам (каждой стороне этих отношений в отдельности, и они какие-то разные).

Да, мы уверены, что мы сосуществуем с другими людьми каким-то особенным (человеческим, так сказать) способом — как-то не так, как со всем прочим, что у нас «отношения», «взаимопонимание», «психологический контакт» и т. д. Но это, надо признать, лишь весьма изощренная иллюзия восприятия. Мы таким «особенным образом» (человеческим) сосуществуем не с другими людьми, а с собственными представлениями о тех или иных «других людях», которые порождены нашим же собственным миром интеллектуальной функции, — то есть в нас же самих в качестве таких вот интеллектуальных объектов.

Иными словами, каждый «другой человек» является в действительности интеллектуальным объектом нашего индивидуального мира интеллектуальной функции. В каком-то смысле — очень образно, конечно, говоря — мы взаимодействуем не с другими людьми и не в некой реальности вне нас, а со своего рода галлюцинациями собственного производства, которые мы считаем реальными другими людьми (впрочем, и мы сами так же являемся чьей-то такой «галлюцинацией», множеством таких галлюцинаций во множестве индивидуальных миров интеллектуальной функции реальных других людей).

Это несколько контринтуитивно (чему вряд ли стоит удивляться), но мы как «люди» (то есть все, что мы считаем в себе собственно человеческим — наше мышление, наши представления, нашу личность, некое понимание жизни, наши отношения), по существу, виртуальные образования — мы лишь некие интеллектуальные объекты в других индивидуальных мирах интеллектуальной функции, ну и, разумеется, в собственном. Причем мы не есть нигде более и иначе, как в этой странной реальности мира интеллектуальной функции, распределенной между всеми нами, но при этом ни у кого не имеющейся в полной, так сказать, версии.

Второй тезис. Существенной особенностью мира интеллектуальной функции является то обстоятельство, что он не имеет никаких естественных ограничений, то есть здесь допустима любая возможная комбинация интеллектуальных объектов друг с другом, а «достоверность» (как ее понимал, например, Л. Витгенштейн) в этом мире может быть лишь вынужденной, и единственным, хотя и косвенным ограничителем в нем выступают для нас «другие люди», действующие, однако, не сами по себе и не непосредственно, но только через тот же наш индивидуальный мир интеллектуальной функции.

Весь мир в некотором смысле стоит на естественных содержательных ограничениях, которые мы обычно считаем «законами природы» или некими производными от этих законов. Не так важно, как это происходит на самом деле — верна ли, например, теория гравитации (как и множество иных теорий из физики, химии, биологии, физиологии и т. д.), но некий факт, судя по всему, имеет место быть: есть сила, которая каким-то образом воздействует на материю и определяет то, как, по крайней мере, пространственно она себя ведет.

Грубо говоря, Луна не может по собственному произволу взять и куда-то улететь со своей орбиты, потому что сама эта орбита есть результат действия неких естественных сил — инерции, гравитации, вращения — не важно. Важно то, что все в этом мире детерминировано и как-то взаимосвязано (пусть и через сложные системы блоков, через отношения систем друг с другом). Впрочем, соответствующая детерминация тоже своего рода условность: есть, надо полагать, вероятность, вариативность и множество прочих нюансов. Но в естественном мире нет некоего «чуда своеволия» — какие-то законы в нем действуют и все как-то всем прочим определено.

Если взять биологическую метафору — никакие процессы нашего организма не происходят сами по себе. Да, раковые клетки, например, регулярно в нашем организме нарождаются — это «случайность», «вариативность», «вероятность» (как угодно), а наша иммунная система постоянно с ними борется и в какой-то момент («случайность», «вариативность», «вероятность») даст сбой, не справится и пустит жизнь под откос. Но в любом случае, даже если и допустить некую — случайную, вариативную, вероятностную — «свободу» действий в биологических системах, то все равно здесь рано или поздно так или иначе обнаруживаются какие-то естественные ограничения: раковые клетки ограничиваются действием иммунной системы, жизнь раковых клеток огранивается ресурсами организма, обеспечивающими их пролиферативный рост, так что в конечном счете этот организм все равно умрет и рак умрет вместе с ним. Это сильно упрощенный образ, но он вполне отчетливо, на мой взгляд, демонстрирует эффект, который можно было бы назвать «естественными содержательными ограничениями».

Естественные содержательные ограничения — это нечто вроде универсального предустановленного закона, что-то наподобие закона сохранения энергии: все естественные системы как-то ограничены сами в себе. Даже бактерии, как теперь известно, обладают специфическим «социальным поведением» [Б. Басслер], суть которого состоит в том, что размеры соответствующих колоний регулируются сами в себе — внутренним, образно говоря, химическим диалогом. И какую естественную систему мы ни возьмем, мы всегда обнаружим в ней некие компенсаторные механизмы, какие-то внутренние взаимоограничения системы, которые и диктуют ей порядок действий. Грубо говоря, в естественных системах ничто не висит просто так в воздухе и «чудесного своеволия» в них нет. Но поразительным образом мы со своим миром интеллектуальной функции как-то из круга этого жесткого детерминизма вырвались. Не то чтобы мы обрели действительную «свободу воли» (чтобы претендовать на это, надо хотя бы понять, если ли у нас личность и что это такое), но мы и правда оказались в мире, где естественные ограничения отсутствуют — в мире интеллектуальной функции. Ребенок способен интеллектуально совмещать совершенно, казалось бы, несовместимые вещи: «богадельня — это там, где бога делают» [Л. С. Выготский], не испытывая при этом никаких затруднений. Так ребенку, играющему элементами своего индивидуального мира интеллектуальной функции, все «понятно» — и что такое «богадельня», и что такое «бог», и даже, вероятно, как его «делают». Нет проблем!

Нет проблем, потому что в мире интеллектуальной функции не существует естественных ограничений — именно об этом я и пытаюсь сейчас сказать. Но зато в нем есть «другие люди», причем они есть в самом нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции, и именно они могут понудить нас к тому, чтобы мы понимали под «богадельней» — собственно богадельню, а не что-либо иное. То есть не мы сами, но интеллектуальные объекты в нас («другие люди» — это интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции) создают постепенно такую структуру пространства нашего мышления, что ограничения, которых в нем не было изначально, постепенно тут появляются.

Это, вообще говоря, если задуматься, невероятно странная и парадоксальная штука, но, судя по всему, именно так это и работает. В процессе своего онтогенетического развития мы интроецируем в себя некий культурно-исторический объем, а он в нас (в нашем внутреннем психическом пространстве) как-то располагается. Здесь степени свободы, если так можно выразиться, еще очень значительны, но сама по себе система, напротив, малофункциональна. Так что в процессе индивидуальной эволюции нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, этому «червяку», пользуясь образом Конрада Лоренца, еще только предстоит обрести «скелет» — за счет чего степени свободы элементов в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции уменьшатся, но зато функциональность системы, напротив, возрастет.

И вот тут самое интересное: данный процесс обусловлен тем, что мы посредством наших взаимодействий с нашими же собственными интеллектуальными объектами (!), которыми в нас являются «другие люди», вынуждены как-то себя — свой индивидуальный мир интеллектуальной функции — специальным образом организовать. Соответствующий «скелет», таким образом, прорастает в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции как бы сам по себе, но именно за счет того, что нам приходится выстраивать «свои отношения» с этими специфическими интеллектуальными объектами нашего же собственного индивидуального мира интеллектуальной функции — с «другими людьми», сопротивляющимися нам через эту «материю» нашего собственного мира интеллектуальной функции.

По сути, это сопротивление «других людей» (наших интеллектуальных объектов) нам же в нашем же индивидуальном мире интеллектуальной функции и формирует в нас некую сетку естественных ограничений. И все это в конечном итоге приводит к тому, что мы можем пользоваться собственным индивидуальным миром интеллектуальной функции как вполне работоспособной структурой, обладающей необходимыми для этого внутренними ограничениями («скелетом»).

Третий тезис. Поскольку специфическое мышление человека (в отличие от феномена интеллектуальной активности как таковой) актуализируется только в тот момент, когда он сталкивается с каким-то препятствием [Л. С. Выготский], то очевидно, что подобными «точками сопротивления» для нас, побуждающими наше мышление (разворачивающееся, понятно, в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции), являются «другие люди». Именно они — эти специфические объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции — и формируют в нас тот каркас (скелет), который определяет саму логику нашего мышления, его траектории, поле его сил, особенности его внутреннего напряжения.

Если бы какие-то интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции могли бы сопротивляться друг другу сами по себе, то мы бы вполне могли создать то, что Людвиг Витгенштейн называет «приватным языком». Но это, как мы знаем, совершенно невозможно, и такой язык не может быть создан именно по причине того, что интеллектуальные объекты, которые должны были бы его составлять, не сталкивались бы (вне специфической матрицы «других людей»), образуя новые конфигурации, а проходили бы сквозь друг друга, подобно призракам.

То есть если смотреть на это дело предельно строго, то оказывается, что думаем в себе не мы сами, а как бы эти «другие люди» (хотя понятно, что они — тоже интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства). Наша мысль, так сказать, движется не сама по себе, а по принуждению — под влиянием того поля сил, которое возникает в нашем пространстве мышления (в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции), потому что данные специфические интеллектуальные объекты («другие люди») расположились в нем так, а не иначе. Кроме того, надо полагать, и сложность организации этих специфических интеллектуальных объектов будет играть здесь существенную роль, именно она будет определять напряжение и силы внутри этой системы.

Четвертый тезис. Изначально (если смотреть на это дело онтогенетически), никакие интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции не имеют в нем естественной жесткой структуры, которая была бы сопряжена с действительной реальностью как таковой. В связи с этим именно от того, как образована эта структура отношений «других людей» (соответствующих интеллектуальных объектов) в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции, зависит и то, какими в принципе способами думать (организовывать интеллектуальные объекты) я буду располагать.

Если мы обратимся к пространству нашего мышления и посмотрим на интеллектуальные объекты, его составляющие, то увидим, что все они так или иначе порождены нами на основе неких фактов. Например, моя кровать является достаточно мягкой — это факт[61], у меня постоянно мерзнут ноги — это факт, и я вообще не люблю холод — тоже факт, когда я читаю, мне приходится отодвигать от себя текст чуть дальше, чем прежде, — факт, есть несколько цветов, которые я предпочитаю в одежде, — факт, я совсем не гурман, но есть еда, которая мне действительно нравится, например, чернослив в шоколаде, — факт, а еще я курю и мне нравится исключительно трубочный табак — факт и т. д. и т. п.

Бесчисленность этих фактов и образует интеллектуальные объекты моего индивидуального мира интеллектуальной функции — и тут все, от еды и мебели до частей моего собственного тела и ощущений, которые я этими частями могу испытывать. Но нам трудно представить собственные интеллектуальные объекты так (в том качестве), как они на самом деле в нас существуют. Нам кажется, что есть слова, а есть то, что мы понимаем под каждым конкретным словом (их значения), но это лишь такая — вполне продуктивная — реконструкция реальности. В действительности, конечно, это лишь некая модель того, что происходит на самом деле[62].

В действительной реальности я не думаю о книге, когда отодвигаю ее от своих глаз дальше, чем раньше, — мне просто плохо видно и хочется что-то с этим сделать; я не думаю о том, что хочу чернослив в шоколаде, — я движим желанием сладкого, которое в моем случае быстро ассоциируется с представлением о черносливе в шоколаде; я не думаю о кровати, когда ложусь спать, — я просто иду к ней, ощущая, что готов заснуть или засыпаю.

Конечно, когда мы строим некий нарратив, рассказывая кому-то о самих себе или просто мысленно сопровождая неким означиванием собственные действия (этой интроецированной нами внутрь себя эгоцентрической речью), мы, разумеется, с легкостью воспользуемся всеми этими словами. Кроме того, если мы совершим возможную в таких случаях «рефлексию», то за этими словами обнаружатся и соответствующие им «значения», но все это — повторюсь — просто реконструкция, некая модель того, что происходит на самом деле («карта»), которую мы строим относительно действительной реальности («территории») нашего поведения.

Мы не роботы, выполняющие некие заданные инструкции, и действуямы действуем от себя, а не по предписанному нам самим себе плану. Хотя, конечно, все, что мы делаем, потом можно формализовать в виде некого отчета, который какой-нибудь инопланетянин, например, вполне может принять за инструкцию, которую мы реализовали. Но нам себя обманывать не следует — мы сначала действуем, потом осознаем собственное действие, а еще чуть позже можем его и соответствующим, привычным для нас образом обозначить [Б. Либет]. Мы сами, если пользоваться метафорой того же Льва Выготского, представляем собой те «ветра мотивов», которые гонят «облака мысли», которые проливаются «дождем слов», но мы не те «облака» и уж точно не этот «дождь».

Не слова, не мысли, а то, что движет всей этой конструкцией, — вот что есть мы сами. То есть мы-то пребываем в действительной реальности — в том, что происходит на самом деле, а то, как все это в конкретный момент овеществляется (желанием сладкого) или опредмечивается («чернослив в шоколаде») — это уже дело десятое. И когда мы говорим об интеллектуальных объектах как таковых, речь должна идти об этих «фактах», точнее «пропозициях»[63] в нас, об этих, грубо говоря, специфических состояниях, которые мы переживаем фактически.

Здесь, наверное, нужно уяснить одну важную вещь — все эти, условно говоря, состояния мы вполне бы могли испытывать и в том случае, если бы наше психическое пространство не усложнилось воспринятым нами в процессе онтогенеза культурно-историческим содержанием. Конечно, в этом случае соответствующие «состояния» были бы проще, примитивнее, возможно, их было бы значительно меньше. Но все равно какие-то протопропозиции содержались бы в нашем внутреннем психическом пространстве, и мы достаточно легко могли бы их складывать — например, мягкую кровать с черносливом в шоколаде. Какая, согласитесь, получилась бы прелесть! Но я, например, почему-то так не делаю. Почему?

И вот тут мы подходим к самому главному вопросу — будь я обычной мартышкой, то, имей я эту счастливую возможность, конечно, пожирал бы чернослив в шоколаде исключительно в мягкой постели. А не делаю я этого, будучи «воспитанным человеком», потому что считаю, что сведение соответствующих интеллектуальных объектов — лежание в кровати и поедание чего-то пачкающегося — неправильно. Но с чего я это взял? Что могло заставить меня породить столь противоестественную, надо признать, установку? Культура поведения? Правила приличия? Сознание того, что испачканное шоколадом белье потом будет сложно отстирать?

Ничего из этого мне бы самому и в голову не пришло! Какие «правила»? «Чем плохо постельное белье в шоколаде?» — вот каким должно было бы быть мое нормальное и здравое рассуждение[64]. Но я так не думаю и ребенку своему не позволю.

То, что соответствующие интеллектуальные объекты не следует сводить вместе, мне объяснили другие люди. Причем слово «объяснили» тут весьма условное — меня к этому приучили, меня так сформировали, меня, по существу, к этому понудили. Так что теперь, когда я вижу постель и чернослив в шоколаде, я не чувствую правильным сводить их вместе. У меня, в моем собственном психическом пространстве, эти штуки не сходятся, более того — возникают те самые идеи (интеллектуальные объекты) испачканного белья, правил приличия и т. д. и т. п.

Не знаю, насколько это сейчас кажется очевидным, но данная ситуация поясняет как раз те самые два последних тезиса — видеть проблемы на ровном месте и спотыкаться о них меня научили другие люди, действуя на меня через мир интеллектуальной функции, а кроме того, именно благодаря им весь этот мой мир обрел структурный и в каком-то смысле иерархический характер.

Возвращаясь к тому же черносливу в шоколаде, — я мог бы есть его постоянно, почему я себя ограничиваю? Представьте себе мартышку на моем месте — то есть животное с неограниченным доступом к лакомству. Останавливало бы ее, вероятно, лишь состояние дурноты, вызванной подступающей гипергликемической комой. Я же ограничиваю себя сам, «потому что» — аллергия, я растолстею, будет прогрессировать уже начавшийся атеросклероз сосудов и т. д. и т. п. Но откуда во мне вся эта система «смыслов», связанных во мне с черносливом?

Все это — «другие люди»: врачи, которые предписывали мне диеты, законодатели моды, считающие полноту некрасивой, преподаватели биохимии, которые рассказывали мне про «цикл Кребса» и про то, как углеводы превращаются в холестерин, а холестерин — в атеросклеротические бляшки. А уж на страдающих тяжелым атеросклерозом сосудов головного мозга я и сам насмотрелся в психоневрологическом интернате — тут никому мне даже ничего рассказывать не пришлось; соответствующие иерархии смыслов я сам в своей голове построил — собрал из элементов, которые, впрочем, сами прежде были заданы во мне «другими людьми».

И речь идет не просто о каких-то «знаниях», которые мне другие люди передали, а я их как-то понятийно — на уровне неких абстрактных правил — усвоил. Нет, дело в тех отношениях, которые у меня сформировались к тем или иным вещам, потому что к ним так относились значимые для меня люди (люди, которые обладали для меня авторитетом в соответствующей области)[65]. То есть именно они — другие люди — превратили эти, условно говоря, «вещи» в факты реальности для меня — то есть мои внутренние пропозиции. Они создали ситуации, при которых я свел вместе интеллектуальные объекты, как-то связанные с понятием углеводов, некрасивости, болезни, умалишенности и даже смерти.

Как бы иначе подобная ассоциация этих объектов во мне могла возникнуть? И самое главное — как бы она могла существовать во мне в виде пусть и небезусловного, но все-таки поведенческого императива? То есть дело опять-таки не в каких-то абстрактных знаниях, а в том, что и все эти интеллектуальные объекты формировались во мне таким образом — через определенные отношения, которые возникали у меня с другими людьми, которые, представляя мне что-то так-то, понуждали меня к тому или иному отношению.

Причем, повторим, понуждали они меня к соответствующим восприятиям не абстрактной идеей, не просто делясь со мной некими представлениями, а тем, как они вели себя в отношении полных людей и комментировали их формы, как выглядели на похоронах или как реагировали, просто узнавая о чьей-то преждевременной смерти, как взаимодействовали с умалишенными стариками, как нарочито повторяли, что «здоровье — это главное» (бессмысленная же, по существу, фраза!), и как смотрели на меня в этот момент.

Иными словами, хоть мы и находимся в убеждении, что имеем дело с некими вещами окружающего нас мира, которые мы должны понимать как-то, и это «как-то» дано нам нашими знаниями о мире, все это лишь кажимость, если не сказать — досадное недоразумение. Соответствующее «рассудочное понимание» возникает в нас лишь после того, как соответствующие этим «убеждениям» наши внутренние состояния — куда более глубокие и прочувствованные нами — возникли в нас в непосредственном отношении с другими людьми. У нас по большому счету и нет никаких идей, представлений или вообще чего-то бы то ни было в нашем пространстве мышления, что бы не было привнесено в него «другими людьми» — точнее, не возникло бы в нем, потому что другие люди сопротивлялись нам там, где мы — сами по себе — не видели проблем и преград.

Это чрезвычайно существенное обстоятельство: после того как во мне возникает некая абстрактная идея, она сама по себе неизбежно является чудовищной глупостью, и ничего осмысленного по большому счету собой не представляет. Например, в возрасте примерно четырех лет у меня каким-то загадочным образом сформировалась идея, что можно летать или высоко прыгать (не помню точно), как мяч. И я бросал мяч через стул, а потом решил последовать за ним — мяч ведь стул перелетает, ну и я за ним перелечу, что в этом странного? И я попытался сигануть за мячом, что закончилось травмой, «скорой помощью» и швами на подбородке. Так я талантливо свел в своей голове некие интеллектуальные объекты, в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции уже сформировавшиеся, но не обретшие в нем еще структурных соотношений, которые, как я смог впоследствии понять, необходимы.

Из этой истории можно было бы, наверное, сделать вывод, что это стул или вся та ситуация научили меня вести себя впредь благоразумно и действовать более аккуратно. Но это не так. Во-первых, если бы предварительно эти самые интеллектуальные объекты — мяча, прыжка, полета, самого стула и т. д. не были бы во мне сформированы, то я бы и не пытался прыгать через стул. Во-вторых, необходимо учесть и все, что происходило после, а именно то количество «лекций» (точнее — нотаций), которые в связи со случившимся я выслушал от взрослых (ну и вообще, это был ужас и дикий скандал). И ведь я не просто все это выслушал, я соединял все эти реплики с тем, как выглядели мои родители, пока мы ехали в «скорой помощи» (а выглядели они, честно сказать, неважно), что делали со мной врачи (их иезуитство мне хорошо запомнилось, да и брыкался я изо всех сил) и с каким видом все это потом оценивалось и комментировалось бабушкой.

В общем, выводы, которые меня принуждали сделать из этой элементарной ситуации — по сути, стула и мячика, — были обусловлены самым настоящим штормом интеллектуальных объектов, слипавшихся в моем мире интеллектуальной функции вместе, но не по собственному какому-то их произволу, а по причине этого — чрезвычайного — поведения «других людей», которые данный шторм и вызвали. В результате этого шторма (я бы даже сказал, бури и натиска), созданного во мне «другими людьми», я, конечно, распространил все это знание на массу самых разнообразных ситуаций, которые в итоге заиграли для меня, признаемся честно, совершенно новыми красками.

Однако же после того, как машина сбила мою собаку, она, оправившись от травмы, стала останавливаться перед дорогой именно там, где это произошло, но не перед всеми дорогами сразу, и нетрудно понять почему. Если бы вся та ситуация с этим моим досадным прыжком не была бы затем проблематизирована взрослыми, если бы эти взрослые («другие люди» моего внутреннего психического пространства) не делали затем всего того, что они делали, буквально перетряхивая все мои представления о действительности, то и я бы, вероятно, лишь обходил потом тот «опасный» стул стороной, но не стал бы действовать куда более осмотрительно во множестве других ситуаций.

Короче говоря, возникновение сложной системы понятий — это вовсе не результат развития в нас некоего абстрактного «интеллекта», замеряемого IQ-тестом Ганса Айзенка или какой-то подобной методикой. Нет, за всеми этими понятиями и тем, как мы сводим их вместе своей интеллектуальной функцией, стоят «другие люди», которые не просто учили нас соответствующим словам, а, что куда важнее, давали нам ощущение реальности, используя язык, но действуя при этом не через язык, а посредством собственной активности (наличного поведения), которая как-то разыгрывалась и интерпретировалась нами внутри наших же психических пространств.

Причем все это было возможно именно потому, что сами они — эти «другие люди» — были для нас ничем иным, как такими же интеллектуальными объектами, как и прочие интеллектуальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции. То есть действовали они на нас там же — в том же поле, в рамках того же континуума состояний, составляющих содержание нашего внутреннего психического пространства.

Единственное, быть может, отличие этих специфических интеллектуальных объектов («другие люди») нашего внутреннего психического пространства состоит в том, что хотя соответствующие действия и происходят в нас (то есть являются, по существу, нашими), но действуют они в нем — в нашем психическом пространстве — сами. Не мы их двигаем, как я подвигал тогда на свою голову, «стул», «мяч», «полет» и «прыжок» (чем бы тогда ни были для меня эти понятия), а будучи у нас же в головах они — эти наши интеллектуальные объекты «другие люди» — являются, так сказать, самодвижущимися и, более того, заставляют прочие интеллектуальные объекты этого нашего пространства двигаться по их воле.

Полагаю, что все это звучит несколько странно, с налетом даже некоторой фантастичности (да, и у меня есть такое чувство). Ситуация выглядит так, как будто бы к нам в голову забрались какие-то маленькие человечки и по своему произволу творят в ней все, что им заблагорассудится, а мы являемся лишь пассивными свидетелями этого пиратского захвата нашего мыслящего судна. Как минимум, это не вполне совпадает с нашим восприятием реального положения дел — мы искренне полагаем, что мыслим сами, а не являемся каким-то пассивным броуновским телом, направляемым хаотичным движением частиц в окружающем нас пространстве.

С другой стороны, несмотря на кажущуюся состоятельность этих наших сомнений, некие «другие люди» в нашей голове очевидно присутствуют — иначе кого мы, погружаясь в раздумья, убеждаем в том, что надо поступить так, а не иначе или что мы приняли правильное решение, хотя они с нами и не согласны, и что сначала надо понять наши аргументы и прислушаться к ним, а лишь затем делать какие-то выводы и т. д. и т. п. То есть мы очевидно с кем-то там — внутри нашей собственной головы — разговариваем. И более того, нам ведь почти что отвечают (по крайней мере, часто мы абсолютно уверены в том, что именно они нам ответят на то или иное наше возражение).

Впрочем, идея, представленная мною чуть выше, кажется даже более радикальной, нежели гипотеза наличия в нас подобных — из предыдущего абзаца — наших «внутренних собеседников». «Другие люди» — эти специальные объекты нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, как я думаю, являются самодвижущимися, неподконтрольными нам элементами нашего собственного внутреннего мира. Звучит, как я уже говорил, абсурдно, но если мы внесем поправку на относительность происходящего, то положение дел не будет казаться совсем уж безумным допущением.

В чем должна заключаться эта поправка? С одной стороны, очевидно, что поскольку речь идет об интеллектуальных объектах нашего внутреннего психического пространства, созданных работой нашей интеллектуальной функции, то они, несомненно, наши интеллектуальные объекты (более того, они находятся внутри непроницаемого периметра нашего индивидуального мира интеллектуальной функции). С другой стороны, они — эти специальные интеллектуальные объекты «другие люди» — интегрированы у нас в некие структуры, но поведение этих интеллектуальных объектов, однако же, не может определяться динамикой соответствующих структур, потому что то, как они в действительности себя ведут, определяется тем, как они действуют на самом деле.

Давайте попытаемся все упростить и свести к некоему очень грубому примеру. Представим себе, что у нас есть автомобиль и некое представление о нем — такой, будем считать, интеллектуальный объект нашего внутреннего психического пространства. Понятно, что этот объект включен в самые разные системы, которые здесь же, в нашем психическом пространстве, расположились (контексты, классификации, функционалы). И мы понимаем, что с этим предметом могут произойти самые разные вещи — машина может сломаться, ее могут угнать, она может пострадать в результате ДТП и проч., ее надо мыть, менять ее колеса и масло, оформлять на нее страховку. Но все эти опции уже как бы вшиты в сам этот интеллектуальный, будем говорить, объект — нашу машину, и они могут быть актуализированы лишь определенными обстоятельствами, которые, в свою очередь, находятся в каких-то других системах моего внутреннего психического пространства (управление транспортным средством, переезды и перевозки, страхование, ДТП, ПДД и т. д.).

Еще раз: все, что может произойти с этим интеллектуальным объектом, уже предполагается самим фактом существования этого интеллектуального объекта как такового, а самое главное — это будет происходить, потому что возникнут обстоятельства, которые являются точно такими же интеллектуальными объектами моего внутреннего психического пространства, столь же простроенными и организованными.

Грубо говоря, ломается машина, потому что в ней есть сложные механизмы, которые испытывают нагрузки, а угоняют машину, потому что есть воры, которые так поступают, отправляясь потом или в тюрьму, или на Багамы, наконец, аварии происходят, потому что одни машины могут столкнуться с другими машинами и т. д. и т. п. Все это как бы естественным образом вытекает из самой той ткани картины реальности, в которой мы все счастливо существуем. И машина не будет делать ничего, что бы ни было так обусловлено. Она не пойдет в пляс, заслышав музыку, не обидится на нас за то, что мы ее не помыли, не выдаст нам набор каких-то произвольных требований, не уедет от нас куда-то на край света по собственной прихоти, наконец, она даже умереть не может без нашего на то согласия.

Но вот с «другим человеком» все иначе: будучи таким же интеллектуальным объектом нашего внутреннего психического пространства, как и автомобиль, он на все это способен. Он, как бы будучи в нас, обладает в нас же самих своей собственной волей, является как бы самодвижущимся и непредсказуемым элементом нашего собственного внутреннего психического пространства, и в этом его уникальная особенность, имеющая для нас чрезвычайные последствия.

И суть этих последствий состоит в том, что наш собственный индивидуальный мир интеллектуальной функции, будучи нашим (делаемым нами), а потому, казалось бы, не могущий нам сопротивляться (теоретически мы всегда можем организовать его так, чтобы нам с самими собой было вполне комфортно), как выясняется, может все-таки в каких-то пунктах оказывать нам реальное противодействие.

Иными словами, определенное сопротивление нам в этой виртуальной, по существу, среде мира интеллектуальной функции оказывается возможным, а потому мы сами и ограничены в своем произволе. Хотя, казалось бы, к этому нет никаких оснований — как можно нас внутри же нас самих извне ограничивать? Но вот, оказывается, можно, и именно по причине этой специфичности интеллектуальных объектов «другие люди».

Казалось бы, даже если так, зачем об этом столько говорить?

Дело в том, как мне представляется, что именно этот механизм делает возможным то, что мы считаем высшей формой человеческого мышления. Если бы мы не испытывали этого внутреннего сопротивления в нашем собственном психическом пространстве (если бы его не было в нас в таком виде, как оно здесь описано), то все мышление, на которое мы в принципе были бы способны, было бы лишь ситуативной интеллектуальной активностью. Если бы не этот эффект непредсказуемости, связанный с произвольностью поведения данных специальных интеллектуальных объектов («других людей») на пространстве нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, мы бы катались, подобно шарам, по не замечаемой нами самими кривизне плоскости своего мышления.

Именно тот факт, что в нашем пространстве мышления возникли странные объекты с неким присущим им и непонятным нам функционалом (что и обусловливает их непредсказуемость для нас), и «ломает» траекторию нашего движения в нашем же собственном внутреннем психическом пространстве, заставляет нас предварительно продумывать ее. Именно наличие таких специальных интеллектуальных объектов в нашем индивидуальном мире интеллектуальной функции — этих «других людей» — и создает для нас ситуацию, когда мы вдруг начинаем понимать, что некие непредвиденности могут возникнуть и что будущее полно неких скрытых возможностей, о которых мы не знаем.

Мир из «понятного» превращается — пусть лишь и зонально — в «непонятный» и «неоднозначный», и эта его «непонятность», «неоднозначность» заставляет нас продумывать разные версии и разворачивать дополнительный объем вариантов, которые просто не возникли бы в случае другой нашей внутренней организации.

Соображение № 6

О метрике внутреннего психического пространства

Относительные размеры неокортекса приматов положительно коррелируют с размером организуемых ими социальных групп: чем массивнее объем коры представителей того или иного вида, тем бо́льшие социальные группы эти обезьяны способны образовывать [Р. Дамбар]. Собственно, именно этот факт и натолкнул антропологов на создание так называемой социальной гипотезы интеллекта, так же возникло и знаменитое «число Дамбара»[66].

Последующие исследования этологов, антропологов и психологов лишь добавляют этой теории аргументов. Так, например, Майкл Томаселло показал, что детии шимпанзе до двух лет отличаются не по уровню интеллекта (одни и те же головоломки они решают примерно одинаково), а выраженной потребностью в социальной кооперации и желанием делиться информацией.

В остроумных экспериментах психологов Густава Куна и Майкла Лэнда было доказано, что наше поведение и восприятие ситуации определяются не объективной информацией, а «социальными подсказками»: то есть мы воспринимаем мир, считывая практически всю необходимую нам информацию с поведения других людей, а не с помощью собственных умозаключений (мы, как выясняется, даже глазам своим не верим, если это не согласуется с поведением других людей).

Однако, быть может, главным аргументом, подтверждающим социальную природу мышления, стало открытие «дефолт-системы мозга». Впервые данный феномен был обнаружен Гордоном Шульманом в 1997 году: во время экспериментов на внимание на фМРТ был зафиксирован стандартный паттерн возбуждения определенных зон мозга в те моменты, когда испытуемый, напротив, не осуществлял никакой целенаправленной интеллектуальной работы. То есть была обнаружена своего рода активность покоя, а в 2001 году Маркус Рейчел с соавторами уже, собственно, сформулировал саму концепцию ДСМ-теории (default mode network)[67].

Суть теории, объясняющей работу дефолт-системы мозга, сводится к следующему: когда нашему мозгу нет нужды решать какие-то задачи во внешнем мире, он переключается на восприятие чего-то, что можно было бы условно назвать нашей «внутренней реальностью». Действительно, состояние сосредоточенности на задаче радикально меняет пространство объектов, которые могут попасть в поле нашего «зрения». Этот принцип работает даже на уровне реального зрительного восприятия (что виртуозно продемонстрировали Дэниел Саймонс и Кристофер Шабри в знаменитом эксперименте с гориллой[68]), так что очевидно, что и при восприятии объектов внутреннего психического пространства происходит то же самое — объекты подбираются целенаправленно, под соответствующую задачу.

Но вот у нас нет никакой задачи, которую бы нам нужно было решить здесь и сейчас, и мозг переходит в режим «пассивной работы». Чем он займется? Если верить авторам ДСМ-теории, в нашем сознании всплывают какие-то воспоминания о прошлых событиях, и почти неизбежно мы в этой связи начинаем строить планы на будущее (хотя, конечно, все эти бесцельные, по существу, размышления точнее было бы назвать «умственной жвачкой»). Впрочем, это, наверное, вполне естественно — витать между прошлым и будущим, если мы не заняты ничем в настоящем. Но что представляют собой эти наши «воспоминания» и «планы»?

Хорошо известная нам «умственная жвачка» — это продумывание наших отношений с другими людьми (что случилось у нас с ними в прошлом и что нам следует сделать в связи с этим в будущем). Вот почему главной особенностью этого «мышления покоя» считается его социальность. Как пишет гарвардский исследователь Джейсон Митчелл, «предоставленный самому себе человеческий мозг естественным образом включается в размышления о социальных отношениях»[69]. Иными словами, любая такая представляемая нами ситуация всегда есть некая картина, специфическую пространственную форму которой придают «другие люди» — те самые «специальные интеллектуальные объекты» нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, о которых мы говорили.

Когда мы что-то вспоминаем, представляем себе или воображаем, нам может казаться, что мы думаем о тех или иных событиях, но на самом деле мы в этот момент все думаем о «других людях». Другие люди, а точнее — их потенциальные оценки наших действий всегда имплицитно включены во все наши рассуждения о собственных поступках.

Когда вы одеваетесь, вы, возможно, даже не осознавая этого, думаете о том, как будете выглядеть в глазах других людей, а когда получаете какую-то информацию — о том, что это может значить для ваших отношений с тем или иным человеком или с кем вы можете этой информацией поделиться. И даже когда вы просто покупаете что-то в магазине, вы думаете, как среагируют на эту покупку члены вашей семьи, ваши знакомые, коллеги или на худой конец продавец на кассе. Наше «пассивное мышление» настолько социально, и мы настолько привыкли к этим «социальным теням», сопровождающим каждый наш шаг, что уже совершенно их не замечаем.

«Другие люди», живущие в наших головах, в каком-то смысле склеивают все наши рассуждения, превращая их в большой социальный ландшафт, который по сути и является ландшафтом нашего мышления. Мы думаем о тех, от кого зависим, о тех, кто нам важен, о тех, кого боимся, о тех, кто нас обидел, о тех, от кого ждем поддержки и внимания, о тех, кто как-то оценивает наши действия, о тех, чье признание нам важно и т. д. и т. п. То есть если приглядеться внимательно, мы осуществляем постоянное своего рода «социальное поведение», но не в фактической стае, как, надо полагать, делают наши эволюционные предки, а в стае виртуальной — социуме, который расположился непосредственно в нашей голове, то есть в нашем внутреннем психическом пространстве.

Причем это, судя по всему, те самые 150–230 человек Робина Дамбара. Они организуют и направляют наш мыслительный процесс, определяют наши поведенческие стратегии (планы на будущее) и побуждают нас поступать так, а не иначе (воспоминания о прошлых событиях)[70]. Мы живем в этой виртуальной «стае», которая живет в нас, причем не только живет, но и говорит, действует, как-то к нам относится. Заставить же ее замолчать, чтобы проявить свою собственную активность, мы можем лишь одним-единственным способом — целенаправленно сосредоточив на чем-то внимание (и не важно — медитация ли это, как предлагает, например, Норман Фарб, или решение какой-то конкретной задачи, позволяющее нам не видеть эту «гориллу»). Впрочем, и в этом случае «другие люди» из нашей головы не исчезнут, а лишь в зависимости от решаемых нами задач будут функционировать в ней как-то иначе.

Однако если дело действительно обстоит таким образом, то все это очень напоминает ситуацию с броуновским телом Роберта Броуна и Альберта Эйнштейна: мы сами[71] — как те пассивные тела Броуна — находимся в поле собственных интеллектуальных объектов «другие люди», а наша динамика определяется не тем, что мы — как «мы сами» — думаем, считаем, решаем и т. п., но тем, с какими самодвижущимися «частицами» поля нашего внутреннего психического пространства мы сейчас сталкиваемся, впав в ДСМ-состояние, то есть отпустив вожжи своего целенаправленного внимания.

Причем все эти «частицы» (интеллектуальные объекты «другие люди»), вроде бы, и созданы нами, да и происходит все, вроде бы, внутри нашей собственной головы (в нашем внутреннем психическом пространстве), но движутся они — эти «частицы» — в нас произвольно и даже навязчиво, и точно не потому, что мы сознательно задали им соответствующие траектории.

То есть, когда мы находимся в ДСМ-состоянии, наши мысли пускаются то в одном направлении, то в другом не потому, что мы «хотим» или «решили» о том или этом подумать, а потому, что те или иные наши отношения с «другими людьми» (этими интеллектуальными объектами нашего же собственного внутреннего психического пространства) не разрешены — представляют собой некие «актуальные доминанты» [А. А. Ухтомский], «незавершенные ситуации», «незакрытые гештальты» [Ф. Перлз].

Иными словами, наше собственное мышление — не есть собственно наше мышление (по крайней мере, если речь идет о непроизвольной мыслительной деятельности человека — в состоянии активизации «дефолт-системы мозга»), а есть вынужденный процесс, происходящий под действием вполне определенных сил. И силы эти отнюдь не мистического происхождения и не метафизического свойства, а так организованные в нас наши собственные фактические отношения с «другими людьми», где, впрочем, и мы сами, и эти «другие люди» — лишь интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства.

Невозможность недумания[72], таким образом, обусловлена не просто какой-то спонтанной активностью нашего мозга (порожденной, допустим, пейсмейкерной активностью клеток ретикулярной формации), а тем, что он постоянно занят решением социальных задач, пусть и представленных таким вот странным образом.

Впрочем, нужно признать, что вся эта, по существу, псевдосоциальная деятельность, выглядит, как минимум, нелогично. Понятно, что когда мы находимся в непосредственном отношении с другими людьми, вполне естественно думать о них, выстраивать с ними некую коммуникацию. Но если их нет рядом, если они в данный момент отсутствуют (а может быть, даже уже умерли — ведь и с такими персонажами мы можем вести разговоры в собственной голове), то почему мы продолжаем с ними говорить?

По всей видимости, здесь мы имеем дело с неким преобразованием естественного психического механизма, который эволюционно создавался под другие цели и задачи, но вследствие появления в нас специфических только для человека образований (например, «плоскости мышления», «пространства мышления» и нашего личностного «я»), видоизменился и стал работать именно таким — «нелогичным», противоестественным почти образом.

Можно предположить, например, что в случае других животных дефолт-система мозга вовсе не является «дефолтной», а напротив — постоянно активна и является даже приоритетной функцией (недаром же у человека переключение на «дефолт-систему мозга» осуществляется автоматически и неизменно — как только он перестает выполнять какое-то осознанное целенаправленное действие).

Представим себе эволюционно близкого нам примата (шимпанзе или гориллу), который находится в естественной среде обитания и, разумеется, в своей социальной группе (стае, семье, общине): очевидно, что ему необходимо на постоянной, как говорится, основе отслеживать поведение других ее членов. Это обмен сигналами, совместная защитная, половая и прочая социальная активность — все то, что требует от любого члена стаи постоянно, здесь и сейчас согласовывать свое поведение с поведением сородичей. То есть, по существу, речь идет о том самом «социальном броуновском теле», чутко реагирующем на актуальные социальные ситуации.

В случае же с человеком социальные ситуации разыгрываются, означиваются, а в дальнейшем проблематизируются нами и без непосредственного участия в этом членов нашей социальной группы. То есть те изменения, которые происходят в нашем внутреннем психическом пространстве в процессе онтогенеза и создают эту дополнительную опцию: позволяют нам находиться в отношении с «другими людьми» не только в моменты их присутствия рядом с нами («здесь и сейчас»), но и тогда, когда их рядом нет, то есть — во времени, в прошлом и будущем. Прочие приматы взаимодействуют с «другими приматами» в непосредственных, фактических, происходящих здесь и сейчас интеракциях, а мы вполне можем носить всю свою стаю — эту добрую сотню, а то и две, людей — с собой, внутри собственной головы.

Впрочем, мы ведь и сами является интеллектуальными объектами собственного внутреннего психического пространства (именно таково наше личностное «я», это тоже интеллектуальный объект, хоть и с особыми свойствами). Так что мы не только носим «других людей» в себе, обнаруживая их активность в себе всякий раз, когда не решаем какой-то достаточно серьезной интеллектуальной задачи, требующей от нас полной концентрации внимания, но еще носим и самих себя.

Таким образом, у нас всегда есть возможность «выяснять отношения» с «другими людьми»: наша «дефолт-система мозга» постоянно проигрывает эти виртуализированные социальные отношения с «другими людьми» — то ту, то другую психологически не завершенную для нас ситуацию. В каком-то смысле мы, конечно, являемся весьма специфическим «броуновским телом»: оставаясь заложниками наших отношений с «другими людьми», мы на самом деле движемся под воздействием собственных интеллектуальных объектов, внутри собственного же психического пространства.

Учитывая то обстоятельство, что эволюционно мы призваны решать задачи, по существу, всегда связанные или обусловленные социальными отношениями (это и вопросы безопасности, и вопросы продолжения рода), то, надо полагать, нет ничего странного в том, что «другие люди» занимают все наше внутреннее психическое пространство, и более того — организуют его. Мы с самого своего рождения полностью зависим от других людей — любая наша потребность может быть удовлетворена лишь в том случае, если другие люди пойдут нам навстречу, захотят оказать нам поддержку, если, наконец, мы сможем с ними договориться.

Детский крик, плач, а уже на шестой-восьмой неделе — улыбка, это, по существу, уже рефлекторное социальное поведение. Но далее (считается, что своеобразный социальный взрыв ребенок переживает в возрасте девяти месяцев) оно становится все более целенаправленным и осмысленным: годовалый ребенок в экспериментах Майкла Томаселло не готов удовлетвориться тем, что его требования выполняются, ему важно, чтобы другие люди разделяли его намерения, воспринимали ситуацию так же, как и он, действовали с ним заодно.

С другой стороны, благодаря отечественным исследователям [Л. С. Выготский, Л. И. Божович], мы хорошо знаем, что до возраста 10–14 лет социальность ребенка еще радикально отличается от социальности взрослого. Суть этого отличия в том, что ребенок пока видит в других людях лишь актуальные для его нужд функции — каждый человек важен ему почему-то и нужен ему зачем-то. В каком-то смысле другие люди еще не воспринимаются им как, если так можно выразиться, «живые люди», у которых есть свой внутренний мир, субъективное восприятие событий, свои цели и желания. Социальный мир ребенка вплоть до подросткового возраста еще полностью эгоцентричен — он сам центр этой своей вселенной, а другие люди лишь вращаются вокруг него по своим орбитам. По сути, он интересуется другими людьми ровно настолько, насколько ему это нужно в данный момент времени, а если какие-то отношения не складываются или складываются не так, как хотелось бы ребенку, он просто их избегает.

Структура социального мира ребенка, таким образом, сильно напоминает групповое поведение любого другого примата. Понятно, что животное выстраивает отношения с другими членами своей группы так, чтобы они гарантировали ему максимальный комфорт и безопасность. Одни особи представляют для него относительную угрозу, другие — напротив, обеспечивают ему безопасность, и активность их всех нужно постоянно отслеживать.

Кроме того, каждое животное в соответствии со своим положением в социальной иерархии группы должно следовать определенным правилам — порядок доступа к пище, месторасположение на стоянке и по ходу движения, референтные отношения, груминг, сексуальное поведение и т. д. и т. п. Для животного это вовсе не какие-то гипотетические «социальные отношения», не как-то мыслимые им отношения, а фактические, настоящие, реальные — происходящие здесь и сейчас. Да, это, конечно, не то же самое, что спасаться бегством при появлении хищника (то есть не поведение, связанное с решением какой-то конкретной задачи), но важность этого поведения нельзя недооценивать. Это чрезвычайно значимая часть жизни любого стайного животного, требующая от него постоянной включенности, а вовсе не наши «выяснения отношений», которые мы осуществляем внутри собственной головы, когда нам, по большому счету, нечем заняться.

Таким образом, если мы говорим о нейрофизиологических структурах, то так называемая дефолт-система мозга человека в случае других стайных приматов никакого «дефолта» не предполагает и предполагать не может. Напротив, система мозга, отвечающая за взаимодействие с другими членами группы, должна находиться в состоянии постоянной активности, поскольку она в реальном же времени обеспечивает животному его фактическое выживание. Это человек и ребенок человека могут позволить себе роскошь думать о других людях, когда их нет рядом, а вот животное всегда рядом с другими животными. Оно не может «уйти в свою комнату», «запереться в туалете» или спрятаться под столом в своем воображаемом «царстве» или «шалаше», оно должно перманентно контролировать состояние своих отношений с другими членами стаи.

Причем соответствующие структуры мозга решают, вероятно, сразу несколько задач. С одной стороны, всякая данная особь связана какими-то определенными отношениями с каждым членом своей группы (грубо говоря, располагается где-то во внутренней иерархии стаи), с другой стороны, она — эта конкретная особь — должна также отслеживать и то, в каких отношениях друг с другом состоят другие члены ее группы (понятно, что всякая социальная группа предполагает и наличие неких подгрупп — некие социальные общности внутри себя). То есть каждый член группы, можно сказать, что-то значит для данной особи сам по себе, но также для нее имеет значение и то, в каких отношениях другие члены группы находятся друг с другом. В противном случае поведение данной особи или не приведет к желаемым результатам, или может даже спровоцировать опасный для нее конфликт.

Иными словами, всякое животное несет в себе (содержит в своем внутреннем психическом пространстве) интеллектуальные объекты для каждого члена своей группы, но оно точно так же изготавливает в своем внутреннем психическом пространстве и куда более сложные интеллектуальные объекты, обусловленные отношениями разных членов группы друг к другу, причем с имплицитным включением в эти образования и дополнительного элемента — своей собственной заинтересованности, то есть того, что эти отношения могут значить для данного животного.

Впрочем, точно так же ведет себя и ребенок человека: для него существуют другие люди как отдельные интеллектуальные объекты — мама, папа, воспитательница в детском саду, дворник и т. д. (причем каждый со своим четким функционалом, обусловленным потребностями ребенка)[73], но, кроме того, он формирует в себе и определенные взаимосвязи между этими интеллектуальными объектами (то есть некие представления об отношениях между разными людьми).

Ребенка живо интересуют отношения между родителями, между его родителями и другими детьми (включая братьев и сестер, разумеется), отношения мамы к бабушке, бабушки к дедушке, учителя к другому ученику. Здесь неизменно обнаруживается ревность, зависть, чувство превосходства или, например, специфическое отношение к «отличнику», «двоечнику» или «белой вороне» — то есть некие производные социальных отношений, которые для данного ребенка вторичны (он их считывает, глядя на отношения других людей, и лишь как бы к ним присоединяется).

Таким образом, мы наблюдаем некие уровни организации, которые, учитывая все возможные оговорки, вполне согласуются с представлениями о «верхнем» и «нижнем мозге»: то есть интеллектуальные объекты, возникающие в непосредственном отношении с данной особью («нижний мозг»), и интеллектуальные объекты (уже структуры), которые сами по себе есть уже отношения между другими интеллектуальными объектами (отношения «других людей» друг с другом), затрагивающие интересы данной особи («верхний мозг») — хоть ребенка, хоть взрослого человека.

Причем эта уровневая организация еще, судя по всему, и пространственна: животное занимает определенное положение в стае не только виртуально — в некой иерархии групповых отношений, но и собственно территориально[74]. Так, какие-то области пространства, когда стая, например, расположилась на стоянке, для данного животного вполне комфортны и безопасны, но есть и условные границы, которые — оно, это животное, знает, — ему не следует пересекать, или, по крайней мере, этого нельзя (если нет желания вызвать конфликт) делать без предупреждения и ответного согласия.

Подобную социально-пространственную организацию формирует в своем внутреннем психическом пространстве и ребенок: так, например, на его социальной «карте» есть «его комната», но есть и «родительская спальня», «детский сад», «школа», «квартира бабушки», «дача», «поликлиника», «магазин игрушек», «дом, в котором живет друг». Причем каждое из таких мест определяется не какими-то формальными характеристиками, описывающими собственно это место (конкретное помещение, здание и т. д.), а теми «другими людьми», которые у данного ребенка с этим местом ассоциируются (то есть с теми людьми, которые это место для него собой представляют).

Эти места, если так можно выразиться, хранят для него этих «других людей», и сами эти «другие люди» внутри этих мест как-то пространственно распределены: «бабушкина кровать», «дедушкин верстак», «папин стол». И если он стремится быть в отношениях с этими «другими людьми», то соответствующие места эмоционально окрашены для него позитивно, а если там «располагаются» «другие люди», которые воспринимаются ребенком негативно, то он старается этих «мест» избегать.

Однако же постепенно, по мере взросления ребенка и по мере интроецирования им этой социальной структуры, соответствующие «расстояния» его социального поля (этого его внутреннего психического ландшафта) начинают определяться уже не фактическими расстояниями, а некой специфической (психологической, можно сказать) «близью» или «далью». Чем более эмоционально насыщенными оказываются для него те или иные отношения, чем сильнее они его занимают, тем эти «другие люди» (соответствующие интеллектуальные объекты внутреннего психического пространства ребенка) обретают в нем большую массу, вес и, как ни странно, «близь».

Эти «массы» как бы скатываются к некоему условному центру внутреннего психического пространства, притягиваются им, образуя таким образом универсальную в своем роде, но абсолютно индивидуальную в каждом конкретном случае антропоцентрическую вселенную внутреннего психического пространства ребенка. Причем и сами эти «другие люди» (как интеллектуальные объекты внутреннего психического пространства ребенка) образуют вокруг себя (но в том же пространстве) частные агрегации объектов — некие социальные подсистемы (и вокруг них, этих их «масс», кружат связанные с ними «другие люди», также являющиеся интеллектуальными объектами внутреннего психического пространства данного ребенка).

Все выглядит так, будто бы мы имеем дело с неким внутрипсихическим пространственно-временным континуумом, метрика которого определяется «массами» интеллектуальных объектов, которые его же и наполняют, формируют. Эти интеллектуальные объекты в зависимости от того, насколько велика их «удельная масса», их «вес» во внутреннем психическом пространстве данного ребенка, как бы проминают его — это пространство — под себя, создавая тем самым его специфическую кривизну.

То есть некоторые, наиболее «массивные» специальные интеллектуальные объекты внутреннего психического пространства ребенка («значимые другие» по Г. С. Салливану) ведут здесь как бы свою игру, вынуждая какие-то другие интеллектуальные объекты внутреннего психического пространства-времени ребенка менять траекторию. То есть метрика внутреннего психического пространства ребенка оказывается чем-то вроде его внутрипсихической геометрии — геометрией его представлений, которые на ранних этапах (по крайней мере, в допубертатном периоде) связаны исключительно со значением тех или иных «других людей» в его жизни, а также с его отношением к этим «другим людям».

Иными словами, если для животного (например, человекообразной обезьяны) его социальные отношения — это реальные ситуации, реальные отношения и фактическое территориальное расположение «других», то во внутреннем психическом пространстве ребенка эта пространственная структура виртуализируется. Теперь это не то пространство, которое он наблюдает (или может наблюдать, если повертит головой) здесь и сейчас, а пространство переживаний (состояний, представлений), составляющих специфическую метрику его внутреннего психического пространства.

Впрочем, внутреннее психическое пространство ребенка лишь постепенно обретает свою структуру. Поначалу он может спокойно перемещаться по нему в любую область, перенося туда вместе с собой и центр этой метрической территории. Этим, например, обусловлена удивительная «решительность» ребенка, когда он вдруг заявляет, что у него появился «друг навсегда», а через десять минут категорически отрицает, что вообще когда-либо согласится иметь с ним дело. Если какая-то игра или мультфильм становятся вдруг популярными в его классе, то он полностью отдается миру этой игры или этого мультфильма и будет вас уверять, что ничего и никогда в его жизни более важного не было, нет и не будет. То есть его внутреннее пространство пока в каком-то смысле вневременное, ему как бы недостает этого еще одного — временного — измерения.

Время, вообще говоря, чрезвычайно сложная психическая категория, этот конструкт нарождается в нас долго и сложно[75].

Даже после того, как мы, например, осваиваемся с часами (а и это дело не быстрое), мы все еще не чувствуем и не понимаем время как таковое. А вот социальное пространство, организующее, по существу, весь наш «внутренний ландшафт» (все эти «близи» и «дали» субъективной значимости), мы, напротив, выстраиваем достаточно рано.

Для нас вполне естественно располагать объекты внешнего мира в пространственных отношениях друг к другу (и это, кстати сказать, тоже психический процесс) — у нас есть соответствующий навык. Так что, организуя свой внутренний «социальный ландшафт», мы действуем по наработанной схеме, по «образу и подобию». Только теперь элементами, маркирующими это поле, становятся не просто какие-то условно-осязаемые предметы материального мира, но специальные интеллектуальные объекты — «другие люди», существующие и физически, и еще как-то в коммуникации с нами через мир интеллектуальной функции.

Поскольку же вся система нашего внутреннего психического пространства постепенно перенастраивается через этот самый мир интеллектуальной функции, именно эти специальные интеллектуальные объекты («другие люди»), а также их отношения друг с другом (которые тоже, в свою очередь, являются интеллектуальными объектами нашего внутреннего психического пространства), и определяют то, как мы организуем и будем впоследствии организовывать «геометрию» наших представлений о реальности[76].

Как известно, способность к созданию перспективных планов («планов на будущее») формируется у подростка лишь к 14–16 годам, что связано с процессами миелинизации соответствующих областей префронтальной коры. То есть до этого возраста, даже если ребенок и имеет некое представление о феномене времени, это его представление, как минимум, совсем иное, нежели у взрослых.

Ребенок вынужден пользоваться понятием времени лишь потому, что так, по неведомой ему причине, поступают взрослые, и потому, что они его к этому обязывают. Это они живут по каким-то «графикам», «планам», «распорядку дня» — «рабочие дни», «выходные», «подъем», «пора ложиться спать» и т. д. Ребенок вынужден с этим мириться, но самой этой логики времени пока не понимает. Взрослые говорят ему, что, мол, наступит «лето» и он «поедет на дачу», а потом «первое сентября» — и он «пойдет в школу».

То есть «время» на протяжении достаточно длительного периода взросления ребенка как бы организуется для него извне, оно еще не является для него внутренним состоянием — специфическим, рабочим, так сказать, вектором его внутреннего психического пространства. Для него это еще не то «фундаментальное свойство бытия, выраженное в форме движения, изменения и развития сущего из прошлого, через настоящее в будущее», как мы привыкли о нем думать, а лишь некая условность, абстрактная координата, которую он должен просто как-то принимать в расчет. Ребенок, иными словами, пока не встроен в ощущение времени и не нуждается в этой структуре внутри себя самого[77].

Как же возникает это «дополнительное измерение» в нашем внутреннем психическом пространстве? В отличие от пространства мы не воспринимаем время непосредственно, мы не можем, грубо говоря, его увидеть. Во времени могут существовать какие-то наши представления о мире, но не мир как таковой. Как таковой мир дан нам только здесь и сейчас, а «прошлое» и «будущее» даны нам исключительно как представления о «прошлом» и «будущем». Мы не можем войти с ними в контакт, пощупать их, они в определенном смысле являются чистой теорией. И когда эта «теория» возникает без четкой, ощущаемой нами связи с нами самими, ее психологическая ценность по большому счету равна нулю.

То есть для того чтобы я стал каким-то особенным образом ощущать время, я должен начать ощущать его в некой непосредственной связи с самим собой, со свое «личной историей», которая, действительно, способна повествовать о «движении, изменении и развитии» некоего меня «из прошлого и через настоящее в будущее». При этом «меня» в данном случае — это уже не просто та функция, осуществляющая косвенную рекурсию в отношении элементов моего внутреннего психического пространства друг к другу, а полноценный и сложный интеллектуальный объект, системное представление о моем личностном «я». То есть я сам, в рамках формирования своей личности (своего личностного «я»), должен перейти на какой-то другой, новый уровень собственной организации — освоить некую специфическую самореференцию.

Как я пытался показать в книге «Что такое мышление? Наброски», соответствующие трансформации нашего внутреннего психического пространства, сопровождающиеся превращением нашей «плоскости мышления» в «пространство мышления», невозможны без специфического сопротивления нам со стороны «других людей» — «других» с маленькой буквы, которые в процессе такого конфликта приобретают статус «Других» с большой буквы. Там же, используя аналогию с производством голографического образа, я писал, что сложность образа «другого человека» принципиально зависит от сложности структуры нашего собственного личностного «я». Наконец, там же речь шла о возникновении навыка формирования в нашем нарождающемся «пространстве мышления» сложных, по-настоящему объемных интеллектуальных объектов.

Все это, как мне представляется, кроме прочего, объясняет и происхождение той специфической самореференции, о которой мы сейчас говорим, и саму природу феномена времени, как чего-то, ощущаемого нами в связи с появлением у нас этой нашей «личной истории». Последнюю, понятно, мы создаем не сами для себя и не сами по себе, а в качестве некой репрезентации себя для «других». Мы как бы инструктируем их — как им следует нас воспринимать (понимать, «читать») и как им следует к нам относиться. Но что важнее всего, именно эта самореференция и приводит к кардинальным изменениям в самой метрике нашего внутреннего психического пространства, к организации «пространства мышления».

В дошкольном и младшем школьном возрасте метрика нашего внутреннего психического пространства демонстрировала, как мы могли видеть, предельную пластичность. Не имея фиксированного центра и следуя за лучом внимания, перемещающимся по нашему внутреннему психическому пространству, она могла менять свою конфигурацию в зависимости от ситуации. Сама эта метрика как бы следовала за нами — туда, куда мы направлялись, делая центральными фигурами нашего внутреннего психического пространства то одни, то другие интеллектуальные объекты (прежде всего те, что были в тот момент актуальны в значимой для нас референтной группе).

Но постепенное прорастание в нашем внутреннем психическом пространстве вектора времени (как следствие, кроме прочего, и созревания соответствующих зон префронтальной коры нашего мозга), стабилизировало и организовывало наши собственные представления о самих себе. В нас шаг за шагом, год за годом формировался цементирующий, так сказать, объект нашего внутреннего психического пространства, наш фундаментальный мировоззренческий нарратив — «личная история» нашего личностного «я»[78].

Таким образом, есть некая условная точка, в которой сходятся две в каком-то смысле разные социальности. Одна — пространственная, которую мы получили в наследство от социального поведения наших эволюционных предков, преобразовав систему их актуального социального взаимодействия в нашу «дефолт-систему мозга» (теперь именно она обеспечивает нас «мыслительной жвачкой» и виртуализированными социальными отношениями). И другая, тоже как бы социальность, — временна́я, которая, по существу, есть не что иное, как некая условная ось вращения совокупного тела нашего внутреннего психического пространства.

Сама эта ось и есть в каком-то смысле наш фундаментальный мировоззренческий нарратив, наше представление о себе, наша «личная история» нашего личностного «я». Причем сам этот нарратив не несет в себе никакого определенного содержания — это именно временная ось всего нашего внутреннего психического пространства, которая может производить множество наших «личных историй», представляющих в разных ситуациях и контекстах условную фигуру нашего личностного «я». То есть эта ось и само наше личностное «я» — это не нечто однажды и навсегда сделанное, а лишь способ создания соответствующих интеллектуальных объектов ad hoc (по тому или иному случаю).

Конечно, и дошкольник рассказывает некие истории о самом себе, но это истории вне времени, без начала и конца; это пока даже не нарративы, а просто средство коммуникации с «другими людьми». С появлением же в нашем внутреннем психическом пространстве условного вектора времени (то есть с обретением способности строить более-менее долгосрочные планы на будущее и как-то анализировать свое прошлое) мы в некотором смысле начинаем рассказывать эти истории самим себе. И в этом особом рассказывании и состоит, собственно, специфичность той самореференции, которая лежит в основе наших новых отношений с «Другим» (теперь уже с большой буквы), а также обусловливает структурное становление метрики нашего нарождающегося «пространства мышления».

Именно благодаря этой самореферентации, как мне представляется, плоскость нашего мышления и получает что-то вроде дополнительного измерения; точнее — мы сами, благодаря этой самореференции, и становимся чем-то вроде дополнительного измерения собственного «пространства мышления». Происходит преобразование изначальной, подвижной метрики внутреннего психического пространства, обусловленной нашей социальностью, в структурную метрику «пространства мышления», обусловливающую теперь наше разумное мышление. То есть социальная метрика (метрика, сформированная специальными интеллектуальными объектами — «другими людьми»), ложится в основу (в каком-то смысле — распространяется, воспроизводит способ) работы нашей интеллектуальной функции с нашими интеллектуальными объектами, которые с «другими людьми» уже напрямую и не связаны.

Мир интеллектуальной функции не может сопротивляться нашему произволу сам по себе (и поведение ребенка демонстрирует это со всей определенностью), а потому единственный способ, каким он мог понудить нас принять в расчет некие правила, были «другие люди» (причем именно значимые для нас «другие люди»), действующие на наши представления через сам этот мир интеллектуальной функции, который мы с ними некоторым образом разделяем. Так мы интроецировали в себя этих «других людей», которые «обжились» в нас — в нашем внутреннем психическом пространстве, заполнив собой область «дефолт-системы» нашего мозга. Так они стали, по существу, той нашей «внутренней средой», которая своими единичными элементами толкала нас к той или иной активности подобно тому, как атомы газа или жидкости толкают броуновское тело.

Выгода, которую каждый из нас извлек из этой своеобразной оккупации нашего внутреннего психического пространства «другими людьми», — навык конструирования отношений с элементами (единичные интеллектуальные объекты) сложной системы, а также навык выявления интеллектуальных объектов, которые являются отношениями этих интеллектуальных объектов друг с другом (сложные интеллектуальные объекты). А появление дополнительного измерения — своеобразной личностно-временно́й осисформировало в нас способность к структурной организации если не всего нашего внутреннего психического пространства, то, по крайней мере, той его части, которая принципиально относится к «пространству мышления».

Конкретизируем еще раз это соображение: навыки работы с интеллектуальными объектами возникали у нас в рамках непосредственных отношений с «другими людьми», но поскольку сами эти «другие люди» являлись для нас интеллектуальными объектами, эти навыки работы с интеллектуальными объектами могли быть перенесены нами и на работу с другими интеллектуальными объектами.

Только в старшей школе подростки могут справиться с задачами, которые требуют, как об этом говорят, абстрактного мышления — понять, что такое высшая математика, современная физика, эволюционная теория, сложные литературные произведения, исторический контекст. И это не простой переход количества знаний в некое их новое качество, это результат их собственных — этих подростков — внутренних изменений. В основе этих их новых способностей лежат преобразованные структуры социальных отношений: социальная игра со специальными интеллектуальными объектами («другими людьми») учит подростка оперировать интеллектуальными объектами большой сложности.

Причем в реальности этих социальных отношений нет ничего, чтобы он — ребенок, подросток — мог «пощупать» своими органами чувств. Да, другие люди существуют физически, но он взаимодействует не с их телами и даже не с их наличным поведением, а некими виртуализированными конструктами — специальными интеллектуальными объектами. И собственно этот навык взаимодействия с тем, что не может быть дано нам извне, но создано внутри нас, а потом как бы вовне возвращено, и образует в подростке пространственно-временную метрику «пространства мышления».

Здесь остается вспомнить и один из ключевых тезисов культурно-исторической теории Льва Семеновича Выготского: «Всякая функция в культурном развитии ребенка появляется на сцену дважды, в двух планах, сперва — социальном, потом — психологическом, сперва между людьми, как категория интерпсихическая, затем внутри ребенка, как категория интрапсихическая… За всеми высшими функциями, их отношениями генетически стоят социальные отношения, реальные отношения людей»[79].

Все это в полной мере относится и к нашему мышлению: сперва мозг ребенка обучается работе со специальными интеллектуальными объектами («другими людьми»), и это, в терминах Выготского, интерпсихическая активность, но затем именно этот навык его мозга — возможность работы с интеллектуальными объектами виртуализированного «пространства мышления», где ничего нельзя «пощупать», но все его содержание очевидно есть, — оказывается востребован интрапсихически.

Конечно, проведенный здесь анализ не являлся попыткой воспроизвести доказательство данного тезиса Л. С. Выготского (сам по себе, если до конца его продумать, он, как мне представляется, вполне самоочевиден), но использование этого принципа, насколько я могу судить, позволяет показать сущность собственно человеческого мышления. Благодаря чему, я надеюсь, мы и сможем в дальнейшем описать работу мышления технологически — понять, иными словами, как именно работает данный инструмент.

Соображение № 7

О специальных объектах

Допустим, что я в меру образованный человек, который имеет некие представления о жизни и философской науке. Что мне нужно, чтобы действительно понять философию Канта? Наверное, этот вопрос кажется несколько странным, но все же… Вроде бы, мне достаточно взять томик «Критики чистого разума», внимательно его проштудировать, и философия Канта хотя бы в общих чертах будет мне понятна. Наверное. Но мне представляется, что этого категорически недостаточно.

На самом деле, чтобы понять «философию Канта», мне необходимо — кроме соответствующего томика и параллельно с ним — проштудировать многое из того, что о Канте говорят другие философы — его последователи и критики или, по крайней мере, историки философии, понимающие место его фигуры в общем философском ландшафте. Мне, другими словами, нужны «социальные подсказки» [Г. Кун, М. Лэнд], то есть я должен понять, как видят философию Канта люди, которые знают что-то еще из этой области, чего, возможно, я совсем не знаю или знаю совсем недостаточно. Но и это еще не все.

Для того чтобы понимание философии Канта было у меня действительно сносным, я должен допустить, что это был совсем другой человек — с другим темпераментом, жизненным опытом, другим способом думать и восприятием многих вещей[80]. Это, в свою очередь, было не в последнюю очередь обусловлено той информационной средой, в которой он находился. Например, он точно ничего не знал об эволюции и генетике, теории относительности Эйнштейна и квантовой механике, условных рефлексах и дендритных шипиках Канделя, а философ, который не знает об этом, и тот, который знает, — это, как минимум, два разных философа.

Любой философский текст, который я читаю, я читаю глазами того, кто все это более-менее как-то себе представляет, а Кант не представлял никак. Открытие Коперника казалось ему вершиной научных достижений. Что бы интересно сказал Кант и, соответственно, написал в своих «Критиках», узнай он, например, о «черных дырах», «компьютерных нейронных сетях» и «эгоистическом гене»? Неужели бы никак это не отразилось на понятии «трансцендентального»? И выстоял бы его «нравственный императив», знай Кант суть современных дискуссий о «свободе воли» (например, о мысленных экспериментах Дэниела Деннета или Дерка Перебума)? Но вот я об этих дискуссиях хорошо осведомлен…

Так что же я читаю в том, что написал Кант? В голову невольно приходит самоотчет Витгенштейна о его визите к Готлобу Фреге: «Помню, — рассказывал он Морису Друри, — когда я впервые отправился с визитом к Фреге, у меня в голове было очень ясное представление о том, как он выглядит. Я позвонил в дверь, и мне открыл какой-то человек: я сказал ему, что приехал повидать профессора Фреге. „Я профессор Фреге“, — сказал человек. На что я мог лишь воскликнуть: „Невозможно!“».

И тут же еще одно замечание уже из «Философских исследований»: «Умей лев говорить, мы не смогли бы его понять».

То, о чем идет речь, разумеется, уже многократно обсуждалось в разных философских работах — это вполне очевидная проблема, не имеющая никакого внятного решения. Однако нам важно осмыслить эту ситуацию с точки зрения того, как мы строим свои интеллектуальные объекты. Когда я представляю себе Канта и его философию, я не представляю себе отдельные «факты» (если их, конечно, можно в данном случае таковыми считать) его жизни и философии, а все-таки некую историю, некий нарратив, который сводит их для меня в единое целое.

Ровно так же и в психотерапии, когда мы объясняем пациенту какой-нибудь теоретический концепт (например, маскированной депрессии или соматоформной вегетативной дисфункции), он формально, вроде бы, «все понимает», но признаки понимания демонстрирует только после того, как мы расскажем ему какую-то историю, где соответствующий концепт будет проявлен. Пациент неспособен понять теоретический концепт лишь из абстрактных объяснений, хотя психотерапевту они могут казаться простыми, убедительными и даже самоочевидными. Но пациент не имеет дело с реальностью, на которую ему указывает психотерапевт, он видит только нагромождение слов, только вербальную верхушку этого айсберга.

Для того чтобы пациент мог понять тот или иной специальный концепт так, как его понимает психотерапевт, ему самому необходимо быть этим самым психотерапевтом (что делает данную ситуацию в некотором смысле даже забавной). Он не знает всего того, что знает психотерапевт (тем более конкретно этот психотерапевт), например, о психике, о ее механике, психических расстройствах, у него нет опыта общения с сотнями пациентов, которые испытывали сходные проблемы, он ничего не знает об эффективности проводимого лечения в каждом таком случае, как эти пациенты реагировали на те или иные ситуации и методы лечения и т. д. и т. п.

Вот тут-то нам на помощь и приходит нарратив: история, которая позволит нашему условному пациенту (как, впрочем, и любому человеку в любой другой ситуации) собрать разрозненные представления о ситуации (явлении, феномене, понятии) в рамках некой фабулы, и тогда уже сама эта фабула «объяснит» уместность и состоятельность каждого из этих представлений.

Психологическая ценность нарратива состоит в том, что человек может как бы примерить его на себя: нечто, условно говоря, случилось с другим человеком, а я могу представить, что со мной случилось то же самое. Я как бы мысленно погружаю себя в предлагаемые обстоятельства и начинаю «понимать», что случилось. До тех пор пока я не могу «примерить» на себя все эти обстоятельства, соответствующие представления в моей голове не рисуются, не интегрируются в единый и цельный объект.

Но вопрос в том, что за «гардероб» я использую, выволакивая на сцену своего «понимания» все эти «обстоятельства», которые, как мне кажется, связаны, допустим, с Кантом? Очевидно, что каждое из них было создано таким же — искусственным — образом. Например, мне рассказывают о слуге Канта, о его кухарке, а еще о том, что он прекрасно играл в бильярд. И я их себе представляю, но таким образом, как я представляю себе «слугу», «кухарку» и «бильярд», то есть это мои, а не Канта «слуга», «кухарка» и «бильярд»[81].

Все, что я себе представил, искренне полагая, что думаю о Канте, было скроено из тех интеллектуальных объектов, которые у меня уже были — родились в моем опыте, создавались по другим поводам и, очевидно, не имели никакого отношения к величайшему философу Кенигсберга. Сейчас я поднял их из глубин своей долговременной памяти, облачил в них «Канта», и все мне стало с ним «понятно». Но это «понятно», конечно, чистейшей воды иллюзия, и «понимаю» я в таком случае не Канта (или кого-либо еще, думая, что «понимаю» именно его), а лишь самого себя. Иными словами, «лев» так и остался непонятым, да и Фреге я бы, вероятно, тоже не узнал.

Несмотря на все это, у меня есть достаточно объемные представления о «Канте» и «его философии», свернутые в некий цельный интеллектуальный объект, который, грубо говоря, находится у меня в «нижнем мозге». То есть этот объект, несмотря на свою массивность, даже не может похвастаться развернутой структурой. Да, пока я работал над созданием соответствующего интеллектуального объекта, он, конечно, разворачивался во мне как некая система отношений, интегрировался с другими интеллектуальными объектами моего пространства мышления, переживался мною в опыте — размышлений, сличения, сопоставления и т. д. Но потом, когда я решил, что дело сделано, точнее, соответствующий когнитивный гештальт у меня сложился (достаточное количество нарративов отыграли во мне свои пьесы), я ужал его до единичности, которая теперь будет возбуждаться во мне всякий раз, когда я заслышу слово «Кант» или, например, обнаружу его имя в какой-нибудь книге.

Впрочем, все то же самое касается и любого другого акта моей коммуникации: чтобы «понять», что говорит другой человек, мне неплохо было бы знать, кроме самих этих его высказываний, и то, что говорят о нем другие люди, что представляет собой его образ жизни, каковы его привычки, личностные качества[82], а также то, что он знает — какова степень его осведомленности, насколько обстоятелен его подход к тому или иному вопросу, насколько он последователен в своем исследовании темы и т. д. и т. п. Собрав всю эту информацию я, как может показаться, вполне способен понять мысли собеседника. Однако произведенная мною реконструкция его «внутренней реальности», надо признать, все еще останется предельно ущербной, но, чтобы понять это, необходимо выслушать очень многих людей, которые его знают.

Обычно ведь мы получаем «социальные подсказки» от тех людей, которые входят в наши, условно говоря, референтные группы. А вот «показания» людей, которые не относятся к нашей референтной группе, скорее всего, останутся без внимания — они будут отвергнуты потому, что сами такие «свидетели» не покажутся нам достаточно «компетентными», «авторитетными», «заслуживающими доверия». Однако же, если нам вдруг случится неким чудесным образом получить отчеты от всех людей, которые знают этого человека, то мы, скорее всего, окажемся в очень сложной ситуации — в какой-то момент тот образ, который казался нам столь «очевидным» и «понятным», вдруг начнет расплываться, а то и вовсе рассыплется.

Нечто подобное происходит в процессе слишком затянувшегося психоанализа. Поначалу психоаналитик только разбирается, в чем суть дела, — создает в себе представление о «случае» данного своего клиента, как-то реконструирует эту его «внутреннюю реальность». Затем долгое время нашему психоаналитику «все» с его клиентом «понятно» — созданная психоаналитиком интерпретация, причем в нем же самом, работает исправно. Но если анализ продолжается слишком долго, то неизбежно наступает момент, когда психоаналитик вдруг с удивлением обнаруживает, что совершенно не понимает своего анализанта и словно бы видит его в первый раз [Ж. Лакан]. То, что казалось ему таким понятным и очевидным, превращается в черепки.

Подобные реконструкции «внутренней реальности» наших специальных объектов — «других людей» — это всегда нарративы, то есть они быстро превращаются в наши представления об этом человеке, которые мы считаем его «точным» и «достоверным» портретом. И мы не можем обойтись без таких нарративов: нам иначе не собрать зафиксированные нами «факты» в то единство, которое позволит нам сформировать собственную позицию, собственное отношение к данному человеку. Нам нужен для них подходящий «контейнер», «метка», «формат». В последующем данный нарратив работает как фильтр, который допускает к нашему сознанию те «факты», которые ему тропны, которые в него вписываются, и игнорирует все прочие, словно бы их и нет вовсе.

Однако, даже если «факт» не вписывается в общую схему, он, с другой стороны, может быть дан нам так, что его невозможно игнорировать. Такие «факты» способны нарушить всю прежнюю стройность нашей выдуманной истории о том или ином человеке. Подобное происходит, когда, например, ваш друг, которого вы «знаете сто лет» и всегда считали гетеросексуальным, совершает публичный каминг-аут, когда любовница мужа приходит к его жене и требует, чтобы она его к ней «отпустила», когда анализы показывают, что наш ребенок принимает наркотики и т. д. и т. п.

В такие моменты «все вдруг становится на свои места» (словно бы раньше кто-то соответствующими несуразностями вообще был озабочен?): сразу с предельной отчетливостью становится понятно, почему друг никогда не знакомил вас со своими «любовями», почему у мужа были постоянные «внеурочные» и «командировки», причем без дополнительной оплаты, почему, наконец, ребенок перестал справляться с домашними заданиями и пришел в прошлом месяце с разбитым носом. Раньше это вовсе не казалось странным, а сейчас моментально все вверх дном, легкая дезориентация, «переоценка всех ценностей»… И на сцене — сияя, как всякое «прозрение», — появляется новый нарратив! Причем со всеми вытекающими отсюда последствиями, начиная, конечно, с тенденциозного видения «фактов».

Но вернемся к этой загадочной стабильности нарратива, делающей его почти неуязвимым перед лицом очевидных, казалось бы, противоречий. Да, прежде всем «фактам», которые на самом-то деле очевидно выбивались из логики действующего нарратива, всегда находилось какое-то вполне «логичное» объяснение, причем как раз изнутри самого этого нарратива: друг просто не нашел еще ту единственную, муж-бесхребетник — не может никому отказать, а тем более начальнику, ну а ребенок. он «весь в отца пошел» или, например, «у него переходный возраст». Все эти объяснения представлялись нам абсолютно разумными, естественными, и каждое из них лишь укрепляло актуализированный в нас нарратив: «Почему мой друг гетеросексуален?» — «Потому что он не может найти свою единственную! Не единственного же!»; «Почему муж не является домой и постоянно на работе?» — «Конечно, потому, что он бесхребетный и никому отказать не может! Нет бы, конечно, по-другому как-то — хитростью, например, но он не умеет», а «Почему у ребенка проблемы с успеваемостью?» — «Ну, ясно почему — он же вылитый отец! Именно поэтому! да и переходный возраст вдобавок».

Иными словами, там, где, казалось бы, мы должны были засомневаться, озадачиться и спросить себя: «А что это, собственно говоря, происходит? Почему так? Может быть, я чего-то не понимаю?» — действующий нарратив предлагал нам объяснение, которое, напротив, словно бы специально лишь усиливало его. Там, где тонко, нарратив не рвется, там он латает пробоины с удвоенной силой! Он, иными словами, ведет себя подобно живому существу — везде, где возникает риск оказаться разоблаченным, нарратив прикладывает максимум усилий, чтобы сохранить и утвердить себя. Он словно бы чувствует опасность и всячески старается предотвратить свою гибель[83]. Но, конечно, никакой своей собственной жизненной силой наши нарративы не располагают, но живое существо действительно присутствует — то самое, что эти нарративы создает.

Впрочем, тут имеет место радикальная подмена: после того как мы восприняли в себя мир интеллектуальной функции, после того как мы дали себя самим себе через создание фикции личностного «я», после того как все наши отношения с реальностью оказались опосредованы не просто психическим аппаратом, но плоскостью, а затем и пространством мышления, наше биологическое — как живых существ — стремление к выживанию трансформировалось в стремление к выживанию нашего фиктивного личностного «я», к сохранению стабильности структуры пространства нашего мышления. Теперь мы боремся за выживание этих виртуальных образований, принадлежащих лишь миру интеллектуальной функции, но не реальности как таковой, взятой целиком, так, словно бы риску подвергаются не эти наши умозрительные конструкции — личностное «я», структура пространства мышления, бесчисленные нарративы, а сама наша жизнь.

Все это, конечно, является чистейшей воды иллюзией: никакой угрозы хотя бы даже и полная перемена всех наших представлений (о мире, о других людях или о самих себе) для нас на самом деле не представляет. Один нарратив, по существу, ничем не лучше и не хуже другого, но мы боремся за них — их сохранность и «истинность», потому что именно с этим содержанием нашего индивидуального мира интеллектуальной функции мы и отождествляем себя. Наше личностное «я» — та самая невидимая ось, существование которой обусловливается движением вокруг нее содержания нашего внутреннего психического пространства, и если это содержание подвергается риску (может как бы погибнуть), мы воспринимаем это как риск собственной смерти.

Никто в истории человечества от перемены взглядов, конечно, еще не умирал (и умереть, понятное дело, не может, если не решит зачем-то покончить с собой), но, к сожалению, мы этого так не чувствуем. Для нас гибель нашего «мировоззрения» психологически равнозначна смерти, что, конечно, иллюзия и полная чушь. Однако понять это наше фундаментальное заблуждение можно лишь аналитически, почувствовать этого мы все равно не можем. Тут действует то самое правило: представления кажутся нам реальными — мы так чувствуем, а подлинная реальность может быть нами лишь реконструирована, — мы можем иметь эффективные модели реальности, но чувствовать мы всегда будем что-то другое — образы своих представлений.

Все это, впрочем, вполне естественно: наш биологический мозг естественным образом живо реагирует на «осязаемые образы», рисуемые нашими представлениями, и совершенно не понимает той аналитики, которая может возникнуть исключительно в рамках мира интеллектуальной функции. Именно поэтому, кстати сказать, нашему мозгу и нужны нарративы — то, что можно примерить на себя, почувствовать, испытать. Получая такой опыт — облекая факты в нарративы и реагируя на них, — наш биологический мозг может сформировать «отношение» к тому или иному «факту». Но нельзя относиться как-то к интеллектуальному объекту мира интеллектуальной функции — он другого происхождения, иной природы, нежели тот мир, для которого создавался наш мозг (а он создавался для выживания в «осязаемой» среде). Мир интеллектуальной функции находится, таким образом, как бы в другом измерении реальности — собственно в культурно-историческом. Он дан нам через посредство других людей, которые и предложили нам — в качестве средства и среды нашего взаимодействия — реальность мира интеллектуальной функции.

Итак, нарратив начинает трещать по всем швам только под напором противоречащих его логике «фактов», но в подавляющем большинстве случаев именно подобные противоречия, как оказывается, труднее всего заметить. А потому для разоблачения вездесущей иллюзии «понятности» требуются или чрезвычайно серьезная работа мышления, или «факты», действительно из ряда вон выходящие. Тогда нарратив и в самом деле может обрушиться почти одномоментно, но пока этого не произошло, вся поступающая к нам информация легко утрамбовывается в канву господствующего нарратива и лишь парадоксальным образом подтверждает в наших глазах его «истинность». Многое, впрочем, мы и вовсе пропускаем мимо ушей, легко адаптируясь к этому, как нам кажется, «белому шуму» реальности.

Таким образом, проблема нашего взаимодействия с этими «специальными интеллектуальными объектами» — «другими людьми» — не только в том, что мы «узнаем» в них то, что и так нам хорошо известно, то есть содержание собственного опыта (объясняем непонятное понятным). Проблема еще и в том, что, собирая «факты» в рамках некой придуманной нами истории — нарратива, мы оказываемся заложниками соответствующей структуры, и уже сам этот нарратив начинает диктовать нам свои правила «понимания». Теперь мы буквально принуждены интерпретировать все «факты», с которыми здесь сталкиваемся, строго определенным образом — так, как если бы присвоенный нами реальности нарратив и был этой самой реальностью.

В любом нарративе — а он всегда приписывается реальности, но не обнаруживается в ней — наличествует какая-то своя логика и структура (что-то вроде порождающих грамматик Ноама Хомского). Реальный другой человек может быть описан таким нарративом, но на самом деле он, конечно, не есть этот нарратив, причем даже (а иногда и в особенности) если этот нарратив создан самим этим человеком.

В целом же, как можно заметить, способ нашего «познания» весьма незатейлив — выбор (из уже имеющихся у нас вариантов) нескольких клише (формально удовлетворяющих данной «ситуации»), а затем согласование их в рамках некого метаклише — то есть большей истории (метанарратива). Причем все эти клише и метаклише извлекаются нами из нашего же собственного репертуара социальных интерпретаций (последний, понятно, определен разнообразием нашего собственного опыта и содержательным объемом индивидуального мира интеллектуальной функции).

Если некая «ситуация», как мы ее воспринимаем, идеально укладывается в один из уже созданных нами нарративов, то система «свой/чужой» моментально производит рекогносцировку — «свой», и дальше нарратив уже сам дорисовывает недостающие детали истории. Если же «ситуация» для нас действительно в новинку — мы, например, никогда не встречали трансгендера, а сейчас нам нужно отправиться с ним в космический полет, — мы испытываем замешательство, но затем собираемся с духом, приаттачиваем сюда некий «близкий по духу» нарратив, делаем в нем какие-то «поправки» для данного «особого случая», и вот уже считаем сценарий наших отношений с этим человеком весьма предсказуемым, а его самого — «понятным».

То есть проблема не только в том, что мы понимаем другого человека, используя, так сказать, «свою мерку» — свой опыт, какие-то свои представления, созданные нами прежде образы, но и в том, что мы делаем это, по сути, сразу укладывая обнаруживаемые нами «факты» в некий заранее созданный нарратив. И не важно, сами мы придумали соответствующую историю, или усвоили этот шаблон из культуры [Д. Фрэзер, В. Я. Пропп, К. Юнг, Дж. Кэмпбелл], или потому, например, что так велит нам та или иная теория (психоанализ З. Фрейда или, предположим, экзистенциальная философия Ж. П. Сартра)[84]. На суть дела это не влияет: мы всегда загоняем субъекта в прокрустово ложе уже имеющегося у нас нарратива, точнее говоря — в некий «формат истории», но, будь у нас больше информации, он обязательно из него выпадет (впрочем, мы всячески стараемся сохранить статус-кво).

Таким образом, механизм формирования нашей «иллюзии понимания» не так прост, как это может показаться на первый взгляд, но это базовый механизм нашего взаимодействия с реальностью. «Иллюзия понимания» — это, по существу, способ создания нами того, что мы называем «представлениями». Все, с чем мы сталкиваемся, превращается нами в некую «понятную схему», поскольку ощущение непонятности, или, иначе говоря, состояние неопределенности, — предельно тягостное для нас переживание. Мы его не выносим. Так что если у нас есть хоть малейшая возможность превратить что-то непонятное в понятное, мы сделаем это немедленно, причем в ущерб достоверности, точности и даже здравому смыслу — ничуть об этом не сожалея и даже, честно говоря, не заметив собственного лукавства.

Но чем же в таком случае является «специальный объект» («другие люди», «другой человек»)? Понятно, что это, конечно, не тот реальный человек, с которым мы имеем дело, а лишь некое наше представление об этом человеке. Впрочем, учитывая сказанное, считать, что «специальный объект» есть само это наше «представление о другом человеке», судя по всему, не совсем верно.

Как элемент (целое) нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, «специальный объект» — значительно более сложное образование, чем то, каким оно, возможно, кажется. Данный интеллектуальный объект соткан, как мы могли убедиться, из неисчислимого множества интеракций, происходящих внутри меня, но как бы за этим нашим «представлением о другом человеке». Эти интеракции образуют соответствующее представление, но — сами по себе — им очевидно не являются.

Таким образом, такой «специальный» интеллектуальный объект, можно предположить, находится в сложных тройственных отношениях: с одной стороны, это реальный человек, который находится по ту сторону моего представления о нем, с другой стороны, у меня есть некое представление о нем, в истинность которого я верю, но еще есть и третья сторона — реальность моего собственного мышления (реальность работы моей интеллектуальной функции), которая как бы тоже стоит за моим представлением, но в некотором смысле с другого края — со стороны моего мышления.

Роль моего представления о другом человеке, таким образом, лишь связующая — объединяющая одну реальность с другой, реальность этого человека с реальностью моего мышления. Само представление, образно говоря, выглядит как разрез на теле реальности: у реальности появились два края — стороны этого разреза, но само тело реальности сохраняет свою прежнюю цельность.

Таков, по существу, всякий «специальный объект» — всякий «другой человек», который кажется нам реальным, но на самом деле живущий внутри нашей собственной головы (в нашем внутреннем психическом пространстве). Это касается и давно умершего Канта, и клиента психоаналитика, и любого другого человека, с которым мы, как нам кажется, имеем дело.

В действительности мы, конечно, имеем дело только с этой сложной динамикой отношений внутри соответствующего интеллектуального объекта. Лишь местами эта динамика прорывается наружу — в поле нашей осознанности — именем (например, «Кант») и нарративом («жизнь и философия Иммануила Канта»). Причем последний всегда разный, представляющий соответствующий интеллектуальный объект в другом свете — в зависимости от задач и контекста, в котором он на сей раз актуализирован[85].

В книге «Что такое мышление? Наброски» я пытался показать, что вся эта, если так можно выразиться, «специальность» такого объекта — «другого человека» — заключается в одной-единственной его специфической особенности. В подростковом возрасте мы переживаем травматичный психологический опыт, когда сталкиваемся с тем (и наконец, это осознаем), что другие люди принимают решения, исходя из каких-то своих, неведомых нам мотивов. То есть, несмотря на очевидность для нас нашего же представления о другом человеке, выясняется, что оно — это наше представление о нем — может оказаться неполным, ошибочным и даже откровенно ложным[86]. Например, мы думали, что заслуживаем доброго отношения со стороны какого-то человека, а он поступил в отношении нас прямо противоположным образом, или были абсолютно уверены в том, что наша любовь к кому-то настолько прекрасна, что ее никак нельзя проигнорировать, а это происходило сплошь и рядом.

То есть опыт наших отношений с другими людьми научил нас тому, что они — эти «другие» — в принципе вольны поступать так, как они считают нужным, по каким-то своим, нам неведомым, причинам. Речь, разумеется, не идет о том, что мы, «прозрев» таким образом, даем другим людям эту волю или, например, внутренне согласны с тем, что они ее — эту независимую от нас волю — имеют и ею пользуются. Нет, нас как раз все это категорически не устраивает и полностью противоречит нашим представлениям (ощущениям, внутреннему нашему переживанию, нашим желаниям). Но, по крайней мере, мы теперь хотя бы допускаем, что она у них теоретически есть (пусть это и звучит весьма забавно — допускаем мы это или нет, это так). В результате мы получаем — так же, впрочем, теоретически — возможность это учитывать, принимать в расчет, быть к этому хоть как-то психологически готовыми.

Дело в том, что для нас, странным образом, эта «воля другого» является чем-то глубоко противоестественным. Мы на каких-то фундаментальных уровнях организации своего психического аппарата категорически не приемлем самой такой возможности. Да, животные в некотором смысле «понимают», что другие животные ведут себя так, как они себя ведут, и с этим у них не возникает никаких проблем, по крайней мере они точно к этому готовы. Но ведь у других животных, кроме человека разумного, и нет тех специфических «моделей других», какие сформированы у нас. Они реагируют друг на друга, мы же реагируем — каждый на свое представление друг о друге, находящееся во внутреннем психическом пространстве каждого из нас. Грубо говоря, там, где другие животные реагируют действием — приспосабливаются к ситуации, мы реагируем рационализацией — приспосабливаем к ситуации какие-то свои нарративы.

Иными словами, в отличие от других животных мы всегда сообщаемся со своими собратьями через мир интеллектуальной функции, а не непосредственно, между нами всегда стоит этот своеобразный буфер, и в нем, собственно, разворачивается значительная часть пьесы. Другие животные, не интроецировавшие в себя, как мы с вами, мир интеллектуальной функции, реагируют на других животных в соответствии с имеющимися у них паттернами поведения (по существу, речь идет о нехитрых условных рефлексах — без участия, пользуясь терминологией И. П. Павлова, второй сигнальной системы). Мы же сообщаемся с другим человеком через посредство мира интеллектуальной функции, который организован своей внутренней логикой — сам по себе — и опирается на какие-то свои формальные правила.

Грубо говоря, когда животное действует в отношении другого животного определенным образом — оно получает то или иное подкрепление этому своему действию (или позитивное, или негативное), что приводит к формированию соответствующих поведенческих шаблонов, которые в дальнейшем и определяют его поведение. Человек же продумывает это свое социальное будущее благодаря той самой «дефолт-системе мозга», преобразованной миром интеллектуальной функции: «если я поступлю так-то, то он будет вести себя так-то», и дальше я уже принимаю решение о соответствующем действии.

Но ведь я могу и ошибаться, хотя когда я понимаю соответствующее решение, я, разумеется, так не думаю. Соответственно, если я не думаю, что я ошибся в своем прогнозе, то единственный вывод, к которому я в связи со всем этим могу прийти, — это то, что другой человек просто ведет себя «неправильно». Впрочем, по-другому и быть не может, потому что я принимаю свои представления о действительности за саму эту действительность, а потому понятно, что всякий человек, который действует не так, как, мне кажется, он должен действовать, вызывает у меня и растерянность, и негодование[87].

То, что какой-то человек на самом деле может быть не таким, каким мы его видим через, образно говоря, очки нашего индивидуального мира интеллектуальной функции, является для нас существенной проблемой. Он как бы нарушает правила, действуя не так, как наш индивидуальный мир интеллектуальной функции ему приписывает. Впрочем, с этим «неправильно» рано или поздно приходится смириться. После чего соответствующие интеллектуальные объекты моего внутреннего психического пространства и в самом деле становятся «специальными». То есть такими, которые могут действовать «против правил» (по «своей воле»), не так, как предписывает им моя картина мира, которая для меня, конечно, и есть истинный (причем истинный, как мне хотелось бы думать, для всех и каждого, а не только для меня) мир.

Этот мир я вижу (даже если понимаю, что зря) именно так, как я его вижу, а другие, как я могу заключить, иначе, что по вполне понятным причинам не может меня радовать[88]. Так что состояние этого неприятного и даже эмоционально тягостного парадокса, в точности как у Ивана Карамазова, почти неизбежно: «Я не бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то божьего не принимаю и не могу согласиться принять» [Ф. М. Достоевский]. Впрочем, принять все-таки приходится, а по-плохому или по-хорошему — это уж каждый решает для себя сам.

Тут надо заметить, что многое (если не все) зависит от готовности решать соответствующую задачу понимания, принятия, осознания, то есть в конечном счете лишь развитости интеллектуальной функции как таковой, от ее способности учитывать вариативность и сложность. Многие, впрочем, по причине слабости этой самой функции, чтобы справиться с этим вечным парадоксом, упрощают ситуацию, делая ссылки на человеческую «глупость», «сумасбродность», «безумие», «слепоту», «некультурность», «невоспитанность», «комплексы». Кто-то способен смотреть правде в глаза с чуть большей смелостью, понимая, что его собственная версия реальности — лишь его версия.

Впрочем, как бы там ни было, мы в любом случае продолжим думать, что они — эти «другие люди» — ведут себя неправильно. Ведь они и вправду ведут себя не так, как им следовало бы себя вести, согласно императивам моего индивидуального мира интеллектуальной функции! Но кто-то понимает (реконструируя должным образом реальность), что все это лишь игра нашего собственного разума с самим собой, а кто-то плутает в его чертогах, переживая одну за другой новые и новые психологические травмы.

Так или иначе, у нас есть все возможности для того, чтобы научиться так думать: то, что кажется нам по каким-то причинам (обусловленным конструкцией нашего индивидуального мира интеллектуальной функции) невозможным, чем-то «против правил» («здравого смысла», «добродетели»), для других совершенно нормально. Если соответствующая мысль укореняется в нашем пространстве мышления, то «другие люди» совершенно естественным образом переходят в статус «специальных объектов» (впрочем, некоторые даже «других животных» способны превратить в такие «специальные объекты», не только человека).

В результате наша троичная схема еще более усложняется. Троичная схема, грубо говоря, такова: во-первых, это реальный человек (впрочем, факт его существования в таком специфическом качестве мы можем лишь реконструировать), во-вторых, есть наше представление об этом человеке (которое, впрочем, мы как раз и принимаем ошибочно за этого реального человека), а в-третьих, как уже было сказано, есть весь объем работы нашей интеллектуальной функции, которая так же, как и всякая реальность, скрывается от нас за нашим представлением об этом человеке, но уже как бы с другого края.

Но есть, судя по всему, и четвертый аспект этой схемы — «специальная поправка», которая специфическим образом модифицирует реальность работы моей интеллектуальной функции, превращая «других людей» из «интеллектуальных объектов» моего внутреннего психического пространства в «специальные интеллектуальные объекты», могущие (хотя это в некотором смысле и продолжает оставаться для меня парадоксом) действовать «против правил», «по своей воле».

Введение этой «специальной поправки» представляется мне крайне существенным дополнением, поскольку благодаря ей здесь (лишь в каком-то смысле, конечно) происходит своеобразная смычка этого четвертого аспекта схемы с ее первым элементом. Первый элемент схемы — это сама реальность, данная нашему познанию (реальность, явленная наблюдателю), а четвертый аспект схемы — это некий икс («х») в условном уравнении интеллектуальной функции, рассчитывающей наше представление об этой реальности.

Важно, что речь идет именно о неизвестном, о некоем безразмерном «х». Наличие этого неизвестного в нашем уравнении оставляет наше представление в определенном смысле открытым[89]. Если мы не можем знать всего, если наше знание не может быть абсолютно корректным и исчерпывающим, мы должны предполагать наличие этого незнания и учитывать наличие этого незнания в любом своем представлении о реальности. Таким образом, эта «поправка» в реальности работы моей интеллектуальной функции как бы сопрягает ее с реальностью как таковой, создает брешь, щель, через которую они — эти две стороны реальности (на самом деле одной и той же, разумеется) — могут контактировать.

Выше я уже предложил представить, что речь идет о своего рода «разрезе» на теле реальности, благодаря которому образуются как бы края «раны» — наши представления. Но давайте продолжим это размышление и пройдем чуть дальше, имея в виду тот самый четвертый аспект — эту нашу «специальную поправку» (неизвестное, «х»).

Два края нашей «раны» — это края как бы двух реальностей: с одной стороны, реальность познаваемого, с другой — реальность познающего. Линия среза по двум сторонам раны — это наши представления о том и другом. Но пока, используя этот образ — «тела», «раны» и ее «краев», — мы смотрим на реальность как бы снаружи, что, наверное, не совсем верно. Попробуем же взглянуть на эту «рану» как бы изнутри «тела» реальности. Изнутри мы будем видеть лишь увеличение поверхности реальности — как раз на величину краев этой раны.

Пользуясь этой графической метафорой, можно представить себе то, как возможно то, что при противопоставлении реальности самой себе никакого действительного разрыва в ней не происходит. Реальности познаваемого и познающего, конечно, не являются различными или противостоящими друг другу: мы всегда имеем дело с единой и неразрывной в себе реальностью, которая, впрочем, может быть специфическим образом искажена наличием «наблюдателя».

Однако мы вряд ли сможем заметить эту принципиальную неразрывность реальности, пока не поймем, что нуждаемся в этой «четвертой поправке», которая, подобно физической «кротовой норе», «червоточине», оказывается зоной контакта реальности самой с собой, или, если угодно, зоной перехода реальности самой в себя, то есть минуя буфер мира интеллектуальной функции и, соответственно, самой необходимости производства представлений (некоей представленности так).

Думаю, что этот ход с нашей условной «четвертой поправкой», дающийся всякому человеку с огромным трудом (и не все, я полагаю, способны совершить его), является, по существу, революционным для нашего мышления, делая его по-настоящему разумным и сложным. Знать, понимать, что все так и не так одновременно, — это чрезвычайно сложный интеллектуальный навык, требующий специфической перестройки нашего внутреннего психического пространства.

Возможно, именно эта перестройка и приводит окончательно к тому, что плоскость нашего мышления получает свое дополнительное измерение, о котором шла речь выше, а само наше личностное «я», которое изначально было лишь способом осуществления простой косвенной рекурсии, превращается в личностное «я», обладающее собственным временем и способное на подлинную самореферентацию.

Соображение № 8

Об озадаченности

Допустим, что развитие нашего мышления в онтогенезе благополучно прошло все необходимые фазы, и мы достигли способности думать о реальности так:

• во-первых, реальность нам принципиально недоступна, а все, с чем мы имеем дело, — это лишь наши представления о реальности, созданные нашим же психическим аппаратом по результатам его взаимодействия с реальностью;

• во-вторых, наши представления о реальности — не просто «образы реальности» (именно так, судя по всему, она представлена в мозгах других животных), а представления, опосредованные миром интеллектуальной функции, который мы интроецировали в процессе социальной коммуникации, сформировав на его основе сначала «плоскость мышления», а затем и «пространство мышления»; так что теперь всегда между нами и реальностью, с которой мы имеем дело (хоть внешней, хоть внутренней — интроспективной), стоит этот буфер, преображающий сигналы («факты») реальности в некие «пропозиции» нашего индивидуального мира интеллектуальной функции;

• в-третьих, всякое наше «познание» стремится вовсе не к абстрактной истине, а к созданию определенности — некоего «понимания»; то есть все, с чем мы имеем дело в результате нашего познания, — это имена и нарративы (истории, которые мы создаем для того, чтобы собрать «факты/пропозиции» воедино и, образно говоря, примерить их на себя); причем «имена» определяют для нас контексты и вовлекают в ту или иную языковую игру, а «нарративы» задают структурные отношения элементов нашего пространства мышления, производя таким образом эффект наподобие «дополненной реальности», когда человек одновременно видит и то, что действительно находится перед ним, и то изображение, которое выводится на его очки и накладывается на действительное[90];

• в-четвертых, другие люди, существующие в реальности, даны нам так же, как и любые другие «факты» реальности в качестве интеллектуальных объектов нашего внутреннего психического пространства; и в реальном взаимодействии мы на самом деле контактируем не с ними — не с реальными людьми, а с теми интеллектуальными объектами, которые существуют в нас (условно говоря, с представлениями друг друга друг о друге, находящимися в головах каждого из нас); однако данные интеллектуальные объекты могут стать для нас собственно «специальными объектами» — то есть интеллектуальными объектами, обладающими неким специфическим свойством (в отличие от других интеллектуальных объектов нашего внутреннего психического пространства), а именно — способностью действовать по своим (самих этих объектов) внутренним мотивам вопреки тому, что мы сами, со своей стороны, считаем «возможным», «необходимым», «правильным», «разумным», «естественным»; в них — в этих «специальных объектах» — есть своего рода зона неопределенности, некая непредсказуемость, нечто, что мы могли бы обозначить условной неизвестной — «х», резервирующей эту неопределенность и способной повлиять на конечный результат наших просчетов при оценке «ситуации»;

• наконец, в-пятых, как бы ни было хорошо развито наше мышление, мы принципиально не можем переживать все это так, как мы можем это понимать (реконструировать), — нам никуда не уйти от тех ограничений, которые заданы нашим мозгом, а он, как говорил И. П. Павлов, постоянно «стремится к динамической стереотипии», что значит буквально следующее: я могу допускать сколь угодную значительную неопределенность, но мне все равно надо будет свести ее в конечном итоге к некой схеме (истории, нарративу, модели, реконструкции), и эта схема, как только она становится моим ощущением (переживанием), переходит в разряд представлений, которые, по существу своему, всегда ошибочны (в том смысле, что я начинаю переживать нечто как реальность, хотя она принципиально мне недоступна).

Итак, перед нами некая схема, исходный алгоритм для последующего эффективного мышления. Впрочем, я снова вынужден оговариваться, поскольку это никогда нельзя упускать из виду: речь идет о том, как нам следует думать о реальности, но «думать о реальности» и «думать реальность» — это не одно и то же. Собственно, приведенный только что набор «правил» — это своего рода точка входа к действительному, озадаченному мышлению, которое есть возможность «думать реальность»[91] (собственно, поэтому мы можем считать эти правила своеобразными «исходными для озадаченного мышления»), но еще не сам алгоритм такого мышления, который нам и следует сейчас вывести.

Даже «думая реальность», мы потом снова и неизбежно окажемся в плену неких «представлений о реальности», но эти представления уже будут основаны на той реконструкции, которую мы произвели и в самом деле «думая реальность», а следовательно, они — эти реконструкции, возможно, будут более эффективны (продуктивны, адекватны и т. д.). Наши представления о реальности в рамках обычного для нас псевдомышления формируются у нас как бы сами собой, то есть автоматизмами нашего психического аппарата, без нашего участия как разумных существ, осуществляющих фактическую мыслительную деятельность, и только «озадаченное мышление» превращает нас, образно говоря, в активных деятелей, что и отличает ситуацию «реконструкции» от обычного пассивного формирования представлений о реальности.

Суть же реконструкции реальности (и собственно «озадаченного мышления») состоит в том, что мы, поддерживая состояние сомнения (озадаченности) в своих представлениях, способны сохранять своего рода контакт с реальностью, собирая новые и новые «факты» реальности, определяя новые возможные «положения вещей» [Л. Витгенштейн]. В состоянии «озадаченности» мы все еще можем сдерживать наплывающие на нас «очевидности» и задаваться вопросами: «Как я могу быть уверен, что это так?», «Что происходит на самом деле?», «Должен ли я принять „ситуацию“ („положение вещей“) так?», «Все ли мною учтено и не может ли быть, что я все еще нахожусь в плену языковых игр, имплицитно встроенных в мои размышления?».

Все это позволяет нам, образно говоря, не удовлетворяться «простыми ответами» (ни к чему, к сожалению, не ведущими), а дальше и дальше пунктировать реальность, обнаруживать новые и новые факты, создавать иные конфигурации «положения вещей» («реконструкция реальности»), которые, может статься, будут более точны с точки зрения эффективности наших будущих действий, вытекающих из «положения вещей», понятого так.

Однако все это пока звучит слишком оптимистично, чтобы быть правдой. Действительно, для реализации потенциала, заложенного в понимании приведенных выше «исходных для озадаченного мышления», нам не хватает, возможно, главного — собственно способности входить в это состояние озадаченности. Теоретически тут, казалось бы, все предельно просто: мы, подобно Сократу, утверждаем:

«Я знаю, что ничего не знаю!», а дальше задаемся вопросом: «Что происходит на самом деле?». Но этот алгоритм действий требует еще чего-то, что необходимо, чтобы добиться понимания своего непонимания и действительной озадаченности реальностью, этой, как бы, возможно, сказал Мартин Хайдеггер, «охваченности бытием». Легко сказать: «Я знаю, что я ничего не знаю!», но от этого я еще не буду испытывать действительного сомнения в том, что я, безусловно, как мне кажется, «знаю»[92].

Собственно поэтому нам надо вернуться к «специальным объектам» и еще раз рассмотреть их. Как уже было показано в книге «Что такое мышление? Наброски», наша социальность является той специфической средой, которая только и делает наше «озадаченное мышление» возможным. В мире интеллектуальной функции ничто не может нам сопротивляться, оказать нам фактическое противодействие — то есть, по существу, заставить действительно задуматься. Если мы и можем обнаружить в мире интеллектуальной функции какое-то препятствие, то это лишь другой человек, только он может сопротивляться нам через эту реальность и в ней[93].

Грубо говоря, мир интеллектуальной функции не скажет нам, что, мол, «2×2=5» — это неправильно. Что-то подобное может сказать нам другой человек (например, воспитатель в подготовительной группе детского сада) — и это от его чернил покраснеет наша тетрадь, а вовсе не сама по себе. И мы, столкнувшись с Другим на пространстве мира интеллектуальной функции, будем вынуждены задуматься, по крайней мере, принять его утверждение к сведению и что-то сделать с этими, открывшимися нам, таким образом, обстоятельствами.

Надо полагать, все интеллектуальные объекты, сопряженные с «пространством мышления», имеют в себе эту, скажем условно, — «социальную координату». По большому счету нет ни одного слова, которое бы мы выдумали сами (как нет и не может быть «приватного языка»), да и все значения слов, которые мы используем, возникли в нас в процессе социальных отношений — нас обучали словоупотреблению, взаимообусловленности понятий и т. д. и т. п.

То есть все, что мы содержим в себе как интеллектуальные объекты пространства нашего мышления, в каком-то смысле «социально», а механика работы этих объектов (обеспечивающие ее нейрофизиологические механизмы) должна быть такой же, как и та, что обусловливает функционирование «специальных объектов» (то есть интеллектуальных объектов, которые и являются для нас, по сути, «другими людьми»).

Однако если «другие люди» поставили нас в положение, когда мы были вынуждены признать за ними их «свободу воли» (скрытые от нас и лишь гипотетически нами предполагаемые их — «других людей» — внутренние мотивации), вследствие чего они стали существовать в нас на некоем привилегированном положении (тех самых «специальных объектов»), то с другими интеллектуальными объектами это, по крайней мере, самой собой произойти не может. Таким образом, озадаченность в рамках социальных отношений, включая освоение нами тех или иных знаний под руководством (и соответственно, с сопротивлением нам) «других людей», является вполне естественным феноменом, но этого никак нельзя сказать о мыслительной деятельности, не связанной напрямую с «другими людьми».

Могу ли я, по собственному разумению, придумать какого-нибудь «бога» и начать верить в него? Вполне, ведь даже история традиционных церквей пестрит переписыванием официальных «биографий» бога (божеств), не говоря уже о бесчисленности интерпретаций поведения божества, его поступков и того, наконец, что оно от нас ждет. Очевидно, что и само понятие божества, и разные другие вещи, с этим связанные, я не выдумал, а позаимствовал из мира интеллектуальной функции, хотя, конечно, какое-то конкретное «божество» по этому лекалу я могу придумать себе и самостоятельно.

Так, например, я могу начать как-то увязывать разные события своей жизни друг с другом, объясняя их воздействием данной потусторонней силы, находить «знаки» и прочие свидетельства ее контакта со мной, а затем уже превращу это в некое более-менее конкретное представление о ней. В результате подобной интеллектуальной работы я могу создать, вероятно, очень сложный интеллектуальный объект (Сократ, как известно, был казнен, в частности, за то, что верил в собственного «демона», подрывая тем самым авторитет «официальных» афинских богов).

Но можем ли мы назвать создание подобного интеллектуального объекта мышлением? Полагаю, что нет, потому реальность не может нам в таком случае сопротивляться. Наши мысли будут свободно течь по бескрайним просторам неких мыслеобразов и складываться, как им вздумается, производя на свет интеллектуальный продукт, никак с действительной реальностью не связанный. Могу ли я сам в таком случае обнаружить какие-то действительные противоречия в этих своих умопостроениях? Боюсь, что нет. И только опять-таки «другие люди» могут заставить меня испытать сомнения, указав, например, на очевидные совпадения, которые я принял за «знаки» моего выдуманного бога, или на другие противоречия моей конструкции, которые я проигнорировал.

Иными словами, мы обнаруживаем очевидную проблему: находясь в мире интеллектуальной функции, я не могу встретить сопротивление реальности, а соответственно, и мышление (если речь не идет о «других людях», непосредственно сталкивающих меня с действительностью) вроде как невозможно. С другой стороны, такое мышление, судя по всему, все-таки существует: реконструкции реальности, сделанные Максом Планком, Альбертом Эйнштейном, Нильсом Бором, Вернером Гейзенбергом, Эрвином Шредингером и др., выведенные, вроде бы, на бумаге и являющиеся, по сути, лишь умостроениями, достоверность которых невозможно проверить изнутри мира интеллектуальной функции, были удивительным образом точно подтверждены данными объективных наблюдений. Каким же образом это оказывается возможным?

Математики решают проблему посредством строгой аксиоматики, устанавливая базовые правила взаимодействия интеллектуальных объектов и дальше строго следуя этим — пусть и искусственным, но жестко соблюдаемым — правилам. Но если речь идет о реконструкции фактической реальности (математики все-таки реализуют свой подход, не покидая реальности мира интеллектуальной функции)? Если мы думаем, например, об эволюции, химических элементах, биологии или даже самой физике, подобная аксиоматика невозможна. Здесь все равно приходится соотноситься с действительностью, которая, как мы понимаем, представлена в нашем мире интеллектуальной функции интеллектуальными объектами, которые сами по себе не могут транслировать нам сопротивление реальности.

Конечно, если речь идет об обучении, некая «аксиоматика» в любой естественно-научной дисциплине с неизбежностью присутствует (что и отличает науку от псевдонаучной гуманитарной практики). Но обучение, хоть и предполагает озадаченное мышление, представляет собой все-таки прежде всего процесс социальной коммуникации (даже если мы учимся лишь по учебнику, он все равно кем-то написан и с соблюдением соответствующей «аксиоматики»). Но что если речь идет о тех интеллектуальных объектах, которые никем еще не были созданы и, соответственно, аксиоматизированы?

Как Галилею пришла в голову мысль катать шары по наклонной плоскости и вычислять таким образом скорость свободного падения? Почему Ньютону вдруг стало понятно, что существует гравитационная сила и ее необходимо уложить в его «закон всемирного тяготения»? Как Резерфорду пришла идея искать ядра атомов? Каким образом Макс Планк додумался до идеи квантования? Почему Эйнштейн озаботился поведением броуновского тела? Как Уотсон и Крик додумались до концепции двойной спирали ДНК?

Сейчас все эти совершенно удивительные прозрения человеческого ума кажутся нам тем самым «дважды два», но, когда соответствующие интеллектуальные объекты еще не существовали — нигде и никак, нужен был какой-то особенный способ взаимодействия пространства мышления исследователя с принципиально недоступной ему реальностью. Подлинный научный поиск без этого «способа» невозможен: все научные открытия были изобретением новых интеллектуальных объектов, прежде не существовавших, но возникших, очевидно, в рамках этого, искомого нами теперь, особого взаимодействия мышления с реальностью (не такого, каким, например, Сократ создавал своего «демона»).

Итак, строгое научное мышление, характеризующееся, как мне представляется, глубокой и подлинной озадаченностью, возможно. Возможна и эффективная реконструкция реальности — создание нового, прежде не существовавшего в мире интеллектуальной функции интеллектуального объекта. С другой стороны, мы понимаем, что мозг стремится все предельно упростить и свести все к неким очевидностям: яблоки падают на землю, потому что они тяжелые, а тяжелые яблоки падают быстрее, чем легкие, причем если они из чего-то и состоят, то очевидно, что из кожуры, мякоти и семян… Какие там ядра атомов и спирали ДНК? Как все это вообще могло прийти нашим достопочтенным исследователям в голову? Как возможно озадачиться, добиться состояния внутреннего вопрошания, чувства непонимания, если «все и так понятно»?

По всей видимости, нет другого способа понять возникновение озадаченного мышления, не связанного непосредственно с воздействием на нас «других людей», иначе как вернувшись к понятию «специального объекта». Нам следует рассмотреть возможность использования этого принципа, превращающего обычный интеллектуальный объект (наше тривиальное «представление о реальности») в «специальный объект». Условная формула последнего содержит в себе неизвестный, «х», то есть учитывает тот факт, что действительная реальность не может быть полностью схвачена нами, а потому мы должны удерживать в своих расчетах (реконструкциях) своего рода люфт или зазор.

Собственно, вся суть «специального объекта» заключается именно в том, что мы, имея его, не можем быть уверены в том, что мы понимаем его правильно, исчерпывающим образом. Он как бы и содержится в нашем внутреннем психическом пространстве, но одновременно и продолжает находиться где-то вне нас.

Иными словами, сама специальность этого «специального объекта» заключена в одновременном утверждении факта его наличия и факта неточности нашей его реконструкции (а потому и отсутствия): «я знаю» и «я не знаю» одновременно. В каком-то смысле вся эта ситуация очень напоминает «кота Шредингера», который, пока мы не решили заглянуть к нему в эту злосчастную коробку, и жив, и мертв.

Попытаюсь объяснить еще раз, чуть иначе, эту специфическую особенность «специального объекта».

С одной стороны, мы, конечно, имеем некое представление о «другом человеке» и не испытываем с этим никаких проблем: нам удобны наши представления (нарративы), потому что они нам все объясняют, благодаря их «логичности» нам все становится понятно, и мы успокаиваемся. Теперь мы как бы «знаем», как этот «другой человек» должен себя вести, что думать, как реагировать, что чувствовать и так далее. Грубо говоря, на всякого «другого человека» у нас есть нарратив, и мы считаем, что он сам и есть этот нарратив, таким образом, реального человека (способного вести себя непредсказуемо для нас — так, как ему заблагорассудится) в нашем а-ля шредингеровском ящике нет — «кот», можно сказать, «мертв».

С другой стороны, мы имеем необходимый опыт, разоблачающий эту нашу наивную уверенность в собственной способности точно описывать реальность «другого человека» и верно предсказывать его поведение в любых ситуациях. Так что мы на каком-то заднем плане своего сознания способны сохранять критическое отношение к собственным представлениям, допуская, что, возможно, по крайней мере, в каких-то ситуациях «все пойдет не так», как мы себе это представляем. То есть мы и «не знаем» (как оно все случится), а потому реальный человек в нашем ящике пусть и гипотетически, но есть, то есть «кот», вполне возможно, еще и «жив».

Теперь посмотрим, как это работает. Допустим, я нахожусь в неких партнерских отношениях с каким-то человеком и полагаю, что если я окажусь в психологически затруднительной для себя ситуации, то он меня поддержит и словом, и делом — в общем, поступит как настоящий друг[94]. Иными словами, у меня есть в запасе очень неплохой нарратив на случай, если что-то в моей жизни пойдет не так, — плечо друга поддержит меня. И вот это «что-то» происходит, что-то и вправду идет не так, как бы мне того хотелось, и в ситуацию я попадаю по-настоящему затруднительную. Партнер, как мы с ним и договаривались, оказывает мне необходимую помощь, но я вижу, что он делает это с внутренним неудовольствием, как-то натужно, словно одалживает меня — в общем, не по порыву души, а просто потому, что обязан, потому, что «он друг», «он партнер» и «мы договаривались». Что ж, мой красивый и такой естественный, казалось бы, нарратив оказался чистой воды блефом.

Еще раз: пока в рассматриваемом нами примере мой воображаемый партнер не является во мне «специальным объектом», поэтому естественно, что его поведение воспринимается мною как «неправильное» — «черствость», «жестокость», возможно, даже «предательство» (как в «Дневнике Бриджит Джонс»: «Он не поддержал меня на дипломатическом банкете!»). В моем нарративе все должно было быть по-другому! Он должен был хотеть прийти мне на помощь, а не делать это по принуждению наших с ним взаимных обязательств — «в конце концов, мы же друзья!». При этом сам партнер, вероятно, сильно недоумевает, глядя на то, как я пышу недовольством, полагая, что он все свои обязательства передо мной выполнил, а я, хотя именно я и поставил его в ситуацию, когда ему нужно было что-то для меня делать, не демонстрирую безграничную и чистосердечную благодарность[95].

Теперь вот что: если бы соответствующие «интеллектуальные объекты» — мой партнер в моей голове и я в голове моего партнера — были бы действительно «специальными», то мы бы предполагали, что наши с ним нарративы (хоть они и очень нам нравятся) ложны. Таким образом, мы бы увидели, что здесь наблюдается шредингеровская неопределенность, и, возможно, будет так, как мы ожидаем (то есть в соответствии с нашим нарративом), а возможно, и нет (то есть будет как-то по-другому, как мы не предполагали). И если бы мы были психологически готовы и к тому, и к другому вариантам развития событий, тогда бы никаких взаимных обид не возникло.

Теперь вопрос: часто ли мы так «цивилизованно» и к взаимному удовольствию расходимся бортами в подобных ситуациях? К сожалению, не часто, а взаимные претензии есть норма нашей социальной жизни. И понятно, почему это происходит: нашей психике трудно удерживать «другого человека» в качестве «специального объекта» («жив»), он постоянно превращается у нас в нарратив («мертв»).

Да, «другой человек» обладает своими собственными «внутренними мотивациями», «волей», «видением», «представлением», которые, скорее всего, не согласуются с моими (хотя бы потому, что на одну и ту же ситуацию мы смотрим буквально с разных сторон отношения). Но одно дело понимать это теоретически, то есть на уровне абстрактных конструкций, и совсем другое — так чувствовать, потому что так (с этой внутренней неопределенностью и свободой действий) ощущается нами сам этот «специальный объект» («другой человек»).

Таким образом, если я верю своему нарративу, то, скорее всего, я буду разочарован. Другой человек, который ведет себя так, как он себя ведет, а не так, как ему приписывает «идеальный план» моего нарратива (о котором он, скорее всего, даже ничего не знает), вряд ли сильно меня этим порадует. Если же я все-таки, несмотря на свое отчаянное желание («динамическая стереотипия») уложить все в определенный нарратив («иллюзия понимания»), продолжаю держать в себе эту неопределенность, опцию вариативности, то у меня сохраняются все шансы на «живого кота».

Еще раз. Если я думаю о другом человеке просто как об интеллектуальном объекте, зашитом в некий распрекрасный нарратив, то речь идет просто о моей фантазии — это такое вот мое представление о «другом человеке», которого, и это надо понимать предельно отчетливо, в действительной реальности просто нет, а я колдую над пустой коробкой.

Ирония ситуации состоит еще и в том, что он — как реальный человек — скорее всего, вряд ли способен понять драматургию моего нарратива, даже если я начну ему ее подробно растолковывать, поскольку он сам, в свою очередь, находится в плену своих представлений и нарративов, и я для него точно такой же фантазм его психики, как и он — моей. Таким образом, реализуя данный подход, мы оба имеем все шансы впасть в дисфорию, депрессию и чувство, что «мир полон предателей и бесчувственных придурков».

Да, мы могли бы оставить своих «котов» в живых, но для этого мы должны были бы отказаться от своих нарративов и увидеть друг друга как «специальные объекты». В конце концов, правда состоит в том, что «кот» ни в чем не виноват, это мы сами придумали ложные истории про реальное «положение вещей». И сделали мы это потому, что на этапе до проверки наших нарративов реальностью подобные истории очень греют душу (наверное, это вполне нормально и даже естественно надеяться на то, что тебя обрадует, и на то, что все будет так, как ты хочешь). Проблема в том, что все эти нарративы по сути своей неправильные, а потому проверка их реальностью с неизбежностью ввергнет нас в пучину драматических переживаний.

Если же я понимаю «другого человека» как «специальный объект», это значит, что уже в рамках моего представления о нем (сильно, впрочем, неопределенного в сравнении с обычным для меня и приятным мне нарративом) он неизбежно будет действовать по «своей воле», исходя из каких-то своих «внутренних мотиваций», мне до конца, а то и совсем не известных и/или не понятных. Реальность такова, какова она есть, и другие люди ведут себя так, как они себя ведут (и я сам — для всех остальных — тоже «другой человек», и с их точки зрения, скорее всего, тоже веду себя «как попало»). Если я помню об этом, если я включаю эту «х», в свои расчеты, то получаю «специальный объект» и неумирающего «кота», ведь сюрпризы в поведении другого человека не будут для меня «крахом надежд», а уже предусмотренным и внесенным в мои же расчеты естественным боем стеклотары, неизбежным для любой перевозки.

Слепая и даже абсолютная вера в собственные представления (нарративы) столь же нормальна, сколь и губительна, потому что они — мои собственные представления — заслоняют от меня реальность, с которой я постоянно и неизбежно имею дело. По сути, я действую наугад, и рано или поздно это приводит к проблемам. Да, я никогда не могу знать реальность такой, какова она на самом деле, но, зная, что я ее не знаю, я, по крайней мере, буду двигаться осторожно, пошагово. Покуда же я верю своему представлению о «другом человеке», меня, конечно, ждут неприятные сюрпризы. Сама эта стратегия — доверять своим представлениям о реальности, не испытывая в них сомнений, — чистой воды живодерня для «котов».

Впрочем, задача всей этой психологической экскурсии не в том, чтобы между делом рассказать о «мерзости межчеловеческих отношений» [И. П. Павлов], а в том, чтобы продемонстрировать всю сложность задачи — держать у себя в голове интеллектуальные объекты в этом их особом качестве — «специального объекта». Подобная интеллектуальная работа требует огромных усилий, значительного напряжения интеллектуальных способностей (и тренированного аппарата для этих целей).

Однако, если это непросто даже в области социального взаимодействия (хотя, казалось бы, это так очевидно, что другие люди имеют свое собственное видение любой ситуации, у них свои интересы и мотивы), то что же делать с ситуацией, когда речь идет об интеллектуальных объектах, которые вовсе не способны сопротивляться нам сами собой на пространстве мира интеллектуальной функции?

То есть если мое представление о «другом человеке» при желании не так уж и сложно ввести в состояние «специального объекта»[96], то в случае с интеллектуальными объектами, которые никак не связаны с социальными отношениями, перед нами, очевидно, задача со звездочкой (тут шансы «кота» на выживание или даже просто на попадание в коробку крайне невелики).

Если мы посмотрим на любые интеллектуальные объекты, находящиеся в ведении науки, мы обнаружим их полностью погруженными в массу нарративов — в науке роль таких «нарративов» выполняют господствующие парадигмы [Т. Кун], принятые научным сообществом теории, определения понятий и т. д. Чтобы выдернуть тот или иной интеллектуальный объект из таких нарративных пут, необходимо затратить огромные усилия. Так что неудивительно, что только немногие ученые смогли увидеть в интеллектуальных объектах, почивающих на лаврах «понятности» и «очевидности», неизвестные («х») и, превратив их в «специальные объекты», найти в соответствующем пространстве научных фактов ту саму «кротовую нору» или заветную «червоточину» перехода к новой модели реконструкции реальности[97].

Как же это в принципе можно сделать? Ответ на этот вопрос, возможно, покажется странным, но пока я не вижу другого. Возможности нашего мозга таковы, каковы они есть, и природа не изобретала специальных мозгов для ученых, которые бы отличались от мозгов обычных людей, включая кроманьонцев. И если соответствующий «программный код», позволяющий переводить обычные интеллектуальные объекты в статус «специальных объектов», вырабатывается у нас в рамках социальных отношений, в рамках нашей собственной социализации, то он же работает и в головах ученых для целей их — научных — исследований.

Конечно, нельзя утверждать наверняка, но если за сложные социальные отношения, за поддержание самой социальной структуры в нашем мозгу отвечает его «дефолт-система» (более неудачное название, конечно, трудно было придумать), то, вероятно, ей же предстоит решать и задачи по созданию теории относительности, изобретать квантовую механику и реконструировать репликации ДНК. Используя этот предустановленный в нас «программный код», мы, по крайней мере, можем дать нашему ученому «коту» хотя бы какой-то шанс на выживание после открытия ящика (после испытания соответствующих теоретических реконструкций реальностью научного эксперимента).

Впрочем, мы вряд ли можем рассчитывать на столь простое решение — мол, тренируем «дефолт-систему мозга», и подлинное мышление нам обеспечено. Нет, проблема в том, что она — эта моя «дефолт-система» — занята, арендована, так сказать, на постоянной основе. Там, собственно, и живут эти мои «другие люди», тут же появляясь в прожекторе луча моего сознания, как только я не занят решением какой-то практической задачи, требующей моего активного внимания (а если она автоматизирована, то всплывают и в процессе ее решения). Короче говоря, там достаточно плотно.

Если представить себе «дефолт-систему мозга», занимающую, надо сказать, огромные объемы нашего мозга (медиальная префронтальная кора, задняя поясная извилина, преклиновидная кора и медиальная, латеральная и нижняя часть теменной коры и др.), как своего рода «серверное пространство», то оно постоянно занято просчетом и пересчетом взаимосвязей, объединяющих от ста пятидесяти до двухсот тридцати интеллектуальных объектов, которыми для нас являются «другие люди» (наше число Дамбара).

И если мы хотим этим «серверным пространством» воспользоваться для просчета других интеллектуальных объектов — например, научных (хотя это могут быть и любые другие интеллектуальные объекты, например религиозного содержания), то нам, очевидно, необходимо сначала высвободить на нем место (причем желательно брать места получше). Этим, вероятно, объясняется специфическая социальная аскеза, которой подвергают себя как ученые (в особенности математики), так и монахи всех видов и конфессий.

Звучит, возможно, странно, но нам никуда не уйти от признания этого факта: если мы хотим какие-то интеллектуальные объекты (не «других людей») превратить в «специальные объекты», то нам для этого потребуется этих «других людей» с нашего специализированного под эти нужды «серверного пространства» убрать. Придется хотя бы частично и временно зачистить свою «дефолт-систему мозга» от «других людей», освободив это место для тех объектов, о которых мы собираемся озадаченно думать, — например, о математической «теории категорий» или о «ядре атома», о «репликации двойной спирали ДНК» или о «принципе неопределенности Гейзенберга». И вряд ли можно надеяться на то, что «дефолт-система мозга» освободит себя сама по себе.

Собственно, здесь нам и открываются предельно сложные отношения «дефолт-системы мозга», ответственной за поддержание в нашей голове всей матрицы наших социальных отношений и зон «префронтальной коры», ответственных за осознанное и целенаправленное «торможение» [А. Р. Лурия][98]. Очевидно, что для этого потребуются колоссальные интеллектуальные усилия и для того, чтобы удалить с сервера «других людей», его исконно занимающих, и для того, чтобы ввести соответствующие интеллектуальные объекты в состояние «специальных объектов».

Что касается «дефолт-системы мозга», то у нас она заселена нашими представлениями о «других людях», а вовсе не «специальными объектами». Впрочем, это, надо полагать, результат интроекции мира интеллектуальной функции. Тогда как эволюционно она, судя по всему, приспособлена как раз к неопределенности: если ее задача в природе заключается в постоянном сканировании социального пространства — реального поведения наших сородичей (сигналов, от них исходящих), а не прокручиванием замкнутых на самих себя нарративов (наших представлений о других людях), то место для неизвестного, для того самого «х», в ней за каждым элементом предусмотрено.

Мир интеллектуальной функции, продолжая ту же компьютерную аналогию, инсталлирован на структуры «дефолт-системы мозга» человека, тогда как у животных она никакая не «дефолтная», а как раз активная система сканирования наличной действительности. У человека же она включается именно тогда, когда мы ни о чем целенаправленно не думаем. Может быть, именно поэтому озадаченное мышление, по крайней мере феноменологически, действительно представляется нам чрезвычайно странным состоянием. Это вовсе не то же самое, что сидеть и считать в столбик или разбираться в том, что значит тот или иной термин, используемый автором какой-нибудь научной монографии. Это состояние, которое можно назвать «сосредоточенной растерянностью», или, еще точнее, «растерянной сосредоточенностью».

Так или иначе, но для того чтобы оказаться в состоянии озадаченности, решая проблемы, не связанные напрямую с нашими социальными отношениями (как, например, та, которую сейчас решаю я, пытаясь удерживать в себе «специальные объекты», необходимые для понимания «пространства мышления»), мы должны использовать тормозные функции префронтальной коры. Они необходимы нам для того, чтобы зачистить пространство мышления от «других людей» (по крайней мере, временно превращая их из «специальных объектов» в своего рода предметы с функциями), а также — отсепарировать искомые интеллектуальные объекты от опутывающих их нарративов, втолкнуть в них неизвестное «х», превратив их тем самым в «специальные объекты». Собственно это и есть озадаченность, а дальше уже начинается работа интеллектуальной функции, которую мы не контролируем сознательно — она просто обеспечивает непосредственную работу этого нашего «сервера».

Соображение № 9

Об интеллектуальной функции

Прежде всего попытаемся осмыслить такой парадокс: кажется вполне естественным думать, что мы в своей обыденной жизни имеем дело с теми или иными предметами — например, со «стулом» или со «столом» (по крайней мере, так это звучит в наших самоотчетах: «Мне нужен стул, чтобы сесть за стол»). Но думаем ли мы в этот момент собственно «стул» и «стол», или нам надо сесть, потому что мы, например, хотим что-то написать, перекусить, поиграть в шахматы? Какое место во всем этом занимает «стул» и «стол»?

Когда у меня болят ноги, я ищу стул не потому, что мне нужен стул как таковой, но потому, что у меня болят ноги, а сидеть на полу для меня непривычно. То есть «стул», «стол», да и любой другой предмет, по сути, лишь видимый элемент происходящего — нечто, через что моя деятельность может быть зафиксирована, рассказана. Это то, что заметно, потому что в этой точке происходит своеобразный переход хода — я как бы переключаюсь с одной деятельности на другую: вот я стоял рядом со стулом, потом сел на стул, потом снова встал со стула, подошел к столу. Но точка перехода — это еще не само действие, а само действие в каком-то смысле происходит как бы «между» предметами, которые лишь регистрируют фазы моей активности.

Теперь посмотрим на возникшее в этом объяснении «хочу»: мне нужен стол, потому что я хочу написать письмо, мне нужен стол, потому что я хочу пообедать. Нам кажется естественным думать, что лев, например, гонится за зеброй, потому что он хочет ее съесть. Но так ли это? Разве он не гонится за ней, потому что он голоден? Но может ли лев испытывать «голод», или он просто находится в некоем психофизиологическом состоянии, когда зебра кажется ему желанной (вкусной, манящей)?[99] Что здесь является фактической интенцией?

Некий человек говорит: «Я хочу большой и чистой любви». Так ли это? Хочет ли этот человек некой такой любви, или он хочет чего-то другого, например, перестать чувствовать себя одиноким, знать, что ему есть на кого положиться, или, может быть, наконец, он просто хочет испытывать сильное сексуальное влечение? Что здесь фактическое «хочу»?

Полагаю, что его все-таки интересует некий профит, удовлетворение определенного недостатка, нехватки, а не просто какая-то абстрактная сущность «большой и чистой любви». Давайте спросим его: будет ли он по-прежнему хотеть «большой и чистой любви», если ничто из перечисленного не случится — не будет ни сильного сексуального влечения, ни поддержки, ни взаимопонимания? Нужна ли льву зебра, если она не сможет избавить его от психофизиологического состояния «голода», которое у него возникло?

Не знаю, насколько мне удается это показать, но в этом действительно суть дела: нечто действительное, фактическое, настоящее как бы исчезает («утекает сквозь пальцы») из наших самоотчетов. Даже в наших мыслях о том, что нам, вроде бы, необходимо, мы не думаем того, чего хотим на самом деле. Наш язык словно бы специально устроен таким образом, чтобы не сказать того, что нам действительно важно, не предполагает возможность высказывания изначальной, фактической интенции. И лично меня это совершенно не удивляет: язык, разумеется, создавался не для того, чтобы я (или кто-либо другой) эманировал свои «хотелки» или «высказывал самого себя». Цель языка утилитарна — он необходим для того, чтобы я мог осуществить эффективную коммуникацию с другим существом, которое этот язык понимает и способно оказать мне содействие.

Впрочем, дело ведь не в том, что язык плох и даже вовсе несостоятелен в описании наших внутренних состояний. Дело в том, что он, по существу, переписывает наши состояния.

Это язык заставляет меня думать, что «я хочу большой и чистой любви», но на самом деле я хочу, как мы видим, чего-то другого.

Представим, что ученые создали машину, которая дает все то, что мне и в самом деле нужно, в результате чего я чувствую себя абсолютно удовлетворенным, комфортно и радостно. У меня случится в этот момент «большая и чистая любовь», о которой я прежде думал, или просто некое мое состояние изменится на какое-то другое мое состояние? Так ищу ли я нечто вовне себя, или нечто внутри себя?

Может ли язык, вообще говоря, обозначить это — искомое мною — некое мое собственное внутреннее состояние?

Судя по всему, нет. Не значит ли это, что он будет вынужден, чтобы справиться с этим своеобразным разрывом, разместить снаружи меня некую фиктивную цель? Просто потому, что он так устроен — приспособлен к обозначению лишь внешних относительно меня (моего внутреннего психического пространства) предметов. Но тогда получается, что он в буквальном смысле этого слова вводит меня в заблуждение. Тогда проблема даже не в «стене языка», отгораживающей меня, как утверждал Жак Лакан, от реальности (фактических моих чувств, желаний, других людей), а куда серьезнее: в том, что язык полностью переписывает для меня (под меня) мою же собственную действительную реальность.

Тогда не является ли хваленая интенциональность, определяющая, как кажется, саму суть нашего мышления (сознательного акта), тотальным подлогом? Считается, что направленность на некий объект есть «центральное свойство человеческого сознания». Конечно, это сомнительно хотя бы с той точки зрения, что если на что и «направлено» наше «сознание», так это на интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства, а вовсе не на объекты внешнего мира. С последними взаимодействует только рецепторный аппарат моего мозга, а мы сами реагируем на ту «фигуру», которую мой мозг на основе этих раздражителей построил. Но, как выясняется, дело даже не в этом — проблема с самими этими интеллектуальными объектами.

Разве сами интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства не являются фикцией, точно так же вмененной нам языком? Да, методология мышления предлагает нам этот удобный дидактический прием — мол, в нас есть те или иные интеллектуальные объекты, необходимые нам для репрезентации (реконструкции) некоего, происходящего в нашем мозге процесса. Но что это, как не та же ошибка, которую мы совершаем, когда подменяем «зеброй» некий «голод», который на самом деле никакой не «голод», а некое состояние, которое мы с помощью языка просто не можем ухватить? То же самое со «стулом», который словно бы скрадывает мою действительную боль в ногах, которая, впрочем, и не «боль в ногах», а нечто, что я так называю. А все эти песни о «большой и чистой любви», которая решается удовлетворением каких-то моих психофизиологических потребностей, — это вообще о чем?

«Голод», кажущийся нам такой понятной вещью, — это блеф. Да, нам удобно пользоваться этим словом, потому что оно упрощает нам коммуникацию с другими людьми (и в какой-то части алгоритмизирует наши действия). «Почему у тебя такое плохое настроение?» — «Не обращай внимания, просто проголодался». Не потому ли половина «золотого миллиарда» озабочена постоянным «голодом» и страдает от чудовищного ожирения, а хищники, не знающие слова «голод», — нет, даже если кругом зебры-зебры-зебры? Точно так же и моя «боль в ногах» — это ведь лишь формальное (языковое) объяснение некой слабости, тяжести, дискомфорта, «понятное» другим (сам я не думаю, что у меня «болят ноги», я чувствую дискомфорт и так о нем «отчитываюсь» — не важно, себе или другим). «Хочешь посидеть?» — «Да нет, просто ноги болят».

«Да нет» — тонкая метафора, отражающая суть происходящего в языке подлога.

Собственно, я веду к тому (не знаю, правда, насколько успешно), что все наше понимание мышления, сознания, собственных чувств — лишь такие представления об этой реальности: просто способ так репрезентировать то, о чем ни я, ни кто-либо другой на самом деле думать не можем. У нас нет для такого мышления подходящего инструмента, и язык нам в этом тоже помочь не может, а лишь вводит в заблуждение и путает.

То, что язык, казалось бы, пытается ухватить, — прячется за словами, и происходит это хотя бы потому, что язык и не имеет с этим содержанием никакого действительного сродства: то, что он, как предполагается, означивает, является материальным состоянием нашего мозга, тогда как слова становятся знаками чего-то только в пространстве мира интеллектуальной функции.

Мы не можем эффективно обозначить собственную реальность с помощью языка. Нам для этого нужен был бы какой-то особый, приватный язык, а на самом деле даже не язык вовсе, а какой-то особый способ «видения», как у «льва» Витгенштейна. И у льва, кстати сказать, подобное «видение», по крайней мере теоретически, может быть, потому что «язык», который дали ему родители в его прайде, не вводит его в заблуждение по поводу того, что с ним — со львом — происходит на самом деле.

В отличие от льва у нас язык есть — им прошито насквозь все наше внутреннее психическое пространство. И этот язык в некотором смысле лгал нам с самого начала: маленький ребенок, еще не умеющий почти ничего, уже слышит, что каждое его действие сопровождается специфическими звуками, которые в действительности есть просто коммуникация с ним взрослых. «Ванечка, давай сядем на стульчик?», «Ванечка проголодался? Сейчас заправлю тебе бутылочку смесью!», «Хочешь писать, Ванечка?», «Ну что ты плачешь, Ванечка? У тебя что-нибудь болит?».

То, что Ванечка, возможно, испытывает какую-то внутреннюю нехватку, ищет способ ее нейтрализовать, — это да. Но все, что говорят его родители (даже если они угадывают), не есть то, что происходит с ним — с нашим Ванечкой — на самом деле. Язык перевирает все, к чему прикасается, а потому нам следует, наверное, повнимательнее вчитаться в знаменитый витгенштейновский афоризм: «Границы моего языка определяют границы моего мира».

Все, чем мы располагаем, это лишь чужой язык — созданный кем-то до нас (и за нас) с конкретной целью побуждать других к неким действиям, но не для того, чтобы мы через него могли понять себя или то, что с нами происходит, а также собственное мышление. То есть весь наш язык, образно говоря, вывернут наружу, хотя используется нами именно для того, чтобы, как нам кажется, высказать себя.

В результате мы попадаем в лабиринт бесконечных языковых игр, и в какой-то момент нам даже может казаться, что мы вполне понимаем себя и то, чего мы хотим. Но мы «понимаем», таким образом, лишь нарративы, созданные по тому или иному случаю, а ощущение понимания возникает у нас вне связи с языком, но просто потому, что мы реально испытываем все то, что пытаемся с его помощью обозначить.

Когда в мозге собирается зрительный образ — той же «зебры» или «стула», — в соответствующих зонах мозга производится огромная работа (одна обработка зрительного образа в ассоциативных полях коры чего стоит!). Но является ли процесс создания мозгом зрительного образа собственно интенциональным актом? Разве все, что мы знаем об исследованиях зрительного восприятия, не свидетельствует о том, что в этом процессе мозг, по существу, просто пытается идентифицировать возникшее в нем под действием соответствующих сигналов возбуждение? То есть нельзя даже сказать, что он пытается понять собственное состояние. Он, по существу, лишь решает, что ему делать с собственным возбуждением — то есть даже не то, что оно для него «значит», а что следует делать, если он возбужден так.

Иными словами, после того, как соответствующий образ нашим мозгом собран (в нашем внутреннем психическом пространстве возник определенный интеллектуальный объект), важна ли ему — нашему мозгу — некая специфическая идентификация этого образа? Или же все это на самом деле не имеет никакого значения, а важно лишь то, в отношения с какими другими интеллектуальными объектами нашего внутреннего психического пространства этот интеллектуальный объект вступает?

Полагаю, что по-настоящему важны именно эти внутренние процессы апперцепции, вовлеченности ассоциативных связей коры. Но что про это может сказать наш хваленый язык? Какое действительное отношение он будет к этому иметь? Мы сами можем иметь дело лишь с некой нашей собственной реакцией на эту нашу же собственную апперцепцию, и все это — по сути и прежде всего — в обход нашего «языкового сознания». Реальные психические процессы не просто обходятся без языка, они в нем и не нуждаются.

Здесь, конечно, надо сделать уточнение — речь не идет о том, что язык не нужен или не играет никакой роли в нашем внутреннем психическом пространстве. Язык реален, через него фактически конструируется наш индивидуальный мир интеллектуальной функции — возникают «плоскость» и «пространство мышления». Не без его помощи фиксируются воспринимаемые нами образы и даже сами наши внутренние состояния. Наконец, именно язык в значительной степени обусловливает сложную иерархическую организацию, которая характеризует человеческое сознание (разработчики искусственного интеллекта сейчас с большим трудом решают аналогичную задачу в рамках создания соответствующих программ). То есть язык нужен и важен. Но ровно так же (или почти так же) важен, например, и бог для истинно верующих. Важен, и что? Они вознесутся на небо? Мне можно с тем же успехом пришить третью руку, и велик шанс, что она приживется. И да, она станет важным обстоятельством моей жизни. Ну и что?

Иначе говоря, важность языка в нашей жизни еще не означает, что он способен решить все задачи, которыми мы пытаемся его нагрузить. С задачами осуществления коммуникации он худо-бедно справляется, но, может быть, он просто не в состоянии помочь нам в понимании самих себя, процессов нашего мышления, в понимании действительных других людей? Мы можем сколь угодно долго описывать, каковы, например, отношения мамы с дочкой или, допустим, у меня с моей третьей, пришитой мне рукой, но разве это даст нам реальность этих отношений? С другой стороны, разве мы не можем осознать эти отношения, просто будучи в них или даже глядя на них со стороны, не используя при этом язык как первоочередной инструмент подобного опыта? Можем, и более того — именно так это и происходит. Да, нам помогают, если так можно выразиться, последствия интроецированного нами языка, изменившего конфигурацию нервных путей нашего мозга. Да, язык выполнит и коммуникативную функцию — когда, например, нужно будет провести психотерапию мамы или дочки или семейную — на двоих. Да, с помощью языка мы можем рассказать кому-нибудь об этой маме и об этой дочке, побудив его тем самым оказать данной семье материальную поддержку, например. То есть он работает, но не всесилен.

Давайте возьмем для примера психические расстройства, чтобы окончательно уяснить себе то, насколько возможности языка действительно ограничены. Порой пациент, страдающий депрессией, не может вымолвить ни слова, не способен объяснить ни что с ним, ни почему. Он и сам этого не понимает — ему просто «невыносимо тяжело». Остается только догадываться, какой невероятный объем работы совершает в этот момент его мозг, чтобы создавать такой, буквально раздавливающий человека, «дух тяжести» [Ф. Ницше]. Это психическое напряжение может толкнуть человека на суицид, то есть соответствующая потребность в его мозгу способна противостоять биологическому инстинкту выживания и самосохранения. Но насколько адекватно вся эта огромная активность может быть выражена в словах, в языке?

Или, например, больной с психотическим расстройством — в его сознании развертываются порой невообразимые по сложности и драматизму сцены, весь он может находиться в чудовищном стрессе. А что слова и язык? В лучшем случае — бессмысленное бормотание. Наконец, обычные наши сновидения, так хорошо иллюстрирующие работу интеллектуальной функции, — сложнейшие образы, парадоксальные ситуации, яркие переживания. Но как эту чехарду образов выразить в словах? Как передать другому то, о чем на самом деле был наш сон? Понимаем ли мы сами — хотя, казалось бы, мы ведь даже видели его, — что это был за сон, о чем он был?

Все это, как мне представляется, с предельной очевидностью свидетельствует о том, что работа интеллектуальной функции в нас — делающей все, что она с нами делает, с одной стороны, и возможности нашего языка как коммуникативного средства, интроецированного нами, — с другой, — явления, по своему масштабу, значению и сложности проявлений совершенно несопоставимые.

Оговорюсь еще раз: да, мы думаем не без помощи языка, но вовсе не благодаря языку. Важно то, что язык сделал с нами в процессе нашего ему обучения, в процессе интроекции вместе с ним мира интеллектуальной функции, в процессе нашего врастания в культуру и формирования в нас соответствующих структур — «плоскости мышления», «пространства мышления», нашего «личностного „я“», перестройки самых принципов работы «дефолт-системы мозга» и т. д. и т. п. То есть важно то превращение, которое произошло с нами благодаря языку, но это не значит, что теперь он подходит мне для решения каких-то конкретных задач.

Если мой генотип изменила радиация, это ведь не значит, что я стал радиоактивен. Так и с языком: то, что он с нами сделал, — значительно, но то, что мы теперь можем сделать его помощью — ничтожно. Если не считать, конечно, марева наших заблуждений, ошибок, неосознанного самообмана, перманентного подлога реальности — всего того, что составляет нашу специфическую «языковую иллюзию».

Сейчас я смотрю в окно — передо мной бухта, море, горы, кипарисы. Сколько и что мне еще надо сказать, чтобы вы поняли и увидели то, что именно вижу я? Нет таких слов. Но способны ли мы осознать это? Мы уверены, что язык позволяет нам все рассказать, объяснить, донести нашу мысль до собеседника, но это та самая — одна большая — «языковая иллюзия». Мы не замечаем, да и не можем, наверное, этого заметить: то, что мы хотим сказать, молчит между слов, которые мы произносим и используем.

Слова — поворотные пункты, между которыми располагается то, что мы пытаемся сообщить. Смысл нашего сообщения очевиден нам самим лишь потому, что мы его уже знаем — без слов, прежде слов, а нашему собеседнику из наших слов он никогда не будет понятен[100]. То, что понимает наш собеседник — это то, что возникает у него между этими — как бы нашими, но на самом деле уже его — словами. И это не то, что сообщаем ему мы, а то, что он понимает сам, своим способом и через свои интеллектуальные объекты.

Мышление по самому своему существу немо, а мы лишь пассивно свидетельствуем факт его наличия своими мириадами слов. Собственно, эта немота мышления и есть интеллектуальная функция. Описать ее не проще, чем действительность какой-нибудь волновой функции. Да, всегда можно изобрести нечто наподобие «принципа дополнительности» Нильса Бора — мол, например, интеллектуальная функция пользуется словами и не пользуется ими одновременно. Но само по себе это ничего нам не даст, в этом нет никакого приращения знания, скорее, напротив — введет в заблуждение: нам будет казаться, что мы что-то поняли просто потому, что у нас нашлось для этого подходящее слово или комбинация слов. А вот попытки пройти дальше, продолжить исследование прекратятся, несмотря на то что ответ-то не найден. Впрочем, в этом, собственно, и состоит «темная магия» «языковой иллюзии».

И так ведь всегда происходит — номинация, по существу, воспринимается нами как акт познания: если мы что-то назвали определенным образом и «знаем», что значит само это слово, то нам уже кажется, что мы знаем не значение этого слова, а соответствующий объект. Но самого этого «объекта» в таком уравнении даже нет! Это в лучшем случае танец вокруг искомого объекта — вокруг некой, принципиально не обозначаемой пустоты, но не он сам. Кажется, это должно нас невероятным образом расстраивать — мы не справляемся с задачей. Но подобное понимание данной ситуации было бы, должен сказать, фатальной ошибкой с нашей стороны.

Ведь что происходит? На самом деле, коли так (и если мы способны эту правду принять), перед нами открывается действительная реальность — в данном случае реальность интеллектуальной функции! Ведь всякая подлинная реальность по определению есть нечто принципиально нам неизвестное, тот самый «х» реальности нашего мышления. А если нам удалось ощутить это неизвестное, мы, по существу, вышли на подлинный контакт с реальностью, и большего желать вряд ли возможно.

Но неизвестность пугает и кажется даже в некотором роде постыдной — мол, как мы можем не знать? Мы столько наговорили, а так ничего и не высказали — подлинный «объект» высказывания выпал из нашей речи, «смысл» высказывания спрятался где-то в ее глубине. Да, наверное, для кого-то это повод посокрушаться и все-таки потребовать ясности. Однако, отказываясь от того, чтобы признать свое незнание и существование этого неизвестного (например, формально номинируя его, укутывая в научно-теоретических «нарративах», пряча его за тысячами слов), мы лишаем себя возможности узнать и увидеть большее. Мы пытаемся снизить свой стресс в ситуации неопределенности (что само по себе может быть и правильно), но цена за этот мнимый комфорт — невозможность подступиться к «фактам» реальности.

Да, реальность (сама по себе) нам недоступна, но мы способны находиться в отношениях с реальностью, и сами эти отношения есть «факты», то есть нечто, что есть как результат этого контакта. Естьность этого «есть» означает, что мы все еще имеем дело с реальностью, пусть теперь это и не та реальность, к которой мы подступались, а реальность нашего взаимодействия с ней. Конечно, это не одно и то же, но след «той» реальности в реальности нашего с ней взаимодействия все еще присутствует, и мы все еще, соответственно, сохраняем контакт с реальностью. И пусть мы не можем увидеть того, как происходит работа интеллектуальной функции, но мы вполне можем понять, каким образом возможно ее направлять или, по крайней мере, использовать в собственных, осознанных нами нехватках.

Простое, ни к чему, вроде бы, не обязывающее нас правило сообщает следующее: интеллектуальная функция превращает интеллектуальные объекты попроще в интеллектуальные объекты посложнее. Понятие «интеллектуального объекта» — методологический инвариант, то есть все, с чем имеет дело интеллектуальная функция, может быть названо «интеллектуальным объектом». Понятно, соответственно, что под интеллектуальным объектом может пониматься и визуальный образ поперечной линии, сгенерированный единственной клеткой затылочной коры, и тот самый «Кант», о котором мы уже говорили. «Интеллектуальный объект», впрочем, — тоже методологический инвариант, а не некий реальный объект. Иными словами, реальность там, где интеллектуальная функция что-то делает с интеллектуальным объектом, само это ее действие — нечто, что происходит на самом деле, все прочее же — лишь наши попытки обозначить сам факт, что это действие есть.

Что ж, самое время вернуться к «Канту» и посмотреть, что происходит на самом деле, когда мы думаем «Канта» — очевидно же, что «Кант» лишь название для некого состояния, которое актуализируется во мне в определенных ситуациях. Сначала, как мы выяснили, я достаточно долго формировал в себе соответствующий интеллектуальный объект (это состояние) — мое представление о «Канте», мое понимание «философии Канта». Все это осуществлялось не без посредства языка, но с помощью интеллектуальной функции: нечто, чему потом предстояло стать «Кантом» в моем внутреннем психическом пространстве, движимое моей озадаченностью, порожденной некой нехваткой, примерялось мною к различным контекстам. Мне потребовалось большое количество вводных, социальных подсказок, после чего весь этот сложный объект был как-то пережит, а затем свернут мною до некой единичности, и теперь мне кажется, что я понимаю, о чем идет речь, когда мне говорят о «Канте».

Является ли теперь этот «Кант» «специальным объектом»? На самом деле, конечно, назвать его специальным объектом в том смысле, как мы говорили о «других людях» (впрочем, в данном случае правильнее говорить о «Других» — с большой буквы), было бы большим преувеличением — сам Иммануил Кант уже ничем не может меня удивить, его нет в реальности (как реального человека с его «внутренними мотивациями»). С другой стороны, некое сродство со специальным объектом он действительно имеет: я формирую некоторое представление о нем, поселяю его в своей «дефолт-системе мозга», он живет у меня там «как человек», в отношении которого у меня действует определенный нарратив. Может ли этот нарратив разрушиться? В случае «чрезвычайных, вновь открывшихся фактов» — вполне.

Допустим, что вдруг с абсолютной достоверностью будет доказано: реальный Кант не написал ни слова в своих книгах, а все они на самом деле написаны его слугой. Так случилось, что этот несчастный слуга страдал тяжелой социофобией, и единственный способ, каким он мог придать свои работы огласке, это уговорить господина — заштатного домашнего учителя Иммануила Канта — выдать эти его работы за свои. Узнай я это, сама «философия Канта», наверное, не пострадает, но, с другой стороны, наверное, иначе будет для меня звучать многое в этих книгах слуги Канта. Более того, в следующий раз, когда меня будут спрашивать о Канте, весь комплекс моих реакций будет иным, нежели прежде.

Собственно, я привел этот гипотетический пример, чтобы показать, насколько на самом деле относительно понятие «специального объекта». По существу, им может быть все что угодно, вопрос лишь в том — сможем ли мы придать ему соответствующий статус, допуская наличие в нем «свободы» и «внутренних мотивов», или не сделаем этого.

Социализация научила нас тому, что «другие люди» могут быть, грубо говоря, непредсказуемы, непонятны. Но если мы думаем, что со всем остальным — с реальностью — все понятно, то это, конечно, большое заблуждение. Проблема только в том, видим ли мы соответствующие «х», или довольствуемся своими нарративами, способны ли мы озадачиваться там, где все нам кажется таким очевидным, или удовлетворимся «иллюзией понятности». В остальном же такие «специальные» интеллектуальные объекты, как «другие люди», ничем принципиально не отличаются от любого другого интеллектуального объекта, который мы образовываем интеллектуальной функцией в своем внутреннем психическом пространстве.

Но если речь не идет о действительных «других людях», которые в некотором смысле требуют от нас постоянной (хоть в какой-то степени) включенности в наши с ними отношения, то в случае объектов, подобных «Канту», мы вполне можем и «отключиться». «Канта» легко свернуть в слово «Кант» — он, как говорится, ни есть, ни пить не просит, — и на том успокоиться, а потом вспомнить о нем, если это потребуется. С «другими людьми» ситуация другая: они с регулярностью способны преподносить нам сюрпризы, так что мы постоянно прокручиваем силами «дефолт-системы мозга» свои с ними отношения, представляем себе различные ситуации, разговоры и т. д.[101]

В этой специфической навязчивости, впрочем, ничего удивительного нет: если я сохраняю в объекте неизвестную «х» (то есть не могу быть уверен, что он точно поведет себя так, а не иначе), вариативность моего будущего, связанного с этим объектом, существенно увеличивается. Я в некотором смысле даже жду от «других людей», что они выкинут какой-то фортель, будут вести себя «неправильно», а потому мне надо просчитывать варианты своего поведения на случай таких случаев. И я занимаюсь этим всякий раз, как только не решаю какую-то конкретную, часто совершенно утилитарную задачу.

В отношении остальных объектов, которые кажутся мне понятными и предсказуемыми, я не должен находиться в подобном напряжении, ведь они кажутся мне понятными и предсказуемыми, а потому дополнительные расчеты возможных вариантов развития будущих событий мне, вроде бы, и не требуются. Это тем более так, если я еще и нечасто с ними (на просторах своего внутреннего психического пространства) сталкиваюсь, как, например, с «Кантом». Зачем считать этот «объект» хоть в чем-то неизвестным, если это повлечет за собой трату энергии и волнение по поводу того, что он сделает что-то, с чем мне придется разбираться?

Таким образом, мы даем своей интеллектуальной функции поработать над созданием того или иного интеллектуального объекта, затем сворачиваем его до некой единичности и отправляем куда-нибудь в «нижний мозг». То есть, по существу, вся эта наша активность ограничивается достаточно простой номинацией: я наделю объект именем/названием, а дальше он уже в рамках моего псевдомышения отправляется, так сказать, по волнам моего индивидуального мира интеллектуальной функции. Надо ли еще раз говорить, что в этот самый момент подлинная реальность от нас и ускользает?

Именно такие случаи прекрасно описываются лингвистикой, предполагающей, что у всякого «объекта» есть его «знак» (означающее — например, «Кант») и его «значение» (означаемое — то, например, что я знаю о «Канте»). По сути, это разделение и есть основная наша языковая игра: предполагается, что мы имеем и то, что знаем, и то, как это обозначается. Но знаем мы в таком случае лишь объяснение одних слов другими, и к действительной реальности такого рода игра не имеет никакого отношения. Иными словами, то, что хорошо в целях лингвистики, не так прекрасно для методологии мышления.

Впрочем, давайте продумаем это чуть более основательно — в конце концов, именно интеллектуальная функция и создает во мне все интеллектуальные объекты (и «специальные», и, понятно, все прочие). Итак, «знак» (имя) и его «значение» (нарратив) — не более чем формальные обозначения того, что происходит в пространстве нашего мышления на самом деле. Это как расстояние между нулем (0) и единицей (1), которое кажется дистанцией в один шаг, хотя в действительности 0 и 1 — лишь фиксируют границы, а внутри этих границ вполне может расположиться не одна бесконечность — несчетное множество чисел, причем разных — рациональных, вещественных, комплексных, а также всяческих кватернионов, октонионов, седенионов и т. д. и т. п. Все это, грубо говоря, можно при желании запихнуть в этот один шаг. Так что, сворачивая некий интеллектуальный объект — сколь угодно большой объект — до мельчайшей, торчащей на поверхности номинации (названия/имени), интеллектуальная функция не совершает каких-то особых чудес.

Как это происходит, я, хотя, конечно, и очень условно, показал выше как раз на примере создания интеллектуального объекта «Кант». По сути, если как-то формализовать описание этого процесса и посмотреть на него как на методологический принцип, то мы получаем следующую формулу.

Во-первых, есть «нечто, мне неизвестное» — некая скрытая от меня реальность, о которой я пытаюсь составить какое-то свое представление. Понятно, что, если уж соответствующая озадаченность во мне возникла, я испытываю чувство неопределенности, а чтобы уйти от него, я должен попытаться эту нехватку снять, сделав это «нечто, мне неизвестное» «понятным».

Итак, озадаченность порождает во мне некую нехватку — мне недостает понимания, а точнее — мне недостает интеллектуальных объектов, связь с которыми данной «неизвестности» все бы мне «объяснила». И я начинаю сканировать свое внутреннее психическое пространство на предмет поиска соответствующих интеллектуальных объектов. Я пытаюсь снять испытываемую мною нехватку, помещая «нечто, мне неизвестное» в некие смежные (гипотетические, подходящие этому «неизвестному») контексты — что думают о «философии Канта» другие люди, которые этим вопросом специально занимались, как он жил — «философ Кант», как его мысль и философская система повлияли на развитие научной мысли, что менеджерам было бы неплохо знать о «Канте» и т. д. и т. п. (выше я привел много примеров).

Все это прокручивание того, что было прежде для меня чем-то «неизвестным» (в отношениях с интеллектуальными объектами, которые я рассматриваю как «известное»), увеличивает в моем внутреннем психическом пространстве его объем и массу, что, образно говоря, как бы материализует ту «пустотность» («нечто, мне неизвестное»), с которой я изначально имел дело в своей озадаченности. По большому счету, конечно, я просто создаю некое движение других интеллектуальных объектов вокруг этой неизвестности и пытаюсь усмотреть в происходящем ось вращения (все в точности так, как когда мы говорили о «личностном „я“»). Эта ось, по сути, новый, нарождающийся во мне сложный интеллектуальный объект — то, что возникает здесь. Это во-вторых.

Впрочем, здесь есть нюанс, и это третье: представим себе «Канта» в контексте, например, бильярда или его сложносочиненных отношений с дряхлым слугой, а потом в контексте, например, роли Канта в мировой философии. Получается как-то странно — вроде бы, думается про один и тот же объект, но сказать, чтобы эти единичные представления естественно и гармонично вкладывались одно в другое, — сложно.

Соответственно, каждое такое отношение, определяемое различными контекстами (отношениями с разными интеллектуальными объектами), дает мне что-то вроде еще одного дополнительного внутреннего измерения этого моего интеллектуального объекта. И чем больше количество таких измерений, тем сложнее (и в каком-то смысле «тяжелее», «весомее») становится этот объект в моем внутреннем психическом пространстве. Теперь в нем, самом по себе, возможно огромное количество перекрестных связей, а следовательно, возникает все большее и большее количество элементов, он как бы распухает во мне. Причем все это происходит в одном этом условном шаге, между нулем и единицей!

До тех пор пока я обладал лишь «плоскостью мышления», все возможные «измерения» существовавших у меня тогда интеллектуальных объектов функционировали для меня как бы отдельно[102], как бы сами по себе: там и тогда я думаю про условного «Канта» так, а здесь и сейчас — по-другому, а то, что одно с другим для меня никак не связано, меня совершенно не заботит. В ситуации «плоскости мышления» я детерминирован ситуацией, побуждающей к активности те или иные интеллектуальные объекты моего внутреннего психического пространства, а не самой внутренней жизнью этих объектов.

Чтобы эта «внутренняя жизнь», запрятанная для меня между нулем и единицей, у моего интеллектуального объекта возникла, эти разные, множественные, дополнительные измерения должны соединиться, так сказать, под одной общей крышей. И как только это произойдет, как только я смогу спаять, сжать, сдавить их в это единство, они превратятся в своего рода самодвижущиеся машины — одно в этой системе будет пытаться войти в согласие с другим, другое с третьим и так далее, и этот процесс в принципе представляется мне потенциально бесконечным.

Когда меня спрашивают, что «менеджеру нужно знать о Канте?», я (если «Кант» уже поселился со всеми своими интегрированными друг с другом измерениями в моем «пространстве мышления») испытываю своего рода культурный шок. Теперь мне надо совместить мое представление о «менеджере» (есть у меня и такой интеллектуальный объект) с моим громоздким (объемным, тяжелым, массивным) совокупным представлением о Канте и его философии, и я не могу этого сделать. Легче, наверное, верблюду пройти через угольное ушко!

Как же решается эта задача? В конце концов, я же всегда могу им, этим менеджерам, что-то рассказать о «Канте». Что-нибудь, что и вправду им пригодится… Могу, потому что я совершу аппроксимацию: я разверну свой интеллектуальный объект «Кант» не во всех его измерениях, как они представлены во мне в связи с этим интеллектуальным объектом, а в каких-нибудь, например, трех измерениях (могу даже в двух), а остальные в нем просто спрячутся. Нет, они не исчезнут, не перестанут существовать, не аннигилируют — они просто свернутся внутри, продолжая при этом влиять на «трехмерную развертку для менеджеров» (или кого угодно еще!). Впрочем, никто этого влияния не заметит. Возможно, даже я сам не увижу этих трудов моей интеллектуальной функции, скрытой внутри этого моего интеллектуального объекта.

Так что, в-четвертых, здесь — это превращение сложного интеллектуального объекта в такое «тензорное поле»[103] моего «пространства мышления». Причем пример с «менеджерами» я ведь привел исключительно ради шутки (уж очень меня умиляют подобного рода книги), в действительности же этот процесс аппроксимации и ограниченной развертки сложных интеллектуальных объектов в нашем «пространстве мышления» происходит постоянно.

Особенность нашего осознанного внимания, самой нашей осознанности в том, что мы не можем одновременно удерживать в этом луче более трех (или, возможно, четырех) интеллектуальных объектов. А теперь представим себе, какое в принципе число интеллектуальных объектов может содержать в себе подобный «тензор»? Какое бесчисленное число отношений может возникнуть там — внутри этого шага между нулем и единичкой?

Попробуйте представить себе, например, такой тензор «естественного отбора» в пространстве мышления Чарльза Дарвина или тензор «относительности» в пространстве мышления Альберта Эйнштейна. Совершенно очевидно, что, даже если бы они очень захотели за раз, за одну, так сказать, ходку «выгрузить» в свою оперативную (рабочую) память[104] все, что связано у них в их пространствах мышления с соответствующими интеллектуальными объектами, они бы не смогли этого сделать. Им пришлось бы пользоваться разными вариантами (конфигурациями) этого «тензора»!

Допустим, что ограничение d в три-четыре элемента для рабочей памяти универсально и для наших «дополнительных измерений», то есть все, чем мы располагаем для развертки наших интеллектуальных объектов, — это трехмерное, ну, может быть, от силы четырехмерное пространство. Теперь представим себе тензор «относительности» Альберта Эйнштейна — количество его «дополнительных измерений», возможно, измерялось десятками. Но у нас квота только на три измерения! Так что остальные придется припрятать где-то внутри разворачиваемого нами интеллектуального объекта — в его тензорном поле.

И вот Альберт Эйнштейн решает какую-то задачу — испытывает озадаченность и нехватку, ему необходимо привлечь на свою сторону свою собственную «теорию относительности». Но она слишком сложна, чтобы уместиться в его рабочей памяти «за раз». И что можно в такой ситуации делать? Перебирать варианты. Сначала сконструировать один вариант данного интеллектуального объекта, дальше развернуть его по-другому — в других трех измерениях, потом еще как-то, а потом еще и еще. Далее он может сводить их — эти версии — друг с другом, условно говоря — по три за раз. Потом все менять и производить аналогичные операции заново, сталкивая эти варианты между собой в луче своего осознанного внимания, ожидая, что какая-то из конфигураций «сыграет» и данная нехватка заполнится.

Здесь мне остается вспомнить «модель множественных набросков» Дэниела Деннета, которая представляет собой весьма продуктивный, надо полагать, способ реконструкции реальности работы нашего психического аппарата. Начало этому подходу в середине ХХ века положил Оливер Селфридж, который ввел в философский обиход понятие «пандемониум», используя его в качестве альтернативы традиционному картезианскому театру. Если последний, как модель, характеризуется иерархичностью структуры, на вершине которой возвышается фигура декартовского гомункулуса, то в концепции Селфриджа «обитель демонов» нашей психики не линейна и не иерархична. Здесь психика есть набор более-менее самостоятельных агентов, каждый из которых решает какую-то свою задачу[105].

Дэниел Деннет приходит к выводу, что все эти условные агенты больше похожи на фрагменты текстов, нежели на образы. Причем они существуют в психике не как некие стабильные единицы, а как множество вариаций: «в любой момент существует множество набросков текстуальных фрагментов на разных этапах редактирования в разных областях мозга»[106]. Достоинство этой метафоры состоит в том, что графические объекты представляются нам завершенными и существующими реально (как бы «уже сделанными»), тогда как текстовый формат, напротив, предполагает возможность постоянных интерпретаций, редактирование, переписывание, некую незавершенность такого кванта. Кроме того, в случае «образов» нам не обойтись без «зрителя», того, кто этот образ видит, причем вместе они представляют собой единую, целостную систему, а вот текстовая метафора позволяет достаточно четко различать представленную информацию и способ ее представленности, контент и его носителя[107].

Используем этот способ реконструкции — деннетовскую «модель множественных набросков», — как будто речь идет не о психике с ее процессами восприятия, механикой создания образов, а об интеллектуальных объектах мира интеллектуальной функции.

Если следовать этой модели, ни один из интеллектуальных объектов не существует в завершенной форме — каждый из них сам по себе уже есть такое «множество набросков», которые претерпевают постоянные изменения, даже если не находятся в фокусе луча нашего сознания. Весь же наш индивидуальный мир интеллектуальной функции представляется тогда кишащей бездной, в которой по большому счету нет ничего, кроме самого этого постоянного изменения, а всякая видимость стабильности этого мира — лишь еще одна большая иллюзия.

Так или иначе, но поддержание интеллектуальных объектов в таком вот состоянии «множественных набросков» — и есть то состояние интеллектуальной функции, которое отражает существо пространства мышления.

Соображение № 10

О пространстве мышления

Создавая свои представления о действительности, мы всегда пользуемся некими схемами (нарративами), предпочитая, разумеется, те, что нам максимально близки и понятны, те, что нам легче представить, «примерить на себя».

Поскольку же идея «человека», которая является центральным объектом проблематизции мира интеллектуальной функции, нам наиболее близка, не стоит, наверное, удивляться нашим попыткам превратить в гомункулов все, что только возможно. И бог, и животные у нас человекоподобные, словно бы другого лекала просто нет: мы созданы «по образу и подобию» бога, а животные — это наши «меньшие братья»[108]. Все у нас в той или иной степени антропоморфно, включая поведение химических элементов и энергии физических законов. Что ж, такое явление, как «мышление», просто не могло составить здесь исключения — мы думаем о нем, как о «человеке».

Мышление, по какому-то нашему внутреннему ощущению, являет собой своего рода «личность» — оно имеет цели, видит и оценивает реальность, решает задачи, может, кстати, устать («я устал думать») или даже приболеть («расстройства мышления» в психиатрии), ошибиться («не сообразил») и, напротив, совершить что-то значительное («блестящая мысль!») и т. д. и т. п. Вся языковая конструкция, которая используется нами для описания нарратива «человека», смело надевается нами на реальность мышления, и мы тут же, как нам кажется, хорошо понимаем, что это такое и с чем это едят. Типичная работа «иллюзии понимания».

Но что, если наше мышление — это вовсе никакой не «человек», а, например, «крот». Ну и правда, оно же сидит внутри головы — там темно, замкнутость какая-то, как в норе, а еще приходится постоянно копошиться, перебирая разные идеи и образы, прокладывать пути, удовлетворять какие-то нужды… Вполне логично. Так почему же не «крот»? Лишь потому, что «схемой выбора» у нас является — «человек».

Хотя, конечно, сравнение с «кротом», надо сказать, это куда более удачная метафора, причем я даже не шучу: мышлению никогда не дана целостная картина, а лишь те отдельные интеллектуальные объекты, которые сейчас им актуализированы. Причем сами эти объекты созданы интеллектуальной функцией скорее на ощупь, нежели срисованы с некого оригинала[109]. Наконец, нам только так кажется, что мышление имеет некие цели и решает какие-то задачи, — нет, хотя ему действительно свойственна озадаченность, оно испытывает нехватку, занимается устранением всякой неопределенности и изыскивает выход из обнаруженного положения вещей.

Впрочем, вот хороший пример того, как быстро «мышление» превращается в гомункула — даже указывая на ошибочность подобного подхода, я все равно пишу о «мышлении», как о чем-то, что имеет некоторую свою внутреннюю сущность, особенности поведения, цели и задачи. Проблема, как мы уже говорили, в языке, который возник как средство коммуникации между людьми, и он продолжает нести в себе эту стигму, о чем бы мы ни думали.

Вот и у меня получается, что я рассказываю вам как будто бы о некоем «субъекте» — «товарище Мышлении», автоматически дополняя его соответствующими «человеческими» компонентами. Что бы мы ни исследовали — мышление, физические законы или структуру художественного текста, — благодаря языку мы превращаемся в придумщика Марко Поло, вернувшегося из долгого путешествия и живописующего нам о неведомых жителях исследованных им дальних стран.

Впрочем, если я понимаю эту игру языка со мной — это одно дело (а я, например, понимаю, сохраняю настороженность и делаю поправку на все эти неизбежные искажения). Ну а если нет? Что если я принимаю результат этой нарративизации за чистую монету якобы осуществленного мною познания? В этом случае (а это, собственно, все случаи нашего «познания» или, по крайней мере, их подавляющее большинство) ничто не мешает соответствующему «очеловечивающему» все и вся нарративу во мне приписать мышлению целый ворох атрибутов, которые не имеют к нему в действительности никакого отношения. Причем этих системных искажений я даже заметить не смогу, а через паузу уже и вовсе буду на голубом глазу общаться с этой, с позволения сказать, «личностью» — «Его Величеством Мышлением».

Иными словами, нам не обойтись без этого радикального сомнения в языке, представляющего нам «факты» реальности, всегда уже преображенные встроенными в него программами-утилитами[110]. Потому что, конечно, «мышление» не только не является «субъектом» или какой-то «личностью», но и вообще не существует. Нет никакого «мышления», а есть лишь нечто, что происходит в реальности, и наши представления, которые мы об этой реальности создаем. Все, что пытается делать методология мышления, — это постоянно разрывать этот контур, не позволять нам принимать свое представление о действительности за саму эту действительность.

В этих-то разрывах и возникает состояние озадаченности: мы теряем ощущение «понятности», не знаем, что нам делать, — возникает некая пустота, невесомость, «нехватка».

И единственный конструктивный способ действия в такой ситуации — это запросить недостающую информацию. То есть в нас возникает вопрошание, способное дать нам новые «факты» реальности, которые можно будет использовать для следующей, более эффективной реконструкции[111]. «Мышление» ли это, как мы обычно себе его представляем? Нет, конечно. Так ли все происходит (или может происходить, если мы соответствующий навык у себя сформируем) на самом деле? Да, безусловно.

«Мышление», таким образом, это не только не «личность», но даже не какая-то «конструкция», обладающая «плотью и кровью», а лишь такой вот жест, серия жестов — один, другой, третий: порвать, ощутить нехватку, обратиться за фактами. Но что об этом можно сказать? Как это может быть выражено в языке? Это, по существу, такой же навык, как, например, ходьба или жевание, и его всегда можно назвать в языке, но номинация лишь фиксирует элементы некоего процесса. Сам процесс оказывается «между», а то, что мы хотим сказать, всегда скрывается между слов, но мы этого не замечаем. Не замечая, мы верим своим словам так, будто бы они означают то, что как бы призваны означить, и мы оказываемся в западне, устроенной нашими нарративами.

Собственно, по этим причинам я и настаиваю на том, например, что «озадаченность» (состояние озадаченности) и «решение задачи» (как описание некого действия) — не одно и то же, а наличие «нехватки» еще не означает, что у него — нашего мышления — вообще есть эта опция — «иметь цель». Но подобные ошибки возникают постоянно: мы не замечаем определяющий наше мышление жест и тут же бросаемся на поиски подходящего, как нам кажется, нарратива — пытаемся как-то рационализировать происходящее, говорить о мышлении так, как если бы речь шла о системе обучения, формальной логике, аналитическом подходе и других социальных практиках, что, конечно, совершенно неверно.

Короче говоря, мы заложники историй (если не сказать — сказок) о мышлении. Если же мы все-таки зададимся вопросом о том, что происходит на самом деле, когда мы действительно думаем, то окажется, что все эти аналогии никуда не годятся. Более того, если мы внимательно приглядимся, то поймем, насколько подобные сравнения нелепы.

Думая о мышлении, будучи в плену подобного рода нарративов (метафор, аналогий, схем), нам кажется, что «задачи», которые решает наше мышление, выглядят подобно задачкам из школьного учебника, где «все дано», и все, что дано, — это ровно то, что нужно, чтобы найти правильный ответ: поезд вышел из пункта «А» в пункт «В» в 17.30, скорость такая-то, расстояние такое-то, когда он придет в пункт «В»? Но в подобной ситуации действительное мышление оказаться не может — было бы, по крайней мере, странно, если бы реальность предлагала ему уже решенные по существу квесты.

Иными словами, тут неверен сам подход, потому что наше мышление, как мы могли убедиться на протяжении всего этого исследования, не решает какие-то задачи, а исследует «факты» реальности, создает интеллектуальные объекты, работает с ними — как сопоставить, как организовать, что новое произвести, какую реконструкцию происходящего сформировать. Откуда здесь может взяться задачка, в которой «все дано»?

Или, например, «цель». В нашем языке, как мы уже выяснили, многое строится из гипотезы о существовании некой конкретной «цели», но лишь потому, что единственный способ описать наше поведение в языке — это указать на некую «целенаправленность деятельности».

В действительности же происходит нечто совершенно другое: озадаченное мышление испытывает нехватку «фактов» (интеллектуальных объектов), которые бы позволили ему реконструировать реальность для последующего эффективного действия. Причем эта «нехватка» — это вовсе не какое-то там неудовлетворенное желание (как это могло бы показаться любому заправскому производителю гомункулов), а именно недостаток данных — не «страстное желание», а скорее нечто вроде растерянности, поиска недостающих ингредиентов решения. Но это, опять-таки, не какая-то аналитическая работа, а лишь работа по поиску неизвестного, конфронтация с реальностью: озадаченное мышление в каком-то смысле выбивает, высекает факты из принципиально скрытой от него действительности.

Наконец, мышление не может быть и «логическим» в том смысле, как мы привыкли думать о «логическом мышлении». Для того чтобы мышление было «логическим», элементы, которые оно использует, должны быть стабильными, устойчивыми, а кроме того, поименованными. Однако интеллектуальные объекты пространства мышления никакой стабильностью обладать не могут. Напротив, сила интеллектуальной функции заключается в ее способности видоизменять эти элементы (тензорные интеллектуальные объекты), пребывая в постоянном поиске необходимой комбинации составляющих уже внутри этого элемента. И уж конечно, наименование — это не то, что может сохранить нам жест мышления в его фактичности.

Язык просто не способен ухватить эту динамику — для него «Кант» всегда «Кант», что бы я о нем ни думал. Но важно ведь именно то, что я о нем думаю. Или, например, что Эйнштейн думает об «относительности», всякий раз в разных таких комбинациях используя одно и то же слово, — лишь вынужденный компромисс, выполняющий в лучшем случае какую-то утилитарную функцию фиксации целостного концепта, тензора соответствующего интеллектуального объекта. Всякий раз в любой новой комбинации мы понимаем тот или иной объект по-разному, разворачивая соответствующий тензор то так, то иначе, в зависимости от наличествующей в нас озадаченности.

Этим я хочу сказать, что наше привычное представление о мышлении является, по существу, одной большой ошибкой. Реальное озадаченное мышление (не то, что использует уже заготовленные шаблоны и является, по существу, псевдомышлением) занимается выявлением новых и новых фактов реальности, созданием новых и новых реконструкций реальности, проверкой этих реконструкций реальности в конфронтации с реальностью и поиском той комбинации интеллектуальных объектов — реконструкции реальности, которая даст ему возможность обнаружить следующий эффективный шаг.

Главная же проблема мышления — это трудность в формировании продуктивной озадаченности. Прежде всего потому, что реальность мира интеллектуальной функции не может оказать нашей интеллектуальной активности деятельного сопротивления[112], а без этого сопротивления нашу интеллектуальную активность и мышлением-то назвать нельзя. Да, мы, вроде бы, и думаем, даже производим новые интеллектуальные объекты, принимаем какие-то решения. Однако без непосредственной и живой связи с реальностью (которая при этом является для нас принципиально недоступной) это мышление, по сути, лишь самодвижущаяся машина, затрачивающая все свои усилия на согласование бесконечных внутренних противоречий.

Таким образом, перед нами всегда своеобразная развилка. С одной стороны, у нас есть множество уже заготовленных нами загодя схем (нарративов, своеобразных лекал), которые легко поглотят и растворят любой «факт», трансформируя конфигурацию интеллектуальных объектов в угоду драматургии соответствующего нарратива. Так что мы всегда можем составить на этом весьма сомнительном основании некое представление о реальности, и все это произойдет, по сути, автоматически, в рамках непрекращающейся интеллектуальной активности нашего мозга средствами псевдомышления.

С другой стороны, мы можем и не спешить с тем, чтобы отдать обнаруженный «факт» на быструю и бездумную по сути вивисекцию нашим нарративам. Мы можем включить, так сказать, эффекты торможения и задержать соответствующий «факт» в некой карантинной зоне озадаченного мышления — словно бы подвесить его в пустом пространстве, высвеченном прожектором нашего осознанного внимания.

В этой области осознанного внимания, как мы знаем, может находиться не более трех (некоторые авторы считают, что и до четырех) интеллектуальных объектов. Соответственно, мы можем ввести сюда еще какие-то два интеллектуальных объекта и посмотреть, в каком отношении они окажутся с нашим карантинным «фактом».

То есть речь идет о некой «ситуации», которую мы создаем в поле своего осознанного внимания, приглядываясь к разным возможным вариантам «положения вещей». Есть вероятность, что одна из таких конфигураций окажется продуктивной и откроет нам какие-то новые опции действия (в этот момент бывший на своеобразном карантине «факт» превращается в полноправный интеллектуальный объект нашего внутреннего психического пространства).

Но может статься, что возникшая комбинация — это тупиковый вариант. Что, впрочем, совершенно не страшно, потому что у нас по-прежнему есть наш «факт» на карантине и луч осознанного внимания. Это позволяет нам повторить процедуру, заменив интеллектуальные объекты, вводимые нами в это освещенное нашим сознанием поле.

То есть, даже несмотря на свое стремление к созданию «иллюзии понимания», мы все-таки способны сохранять опцию сомнения и возможность просчитывать другие, альтернативные варианты сборки «ситуации» («положения вещей»). Для этого, впрочем, нам могут потребоваться еще и новые «факты», которые мы должны будем извлечь из наших контактов с реальностью[113].

Итак, мы вольны снова и снова прокручивать варианты возможных отношений, пока необходимое «положение вещей» не будет нами обнаружено, о чем мы узнаем, когда поймем, что нам следует делать. Причем другого критерия для действительного понимания и качества нашей реконструкции, как такое «положение вещей», которое непосредственно открывает возможность действия, адекватного нашим целям и задачам, нет. Решение — это, проще говоря, выход из тупика озадаченности в действие.

Возможно, впрочем, что у нас пока нет тех интеллектуальных объектов, которые необходимы для того, чтобы обнаружить «положение вещей», обеспечивающее действительное понимание ситуации, в связи с данным «фактом». Но и это не проблема: мы можем пока отставить его, чуть сместив луч своего сознания и освободив, таким образом, занимаемую им — третью — позицию. Теперь у нас есть три места и соответствующая озадаченность — мы поищем, какие комбинации других имеющихся у нас интеллектуальных объектов могут создать недостающий. А затем снова вернем под луч осознанного внимания наш карантинный «факт» и снова посмотрим, что будет происходить в отношениях уже с этим новым, сделанным специально по этому случаю, интеллектуальным объектом.

Впрочем, и это еще не гарантирует нам того, что искомое «положение вещей» будет найдено. Возможно, нам просто недостает «фактов», которые, следовательно, нам необходимо получить, снова обратившись к реальности, сохраняя прежнюю озадаченность. Пока мы, конечно, не понимаем, какого конкретно «факта» нам не хватает, но, если мы испытываем нехватку, мы будем продолжать сканировать реальность. В результате будут обнаруживаться новые «факты», и мы будем заново проходить этот круг — карантин, проворачивание данного «факта» с другими интеллектуальными объектами, подведенными нами к нему в луч осознанного внимания, и так далее, далее.

Рано или поздно мы придем к тому, что необходимое «положение вещей» все-таки будет обнаружено. Проблема, возможно, лишь в том, что на протяжении этого подчас весьма продолжительного поиска мы все время должны находиться в состоянии озадаченности. Впрочем, здесь действуют психологические механизмы, обеспечивающие фиксацию результатов размышлений в так называемой долговременной памяти.

Как нам известно из общей психологии, если мы совершили лишь частичный просчет интеллектуальной задачи и остановились, ничего в нем не зафиксировав как следует, то затем нам придется просчитывать ее заново — все промежуточные результаты будут утеряны. Причем это уже будет действительно новый просчет — мы, скорее всего, не сможем пройти прежним путем, а изобретем какой-то новый. Однако если в процессе интеллектуальной работы мы фиксируем какие-то промежуточные ее результаты (некие интеллектуальные объекты), то, продолжив через некоторую паузу, мы не стартуем с условной нулевой позиции, а действуем с учетом уже произведенных интеллектуальных объектов.

Начать расчет заново и по-другому тоже возможно. На самом деле вовсе не так важно, каким именно путем мы пройдем, достигая искомых «ситуаций мышления», того «положения вещей», которое станет кульминационным интеллектуальным объектом данного расчета. Нет сомнений, что таких путей множество, и никогда нельзя сказать заранее, какой из них короче и точнее. Реальность в любом случае предлагает нам только те решения, которые возможны, а соответствующие решения верны, если они дают желаемый результат (собственно это и есть критерий эффективности решения и качества реконструкции).

Наивно думать, что мы своим мышлением можем что-то изменить в реальности, что-то существенное привнести в нее. Нет, мы лишь смотрим на некую диспозицию «фактов» и меняем свое собственное положение относительно этих «фактов», получая, таким образом, новые конфигурации отношений и новые возможности. Мы можем в рамках своего поиска подбирать разные факты, сводить их друг с другом в неких новых комбинациях, использовать разные промежуточные модели, но в любом случае мы просто ищем эффективный подход к реальности (способ ее реконструкции), а не делаем что-то с реальностью как таковой.

Блестящий и очень наглядный пример такой работы мышления приводит Леонард Сасскинд — друг и коллега Ричарда Фейнмана, посвятивший ему свое выступление в рамках проекта TED. Собственно, это история исследования структуры протона. Протон состоит из множества мелких частиц, а проводившийся эксперимент был, как рассказывает Сасскинд, «предельно прост: вы просто берете протон и сильно ударяете по нему электроном». Для дальнейших расчетов использовались диаграммы Фейнмана, и они уже много лет успешно работали именно для такого рода анализа. Но в случае протона расчеты оказались настолько сложными, что на их основе совершенно невозможно было построить теорию.

Исследовательская группа оказалась в тупике, выйти из которого помог сам Ричард Фейнман, но в обход своих же собственных диаграмм. Он предложил думать о протоне как о скоплении маленьких частиц — партонов (от англ. part — «часть»), двигающихся очень быстро. Согласно же теории относительности если протон движется очень быстро, то движение его партонов, напротив, должно быть предельно замедленным. Соответственно, рассудил Фейнман, когда электрон врезается в протон, он делает как бы мгновенный снимок неподвижных, словно бы застывших партонов, а потому и нет нужды заботиться о том, чтобы рассчитывать их собственные — этих партонов — взаимодействия внутри протона. «Просто думайте о протоне как о группе замерших партонов», — сказал Фейнман. И этот подход действительно позволил с удивительной точностью объяснить результаты множества экспериментов, а само это интеллектуальное решение назвали «революцией в изучении частиц».

Теперь попытаемся схематично реконструировать то, что делает Фейнман. Прежде всего он понимает, что его собственные «диаграммы Фейнмана», за которые он, кстати сказать, и получил Нобелевскую премию, никуда не годятся — это не тот способ, которым можно решить задачу с протоном (хотя абсолютно все пытались решить ее именно так). Здесь, очевидно, возникает эффект озадаченности — то, что кажется работающим, не работает. Конечно, можно было упорствовать (что и делали, надо сказать, все остальные), а можно было озадачиться: все, вроде бы, правильно, но это не работает. Таким образом, прежняя схема устраняется, и начинается активный поиск новой конфигурации реальности, которая позволит решить задачу, покажет направление движения.

Испытывая эту озадаченность, Фейнман идет дальше — он сканирует реальность на предмет «фактов», относящихся к делу. В конечном итоге этими «фактами/пропозициями» оказываются: протон, состоящий из микрочастиц, скорость движения протона и то, что происходит с его микрочастицами, когда он движется с такой огромной скоростью (теория относительности), а также момент контакта электрона с протоном (метафора «мгновенного снимка»). Разумеется, каждый из перечисленных интеллектуальных объектов был для Фейнмана тем еще тензором (вряд ли многие ученые могли бы похвастаться такой сложностью организации аналогичных интеллектуальных объектов), но, по сути, по крайней мере в финальной версии (очевидно, что было и много промежуточных), этих элементов всего три.

Три сложных интеллектуальных объекта, решающие задачу, состоящую, казалось бы, из бесчисленного множества интеллектуальных объектов, — как такое возможно? Действительно, это кажется почти невероятным, удивительным, если бы не одно существенное обстоятельство: другого способа просто нет. Чтобы собрать этот свой финальный интеллектуальный объект, решивший дело: «Просто думайте о нем как о группе замерших партонов», — у Фейнмана, как и у любого из нас, нет другой возможности, как найти те три интеллектуальных, которые могут произвести эту, действительно работающую, конфигурацию («положение вещей»).

Впрочем, ограничение в три объекта, умещающихся в луче осознанного внимания, это вовсе не единственное ограничение нашего мышления, которое нам следует иметь в виду. Не следует питать иллюзий — мы, как и Ричард Фейнман, решающий задачу протона, — все еще пользуемся мозгом кроманьонца, под нужды которого он эволюцией и создавался. Наш мозг действительно весьма и весьма ограниченная штука, в частности, как мне представляется, и на количество «специальных объектов» (то есть интеллектуальных объектов, допускающих существенную неопределенность, вариативность, непредсказуемость).

В целом, наша память способна хранить огромное количество интеллектуальных объектов, записанных, условно, на ее жестком диске. Но одно дело — просто «хранить» некий объект, и совершенно другое дело — находиться с ним в неких, условно говоря, «заряженных» (то есть подвижных, вариативных и не гарантирующих предсказуемого поведения) отношениях. Подобное — «заряженное» — отношение возникает у нас лишь в том случае, если вопрос, так сказать, не завершен. Если нам действительно с неким интеллектуальным объектом «все понятно», он архивируется в долговременной памяти[114]. Если он сейчас не нужен, то нет нужды им и заниматься, а если возникнет оказия, его всегда можно будет вытащить на свет осознанного внимания и пустить в дело.

Так с каким же количеством «специальных объектов» потенциально может иметь дело наша психика? Поскольку, как я полагаю, в нашем мозгу нет каких-то лишних ресурсов, которые бы природа предусмотрела в нем «на всякий случай», то надо полагать, что в процессах своего мышления мы используем те же мощности мозга и структурные элементы организации нашей психики, которые изначально имели куда более утилитарное значение, нежели изучение структуры протона или даже методологии мышления.

Соответственно, я полагаю, что думать надо о «специальных объектах», которые в доисторическом человечестве вряд ли могли быть другими, нежели так называемые другие люди. Нашему кроманьонскому предку, несомненно, постоянно приходилось иметь в виду других кроманьонцев (а также неандертальцев и прочую «публику»), с которыми он должен был поддерживать какие-то отношения — чтобы выжить, укрепиться в социальной иерархии, а также отправить свои гены в отдаленное — теперь уже наше с вами — будущее.

Если верить расчетам Робина Данбара, речь должна идти о ста пятидесяти, максимум — двух сотнях объектов такого рода. Впрочем, если вы проведете соответствующее исследование, то уверен, что сможете легко в этом убедиться: количество людей, о которых вы время от времени думаете, а также почему-то с некоторой регулярностью вспоминаете, примерно равно этому числу[115]. Думаю, что некоторым удивлением для вас будет значимость людей из этого списка — в нем может вовсе не оказаться тех людей, которые действительно «сыграли большую роль» в вашей жизни (они, вполне возможно, уже давно «заархивированы»), а вот ничего не значащий для вас на самом деле продавец из магазина, в который вы регулярно заходите, или стоматолог, посещение которого вы уже пятый год откладываете, вполне могут стоять там в полный рост.

При этом в вашем списке, скорее всего, не окажется учителей и преподавателей, которые имели для вас в течение многих лет огромное психологическое значение, друзей детства, разных ваших влюбленностей, хотя казалось бы — как такое забыть с учетом того, «что между нами было»! Почему? Потому что действует жесткий лимит из двухсот человек, и доступ к соответствующей «социальной квоте» получают только те ваши знакомцы, с кем вы продолжаете находиться в действительных отношениях, предполагающих, так скажем, некие сюрпризы.

То есть дело не в том, насколько эти люди значимы или важны для нас, если рассуждать об этом абстрактно, но исключительно в том, завершены ли для нас психологически соответствующие «ситуации» или мы еще в процессе, то есть что-то еще осталось недоделанным (некий «осадок», например, если речь идет о людях, которых вы уже давно не видели, но почему-то регулярно о них вспоминаете). Если же нам с каким-то человеком, напротив, уже действительно «все понятно», хотя формально мы можем с ним даже продолжать взаимодействие, то соответствующий ему интеллектуальный объект, по существу, перестает быть «специальным» и переходит, условно говоря, в зоны долговременной памяти. Потребуется — мы о нем вспомним, а не потребуется — нет.

Но является ли эта «квота» сугубо «социальной»? Полагаю, что изначально так оно и было, но лишь по содержанию, а по существу, конечно, наш мозг не может видеть никакой принципиальной разницы между интеллектуальными объектами, характеризующимися сходными свойствами. Поэтому в эту социальную квоту у верующих, допустим, попадают бог и святые, которых они особенно почитают, у телезрителей — «звезды шоу-бизнеса» и телевизионные ведущие, а у физиков или математиков, не в пример прочим, такими «социальными» объектами становятся хоть частицы, которые они изучают, хоть числа и множества, хоть сами теоретические модели — относительности, например, квантовой механики или теории категорий. Программисты строят такие отношения со своими кодами и программами, причем этой «социальной» общности им зачастую оказывается совершенно достаточно. Есть, надо полагать, и какие-то более утилитарные «персоны», свойственные тем или иным профессиям, а также «персоны» разнообразных «хобби».[116]

Этим я хочу сказать, что любой сложный интеллектуальный объект, который нам не до конца понятен и который побуждает нас к озадаченности (конструктивность этой озадаченности — другой вопрос), являясь методологически «специальным объектом», также претендует на ту самую ограниченную — изначально «социальную» — квоту Данбара (я предлагаю называть такие «специальные объекты», не являющиеся действительными людьми, «персоной»).

Причем в разные периоды жизни эта квота заполняется разными «субъектами» («другими людьми» и «персонами»): вспомните, например, свои экзамены в вузе — когда нужно освоить огромный массив каких-то сложных теорий, а через несколько дней вы вообще не можете вспомнить, чему все это посвящалось. А помните ли вы сейчас всех преподавателей, который тогда были для вас «специальными объектами» высшей пробы?

Через наше мышление, таким образом, прошло множество таких вот (причем самых разнообразных) «других людей» и «персон», а то, какие отношения мы смогли с ними построить — то есть в конечном итоге насколько сложными стали для нас те или иные наши «специальные объекты» (насколько мощными тензорами), зависит, как мне представляется, от сложности организации самого нашего «пространства мышления».

Последняя же определяется тем, какой, условно говоря, средний уровень плотности между всеми (актуальными на «сейчас») «другими людьми» и «персонами» в конкретном «пространстве мышления» в принципе данным человеком достигался. И кроманьонец, и физик уровня Фейнмана располагают одной и той же квотой на «специальные объекты», так что базовым отличием мощности их мышления могут быть только количество и сложность отношений между этими объектами внутри данной системы. А последняя, как мне представляется, обусловлена сложностью организации пространства нашего мышления как такового.

Если всякий «специальный объект» пространства нашего мышления более-менее самостоятелен, то общая мощность этого мышления (если понимать под ней его расчетную способность) просто не может быть значительной[117]. Если же каждый такой «специальный объект» соотносится в пространстве данного мышления со значительным количеством других «специальных объектов» этого же пространства, то расчетные и вычислительные мощности такой системы, конечно, несопоставимо выше. Собственно этим и объясняется необходимость развивать саму сложность пространства мышления, а не гнаться за простым накоплением «фактов». Хотя без последних и сложность пространства мышления, надо признать, нарастить невозможно.

Что такое реальность? Концепт

Вместо введения: «Скандалы в философии»

Название этой книги должно вводить в заблуждение. Думаю, это с неизбежностью происходит.

Нам кажется, что мы знаем, о чем идет речь, когда звучит слово «реальность». Но это чистой воды иллюзия. При всем желании, мы не можем определить ее границ или дать ей определение.

Так что, в каком-то смысле, я поставил перед собой неразрешимую задачу — сказать о том, о чем не может быть сказано, потому что сама реальность для нас принципиально недоступна.

Впрочем, именно это — попытки помыслить то, что ускользает от мышления, — и позволяет нам угадывать нечто действительно важное.

Определение «реальности»

1. Что же такое реальность? Реальна ли эта книга в ваших руках? А если она на экране монитора — это тоже реальность? Или же реально отображение этой книги, возникающее в вашем мозгу? Если же реально и то, и другое, то чем эти реальности отличаются?

А что реально в самой этой книге? Ее вес? Переплет? Рисунок на обложке? Верстка? Или, быть может, химическая структура бумаги? Квантовые эффекты отраженных от ее поверхности (или излучаемых экраном) фотонов? Цвет? Краска на бумаге? Пиксели на экране? Компьютерная программа ее цифровой версии? Язык, на котором она написана?

Быть может, реально то, что я — ее автор — думал, работая над этой книгой? Или то, что вы, уважаемый читатель, в ней прочтете? Или реальна лишь активность наших нейронов, создающих и распознающих скрытые в ней смыслы?

В каком качестве она реальна для моей собаки? Для представителя примитивного народа, не знающего о том, что такое письменность, и тем более книгоиздание? Будет ли она по-прежнему реальной, если окажется, например, в «руках» инопланетянина? Или в этом случае ее уже нельзя будет назвать «книгой»?

Сохранит ли она реальность, если мы предположим, что все ее экземпляры уничтожены, но я или кто-то другой о ней помним? А если язык, на котором она написана, умрет?

Насколько она вообще может быть реальной «книгой», если кто-то думает о ней одно, а кто-то другой — другое? Кому-то она кажется интересной, а другому — откровенным бредом. Это части реальности как-то связанные с этой книгой, или нет? Если да, то перед нами уже некий континуум. Если нет, то где граница, которая отделяет одну реальность от другой или реальность от нереальности?

Разумеется, это лишь малая толика возможных вопросов. Их может быть куда больше. Но ответов нет. Мы пользуемся словом «реальность», а на самом деле понятия не имеем, что именно оно обозначает.

2. Создается впечатление, будто реальность — это шляпа какого-то сумасшедшего фокусника, который может вынуть из нее все, что ему заблагорассудится: хотите — «смыслы», хотите — «кванты», а можно еще «квалиа», «эмержентность» и «синхронистичность».

Но возможно ли это? Не является ли подобное «чудо» лишь фокусами (проблемами?) языка, который и создает эти разные представления о реальности?

Что если действительная реальность, на самом деле, дана нам каким-то одним-единственным способом — только так, как это происходит, а все остальное — лишь игры нашего разума и языка?

Пытаясь определить реальность, мы начинаем тут же вспоминать о ее «разных уровнях», «частях» и «аспектах». О том, что она может быть «объективной» и «субъективной», «иллюзорной» и «фактической».

Мы говорим о «физической» реальности, реальности «жизни», «психологической» реальности, реальности «существования», «виртуальной» реальности. Но разве не свидетельствует все это о том, что мы просто запутались?

3. Наш мозг эволюционно возник из распределенных по телам наших далеких предков отдельных, специализированных нервных клеток: одни отвечали за одно, другие — за другое.

Каждая группа тех первичных нейронов выполняла свои функции в рамках общей для организма задачи выживания. А затем они скучковались в единый «центр управления», который прячется сейчас желеобразной массой внутри нашей черепной коробки.

Этот «центр управления» не создавался по единому плану, в единой логике, в рамках какого-то универсального и продуманного каким-то гениальным креатором подхода.

Наш мозг — это одно сплошное недоразумение: он (вместе со своими периферическими отделами и рецепторным аппаратом) не стройная и упорядоченная система (машина), он хаотичный и разнородный, лишь приведенный к «общему знаменателю».

Это специфическое устройство нашего мозга порождает бесчисленное количество ошибок, а львиная доля его работы — это их постоянное исправление.

4. За время нашего детства, отрочества и юности, на всю эту, уже изначально кривую конструкцию села культура: язык, который мы освоили, система социальных ценностей и индивидуальных приоритетов, выученные нами способы сборки различных интеллектуальных объектов (от зрительных образов человеческих лиц определенной этнической группы, до способности устанавливать «причинно-следственные отношения» между абстрактными по существу явлениями).

Мы научили наш мозг строить числовые ряды, к чему он, конечно, не был изначально предназначен, а также использовать знаки (сигналы сигналов) для манипуляций над собственным психическим содержанием (которым мы, кстати сказать, сами и являемся).

Мы научили свой мозг и такой, например, бессмысленной вещи как умение слышать мелодии (другие животные не слышат музыки в музыке, для них это просто такой шум, а вовсе не наши хваленые аккорды и гармоники).

То есть, наш мозг не только превращает реальность, с которой мы имеем дело, в подобие бабушкиного лоскутного одеяла, но еще и рисует на ней (поверх этого, уже произведенного им хаоса) культурной шелкографией.

Поэтому нелепо удивляться открывающимся нам неясностям, парадоксам, и вообще самой этой «загадочности» реальности. Было бы удивительно, если бы могли видеть реальность такой, какова она есть. А то, что мы видим вместо нее какое-то «несуществующее животное» — это как раз вполне естественно.

5. Что происходит, когда мы произносим слово «реальность»? Что мы в этот момент думаем? Что подразумеваем? Согласитесь, это важный вопрос. Но мы почему-то совершенно им не озадачены.

Мы находимся под воздействием магии языка — мол, если у нас есть какое-то слово, значит есть и то, что оно обозначает. Но это «значит» — ошибка. Если у нас есть слово, это свидетельствует только о том, что у нас есть какое-то представление (наше собственное внутреннее «состояние»), которое этим словом выражается, но не более того.

Рассуждая «логически», мы вроде бы можем отличить то, что есть, от того, чего в природе не существует. Но это лишь иллюзия. Сам наш мозг этого совершенно не понимает. Какая разница для моего мозга между выхухолью, которую я никогда не видел, и единорогом, мифическим грифоном, пегасом и прочими химерами? Никакой.

Мы, конечно, понимаем, что все они, в отличие от выхухоли, выдуманы. Но если есть слово — есть и то, что мы можем себе представить.

Так какое, в таком случае, отношение имеют наши представления, обусловленные самим фактом наличия соответствующих слов, к реальному положению дел (к тому, что происходит на самом деле)?

Сам тот факт, что мы используем слово «реальность», по сути, превращает ее в химеру, но мы этого не замечаем.

«Магия языка»

6. Мы заложники фундаментальных заблуждений: нам вбили в голову, что «язык говорит сам за себя», что мы можем на него опираться, что он точен.

Это неправда — он нем, аморфен и предельно умозрителен. А если уж совсем начистоту, то ведь и нет никакого языка самого по себе; есть лишь тот способ, которым мы коммуницируем с другими людьми, но «коммуницировать с другими людьми» и «познавать нечто» — это вовсе не одно и то же.

7. Мы изучаем язык — тот самый, который считаем родным, — интуитивно угадывая смысл слов, которыми пользуются в нашем присутствии окружающие нас другие люди. Он, скорее, социальная игра, а не языковая игра.

Никто не учил нас языку как таковому. Нас учили чему-то другому — показыванием (мол, смотри — это «человек», а это «собака»), где-то мы и сами догадывались, о чем идет речь (из контекста, мысленно проигрывая соответствующие ситуации, объясняя себе непонятное уже понятым как-то).

То есть, нас учили социальному взаимодействию, коммуникации, обмену знаниями, а не языку.

Как, например, вы уяснили для себя значение матерных слов? Я узнал об их существовании в весьма сознательном возрасте, и поэтому хорошо помню, как это происходило.

Меня отправили в спортивный лагерь секции мотокросса, где все ребята активно использовали ненормативную лексику. Я же к стыду своему не знал ни единого матерного слова. Впрочем, я как-то понимал, что имеют в виду мои товарищи, когда говорили, например, что я должен взять некую «штуковину» и «ударить» с ее помощью по другой «штуковине». И все это несмотря на то, что обе эти «штуковины» и даже указание — «ударь», обозначались по сути одним и тем же словом!

Матерный язык, используемый моими товарищами, был для меня лишь набором странных звуков. Однако мне вполне хватало контекста ситуации и сопутствующих невербальных стимулов, чтобы понять, о чем идет речь.

То, что это конкретное слово (звук) в действительности означает мужской половой член (а другие подобные слова — другие человеческие органы и действия сексуального характера), я понял лишь из анекдотов, которые ребята безостановочно рассказывали друг другу.

Не понимая анекдота, я проигрывал в голове соответствующую историю, пытаясь представить, что эти слова могут значить, чтобы возник эффект шутки. Остальным действительно было весело, а потому у меня был очевидный критерий, и я достаточно ловко решал эти ребусы.

В конце концов разобрался что к чему — понял действительное значение матерных слов. Причем, даже в тех случаях, когда речь шла и вовсе о загадочных для меня вещах. Например, я вообще ничего не знал тогда про мастурбацию (мои товарищи, конечно, не пользовались научной терминологией и называли ее другими словами). Однако, из череды анекдотов на эту тему мне удалось понять не только значение данных матерных слов, но то, как соответствующее действие производится и к чему оно должно привести.

Это хороший пример того, каким образом мы осваивали значения всех слов, которыми сейчас пользуемся. То есть, язык (точнее — использующие язык другие люди) оснастил нас не только средствами для успешной ориентации в социокультурном пространстве, он и обучил нас множеству важных действий, рассказал нам о явлениях, с которыми мы не сталкивались.

8. Представьте, что вы глухи, слепы и вдобавок парализованы, а тут вдруг появляется нечто, что позволяет вам видеть, слышать и даже двигаться. Как бы вы отнеслись к этому «нечто»? Насколько вы бы стали ему доверять? Думаю, тут вариантов нет — перед нами спаситель и божество!

Таков язык и потому наша вера в него безусловна. Мы верим словам и тому, что за ними скрывается что-то реальное (даже если знаем об обратном). Эта наша убежденность в правдивости языка абсолютна, а потому без всяких проблем распространяется не только на те слова, что обозначают «органы» и «действия» (дурное дело — нехитрое), но и на любые языковые химеры.

9. Проблема, казалось бы, должна возникнуть там, где на референты соответствующих слов никаким образом указать нельзя (например, «любовь», «предательство», «власть» и т. д.).

Но у нас есть языковой контекст, состоящий из «органов» и «действий», так что нам остается лишь подключить «интуитивное понимание» и все становится «ясно как белый день».

Можно ли понять, что имеют в виду люди, использующие слова, на референты которых невозможно указать? По логике вещей это вряд ли осуществимо. Но ведь нас, по большому счету, и не интересует референт, нас интересует возможность взаимодействия с этими людьми. Какая разница, о чем именно они говорят или что они имеют в виду, если нам надо просто с ними договориться?

Таким образом возникает совершенно замечательная ситуация, при которой мы вполне «понимаем» друг друга, совершенно не понимая при этом, о чем же каждый из нас на самом деле ведет речь.

Никто не знает, что такое «справедливость», «свобода», «добро», «атом», «пространство» или «эволюция». Никто не знает, что такое «реальность». Но у каждого из нас есть некое «интуитивное понимание», «теоретическое представление», и мы договариваемся друг с другом, хотя, в действительности, мы просто уладили проблему социальной коммуникации.

10. Представьте, что вы находитесь в некой комнате в очках виртуальной реальности. Здесь кроме вас еще несколько таких же «счастливчиков», но у каждого в очках свое VR-видео — один блуждает по джунглям, другой стреляет в тире, третий совершает прогулку по Марсу, а у вас перед носом Собор Святого Петра в Риме.

Вы все двигаетесь по этой комнате, что-то делаете и временами натыкаетесь друг на друга. Столкнувшись, вам придется договариваться. И вы легко это сделаете, имея такое желание, хотя каждый будет уверен, что соответствующее событие случилось в его VR-реальности. Вот что такое, на самом деле, пресловутая «интуитивная понятность».

Примерно таким образом мы себя и ведем, когда используем слова, не имеющие референта, на который можно было бы указать с предельной определенностью.

Забавно, что все разговоры друг с другом, которые мы считаем «важными», «сущностными», «принципиальными», как правило, подразумевают использование именно таких — нерефентативных — слов. Разговоры о реальности, например.

«Скандал в философии»

11. Впрочем, даже возможность указать на референт однозначно, не решает задачи понимания.

Я например так и не понял, какую функцию выполняет кар бюратор, который мои товарищи по спортивному лагерю называли тем самым словом, производным от нецензурного обозначения мужского полового члена. Впрочем, снять его с мотоцикла и «продуть» я все-таки, следуя их витиеватым инструкциям, смог — мы договорились.

Так что, я почти уверен, что все эти языковые (а по существу, социальные игры) не имеют ровным счетом никакого отношения к тому, о чем, как нам кажется, мы ведем речь, когда говорим о реальности и о возможности ее понимания.

Но мы этого не замечаем, что, как мне представляется, и является основой того самого — ключевого — «скандала в философии».

12. До сих пор было принято говорить о двух «философских скандалах».

Первый носит оценочный характер — мол, нельзя не считать скандалом тот факт, что за многовековую историю философии, в ней не было сформулировано ни одного тезиса, очевидность которого признавали бы все философы.

Второй, сформулированный Иммануилом Кантом:

«…нельзя не признать скандалом для философии и общечеловеческого разума необходимость принимать лишь на веру существование вещей вне нас и невозможность противопоставить какое бы то ни было удовлетворительное доказательство этого существования, если бы кто-нибудь вздумал подвергнуть его сомнению»[118].

13. Но оба этих скандала полностью нивелируются современной нейрофизиологией.

Относительно Кантовской интерпретации выяснилось, что проблема не в том, существуют ли вещи вне нас, а в том, что не существует «нас» как таковых.

Действительные мы и есть это «внешнее» по отношению к нам «существование». Мы (как «я») — лишь языковая игра, а реальные мы (всякий активный в данный момент участок нашего мозга) находимся по ту сторону этой языковой игры.

То есть, фактические мы — та самая вещь, которая, по Канту, недоказуема, что, конечно, абсурдно. Проще говоря, на веру мы принимаем как раз наше «я» (производим его своей верой[119]), а вовсе не «существование вещей».

14. Из этого следует и необходимое понимание первой версии «скандала в философии». Он вполне естественен, только вот «скандалом» его назвать уже никак нельзя, скорее — недоразумением.

В свое время еще Людвиг Витгенштейн объяснил, что причина «философских проблем» — те самые языковые игры, и этот его тезис превратился в полноценную философскую программу, получившую название «лингвистический поворот».

Но с точки зрения «нейрофизиологического переворота», о котором говорит методология мышления, даже это решение не было в достаточной степени радикальным: оно не позволяет разрешить «скандал в философии», поскольку языковые игры принципиально неразрешимы.

По причине этой неразрешимости невозможно, чтобы философия обзавелась некими «очевидными» для всех философов «тезисами». О чем бы ни говорили философы, они вынуждены пояснять слова, которыми они пользуются, а делая это, они с неизбежностью натолкнутся на факт принципиальной невыразимости действительной реальности в языке.

Как ни крути, мы снова и снова обнаруживаем себя в комнате, населенной персонажами в VR-очках. Возможная в таких обстоятельствах дискуссия не имеет ровным счетом никакого смысла, а устраивающая всех договоренность возможна и без этих дискуссий (если, конечно, участники конкретного VR-аттракциона в ней нуждаются).

15. В конечном счете, радикализация, на которую мы, вследствие неизбежного «нейрофизиологического переворота» обречены, состоит вовсе не в разрешении языковых игр, но в устранении самого игрока — «человека, играющего в язык», этого homo ludens logos[120].

Высказываясь метафорически, подлинным «скандалом в философии» является существование философов.

Впрочем, это не отменяет возможности быть мыслителем — тем, кто не претендует на знание (любовь к) некой мудрости, которой, конечно, нет, но пытается мыслить реальность как она есть.

«Дегуманизация познания»

16. Любые наши попытки определить реальность наталкиваются на некие границы, но единственная граница, которая тут действительно есть — это сам человек (человек, думающий о себе, что он может мыслить реальность, представляющий себя в образе некоего ментора по отношению к ней, наблюдателя, объективатора, познающего и т. д.).

Только принципиальное признание того факта, что реальность не имеет никаких «естественных» границ, что все они нами придуманы, умозрительны, мнимы, открывает перед нами принципиально новую возможность обретения себя в реальности с помощью мышления.

Речь, таким образом, должна идти, в некотором смысле, о дегуманизации познания — то есть, об изъятии и устранении «познающего» из того способа, каким мы организуем свое знание о реальности. Разумеется, речь не идет о физическом устранении человека, но лишь об устранении его привилегированного статуса — «того, кто может познать».

17. Идея убрать «познающего», «наблюдателя» из логики познания может казаться абсурдной — мол, зачем тогда это все, если мы устраняем из уравнения нас самих?

Это важно понять: мы-реальные (что бы это ни значило) неустранимы, а вот наши представления о себе как о «познающих», «наблюдателях» и «мере всех вещей» — это как раз чистой воды иллюзия и заблуждение (что я, в частности, и попытаюсь показать в этой книге).

При всем желании, мы не можем вычеркнуть себя из действительности (это и правда нелепо), но мы можем увидеть и признать мнимость некоего собственного, выдуманного нами статуса, а также и принципиальную невозможность соответствующего функционала.

18. Ирония в том, что изгоняя мнимого «себя» из этого уравнения, мы обретаем действительных себя — то, чем мы являемся на самом деле. Потому что, конечно, не мы не можем бытийствовать в реальности как представление о себе, но только в качестве себя-действительных.

Если же это действительное спрятано, экранировано представлением о «я», то оно и не функционально.

Чтобы мы ни делали, мы есть — реальны в реальности. Но важно то, каким образом организованы эти отношения нас и реальности: это могут быть отношения реальности, а могу быть мнимые отношения — как представление об отношениях.

Вообразите нарисованный на бумаге молоток и настоящий гвоздь — это наше типичное положение в отношении реального: представление против действительного.

Если мы хотим быть эффективными в реальности, мы должны быть реальным, а не нарисованным, молотком. Мы должны быть самой этой реальностью, а не фикцией, пусть и с безграничными, но выдуманными, возможностями (например, познания).

19. Да, наш мозг — это тот единственный ресурс, которым мы обладаем. Вопрос в том, как мы его используем.

По сути, речь идет о некоем инструменте, от использования которого зависит и наш урожай в реальном. Быть может, он и не идеальный — этот инструмент, и ограниченный, — но всякий действительный молоток, в отличии от нарисованного, можно использовать с толком (хотя можно и потерять в собственном гараже).

Устранение «познающего» — лишь способ условного снятия иллюзорных границ (той пунктирной сетки, которую мы набрасываем на реальность, желая внести в нее некоторую определенность). Это еще не решение проблемы. Освобождение мозга от этих пут — лишь исходный пункт и точка отсчета.

Избавляясь от «познающего» («наблюдателя») мы вовсе не лишаемся тех расчетных мощностей, которыми обладаем, благодаря функциональности нашего мозга.

Наш мозг был создан эволюцией для организации фактов действительности, и не его вина в том, что мы использовали эту его функцию не по назначению (переориентировав ее с фактов действительности на игру с представлениями о ней).

В конце концов, мы же способны сократически признать собственное незнание — «я знаю то, что ничего не знаю», — даже если все кажется нам понятным и очевидным. Пусть это и интеллектуальная уловка, но она работает как средство обнаружения новых фактов.

То есть, теоретически мы можем устранить себя как цензора, самовольно определяющего ценность и состоятельность фактов реальности в угоду предзаданному результату («потребному будущему», как сказал бы П. К. Анохин), цензора, решающего, что следует считать фактом реальности, а что нет.

Пусть это не может быть системным решением и пусть это случается лишь в единичном моменте, но это работает.

Важно, что подобная аннигиляция «нас» вовсе не лишает нас того ресурса, которым обладает наш мозг. Напротив, он делает этот ресурс куда более функциональным — мы уже не так детерминированы прошлым опытом, концептуальным аппаратом и т. д.

То есть, устраняя нашего «знайку» мы вовсе не превращаемся в «идиотов», мы лишь перестаем видеть в реальности то, что хотим, и можем увидеть в ней то, что в ней действительно происходит.

Методология мышления

21. Выводя себя из игры (лишая себя статуса игрока), мы не теряем своего присутствия в реальном. Но каковы наши возможности, обусловленные этим нашим действительным присутствием в том, что происходит на самом деле?

Именно определение этих возможностей и является, как мне кажется, наиважнейшей задачей. И решать ее можно лишь последовательно задаваясь одним и тем же вопросом — «Что такое реальность?», озадачиваясь им снова и снова по мере разработки и производства новых и новых необходимых нам интеллектуальных объектов.

«Что такое реальность?» — вопрос, который важен нам не сам по себе, и не потому, что мы действительно хотим найти на него ответ, а потому, что он позволяет нам должным образом озадачиться, обнаруживать факты и организовывать их. То есть, роль этого вопроса сугубо функциональна.

22. Реальность — это не какая-то штука, которая пылится в ларце, спрятанная от глаз любопытствующих. Реальность — это то, что происходит. Она все, с чем мы, как реальность, имеем дело.

Наше мышление тоже происходит (то есть, оно реально), и если ткань реальности едина, то наличествует, вероятно, и такой способ реконструкции нашего мышления, который является одновременно и способом реконструкции реальности — того, что происходит.

Иными словами, реальность мышления (то единственное, что нам доступно) есть предъявленная нам реальность как таковая. Поэтому задаваясь вопросом «Что такое реальность?» и проясняя через этого собственное мышление, мы обнаруживаем саму реальность.

23. Мы никогда не узнаем ответа на вопрос — «Что такое реальность?», но мы многое узнаем, отвечая на него.

В этом весь смысл озадаченности: мы задаемся вопросом о чем-то, что действительно есть, благодаря этому обнаруживаем факты, и лишь обнаружив их, узнаем, на какой «вопрос» мы, на самом деле, нашли ответ, а точнее — мы понимаем, как нам надлежит действовать.

Сначала озадаченность, потом факты, а потом уже усмотрение того, что мы действительно, как теперь выясняется, хотели найти. Именно таким путем мы и пойдем в этой книге.

24. Методология мышления, конечно, не является философской дисциплиной, поскольку не ставит вопрос об истине, считая его бессмысленным.

Можно было бы, наверное, сказать, что истинна реальность, но это тавтологичное высказывание, которое ничего нам не сообщает.

Ценность всякой реконструкции реальности определяется тем, насколько хороши результаты, которые она позволяет нам получать.

Важно то, насколько эффективно мы решаем стоящие перед нами задачи, а не абстрактное знание «истины», которое, по множеству очевидных причин, невозможно.

25. Задача методологии мышления — мыслить реальность. И хотя эта формулировка тоже кажется бессмысленной, сам этот вопрос — «Что такое реальность?» — отнюдь не бесполезен.

Парадоксальность реальности

Реальность — это все, что происходит. Но как живущие, чувствующие и мыслящие существа, мы имеем дело лишь с собственными версиями реальности, а не с реальностью как таковой. Пожалуй, это единственное, что мы можем сказать о реальности с полной определенностью.

Собственно в этом и заключается фундаментальный парадокс, лежащий в основе методологии мышления: реальность принципиально недоступна для нас, однако же, все, с чем мы имеем дело, включая и наши собственные версии реальности, реально.

Данный парадокс представляет собой головоломку, над которой следует поразмыслить.

Границы реального

1. Все, что происходит, является реальным. Не важно, в каком смысле это является реальным, важно, что это есть, потому что это происходит (а то, что не происходит, того и нет).

2. У реального нет границы, и потому бессмысленно говорить, о некоем наблюдателе реального, с одной стороны, и реальности, которую он наблюдает, с другой.

3. Отсутствие «наблюдателя» противоречит нашей интуиции: нам кажется, что есть мы, а есть реальность, которую мы воспринимаем. Осознать абсурдность этого противопоставления крайне сложно.

Единая (хотя это уточнение и бессмысленно) реальность — все, что происходит, — как-то соотносится сама с собой внутри себя самой. Нам только кажется, что у нас есть некий привилегированный статус «наблюдателя», это иллюзия.

4. На это можно возразить, что, мол, есть же наши представления о реальности, которые не являются самой реальностью (как «карта» не является «территорией»), то есть граница существует. Мол, есть окружающий меня мир, а есть та модель этого мира, которая возникает в моем мозгу.

Возражение резонное, но оно не учитывает главного: когда что-то возникает в нашем мозгу (любой образ, представление, умозаключение и т. д.) — это уже реальность, потому что это то, что происходит. Это уже территория, а не карта.

5. Когда мы производим «карту» реальности, мы производим реальность. «Карта» только кажется нам формой представления «территории» (реальности), в действительности — она неотъемлемая ее часть.

Мы не имеем ничего, кроме «территории» — пространства реального.

Фикция наблюдателя

6. Подумаем о ловушке, в которой мы оказались. Идея о том, что в нас есть некий центральный «наблюдатель» сама по себе является представлением — моделью модели (моделью модели того, в каких отношениях я, как наблюдатель, нахожусь с реальностью).

7. Вы не можете быть одновременно наблюдателем и думать о себе, как о «наблюдателе» (и вы не можете наблюдать «наблюдателя» в себе).

Вы или наблюдаете — и это происходит (то есть, это реальность), или вы думаете о себе как о «наблюдателе», но уже не будучи наблюдателем.

8. Думая о себе как о «наблюдателе», вы наблюдаете, устраняя в себе «наблюдателя». Впрочем, это только частный случай устранения «наблюдателя».

Да, когда вы думаете о себе, как о «наблюдателе», нечто, конечно, происходит — например, сам процесс этого вашего размышления реален. Но реален именно он, а не то, что, как вам кажется, вы в этом процессе делаете.

9. У реального нет естественной границы — мы не знаем, где оно начинается, а где заканчивается. Реальное как бесконечная крышка, причем, без ручки — ее не подцепить, за нее не ухватиться.

10. Неухватываемость реальности разочаровывает, и мы идем на хитрости. Мы пытаемся что-то с ней сделать, как-то ее преобразовать, чтобы она стала «доступной» для нас и наших воздействий.

Это кажется хорошей идеей, но только на первый взгляд, поскольку мы сами реальны и мы не можем покинуть пределов реальности (она — все, что происходит, и все, что есть).

Место в реальности

11. У реальности нет пределов. Нельзя покинуть клетку, у которой нет стен. Мы можем попытаться поменять свое положение в ней, куда-то переместиться, но сам континуум от этого не меняется.

Для нас может измениться лишь вид (рисунок) того, что происходит, но не реальность как таковая. Так что, попытки обмануть реальность, взять ее под контроль — столь же амбициозны, сколь и глупы.

12. Любое наше действие принадлежит реальности. И это самообман, если нам, вдруг, кажется, что мы смогли обхитрить реальность, подойти к ней с некой «другой стороны».

Мы можем пытаться вытягивать себя за волосы из пространства реальности, хвататься за крышку, у которой нет ни краев, ни ручки, обманываться. Но все это не имеет никакого смысла. Игра уже сделана.

13. Мы имеем место [Л. Витгенштейн] в реальности, и это все, чем мы располагаем.

Это вполне очевидный факт, но мы не мыслим его с достаточной строгостью. Напротив, мы идем на всяческие ухищрения спекулятивного толка, создавая тем самым точки уязвимости.

Приписывая себе возможности, которыми мы на самом деле не обладаем, мы совершаем действия, которые не могут привести к ожидаемому результату. Мы лишь запутываемся еще больше, совершаем новые глупости.

14. Меняя свое положение в пространстве реальности и фиксируя моменты ситуации под разными углами, мы получаем «разные данные». Но все эти «разные», как нам кажется, данные, на самом деле, данные о том же самом — о той самой ситуации. Если мы не осознаем этого, мы порождаем ошибки.

15 Если бы мы понимали, что всякий наш такой «снимок» ситуации — это снимок того же самого, подобная тактика была бы небесполезной. Мы бы узнавали больше о том, что происходит на самом деле. Не «новое», а что-то еще о том же самом, действительно увеличивая свое знание.

Объем и плотность знания

16. Наше знание нуждается не в инфляционном приращении его объемов, а в увеличении его плотности, потенциальной мощности его системы.

Собственно, в этом и состоит различие между теми подходами, о которых говорит методология мышления: традиционном «представлении о реальности» и новометодологической «реконструкции реальности».

17. «Представления» не имеют никаких ограничений в реальности — «снимков» реальности можно сделать сколько угодно.

Производя новые и новые представления о реальности, нам кажется, что мы увеличиваем свое знание. Но на самом деле, речь идет лишь о банальной инфляции.

Это все равно, что сделать бесконечное количество фотографий одного и того же человека, а потом сказать, что у нас есть бесконечное количество фотографий людей. Из этого можно, вроде бы, заключить, что раз у нас есть бесконечное количество фотографий людей, то значит, у нас есть фотографии всех людей.

Это очевидный абсурд, но заметить подобную ошибку крайне непросто.

18. Осуществляя «реконструкцию реальности», мы должны понимать, что невозможно получить достоверный «снимок» реальности (некое идеальное представление о ней).

Нет, мы лишь находимся во взаимодействии с ней, а не «наблюдаем» ее со стороны. Меняя свое положение в ней, мы можем обнаруживать новые и новые факты, и этого вполне достаточно.

Но было бы ошибкой надеяться, что собрав «все факты», мы получим целостное и исчерпывающее видение ситуации. Проблема в том, что нет «всех» фактов, есть лишь наши единичные опыты в ней.

«Реконструкция» не позволяет нам увидеть образ ситуации (некую целостную картинку), она лишь предлагает решение — возможное действие.

Задача не в том, чтобы описать ситуацию, а в том, чтобы занять в ней более выгодное положение (много более выгодных положений).

19. Если вернуться к образу «множества фотографий», то принцип «реконструкции реальности» исходит из того, что «человек» (реальность) у нас только один, а снимок, на котором он мог бы «поместиться» весь и целиком невозможен (таковы необходимые вводные ограничения).

Множество фотографий этого «человека» (реальности, ситуации) — это множество разных фотографий того же самого. По сути, мы создаем таким образом большой пазл, состоящий из отдельных фотофрагментов.

Чем больше плотность кадров, тем точнее будет наша реконструкция.

20. Занимаясь реконструкцией реальности, мы вряд ли сможем получить некий «парадный портрет» реальности (ситуации). Но вот информативность этого изображения окажется на порядки выше любого единичного кадра.

Если мы имеем все возможные фотографии «человека» внутри и снаружи, изображение вряд ли покажется нам «красивым», и оно, надо полагать, не будет выглядеть «целостным» (не сможет быть схвачено нами как единый образ), но оно будет действительно информативным.

«Карта территории»

21. Мы инстинктивно ищем некий целостный образ. Мы ищем этой «ясности», этого «понимания» по одной причине — в целях организации собственного действия [В. Келер, М. Вертгеймер, К. Коффка].

Создание нашей психикой целостных образов отдельных фрагментов реальности — не более чем техническая уловка. Это не вопрос действительного исследования или познания.

22. Стул не интересует нас как набор единичных фактов, он интересует нас как функция стула. Прочие детали ситуации для нас лишние и мы легко их игнорируем, фиксируясь на привычном употреблении стула как стула.

Мы как бы аппроксимируем фактологию до функции, сворачиваем многообразие в единство вокруг потребного функционала. Эту тактику нельзя не признать целесообразной, но она ущербна, если мы пытаемся ухватить реальность такой, какая она есть.

23. Эволюционно подобная тактика вполне оправдана (и подкрепляется на физиологическом уровне [В. Шульц]): ограниченное количество целей предполагает и ограниченный набор вариантов реагирования, а это значит, что и весь внешний стимульный ряд должен быть организован под эти варианты реагирования. Иное, понятно, было бы просто бессмысленным.

Так, например, если я могу усвоить какую-то определенную пищу, то весь мир распадается для меня по этому признаку на съедобное и несъедобное. Если кто-то другой может рассматривать меня как пищу, то весь мир делится для меня на тех, кто может хотеть меня съесть, и тех, кто не будет хотеть этого.

24. В основе, понятно, всегда лежит некая условная «цель» (физическое выживание, например), в соответствии с которой и определяется тот способ, которым я организую представление о себе самом и об окружающем меня мире.

Но и вся информация, с которой я имею дело, дана мне лишь через этот фильтр: мне не нужна просто информация о мире, мне нужно представление о нем, удобное для реализации моих целей.

Таким образом, формирование «карт» реальности, то есть, моделей сборки индивидуальных образов реальности (представлений), есть интегрированная в нас биологическая (нейробиологическая) функция.

25. Впрочем, данные подобных «карт» (представлений о реальности) являются самой настоящей «территорией», ведь, по сути, обладатели (создатели) этих «карт» и есть сами эти «карты» — они происходят так, им случается быть так, таково их место.

То что, кажется обладателю «карты» некой «картой» (то есть, его представлением о реальности), в действительности, есть его собственное проявление в реальности так (таким специфическим образом).

Он проявляет себя в реальности (и это происходит) так — этим своим представлением. То есть, по существу он сам случается как такая «карта». Но тогда очевидно, что эта «карта» (он сам случившийся так) уже не может считаться «картой».

Иными словами, это иллюзия, что кто-то может иметь «карту» территории реальности. Не он ее имеет, он ею, в некотором смысле, и является (происходит так, ему случилось быть своим наблюдением).

«Иметь карту территории» — это фикция, ведь в этом случае ничего не происходит.

С другой стороны, и «карта», и «территория» одинаково реальны, только вот то, что мы думаем об отношениях карты территории — ловушка, потому что сама эта идея — уже представление, уже модель модели.

«Модельное отношение» и рационализация

26. Когда нам кажется, что мы создали какую-то модель реальности, мы, на самом деле, просто оказались в таком — происходящем — «модельном отношении» [М. Вартофский], которое затем (постфактум) нами рационализируется.

Эта рационализация бесплотна и в таком виде добавляется к тому, что происходит на самом деле. Это, конечно, тоже происходит, и реально то, что я рационализирую свои модельные отношения с реальностью, но это уже, так сказать, другая игра.

Быть в модельном отношении и думать что-то об этом модельном отношении (рационализация) — это два разных события. Нам только кажется, что речь идет об одном и том же.

На самом деле, в одном случае происходит одно — случается само модельное отношение, а в другом случае — другое (я представляю себе эти модельные отношения как-то).

27. Есть разница между тем, когда я раздаю игральные карты, и тем, когда я расставляю, согласно предписанным правилам, фигуры на шахматной доске перед началом партии.

Раздавая карты, я уже нахожусь в игре, она началась с момента раздачи карт — начала возникать ситуация, что-то действительно происходит, случается так. Расставляя шахматные фигуры в предписанном порядке, я еще не начал игру, еще ничего не происходит.

Так и наблюдатель — он или уже в игре (нечто действительно происходит), или он думает о себе, как о «наблюдателе», но тогда наблюдения этого «наблюдателя» (что бы это ни значило) не происходит, а потому его в таком качестве — «наблюдателя» — просто нет.

Как только «наблюдатель» в игре — он игрок, это происходит в реальности, но он уже не может мыслить себя как «наблюдателя».

Если игрок выйдет из игры и будет думать о себе как об «игроке», он в этот миг уже не играет, а все, что он думает о себе как об «игроке» — фантазия, создаваемая постфактум, недостоверная рационализация.

Все, существующее как бы сверх (поверх) того, что происходит на самом деле, иллюзорно.

Приписывая происходящему (реальности) нечто «извне» (постфактум, абстрактно), мы лишь фальсифицируем то, что происходит на самом деле. И этот подлог легко обнаруживается, если следить за тем (и только за тем), что действительно происходит.

28. «Наблюдатель» — это иллюзия, создаваемая нами постфактум.

Это важно понять: мы можем наблюдать (даже если это и не связано с непосредственным наблюдением, как мы его понимаем), но не можем «быть наблюдателями». Нет этого статуса в реальном, он — абсолютная химера. И даже то обстоятельство, что сами эти наши мысли о наблюдателе вполне реальны, не может изменить этого очевидного факта.

Реально то́, что мы думаем о себе, как о наблюдателе, но не реально то, что́ эти мысли подразумевают. Последние возникают лишь как интерпретация того, чего уже нет.

Нельзя думать о том, чего уже нет, потому что это мышление будет разворачиваться вне связи с реальностью, вне связи с ограничениями, которые реальность накладывает на мышление (что только и делает его действительным). Это фиктивное мышление, псевдомышление.

29. Сыграв партию, вы можете сказать: «На пятнадцатой минуте я совершил ошибку. Я должен был действовать иначе!». Но сейчас вы уже не играете, а оцениваете партию, проведенную другим (пусть даже это были вы).

Там и тогда происходило то, что происходило. Думать сейчас, что тогда вы могли поступить иначе, абсурдно.

Почему нам не приходит в голову сказать: «На пятнадцатой минуте я взял из колоды не ту карту. Как я был неправ!».

Есть разница между игроком и тем, кто стоит у него за спиной.

30. Другой пример. Влюбившись, вы будете страдать от любви [Р. Барт], а потому, желая влюбиться, вы страдаете, строго говоря, об отсутствии страданий влюбленного. Но возможно ли это осознать?

Кажется нелепым страдать об отсутствии страдания, правда? Но подобные ошибки, смысловые сшибки — обычное дело, потому что всегда происходит только то, что происходит, а то, что не происходит, отсутствует, и мы не можем этого увидеть.

Всегда есть то, что происходит. Но то, что мы подразумеваем, думая, что думаем о происходящем, не происходит, мнится. При этом, да: реально то́, что мне что-то мнится. Но то, что́ мне мнится, — не реально и не может быть с реальностью соотнесено.

Происходит, иными словами, лишь то, что мы что-то подразумеваем, мним, фальсифицируем, а не то, что именно мы подразумеваем, мним или фальсифицируем.

Таким образом, всякое описание, которое мы способны произвести, ложно, хотя само по себе оно является фактом: наши «описания» происходят, имеют место, случаются.

«Внутри головы»

31. «Проблема наблюдателя» — это лишь верхушка айсберга. Заглянем чуть глубже, обращаясь к данным современной нейрофизиологии.

Допустим, нам удалось вытравить из себя иллюзию наблюдателя. Это очень важный и существенный в методологическом отношении шаг, но изгнав иллюзорного наблюдателя из системы, мы обнаруживаем, что имеем дело с желеобразной массой внутри нашей черепной коробки. Только с ней, ничего больше.

32. То, что кажется нам столь реальным вокруг, в действительности, есть лишь цифровая модель, созданная нашим мозгом.

Мы располагаем рецепторным аппаратом, который кодирует аналоговый сигнал (фотоны света, механическое воздействие, химические вещества и т. д.) в цифровой (мембранный потенциал нейронов), а та «картина реальности», которую мы воспринимаем, создается уже в корковых анализаторах головного мозга. Грубо говоря, мой мозг показывает мне то, что он создал в своих корковых анализаторах.

То, что мы видим, слышим, чувствуем или понимаем — это не то, что восприняли наши рецепторы, а сложные интеллектуальные объекты, собранные нашей интеллектуальной функцией и в соответствии с ее собственными алгоритмами (генетически предустановленными или выученными в процессе интериоризации культурно-исторической среды [Л. С. Выготский]).

Помимо перекодировки сигнала и реконструкции образа в анализаторе есть и это неизбежное искажение: при создании «картины» мозг ориентируется на прошлый опыт (всякое наше новое «восприятие» детерминировано уже существующими в мозгу нервными связями).

После того, как вся эта работа по созданию внутренней «картины» мира нашим мозгом произведена, мы имеем нечто, что (достаточно, впрочем, самонадеянно) и считаем «объективной реальностью»[121].

33. Протяните руку вперед и коснитесь предмета перед вами — стола, кружки, карандаша. Это случилось как бы вне вас, правильно? Но на самом деле, все это произошло внутри вашей головы. Там есть схема вашего тела (вместе с рукой), там есть все «окружающее вас» пространство, там есть и образ соответствующего предмета (стола, кружки, карандаша и т. д.).

Иными словами, достоверно лишь то, что в вашем мозге взаимодействовали друг с другом соответствующие нейронные ансамбли. Да и смысл случившееся имело только для нейронных ансамблей — каких-то других, вероятно, но расположенных в вашем же мозгу (тех из них, например, что отвечают за распознавание текста, формирование намерений и т. д.).

34. Да, можно предположить, что какие-то изменения возникают и «во внешнем мире». Но мы не можем говорить об этом с уверенностью, поскольку весь «внешний мир» (по крайней мере, в том виде, каким он нами воспринимается) — это лишь активность наших собственных нервных клеток.

Мозг легко ввести в заблуждение просто надев на нас шлем виртуальной реальности (VR-очки). Вы будете действовать в «объективной реальности», ориентируясь на образы, возникающие в вашем мозгу, никак не связанные с действительной реальностью. Какой стол, кружку или карандаш вы трогаете сейчас?

Мы никогда не покидаем своей черепной коробки, нам лишь кажется, что мы взаимодействуем с «объективной реальностью», находящейся за ее пределами. Все это взаимодействие происходит внутри нашей головы — одни модели (интеллектуальные объекты) взаимодействуют в ней с другими.

35. В своем знаменитом мысленном эксперименте с зомби Дэниел Деннет невероятно удлиняет нервные пути, соединяющие его мозг с рецепторами. Это позволяет философу оставить мозг в лаборатории, а тело отправить на выполнение опасного задания. Возвращаясь в лабораторию, Деннет видит свой мозг в колбе с физраствором. Фокус в том, что и он сам, и этот, воспринимаемый им мозг, находятся сейчас в этой колбе.

Примерно то же самое будет происходить и в том случае, если я окажусь на операционном столе со вскрытой черепной коробкой. Нейрохирург даст мне зеркало и позволит посмотреть на мой собственный мозг. То, что я увижу в зеркале свой мозг — иллюзия, возникающая в моем же мозгу. Я не покину его — моего мозга — пределов, даже «объективно» наблюдая его со стороны.

А насколько «объективны», например, космические «черные дыры»? При всем желании, у нас нет никакой возможности их увидеть или как-то иначе воспринять. По сути, это лишь расчетные космические объекты, создаваемые нашим мозгом на основе большого числа других расчетных данных.

Иными словами, все, что нам кажется реальным, на самом деле, лишь «matrix», произведенная нашим мозгом. Выйти за ее пределы невозможно, поэтому читать что-то «более реальными» или «менее реальным» — абсурдно.

Есть то, что происходит, и это реально; и нет того, что не происходит, — это иллюзия.

«Луч внимания»

36. Впрочем, большую часть времени мы даже не питаем желания, хоть каким-то образом (хотя бы условно), вылезать из собственной головы.

«Внешний мир» занимает нас не насколько сильно, как, например, наши рекурсивные размышления о прошлом и будущем, или наши отношения с другими людьми, которые мы, благодаря дефолт-системе мозга [М. Рейчел], проигрываем внутри собственной головы.

Даже абстрактные рассуждения, связанные с нашей работой или увлечениями, при всей их «противоестественности» и «натужности», зачастую оказываются для нас куда более интересными, нежели «объективная действительность» вокруг нас.

Альберту Эйнштейну уж точно был куда интереснее его собственный мир глобальной относительности, развернутый в его мозгу, чем то, куда он сейчас идет (он мог об этом просто забыть), или застегнута ли ширинка на его брюках (эту процедуру он тоже регулярно забывал осуществить).

37. Неосознанно мы, конечно, постоянно контролируем ситуацию в «окружающей нас действительности», но этот контроль не достигает уровня осознанности. Большинство наших действий осуществляется уже сформированными в нашем мозгу автоматизмами без участия сознания.

Если с нами не происходит ничего чрезвычайного — например, нам не отрезают ногу, а наша машина не потеряла управление и не несется в кювет, — мы, можно сказать, находимся как бы даже дважды «внутри головы».

Требуется целый набор специальных практик (например, медитативных) и настойчивая тренировка соответствующих навыков, чтобы перенастроить луч нашего осознанного внимания на явления «окружающего мира».

Нас не слишком интересует то, что происходит в «окружающем нас мире». Что, впрочем, и не удивительно, поскольку реальность — это то, что происходит, а потому, если в «окружающем нас мире» ничего интересного для нас не происходит (и нога на месте, и машина едет, как надо), то мы обращаем луч нашего внимания туда, где происходит нечто более захватывающее — в мир собственных фантазий.

38. Мы подвержены психологической иллюзии, что можем сознательно управлять лучом своего внимания, но это не так. Данная иллюзия возникает у нас из-за ложной гипотезы, будто бы мы обладаем неким «я» («наблюдатель»), и мы ошибочно приписываем этому фиктивному «я» свободу в выборе «объектов рассмотрения» — мол, куда я захочу направить луч своего внимания, о том я и буду думать.

С равным успехом мы приписываем «мотивы», «чувства» и «личностные характеристики» картинкам на экране. Причем, мы делаем это и в том случае, когда смотрим художественный фильм, и в случае мультипликационного фильма, персонажи которого очевидно являются выдуманными от и до.

Более того, мы поступаем так же даже в том случае, когда экспериментатор заставляет нас наблюдать за движением по экрану геометрических фигур, «поведение» которых можно вложить в какой-нибудь социальный нарратив — мол, треугольник бьет квадрат, квадрату от этого плохо и он убегает от треугольника к кругу, который готов его защитить. Даже годовалые дети «понимают» это [К. Хэмлин, К. Уинн, П. Блумм].

В тот момент, когда вам удается, осознать, что актеры, мультипликаторы и экспериментаторы, просто дурачат вас, иллюзия рассыпается (так бывает, например, когда актер играет из рук вон плохо).

Точно так же, если мы осознаем (хотя это, конечно, и на порядок сложнее, чем уличить актеров в актерстве), что никакого «наблюдателя» (или «я») в нас нет, то и думать о произвольном «луче внимания» станет невозможно.

39. В действительности, «луч внимания» не является «светом» некоего направленного прожектора сознания. Дело обстоит прямо противоположным образом: какой-то нейронный ансамбль становится активным настолько, что побуждает в нас «свет» сознания.

Современные нейрофизиологи, вооружившись фМРТ, переоткрыли «принцип доминанты», сформулированный некогда Алексеем Алексеевичем Ухтомским: эффект сознания возникает у нас как результат «победы» активности в нашем мозгу одного нейронного ансамбля («нейронного центра», «функциональной системы») над другим.

Мозг параллельно (симультанно) решает огромное количество задач, и все это одновременно со мной происходит: я сижу на стуле, сопротивляюсь действию сил гравитации, думаю о том и другом, пишу на компьютере, слежу за курсором, испытываю чувство голода и подумываю прерваться на яичницу, слышу пение птиц за окном и треск поленьев в камине, поддерживаю определенный уровень вегетативных реакций в теле и т. д., и т. п.

Но многозадачность на уровне сознания невозможна, поэтому в каждый конкретный момент времени я осознаю только какое-то одно из действий моего мозга (из всего множества того, что в нем происходит). По каким-то причинам, именно этот нейронный ансамбль в данную секунду выиграл в конкурентной борьбе с другими — оказался «ярче» остальных.

Апостериорно я, конечно, могу приписать себе это решение, что мол, это я сам решил об этом (или чем-то другом) подумать. Но тогда, вероятно, и заболеть кишечным гриппом, который я перенес на днях, было моим сознательным и осмысленным решением. Нет, — на всякий случай, наверное, надо это уточнить, — я не делал этого намеренно.

40. Правда в том, что мы не можем выбирать, о чем думать или не думать, как мы не можем заставить себя по команде тут же заснуть или проголодаться.

Таким образом, мы не можем «регулировать» реальность, с которой имеем дело. Мы сами — следствие этой реальности, того, что происходит в нашем мозгу.

В случаях, когда нам кажется, что мы «хозяева в своем доме», мы просто ошибочно — апостериорно — интерпретируем то, что с нами уже произошло [Б. Либет]: соответствующие нейронные ансамбли в нашем мозге получили статус доминирующей силы.

Мы лишь складываем историю происходящего так, чтобы это не противоречило нашей общей концепции о нашей «личности», «разумности», «свободе выбора» и т. д.

Иллюзия «независимости»

41. Все это не только противоречит нашей интуиции, но и, как кажется, не согласуется с фактами. В конце концов, есть ведь люди, которые «много добиваются» в своей жизни, а есть те, кого иначе как «ходячая катастрофа» не назовешь. Разве не свидетельствует это о важности «личного выбора», «личностных качеств» и т. д.? Нет, не свидетельствует.

Допустим, что мы можем устранить все случайные факторы, влияющие на поведение человека — гены и психотип, семейное окружение, в котором он воспитывался, образование, которое он получил, перенесенные им болезни, последствия воздействия психотравмирующих факторов и т. д., и т. п. Допустим так же, что мы имеем двух человек относящихся, так сказать, к какой-то одной «чистой линии».

Складывается впечатление, что такие субъекты должны быть одинаковы, но если они отличаются друг от друга (а так, скорее всего, и будет), то дело, «следовательно», в неких их внутренних, личностных качествах. И это ошибка, а слово «следовательно» совершенно не случайно дано мною в кавычках.

По существу, мы имеем дело с вариацией классической «фундаментальной ошибки атрибуции» [Л. Росс]: мы не учитываем эффект информационного воздействия, или, если угодно, эффект «информационной ситуации».

42. Наш мозг «живет» в информационной среде, и у каждого из нас она разная. Да, она отличается лишь в нюансах, но эти нюансы, накладываясь друг на друга, создают кумулятивный эффект.

Два человека читают одну книгу — содержание одинаково, но кто-то зацепился за один факт, потому что у него болит поясница, а кто-то за другой, потому что страдает от неразделенной любви. Все, ситуация поменялась, теперь они выберут уже разные книги для следующего прочтения, а после — совсем разные.

Этот последующий выбор не будет сознательным, этот выбор осуществит мозг (точнее — конкретные нейронные ансамбли) наших воображаемых читателей книг, а не их «я».

43. Образно говоря, одна и та же книга (по независящим от нее обстоятельствам) откроет в головах разных читателей разные гештальты [Ф. Перлз], для завершения которых одному окажется нужна одна информация, а другому — другая.

Этот дефицит, испытываемый конкретным мозгом, и определит последующие его выборы. Последние, впрочем, возможно, приведут к тому, что побужденный некогда к жизни «открытый гештальт» не только не закроется с течением времени, а напротив, будет только разрастаться и шириться.

Так я, например, могу только догадываться, дорогой читатель, сколь извилистый и непростой путь привел вас (не утратившего интерес к прочтению аж до этого места) к тому, что вы читаете сейчас эту книгу.

Влияет ли на вас то, что вы сейчас читаете? Да, и не важно, насколько вы согласны с конкретными тезисами или выводами. Возможно, вам вообще все в этой книге не нравится. Но если вы продолжаете читать, что-то с вами неизбежно происходит, что-то в вас меняется.

И эта перенастройка вашего мозга происходит сама собой, вне зависимости от того, хотите вы этого или нет. Это не вопрос вашего «свободного выбора» или «сознательного решения», а результат вашего всегдашнего присутствия в фактической реальности.

Иными словами, мы можем нести в себе любые установки — например, «эта книга не окажет на меня никакого влияния!». Мы вообще можем думать все, что нам заблагорассудится. Но реальность будет определяться действием фактических сил, а не нашими теориями.

Становимся ли мы, пока вы читаете эту книгу, единомышленниками или, наоборот, превращаемся в горячих оппонентов, — вы меняетесь. Результат этих изменений определит ваши последующие выборы: не вы, а ваш мозг, создавший этот результат (напряжение в соответствующих нейронных ансамблях), определит их.

44. Почему все это важно понимать, когда мы пытаемся думать о реальности?

Прежде всего потому, что нам нужно полностью избавиться от идеи нашей «независимости» от реальности. Мы не можем быть от нее независимы.

И это не этический вопрос «свободы воли», это вопрос куда более фундаментальный — это вопрос того, как реальность, на самом деле, организована. Это, если угодно, вопрос о ее тотальной целостности.

45. С другой стороны, все это, как мне представляется, позволяет осознать суть и необходимость методологии мышления.

Методология ставит перед собой цель таким образом организовать мышление, чтобы, во-первых, добиться его соответствия реальности («принцип достоверности»), а во-вторых, получить возможность воздействия на эту самую реальность через инструменты мышления, посредством мышления («принцип реципрокности»).

Это не значит, что методология мышления сделает нас свободными от реальности, а мы обретем способность гнуть ложки взглядом и ходить по воде. Это значит только то, что, будучи согласованными с реальностью в своем мышлении, мы получаем возможность реципрокной связи с реальностью.

Впрочем, я пока чуть забегаю вперед.

«Объективное» и «субъективное»

46. Наши фантазии — представления о прошлом и будущем, а также образы других людей и различные абстрактные умозаключения — являются реальностью.

Реально, конечно, не содержание наших фантазий (речь не идет о реальности того или иного будущего, например), а тот факт, что мы фантазируем на соответствующие темы.

Для психиатра вовсе не так важно, какие именно галлюцинации возникают в мозгу его пациента-шизофреника, их конкретное содержание. Ему важно, что они в принципе имеют место, происходят. На основании этого факта он выставляет диагноз и назначает лечение.

47. Все, что происходит, это реальность. Из этого должно быть понятно, что когда мы говорим о реальности, речь не идет о том, что обычно понимается под «объективностью», которая, в противопоставлении «субъективному», предполагает действительное присутствие чего-либо во «внешнем мире».

Реальное — это не абстрактное «объективное», которое, как мы понимаем из вышесказанного, весьма условно. В конечном счете, все, с чем мы имеем дело, дано нам через репрезентации, созданные в нашем головном мозге, то есть, автоматически «субъективно» (всякое «объективное» или «внешнее» воссоздается мозгом в нем самом, в соответствии генетическими программами и выученными настройками, которыми он для этого пользуется).

48. Противопоставление «объективного» «субъективному» — удобная фикция, которая, вероятно, прагматически может быть как-то оправдана, но с точки зрения методологии мышления абсолютно бессмысленна, потому что не выдерживает проверки на достоверность — у нас нет критериев, которые бы могли вылущить «объективное» из «субъективности» мозга.

Проверка же факта на достоверность вовсе не является самоцелью, а тем более игрой в «истину». Но если в своих умозаключениях мы будем использовать соображения, которые не согласуются с фактами, а являются следствием, например, языковых игр («объективное/субъективное», «живое/мертвое», «справедливое/несправедливое»), мы неизбежно допустим ошибку.

49. Важно осознать этот факт: все для меня есть работа моего мозга — и компьютер, за которым я сейчас пишу этот текст (чей образ создан моим мозгом: зрительное восприятие, тактильное, звуковое — я слышу звук клавиш, когда нажимаю на них), и те соображения, которые я пытаюсь сформулировать и записать, одинаково реальны.

Думать, что где-то есть «объективная» реальность, а где-то «субъективная» — совершеннейшая нелепость. Все они созданы из одного и того же нейрофизиологического теста. Хотя, конечно, у каждого из нас есть доступ лишь к определенному набору фактов; у одних он один, у других — другой. Но все это, в любом случае, одно пространство реальности.

50. Допустим, я вижу некоего человека, который идет по коридору Высшей школы методологии (предположим, что у меня нет истинных галлюцинаций, и все это происходит в действительности).

Итак, он — этот человек — реален как объект внешнего мира, и я его воспринимаю соответствующим образом (все это происходит). Но он совершенно так же реален и как мое представление о нем: мой мозг содержит образ этого человека (и это тоже то, что происходит) — я знаю, сколько ему лет, чем он занимается, женат или разведен, и т. д., и т. п.

Он не идет по коридору с табличкой, на которой все это написано. Соответствующая «табличка» на его счет есть у меня в голове и сейчас она оказывается «высвеченной» лучом моего внимания, «загорается» в моем сознании.

То есть, у меня в голове есть образ этого человека (и сейчас он активизируется), куда более объемный и содержательный, нежели «объективная реальность», которую я могу «объективно» воспринять, обнаружив «какого-то» человека посреди коридора.

Так, кого же я сейчас вижу в коридоре — «объективного» человека, или то, что я «субъективно» о нем думаю? Что для меня важнее — увидеть его «объективно», или увидеть то, что я (мой мозг) о нем знаю? Что, так сказать, более реально? Можем ли мы вообще задаться таким вопросом?

«Более» или «менее» реально?

51. Развернем ситуацию шире. Пока мы не учли, например, что у человека из коридора есть в голове какой-то образ меня («табличка» на мой счет), а главное — его собственный. У него есть набор знаний о нем самом, о том, что он есть как то, что с ним происходит (он знает, например, что у него болит голова, кто его раздражает, о ком или о чем он мечтает, сколько денег у него осталось до зарплаты — все это реальность).

Теперь предположим, что речь идет о моем пациенте. У него есть его собственный образ себя, и у меня есть его образ. Может ли быть, что я, как психотерапевт, знаю о нем больше, чем он сам о себе знает? Разумеется, по крайней мере, в какой-то части. Например, если мне известен его диагноз, я в курсе множества нюансов, о которых сам пациент, возможно, и не подозревает. Представим, что у него рак, мы оба об этом знаем, но он профан в медицине. Очевидно, что я знаю больше.

52. Итак, можем ли мы понять, что в пространстве реальности более реально?

Допустим, некий врач обследовал Людвига Витгенштейна и получил массу «объективных данных» на его счет. Я никогда не видел Людвига Витгенштейна (и даже теоретически не имел такой возможности), но многое знаю о нем — из его философских работ, тайных дневников, писем и воспоминаний других людей (не понимаю, правда, насколько все это может быть «объективным» или «субъективным»).

Итак, у кого — у меня, или у лечащего врача этого философа — более реальный Витгенштейн?

Ответить на этот вопрос при всем желании не представляется возможным, хотя, казалось бы, ответ должен быть очевиден — «объективная» картина лечащего доктора куда точнее моей.

Итак, вопрос выглядит абсурдным, но давайте приглядимся к нему внимательнее.

Резонно, например, спросить — одного ли и того же Витгенштейна мы с его лечащим врачом имеем в виду? Я говорю о том, что происходит с мыслью Витгенштейна, он — о том, что происходит с телом Витгенштейна.

Казалось бы, это все объясняет. Но можно ли считать, что тело Витгенштейна и его мысль никак не связаны, если и то, и другое очевидно происходит (или как сказал бы сам Людвиг — чему «случилось быть»)?

Продвинемся чуть дальше — сопоставим не тело и мысль философа, а например, его мысль и сексуальную ориентацию.

Витгенштейн отрицал, что его гомосексуальность как-то повлияла на его философию (об этом мы знаем со слов человека, который задал ему этот глупый вопрос). Но даже если Витгенштейн так думал, что не факт, трудно представить, что его сексуальность никак не повлияла на его психологию (о чем со всей очевидностью, кстати сказать, свидетельствуют дневники философа).

Что же получается? Отрицать влияние психологии человека на его философские суждения было бы нелепо, а говорить о его психологии, не учитывая сексуальную ориентацию, странно (тем более, если речь идет о весьма нетолерантном обществе, запретах, концепции греха и т. д.).

Но где в теле человека начинается и заканчивается сексуальная ориентация? А если она вообще наследственная — эта ориентация? Двое из трех братьев Людвига, покончивших жизнь самоубийством, были гомосексуальны. Так что, без «тела», надо полагать, не обошлось.

53. Так или иначе, но конструкция — «более» реально, «менее» реально — никак не применима к реальности. Что-то или происходит, или не происходит. Здесь нет промежуточных положений.

Можно, наверное, говорить о том, что факты, обнаруживаемые нами в пространстве реальности, могут располагаться ближе или дальше от какого-то другого факта реальности (того, что происходит), но нельзя говорить, что один факт «лучше» (реальнее) или «хуже» (нереальнее) другого.

54. Попытки «разрезать» реальность, отделяя таким образом одни факты реальности от других, естественны для внутреннего устройства нашего языка, требующего выделить, зафиксировать и противопоставить.

Но вся эта, столь привычная нам логика языка, как мы видели на примере «я», «наблюдателя», «объективного/субъективного» и проч., никаким образом не соответствует реальности.

Внутренне устройство языка прячет реальность от нас, воздвигает ложные конструкции, устанавливает несуществующие в действительности границы, фиксирует (сепарирует и останавливает) то, что происходит (то есть, фальсифицирует), но выдает полученный результат за отчет о том, что происходит на самом деле.

Мы полагаем, например, что использование глаголов, это способ сказать, о том, что происходит. Но это только иллюзия. В действительности, любое слово, а глаголы в особенности, сворачивает происходящее как бы внутрь самого себя [С. Пинкер]. Язык не способен схватить процессуальность (это, надо полагать, и в принципе невозможно).

Именно в этом смысле, мне кажется, следует понимать и «стену языка» Жака Лакана, и знаменитый афоризм Витгенштейна: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать», с его же собственным уточнением, что в этом пункте его «Логико-философского трактата» скрыто больше, нежели во всех остальных.

55. Реальность — это то, что происходит, а язык бессилен схватить это происходящее. Он как фотопленка, фиксирующая и останавливающая движение.

Можно обнаружить факты реальности, но даже просто называя (обозначая) их, мы тут же и неизбежно попадаем в плен к языковым играм, оказываемся в содержании, неверифицируемом с точки зрения «принципа достоверности».

«Изготовление» фактов

56. Мы в плену совершенно естественных и при этом фундаментальных заблуждений.

Мы считаем себя обладателями некоего «я», полагаем, что наш мозг — идеальное устройство для познания мира. Мы, наконец, бездумно доверяем языку, который возник для решения совершенно утилитарных задач коммуникации (причем, в племенах примитивных людей), а вовсе не для того, чтобы корректно и исчерпывающим образом описывать мирозданье.

Наши традиционные представления о личности человека и его месте в мире, о «великом и могучем» языке — фундаментальные культурные мифы. Личность иллюзорна, место человека в мире ничтожно, а язык — плохо организованная система кодирования смыслов.

57. Мы сами (что бы это ни значило) — реальны, мы то, что происходит.

Однако, для взаимодействия с реальным мы вынужденно используем эти социокультурные «протезы». Возможно это единственный способ, который позволяет нам знать о сложности реального, но эти «протезы» являются так же и способом производства бесчисленного количества ошибок, наподобие «фонового шума» или «генетического мусора».

58. Да, мы очевидно обнаруживаем аспекты реальности разного, если так можно выразиться, регистра.

В одном случае, это какой-то психический суррогат «объективной действительности», произведенный нашим мозгом по итогу внешних физических воздействий на рецепторный аппарат.

В другом — сложные сознательные представления, которые мы строим с помощью языкового инструментария.

В третьем — аналогичные феномены в мозгах других людей.

Есть, наконец, реальность, с которой мы соприкасаемся, используя, если так можно выразиться, инструментарий социокультурных и научных знаний.

Например, я знаю, что другой человек способен испытывать боль, обманывать и обладает сознанием. То, что я знаю, в частности, о реальности своего пациента как врач, обеспечено огромном массивом знаний о мире (о том, что происходит), который дан мне через, так скажем, понимание научных фактов.

Такого рода «контакты» с реальностью, посредством абстрактного знания, так же опосредованы мозгом, его специализированными аппаратами и настройками (например, «зеркальными нейронами» [Д. Риззоллати, В. Галлезе] или теменной долей, натренированной на построение числовых рядов).

Это тоже факты реальности (они говорят нам о том, что происходит), но это какой-то «другой регистр».

59. Каким образом мы можем сшить все эти факты реальности друг с другом?

Дело выглядит так, что у нас есть один мозг и одна реальность, а вот то, что возникает в процессе их взаимодействия, имеет как бы разную природу.

Организовать эти факты «разных регистров» в целостность не представляется возможным, ведь один факт оказывается здесь не «лучше» и не «хуже» другого именно потому, что их вообще никак нельзя сопоставить.

Конечно, отчасти данная ситуация объясняется языком, «языковыми играми» — факты не даны нам такими, какие они есть, они даны нам в языке, означенными.

Но проблема не только в том, что они поименованы (что автоматически включает их в соответствующие языковые игры), а и в том, они уже специфическим образом организованы мозгом (в соответствии с сформированными в нем шаблонами восприятия, базирующимися, во многом, на языковых дефинициях [Дж. Хокинс]).

Сами же эти шаблоны производства «внутренних образов» фактов реальности имеют в нашей психике разный генез, что, по всей видимости, и приводит к формированию тех самых множественных «регистров».

60. Иными словами, у мозга нет какой-то универсальной модели изготовления данных о фактах реальности, хотя выведенные на уровень сознания, они уже — эти данные мозга о фактах реальности — унифицированы и не обладают теми отличиями, которые весьма и весьма существенны для определения фактического значения (веса и места) того или иного факта в системе.

Можем ли мы как-то иначе «снять» эту проблему, кроме того, что скажем — все, что происходит, реально, и один факт не более (и не менее) реален, чем любой другой?

Отношения реальности

Попробуем радикализировать вопрос наших отношений с реальностью (которые, разумеется, происходят внутри самой реальности).

До сих пор речь шла лишь о реальности в связи с мозгом человека: реальность того, что мы воспринимаем или можем воспринять, реальность наших представлений или моделей и образов, реальность работы самого мозга человека.

Но обратимся к реальности, о которой, как бы странно это ни звучало, мы даже не можем иметь представления.

Парадокс и граница «понимания»

1. Когда мы говорим о реальности, которую невозможно представить, на ум, понятное дело, сразу приходят известные физические парадоксы — квантово-волновой дуализм и «принцип дополнительности» Нильса Бора, матричная квантовая механика и «принцип неопределенности» Вернера Гейзенберга, «квантовая запутанность» с котами Эрвина Шредингера, хокинговское излучение черных дыр.

Все это — некая реальность, которую мы можем помыслить лишь предельно абстрактно. Ее нельзя пощупать, разглядеть с помощью микроскопа (или телескопа) или услышать даже посредством какой-нибудь волшебной «звукоусилительной» аппаратуры.

Эти данные для нас по самой сути своей — расчетные, то есть представляют собой некое наше «умозрение», возникшее в результате интерпретации различных показателей, математических выкладок и т. д.

По наивности нам может казаться, что ничего экстраординарного в этих парадоксах нет — мол, немного странно, ну и что с того? Но как говорил Нильс Бор: «Если вы не пришли в ужас при знакомстве с квантовой механикой, вы просто не можете ее понять».

В действительности, все эти феномены абсолютно непредставимы, и мы или просто не понимаем их, а поэтому не чувствуем подвоха, или настолько свыклись с ними, что забыли о нем.

2. Сущность всякого подлинного парадокса в его принципиальной неразрешимости. Ричард Фейнман называет это «проклятыми тайнами физики», в которые с неизбежностью упираются ученые.

«Быть может, — пишет он, — вам еще хочется выяснить: „А почему это? Какой механизм прячется за этим законом?“. Так вот: никому никакого механизма отыскать не удалось. Никто в мире не сможет вам „объяснить“ ни на капельку больше того, что „объяснили“ мы. Никто не даст вам никакого более глубокого представления о положении вещей».

Парадокс, иными словами, неустраним, как фактическая точка сопротивления реальности нашему мышлению. Противоречия же, напротив, это потенциально устранимые неясности (даже если мы пока не знаем как это сделать, это возможно).

Парадоксы, с одной стороны, как бы извне ограничивают область нашего возможного понимания. С другой стороны, представляют собой своего рода фундамент, опору мышления — мы можем мыслить, лишь оттолкнувшись от действительного ограничения.

3. Наш мозг создавался эволюцией под решение конкретных задач выживания. Наивно полагать, что в нем «припасены» опции «объективного познания мира», или что спектр исследовательских возможностей нашего мозга простирается на любую область, какую бы мы ни выбрали.

Градусник — хороший и дельный прибор, если речь идет о необходимости измерить температуру. Но он не в силах определить электромагнетизм или выявить генную структуру ДНК. Он даже не измерит все возможные температуры, а лишь только те, на которые он рассчитан.

Наличие «зон» реальности, которые нам (нашему познанию) принципиально недоступны, является фактом, который может быть отнесен к некой естественной аксиоматике. Впрочем, это так и не осмыслено нами в должной мере. Точнее, не определены следствия этой «аксиомы».

4. Прежде всего, необходимо понять, что мы вообще имеем в виду, когда говорим о «познании».

При внимательном рассмотрении оказывается, что мы не подразумеваем под «познанием» простой сбор фактов (что странно). Речь идет о возможности (или невозможности) создать непротиворечивое представление (некую концепцию) о том или ином явлении.

И действительно, — скажет кто-то, — зачем нам «факты», если они не укладываются в единую схему? Зачем нам факт, который выпадает из общей картины, противоречит «общей логике» и просто не согласуется с ней? Действовать мы можем, как нам кажется, только если у нас будет ясное представление о том или ином явлении. Если же у нас просто «груда» фактов, то что нам с ними делать?

На самом деле, уже здесь начинается досадная путаница.

5. Вот мы берем, например, некое множество фактов, они, благодаря гениальной интуиции Чарльза Дарвина, складываются в теорию эволюции.

Очевидно, что дарвиновская теория эволюции, при всей ее блистательности, чего-то точно не учитывает (на самом деле, целые пласты фактов ею отброшены — не замечены, уведены в тень или проигнорированы).

Но нас это совершенно не смущает, потому что — «в общем и целом» — мы, с ее помощью, получили правдоподобное объяснение многих, прежде неясных для нас вопросов биологии.

Не значит ли это, что нам просто нужны были эти объяснения «непонятного»? И что там теперь с этими «объяснениями» делать?

Напомню, что изначально мы ожидали от «познания», что оно подскажет нам дорогу, объяснит, что делать (именно по этой причине мы отказались от «горы фактов» в пользу «строгой теории»).

Но тут вдруг выясняется, что делать-то мы ничего и не собираемся. То есть, нам просто нужна была теория, которая сделает нечто странное и необъяснимое понятным. Только и всего.

Так не являемся ли мы заложниками игры слов: не может ли быть, что мы говорим «познание» там, где ищем простого «понимания», «объяснения», «ясности»?

Что если, то, что мы традиционно считаем познанием, на самом деле есть лишь поиск объяснений перед лицом пугающей неизвестности (если она, вдруг, обнаруживается, осознается)?

«Понимание» как «объяснение»

6. Казалось бы, обнаружение странностей, а тем более настоящих парадоксов должно рассматриваться нами как, своего рода, вызов мышлению.

Мышление, обнаружившее препятствие на своем пути, очевидно столкнулось с чем-то реальным, чем-то, что требует новых подходов, иного понимания.

Но результат разочаровывает: вместо того, чтобы принять действительные ограничения, опереться на них и радикально поменять стратегию, мы ищем «красивых объяснений», которые «оставляют все как есть», но с ощущением «понятности».

Складывается впечатление, что такое «познание» не ставит перед собой амбициозной задачи узнать реальность, ему нужно лишь создать «картинку» (представление), которую можно было бы легко вообразить.

То есть, такое «познание» — это поиск хорошего (не странного, не парадоксального) «образа», а вовсе не подлинный исследовательский интерес.

7. Прежде, спасаясь от неясности (неопределенности), человек придумывал что-то мистически-религиозное, теперь — естественно-научное. Но одно не лучше другого, если и в другом случае вопрос «что делать?» остается без ответа.

Впрочем, иллюзия-то ответа есть. Если мы приняли на веру мистику, то надо, видимо, молиться, приносить жертвы и каяться. То, что это «надо» — лишь игра в рамках данной объяснительной модели, мы игнорируем.

Допустим, я боюсь смерти, но мне объясняют, что если я буду «молиться», «приносить жертвы» и т. д., то не умру — «унаследую жизнь вечную» и т. п. Я это делаю — моюсь, приношу жертвы и т. д., вследствие чего успокаиваюсь. Но умру.

То есть, на реальность, которая изначально и побуждает мой вопрос, я никак с помощью принятой мною на вооружение объяснительной модели воздействовать не могу.

Правда, у меня есть иллюзия, что я каким-то образом на нее повоздействовал, и этого оказывается достаточно. Нет, сам вопрос не снят, он теперь просто спрятан, завуалирован.

8. Нечто подобное мы наблюдаем и в случае естественнонаучных объяснений.

Давайте задумаемся — каким таким действительным инструментом влияния на биологическую реальность нас оснастила теория эволюции[122]?

Нет таких инструментов, и никаких рецептов тоже нет. «Что делать?» — непонятно (хотели ли мы и в самом деле что-то с этим делать или нет — другой вопрос).

Эволюционная теория предложила нам красивые ответы на ряд вопросов, которые кого-то (из тех, кто воспринял это «объяснение») успокоили. Но успокоенность делает последующее действие, мягко говоря, еще менее вероятным.

Так что, даже если у нас и был вопрос «что делать?», он оказывается от нас теперь в некотором смысле спрятанным.

9. Мы игнорируем вызовы реальности. Причем, куда чаще, чем даже можем это представить.

Никто не бегал по улицам в ужасе и не рвал на себе волосы, задаваясь вопросом — как же так получилось, что на земле столько видов живых организмов, а мы не знаем почему?

Нет, этот вопрос человечество не волновал. Он стал «волновать» нас лишь после того, как мы уже получили от Чарльза Дарвина ответ — объяснение, которое ставит и одновременно снимает вопрос.

Да, роль теории эволюции огромна — она позволяет сформировать «картину мира» в рамках атеистического мировоззрения.

Кроме того, наличие такой теории позволяет нам осуществлять построение новых интеллектуальных объектов, становится опорой для каких-то наших последующих размышлений и выводов.

Но случилось ли в реальности что-то действительное, когда эта теория появилась на свет, а мы уверовали в нее?

10. Допустим, мы умели пользоваться только операцией сложения, а потом вдруг обнаружили возможность умножать одно число на другое, что серьезно упрощает дело с точки зрения наших размышлений (нашей интеллектуальной работы с фактами).

Но как это связано с самой реальностью, инструмент для воздействия на которую мы, вроде как, пытались обнаружить?

Если говорить, например, про селекцию животных и растений, то она как происходила до создания эволюционной теории по принципу отбора и скрещивания наиболее подходящих для селекционера особей, то так она осуществляется и сейчас. Если наукой и сделаны какие-то прорывы в этой области, то вовсе не благодаря теории эволюции, а благодаря технологиям генной инженерии.

Не будь теории эволюции, ученым, которые создали эти технологии, возможно, пришлось бы чуть труднее думать. Они бы «складывали» там, где легче было бы «умножить», — но и только.

Так не переоцениваем ли мы ее значение наших «объяснительных моделей»? Да, что-то, благодаря теории эволюции, кажется нам теперь более понятным, но это знание о естественном «творении» не делает нас, самих по себе, творцами.

«Эмерджентность»

11. Обращаясь с реальностью, которую мы не в силах ухватить нашим мышлением (действующим так), мы не просто создаем «объяснения», служащие мнимому «пониманию», мы строим своего рода ментальные саркофаги.

К числу таких «саркофагов» относятся все абстрактные ментальные «сущности», наподобие «волновых квантов», «испаряющихся черных дыр» и «полумертвых котов».

Мы создаем эти «штуки», защищаясь таким образом от непредставимости этой реальности. Мы защищаемся от ужаса, вызванного этой непредставимостью.

Нечто в реальном свидетельствует нам о себе (что-то происходит), но мы не можем различить его мелодию в зашумленном эфире. И как бывает в таких случаях, через какое-то время нам начинает казаться, что мы все-таки слышим что-то определенное в этом треске, шипении и скрипах. Но это лишь иллюзии узнавания.

12. Не только физика, но и биология предлагает нам схожие парадоксы.

Теоретически мы, конечно, понимаем, каким образом последовательность нуклеотидов в цепочке ДНК кодирует те или иные белки. Мы понимаем так же и то, что в этом, наверное, нет никакого чуда: некая химическая структура под воздействием неких инициирующих и катализирующих факторов приводит к образованию определенных химических веществ из подручных химических элементов.

Ничего, как кажется, «удивительного» в этом нет. Но каким образом из всего этого химизма возникает наличная жизнь? Это остается для нас загадкой. Как и в случае с «сознанием», которое тоже непонятно как возникает из биоэлектрохимической активности нервных клеток, соединенных в функциональные системы, принято говорить, что это эффект некой волшебной «эмерджентности»[123].

13. Понятие «эмерджентности» странным образом считается научным, хотя, на самом деле, речь идет именно о непонимании. Оно буквально означает, что мы не знаем (не можем себе представить), как из одного возникает другое, каким образом система из этих элементов производит такой эффект.

Однако, вместо того, чтобы говорить — «мы не знаем», «наш психический аппарат не может себе этого представить», мы говорим — это эффект «эмерджентности». Но номинация феномена не означает его схваченности.

Когда мы говорим «мышление» или «сознание» — кто может ответить, о чем, на самом деле, идет речь?

Мы привыкли опираться на некую «интуитивную понятность», что нелепо. До тех пор, пока мы не встретили конкретное сопротивление реальности своему утверждению, любое наше «размышление» равносильно абстрактной абракадабре.

14. По существу, понятие «эмерджентности» является такой же уловкой, как, например, и упомянутый нами уже «принцип дополнительности» Нильса Бора: мы не можем себе что-то представить (как, например, корпускула может волниться?), но факты говорят нам о том, что нечто такое (не вполне, впрочем, понятно, что именно) действительно происходит, и мы «решаем» вопрос введением «принципа» — мол, такое может быть, несмотря на то, что мы даже представить себе это неспособны.

Понятие «эмерджентности» приходит к нам на помощь, когда мы откровенно не понимаем, как из «А» (множества неких элементов) появляется «Б» (некий эффект). Чтобы обойти это затруднение, волюнтаристским образом вводится некое правило — мол, считайте, что корпускулярность может быть волновой, волны корпускулярными, это, условно говоря, «эмерджентность».

Дальше по списку: думайте, например, о времени как о еще одном, математическом измерении пространства, а о всяких умных (и глупых) мыслях — что это преобразованные электрохимические разряды нервных клеток.

Весьма странный, надо признать, способ справляться с неопределенностью…

15. То, что мы не можем вообразить, но нуждается хотя бы в подобии некого понимания, объясняется словом «эмерджентность».

Впрочем, сгодилось бы любое слово — «авада кидабра», например. И это не ирония, поскольку если слово ничего нам не сообщает (как в случае с «эмерджентностью»), то какая разница, как оно звучит?

С другой стороны, сама потребность в подобном слове кое-что действительно значит.

«Дух в машине»

16. Подумаем об этом: если представить себе, что все непонятное человеческому рассудку требует понятия «эмерджентности», то перед нами открываются большие, так сказать, гносеологические перспективы.

Можно, например, попробовать применить это слово там, где нам все кажется понятным, и увидеть, насколько серьезно мы можем обманываться.

Предположим, что «цена» является эмерджентным свойством системы, состоящей из денег, товаров, их производителей и потребителей.

И тут же прежней ясности наступает конец: действительно, совершенно невозможно представить, каким именно образом эта система отношений порождает «цену».

Силы, которые мы традиционно называем «спросом» и «предложением», обнаруживают, вдруг, свою предельную абстрактность.

Мы слишком привычны и к тому, что обладаем сознанием, и к тому, что у товаров есть цена (иначе они бы и не были товаром, кстати говоря). Удивляться мы можем ценнику в магазине, но дальше этого дело, как правило, не идет.

А удивляться тут есть чему: перед нами реальность «цены», которую, несмотря на ее кажущуюся очевидность и понятность, мы не можем помыслить.

Если вдуматься, то цена товара столь же «чудесна», как и фокусы квантовой механики или генетики. Если, конечно, понимать под «чудесностью» отсутствие логического перехода от одного пункта (системы, понимаемой так) к другому (эффектам, которые эта система производит).

Если что-то просто не кажется нам чудесным или странным, еще не значит, что оно таковым не является.

17. «Цена товара» возникает как бы вне нас, но при этом с нашим участием: мы, суть, фактор ее производства, но невольно — просто самим фактом своего существования.

Мы думаем о себе, как о «субъектах экономических отношений», но выступаем как объекты какой-то чужой и другой игры (она реальна и происходит на самом деле), у которой нет осязаемого и понятного нам центра. При этом, мы действуем, казалось бы, вполне осознанно и целенаправленно, однако влияем на результат лишь косвенно.

Иными словами, мы имеем дело с некими закономерностями (точнее — с тем, как нечто происходит в реальности), но не в силах их понять. Не красиво объяснить самим себе, не складно описать, а именно понять.

Мы прячемся за абстракциями наподобие «невидимая рука рынка» или «особенности делового оборота», но правда в том, что это химеры, которые скрывают нечто действительно реальное, но совершенно нам недоступное.

18. Загадочный термин «эмерджентность» избавляет нас, как кажется (и только — кажется), от пресловутого дуализма — специфического адаптивного свойства мозга.

Дуализм — не заблуждение, а просто вариация на тему все того же «принципа дополнительности»: мозг сталкивается с фактами, которые он не в силах сложить в некую целостность, а поэтому решает эту проблему эссенциалистически, выдумывая какого-нибудь очередного «духа в машине» [Р. Декарт].

Впрочем, задача термина «эмерджентность» как раз в том, чтобы обойтись без этого «духа», а точнее — секуляризировать его.

Но очевидно, что смена «духа из машины» на «эмерджентность» (или на «аваду кидабру», например) ничего по существу не меняет. Замена одного слова другим не избавляет нас от «дуализма», это лишь интеллектуальная обманка.

19. Истинные парадоксы, свидетельствующие нашу несостоятельность в понимании действительной реальности (того, что происходит) и требующие для своего мнимого «снятия» понятия «эмерджентности» (что бы оно ни значило), неустранимы.

При всем желании мы не можем сложить «красное» с «квадратным», но зато мы можем представить себе красный квадрат (аналог «эмерджентности» или «авада кидабры») и успокоиться на этом.

Понятно, что в данном случае никакого действительного складывания не произошло, потому что это и невозможно — речь идет о разных модальностях.

Однако, «красный квадрат» — подобное, чисто механическое, ничего не значащее на самом деле суммирование — вполне, как выясняется, может нас утешить (как и «дух в машине», как и «эмерджентность»).

20. В этом принципиальное отличие феномена противоречия от парадокса.

Противоречие может быть разрешено и снято, если пересмотреть его под иным углом зрения и с привлечением необходимых фактов.

Парадокс, напротив, неразрешим. Он указывает нам на то, что мы уткнулись в реальность, непостижимую таким образом, каким мы привыкли эту реальность «понимать» и «представлять», а потому действительно находящуюся вне нас, вне нашего мозга.

«Дух в машине» — это свидетельство парадокса, который необходимо понимать и схватывать именно так: обнаружено непреодолимое сопротивление реальности нашему мышлению, мы не можем представить себе, как такое может быть (происходить так), то есть, наше мышление имеет дело с реальностью вне его, о которой оно знает только косвенно, реконструктивно.

«Мнимые реальности»

21. Теперь попробуем, для сравнения, использовать понятие «эмерджентности» в отношении института брака.

Брак (люди, находящиеся в специфичных брачных отношениях), казалось бы, тоже (как и «цена товара») является результирующим эффектом некой сложной системы отношений (последняя состоит из супругов и социума, который, с одной стороны, предписывает им брак, с другой — авторизует его).

Большинство супругов считает, что брачная договоренность с партнером, осуществленная перед «богом и другими людьми», должна приводить к определенным нравственным и психологическим эффектам для них обоих.

Но есть ли «дух» в этой «машине»? Возникает ли он там чудесным образом после акта регистрации брака? Нет. И даже если нам кажется, что нечто подобное должно происходить — это чистой воды романтический фантазм.

В реальности мы имеем отдельно стоящие факты: с одной стороны — два человека что-то сообщают другим людям (и самим себе), с другой стороны — эти два человека что-то чувствуют, думают, переживают и хотят.

Явления эти, при внешней их связанности, существуют сами по себе, и не нуждаются друг в друге, чтобы происходить.

22. Представьте, что я, совершенно не разбираясь в медицине, покупаю диплом врача и объявляю себя врачом (ситуация вполне возможная и такое, полагаю, случается). Становлюсь ли я от этого врачом на самом деле? Конечно, нет.

Теперь допустим, что я обучаюсь медицине, работая в медицинском учреждении с другими опытными врачами, знаю болезни, как их диагностировать и лечить, но у меня нет диплома — врач ли я? Полагаю, что да.

Так нужен ли мне диплом врача, чтобы быть врачом? Да, если я хочу осуществлять медицинскую практику официально (то есть он нужен для третьих лиц). Иными словами, это уже другой процесс, а не вопрос моих медицинских отношений с пациентом. Он уже даже не медицинский, а лишь юридический.

То есть, никакой реальной системы из меня, моего пациента и третьих лиц, занимающихся, например, выдачей медицинских лицензий, не получается. Так что ни «дух в машине», ни «эмерджентность» здесь совершенно не требуются, а мы имеем дело с «мнимой реальностью».

23. Но если на примере с медицинским дипломом и условностью этой социальной игры все более-менее понятно (речь идет о наличии у человека тех или иных специальных знаний, а подкреплены ли они наличием диплома или нет, нас уже волнует постольку-поскольку), то в случае с браком — глубоко укоренившимся культурным феноменом — его иллюзорность вовсе не так неочевидна.

Мы, следуя усвоенной культурной традиции, наивно полагаем, что вступив в брак, человек должен автоматически начать что-то специфическое чувствовать, думать, переживать или хотеть.

Забавно, что именно так, чаще всего и происходит: как только мы оказываемся осенены благословением социума на брак, в этой «машине», словно по волшебству, эмерджентно заводится некий «дух». Но это конечно только иллюзия, своеобразная социальная индукция и не более того.

Представьте, что вы вступаете в брак с аутистом, который в принципе неспособен ко всем тем переживаниям, которые, вроде как, должны быть свойственны супругу. Зная о его диагнозе и проявлениях этой болезни, будете ли вы ждать от него, что он, получив штамп в паспорт, станет вести себя так, как «надлежит» супругу? А вы сами как будете себя вести по отношению к нему? Всякая эмерджентность брака разваливается на глазах. Чуда не получается.

На самом деле, отсутствие этого «чуда» обусловлено тем, что никакой действительной реальности брака не существует, она мнима.

Да, существует представление об институте брака. Да, люди играют в супружеские отношения. Да, социум санкционирует и поощряет такие игры. Но «чуда» нет — система не производит никаких эффектов, которые бы свидетельствовали ее как нечто реальное.

«Дух в машине» не обнаруживается, и нет никаких оснований, почему появление записи в книге регистрации актов гражданского состояния что-то изменит в наших отношениях с партнером.

Что же из всего этого следует?

24. Реальность (нечто, что действительно происходит) не может быть помыслена сама по себе. Да, мы можем найти «абстрактное правило», которое сделает непонятное нам «понятным». Но не следует обманываться — это лишь способ, которым нам удается спрятать непонятность реального, а вовсе не понять его.

Мозг тяготится непонятным, а «интерпретатор нашего левого полушария» [У. Пенфилд, М. Газзанига] только и занят тем, что производит «иллюзию понимания».

То есть, если смотреть на вещи предельно здраво и честно — мы по самому способу своего устройства, совершенно не предназначены для понимания реального.

25. Это, впрочем, отнюдь не значит, что мы не находимся в отношениях с реальным. Напротив, только с ним в отношениях мы и находимся (ничего другого просто нет).

Но мы не признаем своей несостоятельности в действительном понимании реального, своего всегдашнего «не знаю».

Вместо этого, мы рационализируем свои отношения с реальным (внутри реального) и прячем за этими рационализациями свою слепоту в отношении реального (это происходит постоянно, мы запаслись для этого широчайшим арсеналом интеллектуальных уловок).

Рационализация позволяет нам «остановить», «окартинить», «зафиксировать» реальное, но это прямой путь лишиться к нему доступа. Впрочем, даже закрывая себе доступ к реальности, мы не перестаем быть в ней, то есть, все действительные вопросы сохраняются.

Реальное всегда происходит, правда, как бы по ту сторону нашего понимания. И мы или понимаем это, а потому можем использовать как ресурс для мышления, для следующих шагов мышления, или прячем, игнорируем, совершая новые и новые ошибки в реальности.

Уловка «уровней реальности»

26. Интересно посмотреть на то, каким образом мы научились строить модели, позволяющие нам прятать собственную гносеологическую некомпетентность.

Если «эмерджентность» — относительно новое понятие, помогающее нам обманываться там, где в системе возникает некое новое качество (электробиохимические процессы в мозгу, например, «превращаются» в сознание), то понятие «уровней реальности» имеет уже солидную историю и используется для того, чтобы объяснить, почему одни законы работают в одних случаях и не работают в других.

В той же физике мы говорим, например, о том, что какие-то физические законы работают на одном уровне организации материи, а какие-то другие — на другом. На этом основании выделяют микромир (мир атомов, молекул и элементарных частиц), макромир (мир объектов, соизмеримых с размерами человека) и мегамир (мир галактик и нашей Вселенной).

Можно ли считать подобное разделение материи по уровням ее организации на три самостоятельных «мира» со своими законами неким фундаментальным обстоятельством, или же это просто способ, с помощью которого мы пытаемся скрыть обнаруживающий себя парадокс?

27. Очевидно, что наш психический аппарат создавался эволюцией для решения определенного круга задач, связанных с проблемой нашего физического выживания и, конечно, для выживания наших генов [Р. Докинз].

Впрочем, сама наша с вами жизнь имеет не психическое, а биофизикохимическое измерение. Она организована клетками и клеточными мембранами, их зарядами и бесчисленными химическими реакциями. Наша жизнь — это химизм репликации ДНК, синтеза белков, нейрогуморальных и иммунных процессов.

То есть, сама наша жизнь протекает (и выживает) на том уровне организации материи, который принципиально недоступен нашему «психическому» наблюдению — все это сплошь явления «микромира».

Эволюция не посчитала нужным привлекать нас (если понимать это «нас» не как физическое тело, а как психическое явление) к этой работе. Здесь естественный отбор действовал без подобного нашего участия — дважды слепо, можно сказать.

Психика использовалась эволюцией лишь в той части, где мы имеем дело с объектами, соразмерными нашему телу — пища, другие представители нашего вида, хищники и т. д. Как результат: мы неплохо воспринимаем явления «макромира» (тот срез физической реальности, который мы так называем).

Причем и в «макромире» мы действуем весьма специфично и даже тут наши возможности весьма ограничены. Птицы, рыбы, рептилии и пчелы — все из «нашего» мира — видят мир куда более полноцветным, нежели мы, а большинство крупных млекопитающих распознают запахи и звуки лучше нас.

Кроме того, не следует забывать, что наша психика эволюционно приспосабливалась только к тем явлениям окружающего нас «макромира», которые были актуальны для наших предков на момент, когда они находились под давлением естественного отбора.

Так или иначе, но выделение этого «мира» в отдельную «физическую реальность», судя по всему, не является неким имманентным актом саморасчленения физической реальности как таковой и самой по себе. Грубо говоря, не она делит сама себя на эти части, а просто мы способны воспринимать ее лишь на этом «срезе», причем, только потому что, в свою очередь, так сконструированы эволюцией.

Тогда чего стоит подобное деление физического мира на указанные подмиры? А чего в таком случае стоят «физические законы», которые работают лишь на «площадках», которые произвольно отведены им самим устройством нашей психики?

28. Попробуем провести мысленный эксперимент: допустим, что выделение «макромира» — лишь некий баг, обусловленный специфическим устройством нашего мозга.

Попытаемся думать так, словно бы физический мир един и определяется своими закономерностями единообразно (то есть, независимо от произвольно выделяемого нами «уровня» организации физической материи), начиная, разумеется, с микроуровня.

Применим идею структуры атома в отношении собственного физического тела. Тут же, понятное дело, выясняется, что мы (в отличие от «черной дыры», например) состоим фактически из одной пустоты, причем, она еще и волнится.

Мы испытываем затруднение, пытаясь представить себе как такое возможно (с другой стороны, все «законы природы», которые мы изобретаем (усматриваем), как раз-таки представимы, что начинает смущать еще больше).

При этом, нет никаких осмысленных оснований думать, что «пустота» и «волноватость» наших тел иллюзорна — на уровне микромира все, вроде бы, именно так и устроено [Н. Бор]. Кстати, еще более непредставимым кажется тот факт, что местоположение элементов нашего физического тела является вероятностным [М. Борн, В. Гейзенберг].

Или вот еще одно важное обстоятельство: время, если мы говорим о мире микрочастиц, — это лишь иллюзия, бессмысленная функция [А. Эйнштейн]. Если вы (как внешний наблюдатель!) не определяете некоего паттерна отношения между частицами, за изменением которого станете затем следить, то выяснится, что этот мир сам в себе неизменен [Р. Фейнман].

Прямое следствие из этого факта состоит в том, что смерти нет. Действительно, на уровне микрочастиц умереть невозможно. Впрочем, это как-то не очень согласуется с нашей интуицией, плюс не слишком обнадеживает и вообще кажется очень и очень странным.

Тут-то как раз и вмешивается идея «уровней организации»: мол, жизнь — это «сложный эпифеномен», «эмерджентное свойство» и т. д., который возникает как раз на более высоких уровнях организации материи, следовательно нужно смотреть туда — где жизнь и возможна, и невозможна, а не туда, где о ней вовсе не может быть и речи.

Это звучит чрезвычайно логично и убедительно, но для чего эта идея «вмешивается»? — вот в чем вопрос.

А вмешивается она для того, чтобы спрятать и даже дезавуировать обнаруженный парадокс. Последний же состоит вовсе не в том, что мы не можем представить себе макромир, спроецировав на него свои знания о микромире, а в том, что те законы, которые мы, как нам кажется, усмотрели в «микромире», усмотрены нами тем же способом, каким мы организовываем наше знание «макромира».

Иными словами, у нас с вами есть лишь один-единственный способ организации своих представлений о мире и этот способ возник в рамках нашей адаптации к определенным условиям нашего биологического существования. Никакого другого способа у нас просто нет.

Таким образом, для реконструкции тех «срезов» реальности, которые нам недоступны в силу нашей эволюционной ограниченности, мы используем все тот единственный способ, которым мы обладаем, но делаем несчетное количество оговорок — «принцип дополнительности», «принцип неопределенности», «искривление пространства» и т. д.

29. Но если дело обстоит таким образом, то как мы можем быть уверены в том, что тот способ, которым мы организуем свой «макромир», правильный?

Разве не очевидно, что если мы не имеем возможности организовать в своем представлении непротиворечиво весь физический мир, то и в частном случае (когда мы рассуждаем, например, о «макромире»), мы, в действительности, тычем пальцем в небо?

Как может оказаться истинным такой способ организации наших представлений о мире, который распространяется только на незначительную его часть, тогда как даже границы между этими частями проведены «на глазок»?

Кажется, что этому противоречат научные данные — в конце концов, законы Ньютона в нашем мире работают, да и атомные реакторы взрываются не так часто. Но дело вовсе не в том, что какие-то данные науки неверны. Ничто из того, о чем здесь идет речь, не мешает им быть эффективным инструментом взаимодействия с физической реальностью.

Речь о другом: то, что мы выявили в физическом мире некие работающие закономерности, не значит, что мы понимаем, что там — в этом самом мире — происходит на самом деле.

«Теория теплоты», возникшая в науке в XVIII веке, будучи по существу абсолютной ахинеей («теплоты», как мы теперь знаем, попросту не существует), была очень эффективной научной теорией, «работала» и дала много полезных результатов.

Иными словами, если некое наше знание «работает», это еще не значит, что мы действительно понимаем то, почему оно «работает».

Диагноз эпилепсии, инсульта или инфаркта можно поставить и без знания патогенеза данных заболеваний — просто по внешним признакам. Эпилепсию веками считали божьим проклятьем, инсульт — «апоплексическим ударом», а инфаркт — последствиями «грудной жабы». Никто не знал, что происходит с организмом человека на самом деле[124], но это не мешало работе врачей, по крайней мере в том объеме, в котором они ее выполняли.

Мы легко обманываемся «объяснительными моделями», и последнее, в чем мы начинаем сомневаться — это в самом том способе, каким мы организуем свои представления о реальности.

30. Однажды Людвиг Витгенштейн застал свою студентку врасплох следующим вопросом: «Почему люди думали, что Солнце вращается вокруг Земли?». «Это же очень просто, — ответила студентка, — ведь солнце каждое утро встает на Востоке и садится на Западе». «Но ровно тот же эффект возникает и в случае, если допустить вращение Земли вокруг своей оси», — парировал Витгенштейн.

Иными словами, дело не в том, что происходит с Солнцем или с Землей, дело в том, что человек считал себя стабильным и стационарным центром мира — это была часть того способа, которым он организовывал свои представления о реальности. И конечно, у него не было никаких оснований в себе сомневаться. С какой стати?!

Джордж Мур не сомневается в том, что у него есть рука. Вот, он даже может ее предъявить! Но давайте задумаемся о том, какое количество оговорок необходимо сделать, чтобы уверенность Мура не выглядела полным сумасшествием.

Во-первых, Мур действительно не должен быть безумен. Иначе как мы можем исключить галлюцинацию? Во-вторых, после опытов Вилейанура Рамачандрана встает вопрос — что там у него, у Мура со «схемой тела»? В-третьих, что станется с его уверенностью, если мы подадим информацию о его руке в зрительную зону коры его мозга непосредственно от электронного микроскопа, например?

То есть, вопрос не просто в «образе мира», который мы создаем, а в самом том способе, которым мы реконструируем реальность. А способ, который мы используем, настолько же оправдан, насколько и сомнителен.

Реконструируя реальность так, как мы это делаем обычно, мы вполне можем создать понятное нам (представимое нами) представление. Причем, само возникновение у нас такого — представимого — представления, и послужит нам доказательством истинности проведенных нами изысканий (созданных нами реконструкций — моделей реальности). Эта змея постоянно цепляет свой хвост.

Тогда как, по уму, факт «самоподтверждающихся» реконструкций должен был бы указывать нам на обратное — на отсутствие действительных критериев достоверности наших реконструкций.

Думать, что мы можем создать корректное представление о действительном, значит предполагать, что мы созданы эволюцией для того, чтобы это действительное познавать. Но у нас нет никаких причин рассуждать подобным образом.

Впрочем, и усомниться в «очевидности» наших представлений совсем несложно: как правило, достаточно осведомиться на предмет оснований, лежащих в основе наших «объяснительных моделей». В конечном счете мы с неизбежностью дойдем до места, где можно будет, подобно Муру, сказать только одно: мы так это воспринимаем (видим, чувствуем, пониманием, осознаем, представляем).

То есть, мы в конечном счете гарантированно упремся в эту а-ля геделевскую неполноту — обнаружим тот пункт, который изнутри системы недоказуем, и является, по сути, фундаментальным допущением, на котором вся эта система, на самом деле, и зиждется.

Таким образом, всякий раз, когда мы оказываемся перед необходимостью разделить реальность на «уровни» (поскольку иначе наши модели перестают работать) — у нас есть возможность понять, что мы думаем о ней неправильно.

Причем, виной тому будет, вероятно, сам тот способ, которым мы привыкли производить свои реконструкции.

Право, у нас всегда есть повод сомневаться в том, что в этой комнате нет носорога. Даже если он нам ничуть не мешает.

«Несокрытость»

31. Когда Мартин Хайдеггер говорит о «несокрытости истины» (то есть, об открытости нам реального), а Людвиг Витгенштейн — «Не думай, а смотри!» (то есть, о реальном), речь, по сути, идет о том, что реальное можно некоторым образом «видеть», но нельзя понять.

«Понять» в данном случае — это представить как некий целостный, «понятный» образ, создать в пространстве своего мышления ясную и непротиворечивую репрезентацию некоего явления, аспекта реальности, какой-то ее области.

Действительно, если реальность сообщает нам о себе парадоксами, трудно рассчитывать на то, что ее образ (образ некоего ее фрагмента) может быть «понятным». Любой образ неизбежно является аппроксимацией — то есть подведением реальности под некую заданность, под некий формат.

Эта аппроксимирующая тактика, обеспечивающая подгонку данных реальности под изготовляемый психикой образ, сведется, в конечном итоге, к тому, что какие-то факты окажутся проигнорированы, каким-то будут приписано избыточное значение, иные, напротив, будут сглажены и уведены в тень.

32. Скульптор говорит о себе, что он не создает фигуру из камня, а лишь отсекает от него лишнее. Созданная им скульптура, действительно, взята из этого камня, но она взята из него сообразно воображению скульптора.

Да, в некотором смысле, она уже находилась в этом камне, но с тем же успехом в нем находилось еще и множество других скульптур, которые так и не были из него изготовлены, а теперь уже никогда и не будут.

Примерно таким же образом, как этот скульптор, работает и наш мозг: он создает из фактов реальности образ, который он — сам наш мозг — заведомо в этой реальности и усматривает.

Наш мозг тенденциозно сепарирует факты, уже как бы зная заранее, что именно он собирается «вынуть» из этого камня реальности. Те факты, что кажутся ему подходящими, он оценивает как действительные, а те, которые не подходят под этот образ, им просто игнорируются.

После того, как скульптор уже высек из камня свою скульптуру, почти невозможно представить, что в этой глыбе могла скрываться и какая-то другая форма. Это как раз пример тенденциозности работы нашего мозга — после того, как мы знаем (увидели, представили), каким может быть конечный результат, мы считаем (уверены, ограничены этим своим представлением), что только этот результат и может быть.

На самом деле, речь идет о фундаментальной закономерности восприятия — наш мозг не воспринимает реальность, как она есть, а постоянно пытается предугадывать какой-то определенный результат [П. К. Анохин, М. Чангизи, М. Каку].

То есть, образ, который возникнет в результате нашего контакта с реальностью, пусть и с изрядной долей вариативности, уже всегда нами этой реальности предзадан.

Тогда как подлинная реальность — это сам тот камень, который может быть превращен в разные «скульптуры». Ставить ее в зависимость от того, что взбредет в голову конкретному «скульптору» (тому или иному мозгу, например), странно.

33. Давление генерируемого психикой образа на организуемую ею же таким образом реальность — есть искажение.

По сути, создание нашим мозгом некого «представления о реальности» — это процесс производства таких отношений между фактами реальности, которые не принадлежат ей непосредственно, а выдуманы нами в рамках «творческого» переосмысления реальности.

В каком-то смысле, конечно, можно считать, что и эти, произведенные нами отношения между фактами реальности, в некотором смысле находятся в реальности изначально, но ошибкой было бы думать, что они реальны, если мы понимаем под реальностью то, что происходит на самом деле, а не то, что может или могло бы происходить.

Ошибка с неизбежностью вкрадывается в наши расчеты уже на этапе определения конкретного аспекта реальности, ее фрагмента, который мы примемся представлять.

В действительности, мы ведь не просто «вынимаем» скульптуру из камня, но еще и камень из горы, гору из материка, а материк — из Земли. То есть, какие-то отношения (возможно, чрезвычайно существенные), в которых находится этот фрагмент реальности, априори аннулируются.

Если, опять-таки, понимать реальность как то, что происходит, а не то, что могло бы происходить, то она и не может быть фрагментирована, разделена на некие отдельности.

Иными словами, считать, что мы можем «понять» какую-то часть реальности истинно — то есть, как действительную реальность, как то, что происходит на самом деле, — было бы фундаментальным заблуждением.

34. Аппроксимация совершенно неизбежна. Задача методологии мышления состоит лишь в том, чтобы минимизировать соответствующие искажающие эффекты, с одной стороны, и постоянно напоминать аппроксиматору о том, что он аппроксимирует, то есть искажает реальность, какие бы действия над нею он не выполнял.

Реконструируя реальность как того требует методология мышления, мы, потому, постоянно оставляем своего рода зазор неопределенности.

То есть, нам не следует пытаться сложить факты в некий понятный нам и легко представимый образ. Наша задача — видеть соответствующий аспект (фрагмент) реальности как пространство фактов, которые продолжают находиться в нефиксированных (до некой финальной определенности) отношениях.

Именно этой цели и служит понятие «специального интеллектуального объекта», то есть некоего образа-реконструкции, который, вместес тем, содержит всебе некое неопределенное «х».

Этот «х» — нечто неизвестное, что-то, что в какой-то ситуации (положении вещей) может быть несущественным, а потому наша аппроксимация себя оправдывает, но в другой ситуации (при ином положении вещей) способно и перевернуть доску — оказать фундаментальное воздействие на систему обнаруженных нами отношений фактов реальности.

Вопрос, таким образом, заключается в том, стремимся ли мы к финализации, закруглению, окукливанию произведенной нами реконструкции? Если мы тяготеем к этому сворачиванию нашей реконструкции в образ (представление), то произведенная нами аппроксимация в какой-то момент неизбежно приведет к ошибке.

Однако, если мы способны противостоять этому, оставлять эти гештальты незакрытыми, незавершенными, подвижными, вариативными (как в случае с оптическими иллюзиями), мы сохраняем возможность:

• во-первых, для рекомбинации (если этого потребует наличная ситуация — некое новое положение вещей) элементов нашей реконструкции реальности;

• во-вторых, для сцепления этих специальных интеллектуальных объектов пространства нашего мышления с гештальтами-реконструкциями каких-то других фрагментов реальности;

• в-третьих, для обнаружения новых содержательных контекстов, в которых эта наша реконструкция реальности может оказаться уместной и оправданной.

Таким образом, важно правильно понимать указания, которые, не сговариваясь, дают нам Мартин Хайдеггер и Людвиг Витгенштейн.

Когда Хайдеггер противопоставляет «несокрытое» некоему условному das Man, а Витгенштейн «смотрение» (усматривание) «думанию» (представлению, решению, выводу), речь идет, в первую очередь, о процессуальности этих действий — то есть, о некой незавершенности этих актов, о сохранении той самой неопределенности. По сути, это требование несворачивания фактов реальности в какую-то, пусть и удобную, но мертвую конструкцию идеаторного представления.

Мы не можем схватить «несокрытое» истины (реальность как она есть) — поймать его в силки, вычленить, повязать и повесить на стену. Но мы можем вглядываться в него, чего и требует Витгенштейн, удерживая себя от того, чтобы прийти к неким выводам и заключениям.

По сути, речь идет о том, что реальность как она есть может быть дана нам лишь в акте нашей озадаченности, когда зрению еще не мешает то, что нами уже усмотрено и «установлено окончательно».

Сохраняющаяся в нас, длящаяся озадаченность оберегает нас от утраты интереса к реальности, которая, в ином случае, очень скоро и ошибочно покажется нам «понятной».

35. Иными словами, с позиций современной нейрофизиологии ни Хайдеггер, ни Витгенштейн, говоря так о «несокрытости» реальности, не занимаются какой-то абстрактной метафизикой. Они указывают как раз, можно сказать, на физику реальности, которая и есть то, что происходит на самом деле.

Всякая «сокрытость» обусловлена лишь способом обработки информации (если, конечно, вывести за скобки тот факт, что нам в принципе нужно ее как-то воспринимать и обрабатывать, что, само по себе, уже является ее искажением).

Но нам от этого никуда не деться — мы, в любом случае, являемся своим мозгом, который устроен так, как он устроен. Эти полтора килограмма нервных клеток с неизбежностью лежат «по ту сторону» реальности, которую они пытаются воспринимать и реконструировать.

Да, дело обстоит именно таким образом: бесконечность реальности с той стороны и полтора килограмма нейронов — с другой. Все, что эти нейроны будут способны воспринять и реконструировать «с той стороны» — и есть наша гносеологическая, так сказать, мощность.

Так является ли этот императив — «Смотри на несокрытую твоими представлениями реальность!» — возможным к реализации? Как?

Может ли это указание лечь в основу полноценного исследовательского проекта, стать основой наших новых отношений с реальностью? Может ли сама наша жизнь быть организованной так?

То, что скрыто…

36. Взглянем на научные данные. По существу, вся работа нашего мозга, есть, как говорил Иван Петрович Павлов, «бесконечное стремление к динамической стереотипии».

Современные нейрофизиологические исследования лишь подтверждают этот павловский тезис: мозг перманентно занят созданием целостных образов и распознаванием известных ему целостных образов. Наша психика все, в некотором смысле, округляет до неких целостностей.

Мы не видим слепого пятна у себя глазу, хотя оно всегда перед нами. Все китайцы, ровно как и все тигры для нас «на одно лицо». Впрочем, даже когда мы смотрим на собственное лицо в зеркале (специально не приглядываясь), мы, как выясняется, видим не реальное изображение (то, каково наше лицо сейчас), а то, каким мы свое лицо помним [К. Фрит].

Мозг занят превращением единичных и разрозненных сигналов в целостные функциональные системы, он формирует своего рода аппроксимационные паттерны реагирования (паттерны восприятия и действий — «центральные генераторы паттернов» [Ф. Делкомин, Д. А. Сахаров]) сообразно тем задачам, которые он по каким-то причинам должен решать.

То есть, наш мозг осуществляет максимальную универсализацию «раздражителей» под наличествующие в нем формы реагирования (понятно, что создавать некий «образ» чего бы то ни было, не имея возможности на него отреагировать, а лишь для того, чтобы он был, бессмысленно).

Исходя из принципа эволюционной целесообразности такой подход вполне оправдан. Что, впрочем, только лишний раз подтверждает тезис о том, насколько наш мозг неприспособлен к действительной работе познания.

Сам наш способ познания мира, как выясняется, есть препятствие к его познанию.

Таким образом, даже весьма беглый анализ принципов работы мозга свидетельствует о том, что, оценивая возможности психического «аппарата», нам следует исходить не из того, какие «раздражители» падают на «рецепторы» (в самом широком смысле этого слова), а из того, каковы задачи, которые он запрограммирован решать.

Если у нас нет соответствующей интенции, то внешние факторы, которые могли бы ее побудить, бессильны попасть на нашу психическую орбиту. Они не будут для нас что-то значить, они не будут иметь для нас некой ценности. Они окажутся для нас лишь «пустым местом» — ничем, которое мы просто не заметим.

37. Впрочем, из этого, весьма печального, в каком-то смысле, факта можно сделать, весьма обнадеживающий и нетривиальный вывод: если проблема не в «рецепторике» как таковой, а лишь в наличии у нас соответствующей интенции (соответствующего вопрошания или озадаченности, интеллектуального голода и нехватки), то даже наши полтора килограмма нервных клеток оказываются вполне себе функциональной машиной.

Проблема, в «объяснительных моделях» и тех самых «аппроксимирующих паттернах» (динамических стереотипах), которые мы используем. То есть, в том, что мы обычно считаем своим «знанием» и «познанием».

Именно эти «фундаментальные фикции» нам и следует переосмыслить: не «знание» и «познание», как таковые, являются нашим инструментом взаимодействия с реальностью, а те состояния, которые мы можем побуждать в своем мозге с помощью практик инициированного незнания («Я знаю, что я ничего не знаю») и длимой озадаченности («Что происходит на самом деле?»), сопровождающейся сбором фактов и практиками реконструкции реальности, разрабатываемых методологией мышления.

Остановимся на этом подробнее: если то, как мы взаимодействуем с реальностью, и, соответственно, те факты, которые мы можем из нее извлечь, определяется предустановленными в нас интенциями, то очевидно, что мы не можем заметить искажений, происходящих при сборе фактов.

То есть, сами наши фактические действия, как выясняется, нам совершенно неочевидны: вместо того, чтобы познавать реальность, мы реализуем какие-то иные свои интенции, которые не идентифицируем как движущие нами (и нашим «познанием») силы. Впрочем, мы опознаем их вот таким вот обобщенным и сомнительным образом — как «акт познания».

Именно поэтому методологические «практики» оказываются куда важнее «знаний» и «познания»: если реальность действительно не сокрыта от нас (а было бы странно нечто иное — кому и зачем понадобилось бы ее от нас скрывать?), то вопрос лишь в том, сможем ли мы сорвать с нее покров «очевидности», и насколько внимательно будем в нее затем вглядываться.

Парадоксальность ситуации, таким образом, в том, что нам надлежит угадывать «несокрытое», которое мы сами же от себя и скрываем.

38. Нам кажется, например, что язык представляет собой достаточно простую конструкцию: какие-то слова обозначают предметы (существительные), какие-то — действия этих предметов (глаголы), а какие-то — их признаки (прилагательные). Плюс еще чуточку разных нюансов — личные имена, местоимения, деепричастные обороты и т. д.

Стивен Пинкер показал, насколько подобные рассуждения наивны. Язык, как выясняется, представляет собой куда более сложную структуру: в действительности, за понятиями, которые мы используем, кроется наше понимание причинности (казуальности), целей (намерений), пространственных и временных отношений и т. д.[125]

Иными словами, Пинкер как бы говорит нам: есть то, как вы привыкли понимать язык, потому что это простая и удобная схема с существительными, глаголами, прилагательными и т. д., но на самом деле, язык детерминирован куда более фундаментальными принципами, которые мы не замечаем, хотя именно они, как оказывается, точно указывают на то, кто мы есть, и каким образом мы организуем мир вокруг себя.

Рассмотрим пример. Слова «наливать» и «прыснуть» кажутся нам схожими — речь очевидно идет о некоем взаимодействии с жидкостями, правильно? Но если мы подумаем также о таких словах как «излагать» и «крикнуть», то заметим, что несмотря на различие в содержании (в одном случае это, действительно, действие с жидкостями, а в другом — акты речевого высказывания), в языке явно присутствует некое внутреннее указание на специфичность этих действий во времени.

Так, например, в одном случае — «наливать», «излагать» — это некое длящееся, продолжающееся действие, а в другом — «прыснуть» и «крикнуть» — это действие, совершенное в моменте.

Здесь же скрывается пространственный аспект и аспект намерения. В первом случае подразумевается как бы пространственный переход чего-то от одного к другому — «наливать» откуда-то во что-то, «излагать» от кого-то кому-то (как бы «вливать» в него). Во втором реципиент не выглядит обязательным, а локация является неопределенной — «брызнуть» можно и случайно (куда попадет, туда и попадет), да и «крикнуть» можно в никуда — просто потому, что ударился, например.

Впрочем, не будем углубляться в нюансы пинкеровской интерпретации языка и связи языка с реальностью. Здесь важен один этот существенный нюанс — нам только кажется, что мы выражаем в языке некое предметное содержание, на самом деле, мы сообщаем им нечто куда большее, и куда более существенное, чем может показаться на первый взгляд.

39. В языке странным и неявным для нас образом обнаруживаются универсальные по сути паттерны социального взаимодействия — сама социальная реальность как она есть, как она происходит.

Посредством этой «части языка», скрытой от нас референтной содержательностью языка, мы, как оказывается, сообщаем друг другу о неких реальных отношениях социального действия. Это словно таящаяся под поверхностью воды часть айсберга, которая, в действительности, и удерживает его на плаву, дает верхней части быть видимой.

Язык функционирует так, словно бы он специально создан для того, чтобы мы говорили друг другу о том, что происходит в наших социальных взаимодействиях, но как бы не высказывая этого непосредственно.

Вслушаемся в язык: когда я «излагаю» нечто, я как бы «наливаю» содержание своих мыслей в другого человека. Это внутренняя метафоричность языка заставляет меня почувствовать то, что происходит на самом деле [Дж. Лакофф, В. Рамачандран].

Как иначе понять это — «я излагаю ему методологию мышления»?

Для нашего мозга это звучит как бессмысленный шум, как набор каких-то абстракций. Но именно потому, что «излагаю» соединяется внутри меня с актом «наливания» жидкости (актом наглядным, абсолютно понятным, можно сказать, осязаемым мною), я догадываюсь о том, что происходит на самом деле — кто-то в кого-то что-то пытается влить, сделать что-то его частью.

Иными словами, если мы вглядываемся в язык, то видим, что он не просто обозначает некую наличную данность, он подспудно несет в себе информацию о действительной реальности — о том, что на самом деле происходит между нами. В нем, проще говоря, имплицитно скрыта фактура реальных отношений, реальных взаимодействий.

Возможно, первым на эту скрытую функцию языка указал Джон Остин, обнаружив феномен перформатива — такие речевые акты, которые, по существу, равноценны поступку: «Я клянусь!», «Обещаю!», «Каюсь!», «Прошу прощения!» (когда я произношу нечто подобное, я это в некотором смысле и делаю).

Хотя, понятно, что и каяться, и клясться, и обещать, мне предстоит где-то внутри себя самого. Однако, в перформативе язык действительно становится действием, социальным актом — человек поклялся, покаялся, пообещал и т. д.

Иными словами, перформатив — некий экстремум социальной функции языка. Тут этот айсберг словно бы выпрыгивает из воды, становясь видимым целиком. Но это «целиком» присутствует всегда, и лишь наша погоня за очевидностью (за понятностью, за «о чем речь?») скрывает от нас это действительное и настоящее, которое вместе с тем, всегда же очевидно — несокрыто — присутствует.

40. Это удивительная вещь, но мы, действительно, каким-то совершенно загадочным образом не замечаем главного, основного, реального — движущих сил ситуации, собственных интенций, самой реальности, разворачивающейся перед нашим слепым (а точнее ослепленным) взором.

Покров языка, под которым очевидно содержатся все паттерны нашего действительного социального взаимодействия (именно для них наш язык, являясь средством коммуникации, и был изначально предназначен), создает лишь видимость реального — то, что нам представляется, кажется, мнится.

Нашим вниманием завладевает это внешнее — яркое, «понятное», — не реальное, а содержательные одежды, в которых скрывается действительное тело реального, его фактическое существо. Мы отвлекаемся на эту игру кажимостей и не замечаем, не видим действительного. Но оно вовсе не спрятано от нас.

Ситуация очень напоминает другой загадочный феномен игры реальности и языка. Цветовое зрение человека «изготовлено» эволюцией таким образом, чтобы мы могли замечать мельчайшие нюансы оттенка человеческой кожи [М. Чангизи][126]. Но несмотря на это, у нас даже нет слова, которым мы обозначаем цвет кожи — он не красный, не синий, не фиолетовый, он — «телесный».

При этом, наш глаз способен улавливать мельчайшие оттенки цвета кожи — румянец на щеках, покраснение ушей, синюшность губ и т. д., свидетельствующие об интенсивности и характере кровообращения, напрямую связанного с вегетативными реакциями человека («раскраснелся от гнева», «побелел от страха», «стал синюшным» от недостатка кислорода).

Только приматы с «голыми лицами» из числа наших ближайших родственников обладают трехцветным зрением, остальные — те, чье «лицо» покрыто шерстью, — имеют в своем распоряжении лишь два вида колбочек и смотрят на мир, словно в черно-белый телевизор. Впрочем, живя в той же среде, что и их «лысые» собратья с тремя видами колбочек, они не испытывают никаких проблем с выживанием. Они легко обходятся без той «красочности» мира, которую мы считаем его обязательной характеристикой.

Все краски мира, которые мы видим, являются, на деле, лишь случайным производным, возникшим по причине трехцветности нашего зрения, которое, в свою очередь, возникло для того, чтобы мы отмечали мельчайшие оттенки лиц наших соплеменников. Но для того, чтобы назвать эти оттенки, у нас даже нет слов. Впрочем, они нам и не нужны, мы видим и распознаем их (соответствующие сосудистые реакции на лицах наших соплеменников) инстинктивно.

«Стороны явлений, наиболее важные для нас, — пишет Витгенштейн в „Философских исследованиях“, — скрыты от взора из-за их простоты и очевидности. Человек не способен заметить нечто, потому что оно всегда перед глазами».

Однако же мы придумали множество слов для цветов, которые возникли как побочный эффект, без всякой эволюционной необходимости. Красный, синий, зеленый, бирюзовый, салатовый, изумрудный, алый, индиго, оранжевый — все это пышное многообразие, влекущее наше внимание и застилающее нам глаза, просто баг в системе, но все здесь означено и поименовано.

Отношение отношений

41. Парадоксы, обнаруживаемые нами в физическом мире, представляют собой хорошую модель для понимания феномена парадокса, сообщающего нам о принципиальной недоступности для нас реальности как таковой.

Однако, физические парадоксы не помогут нам понять то, на что наш мозг, несмотря на эти свои естественные ограничения, все-таки способен. Для этого нужны какие-то более синтонные, близкие нам аспекты реальности.

Поэтому давайте обратимся к феноменам, которые куда ближе к нашему месту в реальности, нежели физика квантового мира, а конкретно — к искусственному интеллекту и к компьютерным программам, основанным на Big Data.

Что происходит в игре го? Кто-то скажет, что в ней камушки двух цветов двигаются по полю. Но это еще не игра в го. Игра в го — это то, что происходит в голове игрока, который пытается обойти соперника в этом движении по полю, отвоевать у него пространство на доске.

О том, как думает игрок в го, мы имеем (или можем иметь) кое-какое представление. Но какова реальность этой игры в недрах суперкомпьютера AlphaGo, который уже с легкостью обыгрывает людей?

Судя по заверениями создателей искусственного интеллекта AlphaGo, «нейронным сетям» этой машины были скормлены многие и многие тысячи партий в го, сыгранных прежде людьми. Компьютер изучил их и вывел какие-то, только ему известные алгоритмы. На следующем этапе обучения машина сыграла множество партий в го сама с собой (точнее говоря — она была как бы размножена и играла с разными версиями самой себя).

В результате суперкомпьютер AlphaGo научился играть в игру, которая долгое время считалась специфичной для человеческого интеллекта, поскольку предполагает наличие у игрока «стратегического мышления», способности к «распознаванию сложных образов», навыков «предвосхищения поведения соперника» и т. д., и т. п.

Грубо говоря, этот компьютер каким-то загадочным образом научился строить theory of mind[127] другого человека (точнее говоря научился делать нечто такое, что похоже по эффекту на эту специфическую способность человеческой психики и отсутствует, например, у больных, страдающих аутизмом). Причем, научился настолько хорошо, что выиграл турнир у ведущего гроссмейстера этой игры Ли Седоля.

Думает ли при этом AlphaGo, способный положить на лопатки лучшего из людей в этой игре, как мы с вами (то есть, тем самым нашим «стратегическим мышлением», тем же способом «предвосхищения поведения соперника»)? Разумеется, нет. Хотя бы потому что у нас с ним очевидно разное «программное обеспечение».

Иными словами, он делает нечто в той же реальности, что и мы с вами (если, конечно, мы умеем играть в го), но как-то по-другому. То есть, он каким-то своим, особенным образом реконструирует реальность игры в го, а также, надо полагать, реальность пространства мышления своего соперника (в каком-то смысле, конечно), но способами, которые мы даже не можем вообразить.

Таким образом, искусственный интеллект AlphaGo знает о реальности (о том, что происходит) игры в го что-то такое, чего мы не знаем и даже никогда не сможем узнать, потому что это радикально иной способ видения (расчета данных).

Машина обнаруживает в реальности игры в го такие отношения, которые для человеческого интеллекта технически непредставимы (полагаю, что понять их гораздо сложнее, чем уяснить для себя квантово-волновую природу физической реальности).

И речь идет не о каких-то программируемых абстрактных правилах (разработчики программного обеспечения AlphaGo не знают, почему машина принимает те или иные решения в рамках конкретной партии), а о созданных самой машиной способах усматривать в этой реальности такое отношение сил, которое нам совершенно не очевидно, и скорее всего не может быть нами понято, даже если нам на соответствующие отношения укажут.

Еще раз: машина AlphaGo способна «видеть» в реальности игры в го какое-то отношение сил, которое в ней — в этой реальности — очевидно есть (она выигрывает у человека — то есть, критерий эффективности работает), но не такое, какое способны увидеть мы, хотя мы и находимся с этой машиной в одном и том же, так сказать, месте реальности — мы играем в го.

42. Теперь приглядимся к механизмам Big Data. На данный момент существуют программы, которые, работая с большими массивами данных (Big Data), позволяют по считанным лайкам определить характеристики того или иного человека, а также предсказывать его поведение.

Разработчики утверждают, что программе достаточно проанализировать триста наших лайков, чтобы она знала нас лучше, чем наша вторая половина, а если у нее будет пятьсот наших лайков, то она будет знать нас лучше, чем мы сами себя знаем [М. Козинский].

Естественно задаться вопросом: у кого доступ к реальности «лучше» — у нас или у этой программы? Что вообще, в таком случае, является реальностью, если некая программа способна предсказать мое поведение с большей точностью, нежели я сам?

Впрочем, знание тех принципов, которые использует в своей работе наш мозг (в частности — стремление к динамической стереотипии, формировании аппроксимационных паттернов и т. д.), объясняет, почему программа решает задачу предсказания нашего поведения точнее, чем мы сами: мы осуществляем подбор фактов тенденциозно — выборочно, она же учитывает все факты о нас, не пренебрегая теми, которые мы с легкостью отбрасываем, считая их «лишними» или «несущественными».

С другой стороны, сама эта способность учитывать все факты, очевидно свидетельствует о том, что реальность, которую «видит» эта программа, отличается от той, что видим мы. Хотя мы, опять-таки, как и в случае игры в го, смотрим, так сказать, в одно и то же «место», в данном случае и вовсе — на самих себя (а она — программа — соответственно, на нас).

43. Так чем же, в таком случае, является реальность? Мы привыкли думать, что реальность — это нечто фактически существующее, а фактически существующим для нас является то, что, грубо говоря, можно пощупать, увидеть, услышать и т. д. (пусть и с помощью каких-то специальных средств).

Да, когда мы столкнулись с миром квантовой механики, мы поняли, что возможность «пощупать» — критерий, мягко говоря, так себе. Весь мир квантовой механики (равно как и мегамир, который мы уже упоминали в разделе об уловках «уровней организации»), по сути, расчетный.

То есть, щупать там бессмысленно, а всякие измерения с помощью специальных средств лишь вносят сумятицу, которая приводит к возникновению труднообъяснимых парадоксов — полумертвых котов, например, или странному поведению квантов в отношении интерференционной решетки, которое, как оказывается, зависит от месторасположения наблюдателя.

Но ни в случае игры в го, ни в случае личностно-ориентированных программ, работающих на основе больших данных, речь не идет о некоем «скрытом» от нас мире. Речь идет о вещах наличных, о доступной, казалось бы, нам реальности — вот доска с го, правила игры, соперники, а вот я сам с моим поведением — как предмет исследования программ, работающих на основе Big Data.

И собственно теперь главный вопрос: является ли реальностью то, что мы видим, воспринимаем или хотя бы способны как-то себе представить (например, квантовую запутанность и хокинговское излучение черных дыр), или же реальность — это на самом деле то, каким образом мы (или кто-либо другой) моделируем реальность, с которой имеем дело?

Попробую другими словами, поскольку это, мне кажется, сложно понять (это контринтуитивно): реально то, с чем мы имеем дело, или сама наша реконструкция, возникшая как результат этого «имения дела»?

44. В случае с игрой в го понятно, что до тех пор, пока нет ее правил, самой игры тоже нет — есть только доска и камни. Иными словами, она является непосредственным плодом реконструкции. То есть, она реальна как реконструкция, именно будучи реконструкцией.

Однако, доска и камни — это ведь тоже только такая реконструкция, обусловленная тем способом, каким наш мозг способен цифровать и строить внутри себя подобного рода объекты внешнего мира.

Впрочем, вопрос ведь и в том, что именно цифрует наш мозг… Своим рецепторным аппаратом он цифрует аналоговый сигнал (те фотоны света, которые летят нам в глаза, будучи отраженными от доски и камней, кроме того, аналогичным образом цифруются тактильные ощущения, звуковые эффекты и т. д.).

Тогда что есть этот «аналоговый сигнал»? Мы же цифруем не саму доску, не сами камни, а фотоны, которые от них отразились, звуки, которые возникли от соударения доски с камнями, зону перцептивного контакта своих пальцев с доской и камнями и т. д.

При этом, важно, что это не просто фотоны, звуки или раздражение рецепторов давления в нашей коже. Это «фотоны, отраженные от.», «звуки от соударения.», «физический контакт с.». То есть, мы цифруем не фотоны, не звуки, не физический раздражитель сами по себе, а их в качестве некоего отношения с чем-то.

Иными словами, этот пресловутый «аналоговый сигнал» не есть сигнал доски и камней, это сигнал отношений между, условно говоря, доской и фотонами, камнями и пальцами, или, например, доской, камнями и воздухом, который колеблет наши барабанные перепонки, а те через систему среднего уха передают этот импульс жидкости внутреннего уха, где располагаются соответствующие рецепторы и т. д.

Но что такое есть эти фотоны, что такое эта доска, эти колебания воздуха? Реальность? Не точнее ли будет сказать, что они сами являются результатом огромного множества отношений чего-то с чем-то, то есть эффектом неких отношений — отношением отношений?

С другой стороны, разве любые отношения между чем-то и чем-то (как таковые) не следует понимать как своего рода реконструкцию? Если пытаться мыслить эту ситуацию строго, то очевидно, что с чем бы мы ни имели дело, это всегда есть проявление каких-то отношений, а не некоего «нечто» самого по себе.

45. То есть, если что-то и можно считать существующим (реальным, тем, что действительно есть), то это не какие-то «вещи» (в себе и сами по себе), а лишь только отношения этих вещей друг с другом. Причем, сама явленность этих вещей, по существу, и есть эти отношения.

До момента, пока нечто не вошло в отношение с чем-то, оно не заявило о себе, оно нереально, его нет. При всей странности и даже жутковатости данного тезиса, именно он лежит в основе обеих фундаментальных онтологических программ современной физики.

Каким образом физики пытается построить целостное представление о физической реальности мира, на основании тех данных, которыми они сейчас обладают? Как они отвечают на вопрос — что есть изучаемый ими мир в действительности, каков он на самом деле?

Одна из упомянутых программ, понятно, восходит к теории относительности, вторая — и что не удивительно — к квантовой механике.

Интересно, что несмотря на то, что указанные теории несовместимы (это как бы два разных физических мировоззрения, в одном из которых время есть, а в другом нет)[128], онтологии, которые обнаруживаются за каждой из них, удивительным образом совпадают.

И в самом упрощенном виде эти онтологии, как бы парадоксально это в данном контексте ни прозвучало, это «онтология ничто».

В фундаментальной онтологической программе, основывающейся на теории относительности[129], вся физика, по сути, сводится к геометрии, и утверждается, что существуют лишь модели пустого пространства, из которого и строится весь наблюдаемый нами мир.

Вторая онтологическая программа физики, в основе которой лежит квантовая механика, в свою очередь тоже утверждает существование своего рода фундамента реальности, но в данном случае он понимается как некий квантово-полевой вакуум, который порождает из себя и все элементарные частицы и саму Вселенную.

Таким образом, обе фундаментальные онтологические программы физики говорят о существовании некого «ничто», из которого возникает все то, что мы привыкли считать физической реальностью. Хотя, на самом деле, реальностью является не эта видимость, а то «ничто», благодаря которым эта видимость стала возможной.

Неким, уже даже можно сказать абсурдистским финалом этих онтологий, и это некая точка их объединения, стала концепция того же Джона Уилера — «все из бита»: «То, что мы называем реальностью, вырастает в конечном счете из постановки „да-нет“-вопросов и регистрации ответов на них при помощи аппаратуры». Таким образом, заключает Уилер, «все физические сущности в своей основе являются информационно-теоретическими», а «Вселенной для своего бытия необходимо наше участие».

И хотя, вся эта история с «битом» кажется мне избыточным и ненужным упрощением, а укоренный в ней «антропный принцип» — сущей бессмыслицей (Вселенная легко обойдется без нашего участия), нельзя не отметить сам этот реконструктивисткий подход. Реконструкция, как мы видим, является здесь не просто способом «познания реальности», но системой производства реальности.

Конечно, говоря так, мы должны понимать, что в данном случае под реконструкцией имеется в виду вовсе не то умозрительное связывание различных объектов друг с другом, но как раз реальное отношение чего-то с чем-то. Понимать же реконструкцию как-то иначе никак нельзя, что, в некотором смысле, относится к методологической реконструкции.

Резюмируя, можно сказать, что реальным (как то, что происходит на самом деле) является не то, что входит в некие отношения, а сами эти отношения, потому что без этих отношений то, что входит в эти отношения — не проявлено, не происходит, то есть лишено всякого существования, достойного упоминания.

Таким образом, мы — в общем и целом — встаем перед необходимостью думать о реальности, как о некоем объеме отношений, где важна их сила, удельный вес, качество, сложность и т. д., но не те гипотетические (лишь предполагаемые нами) сущности, которые в эти отношения, как нам апостериори кажется, вступили.

Реальность реконструкции

46. Теперь посмотрим на самих себя. Мы, безусловно, являемся реконструкцией — результатом множества отношений, существующих на всех возможных «уровнях» нашей собственной «организации» (если мы еще верим, что некие подобные уровни действительно существуют).

Можно провести бесчисленное множество срезов, сечений нас. На каком-то срезе обнаружатся нейрофизиологические и биохимические отношения, на каком-то, например, функциональные системы, на каком-то — наша психофизика, на каком-то — социальное поведение, на каком-то — мировоззрение и т. д.

«Резать» это «тело», подобно яблоку, можно под любым углом и в любой проекции. Получившиеся сечения могут казаться нам более или менее осмысленными, но это «более» и «менее» — лишь наша привычка что-то понимать (ухватывать в восприятии), а что-то не понимать (не замечать, игнорировать, пропускать).

Действительно, что-то мы привыкли (научились, были эволюционно запрограммированы) видеть как нечто, а что-то кажется нам «сумбуром вместо музыки», что ты с этим ни делай.

47. Но будет ли, в таком случае, всякий срез (любое сечение гипотетической реальности) реальным? Судить об этом мы сможем только по критерию эффективности.

С другой стороны, эффективность ведь определяется не сама по себе, а в соотнесении с некоей задачей. Иными словами, сама реальность есть некая производная от задачи, которая, условно говоря, ей поставлена.

В этом, впрочем, не следует искать никакой метафизики, идеализма, а тем более мистики. Когда я говорю о том, что задача поставлена, я имею в виду лишь отношение данной системы с любой другой системой, от которой исходит интенция среза, то есть о любом возможном и вполне реальном отношении.

Отсюда можно сделать предположение, что гипотетически должно существовать некое «идеальное сечение» под каждый конкретный эффект, который мы (или кто-либо, что-либо другое) хотели бы получить[130].

С другой стороны, нелепо было бы предполагать наличие некого «идеального (абстрактного или какого-то метафизического) сечения» самого по себе (вне ожидаемого эффекта), поскольку нет ничего вне действительных отношений.

Всякое сечение неизбежно есть отношение чего-то одного к чему-то другому, и таким образом оба (условно) элемента создают ситуацию, которая или случается, а следовательно мы уже можем думать о работе критерия эффективности, или не случается, и тогда на нет, как говорится, и суда нет.

48. Программа Михала Козинского, проанализировав большие объемы данных о нашем поведении в Сети, нашла какое-то такое хитрое сечение нас, которое оказалось куда более эффективным с точки зрения предсказания нашего поведения, нежели наши собственные нарративные модели.

То есть, она нашла такое сечение нас (создала такую реконструкцию нас), что реальность нас ей открылась. Программа «знает», что происходит на самом деле. Мы не видим, а она — видит. При этом мы, вроде бы, и есть та самая реальность.

И расшифруй мы эти данные, которыми воспользовалась программа Козинского, мы не повторим того же фокуса, который она с ними делает. Если мы не будем знать, какие отношения между этими данными усмотрела программа, понять ее выводы будет невозможно.

При этом, очевидно, что именно эти отношения и составляют суть, существо, реальность реконструкции, которую производит программа Козинского.

Так что же, в таком случае, реально — эти данные сами по себе или реконструкция, которая видит-создает в них некие отношения?

Являются ли эти данные сами по себе вообще чем-то реальным?

В каком-то смысле, конечно, да. Если программа Козинского учитывает реальные лайки, то фактом является то, что мы эти лайки поставили, в этом смысле, они реальны.

Но вне той реконструкции, которую создает эта программа, они будут бессмысленны. Они как бы потеряют связь с реальностью, если под реальностью понимать фактические отношения чего-то с чем-то.

Теряя эту связь с реальностью (то есть, взятые вне отношений), будучи выведенными за пределы контекста (системы отношений), в котором они обретают смысл и значение, факты перестают быть фактами. Они превращаются в некие знаки без содержимого, в шум.

49. Давайте взглянем на развитие математики. Гипотетически существует некий математический континуум — некое пространство со множеством точек. Впрочем, и континуум, и точки существуют лишь в некоем воображаемом мире, который нельзя считать реальным.

Однако, математики, как бы вглядываясь в этот континуум, начинают «вынимать» из него математические объекты — натуральные, рациональные, действительные (с помощью дедекиндова сечения) и комплексные числа, математические группы Эвариста Галуа, топологию Иоганна Листинга и Анри Пуанкаре, множества Георга Кантора, неэвклидовы геометрии, категории Александра Гротендика и так далее, далее.

Причем, все они — эти «вынутые» из математического континуума штуки — невероятно функциональны. Они решают огромное количество задач в реальном, действительном мире, описывая его внутренние, фактические отношения. То есть, в этом смысле все они настолько же реальны, насколько реально то, что прибавление двойки к двойке дает четверку, а квадрат гипотенузы в евклидовом пространстве равен сумме квадратов катетов.

Но как можно из гипотетического, недифференцированного континуума вынуть реальные вещи? Полагаю, что на этот вопрос могут ответить только математики, но правда в том, что им это удается.

Однако же, что они вынимают из этого континуума, если не чистые отношения между элементами, которые сами по себе, без этих отношений, есть ничто — тот самый гипотетический континуум, который не существует?

Философия науки до сих пор недоумевает — каким образом возможно, что выработанные абсолютно абстрактно, сами по себе, вне связи с каким-либо эмпирическим наблюдением математические объекты оказываются в дальнейшем эффективнейшим инструментарием реконструкции действительной реальности, которую иначе никаким образом схватить и понять не удается.

Это удивление, как мне представляется, объясняется тем, что философы науки (как и все мы, впрочем) неправомерно считают реальными некие наличные данности (те самые эмпирические наблюдения), тогда как на самом деле реальностью являются только отношения между некими данностями.

То есть, реальностью, опять-таки, оказываются реконструкции реальности, а вовсе не то, что, как нам кажется, мы реконструируем.

Нет математического континуума, который можно реконструировать, получив из него математические объекты. Но реконструируя математический континуум, посредствам создания математических объектов, мы делаем его реальным.

50. Реальность, иными словами, является лишь следствием реконструкции[131]. Хотя точнее было бы сказать, что реальность есть плод собственной реконструкции, которая проявляет себя как система отношений отношений (и только), возникающая посредствам той самой реконструкции.

Конечно, звучит парадоксально. Из-за того способа существования, которым наделила нас эволюция, мы все видим и понимаем так, как видим и понимаем. Нам немыслимо думать, что из ничто происходит все. Это кажется нам нелепым. Мы не можем представить себе, как возможно, чтобы ничто взаимодействовало (оказывалось в отношении) с ничто, а в результате возникшего отношения (реконструкции) «появлялось» нечто.

Впрочем, если вернуться к той же математике, то, например, язык теории категорий, оказавшийся благодаря Александру Гротендику чрезвычайно продуктивным в геометрии и занимающий с тех пор центральное место в современных математических исследованиях, демонстрирует возможность подобного «чуда» с предельной определенностью.

Сама суть этого метода состоит в изучении отношений между объектами, независимо от их внутренней структуры. И, как выясняется, ответы на наши вопросы не становятся, если так можно выразиться, хуже, если мы игнорируем гипотетическое существование некого «нечто» («чего-то») и наблюдаем лишь за отношениями, которые позволяют этому «чему-то» («нечто») быть как явленному отношению.

Так что, это рассуждение снова возвращает нас к проблеме ограниченности нашей рецепторики (даже если она усилена различными техническими и аппаратными средствами). Но действительно ли в этом проблема? Можно ли считать, что пределы мира, доступного нашему познанию, жестко ограничены и неизменны?

Опыт математики, вынимающей работающие в реальности модели из абстрактного по сути и не существующего по существу континуума, говорит об обратном.

Иными словами, наша, если так можно выразиться, гносеологическая слепота обусловлена вовсе не тем, что наш познавательный аппарат имеет доступ лишь к ограниченному объему (спектру) эмпирии, а тем, какой дефицит мы испытываем (и испытываем ли мы его вообще).

При этом, учитывая универсальную, как надо полагать, «онтологию ничто», понятно, что принципиальных проблем с этим дефицитом тоже не может быть — он относительно легко обнаруживается всякий раз, когда мы просто осознаем собственное незнание и непонимание.

Да, сечения реальности, которые мы, как следствие, производим (и произведем во множестве, испытывая соответствующий дефицит), далеко не всегда нам понятны — у нас может не оказаться заготовленных на этот случай распознающих «программ».

Но количество возможных сечений реальности бесконечно, а следовательно всегда (по крайней мере, потенциально) есть и то сечение, которое мы сможем распознать (при определенном уровне подготовки, разумеется) и которое даст нам хороший результат, соответствующий критерию эффективности.

Вопрос в том, будем ли мы осуществлять эти сечения, готовы ли мы придерживаться сократовской установки незнания в отношении реальности?

Главное, быть может, что мы должны осознать — это тот способ, которым мы впадаем в ошибку. До тех пор, пока мы мыслим реальность не как отношение отношений (не как реконструкцию этих отношений), а как нечто «похожее» на «нечто» (то есть способом, каким наш мозг воспроизводит в себе привычный ему «макромир»), мы обречены на иллюзию понимания.

Реконструкция отношения отношений (если только речь не идет о предельно примитивной и абсолютно гипотетической ситуации) не может превратиться в образ-представление нашего внутреннего психического пространства. Они создают слишком сложную коммутативную игру, разрастаясь и множась.

Однако, выученный нами способ — благодаря той же математике, физике или, например, социальной психологии — видеть отношения между элементами, а не сами элементы, позволяет добиваться реконструкций, обеспечивающих такое сечение реальности, которое может оказаться полезным и эффективным в рамках решения наших задач. Последние, понятно, с неизбежностью находятся здесь же, в пространстве реальности, сечение которого мы совершаем.

Реальность не сокрыта, вопрос лишь в озадаченности, которая обозначает соответствующий дефицит, в способе думать (он должен быть свободен от привычных нам способов сборки образов наблюдаемого нами мира), а также в качестве сечений, которые мы совершаем. Последние же зависят от подготовленности нашего мозга к сборке сложных интеллектуальных объектов.

Реальность мышления

Реальность — это все, что происходит. Однако, сама по себе она нам недоступна: все, с чем мы имеем дело, это уже наши представления о реальности. Перед нами своего рода замкнутый круг и вообще непонятно, как при подобных вводных, можно выявить ее — реальности — несокрытость.

Однако, есть в этой системе шифрования и очевидная уязвимость: мы имеем доступ к собственному мышлению, а наше мышление — это то, что происходит (оно есть). Таким образом, реконструкция реальности мышления возможно является тем естественным (и единственным, вероятно) способом, с помощью которого мы только и можем найти ключ к действительной реконструкции реальности как таковой.

В пользу этой стратегии говорит еще и тот факт, что все, с чем мы имеем дело, дано нам через мышление, а потому нам, полагаю, важно понять, каков тот инструмент, с помощью которого мы, реконструировав его, можем перейти к реконструкции реальности.

Надеюсь, наконец, что поскольку реальность внутри самой себя едина (это мы делим ее на «уровни», «части» и т. д.), то и принципы реконструкции реальности мышления, которые в рамках данного исследования могут быть обнаружены, окажутся своего рода универсальным стандартом для понимания механики реконструкции реальности как отношения отношений.

Добавлю к этому, что в качестве метафор, поясняющих выявляемые закономерности отношений между мышлением и реальностью, я буду использовать понятия из квантовой механики. Последние хорошо иллюстрируют то, как мы пытаемся представить реальность, не имея такой возможности, потому что эволюционно к этому не предназначены.

По сути, квантовая механика является своего рода идеальной моделью того, как мышление создает реконструкцию реальности, недоступную естественному наблюдению. В так называемом «макромире» физики, разумеется не меньше парадоксов, но заметить и выявить их куда сложнее, потому что к этой размерности реальности мы хорошо адаптированы.

На всякий случай еще раз уточню это, во избежание недоразумений: метафоры, сопоставляющие физические эффекты с работой нашего мышления, являются дидактическим ходом. И в том, и в другом случае мы силимся реконструировать недоступную нам реальность, поэтому нет ничего странного в том, что в обоих случаях могут использоваться одни и те же ходы, а благо в физике они уже глубоко и всесторонне осмыслены.

Неопределенность и дополнительность

1. Мы говорим, что реальность — это то, что происходит. При этом, «происходит» — это не какое-то единичное действие. То есть, если нечто происходит, нельзя сказать, что «случилось то-то». В таком случае речь будет идти о том, что что-то «произошло», а не «происходит».

В первом случае — «произошло» — отношений уже нет, есть лишь их результат. Во втором — «происходит» — происходят сами отношения. То есть, в первом случае нельзя говорить о реальности, во втором мы имеем дело именно с реальностью.

Происходит — это то, что имеет место как событие, которое всегда есть отношение (со-бытие): отношение неких сил, чего-то действительного, но неявленного иначе как через эти отношения.

Именно это отношение сил и должно нас интересовать, если мы ставим перед собой цель реконструкции реальности.

Однако, мы, в связи с известными особенностями организации нашей психики, всегда нацелены на результат[132]. Мы игнорируем — не замечаем, вытесняем — «промежуточные формы» существования, которые и есть, на самом деле, действительная реальность.

Мы словно бы специально сделаны для того, чтобы схватывать лишь нечто уже случившееся, остановленное (пусть даже и виртуально — например, всякая воображаемая нами «цель», еще, понятно, не случившаяся, уже видится нам как результат).

Не само становление, но ставшее, окончившееся, завершившее свое существование — вот, за чем охотится наше мышление (тогда как само оно — есть то, что «охотится», то, что происходит, а не то, что «стало», «окончилось», «завершилось»).

Собственно, это стремление нашего мышления к фиксации (к результату, к некоему выводу, к итогу) и должно быть преодолено.

2. Реальным является не результат, а то, что еще происходит. Уточнение «еще» является, впрочем, совершенно лишним, избыточным (оно сделано лишь из дидактических соображений), поскольку всякий «финал» — это только иллюзия, только некое означенное положение, выявленная конкретным наблюдателем фаза.

Происходящее не останавливается и не завершается, поскольку у реальности нет границ (она, суть, все, что есть, все, что происходит).

Таким образом, никакое завершение невозможно, но если следить за «чем-то» (наличным и содержательным), а не за тем, что происходит (не за отношением отношений), то такая иллюзия неизменно возникает — нам кажется, что мы имеем дело с «чем-то» (предметами, конкретными событиями, явлениями и т. д.), что существует, как нам кажется, само по себе.

Наше мышление стремится к созданию представления, фиксированного образа, а потому постоянно и волюнтаристски объявляет некий финал, скругляет ситуацию до финала. Но этот «финал» существенен лишь в рамках все тех же представлений и не может рассматриваться как проявление самой реальности.

Чем-то эта ситуация напоминает эффект коллапса волновой функции: до тех пор, пока мы не заглядываем в коробку со шредингеровским котом, отношения находятся в своего рода суперпозиции, но когда заглядываем — реальность превращается в представление о реальности, мы видим эти отношения как-то, в определенном, фиксированном нами состоянии.

Иными словами, реальность есть то, что происходит, а наша стратегия (своего рода психический автоматизм, базовая интенция психического) состоит в том, чтобы прекратить это становление — сделать «заключение», произвести «вердикт», обозначить «финал».

Мол, тело падало на землю и упало. В действительности, оно, разумеется, продолжает падать, но мы не замечаем этого. Для нас процесс окончен, падение для нас (в нашем представлении) «остановилось».

Мы стремимся к этим мнимым финалам, не замечая при этом главного — действия сил, отношения между элементами (которые, конечно, сами, в свою очередь, есть какие-то отношения).

Тело, «упавшее» на землю, продолжает находиться под действием все тех же гравитационных сил. Они не исчезли, не прекратили своей работы. Именно поэтому это тело не взлетает и не улетает куда-то еще (а могло бы, если бы гравитационное поле земли было меньше, чем возникшие при столкновении с ней силы отталкивания, впрочем, последнее дало бы нам понять, что «падение» данного тела не было результатом действия гравитационных сил).

Даже в случае нашей смерти никаких остановок не происходит — одни химические процессы начинают преобладать над другими, и все. Меняется лишь положение вещей, но ничего не останавливается.

То, что мы в любой ситуации видим «конец», некую «завершившуюся историю», это просто наш способ видения. Реальность не поезд, который можно остановить с помощью стоп-крана. Впрочем, в поезде реальности мы движемся равномерно и прямолинейно, а потому и не замечаем действительного движения.

3. Собственно в этих «финалах», а точнее в любых промежуточных точках, которые мы определяем как данность, как нечто, как нам кажется, «фактическое» и «определенное», и состоит фундаментальное различие между реальностью и нашими представлениями о реальности.

Если реальность — это то, что происходит, мы не можем говорить о ней, используя координату времени, она здесь совершенно лишняя. Все, что есть — все происходит. Таково реальное положение вещей. Ничего другого — чего-то, что бы не происходило, — просто нет, оно исчезает из реальности за своеобразным горизонтом событий.

Однако, как мы видим, наша психика пытается избежать промежуточных форм, переходных состояний, проживания отношения отношений. Она требует определенности, которая невозможна в реальности, но возможна в наших представлениях о ней, создаваемых самой нашей психикой.

Все, что мы можем сделать, следуя этой интенции — желанию добиться определенности, — это произвести своего рода снимок реальности. Благодаря этому снимку мы, действуя как бы понарошку, можем «остановить» реальность (понятно, что получив статичный снимок некоего процесса, вы, тем самым, этот процесс, как таковой, не останавливаете).

Таким образом, возникает ситуация, которую можно было бы назвать «принципом методологической неопределенности»: мы или имеем дело с реальностью, но это сплошные промежуточные формы, отношения отношений и никакой «определенности», или же мы можем сделать некий снимок реальности — создать свое представление о ней, но будучи представленной, сама реальность исчезнет.

Иными словами, перед нами всегда стоит выбор:

• или же мы находимся в реальности и можем реконструировать реальность (видеть набор фактов, положение вещей в ситуации), но тогда мы ничего не можем о ней сказать (лишь то, что существует определенное положение вещей, набор фактов);

• или же мы имеем набор представлений о реальности, которые будут выражены некими «финалами», «означенными точками», «выявленными фазами», но никой реальности в этой репрезентации обнаружить уже будет нельзя (что, впрочем, не делает саму эту репрезентацию нереальной).

4. В основе реальности не то, что мы «наблюдаем» (именно поэтому мы и должны избавляться от привилегированного статуса «наблюдателя»), а то, что происходит. А происходит, как мы уже выяснили, нечто, что можно было бы назвать отношением сил.

Понятно, что речь идет об условных названиях, но «отношение сил» хорошо тем, что оно инвариантно, и мы можем использовать его для любых ситуаций.

Не важно, о чем мы говорим — о создании художественного произведения, об отношениях в рабочем коллективе, о господстве той или иной идеологии в обществе, о биохимии или микрочастицах — всегда есть какое-то отношение сил.

И если мы хотим приближаться к реальности, а не прятаться от нее, нам нужно выявлять именно эти отношения сил.

Впрочем, наше сознание, сформированное языком, предполагающим, по существу, только статичные формы, делает нас слепыми к отношениям. Мы их как бы пропускаем и сразу спешим к выводу — к неким «объектам» или «данностям», то есть всегда к неким результатам. Так что, всякий раз, когда мы говорим об отношениях сил, мы их скорее подразумеваем, чем видим.

Например, мы можем сказать, что два человека относятся друг к другу с взаимным уважением, то есть сообщить о двух объектах и некой абстрактной оценке того, в каких отношениях они, как нам кажется, состоят. Мы не видим самого этого отношения, но лишь «объекты» и «данности», которые, возможно, находятся в неких отношениях, которые мы определяем как-то, а возможно и нет.

Точно так же, когда мы говорим об отношениях между двумя химическими элементами — мы говорим об этих двух элементах и «окислении», «хлорировании», «расщеплении», но не можем уловить само отношение, в котором эти элементы находятся.

То есть, отношения постоянно прячутся от нас за языковым выражением (причем, это касается как «внешней», так и «внутренней речи» [Л. С. Выготский]). При этом, все, что мы на самом деле можем наблюдать, всегда является отношением отношений, а не какими-то самостоятельными «объектами».

Мы должны быть нацелены на то, чтобы увидеть отношения сил, как бы ведущих нас (могущих привести) к некоему результату (к какой-то будущей «промежуточной точке», пусть и умозрительной), который и пытается схватить наша психика, но не на то, чтобы увидеть (получить) сам результат, который обязательно окажется фикцией.

5. Озадаченность — это состояние, когда мы удерживаемся от вывода (от попыток финализации, завершения), пытаясь видеть напряжение (взаимо-отношение) сил в системе.

Это состояние и дает нам понимание, что никаких «результатов» («финала»), на самом деле, в реальности нет и не может быть, несмотря на настойчивое желание нашей психики их получить. Что, конечно, является несомненным парадоксом.

В озадаченности мы оказываемся как бы в зоне вынужденного компромисса между длящейся озадаченностью и «результатами», которые с неизбежностью возникают в нашем представлении.

Впрочем, озадаченность (даже правильная — длящаяся) в некотором смысле дискретна. Своего рода «переход хода» возникает всякий раз, когда озадаченность приводит нас к видению того, какие действия нам следует совершить в наличной ситуации (при таком положении вещей).

И подобный «переход хода» вполне может сопровождаться появлением необходимых нам (нашей психике) представлений. Но они — наши представления — всегда должны, образно выражаясь, оставаться как бы позади нас, а озадаченность идти впереди нас. При том, и то и другое должно иметь место одновременно.

Тогда возникающие представления будут поддерживать нас в тех выборах, которые мы делаем, реконструируя ситуацию (реальность) в состоянии озадаченности и осознавая необходимость этого перехода хода, — совершения некоего действия, меняющего положение вещей.

Но вслед за этим переходом (на самом деле — вместе с этим переходом), нам снова (опять-таки и как всегда) потребуется озадаченность. При этом, нам необходимо следить за тем, чтобы прежние (возникшие на этом переходе) представления не влияли непосредственно на то, как мы воспринимаем ситуацию в уже изменившемся положении вещей.

Так что, в этой игре мы обнаруживаем своего рода «принцип методологической дополнительности»:

• озадаченное мышление не начинается из ничего, так что представления всегда имплицитно присутствуют в нас и в состоянии озадаченности (более того, они даже необходимы как основа для нашего озадаченного мышления);

• однако же, в момент озадаченности они не должны быть представлениями, они должны как бы аннигилироваться до отношений, чтобы мы могли разглядеть факты реальности как отношения отношений, а не некую формальную конструкцию, которую мы все время пытаемся сознательно себе представить.

Между реальностью и представлением

6. Реальность — это, конечно, действие каких-то сил, обеспечивающих то, что происходит. Но сами эти силы скрыты от нас, мы, теоретически, можем видеть лишь отношения этих сил друг с другом (на практике же мы и эти отношения, как правило, «убиваем» обозначением, превращаем их в представление).

Впрочем, ошибкой было бы думать, что эти «силы» — это некая сокрытая от нас «подлинная реальность». Всякие «силы», сами по себе, это тоже всегда отношения.

Поэтому если мы в данном конкретном случае видим отношение между чем-то и чем-то, но не понимаем, чем оно — это отношение — обусловлено, это не значит, что то, что обусловливает эти отношения, не было, в свою очередь, тоже обусловлено какими-то отношениями. Таким образом, мы, согласно анекдоту и «онтологии ничто», должны утверждать, что «там черепахи до самого низу»[133].

То, что это кажется парадоксом, не должно нас смущать — наш мозг не был создан эволюцией для постижения основ бытия, и было бы, как минимум, странно, если бы устройство реальности казалось нам «логичным».

Проблемы возникают тогда, когда мы, сталкиваясь с парадоксом, прибегаем к рационализации.

Даже если мы не видим всей «глубины» отношений, создающих ткань реальности (не видим их, так сказать, «до самого низу»), это не значит, что мы не видим каких-то отношений (какое-то действие сил).

Какие-то отношения мы точно должны усматривать, причем со всей определенностью, ведь они и есть реальность, а мы вряд ли были бы успешны в мире — хоть в каком-то своем качестве, — если бы реальность была скрыта от нас абсолютно и за семью печатями.

Впрочем, это «должны усматривать» как раз и является проблемой — мы с этим плохо справляемся.

Во-первых, потому что, как мы уже говорили, сам наш мозг стремится к универсализации своих представлений, создавая их не из абстрактных гносеологических озабоченностей, а строго под возможности собственного реагирования.

Во-вторых, потому что (о чем у нас тоже уже шла речь) нам нет нужды осознавать то, что превратилось в автоматизм, или даже уже было предзаданным эволюцией автоматизмом (как в случае с цветом человеческой кожи). Нас потому совершенно не смущает тот факт, что наши представления о реальности и реальность постоянно друг с другом конфликтуют.

И наконец, в-третьих, потому что так устроен наш язык — его знаки должны иметь денотат, на который можно указать. Очевидно, что с этого язык начался, а то, что он потом оторвался от предметности и вообще всякой конкретики, не изменило его логики — создавать значения слова не из отношения отношений в реальности, а исходя из неких гипотетических сущностей («чашности», «стольности», «лошадности» и т. д. [Платон]).

То есть, мы бы и должны были бы видеть отношения отношений, а не некие свои представления о них, но само наше устройство таково, что представления все время перекрывают собой реальность, скрывая от нас то, что должно быть для нас вполне очевидным.

7. Итак, реальность лежит перед нами без всякой потаенности, но — при всей своей этой явленности — она не замечается нами. Мы словно нарочно превращаем ее в представление о реальности, а дальше действуя уже в самой реальности (действовать в представлении о ней, понятное дело, невозможно), допускаем ошибки.

Допустим, я ухватываю некие отношения в реальности, но по указанным причинам не осознаю их (то есть, моя психика ведет меня сама — на некоем автомате, неосознанно). Если это работает само по себе и результат достигается, то я и не вижу этих отношений на уровне своего сознания (в каком-то смысле в этом нет необходимости).

Если же нечто не работает само по себе и при этом у меня нет ощущения «очевидности», мне придется воспользоваться какими-то абстрактными терминами, наподобие «красного» или «справедливости».

Выбирая клубнику из чаши с клубникой, я не думаю, что мне нужна «красная клубника», я ориентируюсь на другие факторы — цвет должен казаться мне «спелым», «сладким», «вкусным», но главное — это отсутствие пятен, контрастных зон, свидетельствующих о том, что ягоды поддались процессам гниения.

Словосочетание «красная клубника» понадобится мне лишь для коммуникации с другими людьми. Например, меня попросят ответить на вопрос, какие красные ягоды я знаю? Или спросят — достаточно ли клубника на грядке покраснела? Или — как выглядела клубника в магазине? И я буду думать про «красную клубнику».

Но в другой ситуации, мне самому это словосочетание совершенно не нужно. Иными словами, идея «красной клубники» имеет смысл для общения с другими людьми, а не для того, чтобы я что-то с ней — с этой идеей — делал в реальном мире.

Точно так же и «справедливость»: я не пользуюсь этим словом «для себя». Хорошо (справедливо) или плохо (несправедливо) поступил человек, я решаю не благодаря знанию слова «справедливость».

Я могу чувствовать себя обиженным или разозленным — и это факт, который я, при необходимости, легко облеку в слова о «справедливости». Но я буду испытывать эти чувства под действием соответствующих сил и без дополнительных их обозначений.

Нечто действительное случается вне зависимости от того, что мы об этом думаем и какими словами пользуемся. Будучи реальными, мы просто со-участвуем в бытии реального, нам для этого нет нужды ни в каких специальных «подручных средствах»[134].

Так, например, я могу испытывать какое-то сильное чувство к другому человеку, и это то, что происходит (мое чувство происходит). Нужно ли мне самому слово «любовь», чтобы понять, что я чувствую? Нет.

Добавив же к этому своему — уже существующему, уже происходящему — чувству слово «любовь», я не пойму свое чувство лучше, я лишь прибавлю к нему то, что я уже знаю про любовь (знаю, благодаря обучению в определенной культурной традиции, благодаря предшествовавшей проблематизации и т. д.).

В результате, вместо реальности, в которой я находился (да и нахожусь, надо сказать, на самом-то деле), я получу некое представление о реальности. Это представление будет чем-то дополнительным к моему чувству и почти с неизбежностью повлияет на него.

Вполне возможно, кстати сказать, что никакой любви я, на самом-то деле, и не чувствую, а чувствую что-то другое (сексуальное влечение, уважение и т. д.). Но решив, что «это любовь», я создам искажение — это будет чем-то наведенным, не имеющим действительного отношения к тому, что происходит на самом деле между мой и объектом моей страсти.

Впрочем, когда соответствующее искажение случится, нечто в моих отношениях с предметом моих чувств неизбежно произойдет, потому что представления сами по себе тоже реальны, как и все, что происходит, а они происходят в данном случае как эта самая «наведенность».

8. Казалось бы, превращение отношений (того, что происходит) в представления, с одной стороны, путает дело, но с другой, и это немаловажно, позволяет нам стабилизировать ситуацию, добиться большей определенности и, возможно, какой-то своей дополнительной функциональности.

Если мы означиваем некое положение вещей (то, что происходит), мы можем воспользоваться инструкциями, которые освоили в процессе своего врастания в культуру, и, возможно, лучше решим какую-то задачу — например, выберем хорошую клубнику (если, конечно, в нашей культуре такой опыт накоплен, а мы его правильно восприняли).

Впрочем, с равным успехом мы можем попасть и впросак, например, неверно означив некое отношение как «любовь» или как «несправедливое» действие (когда денотат эфемерен, мы неизбежно подвергаемся риску оказаться в заложниках у подобных языковых игр). А и «любовь», и «справедливость» потребуют от нас каких-то действий.

Но только ли в денотате дело? Зная, что мы предпочитаем «красную клубнику», ее производители могут поработать над цветом своей продукции, ухудшив ее вкусовые свойства. Так что, выбрав, согласно своим представлениям, ярко-красную клубнику, мы вовсе не обязательно окажемся правы. Менее красная может оказаться и вкуснее, чем та, что имеет искусственно усиленный «товарный вид».

То есть, «инструкции», заключенные в представлениях, полученных нами из культуры, вовсе не обязательно хороши, а в ряде случаев — как с теми же «любовью» и «справедливостью», — и вовсе могут оказаться сущей катастрофой («за это можно все отдать» — явный поэтический перебор по поводу «любви», да и кровная месть по случаю какой-то «несправедливости», тоже, наверное, не идеальное решение).

Вся проблема в том, что, из-за особенностей устройства нашего психического аппарата, мы думаем, что денотаты в принципе существуют.

Если бы денотатами наших представлений могли быть отношения как таковые — то есть, мы имели бы возможность воспринимать саму суперпозицию отношений (видеть их одновременно, как бы глазами всех «сторон отношений»), то подобный денотат был бы предельно функционален. Он сохранял бы свою вероятностную природу — то есть, был бы подвержен изменению в отношениях, то есть происходил бы.

Однако, таких денотатов у наших представлений не может быть — обращаясь к отношениям, мы неизбежно оказываемся на какой-то их «стороне». Они, как уже говорилось, как бы коллапсируют до состояния, которое может быть нами представлено.

Таким образом, все, чем мы в действительности располагаем, — это возможность теоретически предполагать наличие подобной суперпозиции отношений (как бы держать в голове наличествующую вариативность ситуации). И это именно то, что мы должны делать, если действительно реконструируем реальность, а не просто сворачиваем ее до какого-то «ясного» нам представления.

9. Итак, мы сами находимся в реальности, то есть: мы сами — реальны (мы — то, что происходит, и мы находимся в отношении с тем, что происходит).

Но на уровне сознания и психических автоматизмов, реальность, несмотря на это наше действительное присутствие в ней, оказывается сокрытой от нас.

Впрочем, даже будучи в этой своей собственной замкнутости, само-отверженности от реальности, мы, прибегая к ее реконструкции, можем думать о ней, как о некоем отношении сил, отношении отношений.

То есть, мы на одном уровне себя, если так можно выразиться, находимся в реальности, а на другом своем уровне — в своих представлениях о реальности.

Однако, на этом — втором — уровне мы можем принудить себя предполагать (допускать, думать так), что всякие представленные нам (нами) объекты и наши оценки их поведения иллюзорны.

Не будучи в силах заглянуть за собственные представления, мы должны научиться аннигилировать их. Отношения сил в реальности для нас, с одной стороны, как бы скрыты от нас, с другой — как бы прозрачны, но могут нами предполагаться как существующие.

Мы можем создать некую мыслительную модель, согласно которой положительно и отрицательно заряженные частицы притягиваются друг к другу. При этом, натерев эбонитовую палочку войлоком, я не вижу сил этого притяжения, я увижу лишь, как поднимаются волосы, если к ним поднести заряженную таким образом палочку.

Отношение сил от меня скрыты, но по каким-то другим проявлениям, я обнаруживаю их присутствие и могу реконструировать ситуацию — то, что, пусть и модельно, происходит на самом деле. Именно это скрытое от меня отношение сил и важно, именно оно имеет значение, потому что это именно то, что происходит.

Грубо говоря, это не волосы поднимаются под действием заряженной эбонитовой палочки, а это есть отношение зарядов (что, конечно, тоже в некотором смысле абстракция), которое в моем восприятии может проявиться только на этом макроуровне — то есть, будет видимо мной как «фокус с волосами».

Короче говоря, нечто происходит и это некое отношение сил, но я не могу видеть ни эти силы, ни эти отношения. Я вижу лишь результаты этих отношений, что всегда уже является искажением, но мне нужно помнить об этом и тогда перед нами открывается возможность реконструкции того, что происходит на самом деле.

10. Моя задача, если я хочу мыслить реальность — это видеть отношения сил, происходящие в реальности. Однако, я, если принять в расчет механизмы работы нашего мозга, к этому не предназначен.

Впрочем, с другой стороны, я ведь и сам являюсь реальным, то есть и я все это делаю — происхожу так, являюсь такими силами, находящимися в отношениях.

При этом, я сам (как положение дел, как ситуация) — да, но мои представления не проникают внутрь реальности. Нарисованный на бумаге молоток не может помочь мне в забивании гвоздей, при этом, я сам по себе — как раз очень даже реальный молоток.

То есть, мы находимся в какой-то странной серой зоне, как если бы меня попросили писать в темноте. Я вполне могу справиться с этой задачей (реальность), но я не буду видеть, что у меня получается. Чтобы понять это, мне придется выйти на свет (составить представление), впрочем, я и в этом случае уже не буду знать, как я писал, я смогу это только реконструировать.

То есть, нечто будет происходить со мной и благодаря мне, но я не смогу сказать, как я это делал. Да и результат этого моего действия станет мне известен лишь постфактум, то есть уже в отсутствии действия сил, то есть уже вне реальности отношений.

Собственно поэтому нам следует совместить, с одной стороны, и то как работает мозг (он выделяет целостности), а с другой стороны, и то, как существует реальность (без разрывов внутри себя). В ней, грубо говоря, нет отдельного молотка и отдельного гвоздя, есть отношение между ними разной степени, так скажем, плотности.

Реальность и факты реальности

11. Используя квантово-механическую метафору применительно к реальности мышления, можно сказать следующее:

• Реальность — есть некое отношение отношений, которое можно представить как волновую функцию. В момент, когда мы пытаемся составить некое представление о том, что происходит в реальности, мы, подобно наблюдателю в квантовом мире, вызываем подобие коллапса волновой функции, то есть реальность теряет свою вероятностную природу и превращается в одну из своих возможных версий — в наше представление о реальности.

• Ситуации мышления присущ так же методологический принцип неопределенности (по аналогии с «принципом неопределенности» Вернера Гейзенберга): перед нами всегда существует альтернатива — мы или видим отношения реальности (возможно, впрочем, не вполне их осознавая, а просто присутствуя в них), но ничего определенного не можем о них сказать, или же можем описать ситуацию, но в этом случае мы уже будем иметь дело с неким слепком с реальности, а не с реальностью как таковой.

• При этом, само наше мышление — это не набор неких последовательных сознательных рассуждений, а в некотором смысле парадоксальное состояние, описываемое методологическим принципом дополнительности (по аналогии с «принципом дополнительности» Нильса Бора). Суть этого состояния в том, что мышление как бы одновременно играет на двух площадках — с одной стороны, оно опирается на представления, а с другой стороны, находясь в озадаченности, и не будучи в силах принять ни одну из версий своих представлений, ищет новые факты.

Таким образом, несмотря на то, что само наше мышление (как то, что происходит) является реальным, его отношения с реальностью, если мы пытаемся их осмыслить, чрезвычайно парадоксальны: пытаясь мыслить реальность, мы испытываем потребность в неких целостностях (целые, «сущности»), которыми мы могли бы оперировать, но реальность не существует в таком виде, она не дискретна — не имеет, так сказать, внутренних разрывов, а является недифференцированным, всеобщим отношением отношений.

Именно эту сложность нам и необходимо преодолеть, продумывая технологию реконструкции реальности средствами нашего мышления: как дать мышлению некие «целые реальности», которыми бы оно могло оперировать, оставив при этом для него возможность не терять связи с реконструируемой реальностью?

12. Наше мышление может быть эффективным, а это свидетельствует, что его контакт с реальностью возможен.

Однако, большинство существующих форм мышления оказываются несостоятельными в этом отношении: контакт мышления с реальностью постоянно прерывается и последующие интеллектуальные операции разворачиваются уже в структуре наших представлений о реальности.

Да, мы пытаемся выхватить из реальности некую целостность, чтобы сделать ее частью своих рассуждений в рамках представлений о реальности. Но подобная тактика, конечно, ущербна, поскольку никаких самостоятельных (независимых, не связанных с другими элементами ситуации) целостностей в реальности нет.

Впрочем, очевидно, что подобное «выхватывание» единичных моментов из ткани реальности — это дело не одного хода, это не может произойти сразу, мгновенно. То есть, всякое наше представление не возникает тут же, а существует своего рода зазор (условный временной лаг) — между тем, как мы входим в контакт с реальностью, и тем, когда у нас возникает представление о том, что мы в ней обнаружили.

Поскольку же такой «временной лаг» (зазор) существует, мы, теоретически, можем длить этот период, будучи в состоянии озадаченности. Длить, пытаясь усмотреть отношения, существующие в реальности, которые чуть позже, конечно, будут превращены нами в целостности, за которыми мы, по причине такого устройства нашей психики, охотимся. Но позже, не сразу.

У нас есть, иными словами, возможность сыграть на принципах неопределенности и дополнительности, если мы поставим перед собой такую задачу.

В реальности естьотношения, которыемы можем «видеть» (методологический принцип неопределенности), не превращая их сразу в представление. А само наше мышление, хотя оно и опирается на представления, так же способно и к как бы параллельнойозадаченности, непризнающейэтипредставления за исчерпывающую информацию о реальности (методологический принцип дополнительности).

То есть, наша задача не в том, чтобы поскорее «вынести» из реальности «что-то», не таскать эти угли из костра, а в том, чтобы пропунктировать[135] пространство отношений реальности — пытаясь таким образом раз за разом видеть все большее число нюансов отношений данного положения вещей. Мы должны использовать эту возможность, пока эта условная «волновая функция» (отношения пространства реальности) не свернулась для нас окончательно в некое абстрактное «представление о».

Здесь так же надо сказать, что целостности, которые мое мышление пытается обнаружить, не ищутся мною произвольно, без всякой системы. Нет, в действительности, я всегда исхожу из некого контекста представлений (методологический принцип дополнительности), в котором я и надеюсь эти «обнаруженные» (на самом деле, созданные) мною целостности в конечном итоге разместить.

Таким образом, в типичной ситуации я как бы заранее формирую некий способ того, как те или иные отношения реальности, изъятые из нее, будут мною в моих представлениях истолкованы. Именно во избежание этой ошибки, как мне представляется, Людвиг Витгенштейн и высказывает свое требование: «Не думай, смотри!».

Итак, здесь явно обнаруживаются две сложности: с одной стороны, я всегда ищу в реальности «что-то», а не отношение сил, с другой стороны, я заранее создаю некий содержательный контекст, в котором это «что-то» будет мною воспринято.

Для решения этой задачи методология мышления вводит понятие «факта». «Факт» — это условная единица, которая используется в методологии мышления для обозначения того, что мы можем получить, пунктируя реальность (отношения в положении вещей) своим мышлением.

13. Попробуем рассуждать следующим образом: реальность дана мне в полном объеме (то есть, она не сокрыта), однако, я сам, движимый какой-то своей внутренней озабоченностью (дефицитом), определяю (выделяю) в ней (из нее) некую ситуацию, некое, так скажем, «положение вещей».

Это, по всей видимости, неизбежно: какой-то эффект локальности неустраним — мы, при всем желании, не сможем охватить всю реальность целиком, все ее взаимосвязи. Впрочем, не следует думать, что это способно сильно повлиять на результаты наших «вычислений».

Возможно, мы имеем дело с эффектом, который в физике обозначен как «блочная Вселенная»: поскольку скорость света ограничена, то во Вселенной, по крайней мере в каком-то смысле, есть такие фрагменты (локальности, блоки), события в которых не покидают их пределов и не могут оказать влияние на события, происходящие в других фрагментах (локальностях, блоках) Вселенной. То есть, все, конечно, связано со всем (гравитационными взаимодействиями, запутанностью и т. д.), но есть и локальности.

Однако, как я определяю границы той или иной конкретной ситуации?

Всякая ситуация (положение вещей) — есть отношения (то, что происходит) реальности, которые и создают это положение вещей.

Обычная моя тактика, вне намеренной озадаченности, заключается в том, что я определяю всякую ситуацию как-то. Например, я говорю — «я пишу книгу по методологии», или «мы решаем, жить нам вместе или разойтись». Таким образом, возникает некий контекст, в котором я и буду строить свои представления о реальности, мало согласуясь с тем, что происходит на самом деле.

Мне легко сказать дальше, что «это уже не первая моя книга по методологии, а до этого я написал такие-то…», что «методология мышления — это о том-то.», «задача данной конкретной работы осветить то-то.» и т. д.

Описывая свои отношения с партнером, я скажу, что «мы встречаемся уже столько-то лет», «в наших отношениях есть такие-то положительные моменты, такие-то — отрицательные», «раньше была страсть, а теперь отношения превратились в привычку» и т. д.

Как не трудно заметить, я вовсе не пунктирую реальность, не пытаюсь усмотреть в ней новые, до сих пор незамеченные мною отношения. Я совершенно не вижу того, что происходит на самом деле, а лишь пытаюсь осмыслить уже существующие во мне представления на данную «тему». По сути, я просто воспроизвожу некий нарратив, который, на самом деле, уже давно во мне сложился.

Так что, вроде бы я и определил ситуацию в реальности, но тут же из нее — из этой самой реальности — и выпал. А то, с чем я теперь имею дело, уже даже нельзя назвать «положением вещей», это лишь набор моих представлений — множество интеллектуальных объектов, которые были созданы мною «за отчетный период».

Образно говоря, «волновая функция» отношений тут же схлопывается — кот или жив, или мертв, — никакой вероятности. То же обстоятельство, что у меня нет «чувства определенности», «ощущения ясности происходящего», но лишь сплошные «сомнения» и «размышления» вокруг да около, никак этой «схлопнутости» не противоречит: представления на то и представления (тем они и отличаются от реконструкции), что они лишь скрывают реальное положение вещей, а потому увидеть в своих представлениях выход из проблемной ситуации (увидеть в них пути ее разрешения) совершенно невозможно.

Короче говоря, выводы, к которым я приду, рассуждая подобным образом (вороша собственные нарративы), уже по сути заложены в тех моих представлениях, которые были сформированы мною к настоящему моменту на данную «тему».

Я не думаю о том, что происходит — каково действительное положение вещей в ситуации, а нахожусь целиком и полностью в предзаданной уже системе представлений, внутренняя конфигурация которых и определит мой вывод (например, «книга получится хорошей и нужной», а «расставаться с партнером пока рано»).

Собственно феномен «факта» и должен помочь нам выскочить из замкнутого круга своих автоматизмов (навязчивых представлений, наработанных нарративов), обратив нас к действительной реальности — к тому, что происходит на самом деле.

14. Сделаем переход хода и вернемся к началу: да, мы определяем для себя некую ситуацию, в результате чего возникает определенный контекст (это неизбежно, иначе мы просто не сможем озадачиться).

Теперь нам нужно как можно дольше сохранять некую неопределенность (неясность, озадаченность) — не допустить схлопования отношений в реальности данной ситуации («коллапса волновой функции»).

И единственный способ добиться сохранения этой неопределенности — попытаться не ограничивать пределы ситуации данным узким контекстом, хотя он и будет автоматически навязываться нам нашими представлениями.

Для этого нам, прежде всего, следует определить какие силы действуют в данной ситуации, или, другими словами — о положении каких «вещей» мы должны думать (на предмет чего именно нам следует «пунктировать реальность»)?

В случае примера с книгой такими «вещами», принадлежащими ситуации, являются, например, сама книга, тема книги, аудитория книги, проведенные исследования, другие работы на эту же тему и т. д.

В случае с партнером эти «вещи» — я сам как участник этих отношений, партнер, желаемые мною отношения, желаемые им/ею отношения, наличные отношения, проблемные ситуации в отношениях, прошлый опыт, динамика отношений, возникновение вопроса о необходимости прервать отношения и т. д.

По существу, мы пока что делаем практически все то же самое, что и в предыдущем случае, но, будучи в состоянии озадаченности, мы не фиксируем некую, как нам кажется, данность, а лишь маркируем точки ситуации, выявляем составляющие ее вещи.

Этот подход позволяет нам сохранять вариативность (избежать «коллапса волновой функции»), что обеспечивает потенциальную возможность каких-то новых решений, если ситуация будет реструктурирована нами достаточно объемно и детально.

Да, мы задали общие контуры ситуации, но не стали превращать ее в уже известный нам нарратив, мы озадачиваемся отдельными вещами данного положения вещей.

15. Собственно, сейчас можно попытаться, хотя бы в первом приближении, прояснить, что же такое «факт».

«Факт» — это не какое-то уже существующее в нас представление о вещи (созданные загодя интеллектуальные объекты), а выявленное (благодаря пунктированию реальности) положение (то есть, отношение) данной вещи в различных других контекстах (то есть без жесткого ограничения пределами того контекста, который был задан изначально соответствующей исходной ситуацией).

Если я не использую озадаченное мышление, а, услышав соответствующий словесный раздражитель, пытаюсь сразу говорить о данной ситуации (о некоем данном положении вещей), то единственное, что я могу сделать, это достать из закромов своей памяти уже заготовленные мною прежде интеллектуальные объекты (объединенные в представления), которые соответствуют нарративу, сформированному мною (как целостность, как сложный интеллектуальный объект) применительно к данной ситуации.

Если же я предлагаю себе для начала подумать об отдельных «вещах», составляющих положение данной ситуации, причем, подумать о них в рамках тех контекстов, которые, возможно, находятся далеко за пределами определенного мною положения вещей, то я уже не скован тем нарративом, который сопровождает данную ситуацию на уровне неких моих представлений.

И хотя контекст, при этом, мною все еще определен так же — то есть, я держу в голове именно ту ситуацию (то положение вещей), которой я и был изначально озадачен, я не могу в таком случае всю ее быстро свернуть до привычного нарратива: элементы ситуации, в некотором смысле, как бы перегружаются, усложняются, количество перекрестных отношений возрастает в прогрессии, и ни одно представление (нарратив) уже не может удержать его в рамках своей драматургии.

Идея, таким образом, состоит в том, чтобы максимально расширить стремящуюся к схлопыванию систему отношений, не допустить этого своеобразного «коллапса волновой функции».

Система (сама наша психическая организация), в любом случае, будет тяготеть к тому, чтобы превратить всякую действительную ситуацию реальности в представление о реальности, не учитывающее реальных отношений, имеющих место в этой ситуации, а тем более во всем том «блоке», в котором она располагается.

Не позволяя же ситуации (некоему положению вещей) попасть под власть нарратива (привычных, пусть и со значительными вариациями, представлений), мы таким образом даем себе возможность увидеть в реальности те отношения, которые прежде не были нами замечены или же были просто нами проигнорированы.

Структура факта и пропозиция

16. Представим себе эту диспозицию:

• с одной стороны, есть какая-то наша озадаченность, которая обращается к некоему «положению вещей» (к некой «ситуации»), чем, по сути, создает своего рода «контекст» (причем, наша озадаченность вполне произвольно, руководствуясь лишь собственной нехваткой (дефицитом), создает именно такое «положение вещей», а не какое-то «правильное», «верное», «объективно оправданное»);

• с другой стороны, вещи данной «ситуации» (вещи из «положения вещей») сами по себе включены в какие-то другие «контексты», находящиеся за пределами того «положения вещей», которое мы, в некотором смысле, вызвали своей озадаченностью (то есть, они имеют какие-то отношения с вещами, находящимися вне данного нашего первичного «контекста», выявленного нами волюнтаристски — лишь по причине такой нашей озадаченности, и мы этих отношений не видим).

Однако, озадачиваясь отдельными вещами данного «положения вещей» (данной ситуации) как самостоятельными ситуациями (другим «положением вещей»), мы можем найти связанные с ними факты (какие-то другие вещи или положения вещей) в других контекстах, не совпадающих с изначальным.

В ситуации написания книги по методологии, озадачившись, например, вопросом книги самой по себе (книги как самостоятельной вещи некого положения вещей), можно обнаружить массу фактов, которые напрямую не связаны с «книгой по методологии». Кто сейчас издает книги? Каков средний объем книги, которую прочитывают до конца? В каком формате читают книги — в бумажном, в электронном, в виде тезисов или инфографики? Как книга должна быть оформлена, чтобы она соответствовала ее аудитории?..

Тут же возникает вопрос аудитории — это уже другая вещь данного «положения вещей», но имеющая и как бы свое, параллельное, «положение вещей», не связанное напрямую с тем, в котором я ее обнаружил. Что читает эта аудитория? Какие темы ей интересны? Какова должна быть подача материала, чтобы заинтересовать читателя? Нужны ли примеры? Какими они должны быть, чтобы аудитории их восприняла правильно? И так далее, далее, далее.

Потом мы снова возвращаемся к вопросу о книге, ее теме и т. д. — то есть, к разным отдельным вещам того положения вещей, которые составляют актуальную для нас ситуацию. По сути, каждый такой вопрос связывает (показывает отношения) данную вещь с другими вещами вне того контекста («положения вещей»), который был задан моей озадаченностью изначально.

17. Вот, собственно, эти «связанные вещи» — и есть «факты», как они понимаются в методологии мышления.

Возвращаясь к квантово-механической метафоре, можно сказать, что «факты» — это отношение запутанности двух виртуальных сущностей, грубо говоря — двух вещей, одна из которых является вещью в данном положении вещей (вещью данной ситуации), а другая — вещью из другого контекста (вещь другого положения вещей).

Причем, сейчас, в целях демонстрации самого принципа возникновения данной «запутанности» (значение этого термина я поясню в следующем пункте), мне пришлось вербализировать соответствующие вопросы, а также предполагать, что соответствующий ответ может быть легко сформулирован и высказан (именно поэтому я и взял для примера такую нехитрую ситуацию с книгой по методологии, а не вопрос, например, брачно-супружеских отношений).

На самом деле, в процессе действительной озадаченности, мы смотрим на ситуацию и вещи соответствующего положения вещей (а также и на все прочие контексты, которые нам благодаря нашей озадаченности открылись) как бы внутренним взором, как бы вне языковой матрицы. Мы пытаемся усмотреть действительные отношения вещей, увидеть нюансы, а вовсе не схватить хоть что-нибудь, чтобы облечь это в слова и выдать «общие соображения».

Вещи «положения вещей» — это не какие-то предметы, наделенные некой своей специфической сущностью и имеющие самостоятельное существование (это не какие-то штуки, которые мы можем взять и поставить на полку).

Так что, точнее сказать, что здесь мы имеем — суть — элементы ситуации (или составляющие ситуации), обязанные своим существованием самому положению вещей, в котором они находятся.

Однако, понятно, что определяя «вещь» таким образом, мы должны учитывать, что ситуации (положения вещей), с которыми мы имеем дело, обусловлены нашей собственной нехваткой (дефицитом), нашей интенцией. Думать, что, действуя таким образом, мы можем получить «вещь» целиком и «как она есть», было бы в высшей степени наивно.

Да, вещь порождается ситуацией — как системой отношений, ее создающих, как положение вещей, в котором она обнаруживается. Без этой ситуации она не существует, она — «онтологическое ничто».

Но это не наша ситуация (не та ситуация, которую мы создали, определив такое «положение вещей» своей озадаченностью), а ее ситуация — этого «онтологического ничто».

То, какой вещь видится нам в изготовленном нами «положении вещей», эта вещь, в каком-то смысле, является лишь «вещью-для-нас», но это не значит, что она сама этим исчерпывается.

При этом, мы сами, кстати сказать, являемся частью ситуации данной вещи. С другой стороны, и она сама вполне может пребывать во множестве других отношений, которые нам не очевидны.

Ситуации же, которые мы выявляем (соответствующее положение вещей) и в которых эта вещь получает свою прописку для нас, не являются чудесным способом производства вещей как таковых, но лишь средством усмотрения «их-как-то».

18. Таким образом, усматривая отношения вещей в той или иной ситуации (в том или ином «положении вещей»), мы, тем самым, создаем «вещи-для-нас», чем, надо полагать, сами эти вещи не исчерпываются.

Однако, если мы увеличиваем количество контекстов (ситуаций, положений вещей, в которых эта вещь проявляет себя через соответствующие отношения), мы как бы увеличиваем саму эту вещь («вещь-для-нас»), зона нашего контакта с реальностью становится больше, а реконструкция реальности, которую мы производим, — точнее.

Нам только кажется, что мы мыслим сознательно, что элементами нашего мышления являются суждения, высказывания, тезисы и т. п. Это не так.

Мышление — это работа интеллектуальной функции. И собственно на этом следовало бы остановиться — не продолжать данное определение, но ради большей его «понятности» приходится добавлять: «по производству интеллектуальных объектов посложнее из интеллектуальных объектов попроще».

В действительности, «интеллектуальные объекты» являются лишь своего рода удобной фикцией (как, впрочем, и «вещи», «факты», и т. д.). На самом деле, они и есть та самая интеллектуальная функция — то есть, система отношений (взаимоотношений) между различными, если так можно выразиться, «ничто», становящимся для нас «чем-то» именно посредством этих своих отношений друг с другом.

О том, как понятие «интеллектуального объекта» соотносится с понятием «факта», мы поговорим чуть позже. Сейчас же важно понять, что мышление — это, по природе своей, не языковой феномен, это способность видеть отношения вещей (а не обозначать конкретные вещи), видеть то, как эти отношения и производят вещи, которые мы ошибочно, в силу своего психического устройства, воспринимаем как самостоятельные (имеющие собственное существование) данности (субстанциональные сущности).

Таким образом, наше мышление имеет дело не с реальностью как таковой, а с «фактами» реальности, которые, впрочем, оно же и производит, усматривая в положении вещей (в ситуациях) сами вещи, которые, в свою очередь, являются лишь отношением вещей друг с другом (положение вещей).

Сами же эти отношения, в которых находится вещь, вовсе не ограничиваются только теми ситуациями (положениями вещей), которые мы выделяем из реальности, следуя собственной нехватке (дефициту).

Понимая это, мы можем как бы расшить эти «вещи-для-нас» (их вес, их объем), выделяя большее количество контекстов (ситуаций, положений вещей) данной вещи, что увеличивает сложность и точность наших реконструкций реальности.

19. Понятие «запутанности» в квантовой механике предполагает взаимозависимые отношения двух или более объектов квантового мира.

Особенность этой связности состоит в том, что если даже мы разнесем запутанные частицы на такое расстояние друг от друга, что никакие известные нам силы не смогут на них одновременно воздействовать, запутанность — то есть взаимозависимые отношения этих частиц — не исчезнет.

По-прежнему изменение состояния одной из частиц будет приводить к синхронному и мгновенному изменению состояния другой частицы. То есть, в каком-то смысле такие частицы представляют собой единое целое, и эта нераздельность никак не связана с пространственно-временным континуумом.

Данная квантово-механическая метафора, как мне представляется, весьма продуктивна для понимания природы того, что мы называем «фактом» реальности. Последние существуют только в этой своей связности («запутанности») неких вещей друг с другом, а «элементарного факта», который бы существовал сам по себе, вне отношений связности двух вещей, не существует.

Полагаю, что именно по этой причине в «Логико-философском трактате» Людвига Витгенштейна мы не найдем ни одного примера «простого предмета» (аналога нашей «вещи») — его, при всем желании, невозможно дать. Таким «простым предметом» может быть только «онтологическое ничто», которое становится «чем-то» лишь в отношении с «чем-то», если так можно выразиться, другого «онтологического ничто».

Понятие «атомарного факта» в «Логико-философском трактате» предполагает, что он — будучи «атомарным»[136], — состоит из «простых предметов», как «минимальное положение вещей в мире». И когда мы говорим о «фактах», мы говорим, по существу, об «атомарных фактах» Людвига Витгенштейна.

Итак, мы имеем некую ситуацию (некое «положение вещей»), выявленную нашей озадаченностью. Продлевая состояние озадаченности, мы можем увеличить количество «фактов», обнаруживаемых нами в реальности.

«Фактами» будут являться вещи данного «положения вещей», связанные («запутанные») с другими вещами из этого и других контекстов (других «ситуаций», других «положений вещей»).

20. Будучи облеченными в слова, «факты» реальности превращаются в «пропозиции», но в таком виде собственно мышление (в отличие от сознания) не может ими свободно оперировать (что, впрочем, не отменяет действие методологического принципа дополнительности, а следовательно и нашей возможности даже в такой ситуации увидеть «факт» как «факт»).

Вот почему пример с «фактами» о ситуации «написания книги по методологии», в некотором смысле, некорректен.

Если вопросы заданы и ответы получены не в рамках видения отношений между элементами ситуации, а в рамках языковых конструкций, то мы уже имеем дело не с «фактами» (которые, все-таки, есть именно отношение между вещами, а не обозначение этих отношений), а с «пропозициями».

Проблема здесь заключается в том, что, будучи означенными, «факты» как бы выходят на уровень сознания, где неизбежно начинают взаимодействовать с его нарративными конструктами, включаются в разнообразные языковые игры и вообще становятся представлением о неких отношениях, и перестают быть самим этим отношением.

Отношение между элементами можно лишь видеть, любые же попытки зафиксировать отношение приводят к утрате отношения с этим отношением (по аналогии с феноменом «коллапса волновой функции» при ее замере наблюдателем).

Впрочем, пропозиции («сформулированные факты») могут быть полезны, когда над соответствующей ситуацией (положением вещей) работают несколько человек, как, например, бывает в случае выработки командой каких-то бизнес-решений, во время обсуждения формата отношений между двумя людьми, или, допустим, в авторской группе, работающей над сценарием к сериалу.

Однако, даже в этих случаях необходимо отдавать себе отчет в том, что всякая «пропозиция» является, на деле, лишь своеобразным языковым контейнером для передачи соответствующих смыслов (отношений вещей), усмотренных участниками обсуждения, друг другу.

Далее, каждый из участников подобного обсуждения должен будет эту пропозицию распаковать внутри своего пространства мышления. И уже в таком, распакованном виде они смогут воспользоваться соответствующими «фактами», включив их в число вещей того положения вещей (ситуации), которое они (каждый из них в отдельности) рассматривает в себе самом своим внутренним взором.

Факт реальности и интеллектуальный объект

21. «Факты» реальности и интеллектуальные объекты — по сути своей являются двумя сторонами одной медали, точнее — самой этой медалью, на которую мы смотрим то с одной, то с другой стороны.

Вопрос, таким образом, состоит в том, какую ситуацию (положение вещей) мы рассматриваем.

Если мы озадачены тем, что такое реальность, то в положении вещей мы увидим «факты» реальности. Если мы озадачены тем, что такое мышление (пространство мышления), мы обнаружим в этом положении вещей «интеллектуальные объекты».

Можно ли сказать, в таком случае, что речь идет об одном и том же? Это было бы некорректно, хотя речь действительно идет о том же самом. Фокус в том, что всякое «то же самое», находясь в разных ситуациях (в разном положении вещей), перестает совпадать с самим собой.

Вот почему нам необходимы и разные названия для как бы одного и того же: тут — в таком положении вещей — «факты» реальности, тут — в другом положении вещей — интеллектуальные объекты.

В зависимости от того, каким образом мы назовем это «нечто», мы окажемся в том или ином «контексте». А в зависимости от того, в каком контексте мы обнаружим данное «нечто», мы увидим разные отношения этого «нечто» (в одном случае, «факта» реальности, в другом — интеллектуального объекта) с другими вещами соответствующих ситуаций.

Если я говорю о реальности, то было бы странно думать, что я могу обнаружить в ней интеллектуальные объекты. Нет, в реальности я усматриваю те или иные факты (некие отношения вещей), а затем я создаю соответствующие интеллектуальные объекты в пространстве своего мышления.

Впрочем, возникновение интеллектуальных объектов в моем психическом пространстве, на самом деле, происходит как раз в тот момент (а вовсе не «за тем»), когда я усматриваю те или иные отношения в реальности, то есть, по сути, сами «факты» реальности.

Иными словами, то и другое происходит не последовательно (речь все-таки идет о «том же самом»), что можно допустить лишь из дидактических соображений, а одновременно.

Итак, на самом деле я имею дело с одним и тем же, единым процессом. Только вот осознать это его единство крайне сложно, поскольку «факт» и «интеллектуальный объект» обнаруживаются мною в разных ситуациях (в разном положении вещей).

22. «Факты» реальности не существуют в некой абстрактной действительности, но лишь в моем внутреннем психическом пространстве, в пространстве моего мышления.

• Во-первых, «факты» реальности даны нам через наш психический аппарат (обнаруживают себя только в нем), и уже хотя бы поэтому являются «интеллектуальными объектами». Иными словами, поскольку любой объект, созданный нашей психикой, создан интеллектуальной функцией, он неизбежно является интеллектуальным объектом.

• Во-вторых, я сам всегда имплицитно присутствую в каждом усмотренном мною «факте» реальности. Это объясняется тем, что всякие «факты» возможны лишь в ситуации (положении вещей) как отношение этих вещей, а всякая ситуация (всякое положение вещей), с которой я имею дело, обусловлена тем, как я ее «вынул» (обнаружил, усмотрел) из реальности, следуя своей нехватке (своему дефициту).

С другой стороны, когда мы говорим об интеллектуальных объектах, мы говорим именно об элементах нашего внутреннего психического пространства, об элементах пространства нашего мышления.

Сам способ организации интеллектуального объекта является, по существу, биологической функцией. Можно говорить, что здесь работают механизмы «гештальта», «доминанты», «динамического комплекса реакций», «функциональной системы», «генератора когнитивных паттернов», «нейронного ансамбля» и т. д.

По сути, впрочем, речь во всех случаях идет об одном и том же, однако, разные номинации выявляют для нас какие-то дополнительные нюансы, связанные с положением «интеллектуального объекта» внутри соответствующего контекста (ситуации, положения вещей), то есть, в данном случае, той или иной научной теории.

Попытаемся это представить: любой интеллектуальный объект моего внутреннего психического пространства (пространства моего мышления) — это абсолютно действительная, фактическая такая связь определенной совокупности нейронов, производящих во мне соответствующий эффект.

И не важно, осознаю ли я сейчас работу данного нейронного ансамбля («слышу» ли я ее в общем «гуле» моего работающего мозга), или же мое сознание (чрезвычайно ограниченное в своих пропускных способностях) занято сейчас чем-то другим.

Однако, когда я озадачиваюсь, я могу найти в себе соответствующий интеллектуальный объект (услышать эффект, производимый данным нейронным комплексом). Я направляю на него, так сказать, «луч своего внимания» и озадачиваюсь данным конкретным интеллектуальным объектом.

Концентрируясь в процессе своей озадаченности на соответствующем нейронном комплексе (делая его, так сказать, «доминантным» [А. А. Ухтомский]), я побуждаю его к контактам со смежными нейронными комплексами (с теми, с которыми он уже связан своими аксональными связями, хотя, возможно, и очень слабо).

Те комплексы, в свою очередь, так же как-то связаны своими аксональными связями с какими-то другими нейронными комплексами мозга, а те, в свою очередь, еще с какими-то.

То есть, по системе этих распределенных связей, мы можем активизировать большой объем нейронных комплексов (интеллектуальных объектов), так или иначе имеющих отношение к делу.

При наличии подтверждающей информации извне («факты» реальности), то есть соответствующей дополнительной стимуляции каких-то активизированных нашей озадаченностью центров, данные связи между несколькими интеллектуальными объектами (нейронными комплексами) «попроще» окрепнут, что приведет к формированию некой новой, более сложной нейронной сети (нейронного комплекса) — интеллектуального объекта «посложнее».

23. Таким образом, думать, что конкретный интеллектуальный объект является тем же самым, что и «факт» реальности, некорректно.

Интеллектуальные объекты порождаются интеллектуальной функцией, которая на нейрофизиологическом уровне, по существу, есть сами нейронные связи (аксональные, дендритные).

То есть, описывая интеллектуальную функцию, мы должны думать об уже существующих связях между нейронами и нейронными комплексами нашего мозга, а вовсе не о положении дел в реальности.

Говоря же о «фактах» реальности, мы должны предполагать, что на наши нейронные комплексы (интеллектуальные объекты) извне оказывается какое-то воздействие.

Однако, понятно, что воздействие, которое оказывается на нас «извне», на самом деле, создается уже самим нашим мозгом внутри самого себя, в соответствии с теми алгоритмами обработки информации, которые в нем уже наработаны (или предзаданы эволюционно).

По большому счету на уровне «входных данных», поступающих к нам «извне», мы имеем лишь некий оцифрованный аналоговый сигнал. Без его интерпретации интеллектуальными системами нашего мозга (интеллектуальные объекты и интеллектуальная функция), в процессе которой он и обретает свою структурную сложность, этот «сигнал» абсолютно бессмысленен.

Таким образом, «факт» реальности, конечно, является интеллектуальным объектом — поскольку он, в любом случае, создан внутри нашего мозга его интеллектуальной функцией.

Однако, есть существенная разница между интеллектуальными объектами, которые уже являются частью функциональной системы нашего мозга (ее элементами) и могут работать в некотором смысле автоматически (как «генераторы когнитивных паттернов» [Э. Грэйбил, Д. А. Сахаров], например), и теми интеллектуальными объектами, которые создаются нашим мозгом сейчас, с учетом этой привходящей информации «извне».

Да, эта «привходящая информация» о «фактах» реальности в значительной степени опять-таки нашим же мозгом и создается (на основе уже существующих у него интерпретационных систем, состоящих из уже существующих в нем интеллектуальных объектов и связей интеллектуальной функции).

Однако, именно «привходящая информация» позволяет одновременно активизировать нервные центры (нейронные ансамбли), которые в другом случае не активизировались бы совместно нейронной системой нашего мозга (самостоятельно, самопроизвольно).

Отсутствие же такой совместной активизации двух разных, прежде не связанных нейронных ансамблей, не может привести к установлению между ними нейронной связи. То есть, наша интеллектуальная функция не сможет создать из них более сложный интеллектуальный объект (иначе говоря, вероятность самопроизвольного возникновения такой нервной связи чрезвычайно сомнительна).

Когда же мы озадачиваемся, желая получить новые факты того, каковы действительные отношения между вещами в том или ином контексте реальности (ситуации, положении вещей), мы вынуждены, грубо говоря, «всматриваться» в эту «ситуацию» и имеем шанс «усмотреть» в ней некие отношения (положения вещей), которые прежде в нас (и для нас) отсутствовали.

То есть, на нейрофизиологическом уровне эта практика (озадаченность) позволяет нам, благодаря такого рода «внешней стимуляции» одновременно активизировать в себе некие нейронные комплексы (интеллектуальные объекты), которые прежде не актуализировались у нас совместно, и связать их посредством нейронных связей (интеллектуальной функции) в новые, более сложные нейронные ансамбли (интеллектуальные объекты «посложнее»).

Впрочем, не следует забывать, что и наше внутреннее психическое пространство и пространство нашего мышления — это реальность (это то, что происходит). Соответственно, если мы решим говорить о «фактах» реальности, обнаруживаемых в этой ситуации (при таком положении вещей), то интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства и пространства нашего мышления сами по себе окажутся «фактами» реальности. На этом и основан механизм мышления о мышлении.

24. Теперь посмотрим на эту ситуацию как бы «с другого конца»: чем понимание того, как мы работаем с «фактами» реальности, может помочь нам в понимании феноменов, которые обсуждаются в методологии мышления применительно к понятию «интеллектуального объекта»: в частности, эффекту «тензора» и понятию «тяжести» интеллектуального объекта[137].

Напомню, что необходимость введения понятия «тензора интеллектуального объекта» была обусловлена наличием «свернутых отношений», которые могут содержаться в сложных интеллектуальных объектах.

Если, допустим, я имею дело с некой вещью определенного положения вещей, то я оказываюсь ограничен контекстом данной ситуации. В этом контексте (из-за его содержательного давления) я не могу видеть какие-то отношения данной вещи с другими вещами других контекстов (ситуаций, «положения вещей»), которые, впрочем, мне известны, потому что были прежде усмотрены мною в этих других контекстах (ситуациях) и были включены в соответствующий интеллектуальный объект.

Ситуация выглядит так, что я имею некий интеллектуальный объект, но вижу только часть его, хотя, на самом деле, он цельный («запутанный») и именно в таком своем виде, то есть со всеми этими своими дополнительным отношениями из других «измерений» (неявно для меня) влияет на положение дел (вещей) в данной ситуации.

Мы привыкли думать, что имеем дело с некими сущностями, с чем-то существующим, субстанциональным: вот, мол, предметы материального мира — столы, стулья, люди, вот физические явления — электричество, действие гравитационных сил, а вот мой субъективный мир — мои квалиа, мои чувства, мои мысли и т. д.

Нам кажется, что все это некие отдельные субстанции, обладающим собственным существованием. В действительности же, каждый такой «объект» является, во-первых, просто нашим представлением — то есть чем-то, что мы думаем о чем-то; во-вторых, каждая такая штука, если она имеет, так скажем, некий действительный референт в реальности, уже даже в самой этой реальности (не говоря уже о наших представлениях) есть результат отношения неких сил (неким эффектом этого отношения).

Но, в соответствии с самим нашим устройством (эволюционно обусловленными способами работы нашего психического аппарата), мы не видим «объекты» как отношение отношений сил, мы видим их как некие «штуки».

Когда же мы смотрим на такую «штуку», она, будучи означенной, оказывается в соответствующем содержательном контексте (но даже если она еще не означена нами, она все равно находится в некоем, выявленном мною положении вещей, что тоже контекст, хотя и менее зависимый от языковых игр). Данный содержательный контекст диктует нам правила использования этой «штуки», определяет, так сказать, ее атрибуты.

В действительности, то есть для самого моего мозга, это не так. Если представить себе эту «штуку» (субстанциональный, как мне кажется, объект реальности) как некий нейронный ансамбль в моем мозгу, то понятно, что он, будучи сложносоставным (данный сложный интеллектуальный объект состоит из более простых, но связанных так интеллектуальных объектов), имеет огромное количество связей с другими нейронными ансамблями.

То есть, все эти связи (отношения) неизбежно присутствуют, будучи правда свернутыми, в данном сложном интеллектуальном объекте. Они есть, но мы их не видим, потому что действуем в определенном содержательном контексте, который не предполагает их существования.

Действительно, зачем вам думать, что такое «металл», «трение», «сенсомоторная кора», «желудочный пепсин», «систематика растений», «физиология формирования субъективного переживания цвета» и т. д., и т. п., когда вы просто режете помидоры в салат? Нет, все это абсолютно излишне.

Однако же, если соответствующие интеллектуальные объекты в вас есть, то данные отношения (фактические связи между нейронными ансамблями) наличествуют, хотя и свернуты внутри вашего действия по приготовлению данного нехитрого блюда.

Более того, при любом возникновении «внештатной ситуации» (когда каким-то образом изменится положение вещей в реальности) — вы порежете палец, почувствуете боль в желудке, у вас случится судорога, еда покажется странной на вкус, надо будет решить, можно ли класть этот нож в посудомойку и т. д., и т. п. — соответствующие связи, до сих пор свернутые в «объекте», тут же будут вами актуализированы.

Таким образом, богатство возможных реакций и выборов в значительной степени зависит, с одной стороны, от количества имеющихся у нас интеллектуальных объектов, а с другой, и это собственно вопрос «тензорной» функции — от сложности этих интеллектуальных объектов (дополнительных измерений во внутренней организации соответствующего интеллектуального объекта).

Наше сознание, способное оперировать лишь чрезвычайно ограниченным числом интеллектуальных объектов (порядка трех элементов), существенно ограничено в решении сложных интеллектуальных задач.

Данная — по сути, физиологическая — ограниченность может преодолеваться лишь сложностью интеллектуальных объектов, которыми оперирует наше мышление: чем большее количество связей (отношений) создают соответствующий интеллектуальный объект, тем большее количество различного рода отношений возможно между ним и другими интеллектуальными объектами нашего пространства мышления.

25. Из этого возникает и понимание «тяжести интеллектуального объекта», который сам по себе, конечно, так же как и любой «объект внешнего мира», не есть какая-то субстанциональная сущность, но является лишь произведенным эффектом его внутренних связей.

Всякая реальность (как то, что происходит), включая, разумеется, и реальность пространства нашего мышления, есть отношение отношений, то есть, по большому счету — те самые связи, создающие соответствующие эффекты.

Если попытаться представить себе, как это работает на нейрофизиологическом уровне, то картина будет выглядеть примерно следующим образом…

Прежде всего, необходимо понять, что ни одна нервная клетка не способна произвести нечто осмысленное. Грубо говоря, это своего рода «онтологическое ничто».

Однако, «пульсация» нейрона приводит к возникновению связей с другими «пульсирующими» (находящимся в возбужденном состоянии) нейронами. Причем, эти связи носят и нейрохимический, и анатомический характер [Э. Кандель].

При активизации относительно простого интеллектуального объекта, активизируется сравнительно небольшой комплекс связанных нейронов. При активизации сложного интеллектуального объекта, количество возбужденных нейронов и, соответственно, связей между ними оказывается куда больше.

Поэтому, когда мы говорим о «тяжести интеллектуального объекта», речь не идет о том, что он имеет какую-то физическую «массу», а скорее об «объеме» — то есть, количестве нервных связей (связей между нейронами), которые его и определяют.

С другой стороны, данный «объем» (количество связей) действует подобно физической «массе», искривляя пространство (опять-таки пользуясь физической метафорой) нашего мышления.

Если представить себе такой «тяжелый интеллектуальный объект» как очаг нервного возбуждения, то понятно, что его влияние на другие интеллектуальные объекты носит по существу физический характер.

Такой тяжелый интеллектуальный объект на манер массивного космического тела (звезды, белого карлика или черной дыры) как бы продавливает пространство вокруг себя, заставляя другие интеллектуальные объекты изменять свою траекторию — приближаться к нему, крутиться вокруг него, а то и вовсе в него падать.

Допустим, вы переживаете развод. Ваш партнер (бывший уже теперь супруг) — это тяжелый интеллектуальный объект вашего внутреннего психического пространства, поскольку он связан практически со всем, что до сего момента происходило в вашей жизни. Каждый аспект вашей жизни так или иначе согласовывался с этим интеллектуальным объектом (каковым наши партнеры (супруги) для нас и являются) внутри вашего пространства мышления.

Пока дело до развода (расставания) не доходило, вы и не замечали тяжести данного интеллектуального объекта — да, он был связан практически со всеми аспектами вашей деятельности, включен в нее, хотя, зачастую и незаметно, «естественным образом». Теперь же, когда эта «масса» как бы выпала из вашей жизни, вся она, по существу, нуждается в перестройке.

На самом деле, это очень странно: развод, равно как и свадьба — явления, вроде бы, частного порядка. Наравне с этой «частью» вашей жизни в ней есть еще и такие штуки как, например, работа, профессиональные интересы, хобби, любимые развлечения, друзья и родственники. Вроде бы, все они должны существовать сами по себе.

Фокус в том, что всех этих штук (включая, разумеется, и супруга) нет, их субстанциональность — это чистой воды психическая иллюзия. Есть лишь пространство отношений, возникающее между одними интеллектуальными объектами и другими интеллектуальными объектами в вашем собственном мозге.

То обстоятельство, что вам постоянно и почти в любом вопросе приходилось сверяться с мнением (а то и просто с фактом существования) вашего супруга — начиная с того, что сегодня надеть, заканчивая тем, о чем можно говорить с друзьями, а о чем лучше не надо, — приводило к тому, что он (как интеллектуальный объект) становился частью каждого такого вашего интеллектуального объекта. Но и сам он при этом (ваш супруг как интеллектуальный объект), незаметно для вас, по чуть-чуть, но последовательно наращивал свою собственную массу в вашем психическом пространстве.

Таким образом, супруг (как интеллектуальный объект) становился для нас тяжелее, а сама наша жизнь оказывалась все более и более с ним связанной, все больше вокруг него, так сказать, закручивалась. Теперь, когда она уже не может крутиться вокруг данного «центра тяжести», она как бы разваливается, все прочие интеллектуальные объекты оказываются как бы ущербными, и в результате вся система, по существу, нуждается теперь в глобальной перестройке (в пересборке).

Отношения и топосы

26. Когда мы говорим об «отношениях», мы говорим о самой ткани реальности. Собственно вся она — это отношения отношений.

Для того, чтобы представить себе это хоть как-то, мы из дидактических соображений используем формулировку «отношение сил». Однако, надо понимать, что эти мифические «силы» — тоже какие-то отношения отношений.

«Интеллектуальная функция» — термин, который мы используем для того, чтобы означить специфические отношения, возникающие между «интеллектуальными объектами». Однако, следует помнить, что и сами «интеллектуальные объекты» и, соответственно, «интеллектуальная функция», являются своего рода абстракциями.

Данные понятия созданы в методологии мышления для того, чтобы задать соответствующий контекст (ситуацию мышления нашего мышления, такое положение вещей).

Однако, если рассуждать строго методологически, то, конечно, «интеллектуальные объекты» — это просто так названные отношения отношений, а понятие «интеллектуальная функция» призвана обозначить отношения между «интеллектуальными объектами», которые сами, в свою очередь являются отношениями отношений.

То есть, строго говоря, мы никуда не выходим за пределы универсальной формулы реальности, которая есть отношение отношений.

И лишь необходимость в одном случае говорить о реальности вообще, а в другом — о реальности мышления (как такой реальности в реальности), и вынуждает нас вводить подобные инварианты.

Благодаря этому мы создаем специфические контексты («ситуации»), которые и позволяют нам строить модель данного, так скажем, фрагмента реальности («ситуации») — реальности мышления.

27. Итак, мы дидактически разделили «реальность» (понимая ее при этом действительное единство и неразрывность) и «реальность мышления». Это сделано для того, чтобы иметь возможность построить модель (реконструировать) отношения «реальности-как-таковой» с «реальностью мышления».

Последняя, впрочем, являясь «частью» «реальности-как-таковой», и так находится в этих «совокупных отношениях отношений», но в этом своем новом качестве (обозначенная так в данном положении вещей) создает, можно сказать, некие специфические отношения реальности («реальности-как-таковой») и мышления («реальности мышления»).

Эти специфические отношения и являются — фундаментально — предметом рассмотрения «методологии мышления».

28. При этом понятно, что и сами понятия «интеллектуального объекта» и «интеллектуальной функции», являясь универсалиями в рамках своего контекста (соответствующего положения вещей), могут быть рассмотрены как разнородные, в зависимости от того, в каком еще контексте (положении вещей) они могут быть нами рассмотрены.

Несомненным достоинством данных универсалий («интеллектуальный объект» и «интеллектуальная функция») является то обстоятельство, что они позволяют нам говорить о всей психической деятельности (деятельности мозга) в целом: что бы в этой «ситуации» (в этом положении вещей) ни происходило, это всегда будет производством интеллектуальных объектов (каких-то отношений отношений) интеллектуальной функцией (отношением между этими отношениями отношений).

И когда психика создает в зрительной коре визуальный образ предмета, и когда в сенсомоторной коре формируется нейронный комплекс, обеспечивающий нас автоматизмами ходьбы, езды на велосипеде или вождения автомобиля, и когда в той же сенсомоторной коре и теменной доле формируется «схема тела», и любая наша эмоциональная реакция, мысль, навык — все это интеллектуальные объекты, созданные интеллектуальной функцией.

29. Но вместе с упрощением, мы, естественно, обнаруживаем и значительные трудности: поскольку в целом вся картина психической деятельности выглядит при таком подходе абсолютно гомоморфной, нам, для того, чтобы мыслить специфические психические феномены, придется использовать еще какой-то дидактический прием.

Для решения этой — дидактической — задачи в книге «Что такое мышление? Наброски» были введены понятия «внутреннего психического пространства», «плоскости мышления» и «пространства мышления».

По сути, это, конечно, тоже абстракции, но именно благодаря им, мы можем как бы распределить интеллектуальные объекты (из совокупной гомоморфной массы) по конкретным, более узким, так сказать, «ситуациям» (положениям вещей), в зависимости от нужд нашей озадаченности.

• Под «внутренним психическим пространством» понимаются все интеллектуальные объекты, которые мы можем обнаружить, изучая психическую деятельность мозга.

• Под «плоскостью мышления» понимается тот условный уровень мышления, на котором в отношениях друг с другом находятся, будем их так называть, «связные интеллектуальные объекты». Под «связными интеллектуальными объектами» необходимо понимать такие интеллектуальные объекты, одной частью которых являются определенные «означаемые»(образы, состояния, переживания), а другой — знаковые обозначения соответствующих «означаемых» («сигналы сигналов» [И. П. Павлов]), которые, в свою очередь, тоже являются относительно сложными интеллектуальными объектами[138].

• Под «пространством мышления» понимается совокупность «специальных интеллектуальных объектов», где последние — есть специфические интеллектуальные объекты, которые, хотя бы теоретически, сохраняют в себе некое «х» (некое неизвестное — как бы место под что-то, что себя еще себя не проявило, но что, мы предполагаем, может еще дать о себе знать). Изначально, в онтогенезе, такими специальными объектами являются для нас «другие люди», но постепенно соответствующий навык — предполагать неполноту интеллектуального объекта — распространяется и на другие интеллектуальные объекты, как бы перекочевывающие в «пространство мышления».

В узком смысле «внутреннее психическое пространство» можно противопоставить «пространству мышления». Тогда под «внутренним психическим пространством» будут пониматься все интеллектуальные объекты психической деятельности мозга, за исключением «специальных интеллектуальных объектов», которые составляют содержание «пространства мышления»[139].

30. Для того, чтобы избежать возможной путаницы с понятием «ситуации», которое указывает нам на определенное «положение вещей» (это понятие так же является инвариантом и при обсуждении разных аспектов психической деятельности так же создает зоны избыточной неопределенности), я предлагаю в данном контексте использовать дополнительное уточнение в виде понятия «топоса».

Таким образом, мы получаем дидактическую возможность выделять различные множества интеллектуальных объектов (топосы), характеризующихся неким специфическим свойством.

Например, так можно будет говорить о «топосе плоскости мышления», в который войдет все множество «связных интеллектуальных объектов», о «топосе пространства мышления», который объединит все множество «специальных интеллектуальных объектов», или, например, просто о топосе всех интеллектуальных объектов, то есть о «внутреннем психическом пространстве».

Данные в этом разделе определения необходимы для того, чтобы попытаться раскрыть существо фундаментального парадокса, лежащего в основе наших отношений с реальностью.

Видение отношений

31. Мышление, возникшее, как кажется, для того, чтобы мы могли видеть отношения отношений (и, следуя указанию Людвига Витгенштейна — «Не думай, смотри!», — обнаруживать то, что происходит на самом деле), приводит как раз к обратному эффекту.

Там, где мы должны были бы видеть действительные «ситуации» (положения вещей), «факты» реальности и то, что происходит на самом деле (то есть, те самые отношения отношений), мы, напротив, упираемся в стену «представлений» и бесчисленные «языковые игры».

Какова механика этих спонтанно возникающих завалов, препятствующих нашим контактам с реальностью и действительному пониманию?

Пытаясь ответить на этот вопрос, давайте представим себе, пусть и с изрядной долей условности, жизнь нашего далекого предка в доязыковую эпоху.

То есть, мы в нашем мысленном эксперименте имеем человекообразную обезьяну — особь нашего с вами биологического вида, — которая живет в стае (племени), уровень культуры которого не достиг еще состояния, когда на смену естественным поведенческим реакциям индивидуумов приходят реакции, регулируемые «сигналами сигналов».

Грубо говоря, допустим, что все наши «подопытные» обладают интеллектуальными объектами недифференцированного топоса внутреннего психического пространства.

32. Социальная организация такого племени, судя по данным современной антропологии [Р. Данбар], выглядела примерно следующим образом: семьи, состоящие из 20–25 близких родственников, объединены в племя (стаю) общей численностью порядка 150–230 особей.

Единичная семья состоит, условно, из главы семейства, нескольких его самок-жен и их отпрысков. Старшие сыновья уже тоже обзавелись самками-женами, которые производят внуков (часть половозрелых дочерей главы семейства, в свою очередь, перешли в другие семьи данного или даже другого племени).

Мы будем рассматривать особь второго поколения — одного из младших сыновей, не достигшего еще возраста, когда ему позволено думать о своем матримониальном положении.

Согласно условиям нашего мысленного эксперимента, языковые навыки в данном племени находятся на самом примитивном уровне — какие-то знаки-звуки используются в целях коммуникации, но они не составляют еще языка, выходящего за пределы самых простых формул «порождающих грамматик» [Н. Хомский].

Мозг представителя нашего племени должен быть устроен таким образом, чтобы в этом племени выжить, а желательно еще и достичь каких-то высот социальной иерархии (реалистичный план — обзавестись своим собственным семейством на 20–25 особей).

Очевидно, что для этих целей особь должна иметь возможность держать в голове все свои отношения (реальные и действительные) с другими членами племени. Но языка-то, который мог бы упростить ей эту задачу, нет.

То есть, я (эта особь) не могу пойти простым и понятым современным людям путем: разделить всех игроков этой социальной группы на классы, обозначить их («вождь», «главы семейства», «дети вождя» (наследники), «жены вождя», «жены глав семейств», «дочери вождя», «дочери других глав семейств», «близкие родственники» и т. д., и т. п.), рационально определить их роль, место и значение в социальной иерархии племени.

Иными словами, у меня нет никаких внутренних предписаний — мы в «доязыковой человеческой стае», — которые бы направляли бы меня в рамках этой социальной общности. А значит мне приходится держать в голове не рациональные абстракции, а все свои действительные отношения с этими особями (судя по всему, за это как раз и отвечали отделы мозга, получившие название «дефолт-система мозга» [М. Рейчел]).

33. То есть, для каждой особи племени я образую в своем мозгу соответствующий интеллектуальный объект, который, по существу, является результатом накопленных мною опытов отношений с соответствующими «субъектами».

Допустим, к вождю меня допускали всего дважды за всю мою жизнь и каждый раз это было обставлено самым затейливым образом — толпы соплеменников били в бубны, кричали, родители пригибались и т. д. Было страшновато. А вот со сверстником из соседнего семейства я вижусь каждый день, причем, мы вполне можем подраться и, в худшем случае, самка из этого семейства на меня рявкнет.

В моем собственном семействе тоже все непросто — его глава в полном праве сделать со мной все, что ему заблагорассудится, и никто даже не пикнет, глазом не поведет. Однако, если крупный самец из другой родовой группы решит задать мне взбучку, то глава моего семейства с большой вероятностью меня отобьет.

Самки в моем семействе тоже взаимодействуют со мной по-разному — одна делится пищей больше других, вычесывает моих блох чаще. Другие — тоже могут, но больше внимания уделяют другим сверстникам моей семейной группы. При этом, если самец из другого семейства проявит какой-то интерес к этим самкам — он сильно пострадает от главы моего семейства.

Когда охотники племени возвращаются с добычей я, как бы мне ни хотелось есть, должен выждать, пока другие особи племени проведут с ней какие-то действия.

Причем, есть особи моего племени, которые хоть и будут составлять мне конкуренцию в борьбе за лакомый кусок пищи, серьезной угрозы для меня не представляют, а есть такие, кому переходить дорогу явно не стоит (отпрыски вождя, например). Внешне они вроде бы ничем не отличаются от тех, с кем я могу вполне помериться силами, но вот, оказывается, что они какие-то другие, что обусловлено даже не их поведением, а тем как на мои действия в их адрес реагируют другие представители племени.

Есть территории, на которые мне нельзя заходить, потому что там целая группа особей придет в негодование, и я так просто от них не отделаюсь — неделю потом раны зализывать.

Самочки, которые вызывают у меня известный интерес, полностью подчиняются крупным и опасным самцам («главам семейств»), которые часто взаимодействуют с «вождем» (если бы я, конечно, мог всех их так назвать, пользуясь языком, которого у меня нет).

Короче говоря, хоть репертуар ситуаций, в которых я оказываюсь, и не столь уж многообразен, но о сложносочиненных взаимоотношениях членов моего племени я должен бытьв курсе. Я должен уметь мгновенно распознавать соответствующую конфигурацию, оказываясь в той или иной ситуации.

Да, мне следует постоянно держать это в голове и каждый раз заново рассчитывать диспозицию отношений — кто и как будет себя вести в той или иной ситуации, кто конкретно стал участником этой ситуации, кто еще может стать, на какой территории она проходит (территория всегда связана с кем-то) и т. д., и т. п.

При этом, ориентироваться в этих джунглях социальных отношений мне приходится, используя весьма примитивные средства различения — «опасно/безопасно», «приятно/неприятно», «угроза/безразличие», «больно/ терпимо» и т. д., без всяких языковых средств, наподобие — «Ты меня уважаешь?!» или «Когда в комнату входит дама, положено вставать!».

34. В конечном итоге, все, с чем я имею здесь дело, это вовсе не «идеи», не «представления», а мои непосредственные отношения с другими представителями племени. Отношения, которые я чувствую буквально физически. И если бы сейчас тут обнаружился волшебным образом Людвиг Витгенштейн, то ему бы даже не пришлось бы говорить мне: «Не думай, смотри!». Ведь только этим я и был бы занят!

Так что же такое это его «смотри»? Дело, конечно, не в зрении, а в моей способности усматривать что-то (некие отношения, действия сил) самим моим существом, потому что я сам — этим своим существом — в данных отношениях, в этой реальности и нахожусь.

Я не изъят из этих отношений (этого непосредственного взаимодействия), я не могу посмотреть на них как бы «со стороны» или дать им какую-либо другую оценку, кроме той, какими являются в ней мои собственные реакции.

Наконец, я даже не могу о соответствующих отношениях размышлять, если они не происходят здесь и сейчас. Но, с другой стороны, я постоянно о них думаю — потому что эти ситуации вокруг меня постоянно. Реальность этих отношений (того, что происходит на самом деле) неотступна.

Это сложно представить, и любая подобная фантазия даст лишь слабое и умозрительное представление о том, что может испытывать и как воспринимает реальность подобная особь.

Но попытайтесь все-таки вообразить перманентную напряженность социальной реальности нашего героя…

Он постоянно находится в кругу своих сородичей, правила между ними не определены и не формализованы, хотя все как бы «в курсе». Но это «в курсе» — вовсе не формальное понимание того, как и что устроено в нашем обществе (кто начальник, кто дурак). Об этом нельзя прочитать в книге, об этом нельзя у кого-то спросить. Это лишь фактическое ощущение реальных, действующих прямо здесь и сейчас отношений.

Причем, отношений не в смысле, как они, участники этого нашего мысленного эксперимента, друг к другу «относятся», а в смысле разворачивающейся ситуации — сил внутри нее.

Если я допущу ошибку, чего-то не учту, то меня сразу настигнут последствия — физическое наказание, лишение пищи, даже изгнание, которое, возможно, равносильно смерти.

То есть, я должен постоянно учитывать все нюансы любой ситуации, в которой оказываюсь, и постоянно думать о том, чем она может для меня обернуться, если, вдруг, я что-то сделаю не так. А так же о том, что я должен сделать, чтобы она разрешилась желаемым образом.

При этом, я не смогу попросить прощения или извиниться, если что-то пойдет не так, сослаться на то, что «я не знал», на свою «неопытность» или на что угодно еще.

Любая моя ошибка в этой социальной коммуникации, любой мой баг в распознавании отношений элементов любой ситуации — тут же станет причиной моего самого что ни на есть всамделишнего (а не какого-то там «душевного») страдания.

35. Все интеллектуальные объекты, которыми пользуется наш вымышленный доязыковой персонаж, принадлежат к топосу его внутреннего психического пространства (ничего другого в нем, по большому счету).

То есть, весь его «внутренний мир» — это состояния, которые в нем возникают (то, что данная особь, грубо говоря, испытывает). Совокупность этих состояний (этих интеллектуальных объектов данного топоса) результируется неким видением ситуации (положения вещей), отношений, действующих в ней сил.

Впрочем, здесь важно отметить, хотя у нашего героя и нет еще «связных интеллектуальных объектов», но однако же многие его интеллектуальные объекты очевидно содержат неизвестное «х», хотя и на очень примитивном уровне организации.

Точнее, впрочем, было бы сказать, что это его интеллектуальная функция содержит в себе это неизвестное. Так или иначе, но именно указанное «х» провоцирует исследовательскую активность особи, ее ориентировочные реакции и, вообще говоря, полную ее погруженность в реальность социальных отношений.

То же, что такая особь находится в реальности — в том, что происходит на самом деле (причем, никогда и не выключается из нее, за исключением периода сна), я думаю, вполне очевидно.

Надо полагать, что всякий из нас был таким доязыковым персонажем в своем раннем детстве. Реальность наша, впрочем, характеризовалась меньшей напряженностью, да и зрелость нашего мозга еще оставляла желать лучшего, но подобный опыт — видения отношения сил — у каждого из нас определенно есть[140].

Лингвистическая картина мира

36. Впрочем, вряд ли наш мысленный эксперимент достаточно корректен. Сложно представить, что племя, не обладающее вообще никаким коммуникативным языком, может достигать численности двухсот особей. Удерживать такое количество связей (отношений и взаимоотношений) никак не обозначая их — невыполнимая задача (ресурсов нашего мозга, его дефолт-системы для этого явно недостаточно).

Скорее всего, племя, численность которого соответствует «числу Данбара», уже обладало языком, пусть и весьма примитивным. Какую же задачу решал язык?

Прежде всего, упрощение. С одной стороны, он, конечно, упрощал способ передачи накопленных знаний от одной особи к другой и от поколения к поколению, а с другой стороны — номинации очевидно упрощали товарищам по племени социальное взаимодействие.

В конце концов, что такое слово? Всякое слово — это, по существу, свернутая в нем функция (некий элементарный нарратив).

Проще говоря, каждое слово предполагает действие — то, что с референтом этого слова, так или иначе, следует или можно сделать. «Стол» — это то, за чем едят, «стул» — это то, на чем сидят, а «вожак» — это тот, кого все слушаются.

То есть, там, где раньше, я должен был усматривать множество действительных отношений реальности, погружаться в них, чтобы прочувствовать ее и принять таким образом решение о своем последующем действии, теперь я могу обойтись малой кровью — у меня есть слово («сигнал сигнала», что буквально означает возможность внутрипсихически побудить в себе определенное состояние).

Это позволяет мне сэкономить уйму сил, что, надо сказать, для эволюции является чуть ли не главным принципом отбора. Поэтому можно не сомневаться, что центры вокализации начнут быстро и планомерно трансформироваться в центры речи Брока и Вернике, глотка превратится в «речевой аппарат», а сам способ восприятия действительности особи сменится с аналогового (быть в непосредственных отношениях с чем-то) на виртуальный (уметь представлять себе, что и как).

37. По сути, с появлением языка я могу существенно упростить свою жизнь: мне больше не надо иметь индивидуальные отношения (ощущаемые мною как «мои состояния») с теми или иными явлениями реальности, мне достаточно лишь их правильно классифицировать (обозначить)[141] и я тут же буду знать, какую свернутую в этом слове функцию можно (или следует) реализовывать.

Иными словами, приспособление языка к моему существованию облегчает мне мое функционирование в реальности, делает вопрос принятия решений более быстрым и, скажем так, техническим процессом.

Цена этого, столь полезного новшества, позволяющего нам сбиваться в огромные, хорошо организованные стаи, могущие и захватить всю планету, и стартовать в космос, невелика — разрыв с реальностью.

Если раньше я перманентно находился в отношениях с реальностью и должен был их — эти отношения — ощущать, чтобы принимать правильные решения, то теперь я могу воспользоваться ресурсами языка, который, ко всему прочему, хранит в себе опыты миллионов других людей и знание о миллионах вещей, получить которые в своем индивидуальном опыте я бы, конечно, никак не смог — ни жизни бы не хватило, ни интеллектуальных ресурсов.

38. Кроме того, использование языка, само по себе, приводит к чрезвычайному усложнению действительности, то есть среды моего обитания. И если раньше моей средой обитания были однообразные саванны и небольшие социальные общности доязычных людей, то сейчас ею стала информационная среда — мир интеллектуальной функции.

Это только кажется, что мы продолжаем жить в физическом мире, мы теперь с ним лишь соотносимся. С момента усвоения языка, мы живем уже — целиком и полностью — в мире своих представлений, в мире виртуальных «сигналов», которые лишь сопряжены в нас с «сигналами» действительного мира.

Мир, с которым я имею дело, — это не то, где я физически обитаю, с чем я, на самом деле, нахожусь в отношениях (отношениях реальности), а то, чем я пользуюсь, принимая решения о последующих своих действиях. Это мой индивидуальный мир интеллектуальной функции, это моя лингвистическая картина мира, и «границы моего языка определяют границы моего мира» [Л. Витгенштейн].

Впрочем, было бы ошибкой думать, что этот мир нереален. Нет, он, конечно, реален — как все, что происходит. Но это, в некотором смысле, реальность другого рода. Впрочем, здесь важно понять — то, что некая реальность кажется мне реальностью «другого рода», не значит, что она какая-то другая.

Нет, это та самая реальность, поскольку провести в реальности как таковой какие-то границы совершенно невозможно. Я лишь, в силу своего собственного устройства, как-то иначе воспринимаю эту его условную «часть».

То, что летучие мыши, дельфины и землеройки воспринимают мир с помощью эхолокации, а я, например, посредствам своих специфических органов чувств (и потому мы воспринимаем его по-разному), не значит, что мы имеем дело с разными мирами.

С другой стороны, нельзя сбрасывать это обстоятельство со счетов. Миру, надо полагать, безразлично, как мы его воспринимаем. Однако, для нас самих это весьма существенно — летучие мыши легко передвигаются в темноте, а вот у нас с вами с этим очевидно возникнут проблемы.

39. Перебравшись из доязыкового мира в мир «лингвистических картин» мы что-то потеряли, а что-то приобрели. Потеряли мы, прежде всего, контакт с фактической реальностью, но обрели зато массу дополнительных опций. Мы можем предполагать взаимосвязи, в которых не находимся непосредственно, достигать значительной определенности там, где раньше это было совершенно невозможно (в конце концов, наши самолеты летают), а также схватывать объемы данных в куда больших масштабах, поскольку пользуемся «сигналами сигналов» (связными интеллектуальными объектами).

Математика, физика, химия, биология — нечто, что возможно именно потому, что реальность «сигналов сигналов» (связных интеллектуальных объектов) действительно происходит. «Сигналы сигналов» находятся в отношениях друг с другом — в реальных, самых настоящих, действительных.

Единственный «сигнал сигнала», равно как и один нейрон или «онтологическое ничто» само по себе, невозможен. Поэтому всякий знак («сигнал сигнала») определяется его толкованием — то есть, его отношениями с другими знаками системы.

И всякий раз возникая в нас, этот знак («сигнал сигнала») не просто дан нам, а поднимается как бы из пены его отношений с другими «сигналами сигналов» и с другими «сигналами», как результирующее их отношение в данном аспекте.

40. Собственно, это и приводит к возникновению фундаментальной путаницы: и вещи «положения вещей» — есть результат отношений, и все, что я думаю, используя аппарат моей лингвистической картины, есть результат отношений.

Причем, последние мне понятнее, потому что у меня куда больше «фактов» реальности моей лингвистической картины, чем каких-либо иных фактов.

Кроме того, «факты» реальности моей лингвистической картины мне подручны, да и отношения между ними куда более устойчивы. А вот все прочие «факты» реальности, подобно квантовому миру: запутанны, парадоксальны, странным образом дополнительны и не поддаются полному определению.

Итак, хотя мы и понимаем, что во всех случаях речь идет о реальности, но для нас это реальность разного рода (какой бы глупой ни казалась эта формулировка). В действительности, я просто пользуюсь фактами разных топосов — в одном случае, это топос моего «внутреннего психического пространства», в другом — топос «плоскости мышления» (топос «связных интеллектуальных объектов»).

И по всей видимости это значит, что моя интеллектуальная функция, которая так же универсальна, как и все в нашей идеальной «онтологии ничто», как-то отличается в том и в другом случае — она как бы существует в этих топосах по-разному, разными способами.

Интеллектуальная функция и отношение

41. Естественно, наверное, думать, что интеллектуальная функция топоса плоскости мышления (то есть, интеллектуальная функция, управляющая «сигналами сигналов») определяется «правилами языка», «логикой языка», толковым словарем, наконец.

Но интеллектуальная функция — это всегда действительное отношение между «фактами» реальности, которые мы несем в себе как интеллектуальные объекты.

Это не вопрос «формальных связей» между понятиями, классификациями в лингвистике, не логика выстраивания силлогизмов и т. д. Это именно фактическое, действительное отношение между элементами данного топоса.

А элементы в данном топосе мы имеем «связные» («связные интеллектуальные объекты»): знак («сигнал сигнала») не существует сам по себе, он существует именно как сигнал определенного сигнала (грубо говоря, как сигнал некого «значения» — некоего моего состояния во мне, которым, впрочем, я сам и являюсь).

Таким образом, интеллектуальная функция топоса плоскости мышления — есть специфически усложненная интеллектуальная функция, которая умудряется сопрягать во мне нечто одновременно на уровне «знаков» («сигналов сигналов») и «значений» (сигналов как таковых, моих фактических состояний).

Никакая наука о языке, логике и т. д. не способна схватить фактическое существование интеллектуальной функции данного топоса (для этого нам бы пришлось создавать что-то наподобие «квантовой механики» для языка — со всеми неизбежными издержками подобной науки, то есть парадоксальностью, неопределенностью, запутанностью, суперпозицией и т. д.).

42. Представим, хотя бы и совершенно гипотетически, работу интеллектуальной функции (то есть, фактическое отношение) между двумя «сигналами сигналов».

Как минимум, мы имеем в этом уравнении четыре элемента — два «сигнала» (значения) и два «сигнала сигнала» (знака).

При этом, каждый наш «сигнал» является результатом неких отношений элементов всего моего внутреннего психического пространства (не понимая этих отношений, нельзя понять и значение этого «сигнала» для меня).

То есть, мы уже должны как бы дважды взять все интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства и соотнести эти две версии нас (но преломленные через призму двух данных интеллектуальных объектов — «сигналов», значений) друг с другом. Иными словами, мы должны соотнести сами себя с самими собой через два этих интеллектуальных объекта нашего внутреннего психического пространства.

Кроме того, необходимо учитывать, что данные «сигналы» (значения) являются объектами моего внутреннего психического пространства, а пока мы еще не рассмотрели их как «факты» реальности (мы же понимаем, что всякий наш интеллектуальный объект является лишь одной стороной медали, где другая сторона — тот самый «факт» реальности, данный нам как бы «извне»).

То есть, по уму, надо было бы соотносить весь мир, данный мне так, причем дважды (разное «положение вещей» в мире), с тем, как мною этот мир воспринят, и тоже дважды (разное «положение вещей» во мне).

Теперь осталось присовокупить сюда мою «лингвистическую картину мира» — такая, казалось бы, малость… Каждый «сигнал сигнала» связан во мне с другими «сигналами сигналов», точнее говоря, он возникает через это отношение с ними.

Таким образом, для того, чтобы корректно описать отношение двух «сигналов сигналов» (знаков) друг с другом, мне необходимо взаимно соотнести все «сигналы сигналов» (знаки) моей «лингвистической картины мира», явленные через оба этих «знака» (сигналы сигналов).

Но и на этом дело не закачивается, поскольку понятно, что каждый из этих «сигналов сигналов» является, в свою очередь, еще и значением — как «факт» реальности, как состояние во мне (я сам в этом состоянии), как «связный интеллектуальный объект» и т. д.

Таким образом, мы, на самом деле, получаем своего рода прогрессию, которая постоянно, на каждом новом уровне будет требовать соотнесения всего со всем, через явленное так (через это). И так «до самого низа».

Вот как выглядела бы, вероятно, корректная реконструкция интеллектуальной функции топоса плоскости мышления.

Всякое отношение, понятое как нечто «третье», возникающее между сторонами отношений, по сути приводит к возникновению своего рода самовоспроизводящейся инфляционной модели: у нас постоянно возникают как бы новые «сущности», которые тут же оказываются новыми игроками уже существующих систем отношений.

43. Почему же, в таком случае, работа интеллектуальной функции в топосе плоскости мышления не приводит систему к коллапсу?

Если бы приведенные выше рассуждения были верны, то наш «компьютер» зависал бы, вероятно, уже на какой-то второй или третьей ступени. Что же позволяет нам сохранять функциональность, несмотря на указанную, неизбежную почти инфляцию, приводящую к невозможности дальнейших «расчетов»?

Объясняется это, как мне представляется, тем, что ничего подобного на самом деле не происходит.

Представленная «инфляционная модель» работы интеллектуальной функции топоса плоскости мышления может казаться красивой, интересной и даже захватывающей.

Однако, действительной задачей интеллектуальной функции данного топоса является вовсе не установление фактических отношений между элементами системы, а то самое упрощение ситуации (действительного положения вещей), о котором мы говорили.

Иными словами, интеллектуальная функция топоса плоскости мышления является лишь средством снятия сложностей, которые неизбежно возникают в топосе внутреннего психического пространства.

В этом ее цель и смысл: не «понимание истинного положения вещей», не «объективное познание», не «раскрытие тайн бытия», не «исследовательская достоверность», а просто снижение напряжения в системе отношений, составляющих наше внутреннее психическое пространство.

Все, что мы пытаемся мыслить как науку о языке, как логику языка и т. д., и т. п. — лишь проявление фундаментальной ошибки (по существу — новый тип «языковых игр», в которых предметами игры стали сами «языковые игры»).

В действительности важно только то, что делает, какую задачу решает фактический действующий агент. И этим агентом является вовсе не наша «личность», не некий декартовский «субъект» в нас, а как раз масса этих составляющих нас отношений, стремящаяся к схлопыванию.

Языковая игра, развернутая моей интеллектуальной функцией в топосе связных интеллектуальных объектов, служит задаче снять напряжение, возникшее в топосе реальных отношений элементов моего внутреннего психического пространства.

Она, иными словами, стремится принудить эту систему, поддерживаемую напряжением ее собственных отношений, к схлопыванию.

Это схлопывание — и есть то, что будет для нас искомым «ответом», «решением». Нажитая усвоением языка сложность нашей психической организации, служит цели, можно сказать, принудительного сжатия этой системы отношений, стремящейся, в противном случае, к экспоненциальному росту.

Именно по этой причине, появление языка у доязыкового человека, что само по себе, конечно, являлось усложнением, позволило ему — его мозгу — упростить себе задачу.

Возможность схлопывать целые комплексы напряжения в топосе внутреннего психического пространства, позволяет сэкономить расчетные мощности мозга и удерживать в нем все более и более сложные системы отношений: все возрастающую численность соответствующих социальных общностей (племен), а также всю массу «культуры», включая и сам язык.

Действительно, доязыковой человек дошел до неких пределов мощностей своего мозга — его мозг мог рассчитывать только то количество социальных связей и контактов, которое мог. Вряд ли в этом первобытном мозге (который ничем, кстати, не отличается от нашего) сохранялись какие-то огромные, зарезервированные мощности для того, чтобы на них потом села сложная языковая культура, а также многократно усложнившиеся системы социальных связей.

Нет, мозг первобытного человека использовался им и в доязыковую эпоху полностью. Появление же плоскости мышления (топоса связных интеллектуальных объектов) не усложнило, а упростило для человеческого мозга задачу: теперь всякая неопределенность, всегда затратная для обслуживания ее психическим аппаратом, может быть легко свернута до единичных «понятностей» — по принципу: назвали (слово как свернутая функция) и «потому» поняли.

44. То есть, этот фазовый, можно сказать, переход от доязыковой культуры к языковой, был эволюционным упрощением.

Вместо того, чтобы удерживать прежнюю сложность ситуаций (положения вещей) и их неопределенность, мы, с помощью языка, пошли по пути ее сокрытия, формализации, сдавливания до неразличимости в этих интеллектуальных объектах нового типа (связных интеллектуальных объектах) — понятиях языка.

Язык научил меня ловко «складывать» отношения, усмотренные мною в реальности (ситуацию, положение вещей), в нарративы разной степени сложности (знаки языка как свернутые функции).

Раньше я должен был всякий раз сам решать — что делать и как быть? Я должен был ориентироваться по ситуации, действовать, исходя из вводных («фактов» реальности), которые мне приходилось в действительном положении дел отслеживать и отмечать.

Теперь же языковой нарратив выполняет роль своего рода инструкции: назвал так-то — действуй так-то («назвался груздем — полезай в кузов»).

Языковой нарратив проще, доступнее, понятнее: он сразу предлагает мне варианты поведения и действий («бьют — беги, дают — бери»), а потом еще и объясняет мне, почему все, что было мною сделано, было сделано правильно. Конечно, «правильно» — ведь все точно в соответствии с тем самым нарративом! А если результаты никуда не годятся — читай, как говорится, пункт первый.

Иными словами, если раньше (в доязыковую эпоху) я собирал свои интеллектуальные объекты (мои внутренние представительства «фактов» реальности), ориентируясь на вводные «извне», то теперь (освоив язык), я опираюсь на вводные «изнутри». Эти «изнутри-вводные» — тоже «факты» реальности, только они «приходят» не «извне», а можно сказать из моей собственной «внутренней логики».

Интеллектуальная функция топоса моего внутреннего психического пространства так же создавала интеллектуальные объекты, но она не могла их свернуть до «понятной» формулы, она вынуждена была их поддерживать в отношениях с другими объектами — на весу, на плаву, в активном режиме, постоянно подпитываясь новыми вводными «извне», действительными «фактами» реальности.

Теперь же, благодаря действию интеллектуальной функции топоса плоскости мышления, я всегда могу сделать окружной ход — перевести всю эту сложность (сопровождающуюся значительной неопределенностью) в игру «знаков» (сигналов сигналов), где их внутренняя часть (та самая — живая и неопределенная) оказывается свернута до функции, диктуемой новым верхним этажом — узнанными мною языковыми играми.

45. Таким образом, интеллектуальная функция топоса плоскости мышления направлена, в некотором смысле, не на то, чтобы разрешить ситуацию в реальности (найти более правильный ход в усмотренном положении вещей), а на то, чтобы от нее — от этой реальности — отказаться, сняв таким образом саму «проблему».

Способны ли мы заметить эту подмену? Думаю, что это почти невозможно. Дело в том, что всякая наша «ситуация» разворачивается в социальном пространстве, то есть ее игроками (пусть даже и внутри нашей собственной головы), которые являются такими же социальными агентами как и я сам.

Язык же, который мы используем, представляет собой, по сути, нашу взаимную социальную договоренность, то есть выскочить из этой игры нельзя. Именно поэтому подобное упрощение, скрадывание реальности, и не может быть нами замечено.

Все мы одновременно находимся в одной и той же языковой игре, и нет никого, кто бы мог указать нам на то, где мы ошибаемся. Всякий из нас уверен, что он понимает других верно, а сам может быть понят из того, что он говорит.

Впрочем, и собственные «знания о мире» он (всякий из нас) считает исчерпывающими, поскольку все они даны ему (нам) в замкнутой в самой себе (обеспеченной взаимными соотнесениями знаков друг с другом — толкованием) лингвистической картиной мира.

На вопрос другого человека — «Что ты имеешь в виду?», я всегда могу ответить — «Я имею в виду то-то и то-то». После чего мы оба будем уверены в том, что «ситуация понятна». Хотя на самом деле мы просто (каждый в себе) соотнесли друг с другом «понятия» (связные интеллектуальные объекты) собственной плоскости мышления.

И это как раз работа интеллектуальной функции топоса плоскости мышления: она решает не ту задачу, которая на самом деле возникла в рамках напряжения тех или иных отношений действительности (в рамках отношения сил), но подменяет реальную проблему реальности вопросом взаимосоотнесенности «знаков» в моей «лингвистической картине мира».

Но именно этим, с другой стороны, она и решает проблему — я ведь перестаю идентифицировать задачу в реальности (просто не усматриваю ее в ней). Я больше не решаю этой задачи, не ищу решения, которое, благодаря моим действиям (отношениям) изменило бы данное положение дел в реальности, а прячу ее, увожу из-под собственного усмотрения.

С точки зрения эволюционно значимой экономии, с точки зрения скорости принятия решений, данная тактика может быть признана эффективной. Однако, она лишь накапливает количество ошибок в системе, поскольку сокрытие напряжения сил в ней лишь в самой незначительной части может привести к действительному снижению самого этого напряжения системы.

Топос пространства мышления

46. Итак, какой же я сделаю выбор? Какие «факты» окажутся для меня приоритетными — те, которые мне подручны и «ясны», или те, которые блуждают где-то в сумраке моих невнятных восприятий?

Допустим, я что-то испытываю — это «факт» реальности. Но сказать так («я что-то испытываю») недостаточно, ведь я вряд ли могу быть понят. А говорить нечто, даже не рассчитывая на то, чтобы оказаться понятым, бессмысленно. Это противоречит самой логике языка как коммуникативной машины.

Тогда я должен найти «сигнал сигнала» — знак, который свяжется с этим моим состоянием (с тем, что со мной происходит на самом деле, с тем, как я, на самом деле, происхожу). И я говорю: «Я испытываю любовь».

Но является ли это «фактом» реальности? Испытываю ли я «любовь» на самом деле? Точнее было бы сказать, что я испытываю что-то похожее на «любовь». Ведь это «что-то», что я испытываю, похожее на «любовь», похоже еще, возможно, и на «желание», на «чувство безопасности» или, напротив, на ощущения «брошенности», «зависимости», «неудовлетворенности»…

«Фактом» реальности является то, что я испытываю нечто, то есть, нахожусь в неких действительных отношениях реальности. А вот все, что я по этому поводу думаю (какие представления у меня в связи с этим возникают), используя ресурсы моей лингвистической картины мира, позволяет мне лишь уточнить некую направленность того, что я испытываю на самом деле.

С другой стороны, когда я называю свое чувство так, у меня возникает ощущение понятности того, как мне быть дальше — как себя вести, что требовать от предмета мой любви и т. д. У меня теперь словно бы есть ответы на все вопросы — «что я могу знать?», «что я должен делать?» и «на что я могу надеяться?» [И. Кант].

Это облегчает жизнь, но лишь в моменте. И к действительности, к тому, что происходит на самом деле, это не имеет ни малейшего отношения.

47. Таким образом, если я собираюсь эффективно существовать в реальности, мне следует как-то разорвать эту «иллюзию понятности» («иллюзию понимания»), внести неопределенность туда, где все как раз сделано для того, чтобы никакой неопределенности не было и близко — в топос плоскости мышления.

Поскольку все-таки какой-никакой эффективности мы таким образом добиваемся, этот процесс становится для нас приоритетным. И это несмотря на то, что я не разрываю таким образом свою «иллюзию понятности», а другие люди, которые, как и я, существуют со мной в том же мире интеллектуальной функции, рушат мои планы (стройность конструкций моей лингвистической картины мира).

Как может быть так, что «мать» или «отец», которые «должны любить своего ребенка», наказывают его, не дают ему того, чего он хочет, игнорируют его? Этот вопрос — помним мы об этом или нет — в какой-то момент своего раннего детства задавал себе каждый.

Это был тот момент, когда топос плоскости нашего мышления, состоящий из связных интеллектуальных объектов, входил в противоречие с тем, что демонстрировала нам реальность — ее факты, от которых мы не могли скрыться.

Возможно, родители объясняли нам, что делают все это «ради нашего блага». Но факт нашего страдания никак не согласовывался с этой идеей «блага», и принять подобные «объяснения» мы были не в силах.

Так в нас (в нашем топосе плоскости мышления) возникали первые разрывы и накапливалась неопределенность — мы начинали задумываться о том, что же скрывается за словами, которыми мы пользуемся («мама», «папа», «благо» и т. д.).

В нас каким-то образом (конечно, не вполне осознанно) возникал этот вопрос — «что же происходит на самом деле?». В нас возникала озадаченность, которая тогда как-то все-таки разрешалась теми средствами, которые мы имели (по счастью плоскость мышления не обладает внутренней структурой, она в некотором смысле ризоматична [Ж. Делез, Ф. Гваттари]), но начало возникновению нового топоса — на сей раз «специальных интеллектуальных объектов» — было положено.

Дальше нечто подобное происходило с нашими «друзьями», которые вдруг оказывались «не друзьями», или «возлюбленными», которые, как выяснялось, не готовы были ими быть. И еще множество других ситуаций вынуждали нас усомниться в однозначности связности интеллектуальных объектов топоса плоскости мышления.

Автор первых исследований феномена расщепленного мозга Майкл Газзанига говорит, что специфической особенностью маленьких детей является то, что они приходят в чрезвычайное недоумение, если сталкиваются с ситуациями преувеличения (или искажения) неким рассказчиком обстоятельств ситуаций, свидетелями которых они были.

Майл Газзанига объясняет это тем, что языковой «интерпретатор» левого полушария маленького ребенка еще недостаточно развит, чтобы спрятать от него это передергивание фактов, зафиксированных правым полушарием детского мозга.

То есть, используя данные нейрофизиологии, если говорить совсем образно (и сильно все упрощая), наше правое полушарие (почти полностью внеязыковое) отвечает в нас как бы за топос интеллектуальных объектов внутреннего психического пространства, а левое полушарие (напротив, языковое) — за топос связных интеллектуальных объектов плоскости мышления.

И в нас, таким образом, на неосознаваемом уровне идет постоянная борьба: знание о «фактах» реальности (условно — правое полушарие) борется в нас с «объяснениями», подчерпнутыми из нашей лингвистической картины мира (которые во множестве производятся левым полушарием нашего мозга).

Поскольку же лингвистическая картина мира стала для нас эффективным средством организации хаоса «фактов» реальности (а само левое полушарие — ведущим), мы постепенно научаемся игнорировать «факты» реальности, заговаривать их бесчисленными «объяснениями» (созданными по случаю конструктами нашей лингвистической картины мира).

И только другие люди, делающие что-то, что мы никак не можем впихнуть в свою лингвистическую картину мира (мир, понятый нами так в нашем представлении о нем), способны ввести в нашу отлаженную систему скрадывания «фактов» (слепоты к действительным отношениям реальности) существенный диссонанс.

Оказавшись в подобной ситуации (в таком положении вещей) мы как бы зависаем — «объяснения» лингвистической картины мира не срабатывают, а «факты» реальности (действительные отношения в ней) столь весомы и существенны, что мы просто не можем их проигнорировать.

То есть, разрушается та «связность» между «знаками» (сигналами сигналов) и «значениями» (сигналами, нашими внутренними состояниями), которая и гарантировала нам прежнюю легкость понимания и принятия решений. Мы обнаруживали себя в состояниях, как говорят в таких случаях, когда «что-то пошло не так».

Вот это — «что-то пошло не так» — и побуждает в нас ту ориентировочную реакцию, ту поисковую активность, ту вовлеченность в реальность, которые способны заново дать нам наше место в реальности действительных отношений, выскочить хотя бы нам миг из ткани своих представлений (конструктов лингвистической картины мира), вновь ощутить это действие (отношение) сил в реальности как таковой.

48. Подумайте о различии, которое всегда может быть обнаружено между тем, что вы говорите, и тем, когда вы пытаетесь что-то сказать.

Конечно, я далеко не всегда говорю, пытаясь сказать что-то, я могу просто говорить — «говорю то, что думаю». Иногда же я говорю, действительно пытаясь сказать нечто, указать на то, что находится за моими словами (указать на то, о чем я действительно пытаюсь сказать).

Это нечто всячески сопротивляется своему сказыванию: то, на что мы хотим указать, не имея возможности это сделать, — это и есть отношение элементов в некоем усмотренном нами положении вещей.

Нет, это не ваше «отношение к чему-то» — подобные «мысли» мы высказываем без затруднений, а ваше собственное положение, ваше место в ситуации, которое действительно никак не высказываемо.

Мы прибегаем к метафорам, образам и прочим ухищрениям, чтобы дать нашему собеседнику возможность почувствовать некую систему отношений (положение вещей, действие сил) внутри воображаемой ситуации, надеясь, что, ощутив это напряжение сил внутри предложенного ему образа (метафоры), он сможет перенести это свое ощущение со-отношений (соответствующую систему действия сил) на то положение вещей, о котором мы ему рассказываем.

Нужно быть в высшей степени наивным, полагая, что даже подобная тактика (лучшая из доступных нам) может привести к хорошему результату — так, чтобы ваш собеседник действительно понял, что именно вы пытаетесь ему сказать. Он возможно поймет, о чем вы пытаетесь ему сказать, но вряд ли он ощутит те отношения, то действие сил, которое вы пытаетесь ему сообщить.

Это совершенно неудивительно, поскольку язык создавался для целей упрощения, аппроксимации отношений, для сглаживания их сложности и парадоксальной зачастую взаимообусловленности. Он создавался для коммуникативных целей, которые не предполагают проникновения «в суть вещей», а лишь необходимость координации действий в конкретной социальной группе.

49. При этом, кроме языка у нас нет иного средства, для передачи того, что мы можем начать понимать, образовывая в себе «специальные интеллектуальные объекты». С другой стороны, мы не были бы способны к образованию этих «специальных интеллектуальных объектов», если бы не язык.

Если у нас совсем нет языка (если мы живем в некоем доязыковом племени), то мы полностью погружены в очевидное нам положение дел. Мы отслеживаем все, что происходит в племени, пытаясь найти для себя наиболее правильную и безопасную форму поведения. Но в данном случае, и сама эта жизнь и эти формы поведения, очевидно, не могут быть слишком сложными.

Если же мы получили язык и играем в его языковые игры, мы, конечно, оказываемся в более сложном социальном мире. В конце концов, это язык порождает эфемерные «сущности», с которыми мы потом, как нам кажется, и имеем дело: например, статус «вождя», «институт брака», «божеств» и т. д., и т. п.

Все эти штуки были бы невозможны в доязыковом мире. Мы бы не смогли играть в эти сложные игры, не имея соответствующих виртуальных «сущностей». Впрочем, и играем мы в них, потому что в них играют все остальные (эти «сущности» названы в методологии мышления «форпостами веры»).

То есть, вся эта конструкция обусловливается лишь реальностью соответствующей социальной игры, а не тем, что эти «сущности» есть.

Но дальше язык усложняется, каждое слово (сигнал сигнала) начинает значить больше определенного элементарного денотата. Возникают понятия с набором трудно верифицируемых характеристик — например, «справедливость», «право», «любовь», «ответственность», «красиво», «правильно», «хорошее поведение» и т. д.

Ни одно из этих слов не имеет денотата в реальном мире, на который мы могли бы совместно указать и прийти к взаимному согласию. Мы прибегаем к различным толкованиям этих неопределенных слов, которые уже лишь формально являются «сигналами сигналов».

На деле же, это уже странные производные друг друга — что-то бессмысленное, что силится найти свой денотат (состояние, значение) в нас же самих, но так и не находит ничего определенного.

В каждой конкретной ситуации, то есть имея дело с определенным положением вещей, мы можем сказать — это «хорошо», а это «плохо», это «справедливо», а это «красиво».

Но мы не можем сказать что это, если мы не находимся в какой-то конкретной ситуации. При этом, мы используем эти слова в определении других слов, что неизбежно приводит к противоречиям.

Может ли «другой человек» сделать мне что-то плохое? Конечно. Может ли «друг» сделать мне что-то плохое? Нет. Но разве «друг» — это не «другой человек»? Конечно, он — «другой человек», но я определяю его как «друга», а «друга» я определяю как — он «в беде не бросит, лишнего не спросит» и т. д. Но что такое «беда», «бросит», «лишнего» и т. д.? Ответов на этот вопрос у меня нет, а при необходимости я буду, так сказать, «ориентироваться по ситуации».

И что мне делать, если он меня «в беде бросит», «лишнее спросит», а затем скажет: «Ты все неправильно понял! Я твой настоящий друг!». Факты, нарративы, связные интеллектуальные объекты — все это встанет во мне колом, и я не буду знать, что с этим делать.

Единственное возможное решение здесь (если я не примитивен как трехлетний ребенок) — это ощутить этого человека как «специальный интеллектуальный объект», чьи действия всегда находятся под вопросом, а я, соответственно, никогда не могу быть уверен в том, что понимаю то, что происходит на самом деле.

Допустим, он не дал мне наркотик, хотя я очень в нем нуждался? Вроде бы он «бросил» меня в «беде», плюс еще и спрашивал меня черт знает о чем (когда я последний раз принял дозу, кому и что я наврал и т. д.). Ну изверг же, правда?! Но я могу понимать одновременно и то, что он изверг, и то, что он друг… И для этого мне нужны слова.

50. Вот, в чем фундаментальный парадокс топоса пространства мышления — интеллектуальные объекты, которые ему принадлежат, имеют языковую природу, но имеют неязыковое измерение.

Это какая-то дополнительная связность: с одной стороны, вроде бы эти интеллектуальные объекты образованы элементом лингвистической картины мира (сигнал сигнала) и элементом моего внутреннего психического пространства (сигналом), но, с другой стороны, сюда еще вмешиваются обнаруживаемые мною «факты» реальности (как отношения отношений, как действие сил), которые связывают эту конструкцию как бы с другой стороны.

Грубо говоря, специальные интеллектуальные объекты моего пространства мышления возникают как события (положения вещей) на стыке топоса моего внутреннего психического пространства и топоса плоскости моего мышления (лингвистической картины мира).

Они — мои специальные интеллектуальные объекты — подобно искрам высекаются в этом столкновении, и живут какие-то считанные мгновения, пока я длю свою озадаченность.

После, исчерпав энергию этого своего столкновения, они развалятся и окажутся втянутыми в себя топосами моего внутреннего психического пространства и плоскости мышления.

И я снова буду слышать лишь гул своего мозга, в котором вспыхивают какие-то мои состояния (сигналы) и, без всякой существенной цели, проворачиваются понятия моей лингвистической картины мира. Я снова потеряю контакт с реальностью, выпаду из составляющих ее отношений сил.

Возникает, конечно, вопрос, а где же я сам, в таком случае, нахожусь, ведь кроме реальности ничего нет? Правда в том, что я более нигде и не нахожусь, потому что меня нет. Есть лишь эти состояния — все множество этих, издающих гул, интеллектуальных объектов — составляющих мой совокупный топос внутреннего психического пространства.

Мое действительное «я», если о нем вообще можно говорить, возникает таким образом, только в этом отношении — когда на столкновении двух топосов («внутреннего психического пространства» и «плоскости мышления») возникают объекты третьего, топоса пространства моего мышления.

Вот почему мы с полным правом можем повторить за Парменидом — «мыслить — значит быть». Впрочем, верно, надо полагать, и обратное — что, не мысля, то есть вне топоса пространства мышления, мы и не имеем собственного существования.

Вместо заключения: «Несодержательное мышление»

Целью и смыслом методологии мышления является возможность мыслить реальность. Возможность эта, конечно, условная, поскольку в любом случае, мы все равно, рано или поздно, свалимся затем в собственные представления о реальности (то есть, будем думать не ее, а о ней).

Однако, это не мешает нам, будучи в состоянии озадаченности, ощущать отношение сил в ситуации, себя в ней и видеть то, какой наш шаг в реальности должен быть следующим. Ну и пусть, что мы окажемся затем в представлениях. Главное, если мы знаем, где из них есть выход.

Сущности и содержание

1. Несодержательное мышление — есть мышление, в котором мы не связаны идеей содержательных «сущностей», существование которых мы лишь предписываем миру по причине устройства нашего языка.

Обыденный язык, возникший как способ коммуникации между членами первобытного общества, обречен предполагать наличие денотатов у каждого из знаков языка: говоря что-то, мы полагаем, что говорим о чем-то.

И в идеальном случае это что-то — то, на что можно указать (в противном случае мы в нашем первобытном племени вряд ли могли о чем-то друг с другом договориться, а язык потому и не состоялся бы из-за этой своей несостоятельности).

2. По сути, речь идет о том, что предполагая некие «сущности» в реальности, мы выстраиваем наш мир определенным — содержательным — образом. Причем, это «выстраивание» — и есть все множество моих представлений.

Я говорю, что у меня есть личность (или душа) — то есть, некая сущность. Дальше я начинаю думать об атрибутах этой личности (или души), и каждый из этих атрибутов, будучи номинированным (названным, означенным) также обретает, благодаря мне и этому означению, некую виртуальную «сущность».

Далее я думаю о том, как эти атрибуты проявляют себя в отношении с другими «сущностями», которые я создаю в огромном количестве.

В результате я получаю целый мир, в котором есть, например, отдельные люди со своими «сущностями» (личностями, душами и т. д.), а есть, например, и «вообще люди». У этого «вообще люди» — тоже наличествует своя какая-то своя «сущность», мною предполагаемая (что-то такое «человеческое очень человеческое»).

3. Таким — эссенциальным — образом я произвожу на гора огромное количество содержания.

Причем, все это содержание — лишь мои представления о реальности, не имеющие к реальности самой по себе никакого отношения. Они как бы оторваны мною от нее. Они ее карта с моим масштабом и моим же умозрительным видением положения дел.

Впрочем, мои представления о реальности (содержание) — как то, что происходит, — образуют в некотором смысле некую свою собственную реальность (вполне реальную, разумеется), которую мы в методологии мышления называем миром интеллектуальной функции.

4. Иными словами, в реальности никакого содержания не существует, хотя, нам, разумеется, представляется обратное.

На самом деле существуют лишь отношения отношений, причем «до самого низу». Но мы используем язык, чтобы сворачивать эти отношения для себя (в своем восприятии) до определенных содержаний.

Так, например, мы считаем, что существуют кварки, глюоны, альфа-частицы и бозон Хиггса. Нас совершенно не смущает, что этих «вещей» никто никогда не видел, что, по существу, это лишь математические модели на основании расчетных данных. Наш девиз: «Они названы, а потому они есть!».

При желании, мы можем пойти и дальше — «до самого низа», обнаружив там, как нам кажется, двухмерные струны, лежащие в основе нашего мироздания. Иногда даже забавно, каким образом язык фактически заставляет нас верить в то, что названное (означенное, поименованное, номинированное) существует.

Впрочем, ничего удивительного в этом нет, напротив — перед нами кардинальное свойство социальных игр: сто́ит нам о чем-то договориться, как оно сразу обретает существование — «душа человека», «улыбка Джоконды», «теория эволюции» и тот самый «бозон». Не существует только «приватного языка», потому что он не подразумевает социальной договоренности.

5. Дети, играя в «дочки-матери» и называя друг друга в соответствии с правилами этой игры, не испытывают далее никаких затруднений — каждый знает, что ему надлежит делать. И эта игра — лишь пролог к играм в «ученичество», «брак», «службу», «партнерство», «патриотизм», «веру», «науку» и т. д., создающим весь объем нашего с вами социального бытия.

Все наше «содержательное мышление», разворачивающееся в пространстве наших же представлений — есть по существу социальная игра, которая не говорит нам о реальности ничего, что бы в ней действительно (на самом деле) происходило.

Это игра в несуществующее содержание, основанная на умозрительном усмотрении нами в окружающем нас мире несуществующих «сущностей».

Появление же последних в нашем представлении обусловлено лишь тем обстоятельством, что мы пользуемся соответствующими «общественными словами», усвоенными нами в процессе интериоризации внешней речи (данной нам другими людьми) во внутреннюю [Л. С. Выготский].

Неслучайно поэтому, что пока нечто не названо, оно для нас и не существует, а точнее — мы просто не имеем в себе соответствующего представления. При этом, понятно, что всякое «нечто» — само по себе — есть лишь эффект отношения отношений, имеющих место в реальности.

Тяжесть интеллектуальных объектов

6. Реальность — это отношение отношений, это то, что происходит, и не может быть схвачено в моменте как кадр на фотопленке.

По самой, если так можно сказать, природе, реальность сопротивляется всякому означиванию с нашей стороны. Да, язык пытается выполнять роль как раз той самой фотопленки, но, понятно, не может в этом преуспеть.

Как же, в таком случае, можно мыслить реальность, если ее означение невозможно?

Здесь нам потребуется своего рода уловка: попробуем соотнести фундаментальные принципы работы нашего мозга при взаимодействии с объектами окружающего мира (а именно — теорию «переносимых и непереносимых свойств материальных предметов» Льва Марковича Веккера), с тем, что мы называем мышлением.

Это вполне оправдано с точки зрения методологии мышления, поскольку в рамках данной концептуальной модели, мы — в том и в другом случае, — имеем один и то же процесс, рассмотренный, впрочем, в разных лингвистических контекстах.

7. Не будем ставить перед собой задачи дать полное описание теории психических процессов Льва Марковича, а укажем лишь на момент, являющийся для нас принципиально важным.

Анализируя характеристики материальных объектов, которые могут быть даны нам в психическом опыте, Веккер разделяет их на те характеристики этих объектов, которые «переносимы» (снимаемы) с объекта, и те, которые не поддаются подобному переносу, а существуют лишь в момент контакта данного предмета и нас (как воспринимающих этот предмет, ощущающих этот контакт).

Например, вы можете посмотреть на любой материальный объект перед собой — книгу, например, — и как бы забрать у нее ее изображение: оно запечатлеется как зрительный образ в вашей памяти или, например, если вы воспользуетесь фотокамерой, станет фотоснимком, который вы потом, когда книги с вами уже не будет, сможете спокойно рассматривать.

То есть, вы как бы сняли эту характеристику с объекта и унесли ее с собой. Это и есть «переносимые свойства» по Л. М. Веккеру.

Причем, переносимость заключается еще и в том, что вы схватили, на самом деле, даже не сам объект, а, если говорить о данном примере, свойства света, отразившегося от этого объекта. То есть, ваш контакт с этим объектом состоялся, на самом деле, как бы опосредованно — через посредника в виде электромагнитного излучения.

Однако, есть у предметов окружающего нас мира и «не переносимые свойства», которые Веккер даже называет «капитальными свойствами материальных тел». К ним он относит такие характеристики объектов как твердость, мягкость, упругость, пластичность, гибкость, гладкость, шероховатость и т. д.

Фундаментальной особенностью этих, не переносимых свойств объектов заключается в том, что вы не можете снять с объекта это его свойство. Вы должны быть с ним в непосредственном контакте, чтобы это свойство сообщало вам о себе.

Действительно, если вы сейчас держите в руках эту книгу, вы можете почувствовать ее твердость, упругость, пластичность, гибкость, шероховатость страниц. Но стоит вам отложить книгу в сторону, как всякие эти эффекты пропадут безвозвратно, вы не можете унести их с собой.

При этом, никаких посредников между вами и этим предметом, если мы говорим о его не переносимых, не снимаемых свойствах, не было. Подушечки ваших пальцев промялись под объект, и это промятие подушечек ваших пальцев и было свидетельством контакта.

8. Впрочем, промялись не только подушечки ваших пальцев, но и сама книга. Это, как говорит Веккер, «„двойное“ состояние непосредственного взаимодействия двух макрообъектов». То есть, речь идет о фактическом отношении.

Когда вы смотрите на книгу, вы не находитесь в отношениях с книгой, ей плевать на то, смотрите вы на нее или нет — на ней это никак не сказывается, с ней ничего в этом случае не происходит.

Вы лишь воспринимаете электромагнитное излучение, исходящее от книги, нечто отраженное ею. И это излучение будет, в любом случае, отражаться от книги — станете вы воспринимать эти фотоны или нет.

Точно так же, когда вы слышите звук, вы не контактируете с предметом, его издавшим, вы контактируете со звуковой волной окружающей вас среды.

Когда вы вдыхаете запах, вы контактируете с частицами вещества, из которых состоит предмет, но не с самим предметом.

Когда вы чувствуете температуру предмета, вы, в некотором смысле, чувствуете колебание атомов, составляющих его вещество, а вовсе не сам предмет.

Таким образом, наша психика знает только одно свойство предметов самих по себе, в действительных (а не опосредованных) отношениях с ними — это те самые перцептивные чувства, физические ощущения телесного контакта.

9. Теперь попробуем подумать об этом под другим углом зрения. Вот мы говорим, что реальность — это отношение отношений (или, чуть проще — отношение сил), и по сути, речь идет о наличии фактического контакта между сторонами (силами) некого отношения, который, условно говоря, воспринимают обе стороны.

Причем, это не какой-то абстрактный контакт: обе стороны данного отношения претерпевают изменение, обусловленное этим контактом — как бы «проминаются» друг под друга. То есть, нечто в этом контакте происходит.

Если же мы рассмотрим ситуацию, когда одна из сторон не участвует в отношении, то это уже не будет действительным отношением реальности (которое возможно между чем-то и чем-то), а лишь соотнесением неких систем, то есть — не реальностью, а представлением.

Собственно на этом принципе и строятся наши «представления о реальности»: это не контакт с реальностью как таковой, а лишь какой-то такой наш результат контакта с реальностью (не «отношения с нею», а «отношение к ней»). Реальности безразлично — составите вы о ней свое представление или нет, на нее это, саму по себе, никак не повлияет.

Если же вы что-то сделаете в реальности, то с реальностью самой по себе что-то произойдет (а реальность, вообще говоря, это как раз то, что происходит). То есть, это будет фактическое отношение в самой реальности — со всеми соответствующими «промятиями», а не какая-то другая «форма существования».

10. Вот почему мне кажется вполне естественным, что когда мы пытаемся реконструировать реальность (в отличие от состояния, когда мы просто как-то себе ее представляем), мы ощущаем своеобразную, почти перцептивную тяжесть интеллектуальных объектов, обнаруживаемых нами в пространстве нашего мышления.

Это можно сравнить с тем, как вы берете некий вес.

Какой-то интеллектуальный объект кажется вам «легким», а это значит, что связей (отношений) у данного объекта с другими интеллектуальными объектами данной ситуации (данного положения вещей) совсем немного.

Другой же интеллектуальный объект, напротив, кажется вам «тяжелым» (массивным): его непросто поднять и удержать — слишком много связей (отношений) определяют его существование в вашем пространстве мышления.

Это ощущение воспринимается буквально как физическое.

Если объект кажется вам ярким, цветным, подвижным, объемным и т. п. (если только вы не страдаете каким-нибудь крайне специфичным типом синестезии), то вы имеете дело с образом этого объекта, с его переносимыми свойствами. Он, иными словами, вам представляется.

Реальность нельзя представить, с ней можно только находиться в отношении, потому что сама она есть отношение отношений (отношение сил, тяжестей).

Реконструкция реальности

11. Отсюда, ключевым отличием «реконструкции реальности» от «представления о реальности» (в рамках терминологии методологии мышления), является именно то, как вы ощущаете этот процесс.

В конце концов, любое наше взаимодействие с реальностью выльется в нечто, что можно было бы назвать реконструкцией. Например, мне на сетчатку глаза попали фотоны, отраженные от книги, я преобразовал их в цифровой сигнал, и дальше уже мой мозг в соответствующих зонах коры реконструировал то, что я увидел.

Но в данном случае понятие «реконструкции» носит технический (а не методологический) характер, это оборот обыденной речи — «мой мозг реконструировал (собрал, сделал) некий образ». Речь здесь вовсе не идет о специфическом состоянии «реконструкции реальности», которое мы дидактически противопоставляем состоянию «представления о реальности».

12. «Реконструкция реальности» (при строгом — методологическом — использовании данного термина) осуществляется нами только в топосе пространства мышления, поскольку для методологической реконструкции важны фактические отношения интеллектуальных объектов друг с другом.

А фактические отношения интеллектуальных объектов друг с другом возможны только в том случае, если они несут в себе какую-то внутреннюю неопределенность — тот самый неизвестный «х», свойственный «специальным интеллектуальным объектам».

Если, опять-таки, позволить себе сослаться на аналогию, то это неизвестное («х») внутри специального интеллектуального объекта, чем-то похоже на его «заряд», обусловливающий возможность «химической реакции» данного интеллектуального объекта с другими, так же «заряженными» интеллектуальными объектами.

То есть, в таком своем (специальном) виде интеллектуальный объект является как бы «химически заряженным веществом» и готов к взаимодействию с другими интеллектуальными объектами (так же специальными, конечно). Если же он свернут внутри себя, замкнут в своем внутреннем нарративе, то он как бы «химически нейтрален».

Такими — «химически нейтральными» — интеллектуальными объектами можно играться, и именно это будет происходить с нами, когда кто-то спросит у нас: «А как ты понимаешь „справедливость“?» или «А как бы ты мог описать чувство „любви“?».

Мы вряд ли переживем в этот момент озадаченность, способную произвести на свет специальные интеллектуальные объекты. Скорее всего мы просто поиграемся связными интеллектуальными объектами плоскости мышления, оставшись, при этом, вполне, надо полагать, довольными собой.

Однако, если мы окажемся в ситуации, когда нам надо принять решение, которое может оказаться «несправедливым», и начнем реконструировать ситуацию (положение вещей) какова она есть в реальности, мы будем думать это совсем иначе.

Мы будем думать специальные интеллектуальные объекты, то есть фактических действующих агентов ситуации, они будут в нас иметь тяжесть, входить в нашем пространстве мышления в фактические («химические») отношения друг с другом, сходиться и расходиться в разных конфигурациях.

Впрочем, можно не сомневаться, что среди тех объектов, которыми мы будем оперировать в этой своей реконструкции реальности не окажется специального интеллектуального объекта, который постфактум (когда вся наша реконструкция вернется в лоно плоскости мышления и внутреннего психического пространства) мог бы получить название, например, «справедливость».

Это, впрочем, не исключает возможности того, что принятое нами в пространстве мышления решение мы будем считать «справедливым». Хотя, все-таки, мне кажется, мы будем считать его — это принятое нами решение — просто «правильным» или «необходимым».

13. Итак, осуществляя реконструкцию реальности, мы будем иметь дело со специальными интеллектуальными объектами.

Последними могут быть (и изначально это всегда так) «другие люди». Но по мере того, как мы развиваем пространство нашего мышления, соответствующий навык формирования неопределенности (неизвестного «х») внутри интеллектуального объекта, позволит нам делать специальными и такие интеллектуальные объекты, как, например, теоретические понятия, а также определенные ситуации (положения вещей).

Впрочем, не следует понимать этот неизвестный нам «х», как некую случайную прибавку к существующему у нас интеллектуальному объекту. Он не возникает потому, что мы сказали себе: «Так, мне нужен специальный интеллектуальный объект, поэтому необходимо допустить в некоем моем представлении „А“ существование определенной вариативности (неизвестности), а потому буду представлять себе в нем еще и некий неизвестный мне „х“, то есть, буду думать „А, х“».

Это чистой воды профанация и игра с представлениями. Так не работает. Вы или ощущаете наличие неизвестности, неопределенности, вариативности в том или ином своем интеллектуальном объекте, или нет. Он или «заряжен», так скажем, для вас «химически», или вы просто додумываете нечто, «потому что так правильно».

Неопределенность, о которой здесь идет речь, ощущается, опять-таки, почти физиологически. Если нечто является для вас неопределенным, это естественным образом вас тревожит, у вас инстинктивно возникает ориентировочная реакция, исследовательский интерес. Так что, вы или испытываете этот интерес, это ощущение нехватки информации, данных, понимания ситуации, или нет.

Наличие этого действительного интереса свидетельствует о том, что ситуация (положение вещей, действие сил), которую вы пытаетесь реконструировать, существует для вас как ситуация вопроса, той самой внутренней озадаченности.

При этом, озадаченность обнаруживается в нас в связи с некой нехваткой (дефицитом). Как еще в нас может возникнуть нехватка (дефицит)? Именно существующая неразрешенность отношений между элементами ситуации (специальными интеллектуальными объектами вашего пространства мышления) и делают вашу озадаченность возможной.

14. Соответственно, если мы говорим о процессе реконструкции реальности, должны быть выполнены следующие условия:

• вы ощущаете собственную, фактическую озадаченность ситуацией (положением вещей, которое вы выявили, усмотрели в реальности в связи с вашей внутренней нехваткой, дефицитом),

• положение вещей, которое вы усмотрели в реальности, дано вам как отношение специальных интеллектуальных объектов (то есть, в каждом из них вы ощущаете фактическую неполноту, неизвестность, что побуждает в вас соответствующий ориентировочный рефлекс, нуждающийся в дополнительных «фактах» реальности),

• сами специальные интеллектуальные объекты находятся в активной форме — то есть, обладают специфической внутренней напряженностью (можно сказать, испытывают потребность устранить существующую в них неопределенность — тот самый «х», — войдя в необходимое им для этого действительное отношение с другими специальными интеллектуальными объектами данной ситуации вашего пространства мышления),

• наконец, сами эти специальные интеллектуальные объекты ощущаются вами как «тяжесть» («массы»), потому что организованы тем или иным количеством отношений с другими вещами данной ситуации, а не существуют как-то «сами по себе» «собственным существованием».

15. Несмотря на наш привычный, сформированный языковой культурой — «содержательный» — способ думать, никаких «предметов», отдельных «объектов» или «вещей» в реальности не существует.

Все это лишь игры нашего ума, использующие язык как средство внесения несуществующих сущностей в элементы наших представлений о реальности. В самой реальности есть лишь отношения отношений, и никаких действительных «сущностей», а также «содержаний» здесь усмотреть нельзя.

Что же такое интеллектуальные объекты нашего внутреннего психического пространства? Что такое специальные интеллектуальные объекты?

Конечно, это не какие-то предметы физического мира и не другие люди как они есть (ни что подобное, при всем желании, не сможет влезть нам в голову).

Каждый интеллектуальный объект, равно как и каждый «факт» реальности (благодаря которым мы имеем контакт с ней) является лишь отношением отношений.

Да, мы совершаем, как сказал бы Ли Росс, постоянную «фундаментальную ошибку атрибуции»: нам кажется, что у объектов есть их некая специфическая природа, которая и влияет на исход дела. В действительности, все, что представляют собой эти «объекты», это лишь результат отношений — сами эти отношения, явленные нам так.

Образ «другого человека» в вашей голове — это не его внешность или морально-нравственные установки (это все вторичные эффекты), это количество ситуаций (положений вещей) и их значение для вас (вашего места в этих положениях вещей), в которых данный человек, об образе которого в вашей голове мы говорим, проявил себя.

Впрочем, и он сам — фактический, существующий вне вас — точно так же не является каким-то самостийным субъектом с «душой», «личностью», «индивидуальностью», «характером» и «установками». Он, точно так же, есть лишь результат отношений, в которых он оказывается, включая и те, что имеют место в его мозгу.

Таким образом, когда мы осуществляем реконструкцию реальности, мы не пытаемся «вникнуть в существо вещей» и «прозреть их внутренним взором своего разума», мы лишь усматриваем максимальное количество отношений, создающих соответствующее положение вещей.

Если речь идет о реконструкции реальности другого человека, мы должны как бы разложить его на множество отношений (словно бы это пространство во множестве срезов). Именно эти отношения, а не сам он — этот другой человек — есть положение вещей в реальности.

Причем, и в реальности пространства нашего мышления, где он существует как специальный интеллектуальный объект, и в реальности его существования, где он также создан теми ситуациями (положениями вещей), которые делают его таким, каков он есть (как то, что происходит).

Таким образом, реконструируя реальность, мы ничего не выдумываем, не привносим, мы, напротив, раскладываем эти отношения отношений все дальше и дальше — «до самого низу». Ну или, по крайней мере, покуда нам хватит сил.

Он сам — этот «образ», этот «интеллектуальный объект» — предстает перед нами, в таком случае, как ситуация, то есть, как определенное положение вещей, а так же как наличествующие фактические отношения и действие сил в них.

Положение вещей

16. Несодержательное мышление — это процесс реконструкции реальности, которая является отношением отношений. И именно эти отношения отношений соответствующего положения вещей мы должны пытаться усматривать, осуществляя несодержательное мышление.

Впрочем, когда мы говорим о реконструкции реальности, речи не идет о реконструкции «бытия», «мира», «сущего» и т. д. Все эти штуки являются сами по себе выдумками. Реконструируя реальность, мы реконструируем определенное положение вещей, мы реконструируем ситуации, которые мы усматриваем в реальности.

Таким образом, ключевым вопросом оказывается вопрос «точки сборки» — то есть, того вопрошания (озадаченности), которое и определяет, если так можно выразиться, характер того положения вещей, которое мы обнаружим и сможем реконструировать.

17. Нелепо думать, что реальность может быть дана нам в каком-то идеальном и единственно правильном виде, что такой «вид» вообще существует.

Сам эффект ситуации (положения вещей) есть эффект случая — что-то такое, что происходит так (в таком положении вещей).

Озадачиваясь, мы каждый раз входим в соответствующее этой озадаченности положение вещей. Причем, сама наша озадаченность — есть лишь производная какого-то положения вещей. Наконец, мысля несодержательно, мы мыслим то, что происходит в этой ситуации — то есть отношения положения вещей.

Если перевести все это в плоскости представлений (по самой сути своей некорректных), то речь идет о том, что мы не имеем ничего стабильного и неизменного. Происходящее просто не может быть таким — стабильным. И в этом смысле, наверное, можно повторить за Гераклитом: «Все течет, все меняется».

Но важно понять, что это «течение» — не «течение во времени», а просто разные отношения. Мы, в силу самого своего психического устройства, не можем представить себе некое изменение вне хоть каких-то представлений о времени, вне этой координаты.

Но подумайте об этом иначе, метафорически: есть положение всех вещей, а есть все возможные отношения всех вещей. Так что, озадачиваясь, вы заходите в одно и то же — в одну и ту же реку, но бесчисленное количество раз, и всякий раз видите разные положения вещей. Где здесь время? Время вашего захода в эту реку? Но какое отношение это имеет к реальности, в которую вы зашли?

Да, этот образ некорректен, поскольку вы сами — это такое положение вещей в реальности, вы не можете в нее ни зайти, ни выйти из нее.

Хотя у вас может возникать стойкая иллюзия подобных «хождений». Мол, сейчас вы задумались о реальности, ощутили ее отношения, а потому оказались в ней, а еще потом перестали о ней думать — ушли в свои мысли и потеряли с ней связь.

Это заблуждение. Да, ваш «луч внимания» может быть направлен на реконструкцию реальности, а может просто блуждать по пространству положения вещей. Но ваш собственный «статус» — «блуждаете» вы или «реконструируете» — является лишь таким вашим положением в положении вещей, которое вы заметили.

Однако же, и это положение вещей, образно говоря, было всегда, и, соответственно, это ваше положение в этом положении вещей было всегда. Поэтому все это лишь, если так можно выразиться, обман восприятия, не более того.

18. Пространственная метафора, в отличии от временной координаты, оказывается куда важнее для понимания того, что есть «положение вещей».

Имплицитно она содержится во всех положениях методологии мышления, поскольку это тот способ, которым наша психика не может не организовывать мир, с учетом того, что является, как говорил Лев Маркович Веккер, нашим «капитальным свойством».

«Интеллектуальные объекты», «отношения» чего-то к чему-то, «реконструкция» чего-то, «представление» о чем-то, «озадаченность» чем-то, «положение вещей», «ситуация», «внутреннее психическое пространство», «плоскость мышления», «связные интеллектуальные объекты», «пространство мышления», «специальные интеллектуальные объекты» с неизвестным «х» — все это имеет для нас некое пространственное измерение.

Впрочем, это, конечно, не физическое пространство, в котором нечто располагается, это просто такой наш способ думать, обусловленный устройством нашего психического аппарата.

В математике так же нет никакого пространства, но оно там есть, потому что за создание соответствующих математических моделей базово отвечают теменные доли нашего мозга, которые изначально, эволюционно использовались как раз для определения пространственных взаимоотношений.

Таким образом, мы заложники того, чтобы думать о непространственных вещах — таких как «интеллектуальные объекты», «отношение» между ними, «пространство мышления» и т. д., и т. п. — как о вещах пространственных.

Это, понятно, относится и к «положению вещей». Разумеется, речь идет, опять-таки, о пространственной метафоре, а не о действительном физическом пространстве, в котором находятся некие «вещи».

Тем более, что нет никаких «вещей», есть лишь отношения отношений «до самого низа», которые создают нечто, что мы воспринимаем как положение вещей — «факты» реальности, «интеллектуальные объекты» нашего пространства мышления.

19. Впрочем, понимая всю условность этой пространственной координаты, мы можем помочь себе в реконструкции реальности, поскольку мы оказываемся свободны:

• в выборе сторон «входа» в ситуацию,

• в выборе углов для создания ее срезов,

• в выборе своего места в ситуации (положении вещей),

• в возможности усмотрения разных положений вещей,

• в совмещении таких положений вещей, которые могли бы, в другом случае, казаться нам находящимися «в другом измерении ситуации»,

• в видении сразу нескольких уровней ситуации (положения вещей), где каждый из ее объектов (элементов положения вещей) может быть задан нами как самостоятельная ситуация (как самостоятельное положение вещей).

Иными словами, топология того виртуального ментального пространства, в котором мы и осуществляем реконструкцию реальности, дает нам практически неограниченные степени свободы, которыми мы обязаны пользоваться.

20. С другой стороны, когда мы рассматриваем то или иное положение вещей (ситуацию), мы, за счет своей озадаченности, усматривающей лишь определенное (но ничем не предписанное) положение вещей, образуем своеобразные локальности.

Эти локальности определены не пространственными отношениями между «фактами» реальности (или интеллектуальными объектами нашего внутреннего психического пространства), а характером отношений между ними.

Мы уже говорили, что количество отношений одного элемента системы с другими элементами системы определяет его условную «тяжесть», то есть по сути — гравитационное поле объекта («факта» реальности, интеллектуального объекта).

Однако, нельзя не учитывать и условную интенсивность этих отношений, степень, так сказать, влияния данных элементов друг на друга (степень, так сказать, их «промятия»).

Этот эффект, впрочем, не является имплицитно присущим тому или иному отношению отношений (определенным отношениям сил), а задается контекстом — то есть, тем, какая именно ситуация (какое именно положение вещей) усмотрена нашей озадаченностью.

В зависимости от того какова наша озадаченность, элементы системы («факты» реальности, интеллектуальные объекты) усмотренного нами положения вещей могут находиться, образно говоря, «ближе» или «дальше» друг от друга в нашем виртуальном ментальном пространстве реконструкции.

Это «ближе» и «дальше» как раз и будут характеризовать интенсивность их взаимовлияния (отношения сил, «промятия») в данном, усмотренном нашей озадаченностью так, положении вещей.

Таким образом, в зависимости от того, какой контекст создает наша ситуация (выявленное нашей озадаченностью положение вещей), одни и те же (формально говоря!) элементы («факты» реальности, интеллектуальные объекты) — например, «я сам» или «теория эволюции» — могут находиться «ближе» или «дальше» друг от друга, что будет объясняться тем, что в данном контексте их взаимное влияние («промятие») обладает большей (или, соответственно, меньшей) интенсивностью.

Это совершенно не важно, если мы говорим о реальности как таковой. Однако, если перед нами стоит задача реконструкции реальности в какой-то определенной локальности (обусловленной такой нашей озадаченностью), это оказывается чрезвычайно важным фактором, способным повлиять на те решения, которые мы сможем усмотреть для себя в рамках данной реконструкции.

Концептуальная модель

21. Рассмотрев несодержательное мышление таким образом, мы видим, что оно нигде, по существу, не может столкнуться с препятствиями.

Мы в некотором смысле идеально расчистили площадку, что позволяет думать все, что угодно, и как угодно, приходить к любым результатам, обнаруживать любые отношения, делать любые выводы и принимать любые решения, а проще говоря, мы получили инструмент, который вообще не можем никак использовать.

Мышление нуждается в препятствиях [Л. С. Выготский], в точках опоры и сопротивления, в границах и внутренних структурных элементах, то есть, говоря в общем, — в аксиоматике. В противном случае, оно абсолютно дисфункционально.

Да, мы сможем, наверное, создать бесконечное количество произвольных представлений (тут никакие ограничения как раз не требуются), но, используя подобную тактику, мы будем совершенно бессильны произвести хоть какую-то более-менее эффективную реконструкцию реальности.

Иными словами, для нашего несодержательного мышления необходимо своего рода организационное начало — нечто, что позволит нам строить здание нашей реконструкции реальности.

22. То, что касается содержательного мышления, то оно с легкостью образует для себя границы, если в этом нуждается.

Находясь в рамках содержательного мышления можно, например, сказать, что нечто является предметом рассмотрения «естественных наук», а нечто другое — «наук гуманитарных». И далее основываясь на этом содержательном разграничении (как будто такие «сущности» как «естественные» и «гуманитарные науки» вообще существуют) делать какие-то последующие выводы.

Несодержательное мышление, стремящееся к максимально возможной достоверности, не может позволить себе подобной, никак не соотнесенной с реальностью, произвольности в установлении границ.

Вполне очевидно, что всякое такое разделение является фикцией — не существует ничего такого в реальности, что можно было бы считать «естественными» или «гуманитарными» науками. В реальности (в самом грубом приближении, конечно), есть люди, которые занимаются интеллектуальной деятельностью, используя те или иные интеллектуальные практики.

Дальше нам придется рассматривать, что такое «люди», что такое «занимаются», что такое «интеллектуальные практики» и т. д. И в результате мы придем к парадоксальной «онтологии ничто»: все это, в конечном итоге, предстанет перед нами как множество отношений отношений «до самого низа», что вряд ли сделает наше мышление эффективным, с точки зрения принятия нами тех или иных решений.

23. Таким образом, пока это выглядит как самый настоящий тупик — не используя слов, мы не можем организовать свое мышление, а слова, которые мы используем, неизбежно приводят нас к тому, что мы, вдруг, обнаруживаем несуществующие в реальности «сущности».

В результате, там где, казалось бы, должна была бы возникнуть эффективная реконструкция реальности, растут, как грибы после дождя, наши представления о реальности, которые в принципе не могут быть эффективными с точки зрения принятий решений, поскольку они совершенно не ухватывают то, что происходит на самом деле.

Итак, мы не можем обойтись без языка, но и существующий язык нас совершенно не устраивает. Для несодержательного языка нам нужен специальный язык, к которому предъявляются следующие требования:

• понятия специального языка несодержательного мышления принципиально не должны иметь денотата в реальности, на который можно было бы указать (в противном случае, появление «сущностей» неизбежно);

• при этом, каждое понятие специального языка несодержательного мышления должно обладать способностью обозначать любое возможное положение вещей данной локальности, то есть, обладать свойством инварианта;

• само по себе каждое понятие специального языка несодержательного мышления должно исчерпывающим образом проясняться в данном языке через соотнесение его с другими понятиями данного языка.

Если попытаться сказать проще, хотя это, возможно, и не слишком корректно: понятие специального языка должно строго определяться его отношениями с другими понятиями данного специального языка (и такое понятие мы будем называть «концептом»).

То есть, грубо говоря, мы должны иметь возможность — перейти от одного любого понятия данного специального языка («концепта») к другому любому понятию данного языка («концепту») и обратно, не нуждаясь в отсылках к чему-либо еще, и не потеряв «по дороге» ничего существенного для данного понятия («концепта»).

24. Каким же образом могут быть образованы такие инвариантные понятия нашего специального языка («концепты») для реконструкции реальности в рамках ее какой-то специфической локальности?

Каждая ситуация есть определенное положение вещей, выявленное нашей озадаченностью. Таким образом мы получаем некую локальность и вещи, которые этой локальности принадлежат.

Далее мы усматриваем в отношениях этих вещей универсальные отношения, которые и создают целостность данной ситуации (данное положение вещей).

Обозначение некими знаками соответствующих универсальных для данной ситуации отношений (при соблюдении перечисленных выше требований к понятиям специального языка несодержательного мышления) и будет основой искомого несодержательного языка для данной локации реальности — его базовыми понятиями («базовыми концептами»).

Универсальные отношения соответствующей локальности, конечно, не исчерпывают всего возможного положения вещей в данной ситуации.

Поэтому на основе этих — базовых концептов специального языка данной локальности — могут быть созданы дополнительные концепты (при соблюдении перечисленных выше требований к понятиям специального языка), которые обозначат отношения между усмотренными нами уже (и обозначенными с помощью «базовых концептов») универсальными отношениями данной локальности реальности.

25. Возникший таким образом специальный язык для реконструкции реальности в определенной нашей озадаченностью локальности является лишь инструментом нашего взаимодействия (нашего положения) с реальностью в данной локальности.

Данный инструмент является «концептуальной моделью», посредством которой мы и можем реконструировать реальность данной (усмотренной нашей озадаченностью) ситуации (данного положения вещей).

Строя концептуальную модель методологии мышления, я воспользовался четырьмя базовыми концептами — «мышление», «реальность», «интеллектуальный объект» и «интеллектуальная функция».

Все прочие концепты методологии мышления были выведены мною из усмотрения отношений положения вещей данной локальности (ситуации мышления), основанного на понимании отношений между указанными базовыми концептами, выявленными моей озадаченностью мышлением и его отношениями с реальностью.

Илья Егорычев

«Структурная антропология» мышления

Резко негативная оценка А. Шопенгауэром «Теодицеи» Лейбница является общим местом в истории философской мысли. Как известно, единственную заслугу этой работы Шопенгауэр видел лишь «в том, что она впоследствии послужила поводом для бессмертного „Кандида“ великого Вольтера; это неожиданно для Лейбница может служить подтверждением его столь часто повторяемого плоского аргумента, посредством которого он оправдывает наличие зла в мире, а именно, что дурное иногда приводит к благу»[142]. Собственная же позиция Шопенгауэра состояла в том, что наш мир вовсе не является лучшим из возможных миров, а, наоборот, он — худший. Несмотря на кажущуюся несовместимость этих утверждений, они могут оба оказаться истинными.

Дело в том, что Шопенгауэр определяет понятие возможности иначе, чем это делает Лейбниц. Он полагает, что «возможное — не то, что можно вообразить, а то, что действительно может существовать и пребывать. И этот мир устроен так, чтобы только кое-как сохраняться; если бы он был хоть несколько хуже, он уже не мог бы существовать. Следовательно, мир хуже нашего невозможен, так как он не мог бы существовать, и, таким образом, наш мир — худший из возможных». И далее: «условия для существования как целого, так и каждого отдельного индивида даны скудно и скупо, не более того; поэтому жизнь индивида проходит в беспрерывной борьбе за существование, причем на каждом шагу ему угрожает гибель. Именно потому, что угроза так часто осуществляется, необходим избыток зародышей, чтобы гибель индивидов не привела к гибели рода, в чем только и заинтересована серьезно природа. Таким образом, мир настолько плох, насколько он может быть, коль скоро ему надлежит вообще быть. Что и требовалось доказать»[143].

То есть если у Лейбница речь идет о чисто логической возможности, то Шопенгауэр рассуждает о возможности физической. Не думаю, чтобы Лейбниц не усматривал данного различия — оно слишком существенно. И «Теодицея» Лейбница вполне осознанно строится им совершенно на других модальностях. Лучший, с точки зрения Лейбница, значит, содержащий наибольшее число сущностей, производящий максимальный эффект с наименьшей затратой сил и имеющий максимально простые логические законы, из которых следует наибольшее богатство явлений. Другими словами, Лейбниц хочет сказать, что мир, вообще говоря, рационален, в то время как Шопенгауэр указывает нам на то, что полезное для себя природа (и мы с вами) всегда понимает чрезвычайно «близоруко», максимально приблизительно и неточно.

И та, и другая точки зрения, таким образом, могут быть сведены к принципу наименьшего действия, принятому в физике, в эволюционной биологии, и который поэтому должен обнаруживаться и в области, или пространстве, нашего мышления. Именно здесь главным образом накапливаются ошибки, как мы увидим, благодаря той вынужденной поспешности, с которой мозг филогенетически обучился формировать убеждения и оценивать то, что организм начинает воспринимать как благо[144].

Рассмотрим работу этого принципа на примере того, как нами осознаются зрительные восприятия. Абсолютно все живые существа, имеющие сходную с нашей конструкцию глаза, имеют в своем визуальном поле так называемые слепые пятна, поскольку те области сетчатки, где к глазному яблоку крепится зрительный нерв, не имеют палочек и колбочек — светочувствительных элементов глаза, участвующих в формировании изображения. У человека слепое пятно не так уж и мало: в среднем оно перекрывает 6 % зрительного угла. И тем не менее мы не замечаем данного дефекта! Чтобы слепое пятно стало заметным, необходимо выполнить ряд специальных действий: например, расположить прилагаемый ниже рисунок на расстоянии примерно 20–25 см от глаз, закрыть один глаз и смотреть на крест прямо перед собой:

Если был закрыт правый глаз, то левый кружок должен исчезнуть. И даже столь осознанные и целенаправленные действия могут потребовать определенной сноровки, прежде чем пятно даст себя обнаружить. Почему же это так непросто? Отчасти это происходит потому, что зрительные углы двух глаз перекрываются, но даже с закрытым глазом в большинстве ситуаций слепое пятно остается незамеченным. Дело в том, что в мозг никогда не поступали из этой части глаза никакие данные, и, соответственно, для их обработки не было выделено никакого ресурса. Таким образом, чтобы сделать пятно различимым, что-то в мозге должно сообщить о некотором контрасте: либо на границе между внешней и внутренней сторонами пятна — что, как мы только что показали, невозможно, — либо между состояниями до и после, что и было проделано в нашем опыте.

В точности тем же самым образом мы и мыслим (или, если придерживаться терминологических различий Андрея Курпатова, интеллектуально функционируем — а это, как известно из его монографии, далеко не всегда совпадает с мышлением). Вступая в акт коммуникации, мы склонны полагать, что сами испытываем или «мыслим» нечто вполне определенное — задача состоит лишь в том, чтобы точно подобрать слова, чтобы сделать нашу мысль или чувство сообщаемыми. При этом остается незамеченным, что эта самая определенность впервые достигается лишь только в языке: мы либо уже когда-то «высказывались по данному поводу» — то есть в буквальном смысле проговаривали что-то кому-то другому или самим себе, либо сделаем это впервые в самом акте коммуникации. В любом случае действительно неконвертируемыми оказываются лишь чистые интенсивности, впрочем, столь же неразличимые нами, как и кем-либо еще. При любых попытках достичь большей-«ясности» (различенности, определенности) мы вынуждены прибегнуть к речи, а значит, что в процессе речи не только достигается искомая точность, но и конституируется сама мысль или эмоция. (В теории эмоций описываемый нами феномен носит название эффекта Джеймса — Ланге.). При этом, однако, в подавляющем большинстве случаев нам так не кажется! Как правило, у меня есть совершенно ясное представление о том, что я отчетливо различаю нечто, имею о нем высокодифференцированное понятие. Этот эффект хорошо знаком всем нам по кажущемуся таким естественным ответу: я это знаю, «просто не могу это сформулировать» или «просто не могу это записать».

Другими словами, сущностная иллюзия понятности чего бы то ни было наличествует у нас естественным образом до тех пор, пока в сознании не будет каким-то образом представлена информация о непонятности, что, к примеру, и происходит, когда кто-то впервые обращается к нам с вопросом. И наш ответ, кажущийся нам всего лишь реконструкцией и без того имевшегося в нашем сознании понятия (мысли), есть его (ее) конструкция. Читатель «Пространства мышления» безусловно замечает, что даже с обращенными к нам вопросами все обстоит не так просто (уж очень нам хочется продолжать экономить на мышлении[145]) — и А. В. Курпатов скрупулезно анализирует психические механизмы, которые данные трудности создают, а также разрабатывает ряд нетривиальных методологических приемов, способных заставить нас последовательно и системно сомневаться в кажущихся несомненностях нашего рассудка, и, подобно рассмотренному нами выше трюку с кружками, разглядеть его (рассудка) «слепые пятна»[146].

Здесь важно, что субъект поведения при попытке формирования и исполнения коммуникативного акта сталкивается с проблемой, аналогичной той, что стоит и перед наблюдателем. Только лишь требования коммуникации вынуждают субъекта делать категориальный выбор, что с необходимостью будет вызывать искажения. Происхождение таких искажений абсолютно идентично искажению, имеющему место при выборе ответа в плохо составленном тесте, который не предусматривает ответа «ничто из перечисленного», и поэтому мы вынуждены выбрать наименее худший ответ. Этолог Д. Макфарланд называет такую деятельность аппроксимирующей фантазией, указывая тем самым на то, что субъект, будучи вынужден как-то именовать свои смутные тенденции и импульсы, неизбежно выражает их так, как если бы они всегда представлялись сознанию не поведенческими склонностями, результирующими многообразие возможных вариантов, а четкими схемами действий и ясно поставленными целями. И поскольку выражающий свои мысли является одновременно и их слушателем, то его собственная речь может оказывать на него некий суггестивный эффект, убеждающий его самого в том, что он всегда был мотивирован именно этими однозначными и четко структурированными целями. Таким образом, поскольку проблема коммуникации никогда не ставилась как проблема четкого различения истины и лжи, а решение преследовало изначально амбивалентные цели самосохранения и сотрудничества, то обращение к созданному таким путем «интерфейсу пользователя» оказывается не самым надежным, когда дело касается разыскания истины.

Можно сказать, что мы имеем здесь дело с эффектом, вызванным тем особым типом речевого поведения, которое некоторые исследователи проблемы сознания называют исповедничеством (professing). Несмотря на то что они используют данное понятие в основном применительно к религиозным убеждениям, мы вполне можем считать этот эффект универсальным свойством повседневного языка[147]. И в случаях такого рода означивания «реального» мы неизбежно сталкиваемся с тем, что Витгенштейн называл «hinge propositions» (опорные предложения), то есть с такого рода утверждениями, в пользу истинности или ложности которых уже не могут быть приведены никакие основания. Точнее, истинность утверждений, приводимых в качестве таковых, ни в коей мере не является более очевидной, чем истинность утверждений, которые ими обосновываются:

«My having two hands is, in normal circumstances, as certain as anything that I could produce in evidence for it» (То, что у меня две руки, при нормальных обстоятельствах столь же верно, как и все, чем бы я мог засвидетельствовать это)[148]. Витгенштейн отмечает, что было бы, к примеру, в высшей степени нерелевантным ссылаться на существование других планет в качестве доказательства существования внешнего мира[149].

Казалось бы, что именно философия по преимуществу должна заниматься выявлением подобных «парадоксов» и «слабых мест» повседневного (существенным образом дискурсивного) мышления. Однако, как только философия перестает быть последовательной критикой языка (к чему, собственно, так страстно и призывал Витгенштейн), то многие философские тексты сами немедленно превращаются в наглядные примеры производимого эффекта исповедничества: кажется, что заявляемый в начале исследования тезис, вроде бы, обосновывается так, как если бы он был теоремой, но на деле он лишь незаметно расширяет аксиоматику, из которой уже и так видит мир философ. Таким образом, изначальный вброс тезиса в языковую игру просто создает условия для того, чтобы весь остальной текст мог быть вообще прочитан и понят. Вот лишь некоторые примеры: «власть — это дар» (Бодрийяр); «всякое сущее, разделенное внутри себя на материю и форму, с необходимостью должно двигаться» (Аристотель); «красота „здесь“ тождественна истине „там“» (Платон); «само бытие в своей явленности подражает тому, как небытие отсутствует» (Секацкий) и т. д. И мы не должны удивляться такому положению дел — ведь как замечает все тот же А. К. Секацкий: «Ответственность нужна в поле морального утешения или проповеди. А философ обязан быть безответственным. Иначе мы окажемся в пределах банальности, и ничего хорошего из этого не выйдет. Философия не должна бояться смутить малых сих».

Это, конечно, всего лишь частная точка зрения на философию, но она показательна в одном важном отношении — она подтверждает ту нашу мысль, что не только человек в своем естественном состоянии, но и философские методы зачастую не являются оптимальными познавательными инструментами, поскольку решают какие-то иные задачи. Требуется новая методология, целенаправленно обнаруживающая и исправляющая (уточняющая, дополняющая) те неточности, которые естественным образом образуются в процессе любой деятельности человека, в том числе и философской[150].

Цель данного предисловия, таким образом, во многом сходна с целью предыдущей работы Андрея Курпатова «Что такое мышление? Наброски»: будучи по профессии философом, я попытался обнаружить некоторые онтологические, с позволения сказать, предпосылки искажений, возникающих в нашей рациональности, в то время как Курпатов рассматривает их же — но как методолог и ученый.

Если мы вернемся к мысли Шопенгауэра о «худшем из возможных миров», то методологию А. Курпатова, предлагаемую им в «Пространстве мышления», можно было бы сформулировать совсем просто: наш мозг, собираясь и усложняясь в процессе эволюции, так сказать, по самому своему построению[151], часто ошибается, не замечая или «намеренно» скрывая собственные ошибки, поскольку исторически скорость была предпочтительнее точности. Но из этого не следует, что точность недостижима. «Поэтому, — как бы уговаривает нас автор, — давайте воспользуемся относительно недавней роскошью высвободившегося досуга и не будем никуда торопиться. Поверьте, — обращается он к нам, — в этом есть смысл. Множество удивительных вещей нам может открыться, если только мы не будем спешить…» Я как человек, с наслаждением прочитавший этот блестящий текст, с полным основанием утверждаю: смысл действительно есть! Бездна смысла. Но решать каждому в любом случае придется самому.

Илья Егорычев,

доктор философских наук

Список использованных изображений

1. Анатомическая схема зрительного пути обезьяны (источник: Felleman & Van Essen, 1991)

2. Искупительный храм Святого Семейства, Барселона (источник: fotostrana.ru)

3. Чертеж-схема храма Святого Семейства (источник: projectivecities.aaschool.ac.uk)

4. П. Пикассо, «Автопортрет» (1972)

5. П. Пикассо, «Портрет женщины» (1955)

6. П. Пикассо, «Голова женщины» (1939)

7. Э. Мунк, «Крик» (1893)

8. Источник: V. S. Ramachandran, «The Tell-Tale Brain: A Neuroscientist’s Quest for What Makes Us Human», 2010

9. Эксперимент по сенсорной изоляции в Университете Мак-Гилла (источник: Jo Godefroid, «Les chemins de la psychologie», 1988)

10. Эксперимент Д. Лилли, камера для сенсорной изоляции (источник: Jo Godefroid, «Les chemins de la psychologie», 1988)

11. М. Караваджо, «Святой Иероним» (прибл. 1606)

12. Схема бинокулярного зрения (источник: Jo Godefroid, «Les chemins de la psychologie», 1988)

13. Оптическая иллюзия «комната Эймса» (источник: rstb. royalsocietypublishing.org)

14. Оптическая иллюзия: «яйца или ямки?» (источник V. S. Ramachandran, «The Tell-Tale Brain: A Neuroscientist’s Quest for What Makes Us Human», 2010)

15. Апория Зенона: Ахиллес и черепаха (источник: student31.ru)

16. Принцип доминанты А. А. Ухтомского из работы «Доминанта как рабочий принцип нервных центров», 1923

17. Бесцветные зеленые идеи спят яростнопример Н. Хомского из книги «Синтаксические структуры» (источник: www.fujisantrip.com)

18. Лев, проглядывающий через листву (источник: V. S. Ramachandran, «The Tell-Tale Brain: A Neuroscientist’s Quest for What Makes Us Human», 2010)

19. Проникающая способность излучения (источник: files.studfiles.ru)

20. Источник: www.bartcop.com

21. Разница между снимком с помощью фотоаппарата и фактическим восприятием сетчатки глаза (источник: L. Mlodinow, «Subliminal: How Your Unconscious Mind Rules Your Behavior», 2012)

22. Источник: Jo Godefroid, «Les chemins de la psychologie», 1988

23. Источник: Simons & Levin, 1998

24. Источник: Simons & Levin, 1998

25. Эффект субъективных контуров (источник: H. R. Schiffman, «Sensation and Perception. An Integrated Approach», 1976)

26. Схема формирования психических образов при восприятии (источник: Ю. В. Щербатых, «Общая психология», 2008)

27. Эффект «буба — кики» (источник: Ramachandran & Hubbard, 2001)

28. Психодиагностический тест Г. Роршаха (источник: b.my-city.com.ua)

29. А. Эйнштейн, 1951 (источник: www.taringa.net)

Примечания

1

Подумай, например, о генетической информации или физической основе радиоуглеродного анализа.

2

Подумай, как в него вписывается «25-й кадр», и вписывается ли он в него вообще.

3

Впрочем, не уверен, что то же самое можно сказать о самообучающемся искусственном интеллекте.

4

Под «состоянием материального мира биологического мозга» можно понимать разные вещи в зависимости от исповедуемых теоретических концептов: например, возбудимость нервных клеток, кортикальные колонки, нейронные ансамбли, динамические стереотипы, доминанты, функциональные системы акцептора результата действия, гетерохимические генераторы паттернов поведения и т. д. и т. п.

5

Впрочем, тут встает вопрос: правильно ли вообще создателям искусственного интеллекта пытаться воспроизводить именно эту модель интеллекта, учитывая представленную здесь значительную степень неопределенности и случайности в действиях системы при принятии ею решений? Множественные и неизбежные ошибки конкретного человеческого интеллекта ограничиваются деятельностью других носителей интеллекта, то есть отбор результирующего решения осуществляется уже на уровне социального взаимодействия, и это своего рода внешний предохранитель от последствий ошибочных решений конкретного человеческого интеллекта. В случае же искусственного интеллекта такого естественного ограничителя может и не обнаружиться.

6

Это такая спонтанная игра доминант по А. А. Ухтомскому, обусловленная актуальными внешними и внутренними влияниями.

7

«Идентичных», в данном случае — в смысле самого устройства и свойств интеллектуальных объектов как таковых.

8

Витгенштейн Л., «О достоверно сти», п. 152.

9

Речь идет о формировании интеллектуальных объектов в ответ на внешнюю стимуляцию, образы которой, как правило, имеют преувеличенные характерные черты [В. Рамачандран].

10

В рамках «Системной поведенческой психотерапии» производится различение «апперцептивного поведения», оперирующего «значениями», и «речевого поведения», оперирующего «знаками». Именно это поведение «знаков» и укладывается в представленные формы — «прогнозирование», «требования», «объяснения».

11

Причем, если он наречет тигра «ручным», то, что бы ни говорил потом по этому поводу Дж. Мур, в мире плоскостного мышления такой объект появляется, даже не предполагая возможности какого-либо парадокса.

12

Речь идет о самом широком спектре социальных взаимодействий ребенка с миром взрослых.

13

Неважно, идет ли речь о формировании элементарного визуального образа или о философском концепте «дискурса», например.

14

При этом, говоря здесь про «след», я имею ввиду, что мы постоянно контактируем с реальностью, но, не имея возможности ее схватить, получаем на выходе лишь некий следовой эффект — след реальности в нас. Наблюдая чей-то след на заснеженной дороге, мы не видим ни той ноги животного, которая этот след оставила, ни ботинка человека, который выдавил в снегу этот след. Мы получаем только некое состояние снега, по которому мы, впрочем, можем судить — с разной степенью достоверности — об обладателе той ноги или собственно о том ботинке, который этот след оставил.

15

Обычно наше личностное «я» требуется нам не для принятия решения, а для объяснения, обоснования уже принятого нашим психическим аппаратом решения [Б. Либет].

16

Вспомним подростковую анорексию, например. Суть здесь не в том, что сила желания подростка становится какой-то чрезвычайной, суть в том, что на это его желание начинает работать вся структура его нарождающегося пространства мышления.

17

По существу, мы оказываемся заложниками усвоенных нами дискурсов культурно-исторической среды, которые выполняют роль и ориентиров, и даже неких императивов на пространстве мира интеллектуальной функции.

18

Например, «воспитателя надо слушаться», «с дворником здороваться и не мусорить», а «родители всегда знают, как правильно».

19

Сетки наподобие той, что создает мобильный оператор, расставляя в определенном порядке свои вышки сотовой связи по всей территории, следуя при этом множеству определенных правил, учитывающих рельеф местности, возможные нагрузки, потенциальное количество абонентов и т. д. и т. п.

20

По причине, например, его усиленной социальной чувствительности или если травматичные столкновения с «другими людьми» вынуждают его искать сложные схемы ответного взаимодействия.

21

Рефлекторные дуги, функциональные системы, анализаторы, различные динамические стереотипы, конкурирующие доминанты, нейронные комплексы, отвечающие за поддержание моего тела в пространстве, отдельные мои воспоминания, знания, привычки, представления, социальные установки и т. д. и т. п.

22

От поддержания положения моего тела в пространстве до той доброжелательной улыбки, которой я сопровождаю свою социальную коммуникацию (и которую в то же время, возможно, совершенно не считаю милой).

23

Наверное, их еще можно уподобить здесь некой палке-рогатине, которую ребенок может использовать, чтобы как-то расталкивать свои состояния (значения), подталкивать их друг к другу, но не связывать одно с другим для формирования новых, более сложных интеллектуальных объектов. Например, знаменитый «зефировый текст», который как раз свидетельствует о задатках мышления, диагностирует именно эту способность ребенка — лишь удерживать состояние (желание немедленно съесть зефир) такой понятийной палкой-рогатиной (сознательная установка на выжидание в целях получения большего приза).

24

Аверьянов Г. Г., Курпатов А. В. Руководство по системной поведенческой психотерапии. СПб., 2006.

25

Точно так же мы не имеем и собственного языка, хотя содержание используемых нами языковых единиц у каждого из нас может быть своим. То есть язык, которым мы пользуемся, это не наш «приватный язык», а язык всех членов некой общности — наш общий язык, но значения слов и выражений, которые мы используем, вполне индивидуальны, то есть сформированы нами самими (хотя и в непосредственном взаимодействии на этом поле языка с другими людьми).

26

«Азбука» — это книга для обучения чтению, «флейта» — музыкальный инструмент для производства мелодий, «книжка-раскраска» — пособие для тренировки навыков рисования у ребенка.

27

Вещи существуют для меня как некие специфические интеллектуальные объекты моего мышления. Эти объекты, с одной стороны, служат неким моим целям (то, зачем мне могут быть нужны эти вещи, то, ради чего я их создаю в себе как интеллектуальные объекты и использую как элементы действительности), а с другой стороны, возможны для меня в качестве таковых только потому, что я в процессе своей социализации в культурно-историческом пространстве был обучен достигать соответствующих целей с помощью таких вот предметов. Собственно, и то, и другое — условия формирования во мне эссенциальных сущностей объектов мира интеллектуальной функции.

28

Здесь, вероятно, нужно уточнить, что соответствующие навыки формируются в нас в рамках достижения нами определенных целей, то есть всякое действительное значение той или иной «вещи» для нас всегда целевое. В этом смысле эссенциальность предметов окружающего нас мира — это не нечто «идеальное» само по себе, а просто способность этих «вещей» удовлетворять те или иные наши потребности. Причем сами эти потребности вовсе необязательно продиктованы собственно нашей биологией как таковой, а — и в значительной степени — теми играми, которые играются нашим мышлением вне наших сознательных решений на этот счет.

29

Иными словами, собственно под мышлением человека необходимо понимать работу его интеллектуальной функции, использующей некие интеллектуальные объекты, относящиеся к реальности мира интеллектуальной функции других людей (культурно-историческому пространству).

30

С определенной натяжкой, вероятно, можно сказать, что нечто подобное подразумевает Г. П. Щедровицкий, когда говорит, что его «оседлало мышление».

31

Не случайно серьезной проблемой юридической психологии является вопрос оценки разумности человека на момент совершения им преступления — отдавал он себе отчет в собственных действиях, или все-таки поступал так под влиянием некоего психического состояния, которое определялось мышлением как таковым.

32

См. Курпатов А. В. Что такое мышление? Наброски. СПб.: 2016. Пп. 79, 82.

33

Другими примерами могут быть компьютерные игры с активной вовлеченностью («стрелялки») или, например, виртуальная реальность 3D-очков.

34

Так что вполне очевидно, что никакого «демона» нам даже придумывать не надо: этот «демон» — то естественное ограничение, свойственное нейробиологии нашего восприятия, из-за которого мы не можем удерживать в оперативной памяти более трех сложных интеллектуальных объектов и решать в моменте больше одной задачи. Вот и весь «демон».

35

При этом совершенно неважно, что подобное обращение вряд ли поможет нам достичь этой цели, важно то, что такая позиция в принципе может быть нами занята.

36

Когда я использую понятия «мне», «меня», «для меня» и т. п., речь не идет о моем личностном «я», но о лишь той условно принадлежащей мне поверхности, которая взаимодействует с действительной реальностью. То есть мы говорим лишь о некой непосредственной зоне контакта чего-то моего и того, с чем оно взаимодействует в действительной реальности, к которой, безусловно, отношусь и я сам (где «я», опять-таки, не просто мое личностное «я», а весь совокупный мир моей индивидуальной интеллектуальной функции, во мне вмещающийся).

37

Когда я говорю о «части» мира интеллектуальной функции, я имею в виду, что никто из нас не имеет в себе всех его областей (зон, регистров, отделов). Понятно, например, что для типичного гуманитария не существует той условной «зоны» мира интеллектуальной функции, где, образно говоря, располагается высшая математика или квантовая механика. За то, чтобы данное знание сопринадлежало нашему общему миру интеллектуальной функции, отвечают, если так можно выразиться, другие — специально обученные — люди. По сути, каждый из таких «кластеров» людей содержит в себе не только условно «общие отделы» мира интеллектуальной функции, но и какое-то «специальное знание». Исчезнут представители такого «кластера», исчезнет, подобно критскому письму, и это «знание».

38

Под «действительной реальностью» следует понимать не просто какие-то «вещи» вне меня, а то, что происходит на самом деле. Соответственно, те «вещи» (интеллектуальные объекты), которые возникают во мне в рамках моих отношений с реальностью, не есть отражение (преломление) во мне неких «вещей мира», но отражение моего собственного содержания, натолкнувшегося на то, что «происходит на самом деле» вне меня.

39

Такие «вещи», которые существуют только потому, что в них верит подавляющее большинство людей, я прежде называл «форпостами веры». «Форпостами веры», например, являются «деньги», «государство», «семья», «искусство», «физические законы» — все эти вещи существуют, потому что в них верят. Это не значит, что, например, «физические законы» не существуют вовсе, но то, как они существуют в нас как «физические законы», — это форпосты веры. Именно в этом смысле, как мне представляется, следует понимать и И. Канта, который говорит о том, что законы не открываются в мире, а нами ему приписываются.

40

Причем контроль этот вовсе не лингвистический — другие люди контролируют мои действия, а слова и вкладываемые мной в них индивидуальные значения здесь вторичны. Контроль, выражение и внутренняя перестройка моего индивидуального мира интеллектуальной функции становятся возможны благодаря использованию знаков — они играют роль своего рода опор в работе моей интеллектуальной функции, но не являются ее сущностными структурами. Мои действия, которые контролируют в процессе социальных игр другие люди, сопряжены с тем, что мы привыкли называть, может быть, не вполне корректно, «значениями» слов. Точнее, наверное, сказать, что другие влияют на мои состояния, побуждая меня к определенному поведению, для чего используют знаки (слова), и я сам как-то организуюсь в такой ситуации, приводя мою внутреннюю речь в некое соответствие с происходящим вовне меня.

41

См. Курпатов А. В. Что такое мышление? Наброски. СПб., 2016.

42

Л. Витгенштейн пишет в «Логико-философском трактате»: «Ein a priori wahres Bild gibt es nicht» (п. 2.225), в переводе В. Руднева: «То, что было бы a priori Картиной, было бы ничем».

43

Что-то наподобие юнгианского «коллективного бессознательного», только из области современной когнитивистики — некоего «коллективного сознательного».

44

Вспомним также и знаменитый «глаз» Людвига Витгенштейна: «Все, что мы видим, могло быть и другим».

45

Бор Н. Избранные научные труды в двух томах, том 2. М., 1971. С. 58.

46

Именно эту стратегию мы и реализовывали в представленных выше примерах с «научной конференцией», «завтраком» и «влюбленностью».

47

В этом смысле утверждение Эрнеста Резерфорда, что все науки делятся на физику и собирание марок, не лишено оснований.

48

Данный методологический ход получил в свое время название «несодержательного мышления» (см. Курпатов А. В. Психософический трактат. — М., 2007.)

49

Думаю, когда человек сталкивается с понятием «интеллектуального объекта» в текстах, посвященных методологии мышления, он, вероятно, представляет себе некие психические образы, или понятия, или даже какие-то теоретические концепты. На это можно сказать, что каждая такая «штука» в каком-то смысле является интеллектуальным объектом, но тут же следует добавлять, что ничто из этого не является интеллектуальным объектом в строгом смысле этого слова. Не следует путать некие представления о продуктах психической, нервной или какой-либо иной деятельности и интеллектуальные объекты как они есть в нас, — в нашем внутреннем психическом пространстве.

50

Например, известные опыты с предметами, исчезающими за ширмой.

51

Всякое такое «целое» психики уже и есть интеллектуальный объект. Мозг, как мы теперь знаем, занимается постоянным производством окружающего его мира, создавая такие «целые» — из разрозненных раздражителей (пользуясь генетически детерминированными и выученными алгоритмами), он строит такие «карты территории».

52

В качестве достаточно грубой аналогии можно, наверное, обратиться к понятиям «предметно-конкретного» и «абстрактного» мышления, хотя, конечно, они не в полной мере, а лишь отчасти отвечают задачам обозначения соответствующих уровней психической организации — «плоскости» и «пространства мышления».

53

Если говорить серьезно, то мне подобные уточнения кажутся излишними и не представляющими никакого существенного интереса. С другой стороны, я понимаю, что отсутствие подобных уточнений порождает дополнительные сложности понимания и без того непростой теоретической модели.

54

Понятие «псевдомышление» сближается, как мне представляется, с понятиями «Системы 1» в теории Д. Канемана или с понятием «автопилота», которое активно используется в современной популярной литературе по нейронаукам. Хотя должен признать, что, как мне кажется, эффекты псевдомышления свойственны и значительной части тех мыслительных процессов, которые Д. Канеман почему-то относит к области компетенции своей «Системы 2». Так все интеллектуальные действия, которые, по существу, уже несут в себе ответ на поставленный вопрос (потому что соответствующие алгоритмы в соответствующей психике уже содержатся) и требуют лишь большей сосредоточенности внимания, (например, действие умножения — 19×24), должны быть отнесены к псевдомышлению. В противном случае нужно будет признать, что у простейшего калькулятора мышление «лучше», чем у человека разумного.

55

Именно поэтому подавляющее большинство великих математиков создали свои лучшие или, по крайней мере, наиболее оригинальные работы в молодом возрасте, то есть пока наработанных алгоритмов организации интеллектуальных объектов у них было относительно меньше, нежели у них же, но в более зрелом возрасте. По этой же причине, вероятно, и смена парадигм в науке происходит не в то время, когда все живущие ныне ученые начинают, «прозрев», думать по-другому, а когда те, кто думали так, как было принято раньше, умирают.

56

Исследователи демонстрируют разницу в работе «верхнего» и «нижнего мозга», предлагая ответить, например, на такие вопросы: «В какой руке держит факел статуя Свободы?», «Больше ли угол стрелок часов в 3.05, чем угол в 8.20?», «Какой формы уши у Микки Мауса?», «Что зеленее — кочанный салат или шпинат?». Первые два вопроса требуют организации неких объектов в целостности, (и в этом случае активизируются структуры «верхнего мозга»), тогда как вторые два требуют формирования единичного представления (активизируются, соответственно, структуры «нижнего мозга») [Л. Г. Ангерлейдер, М. Мишкин].

57

В. П. Руднев, комментируя «Логико-философский трактат», даже вводит для этого феномена специальный термин — «контагиозная магичность» и объясняет: «Когда включается механизм реального мира, начинается процесс взаимного отождествления: предмет соответствует имени, положение вещей — элементарной пропозиции, факт (ситуация) — пропозиции.

‹…› Стол это и есть „Это стол“. Стол — это и имя и предмет, и положение вещей и элементарная пропозиция, и факт и пропозиция» (Руднев В. П. Реальность как ошибка, М., 2011. С. 73).

58

Если же еще и бомбардировать его другими интеллектуальными объектами, он и вовсе тут же изменится. А такие бомбардировки в пространстве мышления неизбежны — здесь ведь нет никакой отграниченности, ничего здесь нельзя сделать за закрытыми дверями.

59

Нетривиальность этого феномена обескуражила меня впервые во время работы над так и не законченной пока второй частью книги «Складки времени». Впрочем, некоторые моменты, обнаруженные тогда, в сжатом виде удалось осветить в книге «Что такое мышление? Наброски».

60

В значительной части эти тезисы проистекают из работ «Методология мышления. Черновик» и «Что такое мышление? Наброски».

61

В дневниках Витгенштейна находим запись, датированную 10 декабря 1914 года, сразу после того, как ему удалось перевестись с корабля, на котором он проходил службу, и впервые лечь спать в нормальных условиях: «Очень устал, потому что очень много бегал. Какая милость иметь возможность снова спать в постели! Какая милость факта». Собственно, из таких фактов и состоят в существе своем наши интеллектуальные объекты. Это не просто какие-то идеи, это отношения вещей (объектов) действительной реальности, становящиеся содержанием нашего индивидуального мира интеллектуальной функции.

62

Причем модель, надо сказать, созданная старанием лингвистов [Ф. де Соссюр, Г. Фреге, Ч. С. Пирс, Э. Бенвенист] — теми, кто занимается изучением языка, а не человека и его мышления.

63

В книге «Что такое мышление? Наброски» я предложил использовать в таких случаях понятие «пропозиции», которое есть уже не некие факты во мне, а факты на границе моего контакта с реальностью, где, собственно, факты и возникают.

64

По существу, речь идет о том самом детском «почему?», которое в действительности является вопросом: «С какой стати?» (см. Курпатов А. В. Что такое мышление? Наброски. — СПб., 2016.).

65

Понятие «авторитета» в данном случае важно, потому что речь идет о социальном научении [А. Бандура], которое свойственно нам как стайным животным, а учимся мы у тех, кто стоит выше нас во внутригрупповой иерархии [К. Лоренц]. Понятно, что в разных сферах жизни и деятельности эти виртуальные иерархии у меня разные: в области медицины — узкие специалисты, а для кого-то просто врачи, в области культуры и моды — лица, которых мы идентифицируем как «законодателей» того и другого и т. д.

66

При пересчете полученных данных корреляции Робин Данбар заключил, что максимальный размер группы австралопитеков составлял около 60 особей, у хабилисов — 80, у эректусов — примерно 100–120. Число социальной группы неандертальцев и непосредственных предшественников современных людей составило около 150–230 особей. Считается, что это то максимальное количество людей, которых мы хорошо помним и способны поддерживать.

67

В отечественной литературе она получила название «сеть пассивного режима работы мозга». В ее состав входят вентромедиальная префронтальная кора, дорсомедиальная префронтальная кора, латеральная теменная кора, кора задней части поясной извилины вместе с прилежащими частями предклинья и энторинальная кора.

68

В эксперименте испытуемым показывали фильм, где игроки из «белой» и «черной» баскетбольных команд передавали друг другу мяч. Задача испытуемых состояла в том, чтобы сосчитать, сколько раз мяч коснулся пола при его передаче между игроками одной команды. Половина испытуемых, следящих за передачей мяча между игроками «белой» команды, не заметила появлявшуюся на поле гориллу, в случае если необходимо было считать передачу мяча игроками «черной» команды, гориллу не замечала уже только треть испытуемых, смотревших фильм.

69

И как показал тот же Джейсон Митчелл в совместных исследованиях с Дайаной Тамир, данные «размышления о социальных отношениях» не могут быть объяснены неким подсознательным альтруизмом или заботой о других. Мотивы здесь куда более эгоцентричны: это или удовольствие, которое человек испытывает от осознания потенциальной возможности продемонстрировать себя аудитории с положительной стороны, или, напротив, страх перед этой самой аудиторией — опасность агрессии, осуждения и проч.

70

Впрочем, тут надо помнить, что эти «они», эти «другие люди» — лишь интеллектуальные объекты нашего собственного внутреннего психического пространства, а не фактические другие люди, которые, разумеется, совершенно не в курсе того, насколько существенно их представительства в нашем внутреннем психическом пространстве (они как наши интеллектуальные объекты) влияют на наше поведение.

71

Как некий интеллектуальный объект своего собственного внутреннего психического пространства — наше личностное «я» или какая-то наша «самость» («self» по У. Джеймсу).

72

Если это не натренированное специальными психологическими практиками — наподобие медитации или психотерапевтических техник «переключения во внешнее» — состояние. Впрочем, надо признать, что эти практики, собственно, для того и были разработаны, чтобы иметь возможность хотя бы эпизодически минимизировать эту нашу а-ля броуновскую зависимость от «чужих голосов» внутри собственной головы.

73

То есть когда речь идет о «функционале», речь не идет о каком-то абстрактном (пусть даже совершенно реальном) функционале того или иного «другого человека», а именно о том функционале, который интересует ребенка, который с ним связан, который он фактически «обнаруживает» в том или ином человеке.

74

Не случайно к числу зон мозга, составляющих «дефолт-систему» (хотя для животных, как мы уже выяснили, ни о каком «дефолте» не может быть и речи), входят теменные доли, которые отвечают за пространственные отношения.

75

Более обстоятельно это тема рассмотрена в книге: Курпатов А. В. Складка времени. Сущ ность и критерии. СПб., 2016.

76

В этом смысле и «письмо на деревню дедушке» — очень неплохая метафора, и история «колобка» отнюдь не случайна. «Колобок» перемещается из пункта А в пункт Б, соответствующие пункты, будучи некими местами (территориями), определяются не географически, не абстрактно, а конкретными персонажами — зайцем, волком, медведем, лисой. Впрочем, все это касается и других сказок — «за тридевять земель», «в тридевятом царстве», «на острове Буяне» и т. д. живет кто-то — «царевна», «Баба-яга», «Кощей Бессмертный», а дорогу туда указывает или «Серый Волк», или почти одушевленный «клубок», или «волны», которые гонят бочку.

77

День вдруг, действительно, может показаться ребенку вечностью, а несколько месяцев и в самом деле пролетают для него незаметно. Все это наглядно демонстрирует Льюис Кэрролл, рассказывая о переживании времени в книгах об Алисе — и знойный день перед появлением Кролика, и падение в нору, и чаепитие у Шляпника, и требование бежать со всех ног для того, чтобы просто оставаться на месте.

78

При этом, конечно, мы должны понимать, что эта «личная история» (да и сам интеллектуальный объект, представляющий наше личностное «я»), не что иное как фикция — содержательно эта история перманентно меняется, в зависимости от внешних обстоятельств, социальной ситуации, нахлынувших воспоминаний и т. д. и т. п. Но она уже отчетливо выполняет функцию той отсутствующей в действительности, но почти наблюдаемой нами оси громоздкого и сложного предмета, находящегося в состоянии постоянного вращения, — нашего внутреннего психического пространства.

79

Выготский Л. С. Истории развития высших психических функций. // Выготский Л. С. Собрание сочинений: В 6-ти т. Т. 3 Проблемы развития психики. — М., 1983. С. 170.

80

Неслучайно самые блистательные популяризаторы философии — от Бертрана Рассела до Леонарда Млодинова — не только начинают изложение любой философской системы с биографии философа, но и описывают исторические обстоятельства, в которых он жил, манеру его поведения и т. д. и т. п. В противном случае нам сложно представить себе не только самих философов, но и саму их философию.

81

Мне, например, все без исключения азартные игры с шарами кажутся, как минимум, странными. Еще Галилея с шарами я могу понять (хотя вряд ли бы сам стал катать их по каким-то наклонным поверхностям), но вот Кант с бильярдом — это какая-то, на мой взгляд, отчаянная глупость (лучше бы уж он согласился на должность профессора кафедры стихосложения, от чего он, впрочем, предусмотрительно отказался).

82

Кстати сказать, в ряде исследований было показано, что наиболее информативным, если мы хотим, как говорится, «понять человека», является вовсе не его самоотчет и даже не то, что нам могут рассказать о нем его знакомые, а непредвзятое исследование его жилища (комнаты или квартиры).

83

Подобное «поведение» нарративов даже подтолкнуло Ричарда Докинза на создание концепции «эгоистического мема», который, подобно докинзовскому же гену, сам по себе, участвует в борьбе за выживание.

84

То, как это может происходить, прекрасно показано в исследованиях Элизабет Лофтус, которая занимается изучением «ложных воспоминаний», и в частности интерпретацией человеком событий в зависимости от того, как, в каком контексте и кем ему соответствующая информация была преподнесена.

85

Существует множество содержательных контекстов, в которых соответствующий интеллектуальный объект может быть актуализирован, — «история философии», «философия идеализма», «этические вопросы», «философия познания», «философия масс-маркета» (книги: «Кант для менеджеров», «Кант за 15 минут», а также многочисленные «философские» комиксы), «история Кенигсберга-Калининграда» и т. д. и т. п.

86

В качестве возможной иллюстрации сошлюсь на мою статью «Два мертвых субъекта». В ней я рассматриваю данный феномен на примере нашего отношения к В. И. Ленину — до и после перестройки.

87

Особенно отчетливо этот феномен проявляется у детей дошкольного и младшего школьного возраста: когда кто-то делает что-то не так, как ребенок привык, он может отчаянно протестовать, настаивая на том, что это «неправильно» и «по-другому делать нельзя».

88

Именно это переживание часто лежит в основе чувства одиночества, непонятости и даже бессмысленности собственной жизни.

89

Это соображение сближается с понятием «открыто-системности», которое было определено нами в рамках «новой методологии» в книге «Философия психологии. Новая методология» (Курпатов А. В., Алехин А. Н., 2006.).

90

Речь идет о современной цифровой технологии, когда воспринимаемое человеком через специальные очки пространство дополняется графическими элементами, созданными предварительно на компьютере и проецируемыми непосредственно на эти очки «дополненной реальности».

91

Термин «озадаченное мышление» может быть и не так хорош, как хотелось бы, но тут с терминами всегда сложно, поскольку мы должны обозначить ими то, что всячески сопротивляется обозначению. Так или иначе, под «озадаченным мышлением», в противовес «псевдомышлению» (соответствующее различение произведено в книге «Что такое мышление? Наброски»), мы понимаем как раз процесс реконструкции реальности, который мы осуществляем, пытаясь ее думать, а не «думать о ней».

92

Именно об этом говорит Л. Витгенштейн во втором пункте работы «О достоверности»: «Из того, что мне — или всем — кажется, что это так, не следует, что это так и есть. Но задайся вопросом, можно ли сознательно в этом сомневаться».

93

Конечно, после того как пространство нашего мышления обретает структуру, нам будет сопротивляться в основном и как правило сама эта структура, но она-то и возникла как результат социального противодействия нам в процессе нашего воспитания и образования.

94

Разного рода соответствующих идеалистических нарративов, сформированных в нас книжками, фильмами и побасенками старших, вспоминающих свое «боевое прошлое», в нашей голове, как известно, пруд пруди.

95

В этом гипотетическом примере у моего партнера тоже есть свой нарратив (особенно если я не являюсь для него «специальным объектом») — то, как в такой ситуации должен был повести себя я: если так случилось, что я себя с ним подвел, а ему поэтому пришлось включаться, оказывать мне помощь, я должен быть счастлив и всячески его благодарить — он же поступил «как настоящий друг!».

96

Все мы в глубине души параллельно собственным задушевным нарративам понимаем и то, что «люди, вообще-то говоря, ведут себя так себе» и «что от них еще ждать?». Поэтому определенная охранительная функция (предохраняющая нас от слишком розовых очков) тут в ряде случаев срабатывает на автомате. Осечки возникают обычно как раз с близкими и доверенными людьми, потому что именно в таких ситуациях нарративы берут вверх над здравомыслием. Мы ждем от близких исполнения наших желаний, а потому со «специальностью» объектов тут всегда беда.

97

Тут надо сказать, что нет науки, которая бы в каких-то вопросах не находилась под гипнозом ошибочных теорий (нарративов) на протяжении огромных отрезков времени — начиная с «небесной механики» Птолемея, подмявшей под себя Коперника, Галилея и Джордано Бруно, и заканчивая трагической судьбой Игнаца Земмельвайса, открытиям которого в области асептики коллеги просто не поверили.

98

Уолтер Мишел — автор «зефирного теста» — называет префронтальную кору областью «холодного мышления». Как показали исследования Мишела и его многочисленных коллег, дети способны демонстрировать контроль над своими побуждениями именно с помощью стратегий «холодного мышления».

99

Не об этом ли говорит Л. Витгенштейн: «Если бы лев мог говорить, мы не могли бы его понять»?

100

Согласно Готлобу Фреге, если это предельно упростить, под «смыслом» наших высказываний надо понимать нечто, что может быть выражено самыми разными способами — можно сказать так, можно иначе, а можно еще как-то, — но тот же смысл, по Г. Фреге, будет сохраняться. Но как это было бы возможно, если бы язык и вправду точно выражал смыслы? Никак и ни при каких обстоятельствах. Однако в том-то все и дело, что язык и не выражает смыслы, он в лучшем случае лишь очерчивает некое, недоступное ему пространство, в котором и находится соответствующий смысл, но угадать его можем только мы сами. А вот очертить такое пространство вокруг смысла можно действительно самими разными языковыми формами.

101

Собственно, поэтому, видимо, затраты мозга на работу «дефолт-системы мозга» исследователи считают настолько значительными — в разных исследованиях говорится о половине или даже о двух третях от совокупной работы нашего мозга.

102

Каждое из них было, по существу, отдельным интеллектуальным объектом с одной и той же, правда, номинацией (названием/именем).

103

См. Курпатов А. В. Что такое мышление? Наброски. П. 96.

104

Именно о ней идет речь, когда я пользуюсь образами «осознанности», «луча осознанного внимания» и т. д.

105

Назвав селфриджских демонов «глупцами», Роберт Орнстейн рисует в рамках своих, уже психологических исследований показательную картину такого — неиерархического способа — прочтения психики. Впрочем, все это лишний раз демонстрирует состоятельность подхода А. А. Ухтомского с его игрой «конкурирующих доминант».

106

Цит. по Волков Д. Б. Бостонский зомби: Д. Деннет и его теория сознания. М., 2012. С. 122.

107

Там же. С. 123

108

В детских сказках животные и вовсе не отличаются от людей, но и взрослые могут относиться к своим домашним любимцам так, словно бы те, действительно, являются людьми, но вот просто такими.

109

Здесь следует отметить действительное генетическое сродство осязания и проприоцептивной чувствительности с мышлением, на что настоятельно указывал Лев Маркович Веккер.

110

В качестве примера сошлюсь на книгу Грега МакКеона «Эссенциализм. Путь к простоте», где он подробно разбирает одну из таких «программ-утилит», побуждающую нас обнаруживать «внутреннюю сущность» у всякой вещи или явления. Это также одна из разновидностей «гомункулизации».

111

Есть еще, конечно, и неконструктивный способ — хвататься за любой нарратив, способный помочь нам вернуть себе утраченное в этот миг чувство устойчивости. Но это уже совсем не про «мышление», так что подробно останавливаться на этом не стоит.

112

Конечно, математические аксиомы, например, сопротивляются неверным вычислениям, но это частный случай отношений элементов мира интеллектуальной функции.

113

Не случайно этот вопрос подробно обсуждался в «Соображении № 7»: попадание «фактов» к нам ограничено действующими нарративами, так что сама эта возможность обнаружения новых «фактов» — отдельная и большая проблема.

114

Подобные эффекты подробно описаны, например, в концепции «доминанты» А. А. Ухтомского, который говорил, что «доминанты» никогда не исчезают полностью, но, если они ничем не спровоцированы, они находятся «в глубине» психики. Аналогичный феномен, но используя уже метафору «гештальта», описывал и Ф. Перлз, в его теории соответствующие интеллектуальные объекты назывались «завершенными» и «незавершенными ситуациями».

115

Однако количество людей, которых вы знали, скорее всего, значительно больше. Только в одном моем телефоне более тысячи номеров, хотя значительную часть моих прежних абонентов я не могу сейчас даже идентифицировать — кто это и почему мы созванивались? И это только одно мобильное устройство, а ведь было время, когда не у всякого и был-то телефон (не говоря уже про электронную почту и аккаунт в социальной сети), чтобы можно было занести в этот «список кораблей».

116

Полагаю, например, что пространство мышления болельщика «Спартака» сильно перегружено околофутбольными «специальными объектами» — игроками, тренерами, будущими соревнованиями и т. д.

117

В этом случае правильнее, наверное, даже говорить, что такое «пространство мышления» еще будет «плоскостью мышления».

118

Кант И. Критика чистого разума.

119

В методологии мышления мы называем такие фантомы «форпостами веры».

120

Лат. — «человек» «играющий» «язык».

121

В состоянии тотальной сенсорной депривации, во сне, а также в случае истинных галлюцинаций при психической патологии, наш мозг производит подобные «картины», не сообразуясь с состоянием рецепторов.

122

Должен оговориться, что теория эволюции взята мою только ради примера, ею может быть любая подобная теория «объяснительного» толка.

123

«Эмерджентность», emergent (буквально — «неожиданно возникающий»): странное свойство системы порождать некое новое качество, которое непонятно как вытекает из совокупной деятельности ее элементов.

124

Впрочем, и сейчас наши представления о заболеваниях — это только наши представления, не более того, пусть и весьма функциональные.

125

Включая, кроме того, целый, уходящий глубоко «под землю» нашего сознания, небоскреб спрятанных в нашем языке способов отношений между людьми.

126

Речь идет о чувствительности трех видов зрительных колбочек сетчатки человеческого глаза к различным длинам волн.

127

«Theory of mind» — термин, не имеющий адекватного аналога в русском языке и переводится обычно как «модель психического состояния другого человека» или «понимание другого сознания». Обладать theory of mind — это значит уметь воспринимать переживания (убеждения, намерения, представления и т. д.) других людей таким образом, что это позволяет понимать и прогнозировать их поведение.

128

Впрочем, «время» мешается и там, и там. Будучи лишь нашим способом развертки действительности, эта координата не приспособлена ни к масштабам Вселенной, ни для квантовой механики. В одном случае, оно кажется совершенно лишним («вредной иллюзией», как говорил о нем А. Эйнштейн), в другом — столь громоздким «объектом», что это портит все дело, порождая новые и новые парадоксы.

129

Значительный вклад в которую внес выдающийся физик Джон Уилер, который, кроме своих исследований, известен тем, что создал понятия «черная дыра» и «кротовая нора»

130

«Хотели бы получить» — это, конечно, тоже условность, дидактически осуществленный антроморфизм.

131

Повторюсь, что в данном случае я опять-таки использую понятие реконструкции максимально расширительно. В рамках методологии мышления мы понимаем под термином «реконструкция реальности» всего лишь некую технику. Впрочем, в данном контексте становится понятно, как мне кажется, ее подлинное значение.

132

Речь, прежде всего, идет о «стремлении к динамической стереотипии», принципах формирования «гештальта», акцепторе результата действия и т. д.

133

Существует множество версий этого анекдота, но суть всегда одна и та же: некто утверждает, что земля держится на гигантской черепахе, а на вопрос — на чем же держится черепаха, следует этот ответ: «Вы меня не запутаете! Там черепахи до самого низу!».

134

Здесь мы не будем останавливаться на фундаментальном значении, которое имеет усвоение языка в онтогенезе для формирования пространства нашего мышления (данный вопрос был рассмотрен в книге «Что такое мышление? Наброски»).

135

Здесь и далее понятие «пунктировать» следует понимать, исходя из его медицинской этимологии, где под пункцией понимается диагностическая процедура, предполагающая создание прокола в исследуемом органе.

136

Данный перевод на английский немецкого слова Sachverhalt из немецкого оригинала «Трактата», впрочем, самого Витгентшейна, как мы знаем, не слишком устраивал.

137

О том что такое понятиях «тензора» и «тяжести интеллектуального объекта» в методологии мышления можно узнать из книг «Что такое мышление? Наброски» и «Пространство мышления. Соображения».

138

Данные интеллектуальные объекты — «сигналы сигналов» (речь, прежде всего, идет, конечно, о «слове») — включают в себя и звуковой интеллектуальный объект слуховой коры (звучание слова), и визуальный интеллектуальный объект зрительной коры (начертание слова), и интеллектуальный объект, представляющий данный «сигнал сигналов» в зонах Брока и Вернике, а также в интерпретативной зоне левого полушария [У. Г. Пенфилд], а также интеллектуальные объекты сенсомоторных паттернов артикуляции, жестикуляции, письма и т. д., и т. п.

139

Именно этим объясняется то, почему в предыдущих пунктах «внутреннее психическое пространство» и «пространство мышления» в ряде мест указывались через запятую, или как уточнение — в скобках.

140

Не случайно, до возраста примерно трех лет человеческий ребенок даже уступает детенышу шимпанзе в способности решать когнитивные задачи. И лишь с трех лет, осваиваясь с языком, ребенок человека осуществляет резкий скачок и обгоняет в шимпанзе в интеллектуальном развитии.

141

Здесь следует отметить, что когда ребенок только осваивает речь, слова, которые он использует, воспринимаются им, по существу, как имена собственные конкретных предметов. Однако, достаточно скоро ребенок научается использовать слова, генерализуя соответствующий функционал, предполагаемый словом, в отношении значительного числа схожих объектов. Так, например, ребенок изначально считает, что «куклой» является только его кукла, но скоро он обнаруживает, что «кукла» — это слово, которое обозначает широкий круг предметов — что, грубо говоря, «кукол» много и они бывают разные, хотя и объединены некими общими признаками.

142

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 2, М. 1993. С. 575.

143

Там же. С. 575–576.

144

Подробно см. статью: Егорычев И. Э. Гетерофеноменология интенциональных систем // http://www.vshm.science/blog/egorychev/609/

145

В тех работах, где я так или иначе касаюсь проблемы сознания, принцип наименьшего действия, примененный к области мышления, я всякий раз так и называю — принцип экономии мышления.

146

Данной монографией Андрей Курпатов по сути завершает предпринятое им фундаментальное исследование проблемы мышления, и поэтому, чтобы попытаться понять всю его глубину и системность, я настоятельно рекомендую внимательнейшим образом прочесть как минимум две предыдущие его работы: «Методология мышления. Черновик» и «Что такое мышление? Наброски».

147

Если мы действительно верим в то, что бог не пошлет на землю дождь, если мы не принесем ему в жертву козла, то мы принесем ему в жертву козла. Если я действительно верю, что тотем племени делает меня неуязвимым для вражеских стрел, то я бесстрашно кинусь навстречу пущенным в меня стрелам и т. д. Но что я могу сделать, чтобы доказать, что действительно верю в превращение вина в кровь Христову во время совершения таинства причастия? Скажем, я мог бы поспорить с кем-то на огромную сумму денег и затем отправить жидкость в лабораторию, а специалисты попытались бы обнаружить в ней гемоглобин и ДНК Иисуса, но выносить вино за пределы церкви во время обряда было бы кощунством, не правда ли? Более того, будучи извлеченной из тотальности ритуального контекста, чудесная субстанция неизбежно утратит все свои «трансцендентные» свойства и продолжит быть обыкновенным вином. Поэтому в данном случае в распоряжении остается единственный тип поведения, «доказывающий» мою убежденность, — это исповедовать мою веру, т. е. снова и снова повторять вслух всем, кто согласится меня слушать, что я действительно верю во все эти таинства.

148

Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. М… 1994. С. 352.

149

Там же. С. 325.

150

Даже математику чрезвычайно легко «заиграться» с символами, совершенно забыв, что же именно он собирался доказать вначале. Это очень хорошо осознавал Гаусс, которому принадлежит четыре или пять строго формальных доказательств так называемого квадратичного закона взаимности — но именно потому, что доказательств оказалось так много, Гаусс утверждал, что не понимает до конца этого закона!

151

Принципу, в соответствии с которым работает эволюционный алгоритм, а, соответственно, и тому единственно доступному способу, при помощи которого «близорукая» (т. е. неспособная ничего предвидеть и предсказывать) природа вынуждена справляться перед любыми встающими перед ней проблемами, Клод Леви-Стросс в своей работе «Первобытное мышление» дал очень точное имя — бриколаж. Это место замечательно комментирует Ж. Деррида: «Бриколер… это тот, кто пользуется „подручными средствами“, то есть инструментами, которые он находит в своем распоряжении вокруг себя, которые уже тут, которые не были специально задуманы ради операции, для коей их заставляют служить и к каковой их методом проб и ошибок пытаются приспособить, без колебания меняя всякий раз, когда это покажется необходимым, пробуя по нескольку сразу, даже если происхождение и форма их предельно разнородны и т. п.» (Деррида Ж. Письмо и различие. СПб, 2000, С. 359–360) Д. Деннетт с той же целью пользуется другим словом — серендипити (англ. — serendipity). В 2004 году это слово вошло в десятку самых труднопереводимых слов, по версии Британского общества переводчиков, но суть его примерно та же — это нечто, собранное ad hoc, по случаю, «на коленке», но позволившее неожиданно эффективно решить проблему.

Content

Андрей Курпатов
Мышление. Системное исследование

Предисловие к книге «Мышление. Системное исследование»

Методология мышления. Черновик

Предварительные замечания

Вводные соображения

«Истина» и «психика»

Наука о мышлении больше никогда не будет прежней

«Нейрофизиологический переворот»

Основные концепты

Мышление не ограничивается языком и речью

Единицей мышления является «интеллектуальный объект»

«Интеллектуальная функция»

Несовпадение «реальности» и «представлений о реальности»

Производство «содержания»

Иллюзорность «реального» и «фактическая реальность»

Методология мышления и реконструкция фактической реальности

Часть первая: Фактическая реальность

Отличие «реконструкции» от «представления»

«Реконструкция» — схемы, модели, чертежи, граница

«Фактическая реальность» и «реконструкция реальности»

«Эффект чувства реальности» и «эффект разрыва»

Уязвимости мышления

Реконструкция «фактической реальности»

Актуальная «практика мышления»

Часть вторая: Интеллектуальные объекты

Конструирование «объектов мышления»

Создание «инвариантных моделей»

Привнесение «сущностей» — эссенциализм

Происхождение «сущностей»

«Сущности» как способ интерпретации содержаний

«Эссенциальная сущность» и «инвариант»

«Интеллектуальный объект» — единица и множество

Часть третья: Интеллектуальная функция

Реконструкция и замкнутость

Психическая деятельность как мышление

Возникновение «интеллектуальных объектов»

«Мышление» и «содержание»

Мир интеллектуальной функции

Вневременные «процессы»

Преодоление сложности — «блоки»

«Неосознанность» интеллектуальной функции

Часть четвертая: Мышление

Универсалии

Феномен «отношения»

Ограниченность поля мышления

Мышление как усложнение интеллектуальных объектов

Работа в «поле мышления»

«Мысленный эксперимент»

Существование интеллектуальных объектов

Фактическая реальность и проблема производства «нового»

Часть пятая: Радикализация

Иллюзия «наблюдателя»

«Думать о» и «думать что-то»

Мы всегда «думаем что-то»

Иллюзия внутреннего восприятия

Существенно лишь то, что мы думаем на самом деле

Действие по собственной дегуманизации

Эффект «диссоциации»

Проблемы мышления

Возможности мышления

Часть шестая: Реконструкция

Универсальность реконструкции

Неспецифическая интенция

Фактическая озадаченность

«Пустое место»

Множественность контекстов

Аппроксимация

Противоречие

Часть седьмая: Методология

Методология «общая» и «частная»

Специфичность инвариантов и универсалий

Уровни реконструкции

Блочный подход

Рекурсивность интеллектуальной функции

Заключение

Что такое мышление наброски

От автора

Часть первая: Интеллектуальная активность, мышление и «тот, кто думает»…

§ 1

§ 2

§ 3

§ 4

Часть вторая: Интеллектуальная активность, мышление и «другой»…

§ 1

§ 2

§ 3

§ 4

Часть третья: Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» и личностное «я»…

§ 1

§ 2

§ 3

§ 4

Часть четвертая: Социальная структура и пространство мышления…

§ 1

§ 2

§ 3

§ 4

Заключительные наброски

Пространство мышления. Соображения

Предварительные замечания

Соображение № 1 О разумности

Соображение № 2 О мире интеллектуальной функции

Соображение № 3 О реальности

Соображение № 4 Об интеллектуальных объектах

Соображение № 5 О «других людях»

Соображение № 6 О метрике внутреннего психического пространства

Соображение № 7 О специальных объектах

Соображение № 8 Об озадаченности

Соображение № 9 Об интеллектуальной функции

Соображение № 10 О пространстве мышления

Что такое реальность? Концепт

Вместо введения: «Скандалы в философии»

Определение «реальности»

«Магия языка»

«Скандал в философии»

«Дегуманизация познания»

Методология мышления

Парадоксальность реальности

Границы реального

Фикция наблюдателя

Место в реальности

Объем и плотность знания

«Карта территории»

«Модельное отношение» и рационализация

«Внутри головы»

«Луч внимания»

Иллюзия «независимости»

«Объективное» и «субъективное»

«Более» или «менее» реально?

«Изготовление» фактов

Отношения реальности

Парадокс и граница «понимания»

«Понимание» как «объяснение»

«Эмерджентность»

«Дух в машине»

«Мнимые реальности»

Уловка «уровней реальности»

«Несокрытость»

То, что скрыто…

Отношение отношений

Реальность реконструкции

Реальность мышления

Неопределенность и дополнительность

Между реальностью и представлением

Реальность и факты реальности

Структура факта и пропозиция

Факт реальности и интеллектуальный объект

Отношения и топосы

Видение отношений

Лингвистическая картина мира

Интеллектуальная функция и отношение

Топос пространства мышления

Вместо заключения: «Несодержательное мышление»

Сущности и содержание

Тяжесть интеллектуальных объектов

Реконструкция реальности

Положение вещей

Концептуальная модель

Илья Егорычев «Структурная антропология» мышления

Список использованных изображений

Примечания