Сад пленённых сердец

Классическая любовная проза Востока

Арабские страны

Иран

Соловей и роза в шипах

Пошел я в сад поразмышлять на воле,

Там голос соловья звенел от боли.

Бедняга, как и я, влюбленный страстно,

Над розою стонал… не оттого ли,

Что вся она в шипах…

Хафиз

…Любовь — да возвеличит тебя Аллах! — поначалу шутка, но в конце — дело серьезное. Ее свойства слишком тонки по своей возвышенности, чтобы их описать, и нельзя постигнуть ее истинной сущности, иначе как с трудом

Ибн Хазм

Арабские страны

Из „Книги тысяча и одной ночи”

ПОВЕСТЬ О ЛЮБЯЩЕМ И ЛЮБИМОМ

Однажды Тадж аль-Мулук поехал со свитой на охоту и ловлю. И они ехали пустыней и непрестанно подвигались четыре дня, пока не приблизились к земле, покрытой зеленью, и увидели они там резвящихся зверей, деревья со спелыми плодами и полноводные ручьи. И Тадж аль-Мулук сказал своим приближенным: «Поставьте здесь сети и растяните их широким кругом, а встреча будет у начала круга, в таком-то месте». И его приказанию последовали и, расставив сети, растянули их широким кругом, и в круг собралось множество разных зверей и газелей, и звери кричали, ревели и бегали перед конями.

И тогда на них пустили собак, барсов и соколов. И стали бить зверей стрелами, попадая в смертельные места. И еще не дошли до конца загона, как было захвачено много зверей, а остальные убежали.

А после этого Тадж аль-Мулук спешился у воды и приказал принести дичь и разделил ее, отобрав для своего отца Сулейман-шаха наилучших зверей, отослал их ему, а часть он раздал своим вельможам.

И он провел ночь в этом месте, а когда наступило утро, к ним подошел большой караван, где были рабы, и слуги, и купцы. И этот караван остановился у воды и зелени. И, увидев путников, Тадж аль-Мулук сказал одному из своих приближенных: «Принеси мне сведения об этих людях и спроси их, почему они остановились в этом месте». И гонец отправился к ним и сказал: «Расскажите нам, кто вы, и поторопитесь дать ответ». И они отвечали: «Мы купцы и остановились здесь для отдыха, так как место нашего привала далеко от нас, и мы расположились здесь, доверяя царю Сулейман-шаху и его сыну. Мы знаем, что всякий, кто остановился близ его владений, в безопасности и может не опасаться. С нами дорогие материи, которые мы привезли для его сына Тадж аль-Мулука».

И посланный вернулся к царевичу и осведомил его, в чем дело, и передал ему то, что слышал от купцов. А царевич сказал ему: «Если с ними есть что-нибудь, что они привезли для меня, то я не вступлю в город и не двинусь отсюда, пока не осмотрю этого!»

И он сел на коня и поехал, и невольники его поехали за ним, и когда он приблизился к каравану, купцы поднялись перед ним и пожелали ему победы и успеха и вечной славы и превосходства. А ему уже разбили палатку из красного атласа, расшитую жемчугом и драгоценными камнями. И поставили ему царское сиденье на шелковом ковре, вышитом посредине изумрудами. И Тадж аль-Мулук сел, а рабы встали перед ним. И он послал к купцам и велел им принести все, что у них есть, и они пришли со своими товарами. Тадж аль-Мулук осмотрел все, и выбрал то, что ему подходило, и заплатил им деньги сполна. А затем он сел на коня и хотел уехать, но его взор упал на караван, и он увидел юношу, прекрасного молодостью, в чистых одеждах, с изящными чертами, и у него был блестящий лоб и лицо, как месяц, но только красота этого юноши поблекла и его лицо покрыла бледность из-за разлуки с любимыми, и умножились его стоны и рыдания, и из глаз его текли слезы, и он говорил такие стихи:

В разлуке давно уж мы, и длятся тоска и страх,

И слезы из глаз моих, о друг мой, струей текут.

И сердцем простился я, когда мы расстались с ней,

И вот я один теперь, — надежд нет и сердца нет.

О други, постойте же и дайте проститься с той.

Чья речь исцеляет вмиг болезни и недуги.

И когда юноша окончил свои стихи, он еще немного поплакал и лишился чувств; и Тадж аль-Мулук смотрел на него, изумляясь этому. А придя в себя, юноша бросил бесстрашный взор и произнес такие стихи:

Страшитесь очей ее — волшебна ведь сила их,

И тем не спастись уже, кто стрелами глаз сражен.

Поистине, черный глаз, хоть смотрит и томно он,

Мечи рубит белые, хоть остры их лезвия.

Не будьте обмануты речей ее нежностью —

Поистине, пылкость их умы опьяняет нам.

О нежная членами! Коснись ее тела шелк,

Он кровью покрылся бы, как можешь ты видеть сам,

Далеко от ног ее в браслетах до нежных плеч.

И как запах мускуса сравнить с ее запахом?

И затем он издал вопль и лишился чувств, и Тадж аль-Мулук, увидя, что он в таком отчаянии, растерялся и подошел к нему, а юноша, очнувшись от обморока и увидав, что царевич стоит над ним, поднялся на ноги и поцеловал перед ним землю.

«Почему ты не показал нам своих товаров?» — спросил его Тадж аль-Мулук, и юноша сказал: «О владыка, в моих товарах нет ничего подходящего для твоего счастливого величества». Но царевич воскликнул: «Обязательно покажи мне, какие есть у тебя товары, и расскажи мне, что с тобою. Я вижу, что глаза твои плачут и ты печален сердцем; и если ты обижен, мы уничтожим эту несправедливость, а если на тебе лежат долги, мы заплатим их. Поистине, мое сердце из-за тебя сгорело, когда я увидал тебя».

Потом Тадж аль-Мулук велел поставить две скамеечки; и ему поставили скамеечку из слоновой кости, оплетенную золотом и шелком, и постлали шелковый ковер. И Тадж аль-Мулук сел на скамейку, а юноше велел сесть на ковер и сказал ему: «Покажи мне твои товары», — «О владыка, — отвечал юноша, — не напоминай мне об этом: мои товары для тебя не подходят». Но Тадж аль-Мулук воскликнул: «Это неизбежно». И он велел кому-то из своих слуг принести товары, и их принесли против воли юноши, и при виде их у юноши потекли слезы, и он заплакал, застонал и стал жаловаться.

Потом юноша развернул товары и стал их показывать Тадж аль-Мулуку кусок за куском и отрез за отрезом, и среди прочего он вынул одежду из атласа, шитую золотом, которая стоила две тысячи динаров. И когда он развернул эту одежду, из нее выпал лоскут, и юноша поспешно схватил его и положил себе под бедро. И он забыл все познаваемое и произнес такие стихи:

Когда исцеленье дашь душе ты измученной?

Поистине, мир Плеяд мне ближе любви твоей!

Разлука, тоска и страсть, любовь и томленье,

Отсрочки, оттяжки вновь — от этого гибнет жизнь.

Любовь не живит меня, в разлуке мне смерти нет,

Вдали — не далеко я, не близок и ты ко мне.

Ты чужд справедливости, и нет в тебе милости,

Не дашь ты мне помощи — бежать же мне некуда.

В любви к вам дороги все мне тесными сделались,

И ныне не знаю я, куда мне направиться.

И Тадж аль-Мулук крайне удивился стихам, сказанным юношей, и не знал он причины всего этого. А когда юноша взял лоскут и положил его под бедро, Тадж аль-Мулук спросил его: «Что это за лоскут?» — «О владыка, — сказал юноша, — я отказывался показать тебе мои товары только из-за этого лоскута: я не могу дать тебе посмотреть на него». Но Тадж аль-Мулук воскликнул: «Я непременно на него посмотрю!» И стал настаивать и разгневался. И юноша вынул лоскут из-под бедра, и заплакал и застонал, и стал жаловаться, и, испуская многие стенания, произнес такие стихи:

Не надо корить его — от брани страдает он.

Я правду одну сказал, но слушать не хочет он.

Аллаху вручаю я в долине луну мою

Из стана; застежек свод — вот место восхода ей.

Простился с ней, но лучше б с жизнью простился я,

А с ней не прощался бы — так было б приятней мне.

Как часто в разлуки день рассвет защищал меня,

И слезы мои лились, и слезы лились ее.

Аллахом клянусь, не лгу. В разлуке разорван был

Покров оправдания, но я зачиню его.

И телу покоя нет на ложе, и также ей

Покоя на ложе нет с тех пор, как расстались мы.

Во вред нам трудился рок рукою злосчастною,

Он счастья меня лишил, и не дал он счастья ей.

Заботу без примеси лил рок, наполняя нам

Свой кубок; и пил я то, что выпить и ей пришлось.

А когда он окончил свои стихи, Тадж аль-Мулук сказал ему: «Я вижу твое тяжелое состояние. Расскажи мне, отчего ты плачешь при взгляде на этот лоскут?» И, услышав упоминание о лоскуте, юноша вздохнул и сказал: «О владыка, моя история диковинна, и у меня случилось чудесное дело с этим лоскутом и его владелицей и той, что нарисовала эти рисунки и изображения». И он развернул тот лоскут, и вдруг на нем оказалось изображение газели, вышитое шелком и украшенное червонным золотом, а напротив нее — изображение другой газели, которое было вышито серебром, и на шее у нее было ожерелье из червонного золота и три продолговатых выдолбленных топаза.

И, увидев это изображение и как оно хорошо исполнено, Тадж аль-Мулук воскликнул: «Да будет превознесен Аллах, научивший человека тому, чего он не знал!» И к сердцу его привязалось желание услышать историю этого юноши. «Расскажи мне, что у тебя случилось с обладательницей этой газели», — попросил он его, и юноша начал:

«Знай, о владыка, что мой отец был купцом и не имел ребенка, кроме меня. А у меня была двоюродная сестра, с которой я воспитывался в доме моего отца, так как ее отец умер. И перед смертью он условился с моим отцом женить меня на ней; и когда я достиг зрелости мужчин, а она зрелости женщин, ее не отделили от меня, и меня не отделили от нее. А потом отец поговорил с матерью и сказал: «В этом году мы напишем запись Азиза и Азизы»; и он сговорился с нею об этом деле и начал приготовлять припасы для свадебных пиршеств. И при всем том мы с моей двоюродной сестрой спали в одной постели и не знали, как обстоит дело, она была более рассудительна, знающа и сведуща, чем я.

И тогда мой отец собрал все необходимое для торжества, и осталось только написать брачную запись и войти к моей двоюродной сестре; он захотел написать запись после пятничной молитвы и отправился к своим друзьям из купцов и другим и уведомил их об этом, а моя мать пошла и пригласила своих подруг-женщин и позвала родственников. И когда пришел день пятницы, комнату, где должны были сидеть, помыли и вымыли в ней мраморный пол, и в нашем доме разостлали ковры и поставили там все, что было нужно, завесив сначала стены тканью, вышитой золотом; и люди сговорились прийти к нам в дом после пятничной молитвы, и мой отец пошел и приготовил халву и блюда со сластями, и осталось только написать запись.

А мать послала меня в баню и послала за мной новое платье из роскошнейших одежд; и, выйдя из бани, я надел это роскошное платье, а оно было надушено, и когда я надел его, от него повеяло благовонным ароматом, распространившимся по дороге. Я хотел пойти в мечеть, но вспомнил об одном моем товарище и вернулся поискать его, чтобы он пришел, когда будут делать запись, и я говорил себе: «Займусь этим делом, пока подойдет время молитвы».

И я вошел в переулок, в который я еще никогда не входил; а я был потный после бани из-за новой одежды, бывшей на мне, и пот тек, и от меня веяло благоуханием. Я сел в начале переулка отдохнуть и разостлал под собою платок с каемкой, который был у меня, и мне стало очень жарко, и мой лоб вспотел, и пот лился мне на лицо, но я не мог обтереть его с лица платком, так как платок был разостлан подо мной.

Я хотел взять фарджию и обтереть ею щеку, но вдруг, не знаю откуда, упал на меня сверху белый платок. А этот платок был нежнее ветерка, и вид его был приятней исцеления для больного, и я схватил его рукой и поднял голову кверху, чтобы посмотреть, откуда упал этот платок. И глаза мои встретились с глазами обладательницы этой газели. И вдруг, я вижу, высунулась она из окна с медной решеткой, и мои глаза не видали ничего прекраснее ее, и, в общем, мой язык бессилен ее описать. И, увидев, что я взглянул на нее, она положила палец в рот, а затем взяла свой средний палец и приложила его вплотную к указательному пальцу и оба пальца прижала к своему телу, между грудями, а затем она убрала голову из окна, закрыла створку окошка и ушла. И в моем сердце вспыхнул огонь, и разгорелось великое пламя, и взгляд на нее оставил после себя тысячу вздохов, и я в растерянности не слышал, что она сказала, и не понял, какие она делала знаки.

И я взглянул на окошко во второй раз, но увидел, что оно захлопнуто, и прождал до захода солнца, но не услышал ни звука и не увидал никого. И, отчаявшись увидеть ее, я встал с места и захватил платок, и, когда я развернул его, от него повеяло запахом мускуса, и меня охватил от этого запаха великий восторг, так что я стал как будто в раю. А затем я расстелил платок перед собою, и оттуда выпал тонкий листок бумаги, и, когда я развернул листок, оказалось, что он пропитан благовонным ароматом и на нем написаны такие стихи:

Послал я письмо к нему, на страсть свою сетуя,

И почерк мой тонок был, — а почерков много.

Спросил он: «Мой друг, скажи, твой почерк — что сталось с ним?

Так нежен и тонок он, едва его видно».

Я молвил: «Затем, что сам и тонок и худ я стал:

Таким-то вот почерком влюбленные пишут».

Прочитав эти стихи, я устремил взор очей на красоту платка и увидел на одной из его каемок вышитые строчки такого двустишия:

Написал пушок — о, как славен он средь писцов других —

На щеках его пару тонких строк рейханом:

«О, смущение для обеих лун, коль он явится!

А согнется он — о, позор ветвям смущенным!»

А на другой каемке были вышиты строки такого двустишия:

Написал пушок темной амброю на жемчужине

Пару тонких строк, как на яблоке агатом:

«Убивают нас зрачки томные, лишь взглянут на нас,

Опьяняют нас щеки нежные, не вино».

И когда я увидел, какие были на платке стихи, в моем сердце вспыхнуло пламя огня и увеличились мои страсть и раздумье. И я взял платок и бумажку и принес их домой, не зная хитрости, чтобы соединиться с нею, и не мог я, в любви, говорить о подробностях.

Я добрался до дому только тогда, когда прошла часть ночи, и увидел, что дочь моего дяди сидит и плачет; и, увидав меня, она вытерла слезы и подошла ко мне и сняла с меня одежду и спросила, отчего меня не было. И она рассказала мне: «Все люди (эмиры, вельможи, купцы и другие) собрались в нашем доме, и явились судьи и свидетели, и они съели кушанья и просидели немного, ожидая твоего прихода, чтобы написать брачную запись, а когда они отчаялись, что ты придешь, то разошлись и ушли своей дорогой. Твой отец, — говорила она, — сильно рассердился из-за этого и поклялся, что он напишет запись только в будущем году, так как он истратил на это торжество много денег. А что было с тобой сегодня, что ты задержался до этого времени и случилось то, что случилось из-за твоего отсутствия?» — спросила она потом. И я ответил: «О дочь моего дяди, не спрашивай, что со мной случилось!» — и рассказал ей про платок и все сообщил ей с начала до конца. И она взяла бумажку и платок и прочитала, что было на них написано, и слезы потекли по ее щекам.

Потом она спросила: «Что же она сказала тебе и какие сделала знаки?» И я отвечал: «Она не произнесла ничего, а только положила палец в рот и потом приложила к нему средний палец и прижала оба пальца к груди и показала на землю, а затем она убрала голову из окна и заперла окно. И после этого я ее не видел, но она взяла с собою мое сердце, и я просидел, пока не скрылось солнце, ожидая, что она выглянет из окна второй раз, но она этого не сделала, и, отчаявшись, я ушел из того места и пришел домой. Вот моя повесть, и я хочу от тебя, чтобы ты мне помогла в моем испытании».

И Азиза подняла голову и сказала: «О сын моего дяди, если бы ты потребовал мой глаз, я бы, право, вырвала его для тебя из века. Я непременно помогу тебе в твоей нужде, и ей помогу в ее нужде: она в тебя влюблена так, как и ты влюблен в нее». — «А как истолковать ее знаки?» — спросил я; и Азиза ответила: «То, что она положила палец в рот, указывает, что ты у нее на таком же месте, как душа в ее теле, и что она вопьется в близость к тебе зубами мудрости. Платок указывает на привет от любящих возлюбленным; бумажка обозначает, что душа ее привязалась к тебе, а прижатие двух пальцев к телу между грудями значит, что она говорит тебе: через два дня приходи сюда, чтобы от твоего появления прекратилась моя забота. И знай, о сын моего дяди, что она тебя любит и доверяет тебе, и вот какое у меня толкование ее знакам, а если бы я могла выходить и входить, я бы, наверное, свела тебя с нею в скорейшем времени и накрыла бы вас своим подолом».

И, услышав это от Азизы, — говорил юноша, — я поблагодарил ее за ее слова и сказал себе: «Потерплю два дня». И просидел два дня дома, не выходя и не входя, и не ел и не пил, и я положил голову на колени моей двоюродной сестры, а она утешала меня и говорила: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Укрепи свою решимость, надень платье и отправляйся к ней, как назначено».

Потом она поднялась, дала мне переодеться и окурила меня, затем она укрепила во мне силу и ободрила мне сердце, и я вышел и шел, пока не вошел в тот переулок.

Я посидел немного на лавочке, и вдруг окно распахнулось, и я своими глазами увидел ту женщину. И тут я обмер, а очнувшись, я укрепил свою волю и ободрился сердцем и взглянул на нее второй раз, но исчез из мира; а придя в себя, я увидел, что женщина держит в руке зеркало и красный платок. И, увидев меня, она засучила рукава и, раздвинув свои пять пальцев, ударила себя по груди ладонью и пятью пальцами, а затем она подняла руки и выставила зеркало из окна, после чего она взяла красный платок и ушла с ним, а вернувшись, три раза опустила его из окна в переулок, опуская и поднимая его, и потом скрутила платок и свернула его рукою и наклонила голову. А затем она убрала голову из окна и заперла окно, и ушла, не сказав мне ни единого слова; напротив, она оставила меня растерянным, и я не знал, какие она делала знаки.

Я просидел до вечерней поры, а потом пришел домой, около полуночи, и я увидел, что дочь моего дяди положила щеку на руку, и глаза ее льют слезы, и она говорила такие стихи:

Что за дело мне, что хулители за тебя бранят!

Как утешиться, если строен ты, как ветвь тонкая?

О видение, что украло душу и скрылося!

Для любви узритской спасенья нет от красавицы.

И когда я услышал ее стихи, мои заботы увеличились, и умножились мои горести, и я упал в углу комнаты, а Азиза встала и перенесла меня, а потом она сняла с меня одежду и вытерла мое лицо рукавом и спросила меня, что со мной случилось.

И я рассказал ей обо всем, что испытал от той женщины, и она сказала: «О сын моего дяди, изъяснение знака ладонью и пятью пальцами таково: приходи через пять дней; а ее знак зеркалом и опусканием и поднятием красного платка и то, что она высунула голову из окна, означает: сиди возле лавки красильщика, пока к тебе не придет мой посланный».

И когда я услышал эти слова, в моем сердце загорелся огонь, и я воскликнул: «Клянусь Аллахом, о дочь моего дяди, ты права в этом объяснении! Я видел в переулке красильщика-еврея!»

И я заплакал, а дочь моего дяди сказала мне: «Укрепи свою решимость и будь тверд сердцем; другой охвачен любовью несколько лет и стоек против жара страсти, а ты влюблен только пять дней, так почему же ты так горюешь?»

И она принялась утешать меня речами и принесла мне еду, и я взял кусочек и хотел его съесть, но не мог. И я отказался от питья и еды и расстался со сладостью сна, и мое лицо пожелтело, и красоты мои изменились, так как я прежде не любил и вкушал жар любви только в первый раз. И я ослаб, и дочь моего дяди ослабла из-за меня, и она рассказывала мне о состоянии влюбленных и любящих, чтобы меня утешить, каждую ночь, пока я не засну, а просыпаясь, я находил ее не спящей из-за меня, и слезы бежали у нее по щекам.

И я жил так, пока не прошли эти пять дней, и тогда дочь моего дяди нагрела мне воды и выкупала меня, и надела на меня одежду, и сказала: «Отправляйся к ней. Да исполнит Аллах твою нужду и да приведет тебя к тому, чего ты хочешь от твоей любимой!»

И я пошел, и шел до тех пор, пока не пришел к началу того переулка, а день был субботний, и я увидел, что лавка красильщика заперта. Я просидел подле нее, пока не прокричали призыв к предзакатной молитве; и солнце пожелтело, и призвали к вечерней молитве, и настала ночь, а я не видел ни следа той женщины и не слышал ни звука, ни вести. И я испугался, что сижу один, и поднялся и шел, точно пьяный, пока не пришел домой, а войдя, я увидел, что дочь моего дяди, Азиза, стоит, схватившись одной рукой за колышек, вбитый в стену, а другая рука у нее на груди, и она испускает вздохи и говорит такие стихи:

Сильна бедуинки страсть, родными покинутой,

По иве томящейся и мирте Аравии!

Увидевши путников, огнями любви она

Костер обеспечит им, слезами бурдюк нальет,—

И все ж не сильней любви к тому, кого я люблю,

Но грешной считает он меня за любовь мою.

А окончив стихи, она обернулась и увидала меня, и, вытерев слезы рукавом, улыбнулась мне в лицо и сказала: «О сын моего дяди, да обратит Аллах тебе на пользу то, что он даровал тебе! Почему ты не провел ночь подле твоей любимой и не удовлетворил твое желание с нею?» А я, услышав ее слова, толкнул ее ногою в грудь, и она упала на стену и ударилась лбом о косяк, а там был колышек, и он попал ей в лоб. И, посмотрев на нее, я увидел, что ее лоб рассечен и течет кровь. И она промолчала и не сказала ни слова, но тотчас же встала и, оторвав лоскуток, заткнула им рану, повязала ее повязкою и вытерла кровь, лившуюся на ковер как ни в чем не бывало, а потом она подошла ко мне и улыбнулась мне в лицо и сказала нежным голосом: «Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я говорила это, не смеясь над тобою и над нею! Я мучилась головной болью, и у меня было в мыслях пустить себе кровь, а сейчас моей голове стало легче, и лоб облегчился. Расскажи мне, что с тобою было сегодня».

И я рассказал обо всем, что мне выпало из-за этой женщины, и, рассказавши, заплакал, но Азиза молвила: «О сын моего дяди, радуйся успеху в твоем намерении к осуществлению твоих надежд! Поистине, это знак согласия, и он состоит в том, что она скрылась от тебя, так как желает тебя испытать: стоек ты или нет и правда ли ты любишь ее, или нет. А завтра отправляйся на прежнее место и посмотри, что она тебе укажет; ты близок к радостям, и твои печали прекратились».

И она принялась утешать меня в моем горе, а я все больше огорчался и печалился. А потом она принесла мне еду, но я толкнул поднос ногою, так что все блюда разлетелись по сторонам, и воскликнул: «Все, кто влюблен, — одержимые, и они не склонны к пище и не Наслаждаются сном!» Но дочь моего дяди, Азиза, сказала: «Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, — это признак любви!» — и у нее потекли слезы. Она подобрала черепки от блюд и остатки кушанья и стала развлекать меня рассказами, а я молил Аллаха, чтобы настало утро. А когда утро наступило и засияло светом и заблистало, я отправился к той женщине и торопливо вошел в переулок и сел на лавочку. И вдруг окошко распахнулось, и она высунула голову из окна, смеясь, а затем она скрылась и вернулась, и с ней было зеркало, кошель и горшок, полный зеленых растений, а в руках у нее был светильник. И первым делом она взяла в руки зеркало и, сунув его в кошель, завязала его и бросила в комнату, а затем опустила волосы на лицо и на миг приложила светильник к верхушкам растений, а после того взяла все это и ушла, заперев окно. И мое сердце разрывалось от этого и от ее скрытых знаков и тайных догадок, а она не сказала мне ни слова, и моя страсть от этого усилилась и любовь и безумие увеличились.

И я вернулся назад с плачущим оком и печальным сердцем, и вошел в свой дом, и увидел, что дочь моего дяди сидит лицом к стене. И сердце ее горело от забот и огорчений, и ревности, но любовь помешала ей сказать мне что-нибудь о своей страсти, так как она видела, что я влюблен и безумен. И я посмотрел на нее и увидел у нее на голове две повязки: одна из-за удара в лоб, а другая — на глазу, так как он стал у нее болеть от долгого плача. И она была в наихудшем состоянии и, плача, говорила такие стихи:

Аллахом клянусь, друзья, владеть не могу я тем

Что Лейле Аллах судил, ни тем, что судил он мне.

Другому он дал ее, а мне к ней любовь послал;

Зачем не послал он мне другое, чем к Лейле страсть?

А окончив стихи, она посмотрела и увидела меня, продолжая плакать, и тогда она вытерла слезы и поднялась ко мне, но не могла говорить, таково было ее волнение.

И она помолчала некоторое время, а потом сказала: «О сын моего дяди, расскажи мне, что выпало тебе в этот раз», и я рассказал ей обо всем, что случилось, и тогда она воскликнула: «Терпи, пришла пора твоей близости с нею, и ты достиг исполнения твоих надежд! Тем, что она показала тебе зеркало и засунула его в кошель, она говорит тебе: когда нырнет в темноту солнце; а опустив волосы на лицо, она сказала: когда придет ночь и опустится темный мрак и покроет свет дня — приходи. А ее знак горшком с цветами говорит: когда придешь, войди в сад за переулком; а знак свечою означает: когда войдешь в сад, жди там; и где найдешь горящий светильник, туда и отправляйся, и садись возле него, и жди меня: поистине, любовь к тебе меня убивает».

И, услышав слова дочери моего дяди, я воскликнул от чрезмерной страсти и сказал: «Сколько ты еще будешь обещать и я стану ходить к ней, не достигая цели? Я не вижу в твоем объяснении правильного смысла!»

И дочь моего дяди засмеялась и сказала: «У тебя должно остаться терпения лишь на то, чтобы вытерпеть остаток этого дня, пока день не повернет на закат и не придет ночь с ее мраком, и тогда ты насладишься единением и осуществлением надежд, и это — слова истины без лжи».

И потом она подошла ко мне и стала утешать меня мягкими речами, но не осмеливалась принести мне какой-нибудь еды, боясь, что я на нее рассержусь, и не надеялась она, что я склонюсь к ней. Она только хотела подойти ко мне и снять с меня платье, а потом она сказала мне: «О сын моего дяди, сядь, я расскажу тебе что-нибудь, что займет тебя до конца дня; и если захочет Аллах великий, не придет еще ночь, как ты уже будешь подле твоей любимой».

Но я не стал смотреть на нее и принялся ждать прихода ночи и говорил: «Господи, ускорь приход ночи!» А когда пришла ночь, моя двоюродная сестра горько заплакала и дала мне зернышко чистого мускуса и сказала: «О сын моего дяди, положи это зернышко в рот; и когда ты встретишься со своей любимой и удовлетворишь с нею свою нужду и она разрешит тебе то, что ты желаешь, скажи ей такой стих:

О люди влюбленные, Аллахом молю сказать,

Что сделает молодец, коль сильно полюбит он?

А потом она поцеловала меня и заставила поклясться, что я произнесу этот стих из стихотворения, только когда буду выходить от этой женщины; и я отвечал: «Слушаю и повинуюсь». И я вышел вечерней порой, и пошел, и шел до тех пор, пока не достиг сада. И я нашел его ворота открытыми, и вошел, и увидел вдали свет, и направился к нему; и, дойдя до него, я увидел большое помещение со сводом, над которым был купол из слоновой кости и черного дерева, и светильник был подвешен посреди купола. А помещение устлано было шелковыми коврами, шитыми золотом и серебром, и тут была большая горящая свеча в подсвечнике из золота, стоявшая под светильником, а посредине помещения был фонтан с разными изображениями, а рядом с фонтаном — скатерть, покрытая шелковой салфеткой, подле которой стояла большая фарфоровая кружка, полная вина, и хрустальный кубок, украшенный золотом. А возле всего этого стоял большой закрытый серебряный поднос. И я открыл его и увидел на нем всевозможные плоды: фиги, гранаты, виноград, померанцы, лимоны и апельсины; и между ними были разные цветы: розы, жасмины, мирты, шиповник и нарциссы и всякие благовонные растения.

И я обезумел при виде этого помещения и обрадовался крайней радостью, и моя забота и горесть прекратились, но только я не нашел там ни одной твари Аллаха великого и не видел ни раба, ни невольницы и никого, кто бы заботился обо всем этом или сохранял эти вещи. И я сидел в этом покое, ожидая прихода моей любимой, пока не прошел первый час ночи, и второй час, и третий — а она не приходила. И во мне усилились муки голода, так как я некоторое время не ел пищи из-за сильной любви; и когда я увидел это место и мне стало ясно, что дочь моего дяди правильно поняла знаки моей возлюбленной, я отдохнул душою и почувствовал муки голода. И возбудили во мне желание запахи кушаний, бывших на скатерти, когда я пришел в это место, и душа моя успокоилась относительно единения с любимой, и захотелось мне поесть. Я подошел к скатерти и поднял покрывало и увидел посередине ее фарфоровое блюдо с четырьмя подрумяненными курицами, облитыми пряностями, а вокруг блюда стояли четыре тарелки: одна с халвой, другая с гранатными зернышками, третья с баклавой и четвертая с пышками, и на этих тарелках было и сладкое и кислое. И я поел пышек и съел кусочек мяса и, принявшись за баклаву, съел немного и ее, а потом я обратился к халве и съел ее ложку, или две, или три, или четыре, и съел немного курятины и кусок хлеба. И тогда мой живот наполнился, и суставы у меня расслабли, и я слишком размяк, чтобы не спать, и положил голову на подушку, вымыв сначала руки, и сон одолел меня, и я не знаю, что случилось со мной после этого. И я проснулся только тогда, когда меня обжег жар солнца, так как я уже несколько дней не вкушал сна; и, проснувшись, я нашел у себя на животе соль и уголь. Я встал на ноги и стряхнул одежду и повернулся направо и налево, но не увидел никого, и оказалось, что я лежал на мраморных плитах без постели, и я смутился умом и огорчился великим огорчением, и слезы побежали у меня по щекам, и я опечалился о самом себе. И, поднявшись, я отправился домой, и когда пришел туда, то увидел, что дочь моего дяди ударяет рукой в грудь и плачет, проливая слезы и соперничая с облаками, что льют дождь.

А увидев меня, она поспешно встала и вытерла слезы, и обратилась ко мне с мягкой речью, и сказала: «О сын моего дяди, ты охвачен любовью, и Аллах был к тебе милостив, внушив той, кого ты любишь, любовь к тебе, а я в слезах и в горе из-за разлуки с тобой. Кто меня упрекнет и кто оправдает? Но Аллах да не взыщет с тебя из-за меня!»

Потом она улыбнулась мне и, сняв с меня одежду, расправила ее и сказала: «Клянусь Аллахом, это не запах того, кто наслаждался со своей любимой! Расскажи же мне, что с тобой случилось, о сын моего дяди!» И я рассказал ей обо всем, что случилось со мною, и она второй раз улыбнулась гневной улыбкой и воскликнула: «Поистине, мое сердце полно боли! Пусть не живет тот, кто делает тебе больно! Эта женщина сильно превозносится над тобою, и, клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я боюсь для тебя зла от нее. Знай, о сын моего дяди, объяснение соли такое: ты потонул во сне и похож на скверное кушанье, отвратительное для души, и тебя следует посолить, чтобы ты не был извергнут обратно. Ты объявляешь себя благородным влюбленным, а сон для влюбленных запретен, и твои притязания на любовь лживы. Но и ее любовь к тебе тоже лживая, так как, увидя, что ты спишь, она не разбудила тебя; если бы ее любовь была искренна, она бы, наверное, тебя разбудила. А что до угля, то объяснение этого знака такое: очерни Аллах твое лицо, раз ты ложно объявил себя любящим; ты — молодое дитя, и у тебя только и заботы, что поесть, попить да поспать. Вот объяснение ее знаков, да освободит тебя от нее великий Аллах!»

Услышав эти слова, я ударил себя рукою в грудь и воскликнул: «Клянусь Аллахом, это и есть истина, так как я спал, а возлюбленные не спят! Я сам себе обидчик, и больше всего повредили мне сон и еда! Что теперь будет?»

И я сильно заплакал и сказал дочери моего дяди: «Укажи мне, что сделать, и пожалей меня — пожалеет тебя Аллах! — иначе я умру». А дочь моего дяди любила меня великой любовью и ответила: «На голове и на глазах! Но только, о сын моего дяди, я много раз говорила тебе: если бы я могла входить и выходить, я бы, наверное, свела тебя с нею в ближайшее время и накрыла бы вас своим подолом, и я поступаю с тобою так лишь для того, чтобы ты был доволен. Если захочет Аллах великий, я не пожалею крайних усилий, чтобы свести вас; послушай же моих слов и повинуйся моему приказу. Иди в то самое место и сиди там, а когда будет время вечера, сядь там же, где ты сидел, и остерегайся что-нибудь съесть, так как пища навлекает сон. Берегись же заснуть; она придет к тебе только после того, как минует четверть ночи, да избавит Аллах тебя от ее зла!»

Услышав эти слова, я обрадовался и стал молиться Аллаху, чтобы прошла ночь, а когда ночь прошла, я хотел уходить, и дочь моего дяди сказала мне: «Если встретишься с нею, скажи ей тот прежний стих, когда будешь уходить». И я ответил: «На голове и на глазах!» — и вышел и пошел в сад, и увидел, что помещение убрано так, как я видел в первый раз, и там было все, что нужно из кушаний, закусок и напитков, цветов и прочего. Я поднялся в это помещение и почувствовал запах кушаний, и моей душе захотелось их, и я удерживал ее несколько раз, но не мог удержать. И я встал и, подойдя к скатерти, снял покрывало и увидел блюдо кур, вокруг которого были четыре тарелки кушаний четырех сортов. И я съел по кусочку от каждого кушанья, и съел немного халвы и кусок мяса, и выпил шафранной подливки, которая мне понравилась, и я пил ее много, черпая ложкой, пока не насытился и не наполнил себе живот. А после этого мои веки опустились, и, взяв подушку, я положил ее под голову, думая: «Может быть, я прилягу на нее и не засну». Но глаза мои сомкнулись, и я заснул и не проснулся раньше, чем взошло солнце; и я нашел у себя на животе игральную кость, палочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка. И в помещении не было никакой подстилки или чего-либо другого, и казалось, что там ничего не было.

И я встал, стряхнул с себя все это, и вышел рассерженный, и шел, пока не дошел до дому. И я увидел, что дочь моего дяди испускает глубокие вздохи.

И я начал бранить дочь моего дяди и ругать ее, и она заплакала, а потом вытерла слезы и, подойдя ко мне, поцеловала меня и стала прижимать меня к груди, а я отстранялся от нее и укорял себя.

«О сын моего дяди, — сказала она мне, — ты, кажется, заснул сегодня ночью». И я отвечал ей: «Да, а проснувшись, я нашел игральную кость, палочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка, и я не знаю, почему она так сделала». И я заплакал и, обратившись к Азизе, сказал: «Растолкуй мне, на что она указывает этими знаками, и скажи, что мне делать. Помоги мне в том, что со мной случилось!» — «На голове и на глазах! — сказала она. — Палочкой от таба, которую она положила тебе на живот, она указывает, что ты пришел, а твое сердце отсутствовало; и она как будто говорит тебе: любовь не такова, не причисляй же себя к любящим. А косточкой финика она говорит тебе: если бы ты был влюблен, твое сердце, наверно, горело бы от любви, и ты не вкушал бы сладости сна, ибо любовь сладка, как финик, и зажигает в душе уголь. Рожковым семечком она тебе указывает, что сердце любимого утомилось, и говорит тебе: терпи разлуку с нами, как терпел Иов».

И когда я услышал это толкование, в моей душе вспыхнули огни и в моем сердце усилились горести, и я вскричал: «Аллах предопределил мне спать, так как у меня мало счастья! О дочь моего дяди, — сказал я потом, — заклинаю тебя жизнью, придумай мне хитрость, чтобы я мог добраться до нее». И Азиза заплакала и отвечала: «О Азиз, сын моего дяди, мое сердце полно дум, и я не могу говорить. Но иди сегодня вечером в то же место и остерегайся уснуть, тогда ты достигнешь желаемого. Вот так лучше всего поступить, и конец». — «Если захочет Аллах, я не засну и сделаю так, как ты мне велишь», — сказал я; и дочь моего дяди поднялась и принесла мне пищу, говоря: «Поешь теперь вдоволь, чтобы у тебя не осталось желания». И я поел досыта, а когда пришла ночь, Азиза принесла мне великолепное платье, одела меня в него и взяла с меня клятву, что я скажу той женщине упомянутый стих, и предостерегла меня от сна. А потом я вышел от дочери моего дяди и отправился в сад и пошел в помещение. А когда пришла ночь, я стал открывать себе глаза пальцами и трясти головой. Я проголодался оттого, что не спал; и на меня повеяло запахом кушаний, и мой голод усилился, и тогда я направился к скатерти и, сняв покрывало, съел от каждого кушанья по кусочку. Я съел кусок мяса и, подойдя к фляге с вином, сказал себе: «Выпью кубок!», и выпил, а потом выпил второй и третий, до десяти, и меня ударило воздухом, и я упал на землю, как убитый, и пролежал так, пока не настал день. И я проснулся и увидал себя вне сада, и на животе у меня был острый нож и железный дирхем. И я испугался, и взял их и принес домой, и увидел, что дочь моего дяди говорит: «Поистине, я в этом доме бедная и печальная, нет мне помощника, кроме палача!»

И, войдя, я упал во всю длину, и выронил из рук нож и дирхем, и лишился чувств; а очнувшись от обморока, я осведомил Азизу о том, что со мною произошло, и сказал ей: «Я не достиг желаемого!» И она сильно опечалилась за меня, увидев, что я плачу и мучаюсь, и сказала: «Я уже обессилела, советуя тебе не спать, ты не слушаешь моих советов. Мои слова тебе ничем не помогут». — «Заклинаю тебя Аллахом, растолкуй мне, на что указывает нож и железный дирхем!» — сказал я ей; и она отвечала: «Железным дирхемом она указывает тебе на свой правый глаз и заклинает тебя им и говорит: «Клянусь господом миров и моим правым глазом, если ты вернешься другой раз и уснешь, я зарежу тебя этим ножом!» И я боюсь для тебя зла от ее коварства, о сын моего дяди, и мое сердце полно печали о тебе, но я не могу говорить. Если ты знаешь, что, вернувшись к ней, не заснешь, — возвращайся к ней и берегись сна, тогда ты получишь то, что тебе нужно; если же ты знаешь, что, вернувшись к ней, заснешь, как всегда, и после этого пойдешь к ней и вправду заснешь, — она тебя зарежет».

«А как же мне поступить, о дочь моего дяди? Прошу тебя, ради Аллаха, помоги мне сегодня ночью!» — воскликнул я, и она сказала: «На глазах и на голове! Но только если ты послушаешься моих слов и будешь повиноваться моему приказу, нужда твоя будет исполнена». — «Я слушаю твои слова и повинуюсь твоему приказу!» — воскликнул я; и она сказала: «Когда настанет время уходить, я скажу тебе». А затем она прижала меня к груди и, положив меня в постель, до тех пор растирала мне ноги, пока меня не охватила дремота, а когда я погрузился в сон, она взяла опахало, села около изголовья и обвевала мое лицо до конца дня. А под вечер она разбудила меня; и, проснувшись, я увидел, что она у моего изголовья с опахалом в руках и так плачет, что слезы промочили ей одежду, но, увидев, что я проснулся, она вытерла слезы и принесла кое-какой еды; и когда я стал отказываться, сказала мне: «Разве я не говорила тебе: «Слушайся меня и ешь». И я принялся есть, не противореча ей, и она клала мне пищу в рот, а я жевал, пока не наполнился, и потом она напоила меня отваром грудной ягоды с сахаром и, вымыв мне руки, осушила их платком и обрызгала меня розовой водой. И я сидел с ней в полном здоровье, а когда смерклось, она надела на меня одежду и сказала: «О сын моего дяди, бодрствуй всю ночь и не засыпай; она придет к тебе сегодня только в конце ночи, и если захочет Аллах, ты сегодня ночью встретишься с нею. Но не забудь моего наставления». И она заплакала, и моему сердцу стало больно за нее, что она так много плачет. «Какое же это наставление?» — спросил я; и она сказала: «Когда будешь уходить от нее, скажи ей стих, который я раньше говорила». И я ушел от нее радостный, и отправился в сад, и вошел в помещение сытый, и сел, и бодрствовал до четверти ночи. А затем ночь показалась мне длинной, как год, и я сидел, бодрствуя, пока не прошло три четверти ночи и закричали петухи, и я почувствовал сильный голод из-за долгого бдения. И я подошел к столику и ел, пока не насытился, и голова моя отяжелела, и я захотел заснуть, но вдруг увидел свет, который приближался издалека. Тогда я встал, вымыл руки и рот и разбудил свою душу, и через малое время вдруг та женщина приходит с десятью девушками, и она между ними — как луна между звезд. На ней было платье из зеленого атласа, вышитое червонным золотом.

И, увидев меня, она засмеялась и воскликнула: «Как это ты не заснул и сон не одолел тебя? Раз ты бодрствовал всю ночь, я знаю, что ты — влюбленный, так как примета любящих — не спать ночью в борьбе со страстями».

Затем она обратилась к невольницам и подмигнула им, и те удалились; а она подошла ко мне, и прижала меня к груди и поцеловала меня, а я поцеловал ее, — и это была ночь радости для сердца и прохлады для взора.

И мы легли вместе и проспали до утра, и тогда я хотел уйти, но она вдруг схватила меня и сказала: «Постой, я тебе что-то расскажу и дам тебе наставление».

И я остановился, а она развязала платок и, вынув оттуда этот лоскут, разостлала его передо мною, и я увидел там изображение газели вот такого вида, и до крайности ему удивился, и взял его. И мы с нею условились, что я буду приходить к ней каждую ночь в этот сад, а потом я ушел от нее радостный и от радости забыл тот стих, который мне поручила сказать дочь моего дяди. А та женщина, давая мне лоскут с изображением газели, сказала: «Это работа моей сестры». — «Как же имя твоей сестры?» — спросил я ее, и она ответила: «Ее имя — Нур аль-Худа; храни этот лоскут». И я простился с нею, и удалился радостный, и пошел, а войдя к дочери моего дяди, я увидел, что она лежит; но, увидав меня, она встала (а слезы ее лились) и подошла ко мне, и поцеловала меня в грудь, и спросила: «Сделал ли ты так, как я тебе поручила, и сказал ли стих?» — «Я забыл его, и меня от него отвлекло не что иное, как изображение этой газели», — ответил я и кинул лоскут перед Азизой, а она поднялась и села, будучи не в состоянии терпеть, и, проливая из глаз слезы, сказала такие два стиха:

К разлуке стремящийся, потише!

Не дай обмануть тебя объятьям!

Потише! Обмен ведь свойствен року,

И дружбы конец — всегда разлука.

А окончив говорить стихи, она сказала: «О сын моего дяди, подари мне этот лоскуток!» И я подарил его ей, а она взяла его и разостлала и увидела, что на нем. А когда мне пришло время уходить, дочь моего дяди сказала: «Иди, сопровождаемый благополучием, а когда будешь уходить от нее, скажи ей стих из стихотворения, который я тебе сказала раньше, а ты его забыл». — «Повтори его!» — сказал я ей; и она повторила, и после этого я пошел в сад и поднялся в помещение, где нашел эту женщину ожидающей. И, увидев меня, она поднялась, поцеловала меня и посадила к себе на колени, и мы поели и выпили и удовлетворили свои желания, как раньше, а когда наступило утро, я сказал ей тот стих, то есть:

О люди влюбленные. Аллахом прошу сказать,

Что делает молодец, коль сильно полюбит он?

И когда она услышала его, из глаз ее пролились слезы, и она сказала:

Скрывает он страсть свою и тайну хранит свою,

И терпит во всех делах смиренно и стойко он.

А я запомнил этот стих, радуясь, что исполнил просьбу дочери моего дяди, и вышел, и, придя к ней, нашел ее лежащей, а моя мать сидела у ее изголовья и плакала о том, что с ней сталось. И когда я вошел к Азизе, мать сказала мне: «Пропади ты, о двоюродный брат! Как это ты оставляешь дочь своего дяди, когда ей нехорошо, и не спрашиваешь о ее болезни!»

А дочь моего дяди, увидя меня, подняла голову и села и спросила: «О Азиз, сказал ли ты ей стих, который я говорила тебе?» — «Да», — отвечал я ей; и, услышав его, она заплакала, и она сказала мне другой стих, а я его запомнил. «Скажи мне его», — попросила Азиза; и когда я сказал ей стих, она горько заплакала и произнесла такое двустишие:

«Но как же скрывать ему, коль страсть ему смерть несет

И сердце его что день, то вновь разрывается?

Стремился к терпенью он смиренно, но мог найти

Лишь боль для души своей, любовью истерзанной.

Когда ты войдешь к ней, как обычно, скажи ей эти два стиха, которые ты услышал», — сказала дочь моего дяди; а я ответил ей: «Слушаю и повинуюсь». И затем я пошел к ней, как всегда, в сад, и между нами было то, что было, и описать это бессилен язык. А собираясь уйти, я сказал ей те два стиха до конца, и когда она их услышала, слезы потекли у нее из глаз, и она произнесла слова поэта:

А если он не найдет терпенья, чтобы тайну скрыть,

По-моему, только смерть пристойна тогда ему.

И я запомнил этот стих и пошел домой, а войдя к дочери моего дяди, я увидел, что она лежит без чувств, а моя мать сидит у нее в головах. Но, услышав мой голос, Азиза открыла глаза и спросила: «О Азиз, сказал ли ты ей стихи?» — «Да», — отвечал я; и, услышав их, она сказала мне такой стих: «А если он не найдет…» и так далее. И когда дочь моего дяди услышала его, она вторично лишилась чувств, а очнувшись, она произнесла два такие стиха:

Я слышу и слушаюсь! Умру! Передайте же

Привет от меня тому, кто счастья лишил меня.

Во здравье да будет тем, кто счастливы, счастье их,

А бедной влюбившейся лишь скорбь суждено глотать.

А потом, когда настала ночь, я отправился, по обыкновению, в сад и нашел ту женщину ожидающей меня. Мы сели, поели и выпили, и сделали наше дело, и проспали до утра, а собираясь уйти, я повторил ей то, что сказала дочь моего дяди; и, услышав это, она испустила громкий крик и расстроилась и сказала: «Ах, клянусь Аллахом, та, что сказала эти стихи, умерла!» — и она заплакала и спросила: «Горе тебе, в каком ты родстве со сказавшей этот стих?» — «Она дочь моего дяди», — отвечал я. И женщина воскликнула: «Ты лжешь, клянусь Аллахом! Если бы она была дочерью твоего дяди, ты бы испытывал к ней такую же любовь, как она к тебе! Это ты ее убил. Убей тебя Аллах, как ты убил ее! Клянусь Аллахом, если бы ты рассказал мне, что у тебя есть двоюродная сестра, я не приблизила бы тебя к себе!» — «О, она толковала мне знаки, которые ты мне делала, и это она научила меня, как мне с тобою сблизиться и как поступать с тобою. Если бы не она, я бы не достиг тебя», — сказал я. «Разве она знала про нас?» — спросила женщина; и я сказал: «Да». И тогда она воскликнула: «Да погубит Аллах твою молодость, как ты ей погубил ее юность! Иди посмотри на нее», — сказала она потом. И я пошел с расстроенным сердцем и шел до тех пор, пока не достиг нашего переулка. И я услышал вопли и спросил, что такое, и мне сказали: «Мы нашли Азизу за дверью мертвой».

И я вошел в дом, и, увидя меня, моя мать сказала: «Грех за нее на твоей совести и лежит на твоей шее! Да не отпустит тебе Аллах ее кровь! Пропади ты, о двоюродный брат!»

А потом пришел мой отец, и мы обрядили Азизу, и вынесли ее, и проводили носилки на кладбище, где ее закопали; и мы устроили над ее могилой чтения Корана и провели у могилы три дня. И затем мы вернулись и пришли домой, и я грустил о ней, и моя мать подошла ко мне и сказала: «Я хочу знать, что ты с ней такое сделал, что у нее лопнул желчный пузырь! О дитя мое, я все время ее спрашивала, отчего она больна, но она ничего мне не сообщила и не рассказала мне ни о чем. Заклинаю тебя Аллахом, расскажи же мне, что ты с ней сделал, почему она умерла». — «Я ничего не сделал», — отвечал я. И моя мать воскликнула: «Да отомстит тебе за нее Аллах! Она ничего не сказала мне, но скрывала свое дело, пока не умерла, простив тебе; и когда она умирала, я была у нее, и она открыла глаза и сказала мне: «О жена моего дяди, да сочтет Аллах твоего сына неповинным за мою кровь и да не взыщет с него за то, что он со мной сделал! Аллах только перенес меня из преходящей обители здешней жизни в вечную обитель будущей жизни!» И я сказала ей: «О дочь моя, да сохранит он тебя и твою юность!» — и стала ее расспрашивать, почему она захворала, но она ничего не сказала, а потом улыбнулась и молвила: «О жена моего дяди, скажи твоему сыну, когда он захочет уйти туда, куда уходит каждый день, чтобы он, уходя оттуда, сказал такие два слова: «Верность прекрасна, измена дурна!» В этом моя защита для него, чтобы я была за него заступницей и при жизни и после смерти». Потом она дала мне для тебя одну вещь и заставила меня поклясться, что я тебе ее дам, только если увижу, что ты плачешь о ней и рыдаешь; и эта вещь у меня, и когда я увижу тебя в таком состоянии, как она сказала, я отдам ее тебе».

И я попросил: «Покажи мне ее», но моя мать не согласилась, а потом я отвлекся мыслью о наслаждениях и не вспоминал о смерти дочери моего дяди, так как был легкомыслен и хотел проводить целые ночи и дни у моей возлюбленной. И едва я поверил, что пришла ночь, как пошел в сад и нашел эту женщину точно на горячих сковородках от долгого ожидания.

И едва она меня увидела, как уцепилась за меня и поспешила броситься мне на шею и спросила про дочь моего дяди; а я ответил: «Она умерла, и мы устроили по ней поминанья и чтения Корана, и после ее смерти прошло уже четыре ночи, а сегодня — пятая».

И, услышав это, она закричала, заплакала и воскликнула: «Не говорила ли я тебе, что ты убил ее! Если бы ты рассказал мне о ней до ее смерти, я бы, наверное, вознаградила ее за милость, которую она мне сделала. Она сослужила мне службу и привела тебя ко мне, и если бы не она, мы бы с тобой не встретились. Я боюсь, что тебя постигнет несчастье за грех, который ты совершил с нею». — «Она сняла с меня вину перед смертью», — ответил я и рассказал ей о том, что сообщила мне мать; и тогда женщина воскликнула: «Ради Аллаха, когда пойдешь к твоей матери, узнай, что у нее за вещь!» — «Моя мать говорила, — сказал я, — что дочь моего дяди перед смертью дала ей поручение и сказала: «Когда твой сын захочет пойти в то место, куда он обычно уходит, скажи ему такие два слова: «Верность прекрасна, измена дурна».

И женщина, услышав это, воскликнула: «Да помилует ее Аллах великий! Она избавила тебя от меня, а я задумала причинить тебе вред. Но теперь я не стану вредить тебе и тебя расстраивать!» И я удивился этому и спросил: «Что ты хотела раньше со мною сделать, хотя между нами возникла любовь?» И она отвечала: «Ты влюблен в меня, но ты молод годами и прост и в твоем сердце нет обмана, так что ты не знаешь нашего коварства и козней. Будь она жива, она, наверное, была бы тебе помощницей, так как она виновница твоего спасения и спасла тебя от гибели. А теперь я дам тебе наставление: не говори, не заговаривай ни с кем из подобных нам, ни со старой, ни с молодой. Берегись и еще раз берегись: ты простак и не знаешь козней женщин и их коварства. Та, что толковала тебе знаки, умерла, и я боюсь, что ты попадешь в беду и не встретишь никого, кто бы спас тебя от нас после смерти дочери твоего дяди. О печаль моя по дочери твоего дяди! О, если бы я знала ее раньше ее смерти, чтобы воздать ей за добро, которое она мне сделала! Я навещу ее могилу, да помилует ее Аллах великий! Она скрыла свою тайну и не выдала того, что знала, и если бы не она, ты бы никогда не достиг меня. Я хочу от тебя одну вещь». — «Какую?» — спросил я; и она сказала: «Вот какую: приведи меня к ее могиле, чтобы я могла посетить ее гробницу, где она лежит, и написать на ней стихи». — «Завтра, если захочет Аллах великий», — ответил я, и затем я пролежал с нею эту ночь, и она через каждый час говорила мне: «О, если бы ты рассказал мне о дочери твоего дяди раньше ее смерти!» — «А что значат эти слова, которые она сказала: «Верность прекрасна, измена дурна»? — спросил я; но она мне не ответила. А когда настало утро, она поднялась и, взяв мешок с динарами, сказала мне: «Встань и покажи мне ее могилу, чтобы я могла ее посетить и написать на ней стихи. Я построю над могилой купол и призову на Азизу милость Аллаха, а эти деньги я раздам как милостыню за ее душу». — «Слушаю и повинуюсь», — отвечал я ей и затем пошел впереди нее, а она пошла за мною и стала раздавать милостыню, идя по дороге; и, подавая милостыню, она каждый раз говорила: «Это милостыня за душу Азизы, которая скрывала тайну, пока не выпила чашу гибели, но она не открыла тайны своей любви». И она все время раздавала деньги из мешка, говоря: «За душу Азизы», пока не вышло все, что было в мешке. И мы дошли до могилы, и, увидав могилу, она заплакала и бросилась на нее, а затем она вынула стальной резец и маленький молоточек и стала чертить тонким почерком по камню, лежавшему в изголовье гробницы. И она вывела на камне такие стихи:

Могилу увидел я в саду обветшалую,

Цветов анемона семь на ней выросло.

Спросил: «Чья могила здесь?» Земля мне ответила:

«Будь вежлив! В могиле той влюбленный покоится».

Я молвил: «Храни Аллах, о жертва любви, тебя,

И дай тебе место он в раю, в вышних горницах».

Несчастны влюбленные! На самых могилах их

Скопился прах низости, забыты людьми они.

Коль мог бы, вокруг тебя развел бы я пышный сад

И всходы поил бы я слезами обильными.

И потом она ушла, плача, и я пошел с нею в сад, а она сказала мне: «Ради Аллаха, не удаляйся от меня никогда!» И я отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

И потом я усердно стал посещать ее и заходить к ней, и всякий раз, когда я у нее ночевал, она была со мной добра, и оказывала мне почет, и спрашивала о словах, которые дочь моего дяди, Азиза, сказала моей матери, а я повторял их ей. И я продолжал так жить, поедая, выпивая, сжимая, обнимая и меняя платье из мягких одежд, пока я не потолстел и не разжирел, и не было у меня ни заботы, ни печали, и я забыл о своей двоюродной сестре.

И так продолжалось целый год. А в начале нового года я пошел в баню, и привел себя в порядок, и надел роскошное платье, а выйдя из бани, я выпил кубок вина и стал нюхать благовоние моих одежд, облитых всевозможными духами, — и на сердце у меня было легко, и не знал я обманчивости времени и превратностей случая. А когда пришло время ужина, мне захотелось отправиться к той женщине, и я был пьян и не знал, куда мне идти. И я пошел к ней, и хмель увел меня в переулок, называемый переулком Начальника; и, проходя по этому переулку, я посмотрел и вдруг вижу: идет старуха, и в одной руке у нее горящая свеча, а в другой свернутое письмо. И я подошел к ней и вдруг вижу — она плачет и говорит такие стихи:

Посланник с прощением, приют и уют тебе!

Приятно как речь твою мне слышать и сладостно!

О ты, что принес привет от нежно любимого,

Аллах да хранит тебя, пока будет ветер дуть!

И, увидев меня, она спросила: «О дитя мое, умеешь ли ты читать?» И я ответил ей по своей болтливости: «Да, старая тетушка». И тогда она сказала: «Возьми это письмо и прочти мне его», — и подала мне письмо. И я взял письмо и развернул его и прочитал ей, и оказалось, что в этом письме содержится от отсутствующих привет любимым!

И, услышав это, старуха обрадовалась и развеселилась и стала благословлять меня, говоря: «Да облегчит Аллах твою заботу, как ты облегчил мою заботу!» — а затем она взяла письмо и прошла шага два. А мне приспело помочиться, и я сел на корточки, чтобы отлить воду, и потом поднялся, обтерся, опустил полы платья и хотел идти, — как вдруг старуха подошла ко мне и, наклонившись к моей руке, поцеловала ее и сказала: «О господин, да сделает господь приятной твою юность! Прошу тебя, пройди со мною несколько шагов до этих ворот. Я передала своим то, что ты сказал мне, прочтя письмо, но они мне не поверили; пройди же со мною два шага и прочти им письмо из-за двери и прими от меня праведную молитву». — «А что это за письмо?» — спросил я. «О дитя мое, — отвечала старуха, — оно пришло от моего сына, которого нет со мной уже десять лет. Он уехал с товарами и долго пробыл на чужбине, так что мы перестали надеяться и думали, что он умер, а потом, спустя некоторое время, к нам пришло от него это письмо. А у него есть сестра, которая плачет по нем в часы ночи и дня, и я сказала ей: «Он в добром здоровье»; но она не поверила и сказала: «Обязательно приведи ко мне кого-нибудь, кто прочитает это письмо при мне, чтобы мое сердце уверилось и успокоился мой ум». А ты знаешь, о дитя мое, что любящий склонен к подозрению; сделай же мне милость, пойди со мной и прочти это письмо, стоя за занавеской, а я кликну его сестру, и она послушает из-за двери. Ты облегчишь наше горе и исполнишь нашу просьбу; сказал ведь посланник Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Кто облегчит огорченному одну горесть из горестей мира, тому облегчит Аллах сотню горестей»; а другое изречение гласит: «Кто облегчит брату своему одну горесть из горестей мира, тому облегчит Аллах семьдесят две горести из горестей дня воскресенья». Я направилась к тебе, не обмани же моей надежды».

«Слушаю и повинуюсь, ступай вперед», — сказал я; и она пошла впереди меня, а я прошел за нею немного и пришел к воротам красивого большого дома (а ворота его были выложены полосами красной меди). И я остановился за воротами, а старуха крикнула по-иноземному; и не успел я очнуться, как прибежала какая-то женщина с легкостью и живостью, и платье ее было подобрано до колен, и я увидел пару ног, смущающих мысли и взор.

И ноги ее, подобные двум мраморным столбам, были украшены золотыми браслетами, усыпанными драгоценными камнями. А эта женщина засучила рукава до подмышек и обнажила руки, так что я увидел ее белые запястья, а на руках ее была пара браслетов на замках с большими жемчужинами и на шее ожерелье из дорогих камней. И в ушах ее была пара жемчужных серег, а на голове платок из полосатой парчи, окаймленный дорогими камнями; и она заткнула концы рубашки за пояс, как будто бы только что работала. И, увидав ее, я был ошеломлен, так как она походила на сияющее солнце, а она сказала нежным и ясным голосом, слаще которого я не слышал: «О матушка, это он пришел читать письмо?» — «Да», — отвечала старуха. И тогда девушка протянула мне руку с письмом, а между нею и дверью было с полшеста расстояния, и я вытянул руку, желая взять у нее письмо, и просунул в дверь голову и плечи, чтобы приблизиться к ней и прочесть письмо; и не успел я очнуться, как старуха уперлась головой мне в спину и втолкнула меня (а письмо было у меня в руке), и, сам не знаю как, я оказался посреди дома и очутился в проходе. А старуха вошла быстрее разящей молнии, и у нее только и было дела, что запереть ворота. Женщина же, увидев, что я внутри дома, подошла ко мне и прижала меня к груди и опрокинула на землю, и села на меня верхом и так сжала мне живот руками, что я обмер, а затем она обхватила меня руками, и я не мог от нее освободиться, потому что она меня сильно сжала. И потом она повела меня (а старуха шла впереди с зажженной свечой), и мы миновали семь проходов, и после того она пришла со мною в большую комнату с четырьмя портиками, под которыми могли бы играть в мяч всадники. И тогда она отпустила меня и сказала: «Открой глаза!» И я открыл глаза, ошеломленный оттого, что она меня так сильно сжимала и давила, и увидал, что комната целиком построена из прекраснейшего мрамора, и вся устлана шелком и парчой, и подушки и сиденья в ней такие же. И там были две скамейки из желтой меди и ложе из червонного золота, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и сиденья, и это был дом благоденствия, подходящий лишь для такого царя, как ты.

«О Азиз, — спросила она меня потом, — что тебе любезнее, смерть или жизнь?» — «Жизнь», — ответил я. И она сказала: «Если жизнь тебе любезнее, женись на мне». — «Мне отвратительно жениться на такой, как ты», — воскликнул я, но она ответила: «Если ты на мне женишься, то спасешься от дочери Далилы-Хитрицы». — «А кто такая дочь Далилы-Хитрицы?» — спросил я; и она, смеясь, воскликнула: «Это та, с кем ты дружишь к сегодняшнему дню год и четыре месяца, да погубит ее Аллах великий и да пошлет ей того, кто сильнее ее! Клянусь Аллахом, не найдется никого коварнее ее! Сколько людей она убила до тебя и сколько натворила дел! Как это ты спасся от нее, продружив с нею все это время, и как она тебя не убила и не причинила тебе горя!»

Услышав ее слова, я до крайности удивился и воскликнул: «О госпожа моя, от кого ты узнала о ней?» — «Я знаю ее так, как время знает свои несчастья, — отвечала она, — но мне хочется, чтобы ты рассказал мне все, что у тебя с ней случилось, и я могла бы узнать, почему ты от нее спасся».

И я рассказал ей обо всем, что произошло у меня с той женщиной и с дочерью моего дяди Азизой, и она призвала на нее милость Аллаха, и глаза ее прослезились. Она ударила рукой об руку, услышав о смерти моей двоюродной сестры Азизы, и воскликнула: «На пути Аллаха погибла ее юность! Да воздаст тебе Аллах за нее добром! Клянусь Аллахом, о Азиз, она умерла, а между тем она — виновница твоего спасения от дочери Далилы-Хитрицы, и если бы не она, ты бы, наверное, погиб. Я боюсь за тебя из-за ее коварства, но мой рот закрыт, и я не могу говорить». — «Да, клянусь Аллахом, все это случилось», — сказал я. И она покачала головой и воскликнула: «Не найдется теперь такой, как Азиза!» — А перед смертью, — сказал я, — она завещала мне сказать той женщине два слова, не более, а именно: «Верность прекрасна, измена дурна».

Услышав это, женщина вскричала: «Клянусь Аллахом, о Азиз, эти-то два слова и спасли тебя от нее и от убиения ее рукой! Теперь мое сердце успокоилось за тебя: она уже тебя не убьет. Твоя двоюродная сестра выручила тебя и живая и мертвая. Клянусь Аллахом, я желала тебя день за днем, но не могла овладеть тобою раньше, чем теперь, когда я с тобою схитрила и хитрость удалась. Ты пока еще простак, не знаешь коварства женщин и хитростей старух». — «Нет, клянусь Аллахом!» — воскликнул я. И она сказала: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Мертвый успокоен, а живому будет милость! Ты — красивый юноша, и я хочу иметь тебя только по установлениям Аллаха и его посланника (да благословит его Аллах и да приветствует!). Чего ты ни захочешь из денег или тканей, все быстро к тебе явится, и я не буду ничем утруждать тебя. И хлеб у меня тоже всегда испечен, и вода — в кувшине, и я только хочу от тебя, чтобы ты делал со мною то, что делает петух». — «А что делает петух?» — спросил я; и она засмеялась и захлопала в ладоши, и смеялась так сильно, что упала навзничь, а потом она села прямо и воскликнула: «О свет моих глаз, разве ты не знаешь ремесла петуха?» — «Нет, клянусь Аллахом, я не знаю ремесла петуха», — ответил я. И она сказала: «Вот ремесло петуха: ешь, пей и топчи!»

И я смутился от ее слов, а потом спросил: «Это ремесло петуха?» А она сказала: «Да, и теперь я хочу от тебя, чтобы ты затянул пояс, укрепил решимость и любил изо всей мочи». И она захлопала в ладоши и крикнула: «О матушка, приведи тех, кто у тебя находится». И вдруг старуха пришла с четырьмя правомочными свидетелями, неся кусок шелковой материи.

И она зажгла четыре свечи, а свидетели, войдя, приветствовали меня и сели; и тогда женщина встала и закрылась плащом и уполномочила одного из свидетелей заключить брачный договор. И они сделали запись, а женщина засвидетельствовала, что она получила все приданое, предварительное и последующее, и что на ее ответственности десять тысяч дирхемов моих денег, а затем она дала свидетелям их плату, и они ушли туда, откуда пришли. И тогда женщина ушла и, сняв с себя платье, пришла в тонкой рубашке, обшитой золотой каймой, и взяла меня за руку, и поднялась со мной на ложе, говоря: «В дозволенном нет срама».

А потом мы проспали до утра, и я хотел выйти, но вдруг она подошла и сказала, смеясь: «Ой, ой! ты думаешь, что входят в баню так же, как выходят из нее. Ты, наверное, считаешь меня такой же, как дочь Далилы-Хитрицы. Берегись таких мыслей! Ты ведь мой муж по писанию и установлению, а если ты пьян, то отрезвись и образумься! Этот дом, где ты находишься, открывается лишь на один день каждый год. Встань и посмотри на большие ворота».

И я подошел к большим воротам и увидел, что они заперты и заколочены гвоздями, и, вернувшись к ней, я рассказал ей, что они заколочены и заперты, а она сказала: «О Азиз, у нас хватит муки, крупы, плодов, гранатов, сахару, мяса, баранины, кур и прочего на много лет, и с этой минуты ворота откроются только через год. Я знаю, что ты увидишь себя выходящим отсюда не раньше чем через год». — «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!» — воскликнул я. И она сказала: «А чем же здесь тебе плохо, если ты знаешь ремесло петуха, о котором я тебе говорила?»

И она засмеялась, и я также засмеялся и послушался ее и сделал, что она сказала. И я стал у нее жить и исполнял ремесло петуха: ел, пил и любил, пока не прошел год — двенадцать месяцев. А когда год исполнился, она понесла от меня, и я получил через нее сына.

А в начале следующего года я услышал, что открывают ворота. И вдруг люди внесли хлебцы, муку и сахар. И я хотел выйти, но она сказала мне: «Потерпи до вечерней поры, и как вошел, так и выйди». И я прождал до вечерней поры и хотел выйти, испуганный и устрашенный, и вдруг она говорит: «Клянусь Аллахом, я не дам тебе выйти, пока не возьму с тебя клятву, что ты вернешься сегодня ночью, раньше чем запрут ворота».

Я согласился на это, и Она взяла с меня верные клятвы, мечом, священным списком и разводом, что я вернусь к ней, а потом я вышел от нее и отправился в тот сад. И я увидел, что ворота его открыты, как всегда, и рассердился и сказал про себя: «Я отсутствовал целый год и пришел внезапно и вижу, что здесь открыто, как прежде. Я обязательно войду и погляжу, прежде чем пойду к своей матери, — теперь ведь время вечернее».

И я вошел в сад и шел, пока не пришел в ту комнату, и я увидел, что дочь Далилы-Хитрицы сидит, положив голову на колени и подперев щеку рукою, и цвет ее лица изменился и глаза впали. И, увидев меня, она сказала: «Слава Аллаху за спасение!» — и хотела подняться, но упала от радости; и я устыдился ее и опустил голову. А потом я подошел к ней, поцеловал ее и спросил: «Как ты узнала, что я приду к тебе сегодня вечером?» — «Я не знала об этом, — сказала она. — Клянусь Аллахом, вот уж год, как я не ведаю вкуса сна и не вкушаю его! Каждую ночь я бодрствую в ожидании тебя, и это со мною случилось с того дня, как ты от меня ушел и я дала тебе платье из новой ткани и ты обещал, что сходишь в баню и придешь. Я просидела, ожидая тебя, первую ночь и вторую ночь, и третью ночь, а ты пришел только после такого долгого времени. Я постоянно жду твоего прихода, таково уж дело влюбленных. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, почему ты отсутствовал весь этот год».

И я рассказал ей. И когда она узнала, что я женился, ее лицо пожелтело, а потом я сказал: «Я пришел к тебе сегодня вечером и уйду раньше, чем взойдет день». И она воскликнула: «Недостаточно ей того, что она устроила с тобой хитрость и вышла за тебя замуж и заточила у себя на целый год! Она еще взяла с тебя клятву разводом, что ты вернешься к ней этой ночью, раньше наступления дня, и ее душа не позволяет тебе повеселиться у твоей матери или у меня! Ей не легко, чтобы ты провел у кого-нибудь из нас одну ночь, вдали от нее, так каково же той, от кого ты ушел на целый год, хотя я и знала тебя раньше, чем она. Но да помилует Аллах дочь твоего дяди Азизу! С ней случилось то, что не случилось ни с кем, и она вынесла то, что никто не вынес, и умерла обиженная тобою. А это она защитила тебя от меня. Я думала, что ты меня любишь, и отпустила тебя, хотя могла и не дать тебе уйти целым и с жирком и была в силах тебя заточить и погубить».

И она горько заплакала, и разгневалась, и, вся ощетинившись, посмотрела на меня гневным взором. И когда я увидел ее такою, у меня затряслись поджилки, и я испугался ее, и она стала точно ужасная гуль, а я стал точно боб на огне. А потом она сказала: «Нет мне больше от тебя проку, после того как ты женился и у тебя появился ребенок; ты не годишься для дружбы со мною, так как мне будет польза только от холостого, а женатый мужчина — тот не приносит нам никакой пользы. Ты продал меня за этот вонючий пучок цветов! Клянусь Аллахом, я опечалю через тебя эту распутницу, и ты не достанешься ни мне, ни ей!»

Потом она издала громкий крик, и не успел я очнуться, как пришли десять невольниц и бросили меня на землю; и когда я оказался у них в руках, она поднялась, взяла нож и воскликнула: «Я зарежу тебя, как режут козлов, и это будет тебе самым малым наказанием за то, что ты сделал со мною и с дочерью твоего дяди раньше меня».

И, увидев, что я в руках ее невольниц и щеки мои испачканы пылью и рабыни точат нож, я уверился в своей смерти и воззвал к этой женщине о помощи, но она стала лишь еще более жестока и приказала невольницам скрутить меня. И они скрутили меня и, бросив на спину, сели мне на живот и схватили меня за голову, и две невольницы сели мне на колени, а две другие взяли меня за руки, она же встала с двумя невольницами и приказала им меня бить. И они били меня, пока я не обеспамятел и не ослаб мой голос, а очнувшись, я сказал про себя: «Поистине, умереть зарезанным лучше и легче, чем эти побои!» И я вспомнил слова дочери моего дяди, которая говорила: «Да избавит тебя Аллах от ее зла!» — и стал кричать и плакать, пока не прервался мой голос и у меня не осталось ни звука, ни дыхания. А потом она наточила нож и сказала невольницам: «Обнажите его!»

И вдруг владыка внушил мне произнести те слова, которые говорила дочь моего дяди и завещала мне сказать. «О госпожа, — воскликнул я, — разве ты не знаешь, что верность прекрасна, а измена дурна?» И, услышав это, она воскликнула и сказала: «Да помилуй тебя Аллах, о Азиза! Да воздаст ей Аллах за ее юность раем! Клянусь Аллахом, она была тебе полезна и при жизни и после смерти и спасла тебя от моих рук при помощи этих слов. Но я не могу отпустить тебя так и непременно должна оставить на тебе след, чтобы причинить горе этой распутнице и срамнице, которая спрятала тебя от меня». И она крикнула невольницам и велела им связать мне ноги веревкой, а затем сказала им: «Сядьте на него верхом!», и они это сделали. И тогда она ушла и вернулась с медной сковородкой, которую подвесила над жаровней с огнем и налила туда масла и поджарила в нем серу (а я был без чувств), и потом она подошла ко мне, распустила на мне одежду и перевязала мои срамные части веревкой и, схватив ее, подала ее двум невольницам и сказала: «Тяните за веревку!» И они потянули, а я потерял сознание, и от сильной боли я оказался в другом, нездешнем мире, а она пришла с железной бритвой и оскопила меня, так что я стал точно женщина. И затем она прижгла место отреза и натерла его порошком (а я все был без памяти), а когда я пришел в себя, кровь уже остановилась.

И женщина велела невольницам развязать меня и дала мне выпить кубок вина, а потом сказала: «Иди теперь к той, на которой ты женился и которая поскупилась отдать мне одну ночь! Да помилует Аллах дочь твоего дяди, которая была виновницей твоего спасения и не открыла своей тайны. Если бы ты не произнес ее слов, я наверное бы тебя зарезала! Уходи сейчас же, к кому хочешь! Мне нужно было от тебя только то, что я у тебя отрезала, а теперь у тебя не осталось для меня ничего. Мне нет до тебя охоты, и ты мне не нужен! Поднимайся, пригладь себе волосы и призови милость Аллаха на дочь твоего дяди!»

И она пихнула меня ногой, и я встал, но не мог идти, и я шел понемногу, пока не дошел до дому и, увидя, что двери открыты, я свалился в дверях и исчез из мира. И вдруг моя жена вышла и подняла меня, и внесла в комнату, и она увидела, что я стал как женщина. А я заснул и погрузился в сон и, проснувшись, увидал себя брошенным у ворот сада. Я поднялся, стеная и охая, и шел, пока не пришел к моему жилищу, и, войдя в него, я нашел мою мать плачущей по мне, и она говорила: «Узнаю ли я, дитя мое, в какой ты земле?» И я подошел и кинулся к ней, а она посмотрела на меня и, узнав меня, увидала, что я нездоров и мое лицо стало желтым и черным.

А я вспомнил о дочери моего дяди и о добре, которое она мне сделала, и уверился, что она меня любила, и заплакал, и моя мать тоже заплакала. «О дитя мое, твой отец умер», — сказала моя мать; и тогда я еще сильнее расстроился и так заплакал, что лишился чувств, а очнувшись, я посмотрел на то место, где сиживала дочь моего дяди, и снова заплакал и едва не лишился чувств от сильного плача.

И я продолжал так плакать и рыдать до полуночи; и моя мать сказала: «Твой отец уже десять дней как умер»; а я ответил ей: «Не стану никогда ни о ком думать, кроме дочери моего дяди! Я заслужил все то, что со мной случилось, раз я пренебрег ею, хотя она меня любила». — «Что же с тобой случилось?» — спросила моя мать. И я рассказал ей, что со мной произошло, и она немного поплакала, а затем она принесла мне кое-чего съестного, и я поел немного и выпил, и повторил ей свою повесть, рассказав обо всем, что мне выпало. И она воскликнула: «Слава Аллаху, что с тобой случилось только это и она тебя не зарезала!»

Потом мать принялась меня лечить и поить лекарствами, пока я не исцелился и не стал вполне здоров, и тогда она сказала мне: «О дитя мое, теперь я вынесу тебе то, что твоя двоюродная сестра положила ко мне на сохранение. Эта вещь принадлежит тебе, и Азиза взяла с меня клятву, что я не покажу тебе ее раньше, чем увижу, что ты вспоминаешь свою двоюродную сестру и плачешь и что разорвана твоя связь с другою. А теперь я знаю, что эти условия исполнились».

И она встала и, открыв сундук, вынула оттуда лоскут с изображением этой нарисованной газели (а это был тот лоскут, который раньше я подарил Азизе), и, взяв его, я увидел, что на нем написаны такие стихи:

Красавица, кто тебя нас бросить заставил?

От крайней любви к тебе убит изможденный.

А если не помнишь нас с тех пор, как расстались мы,

То мы — Аллах знает то! — тебя не забыли.

Ты мучишь жестокостью, но мне она сладостна;

Подаришь ли мне когда с тобою свиданье?

И прежде не думал я, что страсть изнуряет нас

И муку душе несет, пока не влюбился.

И только когда любовь мне сердце опутала,

Я страсти стал пленником, едва ты взглянула.

Смягчились хулители, увидя любовь мою,

А ты не жалеешь, Хинд, тобой изнуренных.

Аллахом, мечта моя, клянусь, не утешусь я,

В любви коль погибну я — тебя не забуду!

Прочитав эти стихи, я горько заплакал и стал бить себя по щекам; а когда я развернул бумажку, из нее выпала другая записка, и, открыв ее, я вдруг увидел, что там написано: «Знай, о сын моего дяди, я освободила тебя от ответа за мою кровь и надеюсь, что Аллах поможет тебе соединиться с той, кого ты любишь. Но если с тобой случится что-нибудь из-за дочери Далилы-Хитрицы, не ходи опять к ней и ни к какой другой женщине и терпи свою беду. Не будь твой срок долгим, ты бы, наверное, давно погиб; но слава Аллаху, который назначил мой день раньше твоего дня. Привет мой тебе. Береги этот лоскут, на котором изображение газели; не оставляй его и не расставайся с ним: этот рисунок развлекал меня, когда тебя со мной не было. Заклинаю тебя Аллахом, если ты овладеешь той, что нарисовала газель, держись от нее вдали, не давай ей к тебе приблизиться и не женись на ней. Если же она не достанется тебе и ты не сможешь овладеть ею и не найдешь к ней доступа, не приближайся после нее ни к одной женщине. Знай, обладательница этой газели рисует одну газель ежегодно и посылает ее в отдаленнейшие страны, чтобы распространилась весть о ней и о прекрасной ее работе, которую бессильны исполнить жители земли. А к твоей возлюбленной, дочери Далилы-Хитрицы, попала эта газель, и она стала поражать ею людей и показывать ее им, говоря: «У меня есть сестра, которая это вышивает». А она лгунья, раз говорит это, разорви Аллах ее покров!

Вот тебе мое завещание, и я оставляю его тебе лишь потому, что знаю: мир будет для тебя тесен после моей смерти, и, может быть, ты удалишься из-за этого на чужбину и станешь ходить по странам и услышишь о той, что вышила этот образ; и тогда твоя душа пожелает узнать ее, и ты вспомнишь меня, но от этого не будет тебе пользы, и ты узнаешь мне цену только после моей смерти. И знай, что владелица этой газели — дочь царя Камфарных островов и госпожа благородных».

Прочитав этот листок и поняв его содержание, я заплакал, и моя мать заплакала из-за моих слез, и я все смотрел на листок и плакал, пока не пришла ночь. И я провел таким образом год, а через год купцы из моего города снарядились в путь (а это те люди, с которыми я еду в караване). И моя мать посоветовала мне собраться и поехать с ними: может быть, я развлекусь и уйдет моя печаль. «Расправь свою грудь и брось эту печаль и отлучись на год, два или три, пока вернется караван, быть может, твое сердце развеселится и прояснится твой ум», — сказала она и до тех пор уговаривала меня ласковыми словами, пока я не собрал своих товаров и не отправился с купцами.

А у меня никогда не высыхали слезы за все путешествие, и на всякой остановке, где мы останавливались, я развертывал этот лоскут и рассматривал газель на нем, вспоминая дочь моего дяди, и плакал о ней, как ты видишь. Она любила меня великой любовью и умерла в горести из-за меня, так как я сделал ей только зло, а она сделала мне только добро. И когда купцы вернутся, я вернусь вместе с ними, и моей отлучке исполнится целый год, который я провел в великой печали. Мои заботы и горести возобновились еще и оттого, что я проезжал через Камфарные острова, где хрустальная крепость, — а их семь островов и правит ими царь по имени Шахраман, у которого есть дочь Дунья. И мне сказали: «Она вышивает газелей, и та газель, которая у тебя, из ее вышивок». И когда я узнал об этом, моя тоска усилилась и я потонул в море размышлений, сжигаемый огнем, и стал плакать о себе, так как я сделался подобен женщине и мне уже не придумать никакой хитрости, раз у меня не осталось той принадлежности, что бывает у мужчин. И с тех пор, как я покинул Камфарные острова, глаза мои плачут и сердце мое печально; я уже долго в таком положении и не знаю, можно ли мне будет вернуться в мой город и умереть подле моей матери, или нет. Я уже насытился жизнью».

И он застонал и зажаловался и взглянул на изображение газели, и слезы побежали и потекли по его щекам.

«И вот моя повесть, о царь. Слышал ли ты рассказ диковиннее этого?» — спросил юноша, и Тадж аль-Мулук крайне удивился, и когда он услышал историю юноши, в его сердце вспыхнули огни из-за упоминания о Ситт Дунья и ее красоте.

РАССКАЗ О ДВУХ ВЕЗИРЯХ И АНИС АЛЬ-ДЖАЛИС

Дошло до меня, о счастливый царь, — сказала Шахразада, — что был в Басре царь из царей, который любил бедняков и нищих, и был благосклонен к подданным, и одаривал из своих денег тех, кто верил в Мухаммеда, да благословит его Аллах и да приветствует! И звали его царь Мухаммед ибн Сулейман аз-Зейни, и у него было два везиря, один из которых прозывался аль-Муин ибн Сави, а другого звали аль-Фадл ибн Хакан. И аль-Фадл ибн Хакан был великодушнейший человек своего времени и вел хорошую жизнь, так что сердца соединились в любви к нему, и люди единодушно советовались с ним, и все молились о его долгой жизни — ибо в нем было чистое добро и он уничтожил зло и вред.

А везирь аль-Муин ибн Сави ненавидел людей и не любил добра, и в нем было одно зло. И люди, насколько они любили аль-Фадла ибн Хакана, настолько ненавидели аль-Муина ибн Сави.

И властью всемогущего случилось так, что царь Мухаммед ибн Сулейман аз-Зейни однажды сидел на престоле своего царства, окруженный вельможами правления, и позвал своего везиря аль-Фадла ибн Хакана, и сказал ему: «Я хочу невольницу, которой не было бы лучше в ее время, и чтобы она была совершенна по красоте, и превосходила бы других стройностью, и обладала похвальными качествами».

И вельможи правления сказали: «Такую найдешь только за десять тысяч динаров». И тогда султан кликнул своего казначея и сказал: «Отнеси десять тысяч динаров аль-Фадлу ибн Хакану!» — и казначей исполнил приказание султана.

А везирь ушел, после того как султан велел ему ходить каждый день на рынок и передать посредникам то, что мы говорили, и чтобы не продавали ни одной невольницы выше тысячи динаров ценою, пока ее не покажут везирю. И невольниц не продавали, прежде чем их покажут везирю, но никакая невольница, что попадала к ним, не нравилась ему.

В один из дней вдруг пришел ко дворцу везиря аль-Фадла ибн Хакана посредник и, увидя его на коне, въезжающим в царский дворец, схватил его стремя и сказал: «О господин, то, что отыскать было прежде благородное повеление, — готово!» И везирь воскликнул: «Ко мне с нею!» И посредник на некоторое время скрылся, и пришла с ним девушка стройная станом, с высокой грудью, насурьмленным оком и овальным лицом, с худощавым телом и тяжкими бедрами, в лучшей одежде, какая есть из одежд, и со слюной слаще патоки, и ее стан был стройнее гибких веток и речи нежнее ветерка на заре.

И когда везирь увидал ее, он был ею восхищен до пределов восхищения, а затем он обратился к посреднику и спросил его: «Сколько стоит эта невольница?» И тот ответил: «Цена за нее остановилась на десяти тысячах динаров, и ее владелец клянется, что эти десять тысяч динаров не покроют стоимости цыплят, которых она съела, и напитков, и одежд, которыми она наградила своих учителей, так как она изучила чистописание, и грамматику, и язык, и толкование Корана, и основы законоведения и религии, и врачевание, и времяисчисление, и игру на увеселяющих инструментах». — «Ко мне с ее господином!» — сказал везирь, и посредник привел его в тот же час и минуту, и вдруг оказывается — он человек из персиян, который прожил, сколько прожил, и судьба потрепала его, но пощадила.

«Согласен ли ты взять за эту невольницу десять тысяч динаров от султана Мухаммеда ибн Сулеймана аз-Зейни?» — спросил везирь, и персиянин воскликнул: «Клянусь Аллахом, я предлагаю ее султану ни за что — это для меня обязательно!» И тогда везирь велел принести деньги, и их принесли и отвесили персиянину.

И работорговец подошел к везирю и сказал ему: «С разрешения нашего владыки везиря, я скажу!» — «Подавай, что у тебя есть!» — ответил везирь, и торговец сказал: «По моему мнению, лучше тебе не приводить этой девушки к султану в сегодняшний день: она прибыла из путешествия, и воздух над нею сменился, и путешествие поистерло ее. Но оставь ее у себя во дворце на десять дней, пока она не придет в обычное состояние, а потом сведи ее в баню, одень ее в наилучшие одежды и отведи ее к султану — тебе будет при этом полнейшее счастье».

И везирь обдумал слова работорговца и нашел их правильными. Он привел девушку к себе во дворец, и отвел ей отдельное помещение, и каждый день выдавал ей нужные кушанья, напитки и прочее, и она провела таким образом некоторое время.

А у везиря аль-Фадла ибн Хакана был сын, подобный луне, когда она появится, с лицом как месяц и румяными щеками, с родинкой, словно точка амбры, и с зеленым пушком. И юноша не знал об этой невольнице, а его отец научил ее и сказал: «О дочь моя, знай, что я купил тебя только как наложницу для царя Мухаммеда ибн Сулеймана аз-Зейни, а у меня есть сын, который не оставался на улице один с девушкой без того, чтобы не иметь с нею дело. Будь же с ним настороже и берегись показать ему твое лицо и дать ему услышать твои речи». И девушка отвечала ему: «Слушаю и повинуюсь!» И он оставил ее и удалился.

А по предопределенному велению случилось так, что девушка в один из дней пошла в баню, что была в их жилище, и одна из невольниц вымыла ее, и она надела роскошные платья, так что увеличилась ее красота и прелесть, и вошла к госпоже, жене везиря, и поцеловала ей руку, и та сказала: «На здоровье, Анис аль-Джалис! Хороша эта баня?» — «О госпожа, — отвечала она, — мне недоставало только твоего присутствия там». И тогда госпожа сказала невольницам: «Пойдемте в баню!» — и те ответили: «Внимание и повиновение!» И они поднялись, и их госпожа меж ними, и она поручила двери той комнаты, где находилась Анис аль-Джалис, двум маленьким невольницам и сказала им: «Не давайте никому войти к девушке!» И они отвечали: «Внимание и повиновение!»

И когда Анис аль-Джалис сидела в комнате, сын везиря, а звали его Нур ад-Дин Али, вдруг пришел и спросил о своей матери и о девушке, и невольницы ответили: «Они пошли в баню».

А невольница Анис аль-Джалис услыхала слова Нур ад-Дина Али, сына везиря, будучи внутри комнаты, и сказала про себя: «Посмотреть бы, что это за юноша, о котором везирь говорил мне, что он не оставался с девушкой на улице без того, чтобы не иметь с ней дело! Клянусь Аллахом, я хочу взглянуть на него!» И поднявшись (а она была только что из бани), она подошла к двери комнаты и посмотрела на Нур ад-Дина Али, и вдруг оказывается — это юноша, подобный луне в полнолуние. И взгляд этот оставил после себя тысячу вздохов, и юноша бросил взгляд и взглянул на нее взором, оставившим после себя тысячу вздохов, и каждый из них попал в сети любви к другому.

И юноша подошел к невольницам и крикнул на них, и они убежали от него и остановились вдалеке, глядя, что он сделает. И вдруг он подошел к двери комнаты, открыл ее, и вошел к девушке, и сказал ей: «Тебя мой отец купил для меня?» И она ответила: «Да», — и тогда юноша подошел к ней (а он был в состоянии опьянения), и взял ее ноги, и положил их себе вокруг пояса, а она сплела руки на его шее и встретила его поцелуями, вскрикиваниями и заигрываниями, и он стал сосать ей язык, и она сосала ему язык, и он уничтожил ее девственность.

И когда невольницы увидали, что их молодой господин вошел к девушке Анис аль-Джалис, они закричали и завопили, а юноша уже удовлетворил нужду и вышел, убегая и ища спасения, и бежал, боясь последствий того дела, которое он сделал. И услышав вопли девушек, их госпожа поднялась, и вышла из бани (а пот капал с нее), и спросила: «Что это за вопли в доме? — и, подойдя к двум невольницам, которых она посадила у дверей комнаты, она воскликнула: — Горе вам, что случилось?» И они, увидав ее, сказали: «Наш господин Нур ад-Дин пришел к нам и побил нас, и мы убежали от него, а он вошел к Анис аль-Джалис и обнял ее, и мы не знаем, что он сделал после этого. А когда мы кликнули тебя, он убежал». И тогда госпожа подошла к Анис аль-Джалис и спросила ее: «Что случилось?» — и она отвечала: «О госпожа, я сижу, и вдруг входит ко мне красивый юноша и спрашивает: «Тебя купил для меня отец?» И я отвечала: «Да!» — и клянусь Аллахом, госпожа, я думала, что его слова правда, — и тогда он подошел ко мне и обнял меня». — «А говорил он тебе еще что-нибудь, кроме этого?» — спросила ее госпожа, и она ответила: «Да, и он взял от меня три поцелуя». — «Он не оставил тебя, не обесчестив!» — воскликнула госпожа, и потом заплакала, и стала бить себя по лицу, вместе с невольницами, боясь за Нур ад-Дина, чтобы его не зарезал отец.

И пока это происходило, вдруг вошел везирь и спросил в чем дело, и его жена сказала ему: «Поклянись мне, что то, что я скажу, ты выслушаешь!» — «Хорошо», — отвечал везирь. И она повторила ему, что сделал его сын, и везирь опечалился, и порвал на себе одежду, и стал бить себя по лицу, и выщипал себе бороду. И его жена сказала: «Не убивайся, я дам тебе из своих денег десять тысяч динаров, ее цену». И тогда везирь поднял к ней голову и сказал: «Горе тебе, не нужно мне ее цены, но я боюсь, что пропадет моя душа и мое имущество». — «О господин мой, а как же так?» — спросила она. И везирь сказал: «Разве ты не знаешь, что за нами следит враг, которого зовут аль-Муин ибн Сави? Когда он услышит об этом деле, он пойдет к султану и скажет ему: «Твой везирь, который, как ты говоришь, тебя любит, взял у тебя десять тысяч динаров и купил на них девушку, равной которой никто не видел, и когда она ему понравилась, он сказал своему сыну: «Возьми ее, у тебя на нее больше прав, чем у султана». И он ее взял и уничтожил ее девственность. И вот эта невольница у него». И царь скажет: «Ты лжешь!» — а он ответит царю: «С твоего позволения, я ворвусь к нему и приведу ее тебе». И царь прикажет ему это сделать, и он обыщет дом, и заберет девушку, и приведет ее к султану, а тот спросит ее, и она не сможет отрицать, и аль-Муин скажет: «О господин, ты знаешь, что я тебе искренний советчик, но только нет мне у вас счастья». И султан изуродует меня, а все люди будут смотреть на это, и пропадет моя душа». И жена везиря сказала ему: «Не дай никому узнать об этом — это дело случилось втайне — и вручи свое дело Аллаху в этом событии». И тогда сердце везиря успокоилось.

Вот что было с везирем. Что же касается Нур ад-Дина Али, то он испугался последствий своего поступка и проводил весь день в садах, а в конце вечера он приходил к матери и спал у нее, а перед утром вставал и уходил в сад. И так он поступал месяц, не показывая отцу своего лица. И его мать сказала его отцу: «О господин, погубим ли мы девушку и погубим ли сына? Если так будет продолжаться, то он уйдет от нас». — «А как же поступить?» — спросил ее везирь. И она сказала: «Не спи сегодня ночью и, когда он придет, схвати его — и помиритесь. И отдай ему девушку — она любит его, и он любит ее, а я дам тебе ее цену».

И везирь подождал до ночи, и, когда пришел его сын, он схватил его и хотел его зарезать, но мать Нур ад-Дина настигла его и спросила: «Что ты хочешь с ним сделать?» — «Я зарежу его», — отвечал везирь, и тогда сын спросил своего отца: «Разве я для тебя ничтожен?» И глаза везиря наполнились слезами, и он воскликнул: «О дитя мое, как могло быть для тебя ничтожно, что пропадут мои деньги и моя душа?» И юноша отвечал: «Послушай, о батюшка, что сказал поэт:

Пусть я грешник, но мудрые грешных прощали,

Ведь имели они снисхожденье к греху.

Как враги твои могут избегнуть печали,

Если все они в бездне, а ты наверху?»

И тогда везирь поднялся с груди своего сына и сказал: «Дитя мое, я простил тебя!» — и его сердце взволновалось, а сын его поднялся и поцеловал руку своего отца, и тот сказал: «О дитя мое, если бы я знал, что ты будешь справедлив к Анис аль-Джалис, я бы подарил ее тебе». — «О батюшка, как мне не быть к ней справедливым?» — спросил Нур ад-Дин.

И везирь сказал: «Я дам тебе наставление, дитя мое: не бери, кроме нее, жены или наложницы и не продавай ее». — «Клянусь тебе, батюшка, что я ни на ком, кроме нее, не женюсь и не продам ее», — отвечал Нур ад-Дин, и дал в этом клятву, и вошел к невольнице, и прожил с нею год. И Аллах великий заставил царя забыть случай с этой девушкой.

Что же касается аль-Муина ибн Сави, то до него дошла весть об этом, но он не мог говорить из-за положения везиря при султане.

А когда прошел год, везирь аль-Фадл ибн Хакан отправился в баню и вышел оттуда вспотевший, и его ударило воздухом, так что он слег на подушки, и бессонница его продлилась, и слабость растеклась по нему.

И тогда он позвал своего сына Нур ад-Дина Али и, когда тот явился, сказал ему: «О сын мой, знай, что удел распределен и срок установлен, и всякое дыхание должно испить чашу смерти… О дитя мое, — сказал он потом, — нет у меня для тебя наставления, кроме того, чтобы бояться Аллаха, и думать о последствиях дел, и заботиться о девушке Анис аль-Джалис». — «О батюшка, — сказал Нур ад-Дин, — кто же равен тебе? Ты был известен добрыми делами, и за тебя молились на кафедрах!» И везирь сказал: «О дитя мое, я надеюсь, что Аллах меня примет!» И затем он произнес оба исповедания и был приписан к числу людей блаженства.

И тогда дворец перевернулся от воплей, и весть об этом дошла до султана, и жители города услышали о кончине аль-Фадла ибн Хакана, и заплакали о нем дети в школах. И его сын Нур ад-Дин Али поднялся и обрядил его, и явились эмиры, везири, вельможи царства и жители города, и в числе присутствующих на похоронах был везирь аль-Муин ибн Сави.

И когда схоронили аль-Фадла ибн Хакана в земле и вернулись друзья и родные, Нур ад-Дин тоже вернулся со стенаниями и плачем. И он пребывал в глубокой печали об отце долгое время, и в один из дней, когда он сидел в доме своего отца, вдруг кто-то постучал в дверь. И Нур ад-Дин Али поднялся и отворил дверь, и вошел один из сотрапезников и друзей его отца, и поцеловал Нур ад-Дину руку, и сказал: «О господин мой, кто оставил после себя подобного тебе, тот не умер, и таков же был исход для господина первых и последних. О господин, успокой свою душу и оставь печаль!»

И тогда Нур ад-Дин перешел в покои, предназначенные для сидения с гостями, и перенес туда все, что было нужно, и у него собрались друзья, и он взял туда свою невольницу. И к нему сошлись десять человек из детей купцов, и он принялся есть кушанья и пить напитки, и обновлял трапезу за трапезой, и стал одарять гостей и проявлять щедрость.

И тогда пришел к нему его поверенный и сказал ему: «О господин мой, Нур ад-Дин, разве не слышал ты слов кого-то: «Кто тратит не считая — обеднеет не зная». О господин, эти значительные траты и богатые подарки уничтожают деньги».

И когда Нур ад-Дин Али услышал от своего поверенного эти слова, он посмотрел на него и ответил: «Из все то, что ты сказал, я не буду слушать ни слова! Я слышал, как поэт говорил:

Если я скопидом и богатствам слуга,

Пусть отсохнет рука, охромеет нога!

Разве кто-то от щедрости умер в позоре?

Разве слава скупца хоть кому дорога?

Знай, о поверенный, — прибавил он, — я хочу, чтобы, если у тебя осталось достаточно мне на обед, ты не отягощал меня заботой об ужине».

И поверенный ушел от него своей дорогой, а Нур ад-Дин Али предался наслаждениям, ведя приятнейшую жизнь, как и прежде, и всякому из его сотрапезников, кто ему говорил: «Эта вещь прекрасна!» — он отвечал: «Она твоя как подарок». А если другой говорил: «О господин мой, такой-то дом красив!» — Нур ад-Дин отвечал ему: «Он подарок тебе».

И Нур ад-Дин до тех пор устраивал для них трапезу в начале дня и трапезу в конце дня, пока не провел таким образом год. А через год, однажды, он сидел и вдруг слышит: девушка Анис Аль-Джалис произносит стихи:

В довольстве живя, ты, конечно, доволен был всем,

Судьбы не страшился, о зле и не думал совсем,

Ночами, не видя опасности, стал ты беспечным,

Но ясные ночи угрозу таят между тем.

И только она кончила говорить стихотворение, как постучали в дверь, и Нур ад-Дин поднялся, и кто-то из его сотрапезников последовал за ним, а он не знал этого. И открыв дверь, Нур ад-Дин Али увидел своего поверенного и спросил его: «Что случилось?» И поверенный отвечал: «О господин мой, то, чего я боялся, — произошло». — «А как так?» — спросил Нур ад-Дин, и поверенный ответил: «Знай, что у меня в руках не осталось ничего, что бы стоило дирхем, или меньше, или больше, и вот тетради с расходами, которые я произвел, и записи о твоем первоначальном имуществе». И услышав эти слова, Нур ад-Дин Али опустил голову к земле и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!»

Когда же этот человек, который тайком последовал за ним, чтобы послушать, услыхал слова поверенного, он вернулся к своим друзьям и сказал: «Что станем делать? Нур ад-Дин Али разорился». И тут вернулся Нур ад-Дин Али к ним, они ясно увидели у него на лице огорчение, и тут один из сотрапезников поднялся на ноги, посмотрел на хозяина дома и спросил: «О господин, может быть, ты разрешишь мне уйти?» — «Почему это ты уходишь сегодня?» — спросил Нур ад-Дин, и гость ответил: «Моя жена рожает, и я не могу быть вдали от нее. Мне хочется пойти к ней и посмотреть ее». И Нур ад-Дин позволил ему.

Тогда встал другой и сказал: «О господин мой Нур ад-Дин, мне хотелось бы сегодня быть у брата, — он справляет обрезание своего сына».

И каждый стал отпрашиваться, с помощью выдумки, и уходил своей дорогой, пока не ушли все, и Нур ад-Дин Али остался один.

И тогда он позвал свою невольницу и сказал ей: «О Анис аль-Джалис, не видишь ты, что меня постигло?» И рассказал ей, о чем говорил ему поверенный. А она отвечала: «О господин, уже много ночей назад намеревалась я сказать тебе об этих обстоятельствах, но услышала, что ты произнес такие стихи:

Коль мир этот щедро дарит тебе множество благ,

Будь щедрым с другими, покуда не канешь во мрак.

Покуда живешь ты, добра не погубят щедроты.

Коль жизнь завершилась, ее не продлишь ты никак.

И когда я услышала, что ты произносишь эти стихи, я промолчала и не обратила к тебе речи».

«О Анис аль-Джалис, — сказал ей Нур ад-Дин Али, — ты знаешь, что я раздарил свои деньги только друзьям, а они оставили меня ни с чем, но я думаю, что они не покинут меня без помощи». — «Клянусь Аллахом, — отвечала Анис аль-Джалис, — тебе не будет от них никакой пользы».

И тогда Нур ад-Дин воскликнул: «Я сейчас же пойду и постучусь к ним в дверь, быть может, мне что-нибудь от них достанется, и я сделаю это основой своих денег и стану на них торговать, и оставлю развлечения и забавы».

И в тот же час и минуту он встал и шел не останавливаясь, пока не пришел в тот переулок, где жили его десять друзей (а все они жили в этом переулке). И он подошел к первым воротам и постучал, и к нему вышла невольница и спросила его: «Кто ты?» — и он отвечал ей: «Скажи твоему господину: Нур ад-Дин Али стоит у двери и говорит тебе: «Твой раб целует тебе руки и ожидает твоей милости». И невольница вошла и уведомила своего господина, но тот крикнул ей: «Воротись, скажи ему: «Его нет!» И невольница вернулась к Нур ад-Дину и сказала ему: «О господин, моего господина нет».

И Нур ад-Дин пошел, говоря про себя: «Если этот сын прелюбодеяния, и отрекся от себя, то другой не будет сыном прелюбодеяния». И он подошел к воротам второго друга и сказал то же, что говорил в первый раз, но тот тоже оказался отсутствующим, и тогда Нур ад-Дин произнес:

Все, увы, отвернулись, и тот, кто душой был широк,

Кто встречал угощеньем, едва ты ступал на порог.

А произнеся этот стих, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, я непременно испытаю их всех: может быть, среди них будет один, кто заступит место их всех!» И он обошел этих десятерых, но никто из них не открыл ему двери, и не показался ему, и не разломил перед ним лепешки, и тогда Нур ад-Дин произнес:

Удачей отмеченный, ты привлекаешь людей,

Как дерево в пору, когда созревают плоды.

Плоды оборвут, и вблизи никого не найдешь,

А дерево чахнет, страдает в жару без воды.

Где взять одного благородного из десяти?

Бездушным позор, да погибнут в пучине беды!

Потом он вернулся к своей невольнице (а его горе увеличилось), и она сказала ему: «О господин, не говорила ли я, что они не принесут тебе никакой пользы!» И Нур ад-Дин отвечал: «Клянусь Аллахом, никто из них не показал мне своего лица, и ни один из них не признал меня». И тогда она сказала: «О господин, продавай домашнюю утварь и посуду, пока Аллах великий не приуготовит тебе чего-нибудь, и проживай одно за другим».

И Нур ад-Дин продавал, пока не продал всего, что было в доме, и у него ничего не осталось, и тогда он посмотрел на Анис аль-Джалис и спросил ее: «Что же будем делать теперь?» — «О господин, — отвечала она, — мое мнение, что тебе следует сейчас же встать, и пойти со мною на рынок, и продать меня. Ты ведь знаешь, что твой отец купил меня за десять тысяч динаров; быть может, Аллах пошлет тебе цену близкую к этой, а когда Аллах предопределит нам быть вместе, мы будем вместе».

«О Анис аль-Джалис, — отвечал Нур ад-Дин, — клянусь Аллахом, мне нелегко расстаться с тобою на одну минуту». И она сказала ему: «Клянусь Аллахом, о господин мой, и мне тоже, но у необходимости свои законы, как сказал поэт:

Нас порою идти заставляет нужда

По стезе, где иные умрут со стыда.

И когда бы несчастия не вынуждали,

На такое никто б не пошел никогда».

И тогда Нур ад-Дин поднялся на ноги, и взял Анис аль-Джалис (а слезы текли у него по щекам, как дождь), и произнес языком своего состояния:

Погодите, вы мне на прощанье даруйте хоть взгляд!

Им утешится сердце, в разлуке вкусившее яд,

Но когда вам для этого надо немного усилий,

Не насилуйте душу, уж лучше погибну стократ.

А затем он пошел, и привел Анис аль-Джалис на рынок, и отдал ее посреднику, сказав ему: «О хаджи Хасан, знай цену того, что ты будешь предлагать». И посредник спросил: «Это не Анис аль-Джалис, которую твой отец купил у меня за десять тысяч динаров?» И тот сказал: «Да!»

Тогда посредник отправился к купцам, но увидал, что не все они собрались, и подождал, пока сошлись все купцы и рынок наполнился невольницами всех родов: из турчанок, франкских девушек, черкешенок, абиссинок, нубиянок, текрурок, гречанок, татарок, грузинок и других. И увидав, что рынок полон, посредник поднялся на ноги, и выступил вперед, и крикнул: «О купцы, о денежные люди, не все, что кругло, — орех, и не все, что продолговато, — банан; не все красное — мясо, и не все белое — жир! О купцы, у меня эта единственная жемчужина, которой нет цены. Сколько же мне выкрикнуть за нее?» — «Кричи четыре тысячи динаров и пятьсот», — сказал один из купцов, и зазыватель открыл ворота торга четырьмя тысячами и пятьюстами динаров.

И когда он произносил эти слова, вдруг везирь аль-Муин ибн Сави прошел по рынку, и, увидав Нур ад-Дина Али, который стоял в конце рынка, он произнес про себя: «Что это сын ибн Хакана стоит здесь? Разве осталось у этого висельника что-нибудь, на что покупать невольниц?» И он посмотрел кругом и услышал зазывателя, который стоял на рынке и кричал, а купцы стояли вокруг него, и тогда везирь сказал про себя: «Я думаю, он, наверное, разорился и привел невольницу Анис аль-Джалис, чтобы продать ее».

«О, как освежает она мое сердце!» — подумал он потом и позвал зазывателя, и тот подошел к нему и поцеловал перед ним землю, а везирь сказал: «Я хочу ту невольницу, которую ты предлагаешь».

И зазыватель не мог прекословить и ответил ему: «О господин, во имя Аллаха!» — и вывел невольницу вперед и показал ее везирю.

И она понравилась ему, и он спросил: «О Хасан, сколько тебе давали за эту невольницу?» — «Четыре тысячи и пятьсот динаров, чтобы открыть торги», — отвечал посредник. И аль-Муин крикнул: «Подать мне четыре тысячи пятьсот динаров!»

Когда купцы услыхали это, никто из них не хотел набавить ни дирхема, наоборот, они отошли, так как знали несправедливость везиря. А аль-Муин ибн Сави посмотрел на посредника и сказал ему: «Что же ты стоишь? Пойди предложи от меня четыре тысячи динаров, а тебе будет пятьсот динаров».

И посредник подошел к Нур ад-Дину и сказал: «О господин, пропала твоя невольница ни за что!» — «Как так?» — спросил тот, и посредник сказал: «Мы открыли торг за нее с четырех тысяч пятисот динаров, но пришел этот злодей аль-Муин ибн Сави, который проходил по рынку, и когда он увидел эту невольницу, она понравилась ему, и он сказал мне: «Предложи от меня четыре тысячи динаров, и тебе будет пятьсот динаров». Я думаю, он, наверное, узнал, что эта невольница твоя, и если он сейчас отдаст тебе за нее деньги — будет хорошо, но я знаю — он, по своей несправедливости, напишет тебе бумажку с переводом на кого-нибудь из своих управителей, а потом пошлет к ним, вслед за тобою, человека, который им скажет: «Не давайте ему ничего». И всякий раз, как ты пойдешь искать с них, они станут говорить тебе: «Сейчас мы тебе отдадим», — и будут поступать с тобою таким образом один день за другим, а у тебя гордая душа. Когда же им наскучат твои требования, они скажут: «Покажи нам бумажку», — и возьмут от тебя бумажку и порвут ее, и деньги за невольницу у тебя пропадут».

И услышав от посредника эти слова, Нур ад-Дин Али посмотрел на него и сказал: «Как же поступить?» И посредник ответил: «Я дам тебе один совет, и если ты его от меня примешь, тебе будет полнейшее счастье». — «Что же это?» — спросил Нур ад-Дин. «Ты пойдешь сейчас ко мне, когда я буду стоять посреди рынка, — отвечал посредник, — и возьмешь у меня из рук невольницу, и ударишь ее, и скажешь: «О девка, я сдержал клятву, которую дал, и привел тебя на рынок, так как поклялся тебе, что ты непременно будешь выведена на рынок и посредник станет предлагать тебя!» И если ты это сделаешь, может быть, везирь и все люди попадутся на эту хитрость и подумают, что ты привел ее на рынок только для того, чтобы выполнить клятву». — «Вот это правильно!» — воскликнул Нур ад-Дин.

Потом посредник покинул его, и пошел на середину рынка, и, взяв невольницу за руку, сделал знак везирю аль-Муину ибн Сави и сказал: «О господин, вот ее владелец подходит». А Нур ад-Дин пришел, и вырвал из его рук невольницу, и ударил ее, и воскликнул: «Горе тебе, о девка, я привел тебя на рынок, чтобы сдержать клятву! Иди домой и не перечь мне другой раз! Горе тебе! Нужны мне за тебя деньги, чтобы я стал продавать тебя! Если бы я продал домашнюю утварь, я выручил бы много больше, чем твоя цена».

А везирь аль-Муин ибн Сави, увидав Нур ад-Дина, сказал ему: «Горе тебе, разве у тебя еще осталось что-нибудь, что продается или покупается?» И аль-Муин ибн Сави хотел броситься на него, и тут купцы посмотрели на Нур ад-Дина (а они все любили его), и он сказал им: «Вот я перед вами, и вы знаете, как он жесток!» А везирь воскликнул: «Клянусь Аллахом, если бы не вы, я бы наверное убил его!» И все купцы показали Нур ад-Дину знаком глаза: «Разделайся с ним!» — и сказали: «Ни один из нас не встанет между ним и тобою».

Тогда Нур ад-Дин подошел к везирю ибн Сави (а Нур ад-Дин был храбрец), и стащил везиря с седла, и бросил его на землю. А тут была месилка для глины, и везирь упал в нее, и Нур ад-Дин стал его бить и колотить кулаками, и один из ударов пришелся ему по зубам, так что борода везиря окрасилась его кровью.

А с везирем было десять невольников, и когда они увидали, что с их господином делают такие дела, они схватились руками за рукоятки своих мечей и хотели обнажить их и броситься на Нур ад-Дина Али, чтобы разрубить его, но тут люди сказали невольникам: «Этот — везирь, а тот — сын везиря. Может быть, они в другое время помирятся, и вы будете ненавистны и тому и другому; а может быть, аль-Муину достанется ваш удар, и вы умрете самой гадкой смертью. Рассудительней будет вам не вставать между ними».

И когда Нур ад-Дин кончил бить везиря, он взял свою невольницу и пошел к себе домой, а что касается везиря, то он тотчас же ушел, и его платье стало трех цветов: черное от глины, красное от крови и пепельное от грязи.

И увидав себя в таком состоянии, он взял кусок циновки, и накинул ее себе на шею, и взял в руки два пучка хальфы, и отправился, и пришел к замку, где был султан, и закричал: «О царь времени, обиженный, обиженный!»

И его привели перед лицо султана, тот всмотрелся и вдруг видит — это старший везирь! «О везирь, — спросил султан, — кто сделал с тобою такие дела?» И везирь заплакал, и зарыдал, и произнес: «О господин, со всеми, кто тебя любит и служит тебе, бывает так!» И султан воскликнул: «Горе тебе, скорее скажи мне, как это с тобой случилось и кто сделал с тобою эти дела, когда уважение к тебе есть уважение ко мне!»

«Знай, о господин, — ответил везирь, — что я сегодня вышел на рынок, чтобы купить себе рабыню-стряпуху, и увидал на рынке девушку, лучше которой я не видел в жизни. И я хотел купить ее для нашего владыки-султана и спросил посредника про нее и про ее господина, и посредник сказал мне, что она принадлежит Али, сыну Аль-Фадла ибн Хакана. А наш владыка-султан дал раньше его отцу десять тысяч динаров, чтобы купить на них красивую невольницу, и он купил эту невольницу, и она ему понравилась, и он поскупился на нее для владыки нашего султана и отдал ее своему сыну. И когда его отец умер, этот сын продавал все какие у него были владения, и сады, и посуду, пока не разорился, и он привел невольницу на рынок, намереваясь ее продать, и купцы прибавляли за нее, пока ее цена не дошла до четырех тысяч динаров. И тогда я подумал про себя: «Куплю эту невольницу для нашего владыки-султана — ведь деньги за нее поначалу были от него», — и сказал: «О дитя мое, возьми от меня ее цену — четыре тысячи динаров». И когда он услышал мои слова, он посмотрел на меня и сказал: «О скверный старец, я продам ее евреям и христианам, но тебе ее не продам!» И я сказал: «Я покупаю ее не для себя, я ее покупаю для нашего владыки-султана, властителя нашего благоденствия». И услышав от меня эти слова, он рассердился, и потянул меня, и сбросил с коня, хотя я дряхлый старец, и бил меня своей рукой, и колотил, пока не сделал меня таким, как ты видишь. И всему этому я подвергся лишь потому, что я пошел купить для тебя эту невольницу».

И везирь кинулся на землю и стал плакать, и, когда султан увидал, в каком он состоянии, и услышал его слова, жила гнева вздулась у него между глаз. И он обернулся к вельможам царства, и вдруг перед ним встали сорок человек, разящие мечами, и султан сказал им: «Сейчас же идите к дому Али ибн Хакана, разграбьте и разрушьте его, и приведите ко мне Али и невольницу со скрученными руками, и волоките их лицами вниз, и приведите ко мне обоих!»

И они отвечали: «Внимание и повиновение!» — и надели оружие, и собрались идти к дому Али Нур ад-Дина.

А у султана был один придворный, по имени Алам ад-Дин Санджар, который раньше был невольником аль-Фадла ибн Хакана, отца Али Нур ад-Дина, а потом его должность менялась, пока султан не сделал его своим придворным. И когда он услышал приказание султана и увидал, что враги снарядились, чтобы убить сына его господина, это было для него нелегко, и он удалился от султана, и, сев на коня, поехал, и прибыл к дому Нур ад-Дина Али. И он постучал в дверь, тот вышел к нему и, увидев его, признал его, а Алам ад-Дин сказал: «О господин, теперь не время для приветствий и разговоров; послушай, что сказал поэт:

Спасайся скорее, пока с бедой не знаком,

И пусть о хозяине плачет отеческий дом!

В другой стороне мы другое построим жилище.

А душу другую, увы, никогда не найдем».

«О Алам ад-Дин, что случилось?» — спросил Нур ад-Дин, и придворный ответил: «Поднимайся и спасай свою душу, и ты и невольница! Аль-Муин ибн Сави расставил вам сеть, и когда вы попадете к нему в руки, он убьет вас обоих. Султан уже послал к вам сорок человек, разящих мечами, и, по моему мнению, вам следует бежать, прежде чем беда вас постигнет».

Потом Санджар протянул руку к своему поясу и, найдя в нем сорок динаров, взял их и отдал Нур ад-Дину, и сказал: «О господин, возьми эти деньги и поезжай с ними. Будь у меня больше этого, я бы дал тебе, но теперь не время для упреков».

И тогда Нур ад-Дин вошел к невольнице и уведомил ее об этом, и она заломила руки, потом они оба тотчас же вышли за город (а Аллах опустил над ними свой покров), и пошли на берег реки, и нашли там судно, снаряженное к отплытию.

А капитан стоял посреди судна и кричал: «Кому еще нужно сделать запасы, или проститься с родными, или кто забыл что-нибудь нужное, — пусть делает это, мы отправляемся!» И все ответили: «У нас нет больше дел, капитан». И тогда капитан крикнул команде: «Живее, отпустите концы и вырвите колья!» И Нур ад-Дин Али спросил его: «Куда это, капитан?» — «В Обитель Мира, Багдад», — отвечал капитан. Тогда Нур ад-Дин Али взошел на судно, и невольница взошла вместе с ним, и они поплыли и распустили паруса, и судно вышло, точно птица с парою крыльев, и ветер был хорош, и так вот случилось с ними.

Что же до того, что было с невольниками, то они пришли к дому Нур ад-Дина Али, сломали двери, и вошли, и обошли помещение, но не напали на их след, и тогда они разрушили дом, и воротились, и уведомили султана, и султан воскликнул: «Ищите их, в каком бы месте они ни были!» — и невольники отвечали: «Внимание и повиновение!»

Потом везирь аль-Муин ибн Сави ушел домой (а султан наградил его почетной одеждой), и его сердце успокоилось, и султан сказал ему: «Никто за тебя не отомстит, кроме меня», — а везирь пожелал ему долгого века и жизни. А затем султан велел кричать в городе: «О люди, все поголовно! Наш владыка-султан повелел, что того, кто наткнется на Али Нур ад-Дина, сына Хакана, и приведет его к султану, он наградит почетной одеждой и даст ему тысячу динаров, а тот, кто его укроет или будет знать его место и не уведомит о нем, тот заслуживает наказания, которое его постигнет». И Нур ад-Дина Али начали искать, но о нем не пришло ни вестей, ни слухов, и вот что было с этими.

Что же касается Нур ад-Дина и его невольницы, то они благополучно достигли Багдада, и капитан сказал им: «Вот Багдад. Это безопасный город, и зима ушла от него с ее холодом, и пришло к нему время весны с ее розами, и деревья в нем зацвели, и каналы в нем побежали».

И тогда Нур ад-Дин Али со своей невольницей сошел с судна и дал капитану пять динаров, и, покинув судно, они прошли немного, и судьбы закинули их к садам. И они пришли в одно место и увидали, что оно выметено и обрызгано, с длинными скамьями и висящими ведрами, полными воды, а сверху был навес из тростника, во всю длину прохода, и в начале дорожки были ворота в сад, но только запертые. «Клянусь Аллахом, это прекрасное место!» — сказал Нур ад-Дин Али своей невольнице, и она отвечала: «О господин, посидим немного на этих скамьях и передохнем». И они подошли, и сели на скамью, и вымыли лицо и руки, и их ударило воздухом, и они заснули (преславен тот, кто не спит!).

А этот сад назывался Сад Увеселения, и в нем был дворец, называемый Дворец Удовольствия и Изображений, и принадлежал он халифу Харуну ар-Рашиду. И халиф, когда у него стеснялась грудь, приходил в этот сад и во дворец и сидел там, и во дворце было восемьдесят окон, где было подвешено восемьдесят светильников, а посреди дворца был большой подсвечник из золота. И когда халиф приходил, он отдавал невольницам приказание открыть окна и приказывал девушкам и Исхаку ибн Ибрахиму ан-Надиму петь, и тогда его грудь расправлялась и проходила его забота.

А в саду был садовник, дряхлый старик, которого звали шейх Ибрахим, и когда он выходил по делу и видел в саду гуляющих с непотребными женщинами, он сильно сердился. И шейх Ибрахим дождался, пока в какой-то день халиф пришел к нему и рассказал ему об этом, и халиф сказал: «Со всякими, кого ты найдешь у ворот сада, делай что хочешь».

И когда настал тот день, шейх Ибрахим, садовник, вышел, чтобы исполнить одно случившееся ему дело, и увидел этих двоих, которые спали у ворот сада, прикрытые одним изаром. «Клянусь Аллахом, хорошо! — сказал он. — Они не знали, что халиф дал мне разрешение и приказ убивать всех, кого я найду здесь! Но я их ужасно отколочу, чтобы никто не приближался к воротам сада». И он срезал зеленую ветку, и подошел к ним, и, подняв руку, так что стала видна белизна его подмышки, хотел их побить, но подумал и сказал про себя: «О Ибрахим, как ты будешь их бить, не зная их положения? Может быть, они чужеземцы или из странников и судьба закинула их сюда. Я открою их лица и посмотрю на них». И он поднял с их лиц изар и сказал себе: «Эти двое красивы, и мне не должно их бить», — и накрыл их лица и, подойдя к Нур ад-Дину Али, стал растирать ему ноги.

И Нур ад-Дин открыл глаза и нашел у себя в ногах дряхлого старца, имевшего вид степенный и достойный, и тогда он устыдился, и поджал ноги, и сел, и, взяв руки шейха Ибрахима, поцеловал их. И шейх спросил его: «О дитя мое, ты откуда?» И Нур ад-Дин отвечал: «О господин, мы чужеземцы», — и слезы побежали из его глаз. А шейх Ибрахим сказал: «О дитя мое, знай, что пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, учил почитать чужеземцев. И, дитя мое, — продолжал он, — не пройдешь ли ты в сад и не погуляешь ли в нем? Тогда твоя грудь расправится». — «О господин, а чей это сад?» — спросил Нур ад-Дин, и шейх Ибрахим ответил: «О дитя мое, сад я получил в наследство от родных». (А при этих словах у шейха Ибрахима была та цель, чтобы они успокоились и прошли в сад.)

И услышав слова шейха, Нур ад-Дин поблагодарил его и поднялся вместе с невольницей (а шейх Ибрахим шел впереди них), и они вошли и увидели сад, да какой еще сад! И ворота его были со сводами, точно портик, и были покрыты лозами, а виноград там был разных цветов — красный, как яхонт, и черный, как эбен. И они вошли под навес и нашли там плоды, росшие купами и отдельно, и на ветвях птиц, поющих напевы, и соловьев, повторявших разные колена, и горлинок, наполнявших голосом это место, и дроздов, щебетавших как человек, и голубей, подобных пьющему, одурманенному вином, а деревья принесли совершенные плоды из всего, что есть съедобного, и каждого плода было по паре. И были тут абрикосы — от камфарных до миндальных и хорасанских, и сливы, подобные цвету лица прекрасных, и вишни, уничтожающие желтизну зубов, и винные ягоды двух цветов — белые отдельно от красных, — и померанцы, цветами подобные жемчугам и кораллам, и розы, что позорят своей алостью щеки красивых, и фиалка, похожая на серу, вспыхнувшая огнями в ночь, и мирты, и левкои, и лаванда с анемонами, и эти цветы были окаймлены слезами облаков, и уста ромашек смеялись, и нарциссы смотрели на розы глазами негров, и сладкие лимоны были как чаши, а кислые — только ядра из золота. И земля покрылась цветами всех окрасок, и пришла весна, и это место засияло блеском, и поток журчал, и пели птицы, и ветер свистел, и воздух был ровный. Потом шейх Ибрахим вошел с ними в помещение, бывшее наверху, и Нур ад-Дин увидал, как красиво это помещение, и увидел свечи, уже упомянутые, что были в окнах, и вспомнил былые пиры, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, этот покой прекрасен!» И затем они сели, и шейх Ибрахим подал им еду, и они досыта поели и вымыли руки, а затем Нур ад-Дин подошел к одному из окон и кликнул свою невольницу, и она подошла, и оба стали смотреть на деревья, обремененные всякими плодами.

А потом Нур ад-Дин обернулся к шейху Ибрахиму и спросил его: «О шейх Ибрахим, нет ли у тебя какого-нибудь питья? Ведь люди пьют, когда поедят». И шейх Ибрахим принес им воды — прекрасной, нежной и холодной, но Нур ад-Дин сказал: «О шейх Ибрахим, это не то питье, которого я хочу». — «Может быть, ты хочешь вина?» — спросил шейх. И когда Нур ад-Дин ответил: «Да», — он воскликнул: «Сохрани меня от него Аллах! Я уже тринадцать лет не делал этого, так как пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, проклял пьющих вино и тех, кто его выжимает, продает или покупает».

«Выслушай от меня два слова», — сказал Нур ад-Дин. «Говори», — отвечал старик, и Нур ад-Дин спросил: «Если какой-нибудь проклятый осел будет проклят, случится с тобою что-нибудь оттого, что он проклят?» — «Нет», — отвечал старик. И Нур ад-Дин сказал: «Возьми этот динар и эти два дирхема, сядь на того осла, и остановись поодаль от лавки, и, когда увидишь покупающего вино, позови его от лавки и скажи: «Возьми эти два дирхема, и купи на этот динар вина, и взвали его на осла». И будет, что ты не нес вино и не покупал, и с тобой из-за этого ничего не случится». И шейх Ибрахим воскликнул, смеясь его словам: «Клянусь Аллахом, дитя мое, я и не видал никого остроумнее тебя, и не слышал речей слаще твоих!» А потом шейх Ибрахим сделал так, как сказал ему Нур ад-Дин, и тот поблагодарил его за это и сказал: «Теперь мы зависим от тебя, и тебе следует лишь соглашаться. Принеси нам то, что нам нужно». — «О дитя мое, — отвечал Ибрахим, — вот мой погреб перед тобою (а это была кладовая, предназначенная для повелителя правоверных), входи туда и бери оттуда что хочешь, там больше, чем ты пожелаешь».

И Нур ад-Дин вошел в кладовую, и увидал там сосуды из золота, серебра и хрусталя, выложенные разными дорогими камнями, и вынес их, и расставил в ряд, и налил вино в кружки и бутылки, и он был обрадован тем, что увидел, и поражен. И шейх Ибрахим принес им плоды и цветы, а затем он ушел и сел поодаль от них, а они стали пить и веселиться.

И питье взяло над ними власть, и глаза их стали влюбленно переглядываться, и волосы у них распустились, и цвет лица изменился. И шейх Ибрахим сказал себе: «Что это я сижу вдали, отчего мне не сесть возле них? Когда я встречу у себя таких, как эти двое, что похожи на две луны?»

И шейх Ибрахим подошел и сел в конце портика, и Нур ад-Дин Али сказал ему: «О господин, заклинаю тебя жизнью, подойди к нам!» — и шейх Ибрахим подошел. И Нур ад-Дин наполнил кубок и, взглянув на шейха Ибрахима, сказал: «Выпей, чтобы посмотреть, какой у него вкус!» — «Сохрани Аллах! — воскликнул шейх Ибрахим, — я уже тринадцать лет ничего такого не делал!» И Нур ад-Дин притворился, что забыл о нем, и выпил кубок и кинулся на землю, показывая, что хмель одолел его.

И тогда Анис Аль-Джалис взглянула на шейха и сказала ему: «О шейх Ибрахим, посмотри, как этот поступил со мной», — а шейх Ибрахим спросил: «А что с ним, о госпожа?» И девушка, отвечала: «Он постоянно так поступает со мною: попьет недолго и заснет, а я остаюсь одна, и нет у меня собутыльника, чтобы посидеть со мною за чашей, и некому мне пропеть над чашей». — «Клянусь Аллахом, это нехорошо!» — сказал шейх Ибрахим (а его члены расслабли, и душа его склонилась к ней из-за ее слов). А девушка наполнила кубок и, взглянув на шейха Ибрахима, сказала: «Заклинаю тебя жизнью, не возьмешь ли ты его и не выпьешь ли? Не отказывайся и залечи мое сердце». И шейх Ибрахим протянул руку, и взял кубок, и выпил его, а она налила ему второй раз, и поставила кубок на подсвечник, и сказала: «О господин, тебе остается этот». — «Клянусь Аллахом, — ответил он, — я не могу его выпить! Довольно того, что я уже выпил!» Но девушка воскликнула: «Клянусь Аллахом, это неизбежно!» И шейх взял кубок и выпил его, а потом она дала ему третий, и он взял его и хотел его выпить, как вдруг Нур ад-Дин очнулся, и сел прямо, и сказал: «О шейх Ибрахим, что это такое? Разве я только что не заклинал тебя, а ты отказался и сказал: «Я уже тринадцать лет не делал этого»?» И шейх Ибрахим отвечал, смущенный: «Клянусь Аллахом, я не виноват, это она сказала мне!» — и Нур ад-Дин засмеялся.

И они сели пить, и девушка сказала потихоньку своему господину: «О господин, пей и не упрашивай шейха Ибрахима пить, я покажу тебе, что с ним будет». И она принялась наливать и поить своего господина, ее господин наливал и поил ее, и так они делали раз за разом, и шейх Ибрахим посмотрел на них и сказал: «Что это за дружба! Прокляни, Аллах, ненасытного, который пьет, в нашу очередь! Не дашь ли и мне выпить, брат мой? Что это такое, о благословенный!» И они засмеялись его словам так, что опрокинулись на спину, а потом они выпили, и напоили его, и продолжали пить вместе, пока не прошла треть ночи. И тогда девушка сказала: «О шейх Ибрахим, не встать ли мне, с твоего позволения, и не зажечь ли одну из этих свечей, что поставлены в ряд?» — «Встань, — сказал он, — но не зажигай больше одной свечи», — и девушка поднялась на ноги и, начавши с первой свечи, зажгла все восемьдесят, а потом села. И тогда Нур ад-Дин спросил: «О шейх Ибрахим, а что есть у тебя на мою долю? Не позволишь ли мне зажечь один из этих светильников?» И шейх Ибрахим сказал: «Встань, зажги один светильник и не будь ты тоже назойливым». И Нур ад-Дин поднялся и, начавши с первого, зажег все восемьдесят светильников, и тогда помещение заплясало. А шейх Ибрахим, которого уже одолел хмель, воскликнул: «Вы смелее меня!» И он встал на ноги и открыл все окна, и они с ним сидели и пили вместе, произнося стихи, и дворец весь сверкал.

И определил Аллах, властный на всякую вещь (и всякой вещи он создал причину), что в эту минуту халиф посмотрел и взглянул на те окна, что были над Тигром, при свете месяца и увидел свет свечей и светильников, блиставший в реке. И халиф, бросив взгляд и увидев, что дворец в саду как бы пляшет из-за этих свечей и светильников, воскликнул: «Ко мне Джафара Бармакида!» И не прошло мгновения, как тот уже предстал перед лицом повелителя правоверных, и халиф воскликнул: «О собака среди везирей! Ты отбираешь у меня город Багдад и не сообщаешь мне об этом?» — «Что это за слова?» — спросил Джафар. «Если бы город Багдад не был у меня отнят, — ответил халиф, — Дворец Изображений не горел бы огнями свечей и светильников и не были бы открыты его окна! Горе тебе! Кто бы отважился совершить подобные поступки, если бы ты у меня не отнял халифат?» И Джафар, у которого затряслись поджилки, спросил: «А кто рассказал тебе, что Дворец Изображений освещен и окна его открыты?» — и халиф отвечал: «Подойди ко мне и взгляни!»

И Джафар подошел к халифу, и посмотрел в сторону сада, и увидал, что дворец светится от свечей в темном мраке. И он хотел оправдать шейха Ибрахима, садовника: быть может, это было с его позволения, так как он увидел в этом для себя пользу, и сказал: «О повелитель правоверных, шейх Ибрахим на той неделе, что прошла, сказал мне: «О господин мой Джафар, я хочу справить обрезание моих сыновей при жизни повелителя правоверных и при твоей жизни», — и я спросил его: «А что тебе нужно?» — и он сказал мне: «Возьми для меня от халифа разрешение справить обрезание моих детей в замке». И я отвечал ему: «Иди справляй их обрезание, а я повидаюсь с халифом и уведомлю его об этом». И он таким образом ушел от меня, а я забыл тебя уведомить».

«О Джафар, — отвечал халиф, — у тебя была передо мной одна провинность, а теперь стало две, так как ты ошибся с двух сторон: во-первых, ты не уведомил меня об этом, а с другой стороны, ты не довел шейха Ибрахима до его цели: он ведь пришел к тебе и сказал эти слова только для того, чтобы намекнуть, что он хочет немного денег, и помочь себе ими, а ты ему ничего не дал и не сообщил мне об этом». — «О повелитель правоверных, я забыл», — отвечал Джафар, и халиф воскликнул: «Клянусь моими отцами и дедами, я проведу остаток ночи только возле него! Он человек праведный, и заботится о старцах и факирах, и созывает их, и они у него собираются, и, может быть, от молитвы кого-нибудь из них нам достанется благо в здешней и будущей жизни. И в этом деле будет для него польза от моего присутствия, и шейх Ибрахим обрадуется». — «О повелитель правоверных, — отвечал Джафар, — время вечернее, и они сейчас заканчивают». Но халиф вскричал: «Хочу непременно отправиться к ним!» — и Джафар умолк, и растерялся, и не знал, что делать.

А халиф поднялся на ноги, и Джафар пошел перед ним, и с ним был Масрур, евнух, и все трое отправились, изменив обличье, и, выйдя из дворца халифа, пошли по улицам, будучи в одежде купцов, и достигли ворот упомянутого сада. И халиф подошел и увидел, что ворота сада открыты, и удивился, и сказал: «Посмотри, Джафар! Как это шейх Ибрахим оставил ворота открытыми до этого времени! Не таков его обычай!»

И они вошли и достигли конца сада, остановились под дворцом, и халиф сказал: «О Джафар, я хочу посмотреть за ними, раньше чем войду к ним, чтобы взглянуть, чем они заняты, и посмотреть на старцев. Я до сих пор не слышу ни звука, и никакой факир не поминает имени Аллаха».

И халиф посмотрел, и увидел высокий орешник, и сказал: «О Джафар, я хочу влезть на это дерево — его ветви близко от окон — и посмотреть на них», — и затем халиф полез на дерево и до тех пор цеплялся с ветки на ветку, пока не поднялся на ветвь, бывшую напротив окна. И он сел на нее, и посмотрел в окно дворца, и увидел девушку и юношу, подобных двум лунам (превознесен тот, кто сотворил их и придал им образ!), и увидел шейха Ибрахима, который сидел с кубком в руке и говорил: «О владычица красавиц, в питье без музыки нету счастья! Я слышал, как поэт говорил:

За малою чашей мы чашу большую вина

По кругу запустим, и снова нальет нам луна,

Но ты не спеши, ведь без музыки пить не годится.

Не просто без свиста водой напоить скакуна»

И когда халиф увидал, что шейх Ибрахим совершает такие поступки, жила гнева вздулась у него меж глаз, и он спустился и сказал Джафару: «Я никогда не видал праведников в таком состоянии! Поднимись ты тоже на это дерево и посмотри, чтобы не миновало тебя благословение праведных». И услышав слова повелителя правоверных, Джафар впал в недоумение, не зная что делать, и поднялся на верхушку дерева, и посмотрел, и вдруг видит Нур ад-Дина, шейха Ибрахима и невольницу, и у шейха Ибрахима в руках кубок. И увидав это, Джафар убедился, что погиб, и спустился вниз, и встал перед повелителем правоверных, и халиф сказал ему: «О Джафар, слава Аллаху, назначившему нам следовать явным указаниям закона!» И Джафар не мог ничего сказать от сильного смущения, а потом халиф взглянул на Джафара и сказал: «Посмотри-ка! Кто привел этих людей на это место и кто ввел их в мой дворец? Но равных по красоте этому юноше и этой девушке никогда не видели мои глаза». — «Твоя правда, о владыка-султан», — отвечал Джафар, который начал надеяться на прощение халифа Харуна ар-Рашида, и халиф сказал: «О Джафар, поднимемся на ту ветку, что против них, и посмотрим на них!»

Оба поднялись на дерево, и стали смотреть, и услышали, что шейх Ибрахим говорил: «О господа мои, я оставил степенность за питьем вина, но это услаждает только при звуках струн». И Анис аль-Джалис ответила: «О шейх Ибрахим, клянусь Аллахом, будь у нас какие-нибудь музыкальные инструменты, наша радость была бы полной». И услышав слова невольницы, шейх Ибрахим встал на ноги, и халиф сказал Джафару: «Посмотрим, что он будет делать!» — «Не знаю», — отвечал Джафар, а шейх Ибрахим скрылся и вернулся с лютней, и халиф всмотрелся в нее и вдруг видит — это лютня Абу Исхака ан-Надима.

«Клянусь Аллахом, — воскликнул тогда халиф, — если эта невольница споет скверно, я распну вас всех, а если она споет хорошо, я их прощу и распну тебя одного». — «О боже, — сказал Джафар, — сделай так, чтобы она спела скверно!» — «Зачем?» — спросил халиф. «Чтобы ты распял нас всех, и мы бы развлекали друг друга», — отвечал Джафар, и халиф засмеялся его словам.

А девушка взяла лютню, и осмотрела ее, и настроила ее струны, и ударила по ним, и сердца устремились к ней, а она произнесла:

О люди, в чьей власти дать помощь несчастным влюбленным!

Нас пламя страстей иссушило, любовь обожгла,

Мы будем достойны любого из благодеяний,

Не надо смеяться, мы просим защиты от зла.

Нас горе постигло, мы в прахе теперь, в униженье,

Мы в ваших руках, наша участь, увы, тяжела.

Вы можете нас и убить, но какая вам прибыль?

На душу возьмете все наши дурные дела.

«Клянусь Аллахом, хорошо, о Джафар! — воскликнул халиф. — Я в жизни не слышал голоса певицы, подобного этому!» А Джафар спросил: «Быть может, гнев халифа оставил его?» — «Да, оставил», — сказал халиф и спустился с дерева вместе с Джафаром, а потом он обратился к Джафару и сказал: «Я хочу войти, и посидеть с ними, и услышать пенье этой девушки предо мной». — «О повелитель правоверных, — отвечал Джафар, — если ты войдешь к ним, они, может быть, смутятся, а шейх Ибрахим — тот умрет от страха». Но халиф воскликнул: «О Джафар, непременно научи меня, как мне придумать хитрость и войти к ним, чтобы они не узнали меня».

И халиф с Джафаром отправились в сторону Тигра, размышляя об этом деле, и вдруг видят, рыбак стоит и ловит рыбу под окнами дворца. А как-то раньше халиф кликнул шейха Ибрахима и спросил его: «Что это за шум я слышу под окнами дворца?» — и шейх Ибрахим ответил: «Это голоса рыбаков». И тогда халиф сказал ему: «Пойди удали их отсюда», — и рыбаков не стали туда пускать.

Когда же наступила эта ночь, пришел рыбак, по имени Карим, и увидел, что ворота в сад открыты, и сказал: «Вот время небрежности! Я воспользуюсь этим и половлю теперь рыбу!» И он взял свою сеть и закинул ее в реку, и вдруг халиф, один, остановился над его головой. И халиф узнал его и сказал: «Карим!» — и тот обернулся, услышав, что его называют по имени, и когда он увидел халифа, у него затряслись поджилки, и он воскликнул: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я сделал это не для того, чтобы посмеяться над приказом, но бедность и семья побудили меня на то, что ты видишь!»

«Полови на мое имя», — сказал халиф. И рыбак подошел обрадованный, и закинул сеть, и подождал, пока она растянется до конца и установится на дне, а потом он потянул ее к себе и вытянул всевозможную рыбу. И халиф обрадовался этому и сказал: «Карим, сними с себя одежду!» И тот скинул свое платье (а на нем был кафтан из грубой шерсти, с сотней заплаток, где было немало хвостатых вшей), и снял с головы тюрбан, который он вот уже три года не разматывал, но всякий раз, увидев тряпку, он нашивал ее на него.

И когда он скинул свой кафтан и тюрбан, халиф снял с себя две шелковые одежды — александрийскую и баальбекскую, — и плащ, и фараджию и сказал рыбаку: «Возьми их и надень». А халиф надел кафтан рыбака и его тюрбан, и прикрыл себе лицо платком, и сказал рыбаку: «Уходи к своему делу», — и рыбак поцеловал ноги халифа, и поблагодарил его, и сказал:

Ты милостив был, о дарующий свет голытьбе!

Подобной награды в моей не бывало судьбе.

Пребуду всю жизнь я до гроба тебе благодарен,

Из гроба мой прах вознесет благодарность тебе.

И рыбак еще не окончил своего стихотворения, как вши уже заползали по коже халифа, и тот стал хватать их с шеи правой и левой рукой и кидать, и сказал: «О рыбак, горе тебе, поистине много вшей в этом кафтане!» — «О господин, — отвечал рыбак, — сейчас тебе больно, а пройдет неделя, и ты не будешь чувствовать их и не станешь о них думать». И халиф засмеялся и воскликнул: «Горе тебе! Оставлю я этот кафтан на теле!» — «Я хочу сказать тебе слово», — сказал рыбак. «Говори, что у тебя есть», — отвечал халиф. «Мне пришло на ум, о повелитель правоверных, — сказал рыбак, — что раз ты захотел научиться ловить рыбу, чтобы у тебя было в руках полезное ремесло, этот кафтан тебе подойдет». И халиф засмеялся словам рыбака, а затем рыбак повернул своей дорогой, а халиф взял корзину с рыбой, положил сверху немного зелени и пришел с нею к Джафару и остановился перед ним. И Джафар подумал, что это Карим, рыбак, и испугался за него и сказал: «Карим, что привело тебя сюда? Спасайся! Халиф сегодня в саду, и если он тебя увидит — пропала твоя шея». И услышав слова Джафара, халиф рассмеялся, и когда он рассмеялся, Джафар узнал его и сказал: «Быть может, ты наш владыка — султан?» — «Да, Джафар, — отвечал халиф, — ты мой везирь, и мы с тобой пришли сюда, а ты меня не узнал; так как же узнает меня шейх Ибрахим, да еще пьяный? Стой на месте, пока я не вернусь к тебе!» И Джафар отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

И потом халиф подошел к дверям дворца и постучал легким стуком, и Нур ад-Дин сказал: «Шейх Ибрахим, в двери дворца стучат». — «Кто у дверей?» — спросил шейх Ибрахим. И халиф сказал: «Я, шейх Ибрахим», — и тот спросил: «Кто ты? — и халиф ответил: «Я, Карим, рыбак. Я услышал, что у тебя гости, и принес тебе немного рыбы. Она хорошая». И, услышав упоминание о рыбе, Нур ад-Дин и его невольница обрадовались и сказали: «О господин, открой ему, и пусть он принесет нам свою рыбу». И шейх Ибрахим открыл дверь, и халиф вошел, будучи в обличии рыбака, и поздоровался первым, и шейх Ибрахим сказал ему: «Привет вору, грабителю и игроку! Пойди покажи нам рыбу, которую ты принес!» И халиф показал им рыбу, и они посмотрели и видят — рыба живая, шевелится, и тогда невольница воскликнула: «Клянусь Аллахом, господин, эта рыба хорошая! Если бы она была жареная!» — «Клянусь Аллахом, госпожа моя, ты права! — ответил шейх Ибрахим и затем сказал халифу: — Почему ты не принес эту рыбу жареной? Встань теперь, изжарь ее и подай нам». — «Сейчас я вам ее изжарю и принесу», — отвечал халиф, и они сказали: «Живо!»

И халиф побежал бегом и, придя к Джафару, крикнул: «Джафар!» — «Да, повелитель правоверных, все хорошо?» — ответил Джафар, и халиф сказал: «Они потребовали от меня рыбу жареной». — «О повелитель правоверных, — сказал Джафар, — подай ее, я им ее изжарю». Но халиф воскликнул: «Клянусь гробницей моих отцов и дедов, ее изжарю только я, своей рукой!» И халиф подошел к хижине садовника, и, поискав там, нашел все, что ему было нужно, даже соль, шафран и майоран и прочее, и, подойдя к жаровне, повесил сковороду и хорошо поджарил рыбу, а когда она была готова, положил ее на лист банана, взял из сада лимон и сухих плодов, и принес рыбу, и поставил ее перед ними.

И девушка с юношей и шейх Ибрахим подошли и стали есть, а покончив с едой, они вымыли руки, и Нур ад-Дин сказал: «Клянусь Аллахом, рыбак, ты оказал нам сегодня вечером прекрасную милость!» И он положил руку в карман и вынул ему три динара из тех динаров, что дал ему Санджар, когда он выходил в путешествие, и сказал: «О рыбак, извини меня! Если бы ты знал меня до того, что со мной случилось, я бы, наверное, удалил горечь бедности из твоего сердца, но возьми это по мере благословения Аллаха!» И он кинул динары халифу, и халиф взял их, и поцеловал, и убрал (а при всем этом халиф желал только послушать девушку, когда она будет петь).

И халиф сказал Нур ад-Дину: «Ты поступил хорошо и был милостив, но я хочу от твоей всеобъемлющей милости, чтобы эта девушка спела нам песню, и я бы послушал».

И тогда Нур ад-Дин сказал: «Анис аль-Джалис!» — и она отвечала: «Да!» — а он сказал ей: «Заклинаю тебя жизнью, спой нам что-нибудь ради этого рыбака, он хочет тебя послушать!»

И услышав слова своего господина, девушка взяла лютню, настроила ее струны, прошлась по ним и произнесла:

О стройная дева! Лишь тронула струны рукой,

Ты наши похитила души, украла покой.

Едва лишь запела — и слух возвратила глухому.

«Какие прекрасные звуки!» — воскликнул немой.

А потом она заиграла на диковинный лад, так что ошеломила умы, и произнесла такие стихи:

Вы нас почтили, украсив наш город собой.

Блеском рассеяли мглу этой ночи сырой.

В пору и мне благовоньями дом окропить:

Розовой влагою, мускусом и камфарой.

И халиф пришел тут в восторг, и волнение одолело его, и от сильного восторга он не мог удержаться и воскликнул: «Хорошо, клянусь Аллахом! Хорошо, клянусь Аллахом! Хорошо, клянусь Аллахом!» — а Нур ад-Дин спросил его: «О рыбак, понравилась ли тебе невольница?» И халиф отвечал: «Да, клянусь Аллахом!» — и тогда Нур ад-Дин сказал: «Она мой подарок тебе, — подарок благодарного, который не отменяет подарков и не берет обратно даров».

И затем Нур ад-Дин поднялся на ноги, и, взяв плащ, бросил его рыбаку и велел ему выйти и уходить с девушкой, и девушка посмотрела на Нур ад-Дина и сказала: «О господин, ты уходишь, не прощаясь! Если уж это неизбежно, постой, пока я с тобой прощусь и изъясню тебе свое состояние». И она произнесла такие стихи:

Страданье, тоска и печальная память былого

Измучили душу, и тело прозрачно, как дым.

Любимый, не надо твердить, что утешусь я скоро,

Не вижу исхода тоске и печалям моим.

Уж если способен в слезах своих кто-нибудь плавать,

По ним поплыву я, как челн по затонам речным.

О вы, кто владеет душой моей ныне и вечно,

Как хмель винограда разбавленный — кубком златым!

Разлука близка. Как я этой минуты страшилась!

О тот, кто играл моей страстью и сердцем живым!

О доблестный отпрыск Хакана, мечта моя, жажда!

О тот, кто душою и сердцем вовеки любим!

Ты ради меня не страшился и гнева владыки,

Теперь ты живешь на чужбине, блуждаешь, гоним.

О мой господин, пусть Аллах нам в разлуке поможет!

Ты отдал Кариму меня. Будь прославлен, Карим!

И когда она окончила стихотворение, Нур ад-Дин ответил ей такими стихами:

В минуту прощанья, в тот день роковой,

Рыдая, она говорила со мной:

«Скажи мне, как будешь ты жить без меня?»

В ответ я: «Спроси у того, кто живой».

И когда халиф услышал в стихах ее слова: «Кариму ты дал меня», — его стремление к ней увеличилось, но ему стало тяжело и трудно разлучить их, и он сказал юноше: «Господин мой, девушка упомянула в стихах, что ты стал врагом ее господину и обладателю. Расскажи же мне, с кем ты враждовал и кто тебя разыскивает». — «Клянусь Аллахом, о рыбак, — отвечал Нур ад-Дин, — со мной и с этой невольницей произошла удивительная история и диковинное дело, и будь оно написано иглами в уголках глаза, оно бы послужило назиданием для поучающихся!» И халиф спросил: «Не расскажешь ли ты нам о случившемся с тобою деле и не осведомишь ли нас о твоей истории? Быть может, тебе будет в этом облегчение, ведь помощь Аллаха близка». — «О рыбак, — спросил тогда Нур ад-Дин, — выслушаешь ли ты наш рассказ в нанизанных стихах, в рассыпанной речи?» И халиф ответил: «Рассыпанная речь — слова, а стихи — нанизанные жемчужины». И тогда Нур ад-Дин склонил голову к земле и произнес такие стихи:

Друг сердечный, давно я расстался со сном,

Трудно тем, кто покинул отеческий дом.

Мой родитель и холил меня и лелеял,

Но теперь обитает он в мире ином.

Бед немало в ту пору разбило мне сердце,

Много бед приключилось со мною потом.

Мне отец мой купил дорогую рабыню

С гибким станом, как ива, и ясным челом.

Я наследство на эту красотку истратил,

Разбазарил с друзьями за пирным столом.

Хоть с любимою было мне жаль расставаться,

Я на торжище с нею предстал городском.

Объявил ее цену на рынке посредник

И легко сторговался с одним стариком.

И тогда я разгневался гневом великим

И отбил у злодеев добычу силком.

Мой противник в неистовство впал, разъярился,

Налетел на меня с перекошенным ртом.

Я ответил ударом, отвел свою душу,

Справа бил его, слева крушил кулаком.

Убоявшись врагов, убежал я с базара,

От возмездия в доме укрылся родном.

Приказал изловить меня наш повелитель,

Но знакомый привратник, пришедший тайком,

Мне шепнул, чтоб скорей уходил я отсюда

В край далекий, где я никому не знаком.

И ушли мы из дому глубокою ночью,

И дошли до Багдада неблизким путем.

О рыбак, все, что было, тебе подарил я,

Был богатым, остался с пустым кошельком,

А теперь отдаю и души моей радость,

Жизнь отдам, если надо, и душу притом.

И когда он кончил свои стихи, халиф сказал ему: «О господин мой Нур ад-Дин, изложи мне твое дело», — и тот рассказал ему свою историю с начала до конца. И когда халиф понял, каково его положение, он спросил: «Куда ты сейчас направляешься?» — «Земли Аллаха обширны», — отвечал Нур ад-Дин. И халиф сказал: «Вот я напишу тебе бумажку, доставь ее султану Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни, и когда он прочтет ее, он не сделает тебе вреда». И Нур ад-Дин Али воскликнул: «А разве есть в мире рыбак, который переписывается с царями? Подобной вещи не бывает никогда!» — «Ты прав, — отвечал халиф, — но я скажу тебе причину: знай, что мы с ним читали в одной школе у одного учителя, и я был его старшим, а впоследствии его настигло несчастье, и он стал султаном, а мою судьбу Аллах переменил и сделал меня рыбаком. Но я не посылал к нему с просьбой без того, чтобы он не исполнил ее, и если бы я каждый день посылал ему тысячу просьб, он бы их наверное исполнил».

И услышав его слова, Нур ад-Дин сказал: «Хорошо, пиши, а я посмотрю». И халиф взял чернильницу и калам и написал славословия, а вслед за тем: «Это письмо от Харуна ар-Рашида, сына аль-Махди, его высочеству Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни, охваченному моей милостью, которого я сделал моим наместником над частью моего государства. Это письмо достигнет тебя вместе с Нур ад-Дином Али ибн Хаканом, сыном везиря, и в тот час, когда он прибудет к вам, сложи с себя власть и назначь его, и не перечь моему приказу. Мир тебе!»

Потом он отдал письмо Нур ад-Дину Али ибн Хакану, и Нур ад-Дин взял письмо, и поцеловал его, и положил в тюрбан, и тотчас же отправился в путь, вот что с ним было.

Что же касается халифа, то шейх Ибрахим посмотрел на него, когда он был в образе рыбака, и воскликнул: «О самый низкий из рыбаков, ты принес нам пару рыб, стоящих двадцать полушек, взял три динара и хочешь забрать и девушку тоже!» И халиф, услышав его слова, закричал на него и кивнул Масруру, и тот показался и ринулся на шейха. А Джафар послал одного мальчика из детей, бывших в саду, к дворцовому привратнику и потребовал от него царскую одежду, и мальчик ушел, и принес одежду, и поцеловал землю между руками халифа, и халиф снял то, что было на нем, и надел ту одежду.

А шейх Ибрахим сидел на скамеечке, и халиф стоял и смотрел, что будет, и тут шейх Ибрахим оторопел, и растерялся, и стал кусать пальцы, говоря: «Посмотри-ка! Сплю я или бодрствую?» — «О шейх Ибрахим, что означает твое состояние?» — спросил халиф, и тогда шейх Ибрахим очнулся от опьянения, и кинулся на землю, и произнес:

Прости, государь, прегрешенье — споткнулась нога.

Невольнику милость хозяев всегда дорога.

Я сделал как должно — покаялся в грешном деянье,

Взываю к пощаде, ведь можно простить и врага.

И халиф простил его и приказал, чтобы девушку доставили во дворец, и когда она прибыла во дворец, халиф отвел отдельное помещение ей одной и назначил людей, чтобы ей служить, и сказал ей: «Знай, что я послал твоего господина султаном в Басру, и если захочет Аллах великий, мы отправим ему почетную одежду и отошлем тебя к нему». Вот что случилось с этими.

Что же касается Нур ад-Дина Али ибн Хакана, то он ехал не переставая, пока не достиг Басры, а потом он пришел ко дворцу султана и издал громкий крик, и султан услышал его и потребовал к себе. И представ между его руками, Нур ад-Дин поцеловал землю, и вынул бумажку, и подал ее ему, и когда султан увидел заглавные строки письма, написанные почерком повелителя правоверных, он поднялся, и встал на ноги, и поцеловал их три раза, и воскликнул: «Внимание и повиновение Аллаху великому и повелителю правоверных!»

Потом он призвал четырех судей и эмиров и хотел снять с себя власть, но вдруг явился везирь — тот, аль-Муин ибн Сави. И султан дал ему бумажку, и везирь, прочтя ее, изорвал ее до конца, и взял в рот, и разжевал, и выбросил, и султан крикнул ему, разгневанный: «Горе тебе, что тебя побудило к таким поступкам?» А везирь отвечал ему: «Клянусь твоей жизнью, о владыка султан, этот не видался ни с халифом, ни с его везирем. Это висельник, злокозненный дьявол; ему попалась какая-то пустая бумажка, написанная почерком халифа, и он приспособил ее к своей цели. И халиф не посылал его взять у тебя власть, и у него нет ни благородного указа, ни грамоты о назначении. Он не пришел от халифа, никогда, никогда, никогда! И если бы это дело случилось, халиф бы наверное прислал вместе с ним придворного или везиря, но он пришел один».

«Так как же поступить?» — спросил султан, и везирь сказал: «Отошли этого юношу со мною — я возьму его от тебя и пошлю его с придворным в город Багдад. И если его слова правда, он привезет нам благородный указ и грамоту, если же он не привезет их, я возьму должное с этого моего обидчика». И услышав слова везиря аль-Муина ибн Сави, султан сказал: «Делай с ним что хочешь!»

И везирь взял его от султана в свой дом и кликнул своих слуг, и они разложили его и били, пока он не обеспамятел. И он наложил ему на ноги тяжелые оковы, и привел его в тюрьму, и крикнул тюремщику, и тот пришел и поцеловал землю между руками везиря (а этого тюремщика звали Кутейт). И везирь сказал ему: «О Кутейт, я хочу, чтобы ты взял и бросил его в один из подвалов, — которые у тебя в тюрьме, и пытал бы его ночью и днем!» И тюремщик отвечал: «Внимание и повиновение!»

А потом тюремщик ввел Нур ад-Дина в тюрьму и запер дверь, и после этого он велел обмести скамью, стоявшую за дверью, и накрыть ее подстилкой и ковром, и посадил на нее Нур ад-Дина, и расковал его оковы, и был к нему милостив. И везирь каждый день посылал к тюремщику и приказывал ему бить Нур ад-Дина, но тюремщик защищал его от этого в течение сорока дней.

А когда наступил день сорок первый, от халифа пришли подарки, и увидав их, султан был ими доволен и посоветовался с везирем относительно них, и кто-то сказал: «А может быть, это подарки для нового султана?» И сказал везирь аль-Муин ибн Сави: «Самым подходящим было бы убить его в час его прибытия». И султан воскликнул: «Клянусь Аллахом, ты напомнил мне о нем! Пойди приведи его и отруби ему голову». И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь! — и поднялся и сказал: — Я хочу, чтобы в городе кричали: «Кто хочет посмотреть на казнь Нур ад-Дина Али ибн Хакана, пусть приходит ко дворцу!» И придет и сопровождаемый и сопровождающий, чтобы посмотреть, и я исцелю свою душу и повергну в горе завистников». — «Делай что хочешь», — сказал ему султан.

И везирь пошел, счастливый и радостный, и пришел к вали, и велел ему кричать, как мы упомянули.

А когда люди услышали глашатая, они огорчились и заплакали — все, даже мальчики в школах и торговцы в лавках. И люди вперегонки побежали захватить места, чтобы посмотреть на это, а некоторые пошли к тюрьме, чтобы прийти с Нур ад-Дином. Везирь же отправился с десятью невольниками в тюрьму, и тюремщик Кутейт спросил его: «Что ты хочешь, наш владыка везирь?» — «Приведи мне этого висельника», — сказал везирь, и тюремщик ответил: «Он в самом зловещем положении — так много я его бил».

А потом тюремщик вошел и увидел, что Нур ад-Дин говорит такие стихи:

Кто мне поможет? Жестокие беды вокруг.

Где же лекарство, чтоб вылечить смертный недуг?

Сердце и душу мою источила разлука,

Волею судеб врагом моим сделался друг.

Люди, найду ль среди вас я надежного друга,

Кто на печальный призыв отозвался бы вдруг?

Смерть — пустяки, не страшусь я теперь и забвенья,

Не уповаю на жизнь после стольких разлук.

Боже единый, тобой — океаном познаний,

Тем, кто ведет нас вдоль этих дорожных излук,

Гласом ходатаев всех — я теперь заклинаю,

Дай отпущенье грехам, избавленье от мук.

И тогда тюремщик снял с него чистую одежду, надел на него две грязные рубахи и отвел его к везирю, и Нур ад-Дин посмотрел, и вдруг видит, что это его враг, который стремится его убить. И увидав его, он заплакал и спросил его: «Разве ты в безопасности от судьбы? Или не слышал ты слов поэта:

Где ныне Хосрои? Тираны ушли навсегда.

От всех их сокровищ теперь не осталось следа».

«Знай, о везирь, — сказал он потом, — что лишь Аллах, да будет он превознесен и прославлен, творит то, что хочет». И везирь возразил: «О Али, ты пугаешь меня этими словами? Я сегодня отрублю тебе голову наперекор жителям Басры и не стану раздумывать, и пусть судьба делает что хочет. Я не посмотрю на твои увещания и посмотрю лишь на слова поэта:

Пусть судьба повелителем будет тебе.

Будь покорен, спокойно доверься судьбе.

А как прекрасны слова другого:

Кто врагов пережил хоть на миг,

Тот уже своей цели достиг».

И потом везирь приказал своим слугам взвалить Нур ад-Дина на спину мула, и слуги, которым было тяжело это сделать, сказали Нур ад-Дину: «Дай нам побить его камнями и разорвать его, если даже пропадут наши души». Но Нур ад-Дин отвечал им: «Ни за что не делайте этого. Разве вы не слышали слов поэта, сказавшего:

Обязан прожить я те дни, что назначил мне рок,

Закончились дни — значит, смерть к нам пришла на порог.

И если б меня в свое логово львы затащили,

Я не был бы съеден, покуда не кончен мой срок».

И потом они закричали о Нур ад-Дине: «Вот наименьшее воздаяние тому, кто возводит на царей ложное!» И его до тех пор возили по Басре, пока не остановились под окнами дворца, и тогда его поставили на ковре крови, и палач подошел к нему и сказал: «О господин мой, я подневольный раб в этом деле. Если у тебя есть какое-нибудь желание — скажи мне, и я его исполню: твоей жизни осталось только на то время, пока султан не покажет из окна лицо».

И тогда Нур ад-Дин посмотрел и налево, и назад, и вперед и произнес:

Я увидал палача, его меч и ковер.

Я закричал: «Это горе мое и позор!»

Кто мне поможет, кто мне руку дружбы протянет?

Кто отзовется и этим смягчит приговор?

Пробило время мое, и погибель совсем уже рядом.

Может быть, даже в раю повстречаю укор?

Кто мне воды поднесет, облегчит мои муки?

Кто на меня обратит свой сочувственный взор?

И люди стали плакать о нем, и палач встал, и взял чашку воды, и подал ее Нур ад-Дину, но везирь поднялся с места, и ударил рукой кружку с водой, и разбил ее, и закричал на палача, приказывая ему отрубить голову Нур ад-Дину. И тогда палач завязал Нур ад-Дину глаза, и народ закричал на везиря, и поднялись вопли, и умножились вопросы одних к другим, и когда все это было, вдруг взвилась пыль, и клубы ее наполнили воздух и равнину. И когда увидел это султан, который сидел во дворце, он сказал им: «Посмотрите в чем дело», — а везирь воскликнул: «Отрубим этому голову сначала!» Но султан возразил: «Подожди ты, пока увидим в чем дело».

А это была пыль, поднятая Джафаром Бармакидом, везирем халифа, и теми, кто был с ним, и причиной их прихода было то, что халиф провел тридцать дней, не упоминая о деле Али ибн Хакана, и никто ему о нем не говорил, пока он не подошел в какую-то ночь к комнате Анис аль-Джалис и не услышал, что она плачет и произносит красивым и приятным голосом слова поэта:

Образ твой видится издалека,

Имя твое не сойдет с языка.

И ее плач усилился, и вдруг халиф открыл дверь, и вошел в комнату, и увидел Анис аль-Джалис, которая плакала, а она, увидав халифа, упала на землю и поцеловала его ноги три раза, а потом произнесла:

О ты, кто корнями столь чист и рожденьем высок.

О дерева древнего плодоносящий росток!

Желаю тебе я напомнить твое обещанье.

Исполни его, совершенный, не будь так жесток!

И халиф спросил ее: «Кто ты?» — и она сказала: «Я подарок тебе от Али ибн Хакана и хочу исполнения обещания, данного мне тобою, что ты пошлешь меня к нему с почетным подарком; я здесь теперь уже тридцать дней не вкусила сна».

И тогда халиф потребовал Джафара Бармакида и сказал ему: «Джафар, я уже тридцать дней не слышу вестей об Али ибн Хакане, и я думаю, что султан убил его. Но, клянусь жизнью моей головы и гробницей моих отцов и дедов, если с ним случилось нехорошее дело, я непременно погублю того, кто был причиною этому, хотя бы он был мне дороже всех людей! Я хочу, чтобы ты сейчас же поехал в Басру и привез сведения о правителе Мухаммеде ибн Сулеймане аз-Зейни и об Али ибн Хакане. Если ты пробудешь в отсутствии дольше, чем требует расстояние пути, — прибавил халиф, — я снесу тебе голову. Ты знаешь, о сын моего дяди, о деле Нур ад-Дина Али и о том, что я послал его с письмом от меня. И если ты увидишь, о сын моего дяди, что правитель поступил не согласно с тем, что я послал сообщить ему, вези его и вези также везиря аль-Муина ибн Сави в том виде, в каком ты их найдешь. И не отсутствуй больше, чем того требует расстояние пути». И Джафар отвечал: «Внимание и повиновение!» — и затем он тотчас же собрался и ехал, пока не прибыл в Басру, и, обгоняя друг друга, устремились к царю Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни вести о прибытии Джафара Бармакида.

И везирь Джафар прибыл и увидел эту смуту, беспорядок и давку, и тогда он спросил: «Отчего эта давка?» И ему рассказали, что происходит с Нур ад-Дином Али ибн Хаканом, и, услышав их слова, Джафар поспешил подняться к султану, и приветствовал его, и осведомил его о том, зачем он приехал, и о том, что если с Али ибн Хаканом случилось дурное дело, султан погубит тех, кто был причиной этому. После этого он схватил султана и везиря аль-Муина ибн Сави, и заточил их, и приказал выпустить Нур ад-Дина Али ибн Хакана, и посадил его султаном на место султана Мухаммеда ибн Сулеймана аз-Зейни.

И он провел в Басре три дня — время угощения гостя, — а когда настало утро четвертого дня, Али ибн Хакан обратился к Джафару и сказал ему: «Я чувствую желание повидать повелителя правоверных». И Джафар сказал тогда царю Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни: «Снаряжайся в путь, мы совершим утреннюю молитву и поедем в Багдад», — и царь отвечал: «Внимание и повиновение!»

И они совершили утреннюю молитву, и все поехали, и с ними был везирь аль-Муин ибн Сави, который стал раскаиваться в том, что он сделал. А что касается Нур ад-Дина Али ибн Хакана, то он ехал рядом с Джафаром, и они ехали до тех пор, пока не достигли Багдада, Обители Мира.

После этого они вошли к халифу и, войдя к нему, рассказали о деле Нур ад-Дина и о том, как они нашли его близким к смерти. И тогда халиф обратился к Али ибн Хакану и сказал ему: «Возьми этот меч и отруби им голову твоего врага».

И Нур ад-Дин взял меч и подошел к аль-Муину ибн Сави, и тот посмотрел на него и сказал: «Я поступил по своей природе, ты поступи по своей». И Нур ад-Дин бросил меч из рук, и посмотрел на халифа, и сказал: «О повелитель правоверных, он обманул меня этими словами!»

«Оставь его ты, — сказал тогда халиф и крикнул Масруру: — О Масрур, встань ты и отруби ему голову!» И Масрур встал и отрубил ему голову.

И тогда халиф сказал Али ибн Хакану: «Пожелай от меня чего-нибудь». — «О господин мой, — отвечал Нур ад-Дин, — нет мне нужды владеть Басрой, я хочу только быть почтенным службою тебе и видеть твое лицо». И халиф отвечал: «С любовью и удовольствием!»

Потом он позвал ту невольницу, Анис аль-Джалис, и она появилась перед ним, и халиф пожаловал их обоих, и дал им дворец из дворцов Багдада, и назначил им выдачи, а Нур ад-Дина он сделал своим сотрапезником, и тот пребывал у него в приятнейшей жизни, пока не застигла его смерть».

Амр ибн Бахр аль-Джахиз

Из «Книги о хороших качествах и их противоположностях»

ПОЛЬЗА ОТ ЖЕНСКОЙ ВЕРНОСТИ

Рассказывал Хосрой:

Написал Балаш ибн Фейруз царю Индии, чтобы тот выдал за него свою дочь. Индийский царь не согласился, ответил отказом его гонцу и тем навлек на себя большую беду. Балаш ибн Фейруз выступил против него со своими конными и пешими; и когда выстроились друг против друга обе конницы, вызвал Балаш царя на поединок, заявив, что подло и стыдно царям выводить все свое войско на гибель ради собственных выгод. Вышел к нему царь Индии, и обменялись они ударами. Защитила Балаша прочность его кольчуги, и ударом в плечо он рассек царю шейную вену, так что вошел меч по самую грудь, и царь упал замертво. Балаш разбил его конницу, вступил в город и приказал своим верным людям окружить дворец царской дочери, а когда захватил те богатства, что были во дворце, то послал за ней самой. И она, плача, сказала посланнику:

— Скажи своему царю, чью доброту так хвалят и превозносят, кого так любят подданные и кто так счастлив своей победой: да, ты завоевал меня и я стала одной из тех, кто вправе рассчитывать на твою благосклонность и сострадание. И если ты согласишься не смотреть на меня, пока не вернешься в свое царство, то сделай так.

Воротился посланник к Балашу и передал ему эти слова. Балаш согласился исполнить ее просьбу. Он отправился домой и ее повезли за ним. Вернувшись в свое царство, он приготовил для девушки отдельную от гарема комнату, поселил ее там и велел принести для нее роскошную парчу, драгоценные камни, золотые ларцы и другие подарки, утварь и мебель, какие не приносили еще ни для одной из его жен. Потом он попросил позволения войти к ней, и она позволила. Он пробыл у нее семь дней и семь ночей, восхищаясь ею, не возражая ей ни в чем и оказывая ей почет.

На восьмой день он вышел от нее и запало ему в сердце то пренебрежение, с каким она отнеслась к его посещению. Шли месяцы, а он все не входил к ней, и однажды она сказала своей служанке:

— Удивительное дело! Царь проливал из-за меня кровь, а завладев мною, забыл обо мне. Пойди-ка проведай, сколько у него жен и какую из них он любит более всех, и, как узнаешь, сообщи мне.

Отправилась служанка, выведала все, вернулась и сказала:

— Я узнала, что у него четыреста женщин, невольниц и свободных, и нет среди них никого дороже ему, чем дочь одного из его конюхов. Она понравилась ему, и он на ней женился.

Тогда царская дочь сказала:

— Ступай к ней, передай ей от меня поклон и скажи, что я хочу стать ей сестрой и верной подругой.

Отправилась служанка к дочери конюха и сказала про желание своей госпожи. Та ответила:

— Поклонись ей от меня и скажи, что я люблю ее и согласна принять ее дружбу. Пусть она приходит ко мне.

Служанка вернулась и рассказала это своей госпоже. Тогда индуска оделась в свой лучший наряд и отправилась к дочери конюха. Она вошла к ней в дом и дала знать о своем приходе. Когда дочь конюха вышла, индуска вновь заверила ее в своей любви и в своем желании дружить с нею. Дочь конюха отвечала очень дружелюбно и сказала, что ей радостно это слышать. Потом они поговорили некоторое время, и гостья ушла. С тех пор стала индуска наведываться к ней, выказывая ей свою привязанность. И когда она освоилась у нее, то сказала:

— Ты похитила сердце у царя, одержав верх над остальными, и ни у одной из нас нет счастья. Расскажи, как тебе это удалось. Я еще больше порадуюсь за тебя и еще больше буду тебя любить.

Сказала дочь конюха:

— Когда я увидела, что не обладаю ни знатностью, ни красотой, то решила: не обратится от меня царь к наслаждению в уединении с другой женой, если я буду откликаться на любое его желание и склонять к себе его сердце добротой и услужливостью. Он постоянно видит меня такою, в то время как другие его жены ведут себя заносчиво с равными себе, хвастают своей красотой, кичатся властью. И я поняла, что коли нет у меня ни знатности их, ни красоты, ни особых достоинств, то мне не подобает то, что подобает им, — за мою простоту он и предпочел меня всем своим женщинам.

Когда дочь индийского царя услышала это, она поняла, что сердце мужчины могут привлечь только угождение его прихотям и податливость. И тогда она решила сделать эти качества своим орудием. Вернувшись к себе во дворец, дочь индийского царя сказала служанке:

— Пойди к такой-то (то есть к дочери конюха) и, если увидишь у нее царя, скажи ей, что я мучаюсь от болезни, которая приключилась со мной.

Отправилась служанка к дочери конюха, а царь как раз был у нее. Передала она слова своей госпожи. Стало царю жаль ее. Вспомнил он о том, что живет она на чужбине, и о том, что ее отец погиб от его руки. И сказал он дочери конюха:

— Как ты думаешь, пойти мне к ней?

Она ответила:

— О царь! Общение с ней доставляет мне радость и удовольствие — то, чего не дает мне дружба ни с одной из твоих жен. Пойди к ней, ведь она чужеземка, которая разлучена со своим народом, и потому заслуживает сострадания.

Отправился царь к ней во дворец и вошел в ее покои. Она поднялась к нему в своем лучшем наряде, нежная, сверкающая драгоценностями, благоухающая, и поцеловала его в лоб. Потом взяла его за руку, усадила на свое ложе и стала целовать ему руки и ноги, смеясь, не скрывая своей радости от того, что он пришел. И он привлек ее к себе и стал склонять к близости — она не противилась и отвечала на каждое его желание.

Когда он удовлетворил свою страсть, то ему захотелось поговорить с ней, и он сказал:

— Твой посланник говорил мне, будто ты страдаешь от болезни…

Она ответила:

— Ах, господин мой! Я была больна от разлуки с тобой, пока не исцелило меня это свидание. Я велела сказать так, потому что ты причинил мне муки — вызвал во мне страсть, а потом надолго отвернулся от меня.

И они стали нежно ласкать друг друга, и он пробыл у нее семь дней. Они развлекались, вспоминали прошедшее и обнимались, как вдруг однажды пришла служанка от дочери конюха. Она приветствовала царя так, как подобает приветствовать царей, а потом обратилась к индуске:

— Моя госпожа, дочь конюха говорит тебе вот что: «В твоей душе соединились три черты: первая — вероломство по отношению к твоей наставнице, вторая — наглость, а третья — неблагодарность, и я скоро заставлю тебя испытать царский гнев».

Прикрикнула индуска на служанку, чтобы та замолчала, и слезы навернулись ей на глаза. Она взглянула на царя, словно ища у него защиты. Сказал ей царь:

— О любимая моя! Не сердись на рабыню, которую я тебе дарю со всем ее богатством.

Тут рассеялась ее скорбь, и она сказала посланнице:

— Ступай и скажи, что царь подарил мне ее и все то, чем она владеет, и еще скажи ей: «Подлость твоей души внушила тебе низкие помыслы, и ты забыла всякие приличия; явись ко мне сейчас же с полным смирением и рабской покорностью».

И когда посланница передала это своей госпоже, та сама пришла к индуске, приветствовала царя и встала перед ним. Сказала ей индуска:

— Сколько же спеси в твоих словах, переданных мне!

— О госпожа моя, — отвечала дочь конюха, — дозволь мне слово молвить.

И когда индуска ответила согласием, та сказала:

— О госпожа, я надеюсь только на присущие тебе кротость и милосердие. И не может обидеть меня возвышением надо мной тот, кто достойнее меня, ведь каждая ветвь возвращается к своему стволу и каждый цветок связан со своим корнем.

— Истинная правда, — сказала индуска. — Но хватит с меня твоих благостных речей. Хочешь не хочешь, а теперь ты принадлежишь мне и я выдаю тебя замуж за такого-то из моих слуг, большего ты не достойна.

Отвечала дочь конюха:

— Тот, кто привык к высокому положению, не примирится с унижением, а тот, кто дружит с великими, противится дружбе с низкими людьми. Ведь я ждала от тебя благосклонности и надеялась на твою доброжелательность — и вдруг ты решилась на такое! Смерть была бы мне сладка, но как я тебя оставлю в живых?

Потом сказала:

— О царь, поистине удовольствия твои и радости не вечны и вместо них явится к тебе нечто совсем противоположное. Так опасайся этой индуски, она не безопасна для тебя: ведь она из чужого рода и не возбудят в ней сочувствия к тебе узы родства, она чужеземка, и не будет испытывать к тебе признательности. Поистине она скорее всего таит в душе злобу и месть, ведь ты убил ее отца и лишил ее чести, так берегись ее! И пусть не тешит твое сердце ее любовь — поистине, когда она прибегнет к хитрости, чтобы убить тебя, то мы сможем только убить ее, так же как когда-то произошло с лисой и вожаком птиц.

Спросил царь:

— А что с ними было?

И она ответила:

— Рассказывают, что лиса, проголодавшись, однажды ночью взобралась на дерево, чтобы поесть плодов, как вдруг лощина, в которой это дерево росло, наполнилась водой, сильный поток вырвал дерево с корнями и понес, а с ним и лису, потом поднял и опустил его, так что лиса очутилась на далекой земле. И оказалось, что поток принес ее к подножию горы, где росло множество деревьев с сочными плодами, а на тех деревьях сидели какие-то птицы, и было их столько, что не счесть. И лиса еще выше взобралась на дерево, дрожа от страха, потому что она не знала эту землю и не могла рассчитывать на дружбу тех животных, которые на этой земле водились. Мимо летел вожак птиц и спросил ее:

— Кто ты?

Лиса сказала:

— Я — зверь, меня отнес поток и бросил здесь, у вашей горы, и так я оказалась на чужой земле.

— Умеешь ли ты что-нибудь делать? — спросил ее вожак.

— Да, — отвечала лиса, — я могу узнавать, созрел ли плод, и еще могу делать для птиц гнезда в земле, куда могут прятаться их птенцы от зноя и холода.

— Здесь твое ремесло как раз пригодится, — отвечал ей вожак. — Оставайся у нас, мы поможем тебе и узнаем, будешь ли ты жить с нами в добром соседстве.

Осталась лиса у вожака и стала учить птиц узнавать спелые плоды и рыла для них лапами ямы в земле, чтобы они выводили в них птенцов. А когда наступала ночь и лисе очень хотелось мяса, она просовывала лапу в одну из нор и вытаскивала птицу или ее птенцов и съедала, а перья закапывала в землю. И стали птицы искать тех, кого она съедала одного за другим. И говорили они друг другу:

— Не теряли мы лучших наших братьев, пока не появилось среди нас это животное. Эти птицы обычно не улетали надолго, и мы не знаем, что за участь постигла их.

И сказал им вожак:

— В вас говорит зависть к Этому животному! Разве вы не видите, что благодаря ему вы и едите досыта, и птенцы ваши обитают в гнездах, где им не страшен ни холод, ни зной?

— Ты — наш владыка, — сказали птицы. — Ты прозорливее в делах, чем мы.

— Что толку от разговоров? Я должен узнать сам, где здесь правда, а где ложь, — заключил вожак.

Когда наступила ночь, он спустился с дерева и залез в одно из тех гнезд.

А лиса — как это она обычно делала — подкралась к гнезду, просунула в него лапу и схватила птичьего вожака за голову. Сказал вожак:

— Ведь предупреждали меня птицы! Ах, если бы я послушался их совета!

— Так ты вожак? — спросила Лиса.

— Да, — отозвался он.

— Вот уж не думала, — промолвила лиса, — что ты так глуп.

— Отпусти меня, и я дам тебе должность сообразно твоим знаниям и хитроумию.

Ответила лиса:

— Мои родители наказывали мне не отпускать добычи, коли вцепишься в нее клыками. Не по собственной ли глупости ты не довольствовался теми плодами и гнездами, которыми довольствовались твои отцы, и не успокаивался, пока не испытал сам, какова я есть, вместо того чтобы подвергнуть риску кого-нибудь другого?

Потом она съела птицу, а перья закопала. Так потеряли птицы своего вожака. И тогда, обезумев от ярости, когтями и клювами заклевали они лису до смерти, но не получили в отмщение за своего вожака большего, чем смерть лисы.

Так бойся этой индуски!

Сказала индуска:

— Поистине, женщина радуется четырем мужчинам: отцу, брату, сыну и супругу. И самая достойная из женщин предпочитает мужа всей своей родне и ставит его выше себя. Что уж говорить о той, у которой нет ни отца, ни брата, а есть только муж? Уж не хочешь ли ты погубить царя, толкая его на то, чтобы, подобно тебе, он творил зло и строил козни, как в той сказке про ворона с голубкой?

Спросил царь:

— А о чем рассказывается в той сказке?

И ответила индуска вот что.

— Рассказывают, что ворон повадился летать на кухню к некоему царю и брать понемногу лучшие куски мяса, которые, случалось, там оставляли. Стали ворона подозревать в том, что он крадет мясо, ибо ворон, как известно, птица неверная и подлая по натуре. Прогнали ворона с кухни, сказав:

— Мы не доверяем этому ворону, ведь он из тех птиц, которых не любят — видят в них дурное предзнаменование.

Рассказал ворон о случившемся одной голубке, с которой он водил дружбу, и спросил у нее совета, а еще он рассказал ей, какие в той кухне есть чудесные кушанья и напитки. И сказала ему голубка:

— Лети со мной и покажи мне эту кухню.

И они прилетели на крышу кухни. Сказала голубка:

— Я вижу, что в этот дом нет никакой лазейки. Ты продолби для меня клювом дыру в потолке, такую, чтобы я могла войти, — мой клюв слишком слаб для этого.

Продолбил ворон потолок своим клювом, и голубка влетела в дом и опустилась посредине кухни. И удивила она всех кротостью нрава и красотой оперенья, и сторож устроил для нее гнездышко, в котором она могла бы укрыться, и она пребывала в том доме очень довольная. Позвал ее тогда ворон и сказал:

— Не этого я от тебя ожидал.

И ответила ему голубка:

— Если бы я выполнила свое обещание, то стала бы жертвой твоего вероломства: ведь люди знают мою верность и мое дружелюбие и знают, какой ты бываешь коварный и лживый и как ты нарушаешь свои обещания.

Так и мы с тобой, о дочь конюха: если бы я осталась верна тебе, то меня погубило бы твое вероломство и убил бы твой обман.

И сказала дочь конюха:

— О госпожа, поистине, в том, что ты услышала от меня, говорила моя уязвленная гордость. Я хотела отвратить от себя то, чего ты жаждешь — выдать меня замуж за какого-то твоего слугу.

— Не избежать тебе этого, — сказала индуска.

И ответила дочь конюха:

— Тот, кто привык к высокому положению, не примирится с унижением. Теперь мне сладка будет смерть.

С этими словами она достала яд, который принесла с собой, проглотила его и упала замертво.

Индуска осталась верна своему мужу, и они благоденствовали.

И была еще среди верных жен Ширин, жена Парвиза. Когда Шируе, сын Парвиза, убил своего отца и нарекся царем, он послал к Ширин гонцов, веля ее позвать. Но она воспротивилась и отказалась выполнить его просьбу. Тогда он отнял у нее все земли, владения и богатства, оскорбил ее всякими непристойностями и поносил гнусными словами. Когда она услышала об этом, то не стала жалеть ни о богатствах своих, ни о собственной участи. Она послала к Шируе гонца с такими словами: «О человек! Если не миновать мне того, о чем ты просил, то исполни сначала три моих желания, и тогда я соглашусь исполнить твое».

— Какие желания? — спросил он.

— Первое желание, — отвечала она, — чтобы ты вернул мои владения и мое имущество. Второе — чтобы ты поднялся на кафедру и в присутствии твоих сатрапов, твоей кавалерии и самых заслуженных людей твоего государства отказался от тех оскорблений, которые ты мне нанес. Третье желание: твой отец оставлял мне на хранение одну драгоценную вещь, ты прикажи мне открыть двери его гробницы, чтобы я могла вернуть это ему.

Согласился Шируе выполнить ее желание и приказал открыть для нее дверь гробницы. А у нее в перстне был смертельный яд — она проглотила его, обняла могилу своего мужа и умерла.

ПОЛЬЗА ОТ ЖЕНСКОГО ВЕРОЛОМСТВА

Рассказывают, что однажды ночью аль-Хаджжадж ибн Юсуф, страдая от бессонницы, послал за Ибн аль-Киррией и сказал ему:

— Никак я не могу уснуть. Ты расскажи мне историю, которая помогла бы мне скоротать ночь, и чтобы в ней рассказывалось о коварных проделках женщин.

Сказал Ибн аль-Киррия:

— Да исцелит Аллах правителя! Рассказывают о том, как один человек, которого звали Амр ибн Амир, родом из Басры, был известен своим благочестием и щедростью. У него была жена по имени Джамиля и еще был друг, тоже из благочестивцев. Отдал Амр ему на хранение тысячу динаров и сказал:

— Если со мной что-нибудь случится и ты увидишь, что мои домашние в нужде, дай им эти деньги.

После этого он пожил еще немного, потом Аллах его позвал, и он отправился к нему, а Джамиля осталась жить одна. Вскоре дела ее пошли плохо, и однажды она велела своей служанке пойти продать ее кольцо, чтобы как-нибудь прокормиться. Когда служанка стала продавать кольцо, ее вдруг увидел благочестивец, друг Амра.

Спросил он ее:

— Ты — такая-то?

— Да, — отвечала она.

— Какая нужда привела тебя сюда?

И служанка рассказала ему, что дела ее хозяйки ухудшились и она вынуждена была продать кольцо. Слезы потекли у него из глаз и он сказал:

— Я должен Амру тысячу динаров, ты скажи своей хозяйке об этом.

Пошла служанка, радостно смеясь и приговаривая:

— Скоро получим хлеб насущный, законный… Добытый трудами моего щедрого и достойного господина.

Когда хозяйка это услышала, она спросила ее, почему она так говорит, и та ей обо всем рассказала. Хозяйка упала на колени, кланяясь и воздавая хвалу Аллаху, а потом послала служанку к благочестивцу. Он пришел с деньгами, но когда вошел в дом, то пожелал отдать деньги только ей самой. Джамиля вышла к нему, и он, увидев, как она прекрасна, пленился ею, разум и стыд покинули его и он заговорил:

Мое тело, и сердце, и разум — все стало чужим.

Размягчаются кости под взглядом прекрасным твоим.

Возвратив мою душу, получишь ты дар от меня

Столь богатый, что долг мой ничтожен в сравнении с ним![1]

Долго стояла Джамиля, потупившись от его слов, потом сказала:

— Горе тебе! Ведь ты известен своей добродетелью и тебе приписывают необычайное благочестие.

— Да, я благочестив, однако свет твоего лица истерзал мое тело, ты скажи мне слово, которое воскресит меня. Таково состояние страдальца, который ищет у тебя помощи, — ответил он.

— Ах ты, лицемер и обманщик! Поди прочь от меня, позор тебе! — закричала она.

И он вышел от нее, но уже успел влюбиться до безумия.

Стала Джамиля думать, как ей получить свой долг. Пошла она к царю, чтобы подать ему жалобу, но ее к нему не пустили. Тогда она пошла к хаджибу и пожаловалась ему. Красота ее поразила хаджиба, и он сказал:

— С таким лицом, как у тебя, не приносят жалоб и не ведут тяжб. Не хочешь ли ты получить денег в два раза больше, чем просишь? Все будет по-хорошему и останется в тайне.

Ответила она:

— Горе свободной женщине, которую склоняют к делам подозрительным.

И пошла со своей жалобой к начальнику стражи. Его также привела в восхищение красота Джамили, и он сказал:

— Твоя жалоба на благочестивца может быть принята только в том случае, если есть два полноправных свидетеля. Но я перекуплю твою тяжбу, если ты снизойдешь ко мне и доставишь мне наслаждение.

От начальника стражи она пошла к судье и пожаловалась ему. Ее красота очаровала судью, и он едва не лишился рассудка — так был восхищен ею. Сказал он ей:

— О свет очей моих! Не будет тебе отказано в иске, и долг возместят тебе. Но не хочешь ли ты сойтись со мной и обеспечить себя на всю жизнь?

Повернулась она и ушла. И решила прибегнуть — к хитрости, чтобы вернуть свой долг. Послала она служанку к плотнику, и он сделал для нее сундук с тремя отделениями, так что каждое из них имело свою дверцу. Потом она послала служанку к хаджибу сказать, чтобы он пришел к ней на рассвете, к начальнику стражи, чтобы пришел к ней, когда рассветет, к судье, чтобы он пришел, когда солнце поднимется, и к благочестивцу, чтобы он пришел к ней в полдень.

И пришел к ней хаджиб, встретила она его и заговорила с ним. Не успела она договорить, как служанка сообщила ей о приходе начальника стражи. Сказала она хаджибу:

— В моем доме некуда спрятаться, кроме как в этот сундук. Полезай в любую дверцу, какую хочешь.

Забрался хаджиб в одно из отделений сундука, и она закрыла за ним дверцу.

Вошел начальник стражи, и только направилась к нему Джамиля с ласковой улыбкой, как служанка сообщила ей, что явился судья.

— Куда мне деваться? — спросил начальник стражи.

— Негде в моем доме укрыться, — отвечала она, — кроме как в этом сундуке. В нем два отделения. Полезай в любое.

Он залез в сундук, и она захлопнула за ним дверцу. Когда вошел судья, она радушно встретила его и пошла к нему с ласковыми речами, но в это время ей сказали, что явился благочестивец.

Сказал судья:

— Как бы его прогнать?

— Не могу я прогнать его, — ответила она.

— Что же делать? — спросил судья.

— Давай сделаем так, — предложила она, — я посажу тебя в этот сундук и буду вести с ним тяжбу. А ты будешь свидетелем того, что услышишь, и рассудишь нас по справедливости.

Он согласился и спрятался в третий отсек сундука, и она закрыла за ним дверцу. Вошел благочестивец.

— Добро пожаловать, злополучный гость, — сказала она ему. — Что привело тебя к нам?

— Я страстно хотел видеть тебя и быть рядом с тобой, — отвечал благочестивец.

— А деньги? Что ты скажешь о них? — спросила она. — Призови Аллаха в свидетели и обещай, что вернешь их, — когда я подчинюсь твоему желанию.

И сказал он, обращаясь к Аллаху:

— Призываю тебя в свидетели. Я должен Джамиле тысячу динаров, эти деньги дал мне на хранение ее муж.

Как только Джамиля услышала это, она позвала служанку, и та поспешила во дворец к царю и подала ему жалобу своей госпожи. Царь послал за хаджибом, за начальником стражи и за судьей, но никого из них не нашли. Тогда он призвал Джамилю и спросил, есть ли у нее доказательства. И она сказала:

— За меня будеть свидетельствовать мой сундук.

Засмеялся царь:

— При твоей красоте это возможно.

И он распорядился послать за сундуком повозку. Сундук погрузили в нее и привезли прямо к царю. Джамиля встала, ударила по сундуку рукой и сказала:

— Клянись Аллахом, что будешь говорить только правду и засвидетельствуешь то, о чем слышали, иначе я подожгу тебя.

И внезапно из глубины сундука завопили сразу три голоса, свидетельствуя о признании благочестивца. Царь был поражен, а Джамиля сказала:

— Я не нашла в государстве людей надежнее и правдивее, чем эти трое, поэтому я призвала их в свидетели против моего должника.

Потом она открыла сундук и выпустила из него троих мужчин. Спросил ее царь, почему она сделала так, и она все ему рассказала и получила от благочестивца свой долг.

И сказал аль-Хаджжадж:

— Какая умница, как ловко все устроила, чтобы получить свои деньги!

Абу Мухаммед аль-Касим аль-Харири

Из книги «Макамы»

ТЕБРИЗСКАЯ МАКАМА

Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:

— Помню, когда-то жил я в Тебризе весело и богато. Но недолго длились счастливые дни — днями трудными сменились они. Ветер злосчастий всех раскидал, друзей, покровителей я растерял и решился с Тебризом проститься, в странствия вновь пуститься. Стал я что нужно в путь запасать да попутчиков верных искать. Как вдруг Абу Зейд идет мне прямо навстречу, рваный плащ накинув на плечи, а вокруг него — женщины огромной толпой, словно стадо верблюдиц, спешащих на водопой.

Друга стал я расспрашивать, что случилось, уж не беда ли с ним приключилась, давно ль он в Тебризе, куда идет и почему за собой такую ораву ведет. На одну из спутниц, идущую рядом, с красивым лицом и со злобным взглядом, Абу Зейд указал и сказал:

— Я взял ее в жены, чтобы грязь холостяцкую она с меня смыла, чтобы нежною лаской жизнь мою усладила. Но взвалил я на плечи непосильную ношу — весь в поту, задыхаюсь, вот-вот ее сброшу. Нрава злее, чем у нее, в целом мире не сыщешь, коварнее женщины не отыщешь. Супружеских прав моих она признавать не желает, а чтобы алчность ее утолить, доходов моих не хватает. Я устал от нее, как от тяжкой работы, вместо покоя она принесла мне одни заботы. Мы теперь к городскому кади идем, у него-то уж мы справедливость найдем: пусть он или помирит нас, или даст нам развод тотчас.

Продолжал аль-Харис ибн Хаммам:

— Тут любопытство мое разгорелось: кто из них верх возьмет, мне узнать захотелось. На сборы махнул я рукой и пошел за супругами, хоть и прок в этом был небольшой. Вот мы явились к тебризскому кади в дом, а этого кади молва называла великим скупцом — из тех, кто никогда не решится даже добычей своей зубочистки с тобой поделиться.

Абу Зейд колена перед судьей преклонил и во всеуслышание возгласил:

— Да будет милостив к нашему кади Аллах и да пошлет ему от щедрот своих и успех в делах! Знай, что эта верблюдица не хочет узды признавать, упрямится, в сторону норовит убежать. Я же покорней ей, чем пальцы рук, и в обхожденье — самый сердечный супруг.

Кади сказал:

— Негодница! Мужу непослушание требует строгого наказания! Если ты его прогневила, то побои жестокие заслужила!

Женщина ответила:

— Пусть судья досточтимый знает, что муж мой целые дни на задворках где-то гуляет, меня в одиночестве оставляет и меня же потом обвиняет.

Обратив к Абу Зейду суровый взор, кади воскликнул:

— Какой позор! Зерна посеяв в пустыне, ты ждешь урожая или хочешь цыплят получить, на камни наседку сажая! Скорей уходи! Нет для тебя прощения! Ты вызываешь во мне отвращение!

Абу Зейд завопил:

— Свидетелем мне Аллах, эта женщина лживей, чем Саджах!

Жена его в ответ закричала:

— Лживей, чем он, я еще никого не встречала! Клянусь дорогой к Мекканскому храму, он превосходит лживостью лжепророка Абу-Сумаму!

Гнев Абу Зейда ярким пламенем запылал; рассердясь на жену, такую он речь сказал:

— Стыдись, распутница, вонючая лужа, отрава соседа, горе для мужа! Когда мы одни, ты меня терзаешь, а перед людьми во лжи обвиняешь. Вспомни, когда тебя к мужу ввели — о, как люди меня обмануть могли! — обезьяны ты была безобразней, чумы заразней, зловоннее мертвечины, жестче старой овчины, риджля глупее, сухой мочалки грубее, подстилки в хлеву грязнее, зимних ночей холоднее, голее кожуры граната и шире устья Тигра и Евфрата! Все грехи я твои прикрыл, в тайне твой позор сохранил!

Но даже если б с тобой поделилась Ширин красотой, а Зебба — власти своей полнотой, приданым бы поделилась Буран, а троном — Балкис, чьим мужем был царь Сулейман, будь ты, словно Зубейда, богата, красноречива, как аль-Ханса, оплакивающая брата, будь, как Рабиа, благочестива, как мать корейшитов, горделива — все равно я тобою бы погнушался, седлом своим сделать бы тебя отказался, не пустил бы к тебе и своего жеребца — клянусь всемогуществом творца!

Тут женщина разозлилась, рукава засучила, к Абу Зейду в ярости подскочила:

— Ах ты, который Мадира гнуснее, жалкой блохи грязнее, гиены трусливей, ворона злоречивей! Ты язык наточил, как острый нож, режешь честь мою — а сам-то хорош! Ты ослицы Абу Дуламы сквернее, клопа-кровопийцы вреднее, обрезка ногтя невидней, порчи воздуха в собранье постыдней!

Даже если б у Хасана проповедовать ты научился, если бы аш-Шааби ученостью с тобой поделился, если бы, как Джарир, ты прославился сочиненьем сатир, если б в метрике ты превзошел аль-Халиля, если бы Абд аль-Хамида затмил красотою стиля, если бы наподобие Кусса овладел ты ораторским искусством, знал бы, как Абу Амр, грамматику и правила чтения или, словно аль-Асмаи, отдавал бы поэзии предпочтение — то и тогда бы, клянусь Кораном, в моей мечети ты бы не стал имамом. Нет, мечом в моих ножнах тебе не бывать, даже привратником у дверей моих не стоять! Клянусь Аллахом, не пригоден ты ни к чему, не можешь служить даже палкой, чтобы повесить суму!

Обоих выслушав, сказал им судья:

— Друг друга вы стоите, вижу я. Волчица и коршун — отличная пара! И ни к чему вам бесплодная свара. Оставь-ка, муж, свою злость поскорей, не ищи ты к дому окольных путей. А ты, жена, не бранись, поласковей мужа встречай да пошире дверь перед ним отворяй.

Сказала женщина:

— Клянусь Аллахом, лишь тогда я закрою рот на замок, когда он оденет меня с головы до ног. А чтобы покорность мою заслужить, должен он голод мой утолить.

Абу Зейд троекратно поклялся в том, что все его достоянье — рваный плащ, что на нем. Проницательным оком на супругов судья взглянул, острым умом кое-что смекнул, сурово нахмурясь, недовольство свое показал, потом сказал:

— Вам мало того, как видно, что перед судом вели вы себя бесстыдно, не стесняясь, друг друга бранили и, греха не боясь, друг на друга помои лили. Вы хотите еще меня провести, вокруг пальца надеетесь обвести. Но клянусь, мимо цели вы стрелы метали и напрасно за простака меня принимали. Повелитель верующих — да продлит его дни Аллах и да повергнет врагов его в прах — поставил меня споры тяжущихся судить — не долги их взаимные платить. Клянусь его милостью, даровавшей мне судейское звание, право суд вершить и налагать наказание, если вы не раскроете мне свои тайные козни и не признаетесь, в чем секрет вашей розни, то позор всенародный будет вам наказаньем, чтобы пример ваш постыдный всем послужил назиданьем.

Абу Зейд взор потупил, коварство тая, и промолвил:

— Слушай меня, судья:

Я — Абу Зейд ас-Серуджи, а это — моя жена.

Поверь мне, что с солнцем рядом стать может только луна.

Красой и нравом веселым — всем щедро наделена,

В свой храм моего монаха всегда впускает она.

И жажду мою утоляет только она одна,

Один лишь знаю источник, его лишь вода вкусна.

Но вот уж почти неделю мы ночи проводим без сна.

Взгляни на жену — ты видишь, она худа и бледна,

И я причины не скрою — давно уж она голодна.

Мы долго терпели, но силы теперь истощились до дна.

И вот мы придумали хитрость — недаром жена умна,—

На щедрость того уповаем, чья не скудеет казна.

В том, что бедны мы, право, беда наша, не вина.

Униженно голову клонит тот, чья печь холодна,

А честного в платье плута рядит пустая мошна.

Вот наша печальная тайна стала тебе ясна.

Суди нас теперь, о кади, подсказка тебе не нужна,

Казнить ты и миловать волен, на то тебе власть дана.

Тут кади воскликнул:

— Отряхни заботы с твоей души и утешиться поспеши. Ты не только заслуживаешь прощенья, но и за беды твои достойного возмещенья.

При этих словах жена возмутилась и, к свидетелям обратясь, на судью напустилась:

О жители Тебриза, в целом свете

Судьи достойней, право, не сыскать,

В нем нет пороков, даже самых малых,

Коль одного порока не считать —

Что поровну делить он не умеет,

Привыкши долю львиную хватать.

Ведь мы вдвоем пришли к нему, желая

Плодов заветных с дерева сорвать.

И что же? Старика он награждает,

Готов и похвалить и приласкать,

Мне ж ожидать хвалы или награды —

Ну словно дождика в июле ждать!

А между тем все это представленье

Я старика подбила разыграть.

И если захочу, то может кади

Посмешищем всего Тебриза стать!

Когда кади увидел, что эти двое на все способны, а языки их бритвам подобны, он понял, что они опаснее всякой заразы и могут навлечь на него все беды сразу, ибо отпустить одного с дарами, а другого с пустыми руками — все равно что с долгами расплачиваться долгами или, молитву творя в час заката, совершать вместо трех лишь два ракята. Кади нахмурился и зажмурился, насупился и потупился, забормотал невнятно, заговорил непонятно, кляня судейскую должность злосчастную и судьбу, ему неподвластную, и все несчастья, что на него навалились, словно бы сговорились. Вздохнувши тяжко, словно он все добро свое потерял, кади, как женщина, зарыдал и сказал:

— Неужели не удивляет вас, что две стрелы меня одного поразили зараз? Видано ли, чтоб за одно и то же плату требовать дважды? Разве напасешься воды на всех, кто страдает от жажды?

Затем он обратился к привратнику, у двери стоявшему и все приказания его выполнявшему, и сказал:

— Это день испытания, день страдания! Клянусь, злополучней я не видывал дня: нынче не я сужу, а судят меня. Не я справедливый налог налагаю, а с меня ни за что ни про что мзду взимают. Избавь ты меня от них, болтунов безбожных, парой динаров им глотки заткни понадежней, а после того выставь их за порог да двери запри на замок. Всем скажи, что судья нынче занят, жалобщиков не принимает; пусть ко мне никто не приходит и тяжбами не донимает.

Привратник от жалости к господину тоже всплакнул, рукавом со щеки слезу смахнул, вручил Абу Зейду и его жене по динару и сказал, выпроваживая достойную пару:

— Готов засвидетельствовать, вы двое хитрей всех живущих на свете, даже джиннов, не только людей! Однако советую вам суды уважать и язык свой в узде держать. Ведь не всякий на тебризского кади похож и не всюду любителей стихотворства найдешь!

Супруги привратника поблагодарили, совет его по достоинству оценили и удалились, добыче рады, оставив кади, снедаемого досадой.

Ибн Хазм

Из книги «Ожерелье голубки»

ГЛАВА О ПОКОРНОСТИ

Одно из удивительных явлений, случающихся при любви, — покорность любимой любящего, который насильно применяет свойства своей природы к свойствам той, в кого он влюблен. И видишь ты, что человек суров нравом, тугоузд, норовист, обладает решимостью, пылок в гордости, не терпит несправедливости, но едва только почувствует он веянье любви и кинется в ее пучины, и поплывет в ее море, как суровость обращается в мягкость, тяжелое становится легким, острое тупым, и непокорность сменяется послушанием. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Будет ли близости к нам возвращенье, и есть ли

предел переменам судьбы?

Ведь стал теперь меч рабом тростинки, а пленная

газель превратилась во льва.

Я скажу еще стихотворение, где есть такие стихи:

Поистине, если ты недоволен, я ничтожнейший из

погибающих, — я подобен легковесной монете,

что скользит из рук отбирающего.

Но быть убитым в любви к тебе — наслаждение;

дивись же тому, кто гибнет и наслаждается!

Оттуда же:

И если бы увидели лучи твоего лица персы, не

нужен был бы им Хурмузан и мобед.

А иногда любимая не терпит выражения жалобы и тяготится, слыша о любовной тоске, и видишь ты тогда, что любящий скрывает свою печаль и сдерживает грусть, храня свой недуг про себя.

Возлюбленный, поистине, клеветник, и, когда обвиняет он, начинаются извинения за любой грех и признания в преступлениях, хотя человек в них и неповинен, но соглашается он со словами возлюбленного и отказывается ему перечить.

Я хорошо знаю человека, которому на беду была послана такая возлюбленная, и она не переставала приписывать ему провинности, хотя за ним не было вины, и обрушивать на него упреки и гнев, хотя кожа его была чиста от греха.

Я скажу стихотворение к одному моему другу — оно приближается к тому, чем мы заняты, хотя и не принадлежит к этому:

Ты встречал меня с лицом, близость к которому —

униженье, а уйдешь от близости к нему, —

будет гнев.

Природе моей не противны легкие укоры, хотя и

порицают в волосах проседь.

Человек утомляет размышлением свою душу, но

родинки и пятнышки на лице прекрасны.

Они украшают, когда их мало, но дурно дело их,

когда перейдут они меру, и разве бывает

чрезмерность похвальна?

Оттуда же:

Помоги ему: от крайних забот своих заставляет он

плакать бумагу, чернила и почерк.

Но пусть не говорит говорящий, что терпение влюбленного, когда его унижает любимая, — низость души: он ошибется. Мы знаем, что любимая не ровня любящему и не подобна ему, чтобы отплачивать за ее обиды; не относится ее брань и грубость к тому, за что хулят человека, и не остается память о них на долгие годы. Это ведь происходит не в приемных залах халифов и покоях предводителей, где терпеливость навлекла бы презренье, а кротость привела бы к унижению. Ты видишь, что человек увлекается своей рабыней, неволя которой в его власти, и никакое препятствие не мешает ему ее обидеть, — какая же может быть от нее защита?

Что же касается причин гнева из-за оскорбления, то они не таковы. Это бывает лишь между знатными мужами, каждый вздох которых считают и за смыслом речей которых следят, приписывая им отдаленные причины, так как вельможи не роняют слов впустую и не бросают их зря. А любимая — это молодой тростник и гибкая ветка, она проявляет суровость и прощает, когда захочет, а не по какой-нибудь причине. Об этом я говорю:

Унижение в любви не порицается — ведь при любви

и гордый проявляет смирение.

Не дивитесь, что я унизился в таком положении,

в каком унизился прежде меня аль-Мустансир.

Любимая не подобна и не равна тебе, чтобы была

терпеливость твоя унижением, когда ты терпишь.

Яблоко упало, и больно от падения его, но если

разрезать его, — разве это защита, о которой

упоминают?

Рассказ

Вот удивительный случай покорности любящего возлюбленной. Я знаю человека, который не спал много ночей и испытывал тяжелые мучения, и разрывали сердце его все виды страсти. Потом он овладел той, кого любил, и возлюбленная ему не отказывала и не отталкивала его, но, когда увидел в ней любящий некоторое отвращение к тому, чего он желал, он оставил ее и от нее удалился — не из-за воздержанности и не вследствие страха, но для того чтобы остановиться на том, что соответствует желанию любимой. И не нашел он в своей душе помощи, чтобы совершить то, к чему не видел у возлюбленной охоты, хотя и испытывал он то, что испытывал.

Я знаю одного человека, который совершил такой поступок, но после раскаивался, так как выяснилась измена любимой. Я сказал об этом:

Хватай удобный случай и знай, что, как бежит

молния, так проходят и случаи.

Сколько дел возможных я откладывал, а уйдя,

оставили они горечь сожаления!

Спеши к сокровищу, тобою найденному; хватай

добычу, как ловящий в когти сокол.

Это же самое случилось с Абу-ль-Музаффаром Абд ар-Рахманом ибн Ахмадом ибн Махмудом, другом нашим. И я сказал ему одни свои стихи, и он полетел с ними повсюду и заимствовал их у меня, и произносить их стало его привычкой.

Рассказ

Однажды расспрашивал меня Абу Абдаллах Мухаммад ибн Кулейб, из жителей Кайравана, во дни моего пребывания в «Городе» (а это был человек с очень длинным языком, хорошо наученный задавать вопросы во всех отраслях), и сказал он мне, когда речь зашла о любви и ее свойствах: — Если отвратительно той, кого я люблю, меня встречать, и сторонится она близости со мною, — что мне делать? — Я считаю, — ответил я, — что тебе следует стараться привести в свою душу радость, встречаясь с любимой, даже если это ей отвратительно. — А я не считаю, этого, — молвил Абу Абдаллах. — Напротив, я предпочту любовь к ней любви к самому себе и ее желания — своему желанию и буду терпеть и терпеть, хотя бы была в этом гибель. — Я полюбил возлюбленную только ради своей души и для того, чтобы наслаждалась она ее образом, — отвечал я, — и я последую своему побуждению, и подчинюсь своей природе, и пойду по своему пути, желая для души радости. — Это неправое побуждение! — молвил Абу Абдаллах. — Сильнее, чем смерть, то, из-за чего желаешь смерти, и дороже души то, ради чего отдают душу. — Ты отдаешь свою душу не по доброй воле, а по принуждению, — отвечал я, — и если бы было для тебя возможно не отдать ее, ты бы, наверное, ее не отдал. А за добровольный отказ от встречи с любимой достоин ты порицания, так как принуждаешь свою душу и приводишь к ней гибель. — Ты человек доводов, — сказал Абу Абдаллах, — а нет доводов в любви, на которые бы обращали внимание. — Когда приводящий доводы поражен бедствием, — ответил я, и Абу Абдаллах молвил: — А какое бедствие больше любви?

ГЛАВА О ЕДИНЕНИИ

Одна из сторон любви — единение. Это высокий удел, великая степень, возвышенная ступень и счастливое предзнаменование, — нет, это обновленное бытие и блестящая жизнь, вечная радость и великая милость Аллаха! И если бы не была земная жизнь обителью преходящей, полной испытаний и смут, а рай — обителью воздаяния и безопасности от дел прорицаемых, — право сказали бы мы, что единение с любимой и есть чистое блаженство, ничем не замутненное, и радость без примеси, с которой нет печали, и завершение мечтаний, и предел надежд. Я испытал наслаждения с их изменчивостью и познал виды счастья, при их разнообразии, но ни приближение к султану, ни деньги, доставшиеся в прибыль, ни находка после потери, ни возвращение после долгого отсутствия, ни безопасность после страха и отдаления от убежища не западают так в душу, как единение; в особенности после долгих отказов, когда наступила разлука и разгорелось из-за нее волнение и вспыхнуло пламя тоски и запылал огонь надежды. Ни растения, распускающиеся, когда выпадет роса, ни цветы, расцветающие, когда прорвутся облака в час предрассветный, ни журчание воды, что пробирается ко всевозможным цветам, ни великолепие белых дворцов, окруженных зелеными садами, — ничто из этого не более прекрасно, чем сближение с любимой, качества которой угодны Аллаху, свойства которой достохвальны, черты которой соответствуют одна другой по красоте. Поистине, делает это слабым язык речистых и бессильно тут красноречие умеющих говорить; восхищается этим разум и восторгаются умы. Я говорю об этом:

Часто спрашивал меня вопрошающий, сколько прожил

я жизни, — а видел он седину у меня на висках

и щеках.

И отвечал я: — Минуту — ничего не считаю я жизнью

иного, — так судит разум и взгляд.

И говорил он: — Как это? Скажи мне яснее — сказал

ты ужасную новость и весть.

И отвечал я: — Ту, к кому сердце мое привязалось,

поцеловал ее однажды одним поцелуем — опасно

то было,

И поистине, жизнью, хотя мои годы продлились,

только эту минутку считаю я.

Одно из сладостных свойств близости — обещания, и поистине, обещание, исполнения которого ждешь, занимает нежное место в оболочке сердца! Они разделяются на два отдела, и первый из них — обещание любимой посетить любящего. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Беседую я с луной, когда медлит любимая, и вижу

я — в свете луны является мне ее блеск.

И провожу я ночь, похваляясь, а любовь — как

помешанная, и близость радуется, а разлука грустит.

Поистине, начало близости и первые признаки согласия проникают в душу, как ничто другое. Я хорошо знаю человека, который был испытан любовью в жилище, недалеком от любимой, и приближался к ней, когда хотел, без препятствия, но не было у него долгое время пути ни к чему, кроме взгляда и беседы, — ночью, если захочет он, или днем. И, наконец, помогли ему судьбы согласием любимой и позволили овладеть ее благоволением после того, как отчаялся он из-за долгого срока, и хорошо помню я, как он чуть не помешался от радости, и едва мог связывать слова от счастья. И я сказал об этом:

Клянусь молитвой моей! Когда бы я к господу

с ней обратился, наверное бы, были грехи пред

Аллахом мои прощены.

А если бы воззвал я с такою молитвой ко львам

из пустыни, стал бы вред от них меньше для

всех людей.

А второй вид — когда ждут, что исполнит любящий обещание и посетит любимую.

Подарила она поцелуй после долгих отказов, и

взволновалась во мне печаль, бывшая раньше

сокрытой.

Я, как тот, что пил воду, чтобы угасить свою жажду,

и подавился, и стал погребенным в могилах.

И еще я сказал:

Текла любовь моя, как текут вздохи, и отдал

я глазам коня поводья.

Владычица моя меня избегает, но иногда она щедра

при беглом случае.

Поцеловал я ее, ища себе отдыха, но лишь сильнее

застонала сушь в моем сердце.

И была душа моя, как сгоревшие, сухие травы,

в которые бросил бросающий головню.

Оттуда же:

О жемчужина Китая, прочь! — Я богат яхонтом

Андалусии.

Рассказ

Я хорошо знаю девушку, которая сильно полюбила одного юношу из сыновей предводителей, а тому не было ведомо, что с ней. И умножились ее заботы, и продлилась ее печаль, так что изнурена она была любовью, но юноша, по молодой гордости, не замечал этого, а открыть ему свое дело мешал девушке стыд перед ним, так как она была невинная, еще с печатью, и слишком его почитала, чтобы к нему броситься, не зная, будет ли это ему приятно. И когда затянулось это дело, а уверенность только еще подрастала, девушка пожаловалась одной женщине с мудрым мнением, которой она доверяла, так как этой женщине было поручено ее воспитание, и та сказала ей: — Намекни ему стихами. — И девушка делала так раз за разом, но юноша не обращал на все это внимания — а он был сообразителен и остер умом, но не предполагал этого и не стремился к тому, чтобы доискаться смысла ее слов воображением. И, наконец, ослабла стойкость этой девушки, и стеснилась у нее грудь, и не удержалась она, сидя с ним наедине однажды вечером (а юноша знал Аллаха и был целомудрен; он соблюдал свою честь и был далек от грехов). И, когда настало ей время уходить, она поспешно подошла к нему и поцеловала его в рот и повернулась в тот же миг, не сказав ему ни слова, и она так покачивалась на ходу, как я сказал об этом в моих стихах:

Когда она идет и раскачивается, она — как гибкий

стебель нарцисса в саду.

И кажется, вечно живет она в сердце влюбленного,

и там от бытия ее — волнение и беспокойство.

Ее походка, как походка голубки, — ни торопливости

нет в ней, достойной упрека, ни дурной

медлительности.

И юноша был поражен и раскаялся, и ослабели его руки, и почувствовал он боль в сердце, и напало на него уныние. И едва только скрылась девушка у него из глаз, как попал он в сети гибели, и вспыхнул в его сердце огонь, и тяжелы сделались его вздохи, и сменяли друг друга его страхи, и умножилась его тревога, и продлилась его бессонница, и не смежил он глаз в эту ночь. И было это началом любви между ними, продолжавшейся долгий век, пока не разорвала их близости рука отдаления.

И поистине, это одна из ловушек Иблиса, и относится это к треволнениям любви, перед которыми не устоит никто, кроме тех, кого охраняет Аллах — велик он и славен!

Некоторые люди говорят, что долгая близость губит любовь, но это слово ошибочное, и так бывает лишь у людей пресыщенных. Напротив, чем дольше близость, тем больше сближение, и про себя я скажу тебе, что я никогда не мог напиться водою близости досыта, и она лишь увеличивала мою жажду. Так судят те, кто искал лекарства в своем недуге, хоть и быстро отпускал он его.

Я достигал в обладании любимой самых отдаленных пределов, за которыми не найдет человек цели, но всегда видел ты меня желающим большего. Это долго продолжалось со мной, но я не чувствовал отвращения, и не приблизилось ко мне ослабление.

Одно собрание объединило меня с той, кого я любил, и, когда пускал я свой ум бродить по разным способам сближения, они все казались мне слишком слабыми для моих желаний, не утоляющими моей страсти и не прекращающими малейшей моей заботы, и видел ты, что чем больше я сближался, тем сильнее мучился от любви, и высекало огниво тоски огонь страсти между моими ребрами. В этом собрании я сказал:

Хотел бы я, чтобы разрезали мне ножом сердце и

ввели бы тебя туда, а потом в груди закрыли бы.

И пребывала б ты там, не живя в ином месте, пока

не окончится день воскресения и сбора.

Будь в сердце моем, пока я жив, а когда умру я,

поселись в оболочке его, во тьме могил.

Ничто в мире не равно состоянию двух любящих, когда нет над ними соглядатая и не угрожают им сплетники и когда в безопасности они от разлуки, и не желают разрыва, и далеки от пресыщения, не зная хулителей, и сошлись они качествами, и одинаково любят, и даровал им Аллах обильный удел, и жизнь в довольстве, и спокойное время, и близость их такова, как угодно господу, и продлилась их дружба, не прерываясь до времени наступления смерти, которой не отвратить и не избежать. Это дар, не доставшийся никому, и нужда, исполняющаяся не для всех, кто просит, и если бы не было при этом опасения внезапных ударов судьбы, что суждены в неведомом Аллахом, великим и славным, — наступления нежеланной разлуки, похищения смертью в пору юности или чего-нибудь с этим сходного, — право, сказал бы я, что это состояние, далекое от всякой беды и свободное от всякого несчастья.

Я видел человека, для которого соединилось все это, но только был он испытан в той, кого любил, суровым нравом и надменностью знающего, что его любят. И они не наслаждались жизнью, и не всходило над ними в какой-нибудь день солнце без того, чтобы не возник между ними в этот день спор, и обоим было свойственно это качество, так как каждый из них был уверен в любви другого, пока не отдалила их друг от друга разлука и не разлучила их смерть, предназначенная для сего мира.

Я говорю об этом:

Как стану я порицать разлуку и буду несправедлив

к ней, когда в каждом свойстве любимой — разлука?

Уже достаточно тесно было мне от любви, — как

же быть мне, если постигла меня и любовь и разлука?

Передают о Зияде, сыне Абу Суфьяна, — да помилует его Аллах! — что он спросил своих приближенных: — Кто счастливей всех людей в жизни? — Повелитель правоверных, — ответили ему. — А как же быть с тем, что терпит он от корейшитов? — спросил Зияд. — Ну, так ты, о эмир, — сказал ему. — А как же с тем, что я терплю от хариджитов и на границах? — сказал Зияд. И спросили его: — А кто же, о эмир? — И Зияд молвил: — Человек-мусульманин, у которого жена мусульманка, если в жизни у них достаток и довольна она мужем, и он доволен ею, и не знает он нас, и мы не знаем его.

И есть ли среди всего, что приятно тщеславию созданий, что проясняет сердце, подчиняет чувства, покоряет души, овладевает страстями, терзает умы и похищает рассудок, нечто столь прекрасное, как забота любящего о любимой? Я видел это свойство многократно, и поистине, это зрелище дивное, указывающее на чистую нежность, в особенности если это любовь, которую скрывают. И если бы видел ты любимую, когда вопрошает ее любящий намеком о причине гнева ее, и видел бы, как смущается влюбленный, стараясь выйти оттуда, куда попал, оправданиями и обращает их не в ту сторону, стремясь подыскать для своих слов смысл, который он мог бы выставить перед собеседниками, — ты, поистине, видел бы диво и скрытую усладу, с которой не сравнится никакое наслаждение. Я не видел ничего более привлекающего сердца, глубже проникающего в их жизнь и лучше пронизающего уязвимые места, чем подобное дело, и имеют любящие при сближении оправдания, которые делают слабыми людей с острым умом и сильными мыслями. Я увидел это как-то раз и сказал:

Когда я смешаю правду и ложь, я заставлю

беспечного принять все, что желаю.

Но между ними есть истинное различие, и признак

его виден разумному.

Так золото, если прибавить к нему серебра,

покажется настоящим глупому юноше;

Но если встретишь ты искусного ювелира, отличит

он чистое от поддельного.

Знаю я юношу и девушку, которые любили друг друга. И лежали они, когда был у них кто-нибудь, и была между ними большая подушка, из тех, что кладутся за спину знатных людей на коврах, и встречались их головы за подушкой, и они целовали друг друга и не были видимы, и казалось, что они только потягиваются от утомления. И одинаковость их любви достигла степени великой, так что влюбленный юноша даже иногда обижал девушку. Об этом я говорю:

Одно из чудес времени — ошеломляет оно и

слышащего и говорящего —

Желание коня иметь всадника, и унижение

спрошенного перед вопрошающим,

И милость пленного к берущему в плен, и

стремление убитого к убивающему,

Хотя никогда прежде не слышали мы средь людей

о покорности желаемого желающему.

И можно ли это иначе понять, как смирение

терпящего действие перед действующим?

Рассказывала мне женщина, которой я доверяю, что она видела юношу и девушку, и оба они любили друг друга избыточной любовью. И сошлись они в одном месте для веселья, и был у юноши в руке нож, которым он резал какие-то плоды, и потянул он нож слишком сильно и обрезал себе слегка большой палец, так что показалась на нем кровь. А на девушке было дорогое платье с золотым шитьем, имевшее цену, и она пожертвовала своим рукавом и, разорвав его, вынула оттуда кусок полотна, которым юноша завязал себе палец. Но такой поступок для любящего — малость в сравнении с тем, что он должен делать; это для него обязательное предписание и ниспосланный закон, — как же нет, когда он пожертвовал собою и подарил любимой свою душу? В чем же откажешь после этого?

Рассказ

Я застал в живых дочь Закарии, сына Яхьи ат-Тамими, прозванного Ибн Берталь; ее дядя, Мухаммад ибн Яхья, был судьей мусульманской общины в Кордове, и братом его был везир-военачальник, которого убил Талиб в знаменитой стычке у границы, вместе с двумя своими военачальниками — Мерваном ибн Ахмадом ибн Шахидом и Юсуфом ибн Саидом аль-Акки. Дочь Закарии была замужем за Яхьей ибн Мухаммадом, внуком везира Яхьи ибн Исхака. Гибель поспешила поразить его, когда они жили счастливейшей жизнью, в самой светлой радости, и горе его жены дошло до того, что она проспала с ним под одной простыней ночь, когда он умер, и сделала это последней памятью о муже и о близости с ним. И потом не оставляло ее горе до времени ее смерти.

И поистине, проявление сближения украдкой, при котором обманывают соглядатая и остерегаются присутствующих, как, например, скрытый смех, покашливанье, движение руками по телу, прижиманье боками и пожатие рукой или ногой, западает в душу сладостным образом. Я говорю об этом:

Сближению сокрытому принадлежит место, которого

нет у сближений возможных, не скрытых,

То сладость, смешанная со страхом, как соленые

рыбки на белом хлебе.

Рассказ

Рассказывал мне человек верный из друзей моих, благородный, из знатного дома, что в юности привязался он к девушке, жившей в одном из домов его семьи. А ему не давали к ней доступа, и блуждал из-за нее его разум. — И однажды, — говорил он мне, — пошли мы гулять в одно из наших поместий на равнине, к западу от Кордовы, с несколькими братьями моего отца, и стали ходить по садам, и удалились от жилищ, и развлекались мы у каналов, пока небо не покрылось облаками и не пошел дождь. А под рукой не было достаточно покрывал, и мой дядя, — говорил рассказчик, — приказал подать одно покрывало и накинул его на меня, и велел ей укрыться со мною, — и думай что хочешь о возможностях сближения на глазах людей, когда они этого не знали. О, как прекрасно собрание, подобное уединению, и многолюдство, сходное с одиночеством!.. И клянусь Аллахом, я никогда не забуду этого дня, — говорил он мне, и я хорошо помню, как он рассказывал эту историю, и все его члены смеялись, и он трясся от радости, несмотря на отдаленность встречи и длительность времени.

Я скажу об этом стихотворение, где есть такой стих:

Смеется сад, и плачут облака — подобно любимому,

которого видит влюбленный, плененный.

Дауд ибн Омар аль-Антаки

Из книги «Украшение рынков подробными рассказами о влюбленных»

* * *

Его звали Кайс ибн Зарих ибн Сунна, и был он одним из потомков Бекра ибн Абд Маната Узри, что из племени Хузаа. Жил Кайс в предместье Медины и был молочным братом Хусейна, сына халифа Али ибн Абу Талиба.

Познакомился Кайс с Любной, дочерью аль-Хубаба из племени Кааб, когда направлялся куда-то по своим делам и проезжал мимо тех мест, где жило это племя. Было очень жарко, он попросил воды. Из шатра к нему вышла женщина, высокая, пригожая лицом, умная в разговоре, приятная в обхождении. Она принесла ему воды, а когда он напился, спросила:

— Не отдохнешь ли ты у нас?

— Да, — ответил он.

И в сердце его вспыхнула любовь.

Она приготовила ему удобное место и дала все, что нужно.

Пришел ее отец, увидел гостя и приветствовал его. Для него закололи верблюда, и целый день Кайс провел у них.

Уехал он страстно влюбленный, но скрывал свои чувства, пока мог с ними совладать. А когда это стало ему не под силу, начал воспевать ее в стихах, и все об этом узнали.

Потом он приезжал к ней еще раз. Оставшись с ней наедине, он рассказал о своей любви и увидел, что она тоже любит его. Он уехал. И каждый из них знал, что на душе у другого.

Когда он поведал обо всем своему отцу, тот строго сказал:

— Оставь ее, ты должен жениться на одной из дочерей своего дяди!

Опечаленный, он пришел к матери, но и от нее услышал такие же слова.

Тогда он оставил родителей, направился к Хусейну ибн Али и признался ему во всем. Хусейн исполнился сочувствия к нему и взялся уладить дело.

Вместе они пришли к отцу Любны. Хусейн спросил, согласен ли он отдать свою дочь в жены Кайсу.

— О сын пророка, если ты пришел с таким поручением, этого вполне достаточно, — ответил тот. — Однако все зависит от отца жениха, как это принято у арабов.

Хусейн поблагодарил его и отправился к отцу Кайса. Ас-Суйути в книге «Объяснение цитат» пересказывает слова Ибн Асакира о том, что Хусейн ибн Али, узнав о несогласии отца Кайса, пришел к нему босиком по горячему песку и бросился на землю к его ногам.

Тогда тот смилостивился и разрешил Кайсу жениться на Любне. Джаляль ас-Суйути добавляет, что Хусейн сам выплатил выкуп за невесту.

После женитьбы Кайс долгое время находился на вершине счастья, блаженства и любви. Увлеченный молодой женой, он стал реже видеться с матерью, с которой прежде почти не расставался. Тогда та пожаловалась мужу на сына и добавила с упреком:

— Если б ты женил его на такой, которая могла стать матерью, у тебя был бы внук, он продолжил бы твой род, хранил бы твой дом и твое имущество.

С этим они явились к Кайсу и предложили ему оставить Любну, но он наотрез отказался.

Десять лет он им противился. Однажды отец Кайса вышел из дома и поклялся матери, что не зайдет под крышу, пока сын не разведется с Любной. Когда жара стала совсем невыносимой, Кайс вышел к нему, укрыл его своим плащом и стоял на солнцепеке, пока не стемнело.

Потом он зашел к Любне, долгая у них была беседа, они обнимали друг друга и плакали.

— Не разводись со мной, ты погибнешь, — повторяла она ему.

Но все-таки он решился на развод.

Когда истекло время идда и она стала готовиться к отъезду, он пришел и увидел, что шатер ее собран. Он спросил у служанки, что происходит, и услышал в ответ:

— Спроси у Любны.

Тогда Кайс отправился к ней, но ее родственники не впустили его, сказав, что она собирается на другой день уехать. Узнав об этом, он лишился чувств.

Так они расстались, но в разлуке страсть его окрепла, любовь разгорелась; он заболел, едва не лишился рассудка. Люди упрекали его отца за то, что тот поступил несправедливо. Отец раскаивался, сожалел, старался хоть чем-нибудь угодить сыну, послал к нему врача, который расспрашивал Кайса о его самочувствии, и певиц, развлекавших его. И тогда Кайс воскликнул:

Кайс любовью к Любне болен, Любна — вот его лекарство.

Глаз желанную не видит, оттого мои мытарства.

Отец потерял всякую надежду и обратился к соплеменникам с просьбой помочь вылечить сына. Они единодушно решили, что он должен побродить с Кайсом по стоянкам арабских племен: там он мог случайно встретить женщину, которая увлекла бы его. Они заклинали его поступить так. И он согласился.

Случилось так, что Кайс оказался в том месте, где жило племя Фазара, и увидел там девушку — она сняла с лица шелковое покрывало и была красива, как полная луна. Кайс спросил, как ее зовут.

— Любна, — услышал он в ответ и упал, лишившись чувств.

Она очень испугалась, потом побрызгала ему на лицо водой.

— Я слышала о двух влюбленных поэтах. Если ты не Кайс, то Маджнун, — сказала девушка.

Поднявшись, он признался, что его зовут Кайс. Она уговорила его подкрепиться, он поел чуть-чуть и ускакал.

Вскоре пришел ее брат. Она рассказала ему обо всем, он поскакал вслед за Кайсом, а догнав, упросил вернуться и погостить у него месяц.

— Не отказывайся, не огорчай меня, — сказал он.

Этот человек из племени Фазара был так восхищен Кайсом, что даже предложил ему породниться. Но соплеменники стали укорять его, говоря:

— Мы боимся, что твой поступок будут порицать.

— Оставьте меня, — сказал он, — любой благородный человек восхитится этим юношей.

— Я тронут вашим радушием, — возразил Кайс, — но у меня есть забота, которая только и занимает меня.

Но тот настоял на своем: Кайс заключил брачный договор с его сестрой. Прошло немало дней, но не чувствовал Кайс любви к жене и даже не разговаривал с нею.

Однажды он сказал, что поедет навестить своих родственников. Ему разрешили, и он уехал в Медину. Там у него был друг, который передал, что Любна, узнав о его женитьбе, пришла в отчаянье.

— Он изменник, — говорила она, — когда ко мне сватались, я отказывалась, но зато теперь непременно соглашусь!

Отец Любны пожаловался халифу Муавии, что Кайс продолжает воспевать в стихах его дочь. Халиф обратился к своему наместнику в Медине Марвану, повелел изгнать Кайса, запретить ему жить в Медине, а тот приказал отцу Любны выдать дочь за Халида ибн Халлизу аль-Гатафани из племени Кинда, которое было в союзе с корейшитами.

Рассказывают, что однажды Кайс отобрал верблюдицу из своего стада и направился в Медину, чтобы ее продать. А там купил ее муж Любны, который его не знал.

— Приходи завтра, — сказал он Кайсу, — в дом Касира ибн Сальта, я передам тебе деньги.

Кайс пришел, постучал в дверь. Его впустили, приготовили угощение. Когда муж отлучился куда-то, жена сказала служанке:

— Развесели гостя, а то он в лице переменился, побледнел. Что это с ним?

Он вздохнул и ответил:

— Так бывает с тем, что разлучен с возлюбленной.

— Расспроси-ка его, — велела женщина служанке.

И Кайс поведал свою историю. Вдруг она откинула с лица покрывало и воскликнула:

— Достаточно, мы поняли, что с тобой!

Он узнал ее и, изумленный, долго не мог вымолвить ни слова, а потом бросился к дверям и на пороге столкнулся с ее мужем.

— Ты куда? Возвращайся, возьмешь свои деньги, а если захочешь, я доплачу тебе.

Кайс, ничего не ответив, скрылся.

— Что ты наделал? — обратилась Любна к мужу. — Это же Кайс.

Но тот поклялся, что не знал его.

А еще говорят, что, когда Кайс пришел получить деньги за верблюдицу и увидел Любну, он был поражен в самое сердце и хотел сразу же уйти. Муж спросил у него, что случилось. Кайс сказал:

— Зачем тебе нужны две мои верблюдицы?

— Ты Кайс, — догадался он.

— Да.

— Тогда возвращайся, пусть она сама выбирает. Ежели выберет тебя, я разведусь с ней.

Он был уверен, что Любна ненавидит Кайса, и предложил ей выбирать. А она все-таки выбрала Кайса.

Тогда муж Любны развелся с нею.

А некоторые говорят, что развод их случился оттого, что Кайс обратился за помощью к Ибн Абу Атаку. Это был самый благородный человек своего времени. Он побывал у Хасана и Хусейна и сообщил им, что у него одно дело к мужу Любны, и попросил у них помощи. Они отправились вместе с ним, не зная, какое это дело, встретили мужа Любны и попросили выполнить их просьбу.

— Хорошо, я исполню ее, — ответил тот.

— Исполнишь любое желание, касается ли оно твоей семьи или имущества? — спросил Ибн Абу Атик.

— Да, — ответил тот.

— Я хочу, чтобы ты развелся с Любной. А взамен можешь требовать у меня все, что хочешь.

— Свидетельствую вам, что она уже свободна.

Всеми овладело замешательство и смущение. Хасан выплатил ему потом вознаграждение в сто тысяч дирхемов и сказал, извиняясь:

— Если бы я знал, в чем дело, то не пришел бы.

Рассказывают, что Любна упрекала Кайса за женитьбу на женщине из племени Фазара, а Кайс поклялся Любне, что он ни разу даже не посмотрел на свою новую жену, словом с нею не обмолвился и если бы ее увидел, то даже не узнал бы.

Любна призналась ему, что не любила своего мужа и не хотела выходить за него, но ей было жалко Кайса, она боялась, что он будет изгнан из племени, и надеялась, что муж отпустит ее, узнав, что она и Кайс любят друг Друга.

А брат женщины из племени Фазара послал к Кайсу человека узнать, почему его так долго нет, и просил его не задерживаться долее. Посланный возвратился и сказал, что ему надлежит решать, как поступить с сестрой. Но тот противился разводу.

Кайс ездил и к Муавии, восхваляя его, и тот сжалился над ним. А было это еще до развода Любны.

— Если хочешь, — предложил Муавия, — я напишу ее мужу, чтобы они разошлись.

— Не надо, — ответил Кайс, — но прошу тебя, позволь мне жить там же, где она.

Муавия согласился, отменил наказание, и Кайс приехал туда, где жила Любна. Он воспевал ее во многих стихах, и даже Маабад и Гарид и многие им подобные стали петь о ней.

Когда Любна развелась, для нее наступил период идда. Некоторые считают, что после того, как прошел установленный срок, они поженились и жили вместе до самой смерти, а Кайс восхвалял в стихах Ибн Абу Атака.

А другие, и их большинство, утверждают, что Любна умерла до окончания идда, а Кайс воспевал Ибн Абу Атака, когда Любна была еще жива, не сомневаясь, что она вернется к нему. Ибн Абу Атак запретил ему восхвалять себя, сказав:

— Кто услышит твои стихи, будет считать меня сводником.

Те, кто говорит о смерти Любны в период идда, рассказывают, что Кайс, узнав о гибели возлюбленной, пришел на ее могилу и сложил такие стихи:

Смерть Любны — это и моя кончина,

И навсегда в душе моей кручина.

Я буду плакать горькими слезами,

Любовь на гибель обрекла судьбина.

Потом он заплакал, от слез лишился чувств и вскоре умер. Похоронили его рядом с нею.

* * *

Один юноша, по имени Зураа ибн Халид из племени Узра, прекрасный лицом, разумный и великодушный, знаток древних арабских преданий и стихов, отправился однажды на охоту. Он спустился к реке и увидел там девушек, что пришли за водой. Среди них была одна, что стояла в стороне и расчесывала волосы, черные, как темная ночь, а лицо ее светилось сквозь них, словно полная луна.

Увидев ее, он лишился чувств. Она подошла к нему и побрызгала ему на лицо. Юноша поднялся, посмотрел на нее и воскликнул:

— Разве за убитым ухаживает убийца?

— Это уж слишком, — сказала она и улыбнулась.

Он успокоился. И любовь вошла в их сердца.

Потом он вернулся домой и все повторял:

— Я пошел на охоту и сам оказался добычей.

Ибн Аль-Фурат рассказывает, что вскоре юноша заболел и надолго слег в постель, а мать его, услышав, как он повторяет эти слова, решила во что бы то ни стало отыскать девушку и рассказать ей, что с ним происходит. Женщина узнала, что девушку зовут Зарифа, она дочь Сафвана ибн Васили из племени узра. Придя к ней, она поведала всю историю и, целуя ей ноги, умоляла прийти к ним домой — может, выздоровеет сыночек.

— Не могу я, злые языки наговорят обо мне невесть что, — сказала девушка, — лучше возьмите эти волосы. Если он прикоснется к ним, то выздоровеет.

И с этими словами она отрезала прядь своих волос и дала ей.

Женщина вернулась домой, протянула прядь сыну, он вдохнул аромат и начал постепенно приходить в себя, а потом и совсем выздоровел.

Раньше он отказывался от еды, теперь снова стал есть, а когда поднялся с постели, направился к дому девушки и бродил неподалеку, тайком высматривая ее.

И она украдкой на него поглядывала.

Но родственники ее догадались, в чем дело, и решили его убить. Узнав об этом, он уехал в Йемен. И всякий раз, думая о ней, он доставал ее прядь, подносил к лицу и наслаждался ароматом. А однажды он вышел куда-то по своим делам и обронил по дороге эту прядь.

Он очень огорчился и решил возвратиться на родину. Его стали отговаривать, но он крикнул со злостью:

— Оставьте меня, либо я добьюсь своего, либо умру!

С ним отправился один юноша.

Вот что рассказывал некий человек по имени Абу Шураа:

— Я встретил его по дороге, он накинул себе на плечи сразу два плаща и учил своего попутчика читать стихи, говоря:

— Когда придешь на такое-то место, прочти громким голосом эти стихи, и за это один из моих плащей достанется тебе.

Приятель его так и поступил.

А сам он вернулся домой, переодевшись так, чтобы его не узнали. Долго он не покидал дома. Потом сказали ему, что Зарифа вышла замуж за мужчину из их племени, которого все называют Сааляб. Когда он узнал о ее свадьбе, то так разволновался, что лишился чувств. Его хотели поднять, смотрят — а он мертв.

Услышав о его смерти, она плакала несколько дней, и муж никак не мог ее успокоить. Однажды за полночь она вышла к реке и бросилась в воду. Муж успел вытащить ее и отнес, едва живую, в палатку.

Утром пришла мать Зарифы и застала свою дочь при смерти — та не могла вымолвить ни слова. Мать велела напоить ее. Зарифе принесли воды, но она была уже мертва.

* * *

Когда везир Джафар ибн Яхья прибыл с халифом Харуном ар-Рашидом в Басру, он обратился к Исхаку ибн Ибрахиму:

— Дошло до меня, что есть тут одна девушка бесподобной красоты, но хозяин показывает ее только у себя дома. Веди нас, посмотрим на нее.

Вот что рассказывал впоследствии везир:

— Вышли мы с работорговцем, постучали тихонько в дверь. Открыл нам юноша в грубой одежде, худой и бледный, мы вошли в пустой дом, он постелил циновку, мы сели, а он удалился. Тут явилась девушка в той же самой одежде, что и он, но была она краше солнца; взяв лютню, она начала петь, потом вдруг перестала, расплакалась и вышла из комнаты, спотыкаясь из-за длинного платья. Мы услышали их плач и вздохи, потом голоса затихли, мы даже подумали, что они успокоились навсегда.

Тут вышел юноша и говорит:

— Свидетельствую вам, что она свободна, я хочу, чтобы вы меня с ней поженили.

Просьбу его выполнили, а Джафар, огорчившись, что девушка досталась другому, спросил:

— Что побудило тебя к этому?

— Если хочешь, я расскажу, но рассказ мой будет длинен.

— Рассказывай.

И юноша начал:

— Я сын такого-то. Мы были людьми богатыми, он знает, — юноша кивнул на работорговца и продолжил: — Хотя эта девушка и принадлежала моей матери, мы с ней росли вместе, как брат и сестра, читали книги, а потом ее послали учиться пению. Я не мог без нее прожить и дня и всюду ходил за ней следом. Когда она выучилась, моя мать хотела продать ее, но девушка убедила ее, что не вынесет разлуки и умрет. Мать поверила и подарила ее мне.

Ее нарядили для меня, и я пришел к ней. До этого я отказывался от женитьбы на дочерях знатных людей, проявлял воздержанность и целомудрие, потому что мечтал только о ней, а люди думали, что это просто от скромности.

Жили мы безбедно, пока не умер мой отец. Я не смог уберечь свое счастье, израсходовал все деньги, без конца одаривал ее, потратил все, так что осталось у меня только это платье, которое мы с ней носим по очереди.

Мне стало жаль ее, и я сказал, когда увидел, что к нам идет халиф:

— Я продам тебя. Знай, что после этого я погибну, но мне хочется, чтобы тебе жилось хорошо.

Она вышла к вам и, вернувшись, сказала мне:

— Если бы ты ко мне относился так же, как я к тебе, то не заговорил бы о продаже.

— Хочешь, я отпущу тебя на свободу и женюсь на тебе, и ты будешь жить со мной в нищете.

— Если ты искренен в любви, сделай так.

Я так и поступил.

Джафар простил его и обратился к Исхаку:

— Когда мы седлали лошадей, ты говорил, что потратишь деньги, чтобы помочь нуждающимся. Разве ты ему не сочувствуешь?

— Конечно, сочувствую.

— Сколько у тебя с собой денег? — обратился Джафар к работорговцу.

— Триста тысяч динаров.

— Отдай их ему и вели завтра прийти ко мне.

Торговец дал юноше деньги и рассказал ему, что в гостях у него был сам Джафар и что он ждет его завтра.

Юноша почувствовал, что от радости у него будто крылья выросли, и на другой день он нарядился и явился к халифу, а тот определил ему жалованье и, узнав, как он умен и образован, сделал своим писцом и велел страже проводить его.

И зажил тот в довольстве.

* * *

Полное имя поэта — Абдаллах ибн Аджлян ибн Абд аль-Ахабб ибн Амир ибн Кааб, он из племени Кудаа, которое в родстве с племенами Хариш и Саад, ответвившимися от Кудаа, как говорится в «Книге родословий», сорока ветвями. В книге «Увеселение для души и шутки для хмурых» он назван узритом, но это неверно, потому что между ним и узритами не было пяти предков: в «Книге родословий» сказано, что арабы считали человека своим только после того, как его соединило с ними пять поколений. Когда это случалось, тогда говорили: укрепилось родство и поставлена опора.

Прозвание Абдаллаха — Абу Амра. Он был выдающийся поэт, красноречивый оратор, человек тонкий и образованный. Рассказывая о том, как долго длилась страсть влюбленных, Ибн Рашик в прекрасной книге «Достаточность сострадания в описании дней влюбленных» говорит, что дни любви Абдаллаха были самыми короткими — он прожил под бременем страсти и в горечи тридцать лет.

Ибн Аджлян — древний джахилийский поэт, его имя, как и имя Урвы, стало нарицательным.

Хинд была дочерью Каабы ибн Амра ибн Лейса из племени Нехд, с которым Абдаллах был в родстве. В книге «Шутки и анекдоты о добропорядочности и ее противоположности» говорится, что полюбил он ее, когда вышел однажды к ущелью в горах Неджда, разыскивая потерявшуюся верблюдицу, и подошел к реке Гассан. Арабские девушки приходили к этой реке, снимали одежды и купались. Он взобрался на холм у реки и увидел купальщиц, спрятался и стал за ними наблюдать.

Они вышли, осталась только Хинд. У нее были длинные волосы, она стала их причесывать, распустив по плечам. А он любовался белизной ее тела сквозь черноту волос, потом встал и хотел оседлать верблюдицу, но не смог и целый час просидел на земле. А раньше о нем говорили, что бедуины ставили в ряд трех верблюдиц, он их перепрыгивал и садился на четвертую.

А тут овладела им любовь и сковала его движения.

— Она — мое заветное желание, от которого я не отступлюсь, — сказал он и вернулся к себе.

Страсть его разгорелась. Он рассказал обо всем своему другу.

— Скрывай свои чувства и ступай к ее отцу свататься, — посоветовал тот, — он тебе ее отдаст. А если ты расскажешь о своей любви, ты ее потеряешь.

Он так и сделал: посватался, ему дали согласие, и он взял ее в жены. Они жили в мире и согласии, и любовь их становилась сильнее и крепче.

Так они прожили восемь лет, но детей у них не было. Отец Абдаллаха был богатым человеком, а сын у него был только один, и он поклялся, что заставит его взять другую жену, чтобы она родила ему сына, который сохранит их имя и богатство. Абдаллах предложил это Хинд, но она отказалась жить с другой женой. Тогда отец велел ему разводиться, настаивал на своем, но Абдаллах наотрез отказался.

Однажды отец прослышал, что Абдаллах выпил много вина. Решив, что это подходящий случай, он послал за сыном. Сам же он находился в обществе богатых и знатных людей.

Хинд запретила мужу идти.

— Клянусь Аллахом, не к добру они тебя зовут. Я думаю, он узнал, что ты пьян, и хочет предложить тебе развод. Если ты согласишься, то погибнешь.

В книге «Увеселение для души и шутки для хмурых» говорится, что накануне заходила к Хинд старая гадалка, погадала на камнях и сказала Хинд, что ее ждет развод.

Абдаллах все-таки решил пойти к отцу, она попыталась его удержать, а рука у нее была в шафране, и пятна шафрана остались у него на платье.

Знатные люди, узнав, в чем дело, принялись бранить его и порицать, пока он не согласился на развод.

Услышав об этом, она скрылась от него, а он так тосковал, что чуть не умер от горя. Страсть его день ото дня крепла, любовь все сильней разгоралась. И умер он, как сказано в книге «Увеселение для души», за четыре года до года слона. А вернее будет сказать, причина его смерти в том, что отправился он к Хинд, а она уже нашла себе мужа из племени Нумейр — это ветвь Амира, между ними и племенем Нехд всегда бывали кровопролитные стычки. Отец предостерегал его от поездки. Но захотелось ему на ярмарку в Указ в тот месяц, когда в доисламские времена прекращались войны. Пренебрег он советом отца и тайком отправился к Хинд. Пришел и увидел, что она сидит у пруда, а муж ее рядом поит верблюдов. Она сразу узнала его, вскочила, бросилась к нему навстречу, обнялись они и упали на землю. Подошел муж, видит — лежат они мертвые.

Еще говорят, когда он был болен, к нему приходила старуха и сказала, что он влюблен и что ему надо приготовить овцу, вынуть у нее сердце, а потом дать ему мясо. Так все и сделали. Он стал пробовать по кусочку и спрашивает:

— Что это у вашей овцы сердца нет?

— А ты влюблен и не знаешь, — говорит ему брат.

Вздохнул он и умер.

Рассказывают также, что он увидел мужа Хинд в рубахе, на которой был такой же отпечаток руки, как у него, когда его Хинд пыталась удержать. Оттого и умер.

* * *

Его звали Урва ибн Хизам ибн Малик ибн Хизам ибн Дабба ибн Абд из племени Узра. Это был искусный и талантливый поэт, посвятивший свои стихи любви. Говорят, он первый влюбленный из племени Узра, который умер в разлуке. За силу любовных страданий его имя у арабов стало нарицательным. Он жил в самом конце доисламской эпохи и времени начала ислама.

Афра была дочерью Хасра — брата Хизама; оба они были детьми Малика из рода узритов, который назывался Нехд. В книге «Обозрение» говорится о том, что мальчику было только четыре года, когда умер его отец Хизам, и тогда его взял на воспитание Хаср — отец Афры. Они росли вместе и привязались друг к другу.

Достигнув зрелости, Урва обратился к своему дяде с просьбой выдать за него Афру, тот пообещал и отправил племянника с караваном в Сирию.

Как-то к Хасру пришел сын его брата по имени Исаля ибн Саид ибн Малик, который собирался в паломничество и решил навестить дядю. Однажды, когда он сидел возле дома, вышла Афра, лицо ее было непокрыто, в руках она держала кувшин с маслом, на ней была шелковая зеленая накидка. Когда он увидел ее, она пришлась ему по душе, но тут же решил посвататься и сказал об этом дяде, тот и поженил их.

Вернувшись с караваном, Урва увидел, как Исаля усаживает Афру на верблюда рыжей масти, он узнал ее издалека и сказал об этом попутчикам. Когда они встретились, он сразу понял, в чем дело, и был так поражен, что не нашелся даже, что сказать. Тогда Урва уехал из племени.

Он бродил, страдал бессонницей, долгое время ничего не ел и очень исхудал. И никто не мог разгадать его тайну. Однажды вечером он вышел на прогулку и услышал, как какой-то человек спрашивает у своего сына:

— На какую верблюдицу ты бурдюки погрузил?

— На Афру, — ответил мальчик.

Услышав это имя, Урва потерял сознание, а когда встал, то совсем обезумел.

В Ямаме жил знахарь, или жрец, он знался с джиннами, которые раскрывали ему свои секреты и указывали лекарства от разных болезней. Звали его Риях ибн Рашид по прозвищу Абу Кахля из племени Яшкур.

Урву отнесли к нему. Увидев больного, знахарь принялся лечить его всевозможными способами, заклинаниями и слитками: есть такой обычай у арабов — если на человеке лежат чары, ему на голову ставят тарелку с водой, потом плавят свинец, отливают в ту самую воду и закапывают свинцовый слиток в землю. И болезнь уходит. Знахарь проделал это с Урвой несколько раз, но, увидев, что волшебство не возымело действия, он сказал людям:

— Все, что с ним происходит, — только от любви.

Говорят, он догадался об этом в тот же день, как принесли к нему Урву. Урва был в отчаянии и воскликнул:

«Я сказал жрецу Ямамы: если ты меня излечишь, значит, ты и впрямь мудрец».

Еще говорят, что он сказал это, когда его отвезли в Мекку просить благословения у святого Ибн Аббаса, рассказчик исказил его слова, а Ибн Асакир исправил ошибку.

Урва потерял всякую надежду на выздоровление и долгое время оставался у своих родственников. Его худоба вошла у арабов в поговорку. Однажды Ибн Абу Атик проходил мимо его дома и увидел его мать, ласкающую юношу, похожего на тень.

— Кто это? — спросил он.

— Урва, — ответила женщина.

Он попросил ее снять с сына покрывало и был поражен, увидев больного. Тогда Ибн Абу Атик попросил Урву спеть и тот начал:

— Я сказал жрецу Ямамы…

Печалясь о горе родных, Урва однажды сказал им:

— Отведите меня к ней, я надеюсь излечиться.

Его просьбу выполнили, и он старался украдкой наблюдать за Афрой, когда она проходила мимо. И здоровье стало возвращаться к нему. Так было до тех пор, пока не встретил он одного человека из племени Узра. Они поздоровались, а вечером этот человек зашел к мужу Афры и сказал:

— Когда у вас была эта собака? Он вас опозорил в своих стихах.

— Кто? — удивился муж Афры.

— Урва.

— Благодарю тебя за то, что ты рассказал. Клянусь Аллахом, я не знал, что он здесь.

А муж Афры славился в своем роду знатностью и благонравием. Утром он стал всюду разыскивать Урву, пока не встретил его. Он начал упрекать его и настойчиво потребовал зайти к нему. Урва пообещал, и тот, успокоившись, ушел.

А Урва решил не оставаться больше в тех местах. И снова к нему вернулась болезнь. В Вади Кура, вдали от жилищ своего племени, он умер.

Узнав о его гибели, Афра сказала мужу:

— Ты знаешь, что связывает тебя, меня и этого человека? Тебе известно о его любви? Так разреши мне сходить к нему на могилу оплакать его — мне сказали, он погиб.

Он разрешил ей, и она пришла на могилу Урвы, бросилась на землю и долго плакала.

Иран

Мухамед аз Захири ас Самарканди

Из «Книги о Синдбаде»

РАССКАЗ О БАНЩИКЕ, ЕГО ЖЕНЕ И ЦАРЕВИЧЕ

— В минувшие дни и незапамятные времена, — начал везир, — жил в городе Каннудже банщик, прославившийся своим богатством и достатком. Каннуджский царевич, который был по своей красоте чудом времени, а по округлости форм ожерельем на шее дней, приходил в эту баню. Банщик старался и служил ему, как только мог. Надо сказать, отец сосватал царевичу девушку из знатного рода. Тот готовился к свиданию и единению с ней, и уже скоро ее должны были ввести в его брачные покои.

И вот в один из этих дней царевич вновь зашел в баню. Банщик, как и раньше, прислуживал ему, растирая и нежно омывая его тело, которому завидовали роза и жасмин. Но чрезмерная полнота и женственная округлость форм скрывали его мужское строение, и банщик, растирая его тело, не ощутил в нем признаков мужественности. Увидев, что банщик чем-то огорчен и даже проливает слезы, царевич спросил:

— Чем ты огорчен и озабочен? Зачем ты плачешь?

Плачь усердней и горше вздыхай, ведь случилась беда:

Не подходит тебе этот воздух и эта вода![2]

Банщик ответил:

— В силу любви и расположения, которые я питаю к тебе, я смотрю с уважением на твое приятное тело и вижу соразмерность всех членов, округлость форм и свежесть кожи. Но слишком мало в нем признаков мужественности, — ничтожно дерево, плодоносящее людьми, а ведь это порочит настоящего мужчину, роняет его достоинство… И мне стало жалко тебя, тем более что вскоре в твои покои введут новобрачную и Муштари и Луна дадут там представление. Твои друзья и враги будут ожидать свершения в этой комнате их желаний, вся страна придет взирать на это пиршество и участвовать в нем, а небосвод споет под звуки органа небесных сфер такую газель:

Счастье, идешь ты за свадьбою этой вслед,

Значит, желаньям отныне отказа нет.

Сватают месяцу — каким горд небосвод! —

Яркое солнце, что дарит тепло и свет.

Пусть же сопутствует счастье этой чете,

Пусть будет каждый счастьем ее согрет.

Если два светоча вместе соединить,

То уничтожится мрачное царство бед!

— Я опасаюсь, — продолжал банщик, — как бы ты не уронил своего достоинства на брачном ложе, предаваясь наслаждениям в объятиях девственной невесты. Тогда возликуют твои враги и предадутся печали близкие и друзья.

— Ты говоришь это, — ответил ему царевич, — из чистых побуждений и расположения ко мне. Я сам уже долгое время страдаю от предчувствий, которые терзают меня. Но у меня не было близкого друга, которому я мог бы довериться, и я не стал разглашать этой тайны. Но поскольку ты уже начал, то тебе следует помочь мне и постараться в этом деле. У меня в кармане лежит несколько золотых динаров. Возьми их и найди в городе какую-нибудь красивую женщину, чтобы я мог испытать себя в общении с ней, и тогда станет для меня ясным, годен ли я к тому, чтобы стать мужем.

Банщик вышел из бани, взял деньги. Светлые и круглые динары улыбались ему, как розы, и блистали, словно Луна и Зухра в темноте, и он подумал:

Желтизна его — как солнце, что всегда горит вдали,

Освещая и лаская каждый уголок земли.,

Звон его, как звуки песен, слышится в любой стране,

Ведавшие тайны злата все богатства обрели.

Все, что создано на свете, без него не обошлось,

На челе его лучистом люди истину прочли!

Алчность и корысть возобладали в его сердце, бес искуситель захватил повод его желаний, и он решил:

— Моя жена красива, изящна, кокетлива. Я попрошу ее принарядиться и одеться как следует и побыть часок с царевичем. Он ведь при своих возможностях и способностях не сможет ничего с ней сделать дурного, я же употреблю эти деньги на свои нужды.

Он вошел в спальню и рассказал жене обо всем. Она тут же оделась, принарядилась и пошла в баню, словно ликующая возлюбленная к тоскующему любовнику, или словно Азра к Вамику.

Она вошла кокетливо и грациозно. Увидев ее красоту и оценив прелести, услышав ее искусные и приятные речи, царевич залюбовался стройностью стана и соразмерностью форм ее тела. В нем зародилось желание, вспыхнула подлинная страсть, придавшая ему силы. От охватившего его волнения, трепета страсти кровь наполнила его жилы, аромат желания вскружил ему голову…

И в груди стучало сердце: «Нечестивец, как дела?

Не забудь, в твоих объятьях нынче грешница была».

Короче говоря, после долгих усилий страсть пробудилась как змея, покинувшая свою кожу, готовая пролить кровь, посеять смуту…

В задумчивости губы он разжал,

И хмурый лик веселым показался.

И змея скрылась, как уж в норе, — казалось, что о ней сказал поэт:

Эту вашу ящерицу, вижу, злая страсть заполонила вновь,

Хоть коли на голове орехи, но владеет ей одна любовь.

И он завершил полный круг желаний, а женщина была как мельничный жернов, как сито в его руках. Банщик же тем временем наблюдал через дверную щель, видел воочию эти приливы страсти, эту ярость желания. Ему стало стыдно и больно за себя, и он закричал жене:

— Выходи, живо!

Но жена, опутанная кудрями царевича, плененная его красотой и мужественностью, не могла ничего ответить. Тогда муж стал выкрикивать угрозы и проклятия, она же отвечала ему насмешками:

— Отойди в сторонку, подожди часочек, царевич еще не разрешает уйти, еще не пускает меня…

И она прильнула к царевичу, обвила руками его стан, как ремнями, и говорила в экстазе:

Сердце не хочет, мой друг, бороться с любовью к тебе,

Зная: красавца любовь достается в жестокой борьбе.

А царевич — с постоянством чередующихся дней и ночей — водил коня наслаждения по лугам страсти… И сколько ни кричал, ни грозил жене банщик, она неизменно отвечала: «Жди, пока царевич не отпустит меня».

Банщик пришел в отчаяние, — ему стало стыдно своей глупости. Он пошел в поле и повесился на каком-то дереве, лишившись благ и того и этого мира.

Тому, кто подлость совершил и не подумал о позоре,

Потом придется испытать и неожиданное горе.

А жена банщика, когда вышла из бани, притворилась, что не узнает мужа, и стала превозносить царевича:

Вода пролилась, и что-то в сосуде случилось:

Вылилось что-то, сказавши: «Ну вот, совершилось!»

* * *

— Я рассказал эту историю затем, — сказал везир, — чтобы шах не верил словам и поступкам женщин, чтобы он не принимал на веру их клятв и обещаний. Если шах разрешит, то я расскажу еще кое-что об их хитростях.

— Говори! — приказал шах.

РАССКАЗ О ВЛЮБЛЕННОМ, СТАРУХЕ И ПЛАЧУЩЕЙ СОБАКЕ

— Я слышал, — начал везир, — что когда-то жил юноша очень красивый и богатый. Он повидал свет, испытал превратности мира — и зной, и стужу, — служил царям и султанам в различных диванах. Цари уважали и ценили его за благовоспитанность и благородство.

Однажды на главной улице увидел он высокий дворец в красивом окружении с широкой колоннадой. Как это бывает в подобных случаях, юноша взглянул наверх. Он увидел девушку, подобную гурии в райском дворце, юному отроку в раю. Она озаряла своей красотой вселенную, от аромата ее локонов благоухал весь мир. Глаза у нее — как у серны, сама вся была «дозволенным волшебством», прозрачна, как вода райского источника, легка, как дуновение ветерка, была словно Солнце в созвездии Близнецов, Луна в созвездии Рака. Отблеск ее лица озарял весь мир.

Юноша был поражен и изумлен ее красотой и томностью, он подумал:

«Не сама ли лучезарная Зухра спустилась с голубого небосвода? Не ангел ли небесный снизошел на нашу землю?»

Шея, словно из слоновой кости, делала ее еще прекрасней,

Талия ее была тростинкой, тоненькою, гладкой и блестящей.

* * *

Луна потупилась перед лицом прекрасным,

И мускус, родинку увидев, стал несчастным.

Сам кипарис глядел на стан твой взглядом страстным,

А роза ворот свой рвала пред ликом ясным.

Это была Луна, красоте которой завидовали Солнце и Нахид. Солнце, стыдясь ее щек, набрасывало на себя покрывало, мускус и амбра скрывались в изгибах ее локонов.

Дева, о щеках которой солнце и луна мечтают,

Ты весна, чьи губы вечно мед и сахар источают,

Если сядешь ты, повсюду успокоится волненье,

Если встанешь, то зажжется в тысячах сердец томленье.

Каждый миг гурии покрывали ее лицо ароматной галие, а райский страж Ризван устремлялся к ней, читая стих:

Вот она проходит гордо, гибкой веточки стройней,

Жемчуга в ее улыбке, запах мускуса над ней.

* * *

Эта пери сияла светлее зари,

Перед нею склонились кумиры, цари,

Разве кудри ты видишь? Нет, то караваны,

Что дойдут до Луны, до дворца Муштари.

Разум подавал голос: «Проходи! Не заглядывайся! Ибо святейший пророк и посланник наш повелел: «Не отвечай взглядом на взгляд, ибо первый взгляд принадлежит тебе, а второй — направлен против тебя».

На улицу гибели, сердце, не делай напрасного шага,

Останься на месте, — умрешь ты! Теперь безрассудна отвага!

Любовь и сжигающая душу страсть восклицали одновременно: «Любовь — дар таинственный, это беспорочная тайна».

Надо клятвы праведных нарушить

И с любовных тайн сорвать покров;

Сохрани лишь душу, все сжигая,—

Искони закон любви таков!

Одним словом, юноша лишился покоя, он ходил из конца в конец улицы и повторял:

Я стал ходить у ее ворот,

Увижу ее, — душа оживет;

Умру я, не видя ее красот,—

Дай стражей ее обмануть, небосвод!

Сама девушка с балкона заметила юношу. По его смущению и растерянности она догадалась, что похитила его покой и терпение своими кокетливыми локонами и жестоким взглядом, что душа и сердце юноши принесли плоды в саду любви. И она, как это свойственно красавицам, открыла двери балкона.

Лейли увидела, как я ее люблю,

И отдала меня мучениям во власть.

Мне сердце жгла тоска, которой равной нет,

И разрывала грудь клокочущая страсть.

* * *

Люблю тебя, о деле позабыв, хоть очень важно это дело!

Мне в грудь судьба вонзила острый шип.

Как глубоко он впился в тело!

Настало время вечерней молитвы, но он не услышал даже аромата свидания с возлюбленной. Он вернулся домой с тоскующим сердцем, со слезами на глазах и провел ночь без сна, скорбя и стеная, словно ужаленный змеей; ни покоя не находил он, ни силы бежать прочь и лишь читал беспрестанно эту газель:

Кто тебя всем сердцем полюбил,—

Позабыв покой, лишился сил.

Розы щек меня рукой мечты

Будят вновь, лишь очи я смежил.

Лик нахмуришь, — сотни городов

Превратятся в тысячу могил.

Слышал я: колдун любви в тебе

Силу зренья удесятерил.

Смертоносней пламени и бурь

Слезы, что в разлуке я пролил!

Он провел в томлении всю ночь, пока на востоке не забрезжил истинный рассвет, пока муэззин не воскликнул: «Спешите на молитву!» — и пробудитель-петух не закричал: «Спешите! Утро!» Он же неизменно повторял бейт:

Друзья, вы спите, а я страдаю, — придите спасти меня.

Молнии глаз блеснули в Йемене, — здесь пал я от их огня.

* * *

Бражники, встаньте скорей, ведь утро — пора похмелья,

Вдыхайте свежеть росы в знак торжества веселья!

И вот утренний ветерок стал услаждать душу и призывать ее проснуться. Юноша с бледными ланитами и тоской в сердце вышел из дому в поисках лекаря, который вылечил бы его от любовного недуга, надеясь, что он обезвредит желчь этой тоски зельем и успокоит душу, готовую покинуть тело из-за разлуки с возлюбленной.

Лекарь пощупал пульс. «Любовь», — он вымолвил слово.

Ах, как он верно сказал! Разорваться сердце готово!

Взглядом я тайну выдал, наверно, ему.

Лекарь, молчи о ней, ради креста святого!

Раздумывая так, он пришел к решению и сказал себе: «Надо отправить к ней послание и рассказать о моем раненом сердце и изнывающей душе. И, быть может, она смилостивится и будет благосклонна, ибо благородный человек не станет ненавидеть того, кто влюблен в него, так же как лучезарное солнце, обходящее всю вселенную, — царь звезд и владыка светил, — находясь в апогее своего величия, не презирает мельчайшей пылинки. Ведь даже румяноликая в зеленом одеянии, с кокетливым взором, будучи царицей ароматных лугов и украшением садов, не стыдится соседства с шипами. Может быть, мои тяжкие вздохи и подействуют на нее, а мои слезы увлажнят ее глаза, которые не ведают слез. И тогда расцветет роза свидания, стряхнув шипы разлуки».

С этими мыслями юноша взял калам и бумагу и написал эти страстные излияния:

Увы, кумир души моей, ты душу у меня украла.

Ты — очи сердца моего, и сна мои лишились очи.

Когда тебя пред взором нет, — пусть я хоть час тебя

не вижу,—

Ты в мыслях у меня живешь, всех дум моих ты средоточье.

Уменью слагать стихи меня страданья научили.

Поэт я, — люди говорят, — но с каждой строчкой жизнь короче.

Ты в сердце у меня живешь, хотя живешь ты в отдаленье.

Привет, далекая, тебе, хоть ты со мной и дни и ночи!

* * *

Жестокую в горестном мире настигнет беда наконец,

И сердца жестокой молитва коснется тогда наконец.

Пусть боль в моем спрятана сердце, но боль не останется в нем,

А выльется в мир и затопит его, как вода, наконец.

Затем юноша описал вкратце свою любовь, дал возлюбленной знать о страждущем сердце, о тайне своей и отправил письмо к ней с доверенным лицом.

Когда девушка получила письмо и прочитала его от начала до конца, она сказала:

— Передайте этому юноше, чтобы он больше даже и не пытался говорить об этом. Пусть он не равняет меня с другими женщинами, не болтает попусту, не стремится к недосягаемому, пусть не раскалывает расколотые орехи и не бьет молотом по холодному железу, ибо:

Пусть лик его станет луной, — вовек на него не взгляну я.

— Пусть он знает, что я при всей своей красоте целомудренна, никогда пыль подозрения не сядет на мое одеяние добродетели и моя роза-чистота не будет запятнана шипом-позором.

Услышав такой ответ, юноша вспомнил:

На несправедливости любимых

каждый раз нельзя нам обижаться,

И нельзя обиды друга помнить,

из-за них не стоит огорчаться.

* * *

Я новые песни любимой спою,

старинного золота высыплю груду.

За золото милую я не куплю?

Ну, что же, любовь за слова я добуду!

Затем он сказал себе: «Из письма ничего не получилось, — надо от пера перейти к золоту и дорогим одеждам».

Раздобудь где-нибудь серебро, если хочешь,

Чтоб тебя золотым в наше время сочли;

У фиалки нет золота, как у нарцисса,

И фиалка склоняет свой стан до земли.

Юноша отправил возлюбленной вместе с письмом золото и драгоценные одежды, но она только сказала:

— Передайте этому юноше, что

Нет, не поможешь златом в этом деле.

— Если бы можно было достичь посредством золота желаемого и искомого, то все сердца влюбились бы в рудник-вместилище сокровищ. Если бы каждая красавица бросалась в объятия из-за шелков, то шелкопряд — основа всех шелков и атласов — был бы возлюбленным всех душ. Брачная комната, хоть она и разубрана, не предназначена для покоя. Золотые кольца хороши на шлее под хвостом мула, а не в ушах пленительной красавицы.

Не любило б золото ослов, — в жизни стало б многое иначе.

И под хвост ослу златых колец не одел бы тот, кто побогаче.

Она вернула назад золото, одеяния и письмо с таким грубым ответом. Огорченный и удрученный юноша слег в постель и стал от тоски петь любовные стихи:

Мы больны, — но кто излечит наш недуг?

Мы удручены, — но где же верный друг?

Что же нам дано от счастья и отрады?

Лишь мечта о ней и сердца вечный стук!

Розовые щеки юноши от переживаний стали шафранными; под бременем скорби и разлуки, которые достались ему от судьбы, его стан, стройный, как стрела и кипарис, согнулся, как лук, разбитый превратностями судьбы и бурями событий. Он жил только мечтой о свидании и утешал себя такими стихами:

Твой призрачный образ в томительном сне

Прохладным напитком приходит ко мне.

* * *

Каждой ночью образ милой вновь приходит

И с собою радость краткую приносит.

С вечера до самого утра, от сумерек до зари он проводил время на улице, где жила возлюбленная, надеясь, что его коснется дуновение ветерка, веющего из садов свидания. Безмерная скорбь и безграничное горе поселились в его сердце, пламя разлуки сожгло гумно его терпения, а он лишь читал стихи:

Ослабеет и погаснет пламя яркого костра,

А огонь, горящий в сердце, никогда не затухает.

Я бранил влюбленных прежде, но любовь изведал я,—

Странно мне, что умирает тот, кто о любви не знает.

Но вот однажды к юноше пришла одна старуха. Лучник-судьба заменила прямоту ее стана горбом, зной дней рассыпал шафран на ее тюльпанах-щеках и камфару — на лужайке ее гиацинтов. Она взглянула на юношу и увидела, что цветник его красоты поблек и завял, что свежесть аргувана его щек сменилась шафраном. Старуха стала пытливо разглядывать его, пытаясь разгадать причину его изнурения и желтизны, и догадалась, что юношу бьет любовная лихорадка и изнуряет жар разлуки, что именно по этой причине пожелтели его щеки.

— О юноша! — обратилась она к нему. — Почему солнце твоей юности потемнело? Почему цветник твоей молодости завял в самую весеннюю пору? Если твой недуг — любовь, то можно найти лекаря.

Выслушав эти намеки, юноша вздохнул глубоко и пролил горючие слезы. Старуха, разгадав тайну любви и определив, что причиной является разлука, сказала юноше:

— «Ты напал на знатока». «Ты нашел того, кто нужен тебе». Расскажи о своих злоключениях, ибо пока не пощупают пульс, не установят болезнь! А если болезнь не определена, невозможно и лечить ее.

Юноша ответил:

Для путников пустыни ночь длинна.

О ночь влюбленных! Всех длинней она.

— Рассказ о моей скорби длинен, в нем перемежаются горы и долы.

Не спрашивай меня, молчи и дай мне умереть в страданье:

Возлюбленная далека, и нет надежды на свиданье.

* * *

Насилия судьбы на мне ты видишь след? Не спрашивай напрасно.

Ты видишь — на щеках моих румянца нет. Не спрашивай напрасно!

Не спрашивай, о друг, что в доме у меня, зачем тебе все это?

Кровь у дверей моих — достаточный ответ. Не спрашивай напрасно!

— По ночам я страдаю и тоскую, днем горю и сгораю. Прошло уже много времени, как возлюбленная разбила мое сердце и подвергла мою душу неисчислимым мукам разлуки. Я не могу добиться свидания с ней, ее роза-красота дарит мне лишь шипы, и я сношу эти насилия.

Любовь и терпенье враждуют жестоко,

Нет друга, измучился я, одинокий,

А сердце давно потеряло надежду,

Назад не идет, не страшится упрека.

Старуха выслушала юношу и сказала:

Хотя надежды нет, оставь тоску, о друг!

Придет, придет конец и бесконечных мук!

— Будь эта девушка целомудренна, как Рабиа, — я брошу камень в свечу ее добродетели. Будь она лучезарна, как Зухра на голубом небосводе, — я заманю ее приманкой в силок.

На другой день старушка приняла облик праведницы, понавесила на шею всяких амулетов, взяла в руки четки и посох и отправилась в дом той женщины. Она стала выдавать себя за благочестивую подвижницу и целиком завладела ее сердцем. Она ежечасно предавалась делам благочестия, читала молитвы и славословия Аллаху. Днем она постилась и ничего не ела, а вечером, если ей приходилось заночевать в покоях хозяйки, она съедала, чтобы разговеться, ячменную лепешку и этим ограничивалась.

— Пшеница развращает людей, — говорила она при этом, — ячмень же — пища пророков и святых.

Старуха вела такой образ жизни, и хозяйка все больше проникалась доверием и уважением к ее праведности, набожности и добродетели; надежность старухи в мирских и религиозных делах для нее становилась с каждым часом очевиднее. Короче говоря, лестью, обманом и хитростью старуха опутала девушку и в заключение могла сказать себе:

Пускай ты даже в ветер превратишься, — вкруг ног твоих

я прахом обовьюсь!

Тогда старуха взяла в дом щенка, стала ухаживать за ним и ласкать его, пока он совсем не привык к ней. И вот однажды она испекла несколько лепешек, подсыпав в тесто перец и руту. Затем она вместе с собачонкой пошла к девушке и во время беседы стала отламывать от лепешки кусочки и бросать собаке. Та поедала их, но от перца и руты у нее из глаз текли слезы. Вместе с собакой заплакала и старуха, тяжко вздыхая. Девушка, увидев слезы щенка и старухи, спросила:

— Матушка, почему собака плачет? Что с ней? Почему она льет скорбные слезы?

Старуха ответила ей изречением: «Не спрашивайте о том, что причинит вам горе, когда узнаете».

Девушка продолжала настаивать, а старуха отнекивалась, пока не вывела ее из терпения. Девушка стала заклинать и просить ее, и, наконец, старуха начала:

— О девушка! Да поразит твоих врагов такая же напасть, какая поразила ее вдали от тебя. Ее горестная история поразительна, редка и удивительна.

Мы спокойно жили, но потом увидали чудеса любви

И забыли мудрые слова: «Не тревожась, долгий век живи!»

Услышав ее речи, девушка изумилась, а потом промолвила:

— Это знамение, посланное мне богом, ибо «тот, кого ведет бог, идет верным путем».

Как часто за дары благие мы бога не благодарим!

А между тем Аллах великий — отец деяньям всем благим.

— О матушка! — продолжала она. — Расскажи мне все о ней, о ее жизни, о том, что случилось с ней.

— Знай же, — отвечала старушка, — эта собачка — дочь одного из эмиров нашего города. Я была своим человеком в его доме, доверенной особой, и жизнь моя протекала под сенью его покровительства. Однажды мимо их дома прошел прекрасный юноша. Он посмотрел на дочь эмира, и от одного ее взгляда перестал владеть собой, в сердце его водворился владыка любви и разбил в его душе огненную палатку. Юноша днем и ночью плакал от разлуки с ней, проводил дни, скорбя и тоскуя. А девушка, живя счастливо, по юности своей и из-за красоты была несправедлива к нему, пренебрегала им и презирала его. Из-за своего покрывала, как кокетливая роза, она насмехалась над юношей, а тот рыдал от тоски все дни напролет и произносил эти стихи:

О солнцеликая! Хоть ты самодовольна,

Но мусор озаряешь ты невольно.

В печали я, как туча, горько плачу.

Как роза, ты кокетством колешь больно!

— Но она и не обращала внимания на переживания юноши, ее не волновали его утренние стоны. И юноша от тоски по ней лишился жизни, вручив свое скорбное сердце и разбитое тело праху. Памятью о нем остались лишь эти стихи:

Клянусь я именем того, кто был всегда мне господином,

К кому летят мольбы людей, клянусь владыкой Арафата,—

Другой любимой не хочу! А я доверия достоин:

Ведь благородный счесть меня, любимая, готов за брата.

Откликнусь я на голос твой, восстанут тлеющие кости,

Коль над могилой скажешь ты, что это для тебя утрата.

— Всевышний бог, — продолжала старуха, — разгневался на девушку и превратил ее в собаку.

О красавицы, чьи взоры смертоносны и отрадны,

Вам Аллах дарует прелесть, так не будьте беспощадны!

— Собака-девушка поселилась в моем доме и ныне никому не показывается на глаза от стыда. Вот уже два года, как я ухаживаю за ней, и я никому еще не раскрывала этой тайны. И странно, что как только она увидит красивую женщину, тотчас же проливает слезы скорби.

В историях влюбленных много слез.

Девушка выслушала внимательно рассказ старухи и промолвила:

— Я извлекла урок себе из этой истории.

С таким расчетом рок вершит у нас дела,

Чтобы беда одних другим на пользу шла.

— Вот уже давно, — продолжала она, — в меня влюблен какой-то юноша. Из-за любовных переживаний его лицо, подобное полной луне стало тонким, как полумесяц, сам он похудел и осунулся. Он бродит и кружит по нашей улице, прах у стен и дверей нашего дома — это его Кааба. Он написал мне много посланий с описанием своей чистой любви и восторженного чувства. А я на его нежные слова дала резкий ответ и ранила его сердце.

Выслушав девушку, старуха изменилась в лице и стала убеждать ее:

— Душенька! Ты погрешила, обидев его! Берегись, не жалей бальзама для раненных любовью! Не презирай опутанных тенетами любви. Тот, кто не поможет пораженным любовью, будет растоптан судьбой. Тот, кто не пожалеет страдающих от разлуки, сам будет разлучен.

— О матушка! — отвечала девушка. — Я запечатлела в сердце твои назидания, даю тебе клятву, что впредь буду следовать твоим советам и стану ласкова к нему.

За полу одежды друга я схвачусь,

И его кольцо продену в ухо!

— О мать моя! — продолжала девушка. — Ты посвящена в мою тайну, ты озарила своим светильником мою комнату, ты даешь искренние советы, заслуживаешь доверия, и, если бы не твои благожелательные поучения, меня постигло бы несчастье. Когда ты увидишь этого юношу, не пожалей слов, чтобы он простил меня, и сделай то, чего пожелает его благородное и великодушное сердце.

Старуха тут же покинула девушку и сообщила юноше радостную весть:

Любимая теперь сменила гнев на милость. Да будет так!

Неверие ее в доверье превратилось. Да будет так!

Юноша из долины отчаяния обратился к Каабе исцеления. Когда он подошел к дому возлюбленной, она благодаря своей смышлености догадалась, что к ней пришел влюбленный. По запаху испепеленного сердца почувствовала она, что он стремится к ней. Она выбежала к нему взволнованная и радостная и позвала его томно:

Возлюбленный, приди! Тоскуешь ты, любя.

Поверженный тоской, я подниму тебя!

Короче говоря, под руководством набожной старухи-праведницы, благодаря ее хлопотам влюбленный соединился с возлюбленной, ищущий обрел предмет желаний. Они провели, наслаждаясь, долгую жизнь. О, спаси нас, Аллах, от расположения владык и гнева палача!

Плащ, что ты грехами запятнал,

Никакой водою не отмоешь!

* * *

— Я рассказал эту повесть затем, — закончил везир, — чтобы украшающему мир уму шаха стало известно, что хитрость женщины беспредельна, а коварства их неисчислимы.

Когда шах постиг сокровенный смысл этой повести, содержание которой — заглавный лист коварств и сущность хитростей, — то повелел отвести царевича в темницу и отсрочить казнь.

РАССКАЗ О СТАРУХЕ, ЮНОШЕ И ЖЕНЕ ТОРГОВЦА ТКАНЯМИ

Твердый в суждениях и рассудительный везир, обладавший счастьем юноши и умом старца, начал:

— Передают, что в давние дни и минувшие времена жил некий юноша, подобный живописной картине благодаря вьющимся волосам, благоуханному аромату, прекрасному лицу, щекам, как Муштари и розы. Лицо его было подобно локону и родинке красивой девы, его стан — словно кипарис в роскошном саду.

Лицо ее — утреннее сияние, сплетенные волосы так темны,

Что, кажется, ночь настает на свете от завитков ее кудрей;

Думаю, мрак становится черным от завитков на ее висках,

От глаз ее, от ее коварства или от горя в душе моей.

Он гулял в окрестностях города, переходил с одной дороги на другую в поисках наслаждений, дружбы и сочувствия для тоскующей души и страдающего тела. Утешая свое печальное сердце и скорбящую душу, проходил он мимо дома луноликой красавицы. Это был стройный кипарис в саду, которому завидовала чинара. Ее кокетливые взгляды были смертоносными копьями. Она была румяна, как ранняя весна, и коварна, как судьба. Ее красоте завидовало сердце, ее лик вызывал зависть луны. Грациозна, приветлива, стройна, крутобедра…

На щеках его румянец, зубы у него — как жемчуг,

Зорок он, как будто сокол, талия его стройна;

То не финики и листья, это на губах-рубинах

Золотой пушок; а щеки — словно полная луна.

Юноша, увидев красивую женщину, тут же лишился власти над своим сердцем: разгорелся пожар страсти и спалил дом благоразумия, желание мигом развеяло терпение по ветру, владыка любви поселился в сердце, страж разлуки упустил поводья терпения, и в его сердце стало полыхать пламя вожделения. Он не мог перенести всего этого и говорил:

Сколько страдальцев убито, как я сегодня убит,

Сиянием нежной кожи, огнем румяных ланит!

* * *

Трепещет сердце у нее в плену,—

Мне не уйти, люблю ее одну.

За то, что я ей сердце подарил,

Я горько плачу и себя кляну.

Юноша вздохнул тяжко, пролил горючие слезы, не спал всю ночь и все время говорил стихи:

Бессонница за бессонницей… подобные мне не спят,

Растет моя страсть безудержно, и слезы в очах кипят,

Поверь, любовь постарается, и будешь такой же ты:

Сердце забьется мукою, попросит пощады взгляд.

По соседству с ним жила женщина преклонных лет, юность ее уже давно прошла. Она была из тех хитрых и плутоватых созданий, которые внешностью похожи на Рабиу, а сущностью — на Завбау. Хитростью она могла опутать Иблиса, коварством — сковать ноги дива, она месила тесто сводничества и продавала амулеты любви.

И вот рано утром к ней вошел влюбленный юноша и рассказал ей о своем состоянии и страданиях. Он дал ей пощупать пульс своей любви и сказал:

Влюбленного сердца послушай стук

И мне помоги исцелить недуг!

Старая сводница расспросила его и сказала:

— Муж этой красавицы — торговец тканями. Завтра, когда взлетит серый сокол утра, а ворон ночи скроется в своем гнезде от страха перед ним, отправляйся к нему и купи у него платье первосортного атласа, какую бы он ни заломил цену. Скажи ему, что ты покупаешь для возлюбленной. Потом отдай мне это платье со словами: «Отнеси это моей возлюбленной, попроси от моего имени извинения и скажи, что впредь я буду делать ей подарки, насколько мне позволят обстоятельства».

На другой день юноша по советам и указаниям сводницы осуществил этот план. Он купил дорогое платье у торговца, отдал старухе со словами, о которых они договорились, и добавил: «Отдай этот ничтожный подарок и попроси извинения».

И они вдвоем вышли из лавки. Сводница подождала с час, пока не взошел на небо властелин планет, потом взяла платье и отправилась прямо в дом торговца. Она приветствовала его жену, стала выказывать к ней дружеское расположение и любовь, симпатию и дружбу и, наконец, сказала:

Пускай забыла ты теперь мои недавние услуги,

Но помню я, что находил в тебе надежную опору.

Она стала опутывать ее лестью и обманом, напросилась на угощение. Хозяйка стала готовить кушанья, а сводница в это время украдкой сунула платье под подушку. Потом, отведав угощение, она ушла, а жена торговца ничего не знала о ее проделке.

Вечером торговец, освободившись от своих дел в лавке, пришел домой. Он случайно взглянул на подушку и заметил в ней какую-то перемену. Поднял ее и нашел там платье, которое продал утром незнакомцу. В его голову закрались дурные подозрения, его душой овладели сомнения, опасения проникли в его сердце, и он подумал: «Платье-то, оказывается, купили для моего дома, и этот юноша, стало быть, любовник моей жены».

Догадки и предположения терзали его; он, наконец, вышел из себя, рассвирепел, схватил палку и отколотил как следует жену, преподав ей хороший урок. Жена, не зная причин этого наказания, ушла из дому и отправилась к своим родителям.

На другой день старая сводница пришла в дом торговца, разузнала обо всем, отправилась к его жене и сказала голосом дружелюбия:

Не покину я светлый лик, благородной луне подобный,

Не покину души твоей, если рок ее гонит злобный.

Затем старуха приступила к расспросам:

— В чем причина этой ссоры и драки? Ради чего он избил и исколотил тебя?

Жена торговца стала жаловаться, рассказала обо всем.

— О мать! — говорила она. — Как ни думала я, никак не могу уразуметь, чем была вызвана вспышка гнева, из-за чего он рассвирепел на меня, невинную и безгрешную, и причинил мне столько мучений. Я не вижу за собой ни вины, ни причины для подозрений, чтобы он мог так упрекать и истязать меня. Я строю всякие предположения и догадки, но ни к чему не могу прийти.

— В каждом деле есть конец, и для любой болезни находится лекарство, — сказала старуха. — Я знаю одного мудреца, искусного звездочета, который великолепно знает астрономию и астрологию. Он отгадывает также потаенные мысли и сокровенные чувства, знает невидимое глазу, говорит то, чего сам не слышал. В нашем городе каждый, с кем приключится беда или у кого есть какое-нибудь серьезное дело, обращается к его пресветлому разуму, и он разрешает это затруднение. В делах любви и ненависти, в колдовстве и чарах он обладает рукой Мусы и дыханием Мессии, он своим колдовством ловит рыб в море и птиц в воздухе.

И столько она наговорила таких лживых слов, что уговорила женщину немедленно же пойти к этому звездочету.

— Подождите пока дома, — сказала старуха, — а я пойду и посмотрю, дома ли он.

И она отправилась к юноше и сказала ему:

— Будь готов, исполнится желание, придет желанная.

В это утро ненависть свою прихотливый рок сменил

участьем,

Значит, предсказание сбылось, — пей вино и наслаждайся

счастьем.

* * *

Восток уже зарею багряной заиграл,

Вставай скорей, красавец, наполни свой фиал.

Затем она вернулась к жене торговца и произнесла:

Радуйся! Снова с тобой

Дружба, победа и счастье!

— Вставай, — сказала она, — пойдем в благословенный час к звездочету.

Они пришли в назначенный срок в дом юноши. Некоторое время они беседовали о том о сем, между ними установилось понимание, а спустя час старуха под каким-то предлогом вышла из комнаты и оставила их наедине.

Они провели время вдвоем, беседуя и обнимаясь весь день до самого вечера, предаваясь неге и покою, наслаждаясь и веселясь. Вечером, когда птица востока достигла запада, красавица вернулась домой. А юноша стал благодарить и одаривать ту старуху.

— О мать! — говорил он. — Ты затопила меня своими благодеяниями и милостями, прибавив к ним сочувствие. Но осталась еще одна просьба. Если ты удовлетворишь ее, то она украсит твои прежние милости.

— В чем дело? Что тебе нужно? — спросила сводница.

— Ты должна помирить мужа с женой, чтобы между ними воцарилось согласие, чтобы обида была забыта, а путь к дружбе приведен в порядок и распря была искорена.

Она ответила поговоркой: «Ты даровал лук тому, кто сделал его, и поселил в доме самого строителя», а затем продолжала:

— Завтра утром будь у лавки торговца. Как увидишь меня, скажи: «Что ты сделала с платьем?»

На другой день в условленный срок они пришли к лавке.

— О мать! — начал юноша. — Ты передала то платье? Успокоила мое сердце?

— Она не взяла его, — ответила сводница, — и вернула мне. Я отнесла платье в дом господина торговца, но его не было дома, и я оставила его там, чтобы он вернул деньги.

Торговец, услышав этот разговор, понял, что он совершил ошибку и поступил опрометчиво. Он раскаялся в своих поступках, стал упрекать себя и говорить:

Всякое блаженство в мире разбивается разлукой,

Разве есть на свете счастье, что не омрачится мукой?

Торговец тут же вернул плату за платье, порицая старуху.

Воистину, когда в делах тебе встречается преграда,

Терпенье может подсказать, на что питать надежду надо.

Затем он отправился к родителям жены, стал просить прощенья за прошлое, с почетом привел жену домой и прочел при этом стихи:

Пусть бог презрит необходимость,

Что портит нрав благих мужей.

* * *

Поступай, о красавица, как подобает тебе.

Я же сделал лишь то, что достойным мужам подобало.

Дакаики

Из «Услады душ или книги о Бахтияре»

ПОВЕСТЬ О ШАХЕ ДАДБИНЕ И О СОБЫТИЯХ, КОТОРЫЕ ОН ПЕРЕЖИЛ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ПРИСЛУШАЛСЯ К СЛОВАМ ЗАВИСТНИКОВ, О НАПАСТЯХ, КОТОРЫЕ НИСПОСЛАЛО ЕМУ КОЛОВРАЩЕНИЕ СУДЬБЫ

— Милостивый падишах и милосердный шаханшах да будет вечен в этой суетной жизни, — начал Бахтияр. — Да пребудет с ним счастье и покой, и божия милость. Жил на свете в краю Табаристан падишах из числа царей мира. Слава о его доблести распространилась по всей земле, о его подвигах слагали легенды. У него было два везира. Одного звали Камкар, другого же — Кардар. У везира Камкара была дочь, и не было равной ей среди людей и джиннов, никто не мог сравниться с ней красотой и изяществом. Она была гурией в человеческом облике, духом в обличье людей. При всей своей красе, она дни и ночи проводила в служении богу, в молитвах и благочестивых размышлениях.

И вот в один прекрасный день везир Кардар был гостем в доме везира Камкара. Хозяин устроил роскошный пир, созвав на него все наслаждения и увеселения. Когда Кардар почувствовал жар вина, когда голова у него закружилась от сладости наслаждения, он вышел погулять по саду, чтобы хмель испарился, а действие напитков ослабло. Прогуливаясь, он увидел на лужайке разукрашенную беседку, которая так и сверкала. Кардар подошел ближе, заглянул внутрь и увидел прекрасную деву, которая совершала намаз, повернувшись лицом к михрабу. Казалось, что солнце снизошло в ту беседку, что Зохра сменила свои песнопения на молитвы! Кардар с силой ста тысяч сердец влюбился в красоту девушки и стал добычей ее взгляда.

Беда меня постигла от любви. Увы!!

Мне в сердце шип вонзился от любви. Увы!

Странник страсти незваным гостем вошел в его душу, сокол любви свил гнездо в его сердце. С небес к нему летели любовные птицы, под ногами вырастали любовные травы. Но как сильно ни было его смятение, твердость духа Кардара возобладала, бесовская плоть была побеждена, а лучи разума пробудили совесть. Он вернулся назад к пиршественному столу. Но когда Кардар выпил еще несколько чаш вина, его душа и сердце пришли в волнение, а воображение стало буйствовать.

Поймав минуту слабости, твой дух,

Укрывшись темной ночи покрывалом,

Ко мне проник. И ласки расточал он

Мне до утра. Но в свете дня исчез.

Везир покинул пир, от вина и любви душа и сердце у него перевернулись вверх дном, он пришел к шаху и стал рассказывать о красоте дочери везира и расхваливать ту пленительницу сердец. Он так долго описывал локоны и родинку на щеке, сравнивал стройный стан с кипарисом, а щеки — с тюльпаном, что увлек падишаха на стезю любви, словно Вамика, заставил его вздыхать, как предрассветный ветерок. Сердце падишаха превратилось в заложника желания, душа стала пленницей страсти. Анка любви стала клевать ему сердце и душу, феникс влюбленности простер над ним крылья, погонщик страсти зазвенел колокольчиком, а игрок желания стал подбрасывать кости.

Хорошо было сердцу в груди,

Пока в дверь не стучалась любовь.

Падишах задавал все новые вопросы о красоте девушки, с каждым часом любопытство увеличивалось.

Твой рассказ продлевает мне жизнь.

Так продолжи рассказы свои!

Падишах послал Кардара сватом к дочери Камкара. Везир стал соблазнять отца обещаниями благополучия в настоящем и грядущем, говоря:

— Этот брак сулит тебе возвышение, этот союз упрочит твое положение и умножит добродетели.

Камкар поцеловал землю и сказал:

— Раб и все, чем он владеет, принадлежит господину. Падишаху же, властелину над всеми странами, принадлежит власть над жизнью его подчиненных. С головы до пят я одет рубищем покорности, все мое существо, моя плоть и даже дыхание зависят от него. Но моя дочь дни и ночи проводит в служении богу. Она не удостаивает взглядом утехи этого мира, не обращает внимания на мирские желания, проводя ночи в молитве, а дни — в посте. Я тотчас передам ей радостную весть о сватовстве падишаха. Быть может, она согласится, и тогда помыслы падишаха покинет эта забота.

Везир Камкар пришел к дочери, рассказал ей обо всем и добавил:

— Свет души моей! Брак с падишахом — это путь к счастью и основа владычества. Для меня это счастливое предзнаменование, которое выпало из книги судьбы, удача, равная предначертанному роком.

— Отец, — отвечала дочь, — поклонение богу не оставило у меня в сердце места для страсти. Прости меня и не неволь совершать то, что мне немило.

Везир Камкар, изнемогая в сомнениях, отправился к падишаху и рассказал о благочестии и религиозном рвении дочери. Но любовь возобладала над сердцем падишаха, влюбленность превозмогла разум, воображение уже начертало план свидания, а бесовский искус явил ему радужные картины. При словах Камкара гнев взял в нем верх, страсть пришла в волнение. И он велел своему везиру:

— Скажи дочери, пусть соглашается добром и не упрямится, а не то она угодит в мой силок поневоле и покроет себя позором.

Камкар устрашился и сказал дочери:

— Согласись лучше, ибо идти против желания царей и поступать вопреки воле шахов — все равно что навлекать несчастье, бесславие и позор.

Дочь отвечала ему:

— Тому, кто вкусил сладость общения с богом, не до любовных утех; сердце, познавшее радость покорности богу, не может преклониться перед шахом.

— Как же нам быть? — спросил отец.

— Надо бежать, — предложила дочь, — ибо гнев царей — это острый меч, злоба правителей — львиная месть. Бегство от острого меча и яростного льва одобряют религия и разум, признают обычаи и законы. Самое разумное для нас — оставить здесь все имущество и двинуться по направлению к святой Мекке. Как говорят: «Нет соседа для султана, нет друга для моря».

Раз сил не хватит для сопротивленья,

Не стыдно бегство выбрать средством для спасенья.

Когда ночь развернула свой круглый шатер, а украшающая мир луна взошла на купол небосвода, когда мир повязался платком влюбленных, а вселенная окружила агат ночи ожерельем звезд, отец и дочь приготовились к побегу и собрали все, что нужно, в дорогу.

На другой день падишах, не получив о них никаких вестей, спозаранку вскочил на коня насилия, забыв о благородстве и справедливости. Он скакал следом, пока не настиг их на какой-то стоянке, и с размаху ударил Камкара по голове могучей палицей. Камкар простился с жизнью и поспешил на зов смерти. А дочь везира падишах связал путами гнева, заковал кандалами брака.

Знай, нельзя любви достигнуть силой

И насильник никогда не станет милым.

Через некоторое время падишаху пришлось отлучиться из столицы по государственному делу. Управление страной, суд и расправу он поручил везиру Кардару и наказал ему:

— Обеспечь в мое отсутствие порядок и удали за пределы страны преступников, чтобы к моему возвращению устои государства были укреплены твоими разумными решениями, а в саду державы выросли благодаря твоему прекрасному усердию новые побеги.

Кардар поцеловал перед ним землю, и падишах отправился в назначенное место.

В один прекрасный день Кардар зачем-то поднялся на крышу падишахского дворца, и вдруг его взгляд с высоты проник в гарем, и он увидел дочь Камкара. Она сидела на шахском троне, и рука красоты, казалось, собирала на ее лице букеты тюльпанов. Кардар от ее красоты чуть было не лишился чувств. Любовь стала стучаться в дверь его сердца — мол, я пришла! А терпение сложило пожитки — мол, я ухожу! С сердцем, полным страсти, с грудью, переполненной желанием, он сошел с крыши. Любовь расцвела в нем, словно тюльпан, а душа уже готова была продаться в рабство. Он отправил жене шаха послание, где говорилось: «Хотя по законам любви убийцы влюбленных не несут наказания, а по обычаям страсти любящим предназначена лишь покорность, тем не менее надо прислушаться к словам о сердечной боли страдальцев и жалеть тех, чьи сердца разбиты в разлуке.

Пусть Аллах приумножит твою красоту

Ты же мною не пренебрегай.

Я уже давно страстно жажду свидания с тобой, прошло много времени с тех пор, как я пленился твоей красотой. Звезды в небе сострадают моим бессонным ночам, пташки среди лугов сочувствуют моим мучениям. Мечты о твоих вьющихся локонах бросают меня в жар, желание видеть твои свежие щеки топит меня в собственных слезах.

Владеет мною страсть! И нет меж нами

Пустынь непроходимых, шумных городов…»

Когда дочь Камкара выслушала послание Кардара, она прогнала женщину, которая принесла его, говоря:

— Передай Кардару, что в шахский гарем надо приходить с верностью, а не с изменой. Странно, что он забыл судьбу моего отца и обрек себя на сон зайца.

Ныне, когда согнулась под бременем жизни спина,

Проснись наконец, пойми, что наступил рассвет.

Но Кардар уже позабыл всякую меру, как об этом сказал поэт:

Коль с головой ты в воду погрузился,

Не все ль равно, какая глубина?

Он больше не касался узды разума, не прислушивался к проповедям благоразумия. Он отправил жене шаха второе послание, что, мол, если ты избрала путь немилости, если мое желание будет попрано, а моя мольба отвергнута, то я внушу падишаху злобу к тебе и ввергну тебя в беду!

Жена падишаха отвечала:

— Многие годы я провожу в молитвах и благочестии, а мудрецы считают прелюбодеяние мерзким, ведь сказано: «Прелюбодеяние и радость не объединишь». Может быть, ты лишился ума или пожелал смерти? Или ты вручил обезумевшую душу свою во власть дива? Или передал в руки шайтану поводья слабости? Говорят же: «Много есть желаний, которые прекращаются со смертью».

У персов издавна передают присловье:

«Почуяв смерть, вокруг колодца вертится верблюд».

У падишаха во дворце был один повар-мужеложец, большой мастер кухонных дел. Кардар задумал оклеветать жену шаха и того мужеложца, чтобы лишить ее доброй славы и чести.

Когда пришла весть о возвращении падишаха и вдали показались его передовые отряды, везир Кардар стал готовиться к встрече, желая заслужить шахское благоволение. Он подъехал к падишаху, поцеловал перед ним прах. Повелитель стал расспрашивать его о делах и событиях и наконец спросил:

— Как идут дела в гареме? Блюдут ли там обычаи и устои?

Кардар по невежеству своему запутался в шести дверях злосчастия, сбился посреди своих речей и сказал:

— У меня есть жалоба на обитательниц гарема, да такая, что язык не поворачивается говорить, а сердце не может утаить. Я, как в пословице, «застыл в изумлении между воротами и дворцом», ожидая прибытия великого шаха.

Шах, слыша такие слова, задрожал от ярости:

— Говори немедленно, что случилось, оставь недомолвки и намеки.

— Падишах приказал своему нижайшему рабу, — начал везир, — прислушиваться к тому, что происходит в гареме. И вот я против воли подслушал. Однажды ночью я поднялся на крышу дворца. Оттуда я увидел, что дочь Камкара в недостойной близости с поваром-мужеложцем. Он упрекал ее в недостатке любви к нему, а она отвергала эти упреки. После такой беседы возлегли они вместе в постель.

Падишах запылал огорчением, загорелся пожаром ярости. Едва войдя в гарем, он приказал отрубить голову мужеложцу. А ступив во внутренние покои, он обнажил зловещее лезвие и воскликнул:

— О злосчастная супруга! Ты предпочла моему венцу и трону какого-то мужеложца, осквернила шахскую постель прелюбодеянием! А я-то поверил в твое благочестие и набожность, в твою непорочность и чистоту!

— О падишах! — отвечала жена. — Берегись поступать по навету завистника и наущению клеветника. А не то ведь падет упрек на твой разум и тебя будут порицать за несправедливость. Мне известно, что эти краски коварства мог смешать только злокозненный везир, что сей гнусный поклеп на меня мог возвести один лишь криводушный Кардар. Потерпи немного, и я докажу свою невиновность и покажу его дерзость. Ведь Аишу дочь Абу-Бакра — да будет доволен ею Аллах! — несмотря на то, что пророк сказал ей: «Говоря со мной, о Хумайра», заподозрили в великом грехе; пречистую Марьям, хотя всевышний сказал о ней словами: «Сохранила свое целомудрие», обвинили в прелюбодеянии.

Жена увещевала его, а падишах все гневался на нее и кричал:

— Отрубите голову этой мерзавке! А не то она своей хитростью навяжет мне гордыню, а своими извинениями внушит мне отвращение.

Рядом стоял один Хаджиб, он сказал:

— О падишах! Великие мужи считают убиение женщины плохой приметой и порицают, когда падишахи направляют свой меч против тех, кто ущербен умом. Если она заслуживает казни, то прикажи привязать ее к спине верблюда и пустить животное в пустыню, ибо такая мука хуже всякой смерти, а такое возмездие страшнее ударов меча.

И падишах приказал привязать жену к верблюду и пустить в бескрайнюю пустыню.

Но случилось так, что верблюд повстречал колодец, улегся около него, а дочь везира ухитрилась развязать свои путы, тут же соскочила с верблюда и пошла по направлению к Мекке, а сердце свое обратила к дворцам всевышнего. Днем она постилась, а вечером разговлялась травами, совершала намаз и дожидалась избавления. Как говорят: «Тому кто принадлежит Аллаху, принадлежит и Аллах».

На милость Аллаха пеняет лишь тот,

Кто совесть забыл и в разврате живет.

А тем временем у начальника каравана царя царей вот уже несколько дней как потерялась часть животных. Он велел оседлать верблюда и поехал искать их по пустыне, пока не прибыл наконец к какому-то колодцу. Там он увидел красавицу, которая в одиночестве совершала намаз в дикой и страшной пустыне. Когда она завершила молитву, караванщик приветствовал ее, а потом спросил с удивлением:

— Ты из рода людского или ты ангел?

— Я человек, — отвечала она. — И вынуждена странствовать по этой безлюдной пустыне обездоленная судьбой. Но служение всевышнему дает пищу моему телу, а покорность творцу — лекарство от моих недугов. Слова веры заменяют мне хлеб, поминание имени всемогущего господа служит мне прозрачной водой.

— О праведница! — воскликнул караванщик. — Прими меня в братья свои, я повезу тебя в столицу царя царей. Как бы тебя не постигла беда в этой пустыне, как бы тебе не пострадать в этих песках.

— Я уповаю на Аллаха, — отвечала дочь везира, — и поклоняюсь творцу. Как сказал всевышний: «А кто уповает на Аллаха, то Он достаточен для него».

Караванщик оставил у края колодца дорожный припас, который был с ним, и отправился на поиски верблюдов. И поскольку его осенила благодать этой праведницы, он вскоре нашел потерянное и с радостным сердцем вернулся в город.

И случилось так, что царь в это время играл в чоуган на мейдане. Увидев караванщика, он спросил:

— Нашел ты пропавших верблюдов?

— Да, благодаря милости бога и благодати праведницы, которая поселилась в этой пустыне.

Тут он рассказал о набожности и святости той женщины, о ее красоте и великолепии.

— Она обитательница рая, — заключил караванщик, — человек в облике ангела.

Падишах тут же отправился на охоту, а оттуда поскакал прямо в пустыню. Спустя три дня шах и его свита подъехали к колодцу и увидели целомудренную женщину, склонившую голову в молитве, предаваясь беседе с богом. Царь, узрев ее благочестие и скромность, почувствовал жалость в груди и уважение в сердце. Он тут же соскочил с коня, забыв о царской гордыне.

Когда девушка завершила намаз, царь приветствовал ее смиренно, как слуга, и сказал:

— Почему бы тебе не переселиться в мою столицу? Ведь молиться удобнее в соборной мечети, служить богу лучше в кельях и храмах. А если ты захочешь, то сможешь сочетаться со мной браком по шариату, чтобы союз с тобой укрепил в моем сердце набожность, чтобы подле тебя в груди моей упрочилось поклонение богу.

— Я — несчастная женщина, покинувшая людей и успокоившаяся с именем бога в сердце, — отвечала девушка. — А ты — царь царей, падишах земли и времени. Оставь меня в этой пустыне, чтобы я молилась за тебя и за вечность твоего царствования.

Царь, видя, что она всей душой предалась богу, сказал:

Если правдой поступиться, значит, кривда одолела.

Если женщине уступишь — не мужчина, значит, ты.

Он разбил тут же палатку и стал молиться богу. Проведя три дня и три ночи в благочестии и молитвах, он сказал девушке:

— Ради твоей благодати и света твоих деяний я прибыл в эти места. А теперь тебе следует отправиться в город, чтобы и там досталась нам доля твоего святого благочестия, чтобы и на нас распространилась твоя праведность.

— Да будет тебе известно, — отвечала девушка, — что я женщина, которую оклеветали враги, обвинив в супружеской измене. Я дочь везира Камкара. Шах, наверное, слышал о насилии, которому подвергся этот несчастный. Я же до сих пор состою в браке с Дадбином, известным своей отвагой. Я поеду в город, если такова твоя воля, но обещай мне вызвать в столицу Дадбина и Кардара — преступного шахского везира, чтобы мне смыть с себя пятно измены своим правдивым повествованием и с помощью величия царя царей доказать свою непорочность.

Царь приказал отвезти девушку в столицу в паланкине благополучия, а нескольким приближенным велел отправиться за Дадбином и Кардаром и призвать их в столицу.

Дадбин и Кардар прибыли в царскую столицу, поцеловали землю перед троном, а царь царей сказал:

— Да будет вам известно, что исправление насилия — это долг перед верой и властью, а отправление правосудия неотделимо от разума и человечности. Если не будут соблюдаться законы шариата, никто в мире не сможет уверовать в безопасность. Основа устоев веры — это помощь униженным, сердцевина наказания — это защита обездоленных. Дочь везира Камкара принесла жалобу на насилие. Она утверждает, что ее по навету обвинили в супружеской измене, что рукой насилия в нее пустили стрелу унижения из лука клеветы. Сегодня надо отделить истину от лжи, правду от кривды.

Когда царь царей произнес эти слова, дочь везира подала голос из-за занавеса:

— Прошу от царя всего мира и властелина нашего времени спросить Кардара, какой грех и какую измену он знает за мной, какой проступок и погрешение я совершила, за что я опозорена.

Царь сказал Кардару:

— Говори правду, ибо «истина блистает, а ложь заикается». Ложь всегда можно отличить от истины, а в присутствии царей невозможно мошенничать в игре.

— Никогда я не видел никакой измены и блуда со стороны этой целомудренной женщины, — начал Кардар. — Я не слышал о ее грехе, ни о больших, ни о малых. Все мои наговоры были проявлением человеческой слабости и бесовским искусом.

— Слава Аллаху, — сказала девушка, — мрак этого обвинения покинул меня. Благодарю бога, что подозрение в измене спало с меня.

Когда царю стали очевидны мерзость слов и низменность поступков везира, он спросил девушку:

— Ты хочешь, чтобы его наказали?

— Высокий ум царя опережает других в вынесении любого приговора и в наблюдении истины, — отвечала девушка. — Лучше нам прибегнуть к тексту Корана и указаниям Фуркана, как сказал всевышний: «Воздеяние за зло — зло, подобное ему». Меня привязали к верблюду и пустили в пустыню, прикажите поступить с ним так же, дабы впредь никто не пытался обесчестить целомудренных женщин и позорить добродетельных жен.

Если дан тебе судьбою срок,

Берегись его истратить на бесчестье.

Тогда царь царей спросил:

— Чего еще ты хочешь?

— Царю всей земли известно, — отвечала девушка, — что шах Дадбин размозжил голову моему отцу железной палицей. Его черное сердце не убоялось обагрить кровью благородные седины моего отца, его невежественный разум не устыдился упреков несчастной дочери. Согласно шариату зло следует наказывать, а честь тела и духа надо соблюдать. Я прошу наказать его согласно предписанию Повелителя над господами: «Для вас в возмездии — жизнь, обладающие умом».

И царь приказал разбить голову Дадбина палицей.

Справедливой карой был сражен злодей —

Обрели спасенье множество людей.

— Чего ты еще желаешь? — спросил царь, и она ответила:

— Вели внести имя того хаджиба, благодаря заступничеству которого я спаслась, в число твоих слуг и выдать ему дары из царских сокровищ.

Царь приказал надеть на хаджиба роскошный халат и возвел его в сан своего приближенного.

Аллаху ведомо о том, что он творит,

А ты на милость бога положись.

Нет у людей в запасе ничего,

Чем можно промысел господен заменить.

— Смысл этого рассказа, — закончил Бахтияр, — состоит в том, чтобы светлому разуму шаха стало известно, что в этом мире ни одно деяние не минует возмездия, ни один поступок не останется без воздаяния, как сказал всевышний: «Не думай, что Аллах не ведает о том, что творят насильники». Дадбин совершил несправедливость по отношению к везиру Камкару, но и сам испил вино жестокости и испытал удар бессердечия. Кардар оскорбил невинную женщину наветом, пронзил ее грудь бедой, но в конечном счете сам оказался брошенным в пустыне и стал мишенью бедствий. А хаджиб заступился за невиновную и добился для нее снисхождения, вот и счастье в конце концов подружилось с ним, а власть стала сопутствовать ему. Когда же дочь Камкара очистилась от клеветы, когда оправдалась от обвинений в великих и малых грехах, то ее целомудрие прославилось повсюду, а о чистоте ее стали слагать легенды. Сказал всевышний: «Аллах не есть не ведающий о том, что делаете вы».

Зийа ад-Дин Нахшаби

Из «Книги попугая»

РАССКАЗ О ВОИНЕ, ДОБРОДЕТЕЛЬНОЙ ЖЕНЕ, О ТОМ, КАК ОНА ДАЛА МУЖУ БУКЕТ, КАК БУКЕТ ОСТАЛСЯ СВЕЖИМ, А СЫН ЭМИРА БЫЛ ПОСРАМЛЕН

Когда желтый жасмин-солнце сокрылся на западе, а столистная роза-месяц распустилась на ветвях розового куста востока, Худжасте, подобная смеющейся розе, пришла к попугаю просить разрешения и сказала:

«О соловей времен и горлица дней! Разве ты ничего не знаешь о моей тоске? Мощная страсть уничтожила мое терпение, а нападение любви разрушило дом спокойствия. Ночь разлуки не сменяется утром, после вечера страстного томления не начинает брезжить рассвет».

Темен мрачный день разлуки, Нахшаби!

Это знают люди в мире все давно.

В день разлуки нам не светит солнца свет,

Ночь и день для всех покинутых — одно.

«Дай мне сегодня вечером дозволение, чтобы я могла полные крови очи мои осветить свиданием с другом, могла опечаленную грудь мою слиянием с возлюбленным сделать радостной, как цветник».

«О Худжасте, — ответил попугай, — разве могу я препятствовать тебе в таком деле! Разве могу мешать тебе при таких обстоятельствах! У меня самого от твоего горя истерзана грудь и очи льют слезы. Но ты каждую ночь пленяешься моим изяществом и остроумием, увлекаешься моими рассказами и повестями, а несчастного влюбленного заставляешь ждать понапрасну. Боюсь я, как бы в скором времени не приехал твой муж и не пришлось бы тебе так же устыдиться перед своим возлюбленным, как сын эмира устыдился жены воина».

«А как это было?» — спросила Худжасте.

«Говорят, — отвечал попугай, — что в одном городе жил некий воин, у которого была жена — красивая и праведная. Муж непрестанно стремился оберегать жену, желал, чтобы противный ветер не мог коснуться ее, а того не знал, что, кроме божественной охраны, никто не может уберечь женщины. В конце концов дошли они до величайшей нужды, истомила их бедность. Однажды жена сказала ему: «Ты совершенно перестал зарабатывать и забросил свою службу. Если ты и перестал любить меня, то хлеб-то все же мне нужен. Ведь мудрецы говорят: «Тот, кто перестает работать, делает это либо из лени, либо из стыда, либо полагаясь на Аллаха. Кто перестает работать из лености, неизбежно будет завидовать; кто не работает из стыда, будет мучиться, а кто не работает, уповая на Аллаха, протянет руку за подаянием».

Нахшаби, всегда работа плод обильный принесет,

А безделье жалом острым всю тебе изранит грудь.

Ведь тому, кто труд забросил и безделью предался,

Неизбежно, друг, придется вскоре руку протянуть.

«О жена, — ответил муж, — я страдаю чрезмерной ревностью и не хочу оставлять тебя одну без присмотра. Ведь благородные мужи и доблестные герои говорят, что того, у кого нет ревности, называют сводником. Творец всех тварей — велик и славен да будет он — все, что творил, творил словами «Да будет!», кроме пера, человека и рая. Эти же три создания сотворил он мощной рукой своей. Когда же творение рая было закончено, обратился он к нему со славными и великими словами: «Пусть же не долетят ароматы твои до сводника!»

В ночь мираджа, бывшую для Мухаммада, да сохранит его Аллах и да помилует, базарным днем его, великий посланник обозревал дома всех друзей своих. Дойдя до дверей Омара, он не вошел к нему в дом. Его спросили, почему он не входит. «Омар — человек ревнивый, — отвечал он, — и без разрешения нельзя входить к нему в дом». Кроме того, люди благочестивые говорят: ревность — качество, особенно присущее праведникам».

Нахшаби, считай за честь ревнивым быть,

Честь и ревность невозможно разделить.

Ведь героев всех и доблестных мужей —

Всех приходится ревнивыми считать.

«Что за нелепая мысль зародилась у тебя в голове! — сказала жена. — Что за неправильное представление овладело твоими помыслами! Праведную жену ни один мужчина не сможет вовлечь в порок и разврат, а порочную жену не сможет уберечь ни один муж. Чем больше будет муж оберегать и охранять ее, тем больше будет развратничать и прелюбодействовать плохая жена. Разве не слыхал ты рассказ о той жене йога, которую он стерег, посадив себе на спину, оберегал в пустыне, где совершенно не было людей, и которая все же, несмотря на это, согрешила с сотней мужчин?»

«Как же это было?» — спросил воин.

«Рассказывают, — начала жена, — что жил некий человек, чрезвычайно смелый и храбрый, у которого была исключительно красивая и прелестная жена. Но человек этот никогда не ревновал своей жены и не знал даже, что такое ревность. Однажды ночью, желая подшутить над ним и испытать его, названая сестра этой жены переоделась в мужское платье и улеглась на одно ложе с ней. Когда доблестный муж пришел и увидел, что кто-то спит рядом с его женой, он не причинил ему никакого зла и не разгневался, а только сказал: «Эй, юноша, вставай-ка, теперь наша очередь!»

Обе женщины со смехом вскочили, изумились такому отсутствию ревности, поразились такому небрежному отношению к чести и спросили: «В тебе столько доблести и смелости, так отчего же в тебе совершенно нет ревности?»

«Случилось мне однажды видеть чудо в пустыне, — отвечал он, — и с того дня я совершенно отказался от ревности, забросил лишенное содержания понятие о чести, возложил все надежды на божественную защиту, стал уповать исключительно на небесную охрану».

«Что же это было за чудо?» — спросили женщины.

«Однажды увидел я в лесу слона, — начал рассказывать муж, — подобного горе и похожего на тучу; на спине у него был царственный павильон. Молвил я про себя: «Слон не диво в лесу, но что на спине у него паланкин — это странно». От страха я забрался на дерево, а слон подошел, опустил паланкин под этим самым деревом и отправился пастись. Из паланкина вышла женщина столь прекрасная, что никогда глаза мои не видывали подобного месяца, во всю жизнь не слыхивали мои уши о такой желанной сердцу красотке. Овладела мною страсть, я слез с дерева и начал развлекать ее. Она отнеслась к этому благосклонно, и от чрезвычайного душевного возбуждения предались мы с ней и плотскому наслаждению. Когда мы покончили дело, женщина вытащила из кармана бечевку, покрытую узлами, и навязала на ней еще один узел. Я спросил: «О женщина, что это за веревка и что за узлы? Надо, чтобы ты раскрыла мне всю истину и развязала предо мной узел этого затруднения». Та ответила: «Мой муж — йог и прекрасно знает науку колдовства и искусство магии. Но от чрезмерной ревности он избегает населенных мест и не заходит в города. Посадив меня на спину, он бродит по пустыне, а сам принял облик слона, чтобы от страха перед ним ко мне не осмеливалось приблизиться ни одно живое существо и ни одно животное, опасаясь его, не подходило бы ко мне. Но с той поры, как он старается охранить и уберечь меня, я даже и в пустыне, ему наперекор, сыграла в нарды страсти с девяноста девятью мужчинами и достигла осуществления моих стремлений — сотым человеком был ты. После каждого мужчины я завязывала узелок на этой бечевке — сегодня на ней уже сто узлов, а свободная от узлов часть еще длинна, и я не знаю, сколько еще узлов на ней может поместиться и кто сможет развязать запутанные узлы моего дела».

Когда я увидел дело этой женщины, начал я избегать смотреть на чужих жен, а охрану своей жены вверил божественным стражам».

Для всех есть хранитель один, Нахшаби,

И все, что случится, — решенье его,

Ведь люди не в силах ничто уберечь,

Защиты у бога проси одного.

«Когда жена воина закончила этот рассказ, воин сказал: «Что же ты скажешь мне теперь и какое дело мне присоветуешь?» — «Лучше всего будет, — отвечала жена, — если ты перестанешь печься обо мне, стряхнешь с себя все печали и поищешь себе службу. Я дам тебе букет цветов, и этот букет будет доказательством моей невинности. До тех пор, пока эти цветы будут свежими и влажными, ты знай, что душа моя чиста, как эти цветы. Если же цветы увянут, можешь быть уверен, что тело мое загрязнено прикосновением чужого».

Она дала мужу букет, и тот со спокойным сердцем отправился в путь и поступил на службу к сыну одного эмира.

Через некоторое время настала зима и мир сковала зимняя стужа. Сады утратили листву, в цветниках уже не распускались розы, от сильной стужи небо, подобно языку скучных рассказчиков, исторгало лед, от страшного холода мир, как хладнокровные люди, подернулся инеем, от чрезмерной стужи огонь укрылся в четырех стенах очага, от лютого мороза саламандра заползла в пламя.

Однажды сын эмира сказал своим слугам: «В это студеное время и в эти холодные дни ни в одном саду не осталось цветов и нет зелени на лугах. Откуда же этот чужестранец может постоянно доставать свежие цветы?» — «Мы тоже удивляемся этому, — отвечали они, — надо выпытать это у него, надо добиться от него раскрытия этой тайны».

Когда сын эмира спросил воина, откуда достает он каждый день свежие цветы, тот ответил: «Эти цветы из цветника добродетели моей жены, этот букет с лугов праведности ее. Когда она отправляла меня, она дала мне их в виде эмблемы своей невинности и сказала, что пока эти цветы останутся свежими, я бы знал, что и роза ее невинности тоже свежа. Если же цветы эти увянут, ведал бы, что роза добродетели тоже увяла».

«Это женщина, наверное, колдунья, — сказал сын эмира, — тот, кто заклинаниями и талисманами в течение месяцев может поддерживать свежесть цветка, несомненно может хитростью и коварством своим совершать и другие дела. Обманула она несчастного мужа этим пучком цветов, а сама, как букет, услаждает других».

Но как сын эмира ни насмехался, сколько ни говорил подобных слов, муж не отказывался от своих убеждений и его доверие к жене не уменьшалось».

Нахшаби, всегда устойчив будь в своем доверье,

Яд растертый тортом нам назвать нельзя!

Коль в доверии упорства нет, то знай, мой друг, ты,

Что доверьем то доверье нам считать нельзя!

«Долгое время эти розы оставались свежими, много дней воин гордился праведностью жены…

А у сына эмира было два повара, красивых и прекрасных, изящных и прелестных. Дал он одному из них много денег, послал его в город, где жила та жена, и сказал: «Соблазнить женщину и сбить с толку неразумное существо — дело нетрудное. Отправляйся туда, соблазни ее, как знаешь, и постарайся разделить с ней ложе. Посмотрим, останутся ли цветы влажными и свежими или нет».

Повар, добравшись до города, где жила та женщина, раздобыл сводню и подослал ее к ней. Женщина не разгневалась и сказала: «Приведи его ко мне, я посмотрю, достоин он того или нет. Если можно иметь с ним дело, я согласна, если же нет, то большого удовольствия от этого быть не может».

Когда повар пришел в дом к этой женщине, она сказала: «Если ты желаешь сблизиться со мной, не посвящай в это дело сводню, ибо эти люди разглашают такие тайны, распространяют такие секреты. Ты сейчас возвратись и скажи сводне: «Эта женщина не достойна моей любви и, хотя она и прекрасна, не заслуживает уважения с моей стороны. Поищи для меня другую возлюбленную, выищи другую красавицу». Когда сводня утратит надежду чего-нибудь от меня добиться, то выберись из того дома, где остановился, и все пожитки и поклажу перевези сюда, дабы мы могли быть в безопасности от чужого глаза и поиграть в игру страсти».

Повару эти слова понравились и показались разумными. Вышел он из дома, чтобы уладить это дело, и путем щедрот своих в скором времени избавился от сводни.

А в доме этой женщины была глубокая яма, бездонная дыра, поверх которой была положена циновка, сплетенная из сырых бечевок, и наброшено покрывало. Когда повар вернулся, женщина указала ему на эту циновку. Не успел он ступить на нее, как тотчас же провалился и поднял жалобный крик и стон. «Не кричи, — сказала жена, — а лучше скажи мне правду: кто ты и откуда, зачем приехал сюда и почему тебе пришло в голову влюбиться в меня».

Повар увидел, что спасти его может только правда, и начал рассказывать всю свою историю, повествовать о том, как цветы оставались свежими и как его отправил сын эмира. «Ты хотел, — сказала женщина, — ввергнуть мою добродетельную душу в колодец порока и разврата, а вместо того сам упал в колодец».

Поистине, верно говорит арабская пословица: «Кто роет колодец для брата своего, тот наверняка сам упадет туда».

Нахшаби, другому козни строить не старайся,

Если хочешь в этом мире ты спокойно жить.

Для другого кто колодец вырыть пожелает,

Сам туда, мой друг, наверно, вскоре упадет.

«Время отсутствия первого повара затянулось. Сын эмира послал второго, и тот упал в тот же колодец и был пленен бедствием. «Отправил я двух человек, — молвил сын эмира, — а ни один не возвращается. Очевидно, случилась какая-то беда, произошло какое-то несчастье. Придется ехать мне самому и расследовать это дело».

Выехал он под предлогом охоты вместе с воином. Когда они добрались до того города, воин пошел домой и поставил букет перед женой таким же свежим, каким и увез от нее. Жена показала ему другие цветы, распустившиеся в его отсутствие, и рассказала все, что случилось.

На другой день воин пригласил сына эмира в свой дом, а тот и сам стремился хитростью забраться к нему, чтобы поглядеть на честность его жены и испытать устои ее порядочности, и поэтому тотчас отправился. Когда настало время накрывать стол, жена вытащила поваров из ямы и сказала: «Ко мне приехал дорогой гость, оденьте платья рабынь и снесите ему угощение. Когда он встанет из-за стола, я отпущу вас на свободу».

От плохих условий жизни в колодце и скверной пищи у обоих выпали волосы на голове и исчезла борода, от муки заключения в яме пропала свежесть их лиц. Облачились они в женские платья и, поставив на головы подносы, понесли их гостю.

«Что за проступки совершили эти девушки, — спросил сын эмира, — что им обрили волосы на голове?» — «Они совершили великое преступление, — ответили ему, — спроси их самих, что они сделали».

Сын эмира хорошенько посмотрел на них и признал, кто они такие, а они упали к его ногам и засвидетельствовали непорочность этой почтенной жены. Тогда жена подала голос из-за занавески: «О сын эмира, я та самая женщина, которую ты назвал колдуньей, к которой подослал для испытания людей, над цветами которой смеялся и издевался. Я хочу, чтобы самум вздохов налетел на тебя, чтобы роза молодости твоей была развеяна ветрами бедствий, чтобы сам ты превратился в кучу углей и пепла, дабы другой раз ты не подозревал почтенных женщин в разврате и не издевался над рабами Аллаха, велик и славен да будет он».

Когда сын эмира услышал эти слова, его охватила дрожь, раскаялся он в словах и делах своих и устыдился этой праведной жены.

Истину говорит арабская пословица: «Кто праведен, тот не страшится завистников».

Нахшаби, кто может добрых злыми называть?

Хоть ничто от сплетни в мире мужа не спасет,

Все тот же, кто добродетель взял за образец,

Всем врагам заткнул свирепым доброй жизнью рот.

Дойдя до этих слов, попугай обратился к Худжасте с такой речью: «О хозяйка, устраивай свое дело, не упускай случая и иди к своему несчастному возлюбленному! Нехорошо будет, если в скором времени вернется твой муж и ты устыдишься своего возлюбленного, как тот сын эмира устыдился этой жены».

Худжасте хотела последовать его совету, выполнить указания попугая и тотчас же пойти в покои друга, но день, эта завеса дверей любящих, высунул голову из-за занавеса небосклона, поднялся дневной шум, утро показало свой блестящий лик, и идти уже было невозможно…

Нахшаби сегодня ночью собирался

Повидаться с другом нежным и прекрасным,

Только утро помешало это сделать:

Всем влюбленным утра вестник — враг ужасный.

РАССКАЗ О ЛЮБВИ БРАХМАНА И ВАВИЛОНСКОЙ ЦАРЕВНЫ И О ТОМ, КАК ОНИ ДОСТИГЛИ СВОЕЙ ЦЕЛИ БЛАГОДАРЯ СТАРАНИЯМ КУДЕСНИКА

Когда Харут-солнце опустился в Вавилонский колодец запада, а кудесник-месяц, подобно чаше фараона, вышел из Египта востока, Худжасте пошла к попугаю за разрешением. Увидела она, что попугай украшен воротничком горлицы, рокотом соловья и красою павлина, и сказала: «О чистый друг и верный приятель! Четыре вещи являются признаком благородства: щедрость без восхваления, подарки без просьбы, дверь без завесы и верность без нарушения обета. Ты все время толкуешь мне об искренности, даешь обеты верности и утверждаешь, что в конце концов доставишь меня к моему другу, непременно устроишь мне свидание с моим возлюбленным. Надо же наконец выполнить обещание и сдержать свой обет!» — «О хозяйка, — ответил попугай, — четыре вещи ведут человека к другим четырем: воздержание ведет к истине, нетребовательность ведет к покою, терпение ведет к возлюбленному, и старание ведет к желаемому».

Нахшаби, ты старанье во всем прилагай,

Только так человек то, что ищет, найдет.

Всяк, кто в деле своем потрудиться готов,

Тот до цели своей непременно дойдет.

«О Худжасте, ты в своем деле проявляешь величайшее усердие, прилагаешь к нему много усилий и в конце концов ты увидишься со своим другом, несомненно встретишься со своим возлюбленным. Но только я советую тебе делать это так, чтобы и друг попал тебе в руки, и муж не ушел бы у тебя из рук». — «А как же это сделать?» — спросила Худжасте.

«Рассказчики повестей и повествователи историй говорят, — отвечал попугай, — что жил-был некогда один брахман, прекрасный и мудрый. Из своего города отправился он в Вавилон, а Вавилон известен колдовством и славится кудесничеством. Случилось это в весенние дни, в то время, когда благоухающая розами невеста-цветник была в роскошном одеянии, а красавица со щеками, подобными тюльпанам, — поляна была в роскошной одежде».

Нахшаби, время чудно, когда расцветают цветы,

Нам с лугов и полей тогда трудно уйти.

Впрочем, пусть не цветут розы в наших садах:

И весной такой розы, как ты, не найти.

«Однажды брахман гулял в цветнике роз, протягивал на лугу руку к гиацинту и базилике и увидел дочь вавилонского царя, которая тоже пришла прогуляться в этот сад. Взгляд брахмана упал на эту девушку, а взгляд девушки упал на брахмана. Он был пленен ее красотой, а она всем сердцем привязалась к его локонам. Спустя некоторое время царевна пошла домой и захворала, а брахман вернулся на свою стоянку и занемог. Никто не носил от него к ней весточки, никто не мог принести от нее к нему привета. Ужасное страдание! Поразительный недуг! Нельзя этой боли скрыть, но и поведать об этом горе нельзя никому!

Но брахман был юношей хитрым, человеком смышленым. Он пошел к опытному чародею, мастеру-кудеснику, и поступил к нему в услужение. Когда кудесник начал наконец стыдиться его услуг, он однажды сказал брахману: «Если есть у тебя какое-нибудь желание, — скажи нам, если есть мечта, попроси нас об этом».

Брахман рассказал историю о цветнике и описал, как он влюбился. «Я полагал, — сказал кудесник, — и был уверен, что ты будешь просить у меня рудник красной серы, попросишь гору золота и изумрудов. Свести человека с человеком — дело трудное, соединить двух людей — задача нелегкая». Затем изготовил он перстень с талисманом и сказал: «Если мужчина возьмет этот перстень в рот, то до той поры, пока он будет держать его во рту, всякий, кто увидит его, будет принимать его за женщину. А если женщина возьмет его в рот, то до тех нор, пока он будет у нее во рту, всякий будет думать, что это мужчина».

На другой день кудесник облачился в одежды брахманов, заставил брахмана взять в рот перстень, пошел с ним к вавилонскому царю и сказал: «Я — некий брахман, и у меня был сын. Внезапно им овладело безумие, рассудок его затуманился, и он куда-то сбежал. Эта женщина — его жена и она является для меня страшной обузой. Если ты соблаговолишь на несколько дней отвести ей место в твоем гареме, я со спокойным сердцем смогу обойти мир и поискать моего пропавшего сына».

Царь дал свое согласие, послал брахмана к своей дочери, приказал ухаживать за ним, велел заботиться о нем. Так больной попал в больницу, страждущий добрался до жилища врача! Царь не знал, что ученые сказали: «Нечего подгонять кошку к салу и собаку к мясу».

Всякое дело ты прежде обдумай,

Ивы занятье — трястись постоянно.

Кто не подумав за дело возьмется,

Каяться будет всю жизнь неустанно.

«Царевна по приказу царя стала заботиться о брахмане, любовное горе его от близости царевны облегчилось, и между ними установилась прочная дружба и большая любовь. Однажды брахман спросил царевну: «По какой причине ты хвораешь, отчего ты больна?»

Царевна хотела скрыть свою тайну, не желала выдавать своего секрета, но брахман молвил: «Из твоих холодных вздохов и твоей бледности мне ясно, что сердце твое занято страстью и душа твоя пленена любовью. Открой мне свою тайну, быть может, я сумею найти лекарство от твоего недуга, сумею залечить твою рану».

Девушка, увидев, что он тоже страдает от недуга и ведет речь о лекарстве, поведала ему рассказ про сад и сообщила ему о брахмане. «Если ты сейчас увидишь того брахмана, — спросил он, — ты узнаешь его?» — «Ясно и очевидно, что узнаю!»

Брахман вынул изо рта кольцо, и царевна воочию увидела облик брахмана. Охватило ее смятение, и она спросила: «Что же все это значит?»

Брахман рассказал про кудесника и кольцо, царевна похвалила его смышленость, поразилась его рассудительности и сказала: «Такого изменения формы и такой перемены облика никогда не делал ни один мудрец, про это никогда не слышал ни один философ. Пойдем, проведем несколько дней без помех со стороны соперников, побудем немного вдвоем без всяких неприятностей со стороны чужих. Ведь сад без садовника — это счастье, а сокровищница без сторожа — удача».

И пошла у них счастливая жизнь, зажили они весело и радостно. Дни проводили вместе без помех и неприятностей, по ночам покоились в одном месте.

Внезапно вмешался в это дело злой глаз, пришла в действие ревность коварного небесного свода.

Поистине, судьба стремится причинить горе!

Однажды брахман, которого считали женщиной, положив в рот кольцо, мыл голову. На него упал взгляд сына царя, разглядел царевич как следует его тело, основательно рассмотрел все его члены и тотчас же влюбился в его лицо и привязался к его кудрям. Послал он брахману весть, но тот сурово ответил на мольбу царевича. Царевич, услышав такой ответ, захворал от страсти, занемог от любви и впал в отчаяние. Весть об этом доставили царю. Он молвил: «Если я отдам эту сноху брахмана сыну, я запятнаю себя вероломством. Если же я останусь верным обещанию, мой сын погибнет».

В конце концов отеческое чувство взяло верх, и он послал кого-то к «снохе» сказать ей: «Надо, чтобы ты успокоила разум моего сына, занялась его делом и не дала бы ему погибнуть, ибо он готовится к смерти и издает прощальные возгласы». «Сноха» брахмана сказала: «Дайте мне несколько дней отсрочки, чтобы я смогла оплакать моего мужа и раздать во имя его милостыню. Тогда царь может поступить со мной, как ему заблагорассудится».

Царевич обрадовался этой вести и воспрянул духом, услыхав обещание возлюбленной. Но ночью «сноха» брахмана и царевна, улучив удобное мгновение, бежали и пошли к тому кудеснику. Кудесник вынул перстень изо рта «снохи» и положил его в рот царевне. И «сноха» и царевна обе стали казаться мужчинами. К ним приходили гонцы царя, отправленные разыскать царевну, но никто не узнал, кто они такие.

Несколько дней царь производил расследование по всем окрестностям, приказал обыскать все кварталы, но беглецов не было и следа, не было о них и слуха.

«Поистине, кто не верен своему слову, — говорил царь про себя, — тот должен испытать то, что испытал я; тот, кто верность заменяет коварством, увидит то, что увидел я».

Нахшаби, во всяком деле верность соблюдай,

Лишь таких людей, мой милый, честными зовут.

Кто коварство честной жизни склонен предпочесть,

Те во век свой в этом мире счастье не найдут.

«Через несколько дней, когда брахман увидел, что царь омыл руки от поисков своей дочери и что шум розысков притих, он отправился в своем прежнем облике вместе с кудесником, снова нарядившимся брахманом, к царю. «Благодаря царскому счастью, — сказал кудесник, — я нашел своего потерянного сына и вновь соединился с ушедшим от меня дорогим юношей. Вот это и есть мой сын! Теперь верни мне его жену, которую я попросил тебя хранить в твоем гареме».

Царь рассказал историю ее исчезновения, поведал о том, как она ушла. Кудесник принялся притворно браниться, стал обвинять царя в вероломстве, сорвал с себя свой пояс, порвал на себе одежды и пошел прочь, восклицая: «Я сейчас убью себя и брошу себе на шею мои внутренности!»

Царь созвал вельмож города и велел дать кудеснику лак дирхемов звонкой монетой в уплату за его сноху. Кудесник с недовольным видом забрал это серебро, возвратился с брахманом домой и сказал царевне: «Нужно, чтобы впредь ты днем всегда держала во рту это кольцо. По ночам вынимай его, играй с брахманом в любовную игру и живи на эти деньги в довольстве и покое. Когда же все деньги будут израсходованы, приходи ко мне, и я придумаю что-нибудь другое…»

Где бы нам найти счастливца, Нахшаби?

От рассказчиков преданий я слыхал,

Что мирских богатств обилье у того,

Кто счастливца в этом мире отыскал.

Дойдя до этих слов, попугай обратился к Худжасте с такой речью: «О хозяйка, подобно тому как эта девушка приобрела деньги, но не выпустила из рук и друга, и ты должна, не упуская из рук мужа, стараться раздобыть друга. Теперь вставай и ступай к своему другу».

Худжасте хотела последовать его совету, но в это время кольцо-солнце выпало изо рта брахмана-востока, утро показало свой сверкающий лик, и идти было уже невозможно…

Нахшаби сегодня ночью собирался

Повидаться с другом нежным и прекрасным,

Только утро помешало это сделать:

Всем влюбленным утра вестник враг ужасный.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ХУДЖАСТЕ ВИДЕЛА СОН И КАК ПОПУГАЙ ИСТОЛКОВАЛ ЕГО, А ТАКЖЕ ИСТОРИЯ ЦАРЯ УДЖАЙЙИНИ

Когда золотистый хлеб-солнце посадили в горячую печь запада, а замешанный с камфорой хлебец-месяц положили на изумрудный стол востока, Худжасте принесла попугаю заставленный яствами стол и полный кувшин вина и сказала: «Сначала съешь все это, а потом послушай, что я тебе расскажу».

Опытный певец попугай поел, а затем сладким голосом повел беседу: «О хозяйка, я поел, подавай же мне то кушанье, что ты приготовила».

«Я сегодня после долгого времени задремала, — сказала Худжасте, — и увидела во сне прекрасного юношу, как будто держит он в одной руке хорасанское яблоко, а в другой — индийское манго. Затем он дал мне оба эти плода и ушел. Проснувшись, я не нашла яркого яблока и не почувствовала аромата манго».

Толкователь снов попугай ответил: «Благая весть! Этот прекрасный юноша — твоя судьба. Плоды же означают: один — твоего мужа, а другой — твоего возлюбленного, и в скором времени ты свидишься и с мужем и с возлюбленным, как царь Уджаййини, который добыл и друга и достал возлюбленную». — «А как это было?» — спросила Худжасте.

«Говорят, — отвечал попугай, — что в Уджаййини был царь, глава всех царей своего времени и всех венценосцев своей эпохи. О нем есть много рассказов и историй в индийских книгах.

Как-то раз поехал он на охоту, и наконечники его стрел то пронзали сразу двух волков, то повергали на землю одновременно четырех львов. Внезапно ему попался зверь, мягкость которого называла твердой скалой соболя, нежность которого считала железной наковальней сахар.

«По нежности с этим животным не может сравниться и человек», — молвил визирь. Все присутствующие заставили вылететь из убежища своих ртов восхваления и прославления. Кто сравнивал зверя с туркестанским красавцем, кто уподоблял его китайской прелестнице.

Был среди придворных один повидавший мир старец. «На всех красавцев, — молвил он, — которые ходят по лицу земли, в конце концов подует страшный ветер, и от этого ветра тело их огрубеет. Но если есть кто-нибудь в мире, кто может сравниться с этим зверем по нежности, то это Карийе». — «Кто такая Карийе?» — спросил визирь. «Под землей есть город, который называют Мадинат ал-Кар, — ответил старец, — и есть там царь, которого зовут Вторым Рамой, а у него есть дочь, которую зовут Карийе».

Старец так обстоятельно стал описывать ее красоту, рассказывать о ее прелестях, что присутствовавший при этом сын визиря, не успев дослушать его слова, сразу влюбился в нее, от одного рассказа о ней стал ее Вамиком. А этот сын визиря обладал познаниями в науке магии и колдовстве, обладал сведениями по части йоги и превращения. Раньше чем царь успел вернуться с охоты, юноша уже спустился в Мадинат ал-Кар.

Царь возвратился с охоты, и, когда прошло несколько дней, как-то раз его жена, взяв в руку зеркало, смотрела на себя в саду и говорила причесывавшей ее служанке: «Какую изумительную красоту мне дали! Какое обширное царство подарили моему мужу! Было бы удивительно, если б в мире нашлась еще одна такая красавица или нашелся бы царь, одаренный более просторным царством!»

Присутствовавший при этом попугай рассмеялся. Царица разгневалась и сказала мужу: «Или прикажи ему объяснить, почему он смеялся, или прикажи мне наказать его за это». Царь спросил: «Эй попугай, почему ты смеешься?»

«Меня рассмешило самоупоение моей госпожи, — ответил попугай. — Она полагает и воображает, что такой красавицы, как она, нет во всем мире и такого мощного царя, как ты, нет на земле. Под твоей землей есть город, называемый Мадинат ал-Кар, там есть царь, которого называют Вторым Рамой, а у него есть дочь, которую зовут Карийе. Красота этой девушки подобна месяцу на небе, а твое царство по сравнению с царством того царя то же, что пылинка по сравнению с солнцем».

Поистине, надо искать доказательств и в сферах месяца и солнца. Над каждым властителем есть властитель еще выше, над каждым подчиненным есть начальство.

Арабы говорят: «Над каждым ученым есть наука».

Нахшаби, над всякой тварью есть другая тварь, сильнее!

Если хочешь, на Симурга устреми свой взор, мой милый:

Перед мошкою ничтожной может в мире слон могучий,

Пред слоном — Симург великий похвалиться страшной силой.

«Охватила царя страсть к Карийе, запало ему в сердце желание добиться ее объятий. Поручил он все дела царства и государства одному из доверенных лиц, а сам под видом странника, в одежде йога, покинул город. Пришел он на берег моря и целый день с величайшим спокойствием простоял на берегу. Ветер — вестник моря, доставил морю весть, что пришел царь Уджаййини и с величайшим спокойствием стоит на берегу. Море приняло облик человека, с лица которого струилась вода щедрости, а изо рта сыпались жемчужины и драгоценные камни, пришло к царю и стало расспрашивать его о причинах прибытия: «Зачем ты пришел и по какой надобности утруждал себя? Если тебе что-нибудь нужно, скажи, я исполню твое желание. Если у тебя есть какое-нибудь дело, дай указание, и я займусь им». — «Предо мной дело трудное, — отвечал царь, — решился я на обременительный шаг. Облегчи мне эту трудность и помоги свершить это дело». — «Что же это за дело?» — спросило море. «Под землей есть город, называемый Мадинат ал-Кар. Доставь меня туда». — «Он на суше, а моя власть простирается только на влагу. Как могу я доставить тебя в этот город? Как могу указать тебе туда путь?» — «Доставь меня только до пределов твоего царства. Если назначен мне в удел провожатый, то там я найду другого».

Море взяло царя за руку, ввело в воду, нырнуло и сразу доставило на границу своего царства. Затем оно повернуло назад, а царь пошел дальше и пришел в сад, повествовавший о красотах рая и рассказывавший о прелестях райских кущ. По саду протекал ручей сладкой воды, и царь уселся возле него.

Спустя некоторое время пришли туда двое юношей. Они оказали царю величайшее почтение и сказали: «О чужестранец! Мы — два брата, а отец наш был чародеем. Он умер и оставил нам четыре вещи. Прошло уже много времени, но нет у нас судьи, который мог бы разделить их между нами, распределить их поровну. Будь столь добр, прекрати наши раздоры и раздели между нами наследство». — «Что же это за четыре вещи?» — спросил царь. «Во-первых, ряса, — ответили юноши. — Сколько бы кому-нибудь ни понадобилось динаров или дирхемов, столько он всегда сможет достать из ее складок. Во-вторых, шапочка, под которой всякий может найти столько пищи и питья, сколько ему нужно. В-третьих, пара деревянных туфель: стоит только всунуть в них ноги — и в каком бы городе или месте ты не пожелал очутиться, если он даже будет удален от тебя на тысячи фарсахов, ты сразу окажешься там. В-четвертых, костяной меч: стоит только вынуть его во время вечерней молитвы в пустыне или в степи из ножен, как тотчас же появится населенный город с базарами и всеми принадлежностями городской жизни. Если поутру меч снова вложить в ножны, все, что появилось, снова исчезнет».

Выслушав эти речи, царь молвил про себя: «Если дело мое удастся, то удастся оно лишь с помощью этих вещей. Если мне удастся осуществить мое желание, то только с их помощью». Затем он сказал юношам: «Пойдите и принесите сюда эти вещи».

Когда они принесли вещи, царь две из них положил в одну сторону, а две — в другую. Затем он взял два мяча, положил их на искривление чоугана, пустил один вправо, а другой влево и сказал: «Ступайте за мячами. Кто скорее вернется с мячом, может выбирать ту кучку, которую захочет, кто опоздает — получит то, что останется».

Когда юноши побежали за мячами, царь взял рясу, шапочку и меч под мышку, надел туфли, пожелал оказаться в Мадинат ал-Каре и тотчас же очутился перед воротами этого города. Юноши же из-за своего позорного раздора лишились этих драгоценных вещей и потеряли эти редкостные драгоценности».

Спор и раздор ты оставь, Нахшаби,

Дервишу это приносит позор.

Мудрые люди всегда говорят,

Что меж роднею позорен раздор.

«Когда царь подошел ко дворцу Рамы Второго, он увидел сына своего визиря, погруженного в молитву в келье. Царь спросил: «В чем дело? Как ты попал сюда?»

«Я уже давно пробрался сюда, — ответил сын визиря, — так как влюблен в Карийе, но она не обращает на меня внимания. Ты же более известен и на земле и под землей, более знаменит от подземного царства и до Плеяд. Тебя в подземном царстве знают еще лучше, чем на земле, и Карийе сказала отцу: «Если ты отдашь меня царю Уджаййини, я выйду за него замуж. Если же нет, то я никогда не буду упоминать о муже и вовек не подойду к мужчине».

Царь вел с сыном визиря эту беседу, когда кто-то доставил Раме Второму весть, что прибыл царь Уджаййини и стоит пред его дверями. Рама Второй вышел, повел царя во дворец, усадил его на край своего трона и обещал ему свою дочь.

На другой день устроили веселый пир, по обычаю, устроили торжество и брачное пиршество и по решению мудрецов и с согласия астрологов заключили брак по религии этой страны. Невесту посадили на изукрашенный драгоценными каменьями трон, золотое кресло, и устроили смотрины.

После многих трудностей и бесчисленных препятствий оба стремящихся достигли своей цели, оба желающих дождались осуществления своих желаний».

Стремящихся труд — это клад, Нахшаби,

Давно эти речи по миру идут.

Хоть много ты в жизни своей претерпел,

Но все же труды твои не пропадут.

«Увидев лицо Карийе, царь понял, что она во сто крат прекраснее его жены, а взглянув на царство ее отца, увидел, что оно в тысячу раз пространнее его собственного царства. Понял он тогда слова своего попугая и нашел понятным его смех.

Прошло несколько дней, и названые сестры Карийе начали говорить ей: «Твой муж вовсе не царь Уджаййини… Если он царь, то как попала к нему ряса и шапочка — признаки нищих, зачем ему костяной меч и деревянные туфли — приметы неимущих? Тому, кто достоин царского кафтана, нет дела до дервишеской рясы; глава, которая привыкла носить царский венец, не наденет шапочки нищих; рука, которой подобает кинжал солнца, не возьмет костяного меча, а ноги, привыкшие становиться на стремя полумесяца, не оденут деревянных туфель…»

Карийе передала эти слова мужу, и тот сказал: «О жена, берегись, не питай презрения к этим вещам, которые кажутся им ничтожными. За каждую из них можно отдать сто царств, ради каждой можно пожертвовать тысячью государств! Со временем ты узнаешь, сколь ценны эти вещи, в один прекрасный день поймешь, насколько они драгоценны…»

Нахшаби, недоверия ты не питай,

На красоты наружные ты не смотри,

Коль снаружи ничтожною кажется вещь,

Ничего! Ведь она драгоценна внутри!

«Царь попросил у отца Карийе разрешения возвратиться назад. Тот позволил. Тогда царь взял Карийе на руки, забрал принесенные с собой вещи, надел волшебные туфли и тотчас же оказался на берегу того ручья, где ранее нашел эти вещи. Сын визиря принял облик мухи, сел царю на одежду и вместе с ним покинул подземное царство. Однако царю он об этом ничего не сказал. Некоторое время спустя пришли юноши — владельцы вещей. Царь положил перед ними все четыре вещи, попросил прощения и сказал:

«Знайте, что я гнусно и нечестно похитил ваши вещи, однако у меня было дело, которое можно было выполнить только с помощью этих вещей. Дело мое выполнено, берите же свои вещи, получайте свои пожитки в целости и сохранности».

Но так как юноши были сыновьями чародея, то таких вещей было у них много, таких сокровищ было без счета. «Утрата этих вещей, — сказали они, — прекратила спор между братьями и уничтожила нашу распрю. Мы отдаем тебе эту причину раздора, дарим тебе это основание спора и, если желаешь, научим тебя науке о переселении душ и прочим сокровенным наукам».

Затем они научили царя науке о переселении душ, и одновременно с царем узнал об этом и сын визиря. Царь встал, распрощался с юношами, надел деревянные туфли и тотчас же оказался в окрестностях города Уджаййини. Остановился он под деревом, а сын визиря принял свой обычный облик и поклонился царю. — «Как ты попал сюда?» — спросил царь. «Я прибыл сюда еще раньше тебя», — ответил сын визиря.

Затем царь и сын визиря отправились на охоту, чтобы добыть дичи, достать жаркого, так как их терзал и мучил голод. Царь уложил газель и хотел вернуться назад к Карийе. Сын визиря раскачал цепь коварства, изложил предисловие к предательству и сказал: «Благодаря царскому счастью я в том городе научился изменять свой облик и могу превращаться в муху. Если царь прикажет, я переменю свой облик на другой и покажу это царю». — «Прекрасно», — ответил царь. Тот сейчас же превратился в муху и через некоторое время снова принял образ человека.

«Это пустая наука, — сказал царь. — Если бы муха могла стать человеком, это было бы почетнее, а человеку не велик почет стать мухой. Вот я привез оттуда настоящую науку: я узнал способ переселения души, могу переселять свою душу в мертвое тело и оживлять его, а затем снова выходить из того тела, входить в свое собственное и принимать свой прежний облик». — «То, что я умею, я почтительно показал тебе, — сказал сын визиря, — будь же столь милостив и покажи мне то, что ты умеешь». Царь тотчас же покинул свое тело и переселился в тело газели.

Сын визиря тоже покинул свое тело, завладел телом царя, оставил газель газелью, отправился к Карийе, взял ее на руки, надел деревянные туфли и тотчас же оказался в царском дворце. В городе поднялся шум, люди заволновались — царь, мол, вернулся и привез с собой дочь Рамы Второго. Собрались все визири и сотрапезники, собрался весь народ и все подданные, и все пошли облобызать ему руку и поглядеть на своего царя.

Когда служанка-небесный свод прилепила родинку ночи к лицу дня, а невеста-ночь раскрыла сосуд, полный дегтя, сын визиря захотел разделить ложе с Карийе и прогнать столько времени одолевавшую его тоску. Но Карийе из движений его поняла, что это не царь, вырвалась от него, оттолкнула его и сказала: «Что это за дом, не знающий покоя! Что за келья без светоча! Этот облик представляет собой в совершенстве царя, но самого царя в нем нет. Кто-то удалил его и завладел его телом». — «Нет, это я», — сказал сын визиря. — «Я прекрасно знаю все движения царя и все повадки моего мужа. В сердце мне запало сомнение, охватило меня подозрение. Дай мне несколько дней сроку и не приближайся ко мне. Если ты тот самый царь, я все равно принадлежу тебе. Поэтому, если можешь, не прикасайся ко мне, иначе я убью себя и опозорю и обесчещу тебя».

Сын визиря поневоле оставил ее в покое. Прежняя жена царя тоже узнала об этом и притворилась больной и немощной. Он должен был оставить и ее и заняться другим делом. Каждый день приходил он к Карийе, но та не слушала его слов и держалась своего прежнего мнения».

Люди не все друг на друга похожи,

Знай, что природа у них не одна.

В мире бывает, что знает об этом

Лучше мужчины, мой милый, жена.

«Как-то раз газель наткнулась на мертвого попугая. «Лучше всего будет, — молвила она, — если я переселюсь в тело этого попугая, полечу в свой дворец и посмотрю, что там случилось, как обстоят дела и что он сделал с моей семьей».

Царь тотчас же вошел в тело попугая и ночью полетел в свой дворец. Карийе он застал в одиночестве и поведал ей всю свою историю. Карийе и обрадовалась, и заплакала, и сказала: «Я утратила тебя и снова нашла. Но ты в образе птицы, а я — человек. Какая тебе от меня выгода и какая мне от тебя польза?!» — «Нам поможет такая хитрость, — сказал попугай. — Когда этот презренный придет к тебе и начнет любезничать, ты скажи ему: «Мне в сердце запало подозрение, пришла в голову мысль, но теперь это подозрение ушло, мысли развеялись — ты несомненно мой прежний муж, но только ты обладал познанием, которым никто не обладает, — наукой о переселении душ. Ты много раз проделывал это передо мной, и, если ты еще раз проделаешь это передо мной, опасения мои совершенно исчезнут и подозрение полностью уничтожится».

На другой день сын визиря пришел к Карийе, и она сказала ему все это. Он согласился. На конюшне сдох осел, и сын визиря покинул тело царя и тотчас же вошел в тело осла — место чрезвычайно для него подходящее. Дух царя, заключенный в попугае, вошел в свое тело, и принял свой прежний облик. Царь приказал пытать осла и убить самым ужасным образом, а сам извлек из своих четырех вещей большую пользу и до конца дней своих прожил счастливо с Карийе и своей прежней женой».

Истомился по близким своим Нахшаби,

От тоски он покончить готовился дни.

В мире большего счастья не сыщешь, мой друг,

Чем спокойная жизнь возле мирной родни.

Дойдя до этих слов, попугай обратился к Худжасте с такой речью: «О хозяйка, как царь Уджаййини после многих трудностей и препятствий добыл возлюбленную и вернулся к прежней жене, так и ты, будем надеяться, в соответствии с тем благим сном, что тебе приснился, получишь мужа, но добудешь и возлюбленного. Но только свидание с другом возможно еще раньше, чем свидание с мужем. Ночь еще не пришла к концу. Вставай, ступай к своему другу!»

Худжасте хотела последовать его совету, но в то же мгновение пропели утренние петухи, Карийе-солнце показала голову из Мадинат ал-Кара, поднялся дневной шум, утро показало свой сверкающий лик, и идти было уже невозможно…

Нахшаби сегодня ночью собирался

Повидаться с другом нежным и прекрасным,

Только утро помешало это сделать:

Всем влюбленным утра вестник — враг ужасный.

Инаятуллах Канбу

Из книги «Храм знания»

ПОПУГАЙ СМЕЕТСЯ НАД ХВАСТОВСТВОМ МЕХРПАРВАР, И НА ГОРИЗОНТЕ ВОСХОДИТ СОЛНЦЕ ЛЮБВИ К БАХРАВАР-БАНУ

Поскольку исполнители воли судьбы всегда стоят на страже решений рока, следят, чтобы они осуществились вовремя и без промедления, то по установившимся порядкам в мире неизбежно возникает сначала повод, который помогает событиям осуществиться без препятствий.

И вот однажды Джахандар уединился в гареме с прекрасной наложницей Мехрпарвар. Он был очень к ней привязан и любил беседовать с ней о том о сем, наслаждаясь ее несравненной красотой. Шахзаде беспрерывно пил из сверкавшей, как месяц, чаши чистое вино за арки ее бровей над подобным луне лицом. В разгар наслаждений и веселия Мехрпарвар, опьяненная вином, вдруг увидела в зеркале свое отражение. В плену самообольщения — а ведь оно неходкий товар! — она восхитилась своей красотой, преисполнилась гордостью и, забыв скромность, заговорила:

— О шахзаде! Пусть это дерзко, нескромно и невоспитанно, но я хочу, чтобы ты на некоторое время отложил государственные дела, рассудил по справедливости и сказал бы мне: нарисовал ли когда-нибудь художник-творец в книге бытия хоть одно столь же прекрасное и изящное изображение с таким пленительным лицом?

Шахзаде не успел еще раскрыть уста, как попугай расхохотался. Та свежая роза из сада красоты сразу увяла, на челе ее обозначились морщинки, и она настойчиво подступила к шахзаде:

— Я должна знать, над чем смеется попугай, а не то — жить не хочу.

Шахзаде стал умолять попугая открыть причину смеха, но тот не отвечал ни слова в ответ, был нем, как истукан. Однако шахзаде не отставал, и попугай, наконец, промолвил:

— О хатун, ведь если я раскрою тайну, тебе это пользы не принесет! Не принуждай меня лучше.

Но поскольку упрямство присуще природе женщин, поскольку в этих безрассудных и глупых созданиях укоренились неразумные желания, то наложница стала настаивать еще упорнее, и мудрая птица поневоле сломала волшебную печать молчания на кладе слов и стала сыпать жемчуга красноречия в полу шахзаде и хатун, обольщенной собственной красотой.

— Причина моего смеха, — начал попугай, — кроется в самообольщении хатун, которая считает, что она среди других людей красотой подобна стройному кипарису, что она превзошла всех красавиц великолепием. Она не знает, что совершенство этого божьего дома зависит не от одного существа, что блеск в саду творения не ограничен одним цветком. Под сводами этого золоченого дворца есть много цветников, а в каждом цветнике еще больше благоуханных и ярких цветов. Есть неподалеку страна, которая своими размерами и богатством в сто раз превосходит вашу. А у правителя той страны есть дочь Бахравар-бану, на лицо которой, если она сбросит покрывало, не сможет смотреть само лучезарное солнце, дающее свет всему миру. Розы от восторга перед ней разорвали на себе ворот, нарцисс, вдохнув аромат ее красоты, весь обратился в зрение, чтобы видеть ее. Если бы, к примеру, наша хатун села рядом с ней, то. Бахравар-бану затмила бы ее, словно солнце звезду, и хатун была бы пред ней все равно что обыкновенная травка перед розой.

Услышав эти речи, наложница пришла в такое смущение, что даже на лбу у нее от стыда проступила испарина. А Джахандар-султан, ни разу не видев Бахравар-бану, влюбился в нее. Он потерял власть над своим сердцем, шея его попала в аркан ее локонов. Словно Меджнун, который в надежде на свидание с любимой скитался по пустыне, он стал мечтать о возлюбленной. Он расстался сердцем с родными и друзьями и чувствовал влечение к одной лишь Бахравар-бану. Он так погнал коня страсти по арене любви к ней, что ускакал далеко от всех других.

ДЖАХАНДАР-СУЛТАН ОТПРАВЛЯЕТ БИНАЗИРА В СТРАНУ. МИНУ-САВАД, ЧТОБЫ ТОТ ПРИВЕЗ ПОРТРЕТ БАХРАВАР-БАНУ

Когда Джахандар услышал из уст попугая описание красоты той горной куропатки, то, не взглянув на нее ни разу, он стал пленником вьющихся локонов периликой красавицы, а птица любви свила себе гнездо на ветвях его помыслов. Чтобы устранить всякое сомнение и убедиться в совершенстве возлюбленной, он вызвал к себе чародея-художника Биназира. Этот волшебный живописец изображал на белых, как жасмин, листах очертания земной поверхности, горы и долы так искусно, что человек мог, не утруждая себя тяготами и трудностями пути, одним взглядом пройтись по всем странам земли, мог видеть перед собой, словно в зеркале, достопримечательности мира и места неприметные, цветущие страны и разоренные края. На фисташковой скорлупе он рисовал сборы на войну, гороподобных слонов, бесчисленные рати, полчища бойцов, ряды воинов, тесноту ратного поля так ярко и отчетливо, что можно было разглядеть боевое волнение воинов с сердцем Рустама, схватки отважных бойцов и отступление храбрецов. Время еще не видывало под этим лазоревым сводом такого волшебного художника, а старый мир не слыхивал о таком чудесном мастере на этом коврике сандалового цвета. Он рисовал с таким искусством и так чудесно, что на его картинах птицы, словно живые, готовы были защебетать, а нарисованные его волшебной кистью травы, казалось, начнут расти. Можно сказать без преувеличения, что если бы Мани со своим Аржангом вдруг ожил, то стал бы плясать от восторга перед каждым штрихом кисти того волшебника. Дабир-судьба в божественном диване написал грамоту о высшем мастерстве на имя того волшебника. В облике этого выдающегося художника-чародея глаза и душа зрячего могли воочию видеть бесконечную мудрость творца, который созидает без орудий.

Джахандар приказал одеть Биназира в платье купца, дал ему всяких драгоценностей и диковинок для подарков и повелел отправиться в ту благословенную страну, запечатлеть на бумаге и привезти портрет той периликой, которая ограбила его душу, совершила внезапный набег на его сердце.

Биназир приготовился в душе к дальней поездке и двинулся в путь, переходя от одной стоянки к другой. Он передвигался быстро, словно ветер, и после многих тягот и трудностей прибыл, наконец, в ту страну, которая была подобна раю, в город Мину-Савад — в столицу отца той подобной гурии красавицы.

Биназир остановился перед дворцовым садом, в котором часто гуляла Бахравар-бану, снял с верблюдов груз, развязал тюки и отправился с богатыми дарами во дворец шаха, чтобы приветствовать его как подобает. Падишах, увидев ценные дары, очень обрадовался и, по обычаю земных владык, оказал милостивый прием путешественникам. Он одарил и обласкал их, а потом стал подробно расспрашивать, из какой страны они прибыли, где произведены те диковинные дары, равных которым не привозил ему ни один купец. Биназир, мешая правду с выдумкой, повел речь о своей стране и ее справедливом правителе, так что падишах удивился больше прежнего. Когда он покинул шахский дворец и вернулся к себе, то молва о приезжем купце и его редкостных товарах распространилась по городу, разошлась по всем кварталам и улицам. Слухи о нем дошли и до невольниц Бахравар-бану. Они же передали то, что слышали, тем, кто имел, право докладывать солнцеподобной принцессе. Из высочайшего дворца дан был приказ привести Биназира. Но он сказался больным, притворился усталым с дороги и попросил передать царевне:

«Товары, которые привез ваш преданный раб, более подходят слугам царской дочери. Я их привез, преодолевая опасности на дальних дорогах, только для того, чтобы подарить тем, кто удостоится приема у приближенных ее шахского высочества. Страстно желая поцеловать прах у порога царевны, я не счел за трудность тяготы пути, и, слава Аллаху, мечта моя исполнилась, а благодаря искренности моих помыслов мне удалось благополучно миновать опасные места и нелегкие дороги и благополучно прибыть во дворец самой величавой царевны нашего времени. Однако сейчас я не в силах развязать тюки и доставить дорогие подарки в высочайший дворец. Есть еще у меня, жалкого раба, одно желание, дерзкое и нескромное. Если бы прекраснейшая царевна нашего времени соизволила оказать мне милость, обласкать странника и осчастливить меня завтра приемом в своем саду, которому завидует рай, то это было бы для меня благословенным предзнаменованием, всех нас она порадовала бы возможностью лицезреть себя, иными словами, мы увидели бы на лужайке розу в окружении базиликов. А она смогла бы осмотреть те диковинки, которые отобраны из самых редкостных вещей всей земли, чем вознесла бы своего скромного раба до самого неба. И что бы прекрасная царевна ни повелела, мне не остается ничего, как повиноваться той, которая есть счастье обоих миров».

Бахравар-бану благосклонно отнеслась к просьбе Биназира, и на другой день, когда лучезарное светило выглянуло из-за ворот рассвета и окутало мир плащом света, она велела подать золотой паланкин, от зависти к которому сгорали небесные светила, который плыл, словно Солнце в знаке Овна. Красавицы-лужайки при появлении Бахравар-бану — живого кипариса — смутились, побледнели и затрепетали.

Взойдя на трон, царевна велела ввести Биназира. От радостной вести он расцвел словно распустившаяся роза и быстрее ветра поспешил вместе со своими дарами служить дивному побегу на лужайке царства. Царевна села за тонким занавесом и приказала своим старым нянькам взять у Биназира подарки и подать ей. Биназир передал драгоценности служанкам, а они отнесли их госпоже. Глаз не видывал ничего подобного, и ухо не слыхивало о таких редкостных вещах! Бахравар-бану, взглянув на дары, не смогла удержаться от крика восторга и стала громко хвалить их, а служанкам приказала:

— Если у купца есть еще что-нибудь — несите.

Служанки поцеловали прах перед троном и доложили:

— У него еще есть запертая шкатулка, завернутая в бархат, но он ее не показывает!

Царевна тотчас решила, что в шкатулке находятся самые ценные вещи, и велела открыть ее. Биназир — а он поступал так из хитрости — стал отнекиваться, царевна — настаивать. Тогда Биназир, видя, что любопытство ее разгорелось и его замысел удался, заговорил:

— То, что спрятано в шкатулке, — моя гордость и поручение моего шаха. Поэтому я не могу открыть шкатулку в его отсутствие.

Услышав такой ответ, Бахравар-бану загорелась еще более и принялась упрашивать мнимого купца.

— Хоть исполнить эту просьбу означает нарушить слово, — отвечал Биназир, — но поскольку царевне, под покровительством которой находится весь мир, так захотелось взглянуть на содержимое шкатулки, то мне ничего не остается, как повиноваться ее воле. Но только с условием: пусть смотрит одна царевна, а больше никто не должен видеть, что внутри шкатулки.

Так как Бахравар-бану очень хотелось увидеть драгоценности шкатулки, а Биназир был человек пожилой и почтенный, она отнеслась к его просьбе благосклонно, разрешила ему приблизиться к ней и увидеть ее красоту, озарявшую своими лучами само счастье. Биназир так обрадовался, что забыл все на свете, и сияя словно пылинка, попавшая в солнечный луч, он стал отпирать замочек шкатулки. Но увидев то солнце на небе красоты, он лишился дара речи, застыл, словно статуя, глаза его, словно мертвые нарциссы, перестали видеть, и он уронил шкатулку на землю. Бахравар была поражена поведением Биназира и спросила:

— Что происходит с тобой? Почему ты так вдруг изменился? Почему не владеешь собой?

Биназир усилием воли собрался с мыслями и ответил:

— О солнце на небе царства! Я уже немощен и стар, и со мной часто случается такое. Ведь от старости — сотни изъянов.

Биназир разбил на шкатулке печать, извлек оттуда портрет Джахандара, который сам изготовил с волшебным искусством, и вручил царевне. Как только Бахравар узрела красоту шахзаде, она мигом лишилась власти над сердцем и спросила:

— Что это за кумир? Что-то знакомое чувствует мое сердце!

— Это портрет Джахандар-султана, — ответил Биназир, — наследника престола и перстня двух третей Хиндустана. Сам прекрасный Юсуф превосходил его не красотой, а лишь своим пророческим саном. Его мощи и благородству уступает Рустам, сын Заля, а великодушием и щедростью он затмил Хатема Тайского. Своими сладостными речами он превзошел красноречивых попугаев, от его изящной походки сходят с ума куропатки в горах. Когда на охоте он садится на коня, свирепого как леопард и быстрого как сокол, то лютый лев от страха перед ним заползает в лисью нору, а ярый слон прячется в муравейнике. Умом и сообразительностью он — Ифлатун, а величием и мощью — Искандар.

Бахравар, услышав эти речи и увидев прекрасное лицо на портрете, посеяла в сердце семена любви, на лужайке мечты посадила побег страсти. Но она стыдилась, девичья скромность не позволяла ей выразить свои чувства, она не открылась никому, лишь сердце ее, словно вату, охватило пламя страсти. Она спокойно попросила у Биназира портрет Джахандара, но он-то догадался о ее состоянии и отвечал ей так:

— О владычица! Ведь я, покорный раб твой, с самого начала говорил, что этот портрет — залог моей верности и я не могу распоряжаться им.

— Я не могу поверить твоим словам, — воскликнула царевна, — ибо у тебя нет достаточных оснований! Ведь кусок шелка с портретом не может быть шахским поручением.

— О владычица красавиц! — ответил Биназир. — Если говорить о стоимости этого куска шелка, то цена ему — два или три динара, но если говорить о его нравственной ценности для той, кто влюблен в красоту его, то:

Тут нельзя цены придумать, чтоб она чрезмерной стала,—

Предлагая оба мира, предлагаешь все же мало.

В этих стихах как раз говорится о таком портрете, о царевна, достойная целого мира. Да будет тебе известно, что у правителя Бенгалии есть дочь — луна, с нивы которой собирает колоски лучезарное солнце. От тех, кто странствует по разным странам и ест угощения со стола разных народов, он прослышал о добродетелях и качествах этого счастливого юноши, созданного для владычества над миром. Падишах хочет выдать свою дочь замуж за него и соединить пальму с розой. Бесконечными уговорами и щедрыми посулами он добился от меня обещания достать этот портрет, и теперь я, после долгих усилий раздобыв его, везу эту драгоценность к великому падишаху в надежде получить за нее богатое вознаграждение и прожить остаток своих дней, ни в чем не нуждаясь, не зная житейских забот.

Послушав его речи, плененная портретом Бахравар-бану призадумалась. «Я поражена в сердце стрелой любви к этому юноше, — говорила она себе. — Если мне не удастся соединиться с ним, то жить для меня будет все равно что умереть: сладость жизни сменится горечью скорби, которая ужаснее смертного часа. Неразумно дать другой красавице завладеть тем, кто нарисован на портрете, и обречь себя скорби до последнего вздоха. Остается только удержать этот ключ от клада моего счастья. Буду уповать на безграничное милосердие Аллаха, исполняющего желания страждущих и мольбы просителей. Подожду, что-то выйдет из-за завесы тайны и по чьей воле будет вращаться небосвод». Подумав так, царевна обратилась к Биназиру со словами:

— О купец! Твоя цель — деньги, и тебе все равно, у кого их взять. Продай мне этот портрет и возьми в уплату сколько пожелаешь — и, не утруждая себя, ты достигнешь цели. Помни, что этот мир полон неожиданностей и судьба каждый миг строит нам козни. Если же ты по корыстолюбию и алчности, хуже которых нет пороков, пренебрежешь наличным в погоне за обещанным и, влекомый жадностью, днем и ночью будешь скитаться в долине тягот, то, быть может, с тобой приключится беда, ты потеряешь надежду и лишишься того, что имеешь, и весь остаток жизни ты будешь сожалеть о той достойной цене, которую я тебе предлагаю. И тогда ты умрешь от раскаяния и досады. Предположим даже, что ты приедешь в Бенгалию целым и невредимым, но ведь настроение человека изменчиво, и возможно, что к тому времени, когда ты прибудешь туда, щедрость падишаха убудет и он не окажет тебе тех милостей, на которые ты надеешься. И все это принесет тебе только огорчение и раскаяние, а трудности, которые ты перенес в пути, лишь усугубят его. Я сказала это к тому, что мудрость не велит жертвовать тем, что имеешь, ради обещанного. Твоя выгода в том, чтобы не отказываться от сделки со мной и не упускать из рук это богатство, ибо сейчас твоя доля — скитания по разным странам, а тебе взамен этого предлагают за раскрашенный лоскут подати с целой страны.

Биназир догадался, что хитрость его подействовала на сердце пери, сначала он притворился, что ни в чем не нуждается, и привел несколько отговорок, а потом будто нехотя согласился уступить и получил много драгоценных каменьев и денег от той, чье сердце было щедро, словно море. Он отдал портрет царевне и сам во время беседы с ней запечатлел на страницах своего сердца черты ее лица.

Попросив разрешения уйти и вернувшись к себе, Биназир не медля взял свою волшебную кисть и нарисовал на шелку портрет Бахравар-бану, не прибавляя ничего к ее удивительной красоте. Казалось, что сам творец начертал это изображение кистью судьбы.

Достигнув своей цели, хитроумный Биназир, выполнив данное ему поручение, распрощался с Бахравар-бану, двинулся в свою страну, пересекая расстояния словно на крыльях, и вскоре прибыл к шахзаде.

БИНАЗИР ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ СТРАНЫ МИНУ-САВАД, ПРИВЕЗЯ ПОРТРЕТ ЛУНОПОДОБНОЙ БАХРАВАР-БАНУ. ЗМЕЯ ЛЮБВИ С НОВОЙ СИЛОЙ ИЗВИВАЕТСЯ В СЕРДЦЕ ДЖАХАНДАРА, И ОН ПУСКАЕТСЯ СТРАНСТВОВАТЬ ПО ДОЛИНЕ БЕЗУМИЯ

Удостоившись чести поцеловать прах перед троном Джахандара, Биназир, после оказания подобающих почестей, передал ему портрет Бахравар-бану. Что за портрет! Наверное, само небо, хоть у него за завесой есть тысячи лучезарных кумиров, не видело ничего похожего даже во сне. Сам живописец этого древнего мира еще ни разу не рисовал такого чудесного изображения. Когда люди смотрели на эту красавицу, подобную цветущей лужайке, то на них словно сыпались розы, а когда любовались ее помрачающим разум лицом, то чаша мысли как бы наполнялась вином. Если художник рисовал портрет той красавицы, сходной с пери, то сама кисть его расцветала, словно нарцисс. Нарисованный соловей, увидев подобное розе лицо того волшебного кумира, ожил и взлетел с картины.

Как только шахзаде взглянул на портрет той, что была отрадой души, он сразу, словно Меджнун, стал скитаться по долине тоски по возлюбленной. Опьяненный напитком любви, он упал с трона, словно пьяный, и лежал подобный мертвому.

Слуги и приближенные, видя его в таком состоянии, забеспокоились, одни поспешили к лекарям, другие стали брызгать на него розовой водой. Биназир, знавший недуг его сердца, прогнал всех от его изголовья, обнял шахзаде и привел в чувство, усадил вновь на трон. Но в сердце несчастного уже вонзилась стрела любви, никакие утешения не помогали. Помимо воли своей он словно разорвал ворот сердца и продел в уши сердца кольцо безумия. Он только и делал, что смотрел на портрет кумира, забыв о чести и воле во имя любви. Он отринул прочь разум, и тайна его вскоре стала известной всем, распространилась по всем улицам и перекресткам.

Приближенные доложили об этом падишаху. Услышав такие вести, падишах загрустил, опутанный цепями скорби, вызвал сына, начал увещевать его, рассыпая царственные жемчужины наставлений. Но уши Джахандара были глухи, заткнутые ватой безумной любви, мудрые слова не проникали в его сердце, он не обратил на них ни малейшего внимания, все дальше уходя в долину безумия, проливая кровавые слезы. Падишах, видя состояние сына, погрузился в пропасть скорби, созвал твердых духом везиров и мудрых советников и попросил их развязать этот тугой узел. Те пустили в ход тонкий разум и находчивый ум, стали придумывать всякие хитрости, но это не принесло никакой пользы, и с каждым днем пламя скорби все больше охватывало шахзаде, а огонь безумия все сильнее разгорался в его сердце. Когда искусные лекари и те многоопытные мужи не нашли пути к исцелению, то другие мудрецы посоветовали днем и ночью рассказывать царевичу, избравшему своим уделом трон безумия, удивительные истории о неверности и непостоянстве женщин, этих слабых умом существ, надеясь, что, быть может, так удастся исцелить его.

* * *

И вот один из мудрых и проницательных надимов стал наряжать невесту-слово в брачной комнате красноречия.

— Жил на свете юный ремесленник, — начал он. — Он нажил огромное состояние, накопил большие богатства. Мощью тела и силой духа он не знал равных себе среди сверстников, храбростью и доблестью он превосходил всех, в щедрости и великодушии он обыграл всех, словно в чоуган, красотой и привлекательностью был выше всех других юношей. Он женился на красивой дочери своего дяди и полюбил ее всем сердцем, так что не мог провести в разлуке с ней и одного дня. Непрестанно он старался угодить всем ее прихотям и ставил ее волю превыше всего. Жена также была закована в цепи любви к мужу и опутана сетями страсти к нему, она и днем и ночью, словно невольница, угождала ему во всем. Если муж отлучался из дому ради приобретения хлеба насущного — это ведь неизбежно для каждого в этом мире, — то жена, словно испив вино безумия, проливала из глаз потоки слез. В городе на всех перекрестках и улицах только и говорили, что об их любви и привязанности, об этой счастливой паре.

Муж очень любил охоту и частенько выезжал в степь за добычей. Как-то случилось, что этот юноша подружился с братом правителя той области, и дружба их стала крепнуть. Брат правителя стал захаживать в дом своего нового друга и пить вместе с ним вино.

И вот однажды взор брата правителя упал на жену друга. Неблагодарный, влекомый бесовским искусом, он тотчас забыл об оказанном ему гостеприимстве и доверии, и, одолеваемый похотью, возмечтал овладеть женщиной.

Он обратился за — помощью к одной хитрой сводне, промышлявшей совращением добродетельных женщин, и послал ее к жене друга. Старуха стала склонять красавицу на свидание с братом правителя, а та сначала отказывалась, но, поскольку в природе женщин нет и следа верности и правдивости, она потопила любовь к мужу в пучине забвения, стерла со скрижали сердца письмена любви и верности, поддалась соблазну, разорвала ворот своей добродетели и одежду чести мужа и ударила на перекрестке дорог в барабан позора.

Прошло немного времени, и соседи догадались о проделках той скверной жены. Она устрашилась меча гнева мужа, сердце ее обуял смертельный ужас, и она по своему злосчастию и мерзкой натуре не придумала ничего лучше, как бежать с любовником, и сообщила ему об этом. Этот нечестивец счел такой оборот дела большой удачей, решился предать своего друга и поджидал только удобного случая.

И вот однажды муж по своему обыкновению отправился на охоту. В степи ему попалась газель, он погнался за ней и прискакал в погоне к той деревне, где жили родители жены. Как раз у самой деревни он поймал наконец свою добычу.

К этому времени газель с лужайки семи зеленых степей направилась к пещере на западе, и охотник так устал, что не мог вернуться к себе домой. Он въехал в деревню и остановился переночевать в доме родителей жены. Он отрезал от газели небольшой кусок мяса, все остальное отдал хозяевам дома, сам же есть не стал. А он был для них дорогой и желанный гость, поэтому они огорчились, когда он отказался от еды, и спросили его о причине.

— Знайте, — отвечал зять, — что любовь моя к вашей дочери беспредельна и мы еще ни разу, пока живем вместе, не ели друг без друга: душа моя не лежит к тому, чтобы наслаждаться вдали от любимой. Поэтому простите меня и не огорчайтесь. Вот этот кусок мяса я приберегу для жены. Если судьба не воспротивится — завтра я вернусь к той, что дарует мне жизнь, и мы сядем за трапезу вместе, и я подниму кубок за арку ее бровей.

Мать и отец той мерзавки порадовались его словам, а простодушный муж провел у них ночь в тревоге и беспокойстве за свою жену.

А его подлая и жестокосердная жена известила негодяя-любовника об отсутствии мужа и ночью подожгла дом. А сама уже заготовила быстрых как ветер коней у ворот. Через час, когда огонь стал разгораться, так что людям уже было не справиться с ним, она, притворившись испуганной, вошла в дом и разбудила свекровь и служанок. Те стали скорей вытаскивать из дому вещи, а женщина, улучив момент, выскользнула из ворот дома, села на коня и вместе со своим милым ускакала в другой город, где они и поселились. Они зажили там, утоляя свою похоть и посыпая голову своей судьбы прахом позора, — иными словами, они пили напиток разврата.

Когда домочадцы потушили пожар, свекровь вспомнила о невестке. Она встревожилась, стала разыскивать ее, обошла все закоулки, но та исчезла, словно вещая птица Анка. Тогда свекровь решила, что невестка сгорела вместе с домом, стала причитать и оплакивать ее.

Меж тем муж, испепеленный пламенем разлуки, возвратился домой со светлыми надеждами и видит, что от дома остался лишь пепел, что мать от скорби посыпала голову прахом, а жены и след простыл. Остолбенев, он спросил служанок:

— Что случилось? Где мой дом?

Служанки рассказали ему о пожаре и добавили, что госпожа сгорела в огне. Как только он услышал их слова, его охватила великая тоска, и он залился горючими слезами. Сгорая в пламени скорби, он прошептал:

— О горе! Я больше не увижу тебя…

Немного придя в себя, он велел извлечь из-под пепла кости погибшей и схоронить их, но, как ни искали на пепелище останки мерзавки, ничего, конечно, не нашли. Муж очень удивился этому и задумался: «Как могло случиться, что от жены и следа не осталось? Если бы она сгорела, то среди пепла нашлась бы хоть косточка. Ведь невозможно это, чтобы человек сгорел совсем и от него ничего не осталось. Видно, придется предположить, что природа женщины лжива, что жена придумала какую-нибудь хитрость и спалила дом моей чести». Подозрения и сомнения проникли в сердце мужа, и он тотчас отправился в дом брата правителя, чтобы поделиться с ним своей тайной и опасениями и попросить его помощи. Когда он пришел туда, ему сообщили, что хозяина нет с полуночи. Тут муж смекнул, что его несчастная жена сбежала с братом правителя, поправ честь и покрыв себя позором.

Муж тут же облачился в траурную одежду и, словно дервиш, пошел в поисках жены по свету, оставляя позади себя дороги и тропы. Он побывал во многих городах и деревнях, местностях и местечках, закоулках и улицах и прибыл наконец в тот город, где скрывались мерзавцы. И случилось так, что он остановился перед тем самым домом, где поселилась его жена с любовником. Как раз в это время из дому вышла одна служанка, и он спросил ее, не дожидаясь, пока та сама начнет расспрашивать:

— Что делает твоя хозяйка?

— Пьет чашу наслаждения со своим возлюбленным.

— Передай ей, — приказал он, — что ее муж стоит у ворот. Скажи: «Если ты очутилась в этих краях не по своей воле, то торопись, не теряй времени!»

Простодушная служанка не медля вошла в дом и передала слова мужа той женщине. Эта бесстыдница, как только услышала ее слова, перестала владеть собой, побледнела, выглянула в окошечко и увидела своего мужа в рубище нищего, скорбного и печального. Она побежала к любовнику, рассказала ему о муже и предложила бежать пока не поздно. Негодяй тут же вывел ее из дому, усадил на быстрого как ветер коня и приказал двум своим доверенным слугам отвезти ее в другой город и спрятать в таком месте, какое никому и на ум не придет.

А муж-то заметил свою жену в окошечке. Когда она скрылась и в доме все затихло, он понял, что причина позора именно в ней, что она покрыла его прахом бесчестия. Он подумал, что у дома, возможно, есть две двери и что мерзавцы могут бежать через другую дверь. Он скорее кинулся на другую сторону дома и увидел на быстром как ветер коне женщину, закутанную в покрывало. Два проворных и ловких слуги держали стремя, и она уже собиралась ускакать. По посадке и другим приметам муж сразу узнал свою жену, быстро подбежал, обнажил острый меч и свалил наземь одного из тех слуг. Другой же, увидев товарища в такой беде, бросился наутек, спасая свою шкуру. Тогда храбрый муж схватил повод коня, вскочил на другого и отправился в родной город.

Когда они подъехали к своему городу, муж не решился показаться людям на глаза и остановился в саду, чтобы ночью незаметно покончить с женой, а потом вернуться домой. Но от долгих скитаний по дальним краям, от тягот пути им овладела такая усталость, что он прилег отдохнуть, велев негодной жене растирать ему ноги. И тут напал на него сон, словно разбойники из засады на караван, и похитил его разум. По своему злосчастию он вытянул руки и ноги и растянулся, опьяненный напитком забвения. А поскольку небосвод-игрок каждый миг выкидывает все новые и новые шутки, то брат правителя, который узнал о всем случившемся и погнался за ними, прибыл как раз в это время в сад, где лежал тот муж с заснувшим счастьем. Он вошел в сад и увидел, что соперник его спит — вместе со счастьем своим, — а перед ним сидит жена. Не теряя времени, он обнажил блестящий меч и бедняга чуть было не уснул вечным сном. Но глупая жена с черным сердцем стала отговаривать любовника:

— Этот несчастный, — говорила она, — не заслуживает того, чтобы отправиться в ад таким легким и прямым путем, он достоин самых тяжких мук. Надо помучить его как следует в этом мире, а потом отправить в ад вниз головой, чтобы до самого Судного дня его душа не переставала страдать.

Говоря это, она велела любовнику связать мужу руки и ноги крепкой веревкой. Тут муж проснулся и увидел, что смерть подошла к нему вплотную. Он проклял свою беспечность и недальновидность, но вспомнил поговорку, что предначертания судьбы не сотрешь, и покорился року. А жена-бесстыдница собственной рукой закинула веревку на верхушку дерева и натянула так, что муж повис вниз головой, словно акробат. Негодяйка же на глазах его бросилась в объятия любовника и стала предаваться наслаждению, попивая розовое вино.

Она то подавала любовнику чашу пурпурного вина, то утоляла его жажду из рубиновых уст. Наконец, от опьянения и жарких объятий ее щеки порозовели, вино вожделения закипело, и она протянула к милому руки, прося удовлетворить ее желания.

— Настала пора вкусить сладость свидания, — говорила она, — и налить в горло этому несчастному смертоносный яд горя, чтобы он вкусил горечь и боль торжества врага. А потом мы будем истязать его разными муками, отрубим ему голову и положим на его же грудь, — ведь лучшей участи он недостоин.

И эта неразумная женщина, окунувшись со своими бесовскими желаниями и преступным вожделением в море разврата., стала предаваться мерзостному греху на глазах того безвинного, вся беда которого была в собственной глупости, и продолжала это.

Муж, хоть и претерпевал самые страшные муки; видя воочию этакое, нашел в себе силы обратиться с мольбой к владыке миров, ведь сказано: «Тот, кто ищет убежища у Аллаха, уже спасен».

Меж тем упоительный напиток лишил этих нечестивцев способности соображать, и они по своей злой судьбе растянулись в забытьи, а наполненная вином чаша так и осталась рядом с ними. Висевший вниз головой несчастный муж взирал из своего скорбного положения на развратников, но не в силах был отомстить им. В это время по воле всемогущего творца с верхней ветки дерева сползла черная ядовитая змея, обвилась вокруг тела мужа, надула капюшон и, придвинувшись к самому рту несчастного, стала смотреть на него пристально. Пред этой страшной опасностью, рядом с которой внезапная смерть не больше чем аллегория, муж застыл на месте и взмолился про себя:

«О всеславный Аллах! Что это за напасти валятся на меня? Руки и ноги мои связаны веревкой, сам я повешен на дереве вниз головой. Только что я своими глазами повидал такое, что и не расскажешь, а теперь после всего этого передо мной маячит этот смертоносный див, одного изображения которого довольно, чтобы погубить человека, и он каждую минуту может убить меня! Что за проступки и недостойные деяния совершил я, что всевышний Изед обрек меня на такие муки и подверг в этом мире мучениям ада? Мне осталось жить всего несколько мгновений, и смерть я предпочитаю этим мукам, ибо сей кровожадный див, без сомнения, намерен стереть меня со скрижали бытия своим жалом в тот момент, когда придет мой смертный час. Если судьба в своей книге предначертала, что я должен отправиться на арену небытия с таким позором, не вручив судьбе добровольно свою душу, то делать нечего. Но ведь несправедливо, что эти два мерзавца спасутся от моей руки и соединятся счастливо, что враг будет торжествовать надо мной, в то время как я покину этот бренный мир, эту обитель скорби. Об этом буду я сожалеть и горько стенать в могильном склепе, и дым скорби поднимется от моей могилы до самого неба».

Захваченный бедой муж говорил в душе своей эти слова, как вдруг змея сползла на землю, тихо подползла к тем двум несчастным, обвилась вокруг них трижды и посмотрела на них с гневом и яростью. Потом она подползла к чаше с вином, понюхала и, почуяв запах вина, подняла вверх голову, и на ее вздувшейся шее проступили капельки пота от ярости. Потом из ее пасти в чашу с вином упало несколько капелек зеленовато-желтого цвета. После этого она снова подползла к повешенному, обвилась вокруг его тела, как и в первый раз, и целый час держала свою раздувшуюся голову около его рта, глядя на него с участием, а затем уползла туда, откуда появилась.

Висевший вниз головой муж, увидев такое чудо, погрузился на самое дно пучины изумления, не ведая сути божественных деяний и не подозревая, что в этой чаше начнет искриться вино мудрости, что небо-игрок выкинет новую шутку.

Прошел еще час, и любовник очнулся от крепкого сна, сел и увидел безмятежно спящую на ложе неги возлюбленную, а рядом с ней чашу с розовым вином. Хмель его уже прошел, и тут он разом осушил чашу с роковым напитком. Смертельный яд тотчас поразил его, и он опьянел уже от вина небытия. Спустя некоторое время проснулась и та развратница и увидела, что ее милый спит непробудным сном. Она очень огорчилась и погрузилась в океан горестного изумления, не зная, кто мог влить в рот ему страшный яд, как его голова с изголовья жизни скатилась во прах смерти. В единый миг она с берега надежд упала в пучину отчаяния, розы наслаждения сменились шипами несчастия. И гнев овладел ее мерзким существом, и проснулась в ней ярость. От чрезмерного горя она схватила меч своего любовника и пошла к висевшему мужу, намереваясь разом покончить с ним, пролив напиток его жизни из чаши бытия на землю небытия. Муж, видя жену, охваченную пламенем ярости, с обнаженным мечом в руке, испугался, так как руки и ноги у него были связаны, а сам он висел вниз головой, так что положение его было хуже, чем у мыши перед кошкой. Он стал униженно молить ее, так как другого выхода не было.

— Успокойся, подожди минутку, — упрашивал он ее, — выслушай два слова. Хорошо, если ты согласишься, а нет — поступай как знаешь.

Жена опустила меч и проговорила:

— Эй, несчастный! Ты достоин виселицы. Говори, что хочешь.

Мужу, завязшему в тенетах беды, только и оставалось хвалить жену и унижаться перед ней.

— То, что случилось с тобой, — говорил он, — произошло не по твоей вине, я в этом уверен. Поскольку писец судьбы начертал и скрепил своей печатью в божественном диване мне такую позорную долю, а кисть рока в своем списке предписала мне такое бесславие, то было бы глупо сердиться на такую солнцеподобную, похожую на пери красавицу, как ты. Коли не будет тебе вреда от меня, то какой смысл убивать? Какая польза проливать кровь того, кто своим существованием не приносит тебе вреда? Если бы твой возлюбленный, которому ты отдала сердце, не скрылся в бездне смерти, тогда следовало бы спалить в огне смерти меня. Теперь же, когда его сладкая душа простилась с этим миром и отправилась в вышний рай, тебе надо избрать уделом терпение и принять от меня прощение за свои грехи. Ты сама знаешь, что я не отказываюсь от своих слов, если даже на меня обрушится небо. Если ты будешь милостива и ласкова со мной, как раньше, то я буду относиться к тебе нежнее прежнего и ни один волосок на твоей голове не пострадает. В этом мире, полном всяких невзгод, между влюбленными и любимыми случается много подобных злоключений, не ты первая попала в такое положение, не ты это изобрела, и потому мне не подобает за то, что случилось по воле судьбы и рока, мстить такой красавице, как ты.

Пусть твои черные локоны передо мною грешны,

Пусть твои черные родинки гонят от глаз моих сны,

Пусть твои нежные взоры насилье творят надо мной,

Пусть постоянно влюбленные ссориться осуждены,—

Долго обиды хранить на дорогах любви ни к чему:

Те, кто вино это пьет, и отстой его выпить должны.

Красноречивые и рассчитанные на глупость жены слова мужа обманули ее, она развязала ему руки и ноги, избавила от смертельной опасности и пала перед ним на землю, моля простить ее грехи. Муж не стал нарушать данную клятву и не лишил ее жизни. Он воздал хвалу Аллаху за спасение, вернулся домой и избрал себе уделом тесную и темную келью, отказавшись от благ этого мира, предавшись служению богу и покорности творцу.

— О шахзаде! — закончил рассказчик. — Неразумно обольщаться внешней красотой женщин и скитаться в долине безумия, предпочитая покою в этом двухдневном мире вечные муки. Мудрые и ученые мужи никогда не одобрят подобного поведения, ибо щеки красавиц лишены румян и аромата верности, а внешность их ущербна и подобна горькой тыкве, которая красива лишь на вид…

НАЧАЛО ЗНАКОМСТВА БАХРАВАР-БАНУ С ДЖАХАНДАР-СУЛТАНОМ, ПОСЛЕДОВАТЕЛЕМ МЕДЖНУНА. В ТЕМНОЙ НОЧИ ТОСКИ НЕСЧАСТНОГО ВЛЮБЛЕННОГО ЗАБРЕЗЖИЛ РАССВЕТ НАДЕЖДЫ

Мудрый и рассудительный попугай занимал печального Джахандара увлекательными рассказами и сказками, но поскольку беднягой владела одна-единственная страсть и в его сердце кипело вино любви, то каждый день цепь его терпения разрывалась сотни раз и он метался из стороны в сторону, словно безумец Меджнун, носился по всем садам, словно ветерок, в надежде вдохнуть аромат желанной розы и не мог, словно капелька ртути, удержаться хоть на миг на месте. Воистину, воины любви, этой всевластной владычицы души и военачальника на поле битвы сердец, почитают доблестью сражаться на ристалище безумия и бросать щит на поле, где добывают славу. Для обитателей дворца любви, которая занимает самое почетное место в сердце и лишает радости, высшее совершенство — вечно влажные миндалины глаз, грудь, сожженная пламенем сердца, скитания по степи и непрестанные поиски.

Прошло много времени, и вот однажды наш горестный влюбленный, который бродил по каменистой долине поисков с растерзанным сердцем, в час, когда от утреннего ветерка распускались бутоны, вызывая зависть хотанских лугов, вошел в какой-то сад и увидел соловья, чье сердце пылало страстью к щекам розы и чьи крылья и перья сгорали, словно стружка и солома. Он заливался печальными трелями, забыв о своей жизни. Джахандар узрел в нем собрата, ему захотелось поговорить с ним, он прилег на лужайке и обратился к влюбленному соловью со стихами:

О соловей! Будь счастлив свиданием с розой,

Пусть по лугам разносится песня твоя[3].

Как раз в это время, когда его звезда стала подниматься в самую благоприятную точку, в степи показались предвестники красоты Бахравар-бану, до него донесся аромат ее благоухающих локонов, так что его сжавшееся, словно бутон, сердце стало расцветать. Но Джахандар не ведал, что счастье его идет навстречу, и оставался спокойно на своем месте. Только сердце его без видимой причины стало ликовать, и он произнес эти стихи.

Пахнет сегодня амброй утренний ветерок,—

Верно, моя любимая вышла в степь погулять.

Наконец, носильщики ее царственного паланкина озарили своим приходом лужайку и поставили паланкин перед дворцом царевны. Перед пестрой занавесью паланкина увял бы от зависти весенний сад, из-за аромата ее благоухающих локонов той лужайке позавидовали бы луга Чина. Розы от аромата ее кудрей стали благоухать мускусом и амброй и улыбаться в наслаждении. Соловьи, узрев ее красоту, стали заливаться самозабвенными трелями.

Из-за завесы паланкина по повелению владычицы целомудренных дев вышла старушка, набожная и благочестивая, душа которой была осчастливлена обществом Бахравар-бану. Она начала выгонять из сада посторонних, ходила по саду, заглядывала в самые дальние уголки, передвигаясь потихоньку при помощи посоха, и пришла, наконец, к несчастному влюбленному. Она поговорила с ним немного, оценила его мудрые и разумные слова, от которых распускался бутон сердца, взвесила на весах разума его совершенные способности и подивилась, что под личиной каландара и нищего скрывается человек с душой Искандара и природой Дара, что при всем своем уме и обширных знаниях он ступил на путь безумия и стал последователем Меджнуна. Она поспешно вернулась к своей лучезарной владычице и по простоте душевной стала рассказывать о красоте и уме незнакомого юноши, о его плачущих глазах и испепеленном сердце.

Бахравар-бану, выслушав няню, опечалилась, невольно выглянула из-за завесы паланкина и взглянула на безумно влюбленного шаха. А Бахравар-бану всегда носила с собой нарисованный Биназиром портрет; она узнала Джахандар-султана с первого взгляда и догадалась, ради кого облачился в рубище этот величавый властелин и во имя чего этот стройный кипарис, словно сахарный тростник, с головы до пят обвит путами. Пламя страсти заполыхало в ее груди, море стремления забурлило, но девичий стыд, словно завеса, преграждал ей путь к нему, и она не смогла хорошенько рассмотреть лицо любимого. Тут она совсем перестала владеть собой, впала в беспамятство и выпустила из рук поводья терпения.

Старая няня, глядя на это, погрузилась в бездну изумления, стала проливать над ней слезы и спросила, чем вызвана перемена в ее настроении.

Наконец, после долгих хлопот Бахравар-бану открыла глаза и ответила:

— О любезная матушка! Вот уже давно любовь к этому юноше поселилась в моем сердце. Страсть к нему неразлучна с моим сердцем, словно мелодия и струны, вино и веселие. Мои глаза жаждали увидеть желанный родник, но видели лишь мираж в пустыне. Теперь наконец показался живительный источник, и мое жаждущее сердце потеряло терпение и бросилось в пучину тревоги.

Вот уже целую жизнь птица желаний моих

Жаждет слияния с ним. В горе души берега;

Их покрывают теперь капли сверкающих слез,

Всюду слезинки блестят, чистые, как жемчуга.

— Ради бога, — стала умолять Бахравар-бану няню, — постарайся оросить дождем твоих благодеяний семена моих чаяний, которые почти совсем высохли под самумом рока.

Старая няня, разузнав тайну царевны, пришла в сильное негодование, стала читать ей наставления.

— Горе тебе, о царевна! — воскликнула она. — Что это за блажь глупая? Что за бредни? Подумай-ка на миг, какие отношения могут быть между отпрысками царственных родов и нищими? Какое родство между лучезарным солнцем и презренной песчинкой? Берегись, не соблазняйся такими пустыми мечтами, а не то погибнешь и растопчешь честь отца. Не поступай так, берегись, ибо родовитые люди так не поступают.

Но Бахравар-бану уже давно была жертвой когтей любви, которая сокрушает даже львов; душа и сердце ее были опутаны цепями страсти к Джахандару, она не обратила никакого внимания на слова строгой няни и пропустила мимо ушей ее советы, только сказав:

— О простодушная! Разве ты не знаешь, что любовь — владыка, природу которого трудно познать, властелин, честь которого не оскверняется обычной грязью. Во дворце этого владыки нет сора и мусора, то есть богатства и бедности, для него равны жемчужная и простая раковина, любовь не различает розу в мантии и шипы в простой рубашке. Каждый, кто устремился к его величеству владыке любви, не станет рассуждать о том, почему да сколько, каждый, кто стал приближенным его, не будет думать о знатности и родовитости. Благодаря любви пылинка лобзает солнце, а капля заключает в свои объятия море. И потом, не следует думать, что этот юноша низок, ведь, вполне вероятно, что он окажется самым благородным, ибо достоинство и цена мужа в величии его души, а не в роскошном одеянии. Если ты наделена прозорливостью, то смотри в суть дела, а не на внешность, зри внутреннее благородство, а не наружные разрушения, ведь лишь тот, кто лишен достоинств, начинает искать недостатки в других.

Но старая няня еще сильнее рассердилась на царевну, стала в ярости кричать на нее.

— О тюльпан, взращенный в саду властелина! — воскликнула она. — О безупречная газель в степи неги! От зависти к твоим благоухающим кудрям обливается кровью сердце татарской серны. Что за пламя ты хочешь зажечь на гумне чести своего отца? Что за прах ты хочешь посыпать на голову своего доброго имени? Подумай сама, может ли снести твой царственный дом такой позор? Разве самолюбие твоего отца снесет такое бесчестие? Ведь пуститься в путь страданий и мучений не означает избрать себе покой, ведь скитания среди миражей пустыни не приносят пользы жаждущим!

Истинная любовь и подлинная страсть выглядывают то из кармана влюбленного, то из-за ворота возлюбленной, и Бахравар-бану вдруг из Лейли превратилась в Меджнуна, беззаботно позабыла о добром имени и воскликнула:

— О неразумная старуха! Не пытайся поймать горстью ветер! Не куй холодное железо! Твой хваленый ум ничего не ведает о любви. Хоть бы разок любовь задела тебя! Уж тогда ты постигла бы ее всепоглощающую власть, и я избавилась бы от твоей пустой болтовни. Ты ведь человек, к чему тебе эта сатанинская гордость? Зачем ты стремишься превзойти других людей? Посмотри хорошенько, узри сей блаженный миг: сколь прекрасен побег любви к этому юноше в моем сердце, как нить любви к нему обвила мою шею… Каждая слезинка, которая льется из моих глаз, чертит письмена о верности в любви. Писец судьбы скрепил своей печатью указ о моей жизни, а стряпчий рока изгнал из моего сердца мысли об одиночестве. И твои пустые советы не принесут теперь никакой пользы — разве только еще больше укрепят меня в моем решении. Ведь звуки пустого барабана не заслуживают того, чтобы к ним прислушивались.

В делах любви учености и разуму не место.

Зачем ты пристаешь ко мне, несносный надоеда?

Старая няня поняла, что сердце царевны разбило шатер в ставке владыки любви, что советы уж не помогут и предостережения тщетны. Поневоле она перестала наставлять ее и велела отнести паланкин той, что была верна своей любви, из опасного сада в город.

Предосторожностей щитом не заслонишься ты,

Когда падет стрела любви на землю с высоты.

БУТОН ЧАЯНИЙ ДЖАХАНДАРА УЛЫБАЕТСЯ ПОД ВЕТЕРКОМ НАДЕЖДЫ, И ОН СРЫВАЕТ ЖЕЛАННЫЕ РОЗЫ НА ЛУЖАЙКЕ СВИДАНИЯ С БАХРАВАР-БАНУ

Когда в помыслах Бахравар-бану стал расти побег любви к Джахандару и чаша ее мечтаний переполнилась напитком желания, та старуха выбрала удобный момент и доложила обо всем падишаху, прося освободить ее от обязанности охранять царевну от греха. Падишах призадумался на некоторое время, а потом созвал мудрых везиров и прозорливых надимов, все помыслы которых были исполнены доброжелательством и расположением к нему. Он поведал им сию великую тайну и попросил их приложить усилия и придумать такое решение, которое помогло бы ему справиться с этой бедой.

Ученые доброжелатели и прозорливые мудрецы вникли в суть дела, прощупали его разумом, словно пальцем пульс больного, и заявили в один голос:

— Это всепоглощающее и непослушное пламя загорелось в очаге любви, его невозможно погасить водой всяких предосторожностей, тут не поможешь советами и наставлениями, упреки и укоры здесь не к месту, напротив, все это будет только способствовать усилению чувства, разжигая огонь страсти, словно ветер костер. Самое разумное теперь — это сочетать их узами законного брака, пока тайна эта не разгласится среди знатных и простых. Иными словами, пламя ожидания царевны надо погасить удовлетворением желания. Если же в этом деле проявить медлительность, то в ближайшем будущем с лица той жемчужины из царской шкатулки может упасть завеса стыда и скромности, и она в силу свойственной любви беспечности и смелости совершит такие поступки, которые навлекут на падишаха позор и бесчестие. Тогда уж все узнают об этом, молва побежит из уст в уста. Всякие болтуны и пустобрехи, которые только и ждут удобного случая, распустят языки, так что родным падишаха придется огорчиться, а враги будут ликовать. Ведь хорошо известно, что малейшее слово хулы о падишахах, которые являются лучшими среди людей, достигает самых отдаленных окраин горизонта в мгновение ока, так же как и их слава доходит до самых дальних стран и к самым разнообразным народам.

Когда доверенные советники вынесли по этому поводу такое решение, падишах не счел возможным пренебречь их советом и велел самому мудрому из них пойти к Джахандару, чтобы выяснить, из какого тот рода и что за человек. Прозорливый мудрец по приказу властелина испытал пробным камнем своего ума природу и характер Джахандара и нашел, что он совершенен во всех отношениях. У него не осталось сомнений, что Джахандар происходит из шахов.

Мудрец вернулся к властелину венца и престола, оказал ему подобающие почести и доложил свое мнение.

— Поскольку, — начал он, — мудрые мужи, эти избранники нашего мира, считают брак и союз с равным по происхождению даром всевышнего, то в нашем деле нет места упрекам болтунов и хуле недоброжелателей. Теперь уже не разумно откладывать это благословенное свершение, ибо в добрых делах не должно быть места промедлению.

Тогда падишах по совету мудрецов повелел в благоприятный час совершить бракосочетание. Знатоки законов вращающегося неба, звездочеты и астрологи — все, кто разбирается в расположении звезд, планет и созвездий, долго наблюдали за восхождением и заходом светил, вычислили сочетание звезд, расположение солнца и луны и выбрали наилучшее время. Об этом решении громогласно возвестили по всей стране, во дворце падишаха стали готовиться к свадебному празднеству, по приказу падишаха устроили великолепный пир. Роскошные яства были достойны могущественного властелина, кравчие с лицами, как у Азры, лили в чаши пурпурные вина, прекрасные музыканты наигрывали на своих инструментах. Украшавшие своим присутствием пир смыли с себя прах огорчения прозрачным вином, их лица от радости уподобились тюльпанам, сердца расцвели в саду желания, словно бутоны. Певцы с голосами, как у горлинок, стали развлекать пирующих своими пленительными песнями, а музыканты, последователи Зухры, своими шелковыми струнами веселили сердца. Звуки флейты говорили о наслаждении, напевы арфы пленяли сердца знатоков музыки и утоляли жажду мудрецов, лютня заставляла души охмелевших гореть, словно тлеющее алоэ. Кеманча, изогнутая, словно брови красавиц, пленяла сердца пирующих, барбат туманил головы уважаемых мужей. От музыки и вина круг пирующих уподобился весне, опьянение и веселие смешалось воедино, словно любовь и красота. Пенное вино радовало пьяных, пленительные мелодии опьяняли трезвых. Вино было водой, музыка — бурей, так что во дворце бушевало море веселия, в воздухе парили сердца, влюбленные в кувшины с вином и в окружающую красоту.

Когда светоч, озаряющий пиршество дня, опустился в свои покои на западе, показалась невеста-ночь в черном шелковом покрывале. Ради ее благоухающих локонов время рассыпало татарский мускус, ради ее упоительной прелести утро готово было пожертвовать жизнью. Светлое солнце, чтобы лучше видеть, покрыло свои глаза сурьмой ночи: ведь и Меджнун был опутан любовью к Лейли только потому, что ее имя созвучно ночи, и вода жизни поселилась в вечном мраке из страсти к ее мускусно-черным кудрям. Словом, пришла упоительная ночь, и весь мир стал скорбеть, словно Ширин над поверженным Фархадом. Периликие невольницы прекрасными опахалами освежили души нежных красавиц, словно ветерок из цветника, стройные рабыни воскурили благовония, сребротелые пленительные певицы нежными голосами похитили разум у пирующих, танцовщицы, подобные павам, пустились в пляс, увеличив радость и удовольствие гостей.

Наконец, проворная машшате семь раз омыла руки розовой водой и принялась украшать на семь ладов красавицу-царевну. Гребнем из сандалового дерева она причесала благоухающие косы, подвесила серьги, так что лицо невесты заблистало, словно луна среди Плеяд. Она обвила вокруг ее шеи жемчужную нить, перетянула шитым поясом тонкий стан, разодела и разубрала невесту и усадила ее на трон. По правде говоря, драгоценности и украшения обрели на Бахравар-бану новую прелесть и красоту. Ее прекрасное лицо, как солнце, не нуждалось в прикрасах машшате, ее совершенному стану не было надобности в украшениях. Художник-творец в небесной мастерской создал ее изображение без изъянов и недостатков, он выделил ее среди всех остальных, и к ней вполне подходил этот бейт:

Равную ей наяву только зеркало может увидеть,

Сердце увидеть ее может только в мечтах и во сне.

Древнее небо при всей своей придирчивости от созерцания ее красоты обезумело и, чтобы не сглазить ее, вместо руты стало сыпать звезды в горнило солнца.

Слуги и рабы, которые знали обычаи и законы свадебных торжеств, облачили Джахандара в роскошные одеяния Фаридуна и Сулеймана и ввели к той, что была прекрасна, как Билкис. Между ними положили Коран и зеркало. Когда Джахандар взглянул в зеркало, то он увидел весну в разгаре и обнял красавицу, о которой мечтал. Потом он положил руку на Коран, подтверждая, что он, словно Юсуф, купленный раб этой Зулейхи из брачной комнаты красоты. А Бахравар-бану сделала знак, что она — самая последняя раба этого египетского Азиза. Царственных новобрачных осыпали розами и жасмином, жемчугами и рубинами. Потом все покинули брачный покой, оставив вдвоем кипарис и пальму. Когда влюбленные взглянули друг на друга, они от избытка чувств застыли в неподвижности, словно статуи. Потом от охватившего их страстного томления они бросились в объятия друг друга, а от тесных объятий и лобзаний воспламенились желанием. Она, словно роза от утреннего ветерка, готова была расцвести, он же, словно соловей весной, напевал мелодию страсти. Наконец, бутон жасмина распустился, и лепестки розы прорвались. Иными словами, он просверлил нетронутый жемчуг алмазным буравом и опустил слиток расплавленного серебра в золотой тигель.

Сел соловей на бутон, трон отыскав меж ветвей.

Тотчас раскрылся бутон и опьянел соловей.

По прошествии положенного времени Джахандар заговорил о своей стране и попросил падишаха отпустить его к отцу. Но в те края уже начали вторгаться полчища зимы, и потому шаханшах не решился отпустить дочь в такое время, когда вот-вот должны были начать наступление холода, так как опасался, что царевна не снесет стужу на зимних дорогах, и отложил их отъезд на то время, когда на зеленом престоле ветвей воцарился владыка роз.

РАССКАЗ О ХАБИБЕ АТТАРЕ И ОБ АДЕШИ

Уста сказителей доносят до нас повесть, рассказанную некогда Абдаллахом Аббасом о том, как однажды к нему в дом пришел обезображенный шрамом человек, на лице которого был четкий след пощечины. И вот что произошло дальше.

Увидев этого человека, гости Абдаллаха Аббаса ощутили неловкость и стеснение, прервали свою беседу и, обратясь к пришельцу, спросили:

— Кто ты такой и что с тобой приключилось?

— Я бедный странник, — отвечал человек, — и со мной приключилось много удивительного.

И Абдаллах Аббас спросил:

— Не поведаешь ли ты нам свою историю?

— Со мной приключилось целых три истории, — отвечал странник, — если вы способны поверить в диковину, я готов их вам рассказать.

— Изволь, мы тебе верим.

— Да будет ведомо вам, — начал тот, — в прежние времена я был владельцем большого каравана верблюдов. Однажды ночью в двери моего дома постучался некий человек и попросил меня выйти к нему. Выйдя на улицу, я увидел перед собой вооруженного всадника на арабском скакуне. Обратясь ко мне, он сказал:

— О достойнейший муж! Мне немедля нужны несколько верблюдов. Я готов тебе щедро заплатить за них.

— Ныне все мои верблюды в расходе, — отвечал я. — Не знаю, хватит ли тебе той малости, что осталась.

Окинув меня нетерпеливым взглядом, он вынул из-за пазухи тугой кошель и, протягивая его мне, приказал:

— Возьми верблюдов и следуй за мной.

Поначалу я изрядно струсил, однако динары пересилили страх, и я отправился к своей матери за советом. Мать, заподозрив недоброе, стала упрашивать меня держаться подальше от этого человека.

— О матушка, — возразил я, — мне за всю жизнь не удалось заработать столько денег, сколько дал мне этот человек.

Снарядив верблюдов, мы отправились в дорогу. Мы ехали без отдыха и наконец достигли подножья высокой горы, вершина которой касалась луны. Тогда мой спутник остановился и сказал:

— Подожди меня со своими верблюдами здесь, а когда минует полночь — я вернусь.

Устрашившись, я взглянул на гору и увидел там много разных хищников. Однако делать нечего, пришлось мне превозмочь охвативший меня страх и продолжать ждать. По прошествии полночи он вернулся, держа на спине набитый чем-то мешок. Он велел мне подойти поближе и, когда я приблизился, сказал:

— Наконец я достиг своей цели. Поднимай своих верблюдов, — нам пора отправляться в обратный путь.

Я исполнил его приказание, и вскоре мы достигли другой горы.

— Оставь своих верблюдов здесь, — строго повелел он, — а сам ступай дальше. Однако не вздумай оборачиваться назад.

Пройдя некоторое расстояние, я стал потихоньку за ним подглядывать и увидел, что он вытащил из мешка девушку, прекрасную и луноликую, и что эту девушку он ударил раз двадцать мечом. После же он стал тем мечом рыть могилу. Когда он закопал девушку и, догнав меня, обнаружил, что я плачу, он пришел в ярость и влепил мне сильную пощечину, будто рассек мне лицо камнем. Мир сокрылся от моих глаз, а когда я опамятовался, уже наступил рассвет, и я увидел, что, кроме верблюдов, никого поблизости нет. Тогда я направился к могиле девушки, и я разрыл ее и увидел, что девушка еще дышит. И было на той девушке много золота и много дорогих каменьев. Сердце мое сильно забилось. Я тщательно промыл и перевязал ее раны. Тут девушка открыла глаза, и я поспешил ее успокоить.

— Не бойся, твоего врага здесь нет.

Но она сказала:

— Пощади меня, юноша, увези поскорее отсюда, не то он может вернуться и тогда убьет нас обоих.

Я поспешно заровнял могилу, сняв с себя одежду, облачил в нее девушку, и мы отправились в путь. По прошествии некоторого времени здоровье к ней вернулось, и красота ее приумножилась и засияла сильнее прежнего. Мое сердце обратилось к ней, и она ответила мне любовью. Стоило, однако, мне спросить, в чем причина того, что юноша пытался ее убить, как она начинала плакать и молить, чтобы я оставил ее в покое. Однажды, когда мы с ней предавались любовным утехам, шрамы на ее теле напомнили мне, что я до сей поры не постиг ее тайну, и я принялся просить, чтобы она открыла ее мне.

Тогда девушка сказала:

— Я боюсь, что, узнав о моем прошлом, ты поступишь со мной, подобно моему мучителю.

— Побойся Аллаха! — воскликнул я. — При одном воспоминании о твоей беде сердце мое готово остановиться. Однако я предпочитаю горькую правду сладкой лжи.

— Воля твоя, — сказала она. — Только помни, что ты сам вынудил меня открыть тебе свой позор, а я твоя раба и должна тебе повиноваться. Да будет тебе известно, что тот юноша — мой законный супруг. Он и красив, и силен, и благороден, и во всем мире для него существовала только одна я. И он видел, что никто, кроме него, мне не нужен. Мы никогда не расставались. И не было случая, чтобы луну и солнце я встречала без него. Однажды он решил отправиться на охоту. Однако, не желая со мной разлучаться, он построил для меня загородный дом, и было в том доме все необходимое: и припасы, и одежды, и все прочее. В один из дней я вышла на балкон и увидела примостившегося у дверей одноглазого старика. Тот, видимо, проделал далекий путь, и был он столь неопрятен и отвратителен, что даже сам сатана отвернулся бы от него. Я немедля позвала своих служанок и велела им пойти к старику и сказать, что место, избранное им для отдыха, неудачно, ибо, если мой муж, вернувшись, застанет его здесь, то изрубит в куски. Прищурив свой единственный глаз, старик отвечал:

— Я торговец зельями и благовонными растираниями и прибыл сюда со своим товаром.

Сказав это, он достал бутылочку с мускусом, произнес над ней какое-то заклинание и попросил служанок передать ее мне. Понюхав содержимое той бутылочки, я утратила над собой власть и велела привести того старика в дом, чтобы я могла выбрать лучшие из его товаров. Когда привели старика в дом, он показался мне молодым и красивым. Он произнес еще одно заклинание, и тут на меня нашло затмение, и я забыла и о долге жены, и о каре Аллаха, и о своей любви к мужу. Однако явилась моя кормилица и сказала:

— Разве тебя не страшит гнев твоего мужа? Не пристало тебе предаваться беседе с этим грязным и отвратительным стариком.

Тут старик обратил заклинание к кормилице, и лицо ее просветлело, и она сменила гнев на милость.

— Да поможет тебе Аллах, — залебезила она, — да сопутствует тебе удача во всем. Поступай с ней по своему разумению.

В ответ на эти слова старик, обратясь ко мне, сказал:

— О почтеннейшая, да будет тебе известно, что я могущественный колдун и зовут меня Хабиб Аттар. Одного моего заклинания достаточно, чтобы разлучить тебя с мужем и навлечь на твою голову всякие беды. Однако если ты явишь мне свою благосклонность, то я готов сделать для тебя все, чего ты пожелаешь.

Вскоре мой ум совсем улетучился, и я устремилась в объятия к тому старику. И мы предались любовным утехам.

— Скажи, какого воздаяния ты желаешь своему мужу? Если хочешь, я лишу его рассудка, а не то могу и вовсе изничтожить. Выбирай, что тебе любо — участь его в твоей власти.

— Я не хочу его погибели, — отвечала я старику, — однако устрой так, чтобы он не был нам помехой.

Старик сказал:

— Так я и сделаю.

Он дал мне флакон с мускусом и велел вручить этот флакон мужу. Когда муж понюхает мускус, — наставлял он меня, — и спросит, откуда взялся этот флакон, я должна сказать, что купила его у торговца благовонными притираниями. После же мне было велено бросить немного мускуса в огонь, дабы муж, едва вдохнув аромат горелого мускуса, тотчас превратился в ворона. Когда я выполнила все повеления Хабиба Аттара и когда он убедился в том, что я сделала все так, как он велел, он вошел в комнату и обернувшегося вороном мужа выбросил в окно. Ворон тот уселся в саду на дереве и не спускал с нас глаз. Когда мы садились за трапезу, он прилетал к нам в поисках крошек. В иных случаях я кормила его из своих рук. И всегда он был свидетелем того, как мы предавались любовным утехам. Так прошел целый год, а моя любовь к Хабибу Аттару разгоралась все сильнее и сильнее. Благодаря заклинаниям он казался мне молодым и красивым. Между тем сестра моего мужа, добрая и преданная женщина, время от времени нас навещала, и Хабиб Аттар всегда являлся ей в облике моего мужа, а ее брата, и потому ей в голову не приходило, что с братом ее стряслась беда. По прошествии года и еще четырех месяцев сестра мужа, творя молитву из Корана, заснула на коврике для намаза, и тут ей открылась правда, и она узнала, что брат ее превращен в ворона, жена же брата предается любовным утехам со старым колдуном. И вдруг ей послышался вещий голос: «Спасение твоего брата в твоих руках. Ступай помоги ему». И она тотчас пробудилась ото сна и подумала: «Не иначе, как меня одолело дьявольское наваждение. Подобное может привидеться только во сне. Всего лишь вчера я беседовала со своим братом!» Однако вещий сон приснился ей снова, и тогда она уверовала в него, и, свершив омовение, она вознесла молитву творцу, в коей просила вернуть ее брату человеческий облик. Тут откуда ни возьмись появилась красавица пери, она поздоровалась с сестрой моего мужа и молвила:

— О добрейшая из добрых, не пугайся меня! Я твоя родная сестра и готова помочь в твоей беде.

И она рассказала ей следующее:

— Брат, которого ты ныне лицезреешь в доме невестки, — не кто иной, как изменивший обличие злой колдун Хабиб Аттар. Истинный же брат твой превращен Хабибом в ворона и изгнан в сад. Если ты хочешь убедиться в правдивости моих слов, ступай туда и увидишь, что будет.

Сестра моего мужа поблагодарила пери и на другой день, вознеся молитву творцу, отправилась к нам. Взглянув на преображенного в брата Хабиба Аттара, она снова подумала: «Дьявольская сила внушает мне сии нелепые мысли. Подобное может привидеться только во сне».

Стоило ей, однако, войти в сад, как ворон подлетел к ней и стал рыдать и ласкаться.

— Неужели ты мой брат? — спросила сестра, и ворон утвердительно кивнул головой.

Между тем мы с Хабибом Аттаром тоже пошли в сад. Ворон ринулся ко мне и все норовил клюнуть меня в глаз. Хабиб Аттар произнес какое-то заклинание, и ворон тотчас успокоился. Тут моя невестка обратилась к Хабибу:

— О брат, не ведомо ли тебе, почему сей ворон плачет и рыдает?

А тот ей в ответ:

— О свет очей моих, знай, что прежде он был вороном говорящим, однако утратил дар речи и ныне, едва завидев человека, начинает ему жаловаться.

Невестка вернулась к себе домой и сорок дней и сорок ночей беспрестанно предавалась молитвам. Обливаясь слезами, она просила Аллаха открыть ей истину. Спустя сорок дней и сорок ночей к ней снова явилась красавица пери и молвила:

— О сестра моя, да будет тебе ведомо, что, расставшись с тобой сорок дней назад, я объявила войну злым пери и ныне их одолела. Давай подумаем, как освободить твоего брата от злого заклятья.

— Я вверяю нашу судьбу тебе, — отвечала ей моя невестка, — только будь добра, устрой все побыстрее.

Пери тотчас отправилась к своему супругу и поведала ему печальную историю черного ворона. В конце же повествования она припала к его стопам и стала молить, чтобы он помог моему мужу снова обрести человеческий облик.

И тот сказал:

— Утешь свое сердце и умерь печаль! Секрет того превращения мне известен, и я уповаю на то, что при помощи самого мудрого из дивов мне удастся исполнить твою просьбу. Теперь же я отправлюсь к нему и расспрошу хорошенько о Хабибе и вороне.

Сказав так, Адеш (так звали мужа красавицы пери) отправился к главному из дивов, и пришел к нему, и рассказал о колдовстве Хабиба Аттара, и при сем упомянул, что сестра того ворона доводится сестрой его жене.

— О Адеш, — отвечал ему мудрейший из дивов, — ты явился ко мне из далеких краев, одолев много невзгод, однако знай, что в мире нет колдуна, более могущественного и коварного, чем Хабиб Аттар. Тайну его колдовства не может разгадать никто. Я всегда готов тебе помочь, но Хабиб сильнее меня, и вряд ли наше дело увенчается успехом.

— О властитель, — взмолился Адеш, — неужели ты струсишь перед этим негодником и мне придется уйти ни с чем?

Помолчал главный див, а потом сказал:

— Ну что же. Если решимость твоя неколебима и ты настаиваешь на своем, я тебе скажу, что делать. Пройдя шестьдесят фарсангов, ты достигнешь леса, где растут различные деревья и текут чистейшие воды. Потом ты пойдешь в глубь леса и через два дня и две ночи увидишь родник, окруженный деревьями столь высокими, что длина их тени равна длине двух расстояний полета стрелы. В тени одного из этих деревьев есть деревянный желоб. Вот от этого-то дерева ты отломи ветвь и отправляйся дальше. Когда ты пройдешь лес, ты окажешься в пустыне. Там увидишь много хищников, однако пусть это тебя не страшит; пока у тебя в руках будет ветка того дерева, ни один из них не посмеет к тебе приблизиться. Когда же ты оставишь позади еще часть пути, тебе встретится лев. Тут ты должен явить и мужество и осторожность, ибо сей лев служит Хабибу Аттару. Скажи тому льву, что ты выполняешь волю главного дива, и, если он не уймется, ударь его по голове той веткой, и он тут же исчезнет. Ты же ступай дальше. По пути встретится тебе волк. Знай, что и он твой враг, поэтому ударь его палкой, и он тоже исчезнет. Когда же ты приблизишься к подножью горы, ты увидишь стоящего на голове чернокожего человека, у которого из боков хлещет кровь. Он попросит у тебя помощи, но ты в ответ ударь его веткой и иди своей дорогой. По прошествии сорока дней тебе повстречаются колдуны. Все это будут люди Хабиба Аттара. Что бы они тебе ни говорили, не внемли им, а с теми, кто преградит тебе дорогу, расправься при помощи ветки. Тем временем ты достигнешь пустыни, а в той пустыне увидишь родник, вода коего подобна молоку. Неподалеку от родника возвышается трон из слоновой кости, а на троне том спокойно восседают двое луноликих рабов, между тем как в роднике тонет старик и молит их о помощи. Помоги старику выбраться из воды и усади его на трон, рабов же тех убей, и пусть спасенный тобой старик изопьет их кровь. После он возблагодарит тебя и облагодетельствует. Имя того старика — Марьям, и он является главным колдуном того края. Передай ему от меня поклон и тогда можешь быть уверен, что он тебе во всем поможет. Но только помни: все, что я сказал, ты должен исполнить в точности.

Выслушал Адеш эти слова и отправился в путь. Оставив позади все дороги, о коих ему говорил див, он дошел до того дерева и отломил от него ветвь. И когда он исполнил все, как велел ему див, и достиг родника, и спас старика, и убил двух рабов, и дал старику испить их крови, старик возблагодарил его и сказал:

— Да будет тебе ведомо, Адеш, что два раба, которых ты извел, были ифритами — слугами Хабиба Аттара. Я же знаю, зачем ты ко мне пожаловал, и постараюсь тебе помочь.

С наступлением ночи старик воссел на троне и бросил клич. И тотчас со всех сторон прибежали к нему многочисленные дивы и пери, готовые немедля исполнить любое его приказание. Они поведали ему обо всем происходящем на земле, в воде, в горах и в пустынях. А после — рассказали о злых кознях Хабиба Аттара и о том, что он заколдовал благородного юношу.

— Хитер и коварен Хабиб Аттар, и людям нет от него покоя, — добавил Адеш. — Если ты, о благородный Марьям, хочешь воздать мне добром за добро — спаси бедного юношу-ворона, верни ему человеческий облик.

Тогда сказали многочисленные дивы:

— Всех сил всех дивов на свете не хватит, чтобы развеять злые чары Хабиба Аттара. Может быть, о Марьям, ты обратишься с посланием к вождю дивов и он сумеет чем-нибудь помочь?

Подумал Марьям и, взглянув на Адеша, сказал:

— О Адеш, трудно помочь юноше-ворону, это может стоить тебе жизни.

— Долгий и опасный путь выпал на мою долю, — возразил Адеш, — и твое предостережение меня не пугает. Я не могу возвратиться домой, не исполнив желания моей любимой супруги.

— Ну что ж, — сказал Марьям, — если решимость твоя непоколебима и ты настаиваешь на своем, я тебе скажу, как быть дальше. Ступай, о Адеш, вперед, и по прошествии двух дней пути ты увидишь лошадь и осла. Ударь осла волшебной веткой, а лошадь оседлай и скачи на ней что есть духу. Когда за твоей спиной останется еще часть пути, тебе встретится старик. Он даст тебе письмо и скажет: «Прочти это письмо». Ты возьми у него письмо и скачи дальше. По дороге ты увидишь родник, а возле родника — двух красивых женщин, затеявших ссору. Это служанки Хабиба Аттара. Они попросят тебя их помирить. Однако ты с лошади не слезай и с ними не связывайся. Ударь их веткой и скажи: «Я выполняю волю главного дива».

Когда ты минуешь пустыню, перед тобой вдруг возникнет пышный сад. У ворот того сада будет стоять каменная скамья, а на скамье будут сидеть люди и попивать из чаш щербет. Увидев тебя, они предложат тебе разделить с ними трапезу. Возьми ту чашу, которую тебе подадут справа, у остальных же выбей чаши из рук и скажи: «Я выполняю волю главного дива». Пока ты будешь ехать по саду, бей веткой всех, кто встретится тебе на пути. Затем ты достигнешь наконец высокой горы. Поднявшись на нее, увидишь двух верблюдов и на них — двух висящих вниз головой человек, в руках у коих будет по мечу. Они приветливо поздороваются с тобой и попросят, чтобы ты им помог. Ты же ответь лишь на приветствие белолицего и следуй своей дорогой. Вскоре ты достигнешь реки, на берегу которой увидишь каменный дом. У его порога будет сидеть высокая уродливая старуха, обросшая волосами и похожая на волка, с безобразным о четырех глазах лицом. На затылке у нее зияет еще один рот, подобный пещере. Это мать юноши, к которому ты должен обратиться от моего имени. Зовут того юношу Хаварш. Он во сто крат безобразнее своей матери. Завидев тебя, он скажет: «Мир тебе, о благородный Адеш. Я знаю, что привело тебя ко мне». Ты отвесь ему низкий поклон и не отходи от него ни на шаг, ибо ему суждено сделать тебе много добра. Однако сам ты не должен говорить ему ни слова. Все, что нужно, за тебя скажет его мать.

Выслушал Адеш эти слова и отправился дальше. Оставив позади много путей и дорог, достиг он ворот сада, выпил щербет из чаши, поданной ему справа, и в саду том на него налетели две птицы и выклевали ему глаз. Тогда он ударил их веткой и закричал: «Я выполняю волю главного дива!» И они испугались и тотчас исчезли, потому что они тоже были слугами Хабиба Аттара. Адеш же продолжал свой путь. Вскоре он вышел к реке, забрался на вершину горы, увидел двух верблюдов и наконец встретил безобразную старуху, мать Хаварша, и они вместе отправились к Хаваршу.

— Хвала тебе, о храбрый юноша, — воскликнул Хаварш. — Твое появление здесь свидетельствует о том, сколь ты смел и отважен. Тебе подобный всегда одолеет трудности и достигнет желаемого. Завтра я займусь твоим делом, и ты убедишься в моем благорасположении.

С наступлением утра Хаварш привел Адеша и свою мать на реку и, обратясь к Адешу, сказал:

— Посиди здесь, отдохни и успокойся.

Сам же он вошел в воду и принялся играть с рыбами. И рыбы стали сами выпрыгивать из воды, и Хаварш ловил их ртом и выбрасывал на берег. Одна же из рыб, выброшенных на берег, без конца металась из стороны в сторону и била хвостом о землю.

— Ну вот ты и достиг желаемого! — обрадовался Хаварш.

Он вспорол рыбе живот, и достал оттуда тоненький волосок, и завязал его тугим узлом. Обратясь к Адешу, мать Хаварша сказала:

— Это тот волосок, с помощью которого Хабиб Аттар превратил юношу в ворона, и без этого волоска ничто не способно снять с него это страшное заклятие. Возьми, Адеш, этот волосок, а когда наступит ночь, брось его в огонь. Тогда юноша-ворон вновь обретет человеческий облик. А для того, чтобы люди навсегда избавились от Хабиба Аттара, нужно вырвать с корнем это дерево.

Адеш тотчас обхватил дерево руками и вытащил его из земли. Тогда мать Хаварша прочитала над деревом заклинание и предала его огню.

Вот что поведала своему второму мужу жена юноши, коего Хабиб Аттар превратил в ворона. А потом, помолчав немного, продолжала:

— Случилось это ночью. Хабиб Аттар лежал рядом со мной, вдруг он вскочил и закричал: «Враг меня одолел!» — и велел мне принести его корзину с колдовскими снадобьями. И когда я принесла ту корзину, то увидела, что он лежит мертвый и весь совершенно черный.

Уста сказителей доносят до нас весть, будто с деревом, уничтоженным по воле Адеша, покинули сей мир все злые дивы и колдуны. Потом мать Хаварша велела Адешу торопиться домой и освободить юношу-ворона от злых чар. И при этом она сказала:

— Смотри, не потеряй волосок, ибо на этом волоске держится судьба человека. Если же ты потеряешь его, юноша-ворон никогда не сможет вновь обрести человеческий облик. К тому же ты должен возвращаться домой другой дорогой.

Когда настала ночь, Хаварш принес лодку, усадил в нее пери Адеша, и тот отправился в путь. По прошествии недели он благополучно вернулся домой. Когда он увидел свою жену, он обнял ее, и она сказала: «Добро пожаловать». Адеш поведал жене обо всех своих приключениях и велел ей сообщить сестре юноши-ворона о его возвращении и удаче. Когда красавица пери к ней пришла, то застала ее в слезах, сидящей лицом к стене, в траурном одеянии. Тогда красавица пери спросила:

— О достойнейшая, почему ты облачилась в траурные одежды?

— Я утратила надежду на спасение брата, — отвечала сестра юноши-ворона.

— О Аллах! Как ты нетерпелива! Ведь муж мой целый год пребывал в странствиях и искал средство, способное вернуть твоему брату человеческий облик. На его долю выпали невзгоды и мучения, и он одолел многих врагов и лишился одного глаза. Ему посчастливилось уничтожить злого колдуна Хабиба Аттара и обрести способность освободить юношу-ворона от злых чар. Наконец и для тебя настал благостный день.

Моя невестка низко поклонилась красавице пери, и они отправились в сад. Едва ворон их увидел, он подлетел к ним и стал ласкаться и рыдать. Тут пери достала волшебный волосок, положила его рядом с вороном и подожгла. И волею Аллаха ворон тотчас принял человеческий облик. Увидев это, моя невестка громко вскрикнула, и мир сокрылся от ее глаз. Когда же она опамятовалась, она обвила руками шею брата и разразилась громкими рыданиями. Тем временем красавица пери рассказала ему обо всем, что с ним приключилось. Вскоре пришел Адеш, и все они радовались избавлению юноши.

Адеш и красавица пери удалились, а юноша со своей сестрой отправился в дом. По пути сестра просила его не говорить мне о случившемся.

Когда юноша вошел в комнату, он увидел меня в трауре, но не выказал удивления, а только сказал:

— Нынешней ночью приснился мне страшный и удивительный сон. Однако сколько я ни силюсь, вспомнить его не могу.

Я недоумевала, как мне быть: верить в истинность его слов или считать их хитростью.

— Что я могу сделать, чтобы ты пришел в себя? — спросила я.

А он сказал:

— Подойди и покажи мне свои глаза. Я видел во сне, будто ты была неподалеку от меня, но изменила мне с одним мужчиной.

Услышав такие слова, я смешалась. Трудно было понять, знает ли он, что произошло. Желая отвлечь его от разговора, я занялась своим туалетом. Прежде всего я сняла траурные одежды, нарядилась в праздничное платье, умастилась благовонными притираниями и после подошла к нему. Он поцеловал меня, как то бывало между нами прежде, и мы принялись за трапезу. С наступлением ночи он попросил вина, выпил сам и меня напоил, а в те времена пить женщине вино было дозволено. И так продолжалось, пока вино заиграло в моей голове. Потом он крепко связал мне руки и ноги и засунул меня в мешок. Дальше ты все знаешь.

Сказав это, странник продолжал:

— Я успокаивал ее как мог. И первый день, и второй день, и потом много-много дней подряд успокаивал я ее своими ласками. Когда моя мать узнала обо всем случившемся, она сильно разгневалась на мою жену и принялась меня донимать.

— Как можешь ты связывать свою судьбу с подобной нечестивицей? Раз она однажды предала любимого человека, то не пощадит и тебя. Оставь ее, пока не поздно.

Я никак не мог расстаться с женой, однако назойливые укоры матери в конце концов возымели действие, и любовь моя пошла на убыль. Однажды мать прогневалась на жену и выгнала ее из дому. Тогда мы поселились в другом месте. Однако мать не оставляла меня в покое, и я вынужден был покинуть город. Уселись мы с женой на верблюда и отправились в Таиф. Однажды к нам явился какой-то юноша и, обратясь ко мне, сказал: «О несчастный! Как можешь ты терпеть эту негодницу? Уж я покараю вас достойным образом!»

Он выхватил меч и отрубил моей жене голову. Когда я это увидел, я в страхе выпрыгнул из окна на крышу соседнего дома. Мир сокрылся от моих глаз, а по прошествии часа я опамятовался, и спустился вниз, и увидел мою мертвую жену, и похоронил ее, и вернулся к своей матери.

Вот и вся моя история. С той поры минуло двенадцать лет, однако слезы мои не просыхают, и образ моей красавицы жены не покидает меня.

Абдаллаху Аббасу понравился рассказ странника, он щедро одарил его и повелел, чтобы эту историю записали. Что же касается того юноши, сказывают, будто это был юноша-ворон.

Да послужит сие повествование назиданием для каждого!

Индия

Индонезия

Луна и лотос ночной

Луна зашла и утро снова

Небесный озаряет свод.

И прелесть лотоса ночного

Лишь в памяти моей живет.

Но женщине, всегда любимый

Лишь в памяти живет — беда:

Ее страдания тогда

Воистину невыносимы!

Калидаса

…Влюбленные терпят друг от друга взаимные упреки, посланницы любви спешат с велениями, перед которыми не устоишь! Ах! как прекрасно это время! Ведь все становится милее — кораллы и жемчуга, пояса и шелка, тончайшие наряды и ожерелья, сандаловые умащения и узоры на руках!

Вараручи.

Индия

Дандин

Из книги «Приключения десяти принцев»

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРАМАТИ

Он встал, поклонился и начал свой рассказ.

Царь! Разыскивая тебя, я блуждал по белу свету и вот однажды на пути в лесу, в горах Виндья, мне пришлось остановиться под громадным деревом, выросшим на склоне горы и своей вершиной, казалось, касавшимся небес. Передо мною было небольшое озеро, а за ним красное зарево заходящего солнца. Смотря на освещенную поверхность озера, я представлял, что то было лицо богини запада, украшенное сверху красной полосой заходящего солнца и обрамленное гирляндами из молодых розовых ветвей. Я зачерпнул воды и помолился вечерней заре. Спустилась тьма и покровом своим сравняла все горы и долины. Не будучи в состоянии продолжать свой путь, я захотел прилечь и с этой целью устроил себе на земле под деревом ложе из молодых свежих веточек. Подняв ко лбу сложенные вместе ладони, я стал молиться: «Божество, которое живет в этом дереве, да будет моим хранителем, пока я тут буду спать один в этом страшном большом лесу, в котором блуждают толпы хищных зверей, в этом лесу, который напоминает глубокую пропасть, до краев наполненную массой ночной мглы, черно-синего, как горло бога Шивы, цвета».

Подложив левую руку под голову, я лежал. Вдруг я почувствовал какое-то приятное ощущение во всем теле как бы от какого-то неземного прикосновения, всеми своими чувствами я испытывал наслаждение, и в душе поселился восторг, радостная дрожь как-то особенно сильно пробежала у меня по коже, а лежавшая наверху правая рука шевельнулась. «Что случилось?» — подумал я. С трудом, едва-едва раскрывая глаза, я увидел над собою завесу из белого шелка, которая сначала показалась мне куском чистого лунного света. Посмотрев затем налево, я увидел у белой стены на цветных постелях ряд безмятежно спавших молодых женщин. Я повернул глаза направо и увидал такую картину: на белой постели, состоявшей как бы из собравшейся пены молочного океана, лежала молодая женщина неописуемой красоты. Шелковая рубашечка спала с ее груди, и она представилась мне, как сама Земля в то время, когда божественный Вишну в образе первородного вепря извлекал ее на своих белых клыках из глубины молочного океана. Спавшая с ее плеч верхняя одежда из белой кисеи представляла кругом нее как бы волнистую белую поверхность молочного океана. На ней она лежала, оцепенев от внезапного испуга, неподвижно, как Земля, поднятая из океана, лежала на сверкающих своей белизной клыках божественного вепря. Как ветерок в лесу колышет молодые розовые побеги и разносит аромат лотосов, так розовый блеск ее губ колебался вместе с ее нежным, душистым дыханием. Ветерок ее дыхания, казалось, раздувал ту искру любви, в которую превратился бестелесный бог любви после того, как безжалостный Шива, бог аскетов, сжег огнем своих глаз все его тело. Как черная пчела бывает скрыта в сомкнувшемся на ночь белом цветке лотоса, так и белое лицо ее с сомкнутыми во сне, продолговатыми, как лепесток лотоса, глазами скрывало под своею белизною пару черных глаз. Казалось, то была упавшая с неба драгоценная ветвь райского дерева, казалось, что Айравата, гордый слон бога Индры, на котором он разъезжает в своем райском саду, дерзко сорвал и бросил ее на землю.

И я подумал: «Куда девался дремучий лес? Откуда этот дворец, вершинами касающийся небесного свода, превосходящий высотою знамя, развевающееся на верхней террасе дворца воинственного бога Кумары? Куда девалось ложе мое, устроенное на земле в лесу из свежих древесных побегов, и откуда взялась эта постель из тонкой материи нежнее лебяжьего пуха, белая и блестящая, как будто она вся состоит из лунного света? Откуда взялись эти безмятежно спящие молодые девушки, похожие на небесных нимф, неподвижно лежащие как бы в сетках, сплетенных из прохладных лучей лунного света? И кто эта красавица, которая, как богиня с тонкими лотосоподобными руками, лежит на постели, покрытой сверху кисеей такой белизны, словно свет полной луны осенней порой? Она не богиня, так как она спит. При лунном свете она смыкает очи, подобно тому как лотос свертывает свои лепестки при легчайшем прикосновении к нему света луны. На поверхности ее щеки виднеются полоски от пробивающегося наружу пота, она напоминает поверхность пожелтевшего от спелости матового яблока, которое, отделившись от стебелька своего, упало на землю и до того было сочно, что после падения покрылось каплями выступившего наружу сока. В высокой груди ее был такой сильный жар от огня свежей ее молодости, что краска, покрывавшая грудь, потеряла свой цвет и как бы сгорела. На ее одежде, верхней и нижней, виднелись кое-где пятна, показывавшие, что эта одежда была в употреблении. Итак, это не богиня, а человек! И, о счастье! Молодость ее, очевидно, еще неизведана мужчиной, так как все тело ее хотя и нежно, но не дрябло. Хотя кожа на ее теле весьма сильно лоснится, однако она как бы пронизана белизной, как бы просвечивает. На лице ее нет резкой красноты, так как оно не испытало еще страстных поцелуев. Как драгоценный коралл, краснеют ее губы, и щеки ее упруги, как красноватый внизу лепесток не вполне еще раскрывшегося цветка чампака. Она спит сладко и безмятежно, не боясь попасть под стрелы бога любви. На теле ее красуются груди, которые не расползлись еще вследствие безжалостных любовных объятий. Сердце мое льнет к ней, между тем инстинкт мой никогда меня не обманывал, сердце никогда не влекло меня туда, где могли бы быть нарушены соответствующие мне правила жизни. Если я дам волю своему чувству и обниму ее, то ясно, что она закричит, как ужаленная, и проснется. Но не обнять ее и лежать тут долее я не могу. Пусть что будет, то будет! На этом я испытаю свое счастье!»

Тут я дотронулся до нее настолько легко, что почти не коснулся ее вовсе. Жуть любви пронизала меня, и я продолжал лежать неподвижно, притворившись спящим. Она же слегка шевельнулась, почувствовав на левом боку (где я до нее дотронулся) сладостную дрожь. Медленно и лениво стала она чуть-чуть потягиваться. Кончики ее ресниц зашевелились, она приоткрыла глаза, зрачки смотрели томно и лениво, а веки еще слипались по краям глаз от нее вполне прошедшего сна. Любовь удивительна в своих проявлениях, и каких-каких только не вызывает она вместе с собой разнообразных чувств. Тут виднелись разные оттенки чувства стыда, соединенные то с испугом, то с удивлением, то с восторгом, то со страстью, с шаловливым кокетством. Она хотела было вскрикнуть, чтобы разбудить служанок, и с большим трудом удержалась, чтобы этого не сделать. Едва-едва она сдерживала сердце свое, очутившееся во власти сильного порыва любви, и едва удержалась от каких-либо движений, причем все тело ее покрылось от испуга, как от усилия, каплями пота. Она высоко подняла головку и, нежно прищурив глазки, с любовью тихо-тихо рассматривала меня всего.

Вдруг, хотя сердце мое было совершенно полно страсти, я засыпаю вновь, затем чувствую боль во всем теле, как от прикосновения к чему-то твердому, и просыпаюсь. Осмотревшись, я увидел тот же самый дремучий лес, что и накануне: я оказался под тем же деревом, и подо мною было то же ложе из листьев и веток. Ночь стала проясняться. Я задумался. «Что это такое? — мелькало у меня в душе. — Сон ли или обман? Какое-нибудь божеское или дьявольское наваждение? Но будь что будет! Я во всяком случае не покину этого места и этой своей постели на голой земле до тех пор, пока не узнаю, что это было в действительности. Всю свою жизнь, если на то пошло, буду я приходить ночевать сюда под защиту гения-хранителя этого места!»

Приняв это решение, я встал, как вдруг показалась какая-то женщина. Все стройное тело ее, казалось, страдало, как страдает гирлянда лотосов под влиянием раскаленных лучей солнца. Она, видимо, была в разлуке с мужем и не заботилась о своей внешности. Ее верхняя одежда была в беспорядке, ее губы без помады имели красновато-грязный цвет, они сморщились, как бы иссушенные огнем ее вздохов. Казалось, что через них вырывается наружу жгучий огонь ее одиночества вместе с красновато-коричневым дымом. Ее глаза были совершенно красны, казалось, они состояли из одной крови, а все остальное вытекло из них в непрерывном потоке слез. Ее темные волосы были сплетены в одну косу в знак верности супругу во время разлуки с ним, они обратились как бы в веревку, эмблему оков честного поведения. Это темная коса на вершине ее тонкого тела напоминала темно-голубую ленту, прикрепленную к вершине шеста. Эта было как бы движущееся знамя супружеской верности. Хотя она и очень, очень исхудала, однако вследствие божественного какого-то величия она не казалась совсем безжизненной, сохраняя кое-какие краски. Я припал к ее ногам. Она страшно обрадовалась. Дрожащими руками она меня подняла, обняла, как сына, и поцеловала в голову. В ее грудях появилось молоко; казалось, то выходила из нее ее материнская любовь. Оставшиеся слезы скопились у нее в горле, и прерывистым от волнения голосом она сказала:

Рассказ феи

«Милый, я мать твоя. Разве не рассказывала тебе Васумати, царица Магадийская, про меня? Разве не рассказывала она, что однажды пришла к ней какая-то женщина, назвавшаяся дочерью Манибадры, которая передала ей в руки младенца Артапала и, рассказав целую историю о себе, своем муже, сыне и других, историю, которую она в свою очередь слышала от самого бога Куверы, скрылась. Это была я, твоя мать. Отец твой — Камапал, сын Дармапала и младший брат Сумантра. Беспричинная ревность омрачила мой рассудок, и я бросила его. Потом я горько в этом раскаялась. Во сне я видела, как кто-то в образе демона подошел ко мне и проклял меня, сказав: «Ты, ревнивая! Я поселюсь в тебе и проживу целый год, чтобы ты почувствовала горе жизни в разлуке с мужем». С этими словами, он вошел в меня, и я проснулась.

Год этот прошел. Мне кажется, что он длился тысячу лет. Прошлою ночью я отправляюсь в город Шравасти с целью провести там праздник в честь Шивы, трехглазого бога богов, а также повидаться со своими родными, которые на этот праздник все собираются из своих насиженных мест. Я хотела там же исцелиться от тяготевшего на мне проклятия и затем вернуться к своему мужу. На пути я натолкнулась на тебя в то время, как ты, кончая вечернюю молитву, проговорил: «Я отдаюсь под защиту гения-хранителя этой местности» — и заснул. Тогда я еще находилась во власти несчастного проклятия, я не могла сразу определить, кто ты. Но я подумала: «Раз он молит о защите, то не годится оставлять его одного в этом дремучем лесу, где он подвергается стольким опасностям», — и, не разбудив, я взяла тебя спящим с собой. Когда же я пролетала мимо того царского дворца, где ты только что был, я подумала: «Могу ли я показаться на празднике в обществе этого юноши?» — и в это самое время я случайно увидала на верхней террасе женской половины дворца, где так приятно спится в летнюю пору, лежащую на широкой, мягкой постели Навамалику, дочь царя Шравастийского, царя, носившего с полным правом имя Дармавардана, то есть «защитника справедливости». «Хорошо, что она спит, — подумала я, — и все окружающие ее служанки погружены в глубокий сон! Пусть этот молодой брамин полежит здесь часик-другой, не более, а я пока успею слетать в город, исполнить там свои дела и вернуться вовремя обратно».

Я положила тебя там на террасе дворца, а сама удалилась в сторону города. Налюбовавшись блеском празднества, я зашла к своим родным и испытала радость свидания с ними. Затем я пошла в храм, поклонилась богу Шиве, владыке трех миров, и, со страхом вспоминая о своем проступке, стала молиться владычице Амбике, его супруге, сердце которой известно своею милостью к существам, ей всецело преданным. И вот она, божественная дочь Гималая, с милостивою улыбкой обратилась ко мне со словами: «Не страшись, милая моя! Ты можешь теперь вернуться к своему супругу. Срок проклятия, тяготевшего над тобой, миновал». В тот же момент я снова оказалась во всеоружии всех своих сил и способностей. Тогда я вернулась туда, куда положила своего юного брамина, и, лишь только на него взглянула, сразу безошибочно признала в нем тебя.

«Как! Это мой собственный сын Прамати, дражайший друг моего милого Артапала. Как же это я, негодная, не узнала его и обнаружила такое к нему равнодушие! Кроме того, он уже успел влюбиться, да и царевна со своей стороны любит его, такого красивого молодого человека. И тот, и другая лишь представляются спящими. И стыд, и страх мешает им открыться друг другу. Теперь мне необходимо уходить. Молодого человека я возьму с собой. Тайна его посещения пока что будет сохранена. Она тронута любовью к нему и не проронит ни словечка ни подругам, ни служанкам. Впоследствии случай ему представится, и он сумеет найти надлежащие пути для того, чтобы добиться своей цели». Приняв такое решение, я пустила в ход свои чары, усыпила тебя и принесла обратно на постель из листьев и ветвей. Вот что произошло! Теперь прощай, я возвращаюсь домой к стенам отца твоего».

При этих словах я встал, приложил ко лбу сложенные вместе ладони. Она же несколько раз меня обняла, прикоснулась к голове, поцеловала в щеки и, расстроенная приливами любви ко мне, удалилась. А я, будучи весь во власти пятистрелого бога любви, пошел обратно в Шравасти.

Продолжение рассказа Прамати

По дороге я зашел в большой купеческий поселок, где в это время происходил петушиный бой. Следившие за ним купцы страшно шумели; я подошел, смешался со зрителями и, увидав, на каких условиях начинается бой, невольно усмехнулся. Сидевший около меня какой-то старый брамин, по-видимому, старый плут, потихоньку спросил меня, почему я, собственно, смеюсь.

Я ему ответил: «Как же это, на самом деле: на восточном кону стоит петух нарикельской породы, несравненно более сильный, и против него на западном кону выпускается людьми, которые, очевидно, ничего не понимают, петух балакской породы!»

Тогда старый брамин, который отлично это понимал, проговорил: «Молчи! Не стоит учить дураков!» — и, вынув из кожаного мешочка бетелевый пакетик вместе с кусочком камфары, предложил мне и стал занимать меня в течение некоторого времени разного рода интересными рассказами.

Между тем бой двух петухов развивался и достиг высшей степени ожесточения. При каждом ударе одного из них державшая за него партия поднимала такой крик, что, казалось, зарезали льва. В конце концов петух западного кона был побит. Тогда мой старый плут-брамин, обрадованный тем, что победила та сторона, за которую он держал, и благодарный мне за то, что я не расстроил его планов, превратился в моего друга, хотя мы по возрасту и очень мало подходили друг к другу. Он в тот же день пригласил меня к себе на дом, предложил мне купание и угощение, и на следующий день, когда я продолжал свой путь к Шравасти, он вышел провожать меня. На прощание он сказал: «Если будет в чем-либо нужда, вспомни обо мне!» Затем мы расстались как друзья, и он вернулся к себе.

Я же достиг Шравасти и, усталый от дороги, прилег отдохнуть в парке, прилегающем к городу, в беседке, покрытой вьющимися лианами.

Меня разбудил крик лебедей. Я встал и увидал идущую на меня молодую женщину, у которой на ногах шумели звенящие ножные браслеты. Она подошла ко мне. В руках у нее был написанный на полотне портрет какого-то мужчины, похожего на меня. Она по очереди смотрела на меня и на него и, наконец, остановилась на некоторое время не то с удивлением, не то с сомнением, не то с радостью. Я также был поражен сходством портрета со мною, и, желая узнать, что заставляет молодую женщину искать чего-то и так меня рассматривать, ибо без причины это быть не может, я решил вступить с нею в разговор.

«Зачем, на самом деле, утруждать себя и так долго стоять на ногах? — сказал я. — Не присесть ли нам? Вот, например, это прелестное местечко в этом дивном парке, оно всем одинаково принадлежит, и потому, заняв его, мы ничьих прав не нарушим!»

Она улыбнулась, сказала: «Благодарю вас» — и присела. Между нами завязался разговор о разных предметах и, между прочим, о местных происшествиях. Втянувшись в разговор, она спросила меня: «Ты, наверное, чужестранец. Видать, что ты как будто устал от путешествия. Если ты не считаешь это неудобным, то сделай милость, отдохни сегодня у меня в дому».

«Ах, милая моя, — сказал я, — это не только неудобно, а весьма даже удобно!» И я последовал за ней. Придя к ней в дом, я был принят, как царь. После купания, угощения и тому подобных благ мы расположились с ней в приятном уединении, и она меня спросила: «Скажи, благородный господин! Во время твоих скитаний по белу свету не случилось ли тебе испытать чего-нибудь непонятного?»

У меня мелькнуло в душе: «Ого! Это хорошее начало! Наверное, это одна из подруг молоденькой царевны, которую я ведь видел окруженной всем сонмом ее приближенных. На картине же этой изображена, кроме того, и верхняя терраса с натянутой над ней белой завесой, а также и очень широкая, белая, под цвет осенних облаков, постель, и лежащая на ней собственная моя фигура со слипшимися во сне глазами. Поэтому я догадался, что дело тут в следующем. Бог любви довел также и царскую дочь до такого состояния, что она, нестерпимо страдая от огня любви и не будучи в состоянии найти себе место, подверглась настойчивым вопросам со стороны подруг о причинах ее страданий. Не желая прямо сказать, в чем дело, она дала, однако, достаточно ясный ответ посредством ловко придуманного маневра, а именно с помощью этого моего портрета. Если она задает мне вопрос о том, не случилось ли со мной чего-либо непонятного, то это потому, что мое сходство с портретом вызвало в ней догадку. Я расскажу ей всю правду и рассею все ее сомнения!»

Приняв такое решение, я сказал: «Госпожа дорогая, дайте мне этот портрет». Она передала его мне в руки. Тогда я взял его и изобразил на соответственном месте той же картины также и ее, мою возлюбленную царевну, притворяющуюся спящей и находящуюся в смятении сильного порыва любовной страсти. Нарисовав ее, я прибавил: «Когда я спал в дремучем лесу, то я видел вот такую именно молодую женщину спящей рядом с таким мужчиной. Должно быть, это сон!» Она обрадовалась, стала подробно меня расспрашивать, и я рассказал ей все происшествие со всеми подробностями. Со своей стороны она мне расписала все разнообразные проявления чувства, вызванные у царевны, ее подруги, моим появлением.

Выслушав ее, я сказал: «Если твоя подруга столь ко мне внимательна и если сердце ее стремится ко мне, то повремени несколько дней. Я между тем найду способ устроиться так, чтобы, не возбуждая ничьего подозрения, жить у вас на женской половине, и тогда обращусь к себе».

Не без труда уговорил я ее согласиться. Затем я отправился в ту самую деревню, где я познакомился со старым проходимцем-брамином, и зашел к нему. Он засуетился, устроил мне отдых, дал умыться, накормил и сделал все прочее так же, как и в первый раз, и затем, когда мы остались наедине, спросил: «О благородный ариец, что привело тебя так скоро обратно?»

Я отвечал: «Твой вопрос, о благородный ариец, как нельзя более уместен. Слушай же. Ты знаешь город Шравасти и слыхал о царе его Дармавардане, этом воплощении справедливости. У него есть дочь, превосходящая своею прелестью богиню красоты, она является как бы дыханием бога любви и своею нежностью превосходит свежий цветок жасмина. Зовут ее Навамалика. Случилось так, что я с ней встретился, и она своими глазами так пронзила уязвимое сердце мое, что, казалось, сам бог любви осыпает стрелами самые жизненные места моего тела. Не будучи в состоянии без тебя залечить эти раны, я пришел сюда, полагая, что ты подобен самому Данвантари, врачу богов, и что нет другого врача, тебе равного. Сделай милость, помоги мне в осуществлении некоего придуманного мною плана действий. Он состоит в следующем.

Я переоденусь в женское платье, и ты будешь выдавать меня за свою дочь. Мы вместе пойдем к царю, когда он в помещении судилища будет заниматься делами, и ты ему скажешь: «Вот моя единственная дочь. Мать ее умерла сразу после родов. Я один ее вырастил, был для нее одновременно и отцом, и матерью. Мой родственник по женской линии, один молодой брамин, ее жених, отправился в Уджаини, главный город царства Авантийского. Там он приобретает познания, которые составят для него ту цену, которую он заплатит мне за мою дочь. Я дал слово выдать ее за него и потому не могу отдать ее другому. Между тем она уже выросла, а его все еще нет. Поэтому я решил сходить за ним, привести его, отдать ему руку дочери и затем, передав им все хозяйство, удалиться в пустыню. За взрослыми девицами, в особенности когда они лишены матери, нужно следить очень зорко, осуществлять же этот надзор очень трудно, потому я прибегаю к тебе, царь! Ты заменяешь твоим подданным, когда нужно, и мать, и отца, ты естественный защитник тех, кто находится в затруднении. Если ты меня, ученого брамина, пришельца, оказавшегося в затруднительном положении, милостиво причислишь к тем, на которых распространяется твое покровительство, о ты, первейший из царей, следующих по пути древних правителей, то пусть эта моя непорочная дочь поживет под защитою десницы твоей, как путник под тенью ветвистого дерева, я же пока схожу и приведу ее жениха».

Если ты будешь говорить с ним в этом тоне" то он будет польщен и поселит меня вместе со своею дочерью. Тогда ты можешь уйти. Следующий месяц будет март, а день мартовского полнолуния там празднуется. Все обитательницы женской половины дворца в торжественной процессии пойдут на купание. Ты тогда возьми с собою пару белой мужской одежды и дожидайся меня в храме бога Кумары, что в бамбуковой роще, к востоку от места купаний версты за четыре. Я же все это время, не возбуждая ни в ком ни малейшего подозрения, буду находиться в связи с царской дочерью и во время этого праздника буду особенно с нею забавляться в волнах Ганги, затем, воспользовавшись временем, когда все девушки будут увлечены играми в воде, я нырну, проплыву под водой и вынырну как раз недалеко от тебя. Тогда я сброшу женский костюм, надену принесенные тобою две мужские одежды и пойду вместе с тобою. Ты же будешь выдавать меня за своего будущего зятя, (того жениха дочери твоей, которого ты привел из Уджаини). Царевна же будет искать меня и, нигде не найдя, будет все время рыдать у себя во дворце и говорить: «Без нее мне жизнь не мила!» Между тем по поводу моего исчезновения произойдет большой переполох, служанки будут рыдать, подруги будут проливать слезы, городское население будет выражать сочувствие, царь со своими министрами не будет знать, что делать. Тогда ты приведи меня в приемный зал к царю и скажи ему следующее: «Царь! Вот мой зять. Он достоин твоего царского уважения. Он знает писание, все четыре Веды, он также знаток вспомогательной литературы, ловкий диалектик, все шестьдесят четыре искусства он знает теоретически и практически, в особенности же он специалист в учении о слонах, о лошадях и повозках, никто с ним не сравнится в стрельбе из лука и в употреблении в бою палицы, к тому же он талантливый рассказчик древних преданий и сказок, автор поэм, драм и повестей, глубокий знаток политических учений вместе с секретным учением и некоторых приемах управления. Кроме того, он никогда не завидует чужим достоинствам, доверчив к друзьям, любезен, всегда поделится тем, что имеет, помнит то, что ему говорят, и не имеет никакой гордости. Вообще я не вижу в нем ни малейшего недостатка и не вижу того достоинства, которым он бы не обладал. Обыкновенный брамин, такой, как я, собственно, недостоин иметь такого родственника. Я после того, как отдам ему дочь, как то приличествует моей старости, покину дом, войду в последнюю, отшельническую стадию жизни, если только ты, о царь, одобришь мои намерения».

Когда царь выслушает такие твои слова, он побледнеет в лице, придет в совершенное замешательство и начнет вместе со своими министрами подготовлять тебя, распространяясь о невечности всего земного и тому подобном. Ты же, узнав, в чем дело, перестанешь их слушать, станешь плакать навзрыд и после продолжительных рыданий, глотая слезы, начнешь собирать дрова, разжигать огонь и делать все приготовления к тому, чтобы сжечь себя живым на могильном костре, тут же у ворот дворца. Увидев это, царь вместе с министрами немедленно бросятся к твоим ногам, упросят тебя остановиться и одарят тебя богатыми подарками, царь отдаст за меня свою дочь и, когда я своими способностями заслужу его доверие, передаст мне все бремя управления царством. Вот весь мой план. Его нужно привести в исполнение, если ты ничего против этого не имеешь».

Так как хитрый этот брамин, (известный по имени Панчала-шарман), был первейшим из пройдох и неоднократно осуществлял во всех подробностях хитрозадуманные планы обмана, то он очень ловко провел все, что только что было сказано, со многими добавочными подробностями. Результат не заставил себя долго ждать. Мы достигли всех наших целей. Подобно тому как пчела пользуется и наслаждается свежим цветком жасмина, точно так же и я воспользовался и наслаждался чистой молодостью царевны Навамалики. Теперь я прибыл сюда в город Чампу со всеми своими войсками, имея в виду две цели: во-первых, оказать помощь этому царю Синхаварману и, во-вторых, для того, чтобы встретиться тут со всеми друзьями. Судьбе было угодно, чтобы я осчастливлен был свиданием также и с тобою, о царь!

Улыбка просияла на лотосообразном лице царя, когда он выслушал этот рассказ о приключениях Прамати, и он сказал: «Сила твоя лежит в очаровании, приемы твои отличаются мягкостью; люди проницательные предпочитают такой способ действий».

«А теперь твоя очередь!» — сказал сын царя земного и взглянул на Митрагупта.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МИТРАГУПТА

Он начал:

Царь, цель моих странствований была та же, что и других товарищей моих. И вот однажды я попал в царство Сухма. Подходя к главному городу Дамалипта, я заметил в загородном саду большое праздничное собрание народа. Там же я увидел в стороне сидящего в беседке, покрытой вьющимися растениями, какого-то молодого человека, со страдающим видом развлекающего себя игрою на гитаре. Я спросил его: «Скажи, друг мой, какой такой это праздник, для чего он установлен и почему ты не принимаешь в нем участия, а сидишь в уединении, в сообществе одной только гитары, и как будто страдаешь?»

Он отвечал: «Дорогой мой! У Тунгаданвана, царя Сухмийского, не было детей. Тогда он припал к стопам богини Кали, поселившейся в этом вот храме и забывшей о любимом своем местопребывании в горах Виндья. Он просил ее даровать ему двух детей. Постом и молитвой сопровождал он просьбу. Тогда богиня явилась ему во сне и сказала: «У тебя родится один сын и родится одна дочь. Первый должен будет служить мужем второй. Но до выхода замуж, начиная с седьмого года, пусть она ежегодно, когда луна вступает в созвездие Плеяд, ублажает меня танцами с мячом, если хочет получить достойного ее мужа. Кого она полюбит, за того должна быть и выдана. День этот пусть будет праздником и пусть называется Праздником мяча». Вскоре после этого Медини, любимая супруга царя, родила ему сына, после которого родилась и дочь. Вот именно сегодня эта дочь, по имени Кандукавати, будет услаждать богиню Кали, луною венчанную, своими танцами с мячом. У нее есть подруга по имени Чандрасена, моя молочная сестра, которую я люблю. За ней в последнее время страшно ухаживает царевич Бимаданван. Поэтому я страдаю, пронзенный стрелами терзающего душу бога любви. В сердце у меня отчаяние, и я до известной степени утешаю себя сладкими звуками гитары, сидя здесь в уединении».

В этот момент послышались женские шаги. Подошла к нам молодая женщина со звенящими на ногах браслетами. Как только он ее увидел, лицо его прояснилось, он встал, она бросилась ему на шею и обняла его. Затем он сел на том же месте и обратился ко мне: «Вот та, которая мне дороже жизни! Разлука с ней жжет меня, как огонь. Если сын царя отнимет ее от меня, то он отнимет от меня и жизнь мою! При мысли об этом кровь застывает у меня в жилах, как у мертвеца. Так как он царский сын, то я не буду в состоянии помешать ему. Поэтому пусть знакомство со мной не имеет последствий, я готов покончить с этой жизнью, которая при данных обстоятельствах потеряла для меня смысл».

Когда он это сказал, все ее лицо покрылось слезами, и она отвечала: «Господин мой! Не совершай ради меня этого отчаянного поступка. Ведь ты происходишь от Артадаса, первейшего из здешних купцов, родители дали тебе имя Кошадас (то есть «слуга богатства»), но враги твои по причине сильной любви твоей ко мне дали тебе прозвище Вешадас (то есть «слуга гетеры»). Если ты при этом покончишь с собой, а я останусь жить, то я только оправдаю распространенное мнение, что гетеры — народ безжалостный. Поэтому сегодня же беги отсюда и веди меня с собой в любую страну».

Тогда он обратился ко мне и сказал: «Любезный мой! Ты видел много различных государств; которое из них богаче, где бывают лучшие урожаи и где население в большей своей части хорошо относится к пришлым людям?» Я на это, слегка усмехнувшись, отвечал: «Любезный друг! Земля ведь очень обширна, океан служит ей пределом. Много есть прелестных населенных мест, они встречаются в различных сторонах, им нет конца! Однако сначала подумаем вот о чем: быть может, я найду какой-нибудь такой исход, который даст вам возможность преспокойно остаться жить здесь, а затем, если это окажется невозможным, я сам буду вашим путеводителем».

В этот самый момент послышался звук женских шагов — раздался звон драгоценных браслетов на ногах. Тогда наша собеседница, Чандрасена, заволновалась и проговорила: «Это прибыла она, царевна Кандукавати. В честь богини Кали она исполнит танец с мячом. Всякий может свободно видеть ее на этом Празднестве мяча. Приходите смотреть вы оба. Это доставит вам большое удовольствие. Я же ухожу, я должна находиться при ней». Сказав это, она ушла. Мы оба последовали за ней.

Танец с мячом

Мне сразу бросилась в глаза молодая красавица с линией губ ярко-вишневого цвета. Она стояла на большой, убранной всякими драгоценными украшениями сцене. Сразу же она проникла в мое сердце. Я не замечал, да и никто другой не замечал, что она находится на некотором расстоянии от нас. Удивленному и пораженному, мне показалось, не сама ли это появилась перед нами богиня красоты! «Нет, нет, однако, — подумал я, — богиня красоты ведь держит лотос в руке, а у этой сама рука является лотосом! Затем, что касается богини красоты, то бог Вишну, первообраз мужчины, и первородные цари наслаждались ее телом, а это молодое тело совершенно непорочно, никто еще им не насладился». Пока я так рассуждал, царевна, все тело которой дышало непорочной свежестью, скрестила кончики своих нежных пальцев и, прикоснувшись ими к земле, быстрым движением преклонилась перед статуей богини, причем встряхнулись ее темные вьющиеся волосы. Затем она взяла в руки красный мяч, который показался мне самим богом любви с раскрасневшимися от сильной страсти глазами. Легко и грациозно бросила она его на землю. Он немного отскочил, и она поймала его своею нежною рукою, слегка согнув большой палец и вытянув остальные тонкие свои пальцы. Ударив его снизу верхней поверхностью ладони, она подбросила его вверх, и, когда он полетел обратно вниз, как брошенный букетик цветов, за которым гонится вереница пчел, она поймала его на лету и снова бросила. Затем она исполнила фигуру удаления и приближения к авансцене, все время при этом легкими ударами подбрасывая мяч, причем музыка переходила из умеренного в медленный, а при приближении из умеренного в быстрый темп. Когда при удалении и замедлении темпа движение мяча как бы замирало, она безжалостными ударами заставляла его вновь подыматься. Наоборот, когда он начинал скакать все выше и выше, она, ослабляя удары, как бы давала ему успокоиться. Потом, поймав на руку падавший сверху мяч, она стала попеременно ударять его левой и правой рукой, заставляя его постепенно лететь вверх, как птичку. Когда же он с большой высоты падал на некоторое от нее расстояние, она бросалась, чтобы прибить его к себе, и в то же время исполняла так называемую «фигуру песни», (то есть движения по десяти шагов с небольшими паузами между десятками). Она проделала эту фигуру удаления и приближения с мячом несколько раз, всякий раз в другом направлении. Исполнение ее, сопровождавшееся разными красивыми движениями, увлекло публику. Ее внимание было приковано к сцене. Поминутно раздавались разные возгласы одобрения. Я стоял прямо против царевны, опершись рукой на плечо Кошадаса. Волнение мое возрастало с каждым мгновением, щеки покраснели, глаза широко раскрылись. И в этот момент она стрельнула в меня таким взглядом, что, казалось, это сделал через ее посредство сам бог любви, специально для этой цели спустившийся в этот момент на землю. При этом она одновременно с игрою в мяч кокетливо играла движениями своих бровей. От учащенного дыхания раскрывались ее губы и розовый блеск их дрожал в воздухе. Казалось, то были (не лучи красного цвета), а розовые веточки, которыми она отмахивалась от пчел, привлеченных к ней ароматом ее лотосоподобного лица. Как бы от стыда перед моими взглядами, она скрывалась в цветочную клетку, которая создавалась перед нею от весьма быстрого вращения мяча. (Под моими взглядами) она затряслась, как будто бы встряхиваясь, после того как пятистрелый бог любви сразу ударил в нее всеми пятью стрелами своими, которые он (обыкновенно выпускает последовательно одну за другой). Совершенно ясно было, что она волнуется от сильного порыва любви. В таком состоянии она стала исполнять фигуру зигзага, как бы подражая движению молнии. Она выступала в такт музыке, и с каждым шагом совпадал звон ее драгоценных украшений. Она посылала мне многозначительные улыбки, и розовые губки ее озарялись блеском улыбающегося лица. Пышная коса ее то стряхивалась с плеч, то снова ложилась на них.

Поясок, увешанный драгоценностями, звенел на ней всякий раз, как она до него дотрагивалась. Когда она сгибала или выпрямляла свое развитое седалище, то плотно облегавшая его одежда-повязка складывалась красивыми складками. Ее тонкие руки то сгибались, то вытягивались, ударяя по мячу и играя мячом. Заложив красивую руку за голову, она поднимала вверх упавшие на плечи локоны. Когда в ее ушных подвесках перепутывались золотые пластинки, она с необыкновенной быстротою, не останавливая танца, приводила их в порядок. Руки и ноги ее были в постоянном движении, сообразно тому как она, ударяя по мячу, бросала его то от себя, то к себе. Ее стройная талия то исчезала, то как бы вновь показывалась, по мере того как она либо нагибалась, либо выпрямлялась. Спускавшаяся с ее плеч длинная жемчужная нить была в постоянном движении, сообразно с движением ее тела вниз и вверх. Движение воздуха, возбуждаемое, (как веером), движением ее ушных подвесок, поднималось как бы для того, чтобы высушить капли пота, выступавшие на ее лице и портившие арабески, коими разрисованы были ее щеки. Нежные пальцы одной руки были (то и дело) заняты поправкой лифа, немного приоткрывавшего ее высокую грудь. (В продолжение всего танца) царевна делала самые разнообразные движения: она и опускалась, и вставала, глаза и открывала, и закрывала, то приостанавливалась, то двигалась. После паузы она вдруг принялась исполнять новые фигуры и с одним, и с несколькими мячами, заставляя их то летать в воздухе, то двигаться по земле. Наконец, она вместе с Чандрасеной и другими подругами несколько раз прошлась по сцене и заключила это шествие земным поклоном перед статуей богини. Затем с подругами вместе стала удаляться по направлению к женской половине дворца. Мое влюбленное сердце как бы провожало ее вместе с преданными ей служанками. Уходя, она опять подарила мне такой взор, что, казалось, сам бог любви ударил в меня своей (сильнейшей) лотосовой стрелой. Неоднократно многозначительно поворачивала она свое прелестное, как диск луны, лицо. Она, очевидно, желала удостовериться в том, дошло ли сердце ее, которое она мне посылала, по назначению или же оно возвращается обратно.

Продолжение рассказа Митрагупта

Меня же стал терзать бог любви, и в этом состоянии я вернулся домой, где Кошадас устроил мне роскошный прием, с ванной, угощением и прочим.

Вечером пришла к нам Чандрасена. Улучив момент, когда мы с ней остались наедине, она поклонилась мне в ноги. Затем она села рядом со своим возлюбленным, грациозно, с любовью прижавшись плечом к его плечу. Кошадас пришел в хорошее настроение и проговорил: «О длинноокая красавица моя! Пусть до конца дней моих ты будешь ко мне столь же милостива, как и теперь!» Я усмехнулся и сказал: «Друг мой! Это твое пожелание (не трудно исполнить). У меня есть волшебная мазь. Если она помажет ею себе глаза, то царевичу она будет представляться в виде обезьяны. Тогда он ее разлюбит и бросит за ней ухаживать». Она рассмеялась и обратилась ко мне, говоря: «Ты оказываешь мне, твоей покорной слуге, слишком большую милость. Ты в этом же перерождении хочешь лишить меня человеческого образа и превратить в обезьяну! Оставим это! Наше желание осуществится другим путем! Сегодня как раз на празднике, при исполнении священного танца с мячом, царская дочь увидала тебя, превосходящего своею красотой бога любви. Она сразу влюбилась в тебя. А бог любви, как бы из ревности, стал терзать ее свыше всякой меры. Я вижу, в каком она состоянии, и сообщу об этом деле своей матери, она же скажет ее матери, а царица скажет о нем царю. Увидев, в чем дело, царь отдаст тебе руку своей дочери. Тогда и царевич окажется у тебя в подчинении. Ведь божество предсказало такой оборот событий. Когда же царская власть будет в твоих руках, то царевич Бимаданван не будет в состоянии приставать ко мне, если ты этого не пожелаешь. Поэтому потерпи немного, поживи здесь дня три-четыре». При этих словах она поклонилась мне, обняла своего возлюбленного и удалилась. Мы же с Кошадасом принялись всячески размышлять по поводу сказанного ею, и в этих размышлениях прошла у нас почти вся ночь. Поутру я совершил обычные обряды и затем отправился гулять в парк, к тому самому месту, где накануне я испытал счастье увидеть впервые свою возлюбленную царевну. Туда же пришел и сын царя Бимаданван. Безо всякой гордости он стал со мною любезно разговаривать и посидел со мною некоторое время. Затем он пригласил меня к себе, провел в верхние комнаты и там устроил мне почетный прием, предложив то же кушанье, угощение, отдых и прочее, какими пользовался и сам.

Пока я спал и во сне сладостно вкушал счастье свидания и объятия моей возлюбленной, он приказал нескольким наиболее сильным из своих слуг связать мои толстые, сильные руки железными цепями. Я проснулся, и он сгоряча обратился ко мне так: «Горе тебе, злодей! Твои переговоры с негодной Чандрасеной подслушала через оконное отверстие девочка, которой я поручил следить за ней и донести мне. По ее словам, выходит, что несчастная царевна Кандукавати в тебя влюблена, что я должен буду тебе подчиняться и что, не смея тебя ослушаться, я уступлю Чандрасену твоему другу Кошадасу». При этих словах он посмотрел на одного из находившихся тут слуг и сказал: «Брось его в море!» Этот (отчего-то) так обрадовался, как будто ему досталось целое царство, и сказал: «Слушаюсь, царь!» — а затем исполнил его приказание. Очутившись в воде безо всякой поддержки, я стал двигать руками во все стороны, пока случайно не наткнулся на какое-то бревно. Я лег на него грудью и продержался при помощи его на воде весь день и всю следующую ночь. На рассвете я увидал какое-то судно. На нем оказались арабы. Они подобрали меня и доложили командиру корабля по имени Рамешу: «Мы вытащили из воды какого-то человека, крепко закованного в цепи, (он на вид так силен, что), наверное, может один сразу, в один момент, выдавить сок одной тысячи гроздей винограда!» Но в этот самый момент налетело на них какое-то военное судно в сопровождении целой флотилии маленьких лодок. Арабы перепугались. Между тем лодки, гнавшиеся за нами, как гончие собаки за вепрем, очень скоро догнали и окружили наше судно, и завязалась битва, в которой арабы стали терпеть поражение. Видя, что они в безвыходном положении и начинают терять мужество, я стал их ободрять и сказал: «Снимите с меня оковы. Я вот один уничтожу ваших врагов». Они послушались меня. Я взял лук, и из него посыпался со страшным свистом целый дождь стрел на вражеских матросов. Все они (получили ранения, и их) тела были превращены в бесформенную массу кусочков мяса. Подплыв тогда к вражескому кораблю, палуба которого была усеяна мертвыми телами, и причалив к его борту, мы перешли на него и нашли командира корабля одного, без матросов. Мы взяли его живым в плен. Он оказался не кем иным, как царевичем Бимаданваном. Когда я его узнал, ему стало стыдно. Тогда я сказал ему: «Видишь, какие шутки может сыграть над нами судьба». А торговцы-арабы стали испускать радостные клики «алла, алла!» и очень крепко связали его теми как раз цепями, которые были сняты с меня. Мне же они стали оказывать все знаки почтения. Между тем подул сильный противный ветер. Управлять кораблем стало невозможно. Ветром его отнесло вдаль и, наконец, прибило вплотную к берегу какого-то неизвестного острова. На нем мы надеялись найти сладкой питьевой воды, топливо и съедобных клубней, плодов и кореньев и потому сошли с корабля на глубоко в море уходившую, закругленную каменную косу. Выйдя на берег, я воскликнул: «Как прелестен склон этой горы, подножие ее еще прелестнее! Прохладная вода этого родника покрыта, как звездочками, цветочной пылью голубых и красных лотосов! Восхитительна картина этого леса, усеянного разноцветными гроздьями цветов». Взор мой снова и снова, все жаднее и жаднее всматривался в представившуюся картину, и я совершенно незаметно для себя поднялся на вершину горы и там очутился у какого-то небольшого озера с красноватою водою, к которой спускалась каменная лестница, сделанная из ярко блиставших рубинов; поверхность его была усыпана цветочной пылью лотосов. Я выкупался и съел несколько корешков лотоса, которые были сладки, как амброзия. Белые цветки лотоса пристали к моим плечам, когда я вышел из воды. На берегу я наткнулся на какого-то страшного демона-людоеда, который грубо закричал на меня: «Кто ты такой? Откуда ты родом?» Я нисколько не испугался и отвечал: «Дружище! Я благородный ариец! Из рук врага я попал в море, из моря — на корабль арабских купцов, с корабля — на эту прелестную пестрокаменную гору и тут случайно отдыхаю у этого озерка. Впрочем, желаю тебе быть здоровым!» На эти мои слова тот сказал: «Отвечай мне на вопросы! Если ты не ответишь, я съем тебя!» Я сказал: «Ладно, спрашивай!» После разговор наш продолжался в стихах:

Он: Где жестокость?

Я: В сердце женщины.

Он: Что полезно, что приятно

человеку женатому?

Я: Жена-хозяйка.

Он: Любовь, что это такое?

Я: Воображение только.

Он: Для кого нигде нет трудного?

Я: Для ума изобретательного.

Что это действительно так, доказывается судьбою Думини, Гомини, Нимбавати и Нитамбавати. Когда я это сказал, он попросил меня рассказать ему о том, каковы были эти женщины. Я для примера стал рассказывать историю о Думини.

Жестокосердная жена

«Существует страна, называемая Тригарта. Там жили когда-то три родных брата по имени Данака, Даньяка и Диньяка. Все они обладали большим, солидным состоянием. При их жизни случилось, что двенадцать лет подряд не было дождей. Хлеба засыхали на корню, овощи не давали плода, бесплодны стали и плодовые деревья, облака проходили без дождей, реки пересохли, от озер оставалась одна грязь, все горные потоки перестали стекать с гор, съедобные дикие клубни, корни и плоды стали редкостью. Умолкли рассказы, перестали справляться заветные празднества, умножилась порода воров, люди стали съедать друг друга, они превратились в блуждающие черепа, желтые, цвета журавлиных птенцов. Стаи высохших ворон перелетали с места на место. Опустели большие города, деревни, посады, поселки и тому подобное.

У упомянутых троих домохозяев сначала истощились все запасы хлеба, затем они по порядку поели коз, овец, буйволов, стадо коров, рабынь, рабов, детей, жену старшего и среднего брата и, наконец, (дожили до того дня, когда) постановили на завтра съесть жену младшего брата Думини. Но младший брат Диньяка не был в состоянии есть свою любимую супругу. В ночь накануне того дня, когда она должна была быть съедена, он вместе с ней бежал. На пути она устала, он взял ее на плечи и пошел, неся ее в глубь лесов. Мясом и кровью собственного своего тела он утолял ее голод и жажду. Неся ее далее на себе, он увидал валяющегося на земле какого-то человека, у которого были отрублены руки, ноги, уши и нос. Будучи жалостливым в сердце, он взял его также на плечи и снес в самую лесную чащу, где еще много было дичи и съедобных корнеплодов и клубней. Старательно устроив там шалаш, он прожил в нем (с женой и обезображенным калекой) довольно долгое время. Залечив его раны посредством масла из растения ингуди и других снадобий, он кормил его мясом и овощами наравне с собой. Когда же Думини, супруга Диньяки, заметила, что он откормился, растолстел и стал иметь (как бы) избыток жизненных соков, она, воспользовавшись отсутствием мужа, ушедшего на охоту за дичью, пристала к нему с предложением своей любви. Хотя тот ее и выбранил, однако она насильно заставила его отдаться ее любви. Вернулся муж и попросил у нее попить воды. Она отвечала: «Доставай сам, вода в колодце. У меня болит голова» — и бросила ему ведро с веревкой. Когда же он принялся доставать ведром воду из колодца, она подошла к нему сзади и пихнула в колодец. После того она взяла своего обезображенного калеку-любовника на плечи и стала переходить с ним из одной страны в другую, (выдавая его везде за своего мужа). Она приобрела славу верной жены и пользовалась всякого рода почетом и подарками. Наконец, по милости царя Авантийского она обосновалась (в его царстве) и стала жить в очень большом довольстве и богатстве. Между тем муж, (которого она бросила в колодец), был случайно найден проезжими купцами, которые искали воды. Они вытащили его. И вот однажды она видит его, бродящего в Аванти и просящего подаяния.

Тогда она говорит: «Вот тот злодей, который превратил моего мужа в калеку!» И она заставила не подозревавшего истины царя сделать распоряжение о том, чтобы праведник этот был подвергнут мучительной казни.

И вот Диньяка со связанными назад руками был сведен на лобное место. Но, очевидно, судьба давала ему еще продолжение жизни. Ничуть не падая духом, он говорит начальнику: «Пусть тот несчастный, которого я будто бы искалечил, скажет, что я в этом виновен! Тогда наказание мое будет налажено справедливо!» Начальник подумал: «Да отчего бы и не сделать этого?» Калека был приведен, и лишь только ему показали на этого (предполагаемого) преступника, он разрыдался и, будучи честный душой, рассказал про то, каковы были благодеяния праведника, и про то, какие злодейства совершила его лживая жена.

Разгневанный царь повелел за все ее злодейства искалечить ей лицо и назначить поварихой для собак. Диньяку же он осыпал своими милостями.

И вот почему на вопрос: «Что жестоко?» — я отвечаю: «Жестоко сердце женщины»».

Затем людоед попросил меня рассказать также и историю Гомини. Я стал рассказывать.

Образцовая хозяйка

«В стране Дравидской есть город по названию Канчи. Там жил сын некоего купца по имени Шактикумара, состояние которого исчислялось несколькими десятками миллионов. Когда ему должно было исполниться восемнадцать лет, он стал призадумываться. «Счастье невозможно в жизни без жены, — думал он, — как же мне поступить, чтобы найти себе добродетельную супругу?» Бывает случайное счастье с женой, найденной чужими, достойными доверия людьми, но он не считал (этот путь надежным и отправился искать себе подходящую жену). Под видом прорицателя он отправился странствовать по земле, взяв с собою зашитым в мешке некоторое количество риса в зерне. Родители везде показывали ему своих дочерей, потому что принимали его за прорицателя. Лишь только он встречал девушку подходящей касты, с подходящими на теле благоприятными признаками, он обращался к ней с такими словами: «Не можешь ли ты, дорогая моя, угостить меня кашей из этого риса?» В ответ на это его с насмешками выгоняли вон. Так он странствовал из дома в дом. Однажды он таким образом очутился в стране Шиби, в главном городе, расположенном на правом берегу реки Каверн. Там он увидел молодую девушку-сироту, которая вместе с родителями лишилась всего их большого состояния. Жила она в бедном доме, не имела денег, носила лишь несколько незначительных украшений, была на попечении своей воспитательницы, которая ее и вывела к нему. Рассмотрев ее внимательно, он пришел к следующему заключению: «Эта молодая девушка сложена пропорционально: все члены ее не слишком толсты и не худощавы, нет ни одного слишком длинного и ни одного слишком короткого, нет ни одного обезображенного (каким-нибудь недостатком) члена, и цвет ее кожи совершенно чист. На ее ступнях замечаются розовые пальчики и линии счастливых предзнаменований в форме ячменного колоса, лотоса, кувшина и прочих. Ее голени хотя и мускулисты, однако щиколотки не выдаются, и не видать жил; линия с ляжек образует овал правильной формы, колени едва виднеются, они как бы исчезают в полноте ее пышного тела. Ее седалище образует правильно закругленную, как колесо, линию, оно пропорционально разделено, и на каждой половине виднеется посредине по маленькому углублению. Кружок ее пупка едва заметен, он образует углубление на слегка выгнутой середине живота и прикрыт тремя красивыми складками. Ее красивые, пышные груди высоко вздымаются, и выпукло на них выдаются наружу два сосца. Ее ладони покрыты счастливыми линиями, знаменующими обилие денег, хлеба и многочисленное потомство. Ее красивые, выпуклые, тонкие ногти блестят, как драгоценные каменья на розовых, прямых, правильно круглых пальцах. Нежные руки ее, как две лианы, гладко спускаются с плеч, так что суставы на них не заметны. Ее тонкая шея красуется, как горлышко кувшина. Овал ее лотосоподобного лица разделен посредине красной полосой губ, снизу же оканчивается прелестным подбородком, как бы касающимся линии плеч. Круглые щеки ее полноваты и упруги. Нежные линии ее прелестных темных бровей слегка изогнуты и не касаются друг друга. Линии ее носа напоминают форму не вполне развившегося цветка тила. Ее большие глаза блистают тремя цветами — весьма темным (зрачка), белым (глазного яблока) и красным (его окружности); ласково, умно и спокойно смотрят они. Красивая форма ее лба походит на половину луны и обрамлена сверху рядом прелестных локонов цвета темного сапфира. Линии ее прелестных продолговатых ушей напоминают линии дважды свернувшегося стебля лотоса. Ее пышные, не слишком вьющиеся душистые волосы представляют собой одну сплошную массу ровного, темного как смоль цвета, которая даже на краях не имеет более бледного оттенка. Характер ее, (наверное), столь же безупречен, как и красота, однако я все-таки подвергну ее испытанию, — подумал он, — затем женюсь на ней. В таком деле нельзя поступать неосторожно. Иначе последует раскаяние за раскаянием». Так размышлял он, смотря на нее любующимся взором, и сказал: «Сумеешь ли ты, дорогая, из этого количества риса сделать кушанье и накормить меня?»

Тогда она вопросительно посмотрела на свою старую няню, потом взяла из его рук мешочек риса, отвела его на предварительно хорошо спрыснутое водою и выметенное место под навесом у дверей дома, посадила его на нем и подала воды для омовения ног. После того она взяла душистые (не совсем просохшие) зерна риса, рассыпала их на ровном месте и, несколько раз переворачивая на солнце, слегка просушила их. Затем она весьма осторожно принялась растирать их гладкой поверхностью круглой палочки, чтобы снять с зерен шелуху целиком, не раздробляя ее. Окончив (быстро) эту работу, она сказала няньке: «Матушка, такая шелуха нужна золотых дел мастерам, потому что посредством нее хорошо обчищаются драгоценные украшения. Продай ее и на полученные копейки купи несколько полен дров самой крепкой породы, не слишком сырых и не слишком сухих. И принеси мне также среднего размера горшок для варки и две чашки». Та сказала: «Хорошо» — и ушла. Тогда молодая девушка бросила рис в ступу, крепкую, из какубового дерева сделанную, не очень мелкую, кверху расширявшуюся, а также взяла большой, тяжелый, из кадирового дерева пестик, снизу обшитый листовым железом, кверху ровный с утончением посредине, и стала ловко и грациозно поднимать и опускать его, доставляя своей руке немалую работу. Несколько раз она размешивала пальцами уплотнявшийся слой зерна и принималась вновь его толочь. Затем она высыпала зерно на веяльное корытце и, потрясая его, выделила наверх оставшиеся еще в нем усы риса. После этого она вымыла его и, предварительно сотворив молитву гению кухонного очага, стала кипятить воду. Дав ей пять раз подняться, она бросила в нее рис. Когда зерна стали разбухать, но еще выделялись одно от другого, она дала им размякнуть настолько, что они стали несколько мягче цветочной почки.

Тогда она уменьшила огонь, покрыла горшок крышкой и вылила через нее из горшка рисовый отвар. В оставшийся рис она опустила ложку и в продолжение некоторого времени размешивала его, пока он весь не оказался равномерно сварившимся. Тогда она опрокинула горшок и (высыпала рис в чашку). Не совсем еще перегоревшие дрова она обдала водой, затушила и превратила в уголь, который и послала (сразу) продать торговцу, сказав няне: «За это ты получишь несколько копеек и купишь на них немного овощей, немного топленого коровьего масла и зерен мироболана и тамаринда, сколько бы там ни пришлось получить (за эти деньги)». Все это нянька исполнила. Из принесенных материалов девушка приготовила несколько острых приправ к рису. Затем, так как и рис, и отвар находились в двух новых чашках, стоявших на влажном песке, (и были очень горячи, она, чтобы окончательно их приготовить, сначала) охладила их легким ветерком посредством веера, затем посолила и подушила запахом благовонного курения и таким образом окончательно приготовила. Зерна же мироболана она растолкла, приготовила из них ароматный порошок, придала ему (еще) запах лотоса и через посредство няньки пригласила гостя перед обедом взять ванну. Нянька, которая предварительно сама взяла ванну, подала ему душистую мазь из мироболанового порошка. Он как следует выкупался и надушился. Окончив омовение, он сел на скамеечку, поставленную на месте, которое сначала было для того спрыснуто водою и выметено. Перед ним лежал большой ярко-зеленый лист, снятый с банановой пальмы, росшей тут же перед домом; верхушка от него была отрезана, и на нем стояли две чашки — (одна с рисом, другая с отваром). Он уже протянул пальцы к сочному (рису), но приостановился, она сама (стала ему служить). Сначала она подала ему (приготовленный ею горячий) жидкий отвар. Он напился и сразу же приободрился, усталость с дороги прошла, все тело покрылось легким потом. Затем она подала ему рис, положив его двумя полными ложками (на зеленый лист, лежавший перед ним). К нему она подала жидкий соус и приправы. После того она подала ему кислого молока, смешанного (с медом) и розовым маслом, и в заключение прохладительное блюдо из сыворотки с рисовым экстрактом; он был совершенно сыт. Немного рису еще оставалось. Тогда он попросил пить. Она полным потоком налила ему питьевой воды, которая хранилась у нее в новом кувшине и была надушена курением алоэ, ароматом свежих бегоний и благоуханием вполне распустившихся лотосов. Он поднял надо ртом кружку и стал вливать в себя эту прозрачную воду до тех пор, пока она не дошла у него до горла (при этом все пять чувств его испытывали своеобразное наслаждение): глаза его покраснели, и на ресницах выступили неправильными рядами капли холодных слез; слух его приятно внимал потоку вливавшейся через рот воды; по его гладким щекам пробежало содрогание, как от ощущения при соприкосновении с чем-то приятным; ноздри расширились, чтобы жадно вдыхать сильнейший поток аромата; необыкновенная сладость воды заставляла его язык, приподнимаясь, причмокивать. (Она предложила ему выпить еще кружку), но он знаком головы отказался. Тогда она в другой кружке подала ему воды для полоскания рта, а старая няня убрала все остатки обеда и (приготовила гостю отдохнуть). На месте, вымытом водой, смешанной со свежим коровьим пометом, лоснившемся светло-коричневой, гладко-убитой поверхностью своей, она разостлала свою собственную старую одежду, и он, (расположившись на ней), заснул.

(Будучи как нельзя более удовлетворен сделанным испытанием), он сочетался с ней браком согласно законам (своей религии) и взял ее в свой дом. Но это не помешало ему, не испросив ее согласия, привести на женскую половину еще и другую женщину, которая (до того) была профессиональной гетерой. И ее она приняла в дом радушно, как дорогую подругу. Мужу она была предана, как божеству, и никогда не уставала ухаживать за ним.

Все обязанности по хозяйству она исполняла неукоснительно. Так как ее внимательности и любезности не было конца, прислуга охотно ее слушалась. (В конце концов) она своими талантами покорила мужа, так что он поставил весь дом в зависимость от ее воли. Так как жизнь и здоровье его были в ее руках, то все цели его жизни, (его материальное благосостояние, его семейное счастье и его религиозные идеалы) осуществлялись в жизни (согласно с ее желаниями).

Итак, вот почему я отвечал на твой вопрос о том:

Что приятно, что полезно

Человеку женатому?

— Полезны и приятны

Таланты женщины-хозяйки».

Затем по просьбе того же демона-людоеда я рассказал ему историю (о замужестве) девицы Нимбавати.

Каприз любви

«В стране Суратской есть большой приморский город Валаби. Там жил богатый судовладелец по имени Грихагупта, состояние которого равнялось богатствам бога Куверы, владыки всех сокровищ. У него была дочь по имени Ратнавати. И вот какой-то молодой купец по имени Балабадр, возвратясь из путешествия из страны Мадумати (стран мусульманских), взял ее замуж. Но в самую свадебную ночь, когда молодые остались наедине и он (сразу слишком резко) стал домогаться любовных наслаждений, она вспылила и отказала ему. Он же после того сразу почувствовал к ней отвращение. Он не захотел даже с ней встречаться и прекратил посещения дома ее родителей из стыда перед ними. Все уговоры его друзей не могли заставить его изменить эти отношения. Она же была несчастна, над ней издевались как свои, так и чужие, называя ее не Ратнавати, а Нимбавати, (что значит «колючка»). Прошло некоторое время, и она стала горько раскаиваться в своем поступке.

Однажды, когда она сидела в раздумье о том, какая ее ожидает судьба, пришла к ней старая монахиня, которую она любила, как мать, и принесла ей несколько оставшихся от приношения богам цветов. Перед ней наедине Ратнавати стала жаловаться на свою судьбу и рыдать. Слезы жалости показались также в глазах монахини. Она всякими способами старалась ее успокоить и спросила наконец о причине ее горя. Тогда та, стыдясь важности своего проступка, с усилием проговорила следующее: «Мать моя! Зачем мне все тебе рассказывать! Скажу только одно: если замужняя женщина несчастна, особенно женщина, дорожащая своей честью, то это для нее живая могила. Например, я: начиная с матери, все родные не смотрят на меня иначе, как с презрением. Сделай что-нибудь такое, чтобы они изменили свое отношение ко мне. Иначе я положу конец этому бесцельному моему существованию. Но, пожалуйста, не разглашай никому этой тайны, пока я еще жива». При этих словах она упала к ее ногам. Монахиня подняла ее, сама расплакалась и сказала: «Дитя мое! Не принимай таких внезапных решений. Я в твоем распоряжении. Пока я тебе буду нужна, я не буду служить никому другому. Если жизнь действительно до такой степени тебе опротивела, то ты можешь удалиться в монастырь и под моим руководством отдаться посту и молитве в целях достижения блаженства в будущей жизни. Ведь ясное дело, что твое несчастье есть результат какого-нибудь проступка, совершенного тобою в одном из прежних твоих перерождений. Иначе нельзя себе объяснить, что ты, будучи одарена такою красотою, такими нравственными качествами и столь благородным происхождением, тем не менее возбуждаешь чувство отвращения в своем муже! Но нет ли у тебя самой какого-нибудь плана для исцеления мужа твоего от вражды к тебе? Если есть, скажи мне. Ты ведь всегда была очень сообразительна».

Тогда она опустила голову и простояла несколько времени в неопределенном раздумье, затем вздохнула с глубоким и сильным чувством и сказала: «Матушка! Муж ведь единственное божество для жены, в особенности для верной жены. Поэтому нужно было бы сделать что-нибудь такое, что поставило бы меня в такое положение, чтобы я могла проявить полнейшее к нему послушание. (И вот, что я придумала.) Рядом с нами живет купец (по имени Нидипатидатт); по благородству своего происхождения, по своему богатству, по своей близости ко двору он превосходит всех старейшин города. Его дочь по имени Канакавати очень походит по внешности на меня, она — моя подруга, очень мне преданная. С нею вместе, разодевшись вдвойне лучше против обыкновенного, мы расположимся на верхней террасе их дома. Ты же постарайся как-нибудь привести к этому дому мужа моего, сказав, что мать моей подруги очень хочет его видеть. Когда он вместе с тобою подойдет к самому дому, то я представлюсь как будто заинтересовавшейся и заигрывающей с ним и брошу в вашу сторону мячом. Ты его поднимешь, отдашь ему в руки и скажешь: «Сын мой! Это Канакавати, подруга твоей жены, дочь главы здешней гильдии купцов, которого зовут Нидипатидатта. Она страшно осуждает тебя за твою историю с Ратнавати, находит, что ты безжалостен и непостоянен. Поэтому этот мяч есть вещь, принадлежащая врагу, и ты обязан ее вернуть». Услышав это, он, наверное, поднимет голову кверху и, увидав меня, примет меня за мою подругу. Когда я, подняв кверху сложенные ладони, буду просить его вернуть мяч, он вернет его после многократных моих просьб; при этом некоторый интерес ко мне (западет в его сердце). После такого начала страсть его будет развиваться, и тогда нужно будет устроить дело так, чтобы он назначил мне свидание и, взяв меня с собою, бежал в другую страну».

Монахиня радостно одобрила этот план и стала приводить его в исполнение. В результате Балабадр был проведен за нос старой монахиней и, будучи убежден, что имеет дело с Канакавати, ночью, в непроглядную тьму, взяв ее вместе с ее драгоценностями, деньгами и украшениями, бежал из города. Монахиня же стала распространять слух, будто Балабадр ей накануне сказал: «Я был неправ в том, что без основания бросил Ратнавати, оскорбил ее родителей и не слушался советов моих друзей. Теперь, если я вновь с ней сойдусь, мне будет стыдно оставаться в том же городе». — «Наверно, он увел ее в другое место. Впрочем, все скоро разузнается!»

Слух такой дошел до ее родни, и она не стала делать особых усилий, чтобы ее найти. Ратнавати по пути наняла служанку, которая несла дорожный провиант и прочее имущество. С нею вместе они прибыли в город Кетак. (Тут Балабадр занялся торговлей. Будучи по природе) ловким купцом, он, начав с незначительным капиталом, в скором времени нажил большое состояние и занял положение в числе первейших граждан города. Дело его требовало большого количества служащих, которые все жили в его доме. Однажды он сильно выбранил ту служанку, с которой они впервые прибыли в этот город. «Ты не работаешь, — кричал он, — воруешь на глазах и дерзишь!» В прежнее время она пользовалась доверием своих хозяев и знала тайну, (заставившую их переехать в этот город). Теперь она рассердилась и стала разглашать ее отчасти и (на стороне). Слух о ней дошел и до начальника городской полиции, человека корыстного. Он явился в совет городских старейшин и стал перед ними выказывать сильное возмущение. «Этот Балабадр — преступник! Он украл и увез Канакавати, дочь Нидипатидатта, и после того поселился в нашем городе! Следует конфисковать все его имущество, и нечего вам возражать против конфискации!» Балабадр перепугался, но Ратнавати его успокоила. «Не бойся, — сказала она ему, — скажи, что это вовсе не Канакавати, дочь Нидипатидатта, это — Ратнавати, родом тоже из Валаби, дочь Грихагупта. «Я взял ее с согласия ее родителей и женился на ней законным путем. Если вы мне не доверяете, пошлите разведчика к ее родителям». Балабадр так и сказал. Гильдия местных купцов за него поручилась. Он оставался на свободе до тех пор, пока Грихагупт не получил письма из города Кетака и не узнал из него о случившемся. Тогда он прибыл в этот город, был весьма обрадован (согласием, установившимся между) его дочерью и зятем, и увел их обратно (в родной город). Увидев, таким образом, что он принимал Ратнавати за Канакавати, Балабадр, однако, не изменил своего к ней отношения, и оказалось, что он очень любит ее. Оттого я и говорю: «Любовь есть какой-то каприз воображения».

После этого демон-людоед спросил меня про историю Нитамбавати, и я стал ее рассказывать.

Пройдоха

«В Сурасенском царстве есть город, называемый Матура. Там проживал некий молодой человек благородного происхождения, большой любитель продажных женщин и всяких художеств. В делах своих друзей он любил на свой риск затевать и разжигать всякие ссоры, и потому беспощадная молва наложила на него прозвище Калахакантак, то есть «Заноза». Однажды ему случилось увидать в руках приезжего художника картину. На ней изображен был портрет молодой женщины. Достаточно было одного взгляда на этот портрет, чтобы свести с ума нашего Калахакантака. Тогда он обратился к художнику с такими словами: «Любезный друг! Мне представляется тут (в чертах написанной тобою женщины) какое-то противоречие. Такие формы редко встречаются между женщинами хорошего класса, между тем манеры указывают на благородство происхождения. Цвет лица бледен, но тело такое, что оно, очевидно, не испытывало счастья слишком усердных любовных наслаждений. Выражение лица у нее гордое, недоступное. Между тем муж ее не находится в отсутствии. Она не носит волос, заплетенных в одну косу, и прочих отличий жены, ожидающей возвращения мужа. Кроме того, у нее на боку я вижу вот этот знак — (след ногтей от недавних объятий). Поэтому это должна быть замужняя женщина, жена какого-нибудь старика-купца, не очень хорошо сохранившегося. Она страдает физической неудовлетворенностью. У тебя большой талант. Ты писал (не шаблонно), писал, что видел (реалистически)». Тот поблагодарил его и сказал: «Это правда. Когда я был в городе Уджаини, столице царства Авантийского, я встретил там жену богатого купца Анантакирти. Ее звали Нитамбавати, то есть «Обладательница красивых форм», что и соответствовало действительности. Я был поражен ее красотой и потому написал ее портрет».

Услышав это, он сразу воспылал к ней страстью и, захотев непременно ее увидеть, переехал жить в Уджаини. Выдав себя за прорицателя, он под этим видом проник в ее дом и увидал ее. После того любовь еще сильнее забушевала в его сердце. (Но так как нужно было жить в чужом городе), он попросил у городского совета старейшин место сторожа на кладбище и получил его. Тут в его пользу поступали саваны, в которые бывали завернуты мертвые тела, и другие (кое-какие доходы), которые он стал преподносить одной монахине по имени Архантике. Через ее посредство он сделал тайное предложение Нитамбавати (изменить своему мужу). Но она была этим возмущена и резко отказала. Узнав к тому же от монахини, что она честная женщина и что соблазнить ее будет не легко, он тайком стал наставлять свою посланницу: «Сходи еще раз к этой купчихе и, когда ты останешься с ней наедине, скажи ей, что такому человеку, как я, дорого только спасение души. — «Он видит все недостатки мирского бытия и проводит все свое время в сосредоточенном размышлении. Возможно ли, чтобы такой человек стремился заставить верную жену забыть о своем долге? Какая несообразность! Он хотел только испытать тебя. Он знал, что ты очень богата, божественно красива и молода, и он хотел лишь узнать, доступна ли тебе измена, которую другие женщины в твоем положении совершают легко. Я очень рада, что ты оказалась такою непорочною. Но теперь я желала бы видеть тебя имеющею потомство. Между тем муж твой одержим каким-то злым духом, он чахоточный, слабый, не способен произвести потомство. Никогда ты не будешь иметь детей, если не употребишь каких-нибудь средств для исцеления его. Поэтому прошу тебя сделать следующее. Приходи тайком в сад. Я же приведу туда колдуна, знающего заговоры. Не открывая ему вовсе своего лица, ты положи одну ногу ему на руку, и он ее заговорит. Тогда ты сделай вид, что ты разнервничалась от желания любви, и ударь этой ногой твоего мужа в грудь. После этого в нем мощно разовьется самый основной сок жизни, и это сделает его способным произвести здоровое потомство. И будет он тогда ухаживать за тобой, как за богиней. Опасности же тут никакой быть не может». — Когда же ты ей это скажешь, она, наверное, согласится. Ночью ты проведешь меня в сад, а затем приведешь туда и ее. Если ты все это исполнишь, то окажешь мне этим большую услугу».

(Монахиня сходила к Нитамбавати и) заставила ее согласиться (с предложенным планом). В высшей степени обрадованный Калахакантак проник в следующую же ночь в сад, куда старанием монахини была приведена Нитамбавати. И вот в тот момент, когда он дотронулся до ее ноги, он быстро сорвал с нее золотой браслет и слегка царапнул ее ножом у основания ее ляжек. Затем он убежал с величайшей поспешностью. Тогда она основательно перепугалась, стала упрекать себя за глупое поведение, а монахиню была готова растерзать. Рану ей пришлось обмыть тут же в домашнем пруду и перевязать тряпкой. Под предлогом, что он трет ей ногу, она сняла золотой браслет и с другой ноги и пролежала в уединении три или четыре дня, не вставая с постели.

Между тем этот пройдоха пришел с ножным браслетом, который был им сорван, к Анантакирти и предложил ему купить его. Но тот, увидев его, сказал: «Да ведь это браслет моей жены! Каким образом попал он к тебе?», — и, не получая никакого ответа, стал настойчиво повторять тот же вопрос. Наконец он ответил определенно, что даст требуемое указание только в присутствии (членов) купеческой гильдии. Тогда Анантакирти велел жене прислать оба своих ножных браслета. Она же, сгорая от стыда и смущения, отвечала: «Сегодня ночью я вышла в сад, чтобы освежиться, и там потеряла один из браслетов, который очень слабо держался на ноге. Я его искала и днем сегодня, но не могу найти. Но вот другой». С этими словами она бросила ему оставшийся золотой браслет.

Тогда Анантакирти, представив его (в качестве доказательства), обратился в купеческое собрание. Вызванный туда шельмец отвечал на допрос очень почтительно следующее: «Вам ведь известно, что я по вашему же назначению караулю кладбище отцов ваших и живу с дохода от этой должности. Предполагая, что воры, боясь встретить меня днем, могут прийти ночью (обокрасть и потом) сжечь мертвые тела, я иногда ночую на кладбище. И вот намедни я увидел женщину в черной одежде, которая силилась стащить с костра наполовину обгоревшее мертвое тело. Предполагая в ней воровку, я ее схватил. Она сопротивлялась, и тут в суматохе я случайно задел ее кинжалом по ляжке выше колена. Соблазненный ценностью (золотых браслетов на ее ногах), я сорвал один из них. Когда это случилось, она быстро убежала от меня. Вот откуда у меня браслет! Решение же моей участи в ваших руках!»

Обсудив это дело, собрание единогласно решило, что она ведьма. Муж изгнал ее из дома. Она (скиталась без пристанища), сильно горевала и решилась наконец умереть. Привязав себе на шею веревку, она ночью пришла на то самое кладбище, где караульщиком был пройдоха Калахакантак. Тут он удержал ее и стал лестью склонять ее на свою сторону. «Красавица, — говорил он, — твоя краса свела меня с ума. Чтобы овладеть тобою, я через посредство монахини придумывал всякие планы. Но ни один не удался. Тогда я наконец прибег к этому способу. Иного исхода у меня не было. Прости меня, твоего покорного раба. Пока я жив, ты будешь единственной моей женой». При этих словах он несколько раз падал к ее ногам, всячески старался примирить ее с собой, и, так как иного выхода не было, она ему подчинилась.

Вот почему я отвечал тебе: «Находчивость спасает из трудного положения».

Заключение

Выслушав эти рассказы, демон-людоед преклонился передо мною. В этот самый момент попадали с неба жемчужины величиною с вполне развившуюся почку лотоса вместе с каплями воды. «Что это такое?» — подумал я и поднял глаза кверху. Я увидел другого демона, который тащил отбивавшуюся от него какую-то женщину. «Как смеет этот бесцеремонный демон тащить к себе женщину против ее воли?» — С этой мыслью (я хотел освободить ее), но, не будучи в состоянии подняться на воздух и не имея оружия (ничего не мог поделать и только) сокрушался. Но союзником мне явился первый демон-людоед. Он крикнул ему: «Стой, стой! Куда ты ее тащишь?» Ругаясь, поднялся он на воздух и схватился с ним. Тот, рассвирепев, забыл о женщине, которую держал в руках, и выронил ее. Я же смотрел вверх, распростер руки и поймал ее, когда она летела с неба на землю, как пучок цветов с райского дерева. Закрыв глаза, она дрожала. Я держал ее, ощущение соприкосновения со мною приятно поразило ее, и содрогание пробежало по всему ее телу. Не выпуская ее из рук на землю, я стоял. Между тем оба демона стали наносить друг другу удары камнями, поднятыми на вершине горы, и целыми деревьями, вырванными там же вместе с корнями. Наконец ударами кулаков и ног они умертвили друг друга. Тогда я положил свою ношу на берегу озера на самое мягкое, песчаное место и подостлал под нее нарванные тут же цветы. Внимательно и с интересом рассмотрев ее, я узнал в ней царевну Кандукавати, единственную страсть моей жизни. Я принялся ее успокаивать. Она вскользь на меня посмотрела и узнала меня.

Тогда она сказала: «Владыка мой! Как только я впервые увидала тебя на том Празднике мяча, во мне вспыхнула любовь к тебе, а затем моя Чандрасена рассказами о тебе утешала меня. Когда же я узнала, что ты был брошен в море по приказу Бимаданвана, преступного моего брата, я тайком от подруг и служанок покинула дом и пришла в городской парк, чтобы там покончить с собой. Там (увидал меня и) влюбился в меня этот противный демон. Когда я в испуге отвергла его предложения и хотела бежать, он побежал за мной и схватил меня. Но вот тут (к счастью), он прикончил свои дни. Я же по воле судьбы упала как раз к тебе на руки, в руки того, кто является владыкой жизни моей! Спасибо тебе!»

Выслушав ее слова, я вместе с ней покинул берег и сел на корабль. Корабль отчалил, ветер был попутный и прибил нас к самому городу Дамалипта. Мы без труда спустились на берег. Тут встречены мы были плачем и воплем народным и услышали такие разговоры: «Тунгаданван, старый царь Сухмийский, потерял и сына, и дочь. Других детей у него нет. Поэтому он отправляется отсюда, чтобы на святом берегу реки Ганги путем голодовки покончить жизнь. Вместе с ним хотят умереть преданные ему городские старейшины, у которых нет теперь другого царя!» Но я (пришел к царю), рассказал ему все, что случилось, и вручил ему обоих его детей. Властитель Дамалипты был очень обрадован и сделал меня своим зятем. Его сын был мне подчинен. По моему приказу он перестал и думать о Чандрасене, она как бы для него умерла, и Кошадас на ней женился. После всего этого я явился сюда (с войском), чтобы оказать союзническую помощь царю Синхаварману, и тут переживаю радостный праздник, так как вижу тебя, моего владыку!

Выслушав это, царь Раджавахана сказал: «Удивительна твоя судьба, но и дела твои хороши и сообразны с обстоятельствами». Затем он улыбнулся, причем показал свои белые зубы, и обратил свое веселое, открытое лицо на Мантрагупта. Но у того приключилось несчастье с губами. В порыве страсти его любимая супруга укусила их, и он, страдая, слегка прикрыв лотосоподобной рукой лицо свое, стал рассказывать свои приключения, избегая при этом произносить губные звуки.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАНТРАГУПТА

О сын царя царей! Я также стремился разузнать о твоей судьбе, после того как ты через отверстие в земле спустился в подземное царство. Случайно как-то раз я забрел в страну Калинга. Там, в некотором отдалении от главного города, есть особое кладбище, где происходит сожжение тел умерших горожан. Возле него, под большим лесным деревом, я устроил себе на земле ложе из свежих, сочных его побегов, присел и, когда сон стал смежать мои глаза, лег спать. Спустилась тьма, как шапка волос на голове черной ночи. Задвигались ночные тени. Закапала роса. Все существа попрятались по своим обиталищам. Установилась очень холодная ночь, и вдруг, когда сон уже стал ласкать мои глаза, внимание мое привлек к себе дошедший до моего слуха шепот, раздавшийся посреди чащи лесных ветвей. Перешептывались между собою страшно перепуганные лесной демон и его супруга. «Как смел, — говорили они, — этот волшебник, эта негодная дрянь, помешать нам и давать нам поручения в то время, когда мы оба, мучимые неудержимой страстью, собирались наслаждаться взаимной любовью. О, пусть явится кто-нибудь другой, человек ничем не ограниченной силы, и сокрушит волшебную силу этого негодного кудесника». Когда я это услышал, во мне разгорелось любопытство. «Что это за волшебник, — подумал я, — какая у него сила? Какое поручение будет исполнять этот демон?» Я встал и пошел в ту сторону, куда отправился демон.

Пройдя некоторое расстояние, я увидел какого-то человека, тело которого было густо увешано дрожавшими на нем, сделанными из человеческих костей украшениями. Вместо благовонной мази оно было покрыто древесной золой. На голове у него была шапка зигзагообразно сплетенных волос. Возле него горел огонь. Он вспыхивал языками пламени, по мере того как им охватывались все новые поленья разной породы дров. Казалось, то сверкали глаза лесных демонов во тьме лесной чащи. Левой рукой волшебник все время бросал в огонь производившие треск масличные семена сезама, горчицы и другие. Перед ним стоял демон с руками, сложенными в просительной форме, и говорил: «Скажи, что делать! Отдай приказания!» И он — злодейская душа — приказал следующее: «Ступай на женскую половину царского дворца и доставь сюда из ее спальни царевну Канакалеку, дочь Кардана, царя Калингского».

Демон немедленно исполнил приказание и (доставил царевну). Она страшно дрожала, рыдания раздирали ей горло, сердце трепетало в отчаянии, беспрестанно вскрикивала она: «О мой отец! О моя мать!» Венок цветов на ее голове завял и рассыпался, рубашка была изорвана. Схватив ее за пышные волосы, волшебник поднял наостренный на камне меч и хотел уже отсечь ей голову, но в этот момент я вырвал из его рук этот самый меч и отрубил им его же голову. Я спрятал ее вместе с шапкой волос в дупле росшего вблизи старого большого дерева.

Увидав все это, демон был страшно обрадован. Он как бы исцелился от большого горя и рассказал следующее: «О благородный ариец! Мне до такой степени досаждала эта дрянь, что сон никогда и не прикасался к глазам моим. Он грозил мне, пугал, давал неисполнимые поручения! Поэтому ты, (убив его), совершил самое благое дело, ты показал себя источником всякого добра. В благодарность за то, что ты отправил этого негодяя в подземное царство бога Ямы, чтобы он там испытал адские пытки, за это я с радостью исполню какое-нибудь твое поручение. Ты одновременно источник и милосердия, и беспредельного мужества! Приказывай! Нечего терять время!»

Тогда я дал ему такое поручение. Я сказал: «Друг мой! (То, что я сделал, — пустяк, благодарности за это никакой не нужно!) Такое уж правило поведения всех порядочных людей. На какой-нибудь пустяк они не обратят никакого внимания. Но если ты против этого ничего не имеешь, то, прошу тебя, доставь царевну домой. Она не заслужила своих мучений. Между тем стройное тело ее согнулось, как сильно изогнутый шест. Недостойный волшебник этот страшно ее измучил! Другого поручения у меня для тебя нет! Не чем иным, как исполнением этого дела, ты не можешь так обрадовать мое сердце».

Когда царевна услышала это, ее глаза забегали, — ее большие, как бы вплоть до голубого лотоса, заложенного за вершину уха, растянутые глаза. Она смотрела ими несколько вкось и исподлобья. Нежные брови ее, красиво изогнутые, как лук дельфинознаменного бога любви, заколебались грациозно и томно, как две танцовщицы на сцене ее лба. Покрасневшая поверхность ее щек дрожала. И стыд, и страсть боролись в ней и попеременно ею овладевали. Отвернув в сторону лотосоподобное лицо свое, она кончиком ноги, на которой блестели, как лучи луны, закругленные ногти, (нервно) царапала землю. Ее розовые, как кончики побегов, уста заколебались. Слезы радости лились потоком из ее глаз. Как масса капель мелкого дождя, они, падая на ее грудь, размазывали красную сандаловую мазь на ней. Однако ее как бы высушивал легчайший ветерок ее дыхания, исходивший из глубины ее уст и быстро скользивший прямо в сердце, как ловко попадающая в цель стрела бога любви. При этом она показывала ряд белых зубов, которые испускали как бы волны белого света. Голосом, сладостным, как пение кукушки, она проронила следующие несвязные слова: «О благородный ариец! Зачем ты вырвал меня из рук смерти, чтобы бросить в море любви, где гуляют, приводимые в движение ветром страсти, волны муки любовной? Прими меня хотя бы за пылинку на лотосоподобных ногах твоих! Я припадаю к твоим стопам! Если у тебя есть (хоть капля) сострадания ко мне, то сделай отличие между мною и обыкновенным просителем, (приходи ко мне!) Если же ты боишься, что тайна на женской половине нашего дворца не будет сохранена и присутствие там для тебя представляет опасность, то этого нет. Подруги мои и служанки в высшей степени мне преданы. Они уж постараются о том, чтобы никто об этом не узнал».

Тут бог любви натянул тетиву своего лука до самого уха и безо всякой жалости ударил мне стрелой прямо в сердце. Я оказался закованным в черные железные цепи ее вкось на меня бросаемых взглядов. Тогда я посмотрел в лицо демону и сказал ему: «Если я не исполню того, что мне предлагает эта, обладающая правильно закругленной формой седалища красавица, то бог любви, дельфинознаменный, моментально приведет меня в ужасное, неописуемое состояние. Поэтому доставь меня вместе с этой, имеющей глаза молодой лани царевной в ее дворец!»

Ночной демон так и сделал, и я был доставлен им в жилище царевны, которое (своими высокими, светлыми теремами) блистало, как масса серых осенних облаков. Там я некоторое время постоял в указанной ею комнате и все время устремлял свои глаза в сторону ее лица, которое (освежало меня), как свет луны. Подруги ее спали безмятежно, но она легким толчком руки разбудила некоторых из них и предупредила их о том, что произошло. Те подошли ко мне, поклонились мне в ноги и шепотом, с глазами, затуманенными потоком слез, начали говорить, так что, казалось, зажужжали пчелы, сидевшие на кончике тычинок тех цветов, из которых были сплетены венки на их головах: «О благородный ариец! — говорили они. — Твоя мужественная энергия превосходит силу света самого солнца. Только благодаря тому что царевна наша попалась тебе на глаза, только поэтому избегла она смерти. Перед священным жертвенником, на котором горит огонь любви, она отдана тебе в жены наивысшим из первосвященников — богом любви. О ты, обладающий лотосоподобными глазами! (Надейся на) ее сердце! Оно постоянно и твердо, как каменное подножие алмазной скалы. Укрась его удивительной драгоценностью — центральным большим самоцветным камнем любви твоей! Пусть ее высокая грудь исполнит свое назначение, подвергаясь крепким объятиям достойного мужа». После этих в высшей степени любезных слов ее подруг цепи любви, которые сковали мое сердце, стали связывать меня гораздо крепче. Она отдала свое тело в мою власть, и я насладился ею.

Но вот по прошествии некоторого времени (наступила весна). В это время сердца людей, живущих далеко от своих возлюбленных жен, томятся от разлуки. Подобно тому как на лбу у людей красуется прелестный значок касты, нарисованный сандаловой краской, так на фоне лесов стало выделяться цветущее дерево тилака, и жадные пчелы, летая по его цветам, до истощения использовали на них густую цветочную пыль. Подобно тому как царь имеет желтый зонт как знак своего достоинства, так и веселый бог любви является в эту пору в сопровождении совершенно распустившихся желтых цветов карникара. Дует южный ветер со стороны Малабара и своими порывами срывает с манговых деревьев цветочные почки вместе с сидящими на них пчелами. Подобно тому как музыка на войне указывает на начало сражения, так и увлеченные сладостным пением кукушки влюбленные женщины готовы были приступить к бою любви. В сердцах даже скромных девушек поселялась страсть, заставлявшая их забыть о стыде. Подобно тому как учитель, танцуя, заставляет стройные тела женщин исполнять разнообразные грациозные пляски, так свежий ветер, скользивший по сандаловым рощам Малабара, приводит тогда всякого рода вьющиеся лианы в красивое колебание. В такое время царь Калингский вместе со штатом своих жен, вместе с дочерью, а также вся городская знать переселились на берег моря и там в лесу в течение тринадцати дней (полумесяца) весело проводили время, увлекаясь всякими удовольствиями. (В этом лесу веяло прохладой), так как лучи солнца своею массой в него не проникали, согнувшиеся лианы, по которым летала масса пчел, своими конечными почками касались берега, а прибой волн морских обдавал его настоящим дождем из капель морской воды. Здесь царь отдался всецело своей страсти и удовольствиям, (всякие дела были оставлены), пение, музыкальные представления и собрания непрерывно следовали одно за другим, чувственные игры со множеством женщин увлекали его своим безудержным проявлением страсти.

Однако этим удобным случаем не замедлил воспользоваться царь Андрский, Джаясинх. Он неожиданно подплыл на кораблях с большим войском и взял царя Калингского в плен вместе с его женами. Была также уведена в плен вместе с подругами моя возлюбленная Канакалека с испуганно бегавшими глазами. Меня стал жечь огонь неудовлетворенной страсти. Я перестал даже думать о пище, думал только о ней, тело мое (исхудало, и я) стал выглядеть очень плохо. Мне в голову приходили такие мысли: «Попала в плен дочь царя Калингского, вместе с отцом и матерью она в руках врага. Царь Андрский не устоит перед ней и, наверное, захочет взять ее в жены. Она же на это не пойдет. Она немедленно примет яду и умрет. А если это случится, то бог любви и мне не даст оставаться в живых. Какой может быть из этого выход?»

В это время случилось мне увидеть одного брамина, прибывшего из столицы Андрского царства. Я от него услыхал такой рассказ: «Натешившись над пленным царем путем оскорблений и пыток, Джаясинх намеревался убить его, но, когда рассмотрел его дочь Канакалеку, в нем вспыхнула к ней страсть, и он оставил царя Кардана в живых. Царевна же эта стала одержима каким-то бесом и не выносит присутствия мужчины. Чтобы изгнать беса, царь пригласил целое собрание волхвов, но результата никакого не получилось!» Это известие обнадежило меня, (и я поступил следующим образом). Я вернулся (к кладбищу), возле которого я прятал в дупле старого дерева снятую с убитого мною волшебника шапку волос, взял ее, надел на себя, устроил себе одежду, сшитую из старых тряпок, покрывавшую все тело, (приобрел таким образом внешний вид странствующего учителя-волшебника) и пригласил к себе нескольких учеников. Они были мною весьма довольны, потому что я всякими чудесами сильно привлекал к себе сердца населения и получал от него пищу, прислугу и прочее.

Постепенно продвигаясь, я в несколько дней достиг столицы Андрской. В некотором от нее расстоянии находится большое озеро, по величине напоминающее море; на нем красуются вереницы водяных птиц, стаи гусей пожирают на нем массу лотосовых листьев, из них выпадают кусочки белых цветов лотоса, которые придают водяной поверхности серо-пестрый оттенок. В лесу, на берегу этого озера, я расположил свой стан. Я искусно обманул все население города, привлекая его сердца на свою сторону разными деяниями, рассказы о которых распространялись моими учениками. Повсюду обо мне люди стали говорить так: «Аскет, спящий на земле, который расположился станом в дремучем лесу на берегу озера, знает наизусть все священное писание, вместе с тайным, мистическим учением и шестью вспомогательными науками. Всякий, какие бы и сколько бы наук он ни изучал, может от него получить окончательное выяснение их смысла. Ложь никогда не касалась его уст. Он воплощенное милосердие. Если к нему обратиться и теперь же от него получить посвящение на какое-нибудь дело, то успех надолго обеспечен. Если взять из-под ног его несколько пылинок земли и посыпать ими свою голову, (то это исцеляет любую болезнь). Не одна опасная болезнь у многих больных, когда с нею не мог справиться ни один врач, была исцелена этим путем. Если обмыть голову водою, в которой он мыл свои ноги, то моментально исцеляются одержимые бесами, изгнать каких не могло искусство всех врачей. Вообще определить пределы его сверхъестественных сил нет никакой возможности. И притом в нем нет ни малейшей гордости!»

Такая молва, передаваясь из уст в уста многими людьми, обратила наконец на себя внимание царя, который страшно хотел изгнать того беса, каким была одержима царевна Канакалека. Он стал ежедневно посещать отшельника-мудреца, относился к нему с величайшим благоговением и, стараясь привлечь на свою сторону учеников его, раздавал им подарки. Улучив удобный момент, он потихоньку стал просить об исполнении своего заветного желания. Я крепко задумался и (затем) дал ему понять, что мне явилось прозрение того, (как ему помочь). Бросив на него испытующий взгляд, я сказал: «Друг мой, ты совершенно прав, прилагая к этому делу такое старание. Эта царевна — настоящая жемчужина, на ее теле собрались вместе все счастливые предзнаменования. Получить ее в жены — это лучшее средство добиться владычества надо всей землей. Как земля ограничена поясом молочного океана, так и она украшена пышными ляжками и молочными грудями. Как на земле блещут Ганга и тысячи других рек, так и тело ее увешано нитями жемчуга. Но бес, во власти которого она находится, не допускает того, чтобы какой-либо врач освидетельствовал эту красавицу, глаза которой красивы, как грациозный цветок голубого лотоса. Поэтому подожди тут три дня. За это время я постараюсь исполнить твое дело». Царь обрадовался этим словам и ушел домой. Я же каждую ночь, в то время когда скрывалась луна, когда все десять стран горизонта как бы пропадали в сплошной массе темной пыли и взоры всех людей были скованы сном, выходил на берег озера вблизи места священных омовений и с большим трудом копал там в сплошной береговой полосе яму, спрятавшись в которой можно было незаметно нырнуть из нее в воду. (Оканчивая к утру работу), я плотно обкладывал отверстие ямы камнем и кирпичом, чтобы не обратить внимание людей на эту часть берега, и, когда считал, что это достигнуто, умывал свое тело, купаясь поутру в озере. Затем я молился тысячесветному солнцу, тому солнцу, которое превращалось как бы в большую драгоценность посреди жемчужной нити, состоявшей из вереницы ночных планет, которое было единственным тигром, способным уничтожить свирепого слона ночной темноты, которое было единственным танцовщиком, способным красиво танцевать, как на сцене, на высочайшей вершине горы Сумеру, которое было единственным морским животным, способным плыть по сильным волнам океана небес, — солнце, лучи которого были в это время красноваты, потому что через них просвечивала красноватая благовонная мазь, покрывавшая тело Восточной Стороны, этой супруги тысячеглазого бога Индры (живущего на востоке). Я собирал горсточку цветов красного лотоса и бросал их, как дар, этому солнцу, затем возвращался в свое жилище и засыпал.

Прошло три дня. (К вечеру) явился ко мне царь. Вечернее солнце горело таким же красным светом, как красный песок, из которого состоит поверхность вершины Горы Заката. Казалось, в образе женщины предстала вечерняя заря и выставила напоказ одну из круглых грудей своих, выкрашенную красной сандаловой мазью. Казалось вместе с тем, что она — эта женщина, — желая хорошенько помучить ревностью дочь Гималаи, супругу Шивы, слилась с воздушным пространством, которое ведь составляет одно из тел бога Шивы.

Царь поклонился мне в ноги, и лучи, исходившие из ногтей на моих стоявших на земле ногах, покрыли его диадему. Затем он встал и просительно сложил ладони рук своих. Я же стал его поучать: «К счастью, — сказал я, — я нашел способ достичь желанной цели! На этом свете, однако, успех не венчает усилий того, кто не обладает энергией. Но если люди не беспечны, они всегда держат в своих руках собственное счастье. Действительно, твое необыкновенно благочестивое, ничем не запятнанное поведение, твое благоговение ко мне и почет, который ты мне оказываешь, — все это привлекло к тебе мое сердце. Ради тебя я сообщил этому озеру такие силы (и такое устройство), что сегодня же здесь исполнится желание твое. Сегодня же ночью, как только настанет полночь, тебе надлежит погрузиться в его воды и затем, нырнув, удерживаться под водой так долго, насколько у тебя хватит сил удержать дыхание внутри. Когда ты спрыгнешь в воду, то группы лотосов погрузятся в воду и, придя в движение, кончиками своих крепких стеблей обеспокоят спящих гусей. Те, испугавшись, подымут беспорядочный крик. Люди на берегу станут прислушиваться, но тотчас же они убедятся, что могли слышать только плеск воды. Когда же он утихнет, ты вынырнешь, мокрый, с покрасневшими глазами (и настолько изменив благодаря силам, мною озеру сообщенным), свой внешний вид, что весь народ не нарадуется, смотря на тебя, и бес, (засевший в молодой царевне), не будет в состоянии выдержать твоего присутствия. Сердце же царевны моментально окажется связанным крепчайшими цепями любви и не будет в состоянии переносить твоего отсутствия. Вместе с такой женой перейдет в твои руки господство надо всей землей, враги твои будут сметены, и на них не нужно будет обращать большого внимания. Подумай! Дело это верное, опасного ничего нет. Если хочешь, обсуди это вместе с министрами, ум которых закален знанием многих наук, а также со всеми теми, кто желает тебе добра. Вели прислать сотню людей с сетями, столько же преданных тебе надежных людей, и пусть они исследуют озеро под водою. В тридцати саженях от берега нужно внимательно расставить военный караул. Ведь — кто знает? — враги твои могут пожелать воспользоваться удобным случаем и что-нибудь предпринять!»

Этот план пришелся царю весьма по вкусу. И министры не могли усмотреть в нем ничего опасного. Решив, с другой стороны, что намерение царя, возбуждённое его сильной страстью к царевне, остается совершенно непоколебимым, они не возражали. Увидев, в каком положении дело, и зная, что царь весьма твердо решил осуществить все это, я ему сказал: «О царь! Я прожил тут, в твоем народе, довольно долго. Долгое пребывание на одном месте, однако, не одобряется в нашей среде. Поэтому, когда я исполню то дело, ты меня более не увидишь. Я не мог уйти, не сделав чего-либо для тебя за гостеприимство, которым я пользовался в твоем царстве. Это не было бы прилично арийцу, человеку благородного происхождения. Вот причина, почему я так долго прожил в этой стране. Теперь это сделано. Поэтому ступай домой, выкупайся в подходящей, приятно надушенной воде, надень венок из белых цветов, умасти свое тело, раздай браминам подарки сообразно твоему состоянию и приходи сюда. Пусть путь твой освещают тысячи насыщенных растительным маслом факелов, которые, пылая, уничтожат густую ночную тьму. Здесь ты приложи старание к достижению твоей цели». Царь, выражая свою признательность, сказал: «Достижение это не будет достижением, если оно будет сопряжено с твоим отсутствием. Мне тяжело твое равнодушие! За что ты меня покидаешь, когда я ничего дурного тебе не сделал? Возражать, однако, против слов таких высочайших авторитетов, как ты, я не могу!» Сказав это, он пошел домой, чтобы сначала взять ванну. Пошел также и я и, среди ночного безлюдья, спрятался в яме на берегу озера. Когда наступила полночь, царь поступил так, как ему было указано. Расставил в разных местах стражу, а приведенным людям велел сетями выловить из озера все, обо что он мог оцарапаться. Тогда, не имея никаких опасений, он легко и свободно нырнул в воду. Пока он, с распущенными волосами, зажав отверстия носа и ушей, держался на дне озера, на глубине нескольких аршин, я с ловкостью дельфина весьма плавно подплыл к нему, охватил его горло мочалкой и стал безжалостно наносить ему удары руками и ногами, как будто самая свирепая смерть колотила его с величайшим ожесточением. В один момент он стал недвижим. Тогда я притащил тело его к моей яме и спрятал его там, а затем вышел из воды.

Собравшаяся вокруг меня военная охрана не могла прийти в себя от удивления по поводу перемены, происшедшей во внешности своего царя. Я воссел на слона и в сопровождении блестящей свиты, украшенный белым зонтом и всеми прочими знаками царского достоинства, поехал (во дворец) по главной улице, причем дорогу мне уступал испуганный народ, разгонявшийся стражниками посредством весьма свирепых палочных ударов. Всю ночь (я не сомкнул глаз), сладость любви отгоняла от глаз моих сладость сна. Когда же утром показалось солнце и взоры всех людей обратились к нему, — солнце, напоминавшее голову слона, хранителя восточной стороны горизонта, намазанную красным лаком, солнце, похожее на драгоценное зеркало для небесных жен бога Индры, — тогда я встал, совершил все утренние обряды (и созвал совет министров). Восседая на царском троне, украшенном рядом драгоценных каменьев, испускавших массу лучей, я обратился к сидевшим вблизи помощникам, которые оказывали мне все должные знаки почтения, но сидели, как бы скованные ожиданием чего-то неизвестного, со следующими словами: «Смотрите, какими силами обладают святые! Этот аскет сверхъестественною силою своею сообщил озеру, на котором до сих пор лишь цвели лотосы и радостно жужжали пчелы, такое сверхъестественное свойство, что оно создает новое тело, гораздо более красивое, чем прежнее, столь же прелестное, как лист лотоса (на водяной поверхности). Пусть отныне все атеисты поникнут от стыда головою! Пусть будут сегодня устроены в разных местах города народные увеселения с пением и танцами в честь истинных богов, в честь Шивы, несущего луну на своей голове, в честь Ямы, владыки подземного царства, в честь Вишну, восседающего на лотосе, и в честь других богов. Пусть все нуждающиеся подойдут к этому дворцу нашему и получат тут же богатства, которые будут в состоянии избавить их от нужды!» Вне себя от восторга, те несколько раз прокричали: «Слава тебе, владыка мира! Пусть слава твоя распространится по всем десяти странам горизонта и затмит славу первородного царя людей!» Затем они исполнили то, что им было приказано.

После того однажды ко мне зашла по какому-то делу молоденькая Шашанкасена, подруга моей возлюбленной, которая заменяла ей сестру. Оставшись с ней наедине, я спросил ее, не видела ли она меня когда-нибудь ранее? Она взглянула на меня, (сразу узнала), и сердце ее исполнилось величайшей радости. Она улыбнулась, и на ее белых зубах стали как бы грациозно играть лучи света; красиво согнутой рукой она прикрыла губы. Слезы радости потекли из ее глаз и испортили их, размазав мазь, (которою они были подведены). Сложив ладони, она сказала: «Прекрасно узнаю тебя, если только это не волшебное видение, вызванное каким-нибудь кудесником! Как это случилось, расскажи!» Она произнесла эти слова шепотом, не будучи в состоянии совладать с нахлынувшим на нее чувством. Я рассказал ей все целиком и через ее посредство доставил величайшую радость ее подруге. После этого я освободил из заключения царя Калингского, восстановив его в царском достоинстве. С его согласия я сочетался законным браком с его дочерью и сделался правителем соединенных царств Андрского и Калингского. Когда же царь Бенгальский подвергся нападению своего врага, я с большим войском поспешил ему на помощь. А когда случилось то, что я увидел здесь тебя, соединившегося уже с другими товарищами нашими, мое сердце исполнилось высокой радости от такого счастья.

(Когда Мантрагупт окончил), свет улыбки озарил губы царя Раджаваханы, и вместе с другими друзьями он стал восхвалять его необыкновенную ловкость. «Удивительно это твое превращение в великого мудреца. В этом случае действительно оказалось, что труднейшие посты и молитвы как будто дали результат! Но бросим шутки! Мы тут видим настоящую находчивость и настоящую смелость, которые приводят к наивысшему удовлетворению».

«Теперь тебе начинать», — сказал царь и бросил взор своих глаз, похожих на распустившийся лотос, на многоумного и ученого Вишрута.

Из книги „Двадцать пять рассказов Веталы”

НАЧАЛО «ДВАДЦАТИ ПЯТИ РАССКАЗОВ ВЕТАЛЫ»

Святому Ганеше — поклонение!

Смиренно голову склонив перед Ганешею-вождем,

На услажденье людям всем я повесть поведу свою.

Боится к делу приступить презренный человек;

Бросает дело, увидав препоны, средний люд;

Но хоть бы тысячи препон вставали на пути,

Доводит дело до конца кто доблестен душой.

Одним желанна простота, другим — изысканная речь,

А третьим — сказок волшебство. Все это здесь

найдут они.

— Есть в стране Дакшинапатха город по имени Пратиштхана. Там был царь по имени Викрамасена. Тот царь,

Сверкая сотней тысяч солнц и затмевая молний блеск,

Среди советников своих на троне дивном восседал;

Кандарпе равен красотой, народу, словно Хари, мил,

Границам — страж, как океан, всем благомыслящим — отец.

Податель бесконечных благ, законам верен до конца,

Во гневе страшен, как огонь, — как луч луны осенней, чист,

Очарованием богат, трудолюбив и величав,

Всем добрым — друг, всем подлым — враг, услада рода своего.

Столь преисполненный добродетелями царь всегда в чертоге совета пребывал. И вот однажды из какого-то селения в царские покои пришел нагой йоги по имени Шантишила, с плодом в руках. Он, в чертог войдя, в руку царя плод вложил. Царь ему сиденье предложил и бетеля. А он, миг один просидев, дорогой своей пошел. Этим обычаем царю плод вручая, ежедневно пред его очи являлся.

Однажды из рук царя обезьяна плод выхватила и грызть начала. Оттуда драгоценнейший камень на землю упал. От его блеска великое сияние разлилось. Тут царь подивился. Царь сказал: «О аскет, великое сокровище это по какой причине ты принес?» Тут нагой аскет сказал:

«Пустой ладони не являй царю, наставнику, врачу,

Ребенку, другу и волхву — а указуй на плод плодом.

Великий царь, много ведь великих драгоценностей в течение двенадцати лет в твою руку влагал я». Это услыша, хранителя кладовых призвал царь: «Эй, хранитель, плоды, принесенные этим аскетом и в кладовую брошенные, собери и принеси!» Хранитель кладовых их взял и принес. Когда каждый разрезали, увидели: все они драгоценных камней полны. И царь возрадовался. Потом царь, множество драгоценностей видя, молвил: «О аскет, все эти драгоценные камни многоценные чего ради ты принес? Ведь за один камень дать цены не в силах я. Чего же ты хочешь? Это поведай».

Йоги сказал:

«Царево дело, будь оно ничтожным даже, разглашать

В собранье людном — тяжкий грех: так учит нас Брихаспати.

Ни заклинаний, ни заслуг, ни зелья, ни домашних ссор,

Ни встреч любовных мудрый муж не станет громко поминать.

Раскроют тайну шесть ушей, четыре уха — сохранят,

А что ты двум ушам сказал, того и Брахма не найдет.

В пустыню, в лес глухой уйди или на башню подымись,

Лишь там, далеко от людей, поведать тайну можешь ты.

Божественный, наедине тебе все поведаю». Царь всех отослал. Йоги сказал: «Божественный, в эту ночь перед новолунием на берегу реки, на великом месте сожжения трупов, заклинания творить буду. Когда совершу чары, восемь великих чудесных сил явятся:

Волшебник истинно лишь тот, кто восемь сил в себе таит:

Стать может легче иль грузней, снижать свой рост иль повышать.

Все твари подчинять себе, свои желанья проводить,

Свободу воли обрести, всего на свете достигать.

Пособник в чарах только тот, кто тверд в решениях своих,

Удачным даже чарам муж нестойкий может повредить.

Столь волей стойкого, как ты, я никого не повстречал

И потому для чар тебя хочу в помощники призвать.

Будь же моим помощником! Ночью с мечом ты, господин мой, один-одинешенек ко мне приди». На это согласился царь. Меж тем, все орудия взяв, аскет в ночь перед новолунием пришел на великое кладбище. А царь ночью черные одежды надел и туда же пошел.

И у йоги при виде царя от радости волосы встали дыбом. Йоги сказал: «О царь, в расстоянии пол-йоджаны отсюда, рядом с великим местом сожжения трупов, на ветви дерева-шиншипа мертвец висит. Туда пойди, мертвеца возьми и поспешно вернись. Если же заговоришь, то мертвец опять на дерево вернется». Эти слова услыша, полный несравненной решимости, царь к дереву-шиншипа пошел. Кладбища достигнув, не колебался. Там —

Там нечистоты и камней лежали груды, и в крови,

С налипшим мозгом по краям, валялись кости мертвецов,

Везде торчали черепа, как у Губителя в саду,

Все застилал слепящий дым, и вопли ракшасов неслись.

Туда пойдя, царь на дерево-шиншипа влез, кинжалом петлю разрезал, мертвеца наземь уронил. Какого мертвеца?

Как туча грозовая, лик от муки смертной посинел,

Отпала плоть, и нет волос, в застывшем оке — смерти знак.

И только спустился царь, тотчас же мертвец там же, на той же ветви, опять повис. Снова царь на дерево поднялся, мертвеца на плечи взвалил и по дороге пошел.

ЯЗЫК ЗНАКОВ

И когда царь шел по дороге, находившийся в трупе Ветала ему сказал: «О царь!

К поэзии душою льнет и к любомудрию мудрец,

А глупый — к распрям, к суете забав порочных

и ко сну.

Без скромности что́ красота? Без лика лунного

что́ ночь?

Что́ слово искусство, если нет в словах поэзии совсем?

О царь, послушай! Сказочку одну расскажу. Есть город по имени Варанаси. Там царь по имени Пратапамукута. У него — сын по имени Ваджрамукута. Тот с сыном главного советника Буддхисагарой отправился далеко на охоту в потешный лес. Там, вдоволь насладясь охотой, в полдень они оба увидели озеро.

Где стаи уток и гусей хриплоголосые вились,

Кувшинки, лилии цвели и лотос красный между них,

Где крупных рыб, и черепах, и разной твари водяной

Гнездилась тьма, где берега кустами густо поросли,

Где ароматные цветы к себе влекли жужжащих пчел,

Где куропатки, журавли и цапли свой имели дом.

Там они с коней сошли и руки и ноги омыли; увидели вблизи озера храм Шивы и, пойдя туда, богу хвалу воздали. Сказано ведь:

Змея ли на груди моей иль драгоценные каменья,

Лежу ль на ложе из камней иль на цветах в объятьях женских,

Со мною рядом злейший враг иль близкий друг, — мне безразлично.

Когда могу я восклицать в святой дубраве: Шива, Шива!

И вот, когда царевич, вознеся хвалы богу, опустился на землю, к озеру тому пришла для омовений благородная дева в сопровождении подруг. Там она совершила омовение и вознесла хвалу Гаури и другим богам. И когда шла она назад, блуждая взором по сторонам, увидала царского сына. Стали они бросать друг на друга украдкой любовные взгляды. Пятью стрелами бога любви — иссушающей, смущающей, сжигающей, сокрушающей, будящей безумие — в сердце поражен он. И она тоже.

Она тайный знак ему подала. С головы сняв лотос, к уху поднесла. От уха к зубам поднесла. От зубов к сердцу поднесла. От сердца к ногам поднесла. Так сделала и домой пошла.

А царевич, скорбью разлуки терзаемый, вспоминая о ней, иссох телом. Сын советника сказал: «О друг, по какой причине ты ослабел? Ту причину мне поведай!» Царский сын сказал: «О друг, к тому озеру в сопровождении подруг знатная дева приходила. Если она моей супругой станет, то стану жить. Если нет — умру. Таково мое решение». Сын советника сказал: «Вам — да длится ваше счастье вечно — ведомо ли что-нибудь?» Царевич сказал: «Ничего не знаю». Это услыша, советник сказал:

«Что громко сказано — понятно и скоту;

Не слыша приказанья, слон и конь везут;

Мысль тайная ученому ясна;

Плод мудрости — движенья понимать.

По трепетанью губ и век, по выражению лица

И по походке можешь ты сокрытый помысел узнать.

Если она что делала, то мне поведай». Царский сын сказал: «Я расскажу то, что она делала. С головы лотос взяв, к уху его поднесла. От уха к зубам поднесла. От зубов к сердцу поднесла. От сердца к ногам поднесла. Так сделала и ушла».

Сын советника — океан мудрости — сказал: «Она, лотос к уху когда подносила, вот что сказала: «В Карнакубджа-городе я живу». К зубам когда поднесла, это сказала: «Дантагхаты дочь я». К сердцу когда — это сказала: «Ты любезней мне жизни моей, в сердце моем обитаешь». К ногам когда подносила, то сказала: «Имя мне — Падмавати».

Речь сына советника выслушав, царский сын молвил: «Если я ее добуду, тогда буду жить; если нет — умру». Сын советника сказал: «Если таково твое решение, то надлежит нам обоим отправиться туда, где она живет, и добыть ее».

И вот они вдвоем в тот город прибыли. Там сводня живет. Ее прозвище — Старая. В ее доме они остановились. Царевич ее спросил: «Эй, Старая, ты всегда в этом городе живешь?» Она сказала: «Всегда в этом городе живу». Царевич молвил: «Дочь Дантагхаты, по имени Падмавати, есть здесь?» Она сказала: «Есть. Я всегда к ней хожу». Сын советника сказал: «Сегодня ты туда пойдешь?» Она сказала: «Пойду». Тогда царевич принялся плести гирлянду из цветов, а она по другим делам пошла.

Потом те дела покончила и пришла. Взяла гирлянду из цветов и к Падмавати пошла. Ей царевич наедине так сказал: «Ты Падмавати так скажи: «Тот царевич, которого ты у озера видела, — он пришел». Туда придя, она Падмавати все поведала. А Падмавати по цветочной гирлянде это уже поняла. И вот, притворясь разгневанной, сандаловой мазью умастила руки и ту по щекам ударила. И, гневная, так сказала: «Если ты такое слово еще раз мне скажешь, то убью тебя. Теперь ступай!» Ее выгнали.

Пришла она унылая туда, где оставался царский сын. Ее лицо увидя, царский сын скорби предался. А она все рассказала. Царевич молвил: «Друг, что это?» Сын советника молвил: «Не предавайся скорби». Есть здесь значение. Тем, что умащенными сандалом обеими руками она ее ударила, она сказала: «Десять дней погоди, пока темная половина месяца не наступит».

Когда десять дней прошло, старуху опять послали. Тогда Падмавати, три пальца шафраном умастив, ее по щекам ударила. И выгнала. Видя, как она подходит, царский сын скорби предался. И сказал: «Что делать? Ныне мне, верно, смерть будет». Сын советника молвил: «Будь стоек! Есть здесь значение. Божественный, ныне она нечиста:

В день первый — чандала она, в крови брахмана —

в день второй,

Чрез ночь — красильщицей слывет, в четвертый — вновь

она чиста».

Когда четыре дня прошло, старуху опять послали. А Падмавати, увидя, как она подходит, связала ее веревками и, сжатой, как полумесяц, рукой ее за шею ухватив, через заднюю дверь выгнала. Пришла та унылая и все о случившемся рассказала. Сын советника, поразмыслив, сказал: «Божественный, в полночь через заднюю дверь надлежит к ней пойти». Когда это услышал царский сын, для него тот день дольше ста лет тянулся.

И вот ночью, надев пышный наряд, с другом пришел он к задней двери дворца Падмавати. И служанки, подняв его на крепких веревках, ввели в жилище. А сын советника пошел в свой дом.

Царский сын и Падмавати приветствовали друг друга. Побеседовали, о здоровье осведомились. Омылись, вкусили пищи, одарили друг друга одеждами и другими украшениями, умастились сандалом и другими мастями, пожевали бетеля и на ложе наслаждений взошли. С ней на много ладов насладясь любовью, царевич сел там, и она его спросила: «О божественный, мои знаки сам ты понял или твой советник?» Царевич молвил: «Я ничего не понял. Мой мудрый друг все понял». Она сказала: «Довольна я твоим другом. Утром для него лепешки приготовлю». Утром царевич, к другу придя, все случившееся ему поведал. Ибо сказано:

Давать охотно, принимать, делиться тайной, вопрошать,

Усладу пить и услаждать — не это ль дружбы шесть примет?

«О друг, для тебя в полдень угощение принесут». Это услышав, сын советника сказал: «О божественный, для меня отравленные лепешки принесут».

Пока это происходило, неся отравленные лепешки, служанка пришла. Их увидя, сын советника одну лепешку собаке бросил. Только съела ее — подохла собака. Мертвого пса увидя, разгневанный царевич молвил: «С ней больше не хочу я встречи, для моего друга губительной». Друг сказал: «О божественный, тебе крепко предана она. Любви проявление такое бывает.

Родители, родимый дом, родня, сокровища и даже жизнь

Для женщины, всецело мужу преданной, — солома лишь одна.

И сказано:

Тому, в чьем доме ты нашел себе и кров и стол, добром

Старайся отплатить в делах, в словах и в помыслах своих.

Мудрец о дружбе говорит: то — смесь воды и молока;

Вода, исчезнув в молоке, все ж от огня хранит его.

К чему много слов? Что скажу — надлежит тебе исполнить. О божественный, этой ночью, наслаждаясь сладостью любви, нанеси ей концами острых ногтей на левом бедре царапину в виде трезубца, потом одежды ее и украшения возьми и приди ко мне».

Сын советника, на великое кладбище пойдя, вид отшельника принял:

Неся на темени косу и полумесяц на челе,

Безмолвным лотосом он сел, очами еле поводя.

И вот поутру царский сын, нанеся на левом бедре Падмавати царапину в виде трезубца, все ее одежды и украшения взял и сыну советника их принес. Сын советника ее перстень царевичу дал и послал его продавать на базар. Царевич, туда пойдя, золотых дел мастерам его показал; они пришли в смятение: «Царской дочери украшение — откуда он достал?» Пойдя, они градоправителю поведали. Задержал его градоправитель и сказал: «Эй, меченосец, откуда достал ты это украшение?» Он сказал: «Мой духовный наставник мне его дал». Это услыша, его к наставнику отвели.

Градоправитель наставника спросил: «Эй, отшельник, откуда достал ты это отмеченное царским именем украшение?» Монах сказал: «В ночь перед новолунием ведьмы из красных цветов сделали волшебный круг и, совершив заклинания, мертвеца растерзали и между собой поделили; и когда они есть его принялись, я их увидел. Трезубец схватив, выбежал я. Тогда, мой гневный голос услышав, в десять сторон они разбежались. Из них одну в левое бедро трезубцем я поранил. От страха она одежды и украшения уронила. Тут я их взял».

Эту речь выслушав, градоправитель царю все приключившееся поведал. Это все услыша, царь служанке приказал: «Надлежит тебе, с Падмавати сняв одежды, на левом бедре примету поискать». По царскому приказу туда пошла она, Падмавати осмотрела и, примету увидав, царю сказала: «О божественный, что градоправитель сказал, то истина. Но сказано:

Смятенья тяжкого души, бесчестия домашних дрязг

И разоренья своего не обнаружит мудрый муж».

Царь сказал: «Эй, градоправитель, опять туда пойди и того достойнейшего из отшельников спроси: «Какую на нее наложить кару?» Градоправитель пошел и мудреца спросил: «О святой, какую же на нее наложить кару?» Мудрец сказал:

«Грех убивать детей, коров, брахманов, женщин, и родных,

И тех, кто хлеб тебе давал иль прибегал к тебе в нужде.

При великом злодеянии для женщины кара — изгнание». Тут царь, ничего не расследовав, Падмавати из своего города изгнал. Тогда они двое, посадив ее на коня, в свой город отправились; и там ее свадьбу с царевичем сыграли. Ибо сказано:

Обман искусный разгадать не может даже Брахма сам;

Принявший образ Вишну ткач с царевной ложе разделил.

Обдумав, надо приступать ко всем делам, не то они

В раскаянье повергнут нас, как мать повергнул ихневмон.

Что предначертано судьбой и что уже предрешено,

Того не в силах изменить собранье тридцати богов.

Смущает Раму лань, впрягает Нахуша брахманов в колесницу,

Приходит Арджуне на ум корову у жреца похитить тайно,

Играя в кости, отдает Юдхиштхира жену свою и братьев.

В час гибели всегда того, кто добродетелен, бросает разум.

И вот —

Позором дочери убит, скончался Дантагхатака,

А мать, поднявшись на костер, в обитель Ямы отошла».

Эту сказку рассказав, Ветала молвил: «За Дантагхатаку грех на ком будет? Если, зная, не скажешь, то твое сердце на сто частей разорвется». Так спрошенный, царь Ветале сказал: «Царевич и Падмавати не виновны, любовью смятенные. Владыке своему преданный, и сын советника не грешен. Так грех царь Карнотпала совершил: он через соглядатаев своих за совершающимся в царстве не смотрит. Ибо

Скот видит все своим чутьем, брахман — глубоким знаньем Вед,

Глазами — человек, а царь — чрез соглядатаев своих».

Когда царь нарушил молчание, Ветала, став незримым, снова на ветви дерева-шиншипа повис.

СЫН ТРЕХ ОТЦОВ

Хвала Ганеше, всех препон крушителю, кому хвалу

И сами боги воздают при начинаниях своих.

И царь снова туда пошел, с дерева-шиншипа мертвеца снял, на плечи взвалил; и когда он по дороге пошел, тот сказочку начал. Ветала молвил: «О царь, послушай: сказку пока расскажу.

Есть город по имени Канкола. Там царь по имени Сундара. Там именитый купец по имени Дханакшая. У него дочь по имени Дханавати. И она замужем за купцом Гауридаттой, жителем города Алака. И вот, когда пришла пора, у нее дочь родилась, по имени Мохини. Как родилась она, отец ее умер. Сородичи мужа бездетной назвали вдову перед царем и все отобрали с его согласия. А Дханавати свою дочь Мохини взяла и ночной порой ушла. В темноте дороги не находит. И вот на место сожжения трупов пришла. Там вор на кол посажен был.

К нему она подошла. Тут вор в терзаниях молвил:

«Не дар случайный — счастье и несчастье!

«Другой дает их», — думает лишь глупый.

Все в этой жизни — плод свершенных раньше дел.

О плоть, под грузом кармы ты должна страдать.

Что плотно спаяно, разъединяется, а то, что врозь

лежит, соединяется творцом;

Соединяет часто то творец, что человек несовместимым мнит.

В такой-то день, в такой-то час, в краю таком-то человек

И узы узнает и смерть — на этом месте, в этот миг.

Туда, где узы ждут его, где счастье ждет, несчастье, смерть,

Повсюду смертный сам идет, влекомый кармою своей».

Дханавати молвила: «Эй, человече, кто ты?» Он молвил: «Вор я, на кол посажен. Три дня прошло, а жизнь все не покидает меня». Дханавати молвила: «По какой причине?» Вор молвил: «Не женат я. Если кто-нибудь мне свою дочь отдаст и мою свадьбу сыграет, тому я лакх золота дам». Дханавати молвила: «Эй, вор, отдала я тебе свою дочь. Как же сын у тебя будет?» Вор молвил: «В ту пору, как эта супруга моя зрелости достигнет, в тот день какого-нибудь мужчины силу наймите; так сын зачат будет. Любезного юного брахмана к ней приведите, ему награду вручите, а она сына зачнет». Так сказав, вор, по обряду гандхарвов с ней браком сочетался. Вор молвил: «На востоке — вон смоковница, у ее корней — лакх золота есть, его тебе, госпожа, взять надлежит». Это сказав, вор умер. А она деньги взяла и в город Канколу пришла. Там она прекрасный, сверкающий белизной дворец построила. А Мохини день за днем возрастала и юности достигла.

Раз в ту пору, дозволенную для брачного сожительства, на кровле дома своего она стояла и на царскую дорогу глядела. Там одного молодого брахмана увидела. Его увидя, стала любовной страстью терзаться. Подруге сказала: «Подруга, этого человека найди и к матери моей приведи». Это услыша, пошла та. Брахмана позвала и к матери ее привела. Ее мать сказала: «Эй, брахман, у меня дочь, на выданье. Если ты с ней сына зачнешь, то я тебе сто червонцев дам». Брахман сказал: «Так и сделаю». И вот ночью того брахмана вволю угостили; бетеля дали, мастью сандаловой и другими умастили, к ней на ложе возвели. С ней брахман любовной утехи вкусил. Поутру ее подруги спросили: «О подруга, ночью с возлюбленным как забавлялась?» Она сказала:

«Когда на ложе мой возлюбленный взошел, с меня

одежды сами спали,

Лишь на мгновенье слабый пояс мой успел их

задержать на бедрах.

Вот это, о подруги, помню я, — все остальное я забыла:

Кто он, кто я, как наслаждались мы, в объятьях друг

у друга лежа.

Отличный, доблестный супруг, в даяньях не скупой,

Ведущий ласковую речь, чуждающийся лжи,

Готовый тайны жен хранить и сведущий в любви,—

Все так же женам молодым в их новых жизнях мил».

С того дня она затяжелела. Когда исполнился срок, родила она. Родился сын. На шестой день она сон увидела:

Натертый с головы до ног золою жертвенных костров

И препоясанный змеей, на лотосе он восседал;

С луною на челе, с густой, сплетенной накрепко косой,

С трезубцем и мечом в руке и с черепами на груди,—

такого отшельника она увидела. Поутру матери своей так сказала: «Матушка, я такой вот сон видела». Мать сказала: «Дочь, твой сын венценосцем будет. По моему наставлению сына в корзину положи вместе с тысячею золотых монет и у врат царевых подкинуть вели». Тогда она сына вместе с тысячею червонцев у царских врат подкинула. И вот царь сон увидел:

Десятирук и пятилик, с кровавым блеском в трех глазах,

С оскалом страшным всех зубов, с луной на лбу,

с копьем в руке,—

такой отшельник молвил: «Эй, царь, у твоих врат в корзине младенец лежит, он твоим наследником будет». Тут царь, сон увидя, пробудился, первой супруге сон рассказал. Первая супруга молвила: «Божественный, гаремную служанку на большую дорогу вышли». Тогда служанку царь, призвав, послал. Как к вратам она подошла, в корзине младенца увидела. Она царю корзину принесла. Царь, корзину открыв, младенца увидел и тысячу золотых монет. Поутру царь знатоков примет призвал, младенца показал. Знатоки примет молвили: «Божественный, тридцатью двумя счастливыми приметами одарен младенец сей». Царь молвил: «Какие приметы?» Они сказали: «Божественный, сказано ведь:

Примет коротких у царя — четыре, а глубоких

и широких — по три,

Примет же длинных — пять и столько ж тонких,

красных — на две больше.

Пуп, голос, добродетель — так нас учат —

Должны глубокими быть у мужчины,

А лоб, лицо и грудь приносят счастье,

Когда они достаточно широки.

Подмышки, грудь, затылок, нос и ногти,

А также рот высокими должны быть;

Короткими должны быть шея, ляжки,

Спина и лингам — добрые приметы.

Быть красными должны язык и губы,

Виски и руки, щиколотки, ноги,

А тонкими — суставы, зубы, кожа,

А также волосы и дланей пальцы,

Нос, обе челюсти, глаза и длани,

А также расстоянье меж сосцами

Должны быть длинными; они коротки

У тех, кто царствовать не призван роком».

Это выслушав, царь со своей шеи жемчужное ожерелье снял и на шею мальчика накинул. И царь того младенца в руки первой царице передал. Первая царица, на коленях его держа, по левую руку царя села. Тогда весь народ, амулеты и дары взяв, сошелся. И царь, дары приняв, великое празднество и прочее приказал устроить. Тому младенцу имя дали; Харидатта — имя нарекли. Тот царевич изучил все науки. Во всем удачливый, шестнадцати лет он достиг.

Так, когда пришло время, царь умер. И царевич Харидатта на царство вступил. Раз юный царь подумал: «Что в том, что я мужчина, если в Гаю не иду и предкам в жертву рисовых пирогов не приношу?» Так рассудив, в Гаю пошел. Туда придя, поклонение совершать начал. Ему духовный наставник сказал:

«Все те, кто к тварям благ живым, к освобождению нашли

И к знанью истинному путь. Что в пепле, рубище, косе?

Пусть носит он косу, пускай трезубец, череп держит,

Пускай ночует на камнях или в пещерах диких,

Пускай внимает он Пуран и Вед глагол священный,

Но если он не чист душой, все это бесполезно.

Быть щедрым, жертвы приносить, плоть изнурять и Веды чтить —

Все тщетно, если чистоты не будет в сердце у тебя.

Благочестиво поминай усопших праотцев, — не то

До них молитва не дойдет, бесплодно жертву принесешь.

Не в дереве таится бог, не в камне и не в глине, — нет!

А в нашем сердце: лишь оно — источник благодати всей».

Когда речь брахманов выслушав, имя отца произнеся, своей рукой царь поминальный пирог подает, то три руки протянулись. Тут Харидатта в изумление пришел: «В чью руку поминальный пирог вложу?»

Эту сказочку рассказав, Ветала молвил: «О царь, скажи: в чьей руке — право на поминальный пирог?» Царь Викрамасена молвил: «В руке вора — право на поминальный пирог». Снова Ветала молвил: «От силы брахмана он произошел, а царь его охранял. Как же эти двое права на поминальный пирог не имеют?» Царь Викрамасена молвил: «Сила брахмана за плату нанята, и царь, золото взяв, его охранял. По той причине они оба права на поминальный пирог не имеют. Законной вора супруги сын он, по той причине вора пирогом поминает он».

Это услыша, исчез Ветала и там же, на ветви дерева-шиншипа, повис.

Из книги „Семьдесят рассказов попугая”

Слава Ганеше!

Прославив богиню Шараду, владеющую божественными знаниями, рассказываю избранные повести попугая, чтобы развлечь людей.

Есть город Чандрапура. Там правил раджа Викрамасена. И жил в этом городе знатный купец Харидатта, с женой Шрингарасундари и сыном Маданавинодой. Сын был женат на Прабхавати, дочери богатого купца Сомадатты. Маданавинода предавался чувственным удовольствиям, был дурным сыном и не слушал наставлений отца. Он чрезвычайно увлекался игрой в кости, охотой, гетерами, вином и прочим. Видя, что сын идет по дурному пути, Харидатта и его жена сильно горевали.

Сочувствуя горю Харидатты, скорбевшему о своем дурном сыне, друг его, брахман Тривикрама, принес ему из своего дома попугая, искушенного в житейской мудрости, а также ворону-прорицательницу и сказал: «Друг Харидатта, береги, как сына, этого попугая и его супругу. Если будешь его беречь, то горе твое исчезнет». Харидатта, взяв попугая, передал его сыну, Маданавиноде. Маданавинода посадил попугая в золотую клетку, поставил ее в спальне и стал кормить эту птицу. Однажды попугай тайком сказал Мадане: «Друг!

Слезы твоих несчастных родителей, исторгнутые горем, падают на землю. От грехов своих ты, милый, пропадешь, как Девашарма».

Мадана спросил: «А что с ним было?» Попугай рассказал: «Есть город Панчапура. Жил в нем брахман Сатьяшарма. Имя его жены было Дхармашила, а сына — Девашарма. Пройдя обучение, сын, не спросясь родителей, ушел в чужую страну, к берегам реки Бхагиратхи, намереваясь жить отшельником. Однажды этот подвижник уселся на берегу Ранги для чтения молитв. В это время пролетавшая цапля уронила на него свой помет. И когда подвижник взглянул вверх гневным взором, то увидел, что цапля эта превратилась в пепел от огня его гнева и упала на землю. Спалив таким образом цаплю, он пошел к дому брахмана Нараяны за подаянием. Жена брахмана, поглощенная в это время услужением мужу, сказала рассерженному и обиженному ожиданием милостыни убийце невинной птицы: «Не сердись, я тебе не цапля». Отшельник был испуган и удивлен тем, что она знает о его тайном преступлении, и спросил, как достигается знание сокрытого. Тогда жена брахмана послала его к охотнику Дхармавьядхе в город Варанаси. Девашарма увидел там этого охотника, занятого продажей мяса, с окровавленными руками, похожего на Яму, и предстал пред ним. Охотник после приветствий привел его к себе домой, почтительно предложил пищу своим родителям, а потом и ему. После того Девашарма спросил охотника, как приобрела знание та женщина: «Как узнает обо всем она и как узнаешь ты?» Охотник сказал:

«Кто старательно соблюдает закон, завещанный кастой, тот избегает высших, средних и мелких грехов.

Тот настоящий хозяин дома, тот настоящий святой, праведник, подвижник и благочестивый, кто слушает родителей и всегда справедлив.

Вот мы — я и женщина — владеем знанием, а ты, покинувший родителей, скитающийся, недостоин даже разговаривать с такими, как я. Говорю с тобой только потому, что считаю тебя гостем».

После того как это было сказано, брахман Девашарма еще порасспросил его смиренно. Тот сказал:

«Не почитающие почтенных и не уважающие уважаемых живут, терпя порицания, и по смерти не попадают в рай».

Вразумленный этим охотником, брахман пошел к себе на родину. И он был прославлен на этом свете и на том тоже стал вместилищем славы.

Поэтому помни о законах, приличествующих семье купца, и будь послушен родителям».

После того как попугай рассказал это, Маданавинода, поклонившись родителям, получив их позволение и попрощавшись с женой, сел на корабль и отправился в чужие страны. Тогда его жена, проведя несколько дней в скуке, пожелала, побуждаемая легкомысленными подругами, вступить в связь с неким мужчиной. Они говорили об этом так:

«До тех пор отец, до тех пор родственник, пока человек жив. А как узнают, что умер, так любовь мгновенно исчезает.

Поэтому раз тебе муж теперь недоступен, то пользуйся недолго длящейся молодостью твоего тела и срывай плоды удовольствий, сойдясь с другим мужчиной».

И вот, когда Прабхавати, жена Маданы, согласившись на их уговоры, надела наряды и собралась идти, чтобы встретиться с чужим мужчиной, имя которого было Гуначандра, вещая ворона стала ее бранить, говоря: «Не ходи». Прабхавати хотела ее убить, открутив голову, но та вспорхнула и улетела. Женщина постояла с минуту, помянула про себя своего богохранителя, взяла бетелю, но когда пошла, попугай сказал: «В добрый час!» И спросил: «Куда идешь?» Прабхавати, приняв эти слова попугая за добрый знак, усмехнулась и сказала: «О царь попугаев, я собралась отведать вкус чужого мужчины».

Попугай ответил: «Дело подходящее, хотя и опасное, и пристойными женщинами порицаемое. Что же? Следует идти, если в случае неприятности будешь умна. А не будешь умной — испытаешь унижение. Потому что:

Когда случается несчастье, то дурные люди всегда ищут в нем чего-либо интересного для себя, как искала одна сводня, когда купеческий сын был схвачен за волосы».

Тогда Прабхавати вместе со своими подругами, любительницами мужчин, стала почтительно расспрашивать попугая. Она сказала с живостью: «Что это ты говоришь, попугай?»

Тот ответил: «Если ты, красивобровая, желаешь идти туда, куда тебя так манит, то иди, красавица.

Этот замечательный рассказ тебе надо будет выслушать после, когда ты успокоишься».

И когда она, выслушав эти слова попугая и снедаемая любопытством, осталась дома, попугай начал рассказ:

«Есть город Чандравати. В нем правил царь Бхима. И там некто Судхана, сын богатого купца Моханы, пожелал насладиться с Лакшми, женой тамошнего жителя Харидатты. Но она не согласилась. Тогда он пошел к сводне по имени Пурна, дал ей много денег и, когда Харидатта уехал из города, послал ее в дом Лакшми для переговоров. Пурна льстивыми словами расположила к себе Лакшми. «Сделаю все, о чем попросишь», — сказала восхищенная Лакшми. Пурна ответила: «Так прими мужчину, которого я имею в виду». Та сказала: «Пристойным женщинам не подобает это дело, но раз я дала тебе обещание, то сделаю. Говорится ведь:

Хорошим людям, когда они выполняют обещанное, все нипочем:

Пусть им хоть голову отрубают, или запирают их куда угодно, или лишают всякого счастья.

А также:

У хорошего человека узы взятого на себя долга крепче железных цепей и всяческих пут лошадиных.

И по сей день ведь не выпускает из себя Хара проглоченный им яд калакута; и черепаха все еще носит на спине землю.

И океан носит в себе тяжкий огонь Вадава. Обещанное мудрые люди исполняют».

На это Пурна сказала с радостью: «Вот именно». И подготовив таким образом Лакшми, вечером привела ее к себе домой, чтобы она встретилась с Гуначандрой. Но любовник, занятый какими-то делами, не пришел в назначенное время. Тогда возбужденная желанием Лакшми сказала: «Приведи любого мужчину». И глупая Пурна привела к ней ее же мужа. Теперь скажи ты, Прабхавати, или твои приятельницы пусть скажут, как быть этой Лакшми, когда пришел ее муж, как ей попасть домой?»

Женщины сказали: «Не знаем, говори сам». Попугай отвечал: «Если ты, Прабхавати, не пойдешь, то расскажу». Прабхавати отвечала: «Не пойду». Тогда попугай [продолжал]:

«Лакшми, видя, что пришел ее муж, схватила его за волосы и закричала: «Ах, обманщик, ты всегда болтал передо мною, что будто бы, кроме меня, у тебя нет другой возлюбленной. Теперь я тебя испытала и узнала». Так разгневалась Лакшми. Муж с трудом успокоил ее нежными словами и отвел домой».

Выслушав это рассказанное попугаем повествование, возбуждающее страх и удивление, возлюбленная купца улеглась спать вместе со своими ветреными подругами.

Таков первый рассказ из книги «Шукасаптати».

* * *

На другой день, вечером, Прабхавати и ее подруги простились с попугаем. Прабхавати хотела идти, но попугай сказал ей следующее:

«Иди куда хочешь, прекраснобедрая, если сумеешь найти выход из надвинувшейся беды, как Яшодеви избавилась от опасности».

Прабхавати спросила: «Какая Яшодеви? Когда, из какой опасности и какой выход она нашла?» Попугай отвечал: «Если стану рассказывать о том, что мешает любви, то ты в гневе убьешь меня». Та сказала: «От друзей надо выслушивать и приятное и неприятное». Ободренный этими словами, попугай заговорил:

«Есть город Нанданам. В нем правил раджа Нандана. И был у него сын Раджашекхара, женатый на Шашипрабхе. Эту Шашипрабху увидел некто Вира, сын Дханасены, и так возжелал ее, что заболел лихорадкой, не ел и не пил. Спрошенный матерью, которую звали Яшодеви, о причине недуга, он рассказал ей запинаясь все. Эту дочь раджи трудно заполучить. Как теперь жить ему на свете?»

Такой вопрос предложил попугай. Прабхавати сказала: «Отвечай сам». Попугай [произнес]: «Если сегодня не уйдешь, то отвечу». Та на эти слова промолвила: «Говори». И попугай рассказал:

«Эта Яшодеви приучила к себе кормом и прочим суку, надела на нее украшения, пришла с нею к Шашипрабхе и наедине сказала со слезами этой женщине: «Я, ты и эта собака были сестрами до того, как родились на земле. Я безбоязненно удовлетворяла свою склонность к чужим мужчинам, а ты с опаской. Эта же собака совсем этим не занималась. Поэтому, будучи столь скромной, она сохранила воспоминание лишь о своем прежнем бытии, а не об удовольствиях, и родилась сукой. А ты, наслаждавшаяся несвободно, ничего не помнишь о прежнем рождении. У меня же сохранилась память о прежнем рождении и о свободной жизни в нем, так как я без помех предавалась удовольствиям. Я, движимая состраданием, опасаясь, как бы ты в будущей жизни не родилась сукой, пришла рассказать тебе об этом, когда увидела эту сучку и тебя. Так что ты должна уступать желаниям тех, кто тебя о чем-либо просит. Кто щедр на дары, тот вместилище всего благого. Говорится ведь:

Собирающие подаяние не просят, а возвещают в каждом доме вот что: «Просящим всегда нужно давать. Судьба недающего будет подобна нашей».

Тогда Шашипрабха с рыданием бросилась на шею Яшодеви, говоря: «Милая, сведи меня с чужим мужчиной». И Яшодеви, добившись своего, привела ее с ведома своего мужа к себе в дом и свела со своим сыном. Раджашекхара, муж Шашипрабхи, удовлетворившись тем, что ему дали денег, сказал: «Приходила подруга жены», — и не мешал.

Так, о госпожа, обманув царского сына и царскую дочь, многомудрая Яшодеви обделала свое дело.

Если у тебя столько же ума, то иди, красивобровая, к другому. А нет — так ложись спать, большеглазая, и не подвергай себя осмеянию».

Выслушав этот рассказ попугая, Прабхавати уснула. Таков второй рассказ из книги «Шукасаптати».

* * *

На следующий день Прабхавати снова собралась идти.

Попугай со смехом проговорил: «Иди, если сумеешь отвечать так, как ответила раз Шриядеви, когда у нее сняли с ноги браслет.

Есть город Шалипура, в нем жил купец Шалига с женой Джаликой. У них был сын Гунакара, женатый на Шриядеви. А Шриядеви состояла в связи с купцом Субуддхи. Несмотря на то, что об этом уже появился слух в народе, влюбленный в нее муж ничего слушать не хотел. Говорится ведь:

Люди, расположенные к хорошему, видят только хорошее, дурные видят только плохое. Беспристрастные люди видят как дурное, так и хорошее.

А также:

Даже разумные мужчины, влюбившись в женщину, о себе не заботятся. А для женщин иные мужчины как вода в руке.

Однажды свекор застал Шриядеви спящей с любовником. Она почувствовала, что свекор снял с ее ноги браслет. Тогда она отпустила любовника, привела мужа и легла спать с ним. Потом она разбудила мужа и сказала: «Твой отец снял у меня с ноги браслет и унес». Муж ответил: «Завтра сам у отца возьму его и верну!» Гунакара, ругаясь, потребовал у отца браслет. Отец сказал: «Я взял браслет потому, что увидал твою жену спящей с чужим мужчиной». Жена возразила: «Я спала с твоим сыном. Готова хоть божьему суду подвергнуться. Тут в северной части деревни есть изваяние якши. Я пройду между его ног. Известно, что, кто прав, тот может пройти между ног статуи». Свекор согласился.

Неверная жена еще до наступления дня отправилась к любовнику и сказала ему: «Милый, сегодня утром я по божьему суду буду проходить между ног статуи якши. Ты приди к статуе, изобрази помешательство и бросься обнимать меня». Тот согласился, и она вернулась домой.

Утром она собрала весь народ, взяла цветов, невыколосившихся злаков и прочее, пошла к храму якши, совершила омовение в ближайшей реке, и когда пришла совершить моление, ее любовник по уговору, как одержимый бесом, охватил ее шею руками. «Ах, что же это такое?» — вскричала она и пошла опять омываться. Люди схватили бесноватого за горло и удалили оттуда. Жена, омывшись, подошла к статуе якши, принесла в жертву цветы, благовония и прочее и сказала во всеуслышание: «О досточтимый якша! Если ко мне когда-нибудь прикасался какой-либо мужчина, кроме моего мужа и этого бесноватого, то пусть не пройду я между твоих ног». С этими словами она на глазах всего народа прошла между ног якши. И якша стоял неподвижно, одобряя про себя такую сметливость. Все стали ее хвалить, говоря: «Вот верная жена». И она пошла домой. Так что, если ты, Прабхавати, сумеешь сделать так, как Шриядеви, то иди».

Выслушав это, Прабхавати уснула.

Таков пятнадцатый рассказ из книги «Шукасаптати».

* * *

На другой день она, собравшись уходить, сказала попугаю:

«Попугай, иду к возлюбленному». Попугай ответил:

«Правильно ты сказала. Поступай по влечению ума. Ум заставляет ни на что не способных быть способными, как это случилось с Мудхикой».

Услышав это, Прабхавати сказала: «Как это было?» Попугай заговорил:

«Есть город Видиша; жил в нем купец Джанаваллабха. Его жена Мудхика была женщина ветреная и своевольная. Она жестоко обманывала мужа, и он рассказал родным, что она спит с другими. Когда родные ей об этом стали говорить, она сказала: «Это он всегда спит с другими, оговаривает меня напрасно». Тогда муж и жена сговорились считать виновными того из них, кто, начиная с такого-то дня, не будет спать дома. Однако, несмотря на уговор, жена однажды покинула спящего мужа и ушла из дома. Как только она вышла, муж запер дверь и опять улегся спать. Когда жена после своих забав вернулась, муж не открыл ей дверь. Тогда она бросила в колодец большой камень и стала у двери. Муж подумал: «Никак жена в колодец бросилась», — открыл дверь и вышел [из дома]. Жена заперла дверь и осталась внутри. А муж, стоя снаружи, начал громко плакать, говоря: «Ах, милая!» Жена, боясь огласки, вышла и впустила мужа. Тогда они оба уговорились так: «Начиная с этого дня ни ты, ни я не будем заводить ссор».

Выслушав этот рассказ, Прабхавати уснула.

Таков шестнадцатый рассказ из книги «Шукасаптати».

* * *

На следующий день Прабхавати вновь собралась идти. Попугай сказал:

«Делай, что тебе нравится, робкая, если умеешь поступать так, как Сантика, освободившая мужа и Сваччханду.

Есть город Карахада. Там правил царь, носивший по праву имя Гунаприя. И жил там богатый купец Содхака. Его жена Сантика была верна мужу. Жена же другого купца, которую звали Сваччханда, увлекалась мужчинами. Она добивалась любви Содхаки, но тот не следовал ее желаниям. Однажды он отправился молиться якше по имени Маноратха. Сваччханда отправилась вслед за ним и вошла в храм. Там разными любовными приманками она добилась своего. Правильно говорят:

Мужчина лишь до тех пор стоит на верном пути, до тех пор владеет своими чувствами, сохраняет стыд и держится скромно, пока в его сердце не попали разрушающие твердость стрелы из больших, простирающихся до висков глаз красавицы, оперенные черными ресницами, на луке бровей натянутые и выпущенные.

Заметив соединение этой пары, стража раджи окружила храм, чтобы связать обоих. Но об этом узнала Сантика. Под громкие звуки турьи она ночью пошла к храму якши и сказала страже: «Я дала сегодня обет посмотреть на якшу и в уединенном месте положить еду. Вот вам деньги, впустите меня в храм». Те впустили ее. Сантика одела Сваччханду в свое платье, удалила ее вон, а сама осталась в храме. И утром стража была обескуражена, увидев жену вместе с мужем».

Выслушав эту историю, Прабхавати уснула.

Таков девятнадцатый рассказ из книги «Шукасаптати».

* * *

На следующий день Прабхавати спросила у попугая, идти ли ей. Попугай проговорил:

«Иди, госпожа, куда тебя влечет, [иди] к любовнику, если умеешь так ловко обманывать мужа, как Келика.

На берегу реки Сабхрамати есть местность Шанкхапура. Там жил богатый крестьянин Сура. Его жена Келика отличалась вероломством и распущенностью. Она была в связи с брахманом, жившим на другом берегу реки, в Сиддхешварапуре. Влюбленная в него, она с помощью своей соседки-посредницы по ночам переправлялась через реку и пробиралась к нему. Однажды муж узнал об этом и отправился посмотреть, зачем она уходит. Но когда он подходил к берегу, жена увидела его. Она наполнила водой кувшин, находившийся в лодке, украсила в доме соседки статую богини Бхаттарики, облила ее этой водой и сказала, возвращаясь к соседке, с которой заранее сговорилась: «Госпожа, ты недавно сказала, что если я не омою эту статую Сиддхешвари, мой муж через пять дней скончается. Если эти твои слова верны, то пусть теперь мой муж долго живет». Соседка отвечала: «Да будет так». Услышав это, муж обрадовался и незаметно скрылся».

Выслушав этот рассказ, Прабхавати уснула.

Таков двадцатый рассказ из книги «Шукасаптати».

* * *

Услышав опять вопрос Прабхавати, попугай сказал:

«По-моему, — иди, госпожа, иди, если умеешь отвечать так, как ответила Мадхука».

Прабхавати спросила: «В чем дело?» Попугай рассказал:

«В деревне Дамбхила жил крестьянин Содхака. Его жену звали Мадхука. С нею предавался удовольствиям некто по имени Сурапала, когда она проходила по дороге, неся съестное. Однажды она поставила у дороги еду и осталась с этим любовником. Некий плут по имени Муладева положил в еду верблюжье мясо. И она понесла пищу, не вынув это мясо. Когда муж увидел верблюжатину, он сказал: «Что же это значит?» Жена сейчас же придумала ответ: «Господин, нынче ночью мне приснилось, будто тебя ел верблюд. Дабы отвратить такую беду, я сделала так, чтобы было наоборот. Ешь спокойно, чтобы не было чего плохого». Услышав это, муж, довольный, стал есть верблюжатину».

После этого рассказа Прабхавати легла спать.

Таков двадцать второй рассказ из книги «Шукасаптати».

* * *

На другой день Прабхавати спросила попугая, идти ли ей. Попугай отвечал:

«Иди, стройнобедрая, кто может помешать влюбленным? [Иди], если сумеешь сообразить [быстро], как Мохини.

Есть город Шанкхапура. Жил там купец Арья. Жену его звали Мохини. С нею забавлялся хитрец Кумукха. Муж узнал об этом. А муж был большой трус. Он запретил жене выходить из дома и сидел [все время] около нее. Жена все-таки дала знать хитрецу: «Приходи ко мне ночью, буду спать в постели мужа с краю». Тот пришел. Но когда лежали, муж схватил Кумукху за чувствительное место. Как уйти? Ответ. Схватив любовника, муж закричал жене: «Неси лампу, я вора поймал». Жена ответила: «Боюсь выйти. Я его подержу, а ты принеси лампу». Муж вышел, жена отпустила любовника, взяла за язык привязанного в доме теленка и легла по-прежнему. Муж подошел с лампой, с колом в руке и спросил: «Что это такое? Телячий язык? Как подошел сюда теленок?» Та ответила: «Да он голодный. Вот слюна, которая выпала у него изо рта». Оба заспорили, но муж сдался. «Проклятый, пропадешь ты с этим свои геройством», — сказала жена. Под ее ругань пристыженный муж заснул».

Выслушав этот рассказ. Прабхавати улеглась спать.

Таков двадцать седьмой рассказ из книги «Шукасаптати».

Халил Алихан Ашк

Цветник Чина

о Ризван-шахе, повелителе Чина, и о пери Рухафзе, дочери властелина джиннов

Сладкоречивый рассказчик так повествует сию историю. В стране Чин правил падишах, покровитель бедняков и защитник подданных, столь праведный и великодушный, что все семь пределов освещались его щедростью и милосердием. Всевышний даровал ему власть над всеми странами, и потому жил он в роскоши и довольстве. В его городе днем всегда был праздник ид, а ночью шаб-е барат, и никто ни о чем не печалился. Но терзала падишаха тоска, ибо не было наследника в его доме.

В душе сплошная тьма, лицо бескровно.

Нет, не вошла его луна в созвездье Овна.[4]

И молил он сына у божественного владыки, но время ожиданий шло, а роза его надежд все не расцветала.

Желаний сад, придет ли твой расцвет?

Потомства в доме шаха нет и нет.

Однажды, призвав своих везиров, падишах сказал:

— Все силы отдали мы, управляя разными землями и распоряжаясь великими богатствами, а не знаем, кто будет повелевать державой после нас. К несчастью, нет у нас наследника короны и трона, который сохранил бы миру наше имя и величие.

При этих словах глаза его наполнились слезами, и он сказал везирам:

— Знайте же, и пусть узнают все наши подданные: мы уходим от дел, чтобы, став факиром, найти себе тихое пристанище где-нибудь в лесу под горой, где мы могли бы скоротать остаток лет в молитвах всевышнему, ибо подобное занятие лучше нашего правления.

— Повелитель! — воскликнули везиры, — служить ли Аллаху во дворце или в пустыне — все едино. И стоит ли уходить куда-то, сняв шахское облачение?

— Воистину так, — ответствовал падишах, — но одному повелителю не сидеть на двух престолах. Достаточно вкусил я власти в этом мире. Теперь же, увенчавшись короной факира, узрю и иное царство. Быть может, всевышний смилостивится надо мной, и дерево моей надежды даст плод.

И с этими словами, облачившись в красное кафни, он сошел с трона. Везиры же и вельможи, заливаясь слезами, пришли в смятение, словно настал день Страшного суда. Но был у падишаха один везир, господин проницательности и мудрец своего времени, по имени Азам. Понял он, что падишах тверд в своем решении, и посему, также переодевшись в платье дервиша, присоединился к повелителю. Тот взял везира с собою, простился с остальными придворными и направился в сторону пустыни. Так шли они, минуя лес за лесом, поле за полем, гору за горой, и повсюду видели чудеса и диковины, а где заставала их ночь, там расстилали подстилку прямо на земле и на ней засыпали. И вот, преодолев долгий путь, пришли эти горемыки к подножию одной горы. Глядят, а под ней раскинулся цветущий луг. Тогда расстелили они на камне шкуру антилопы и присели отдохнуть. Отовсюду манила их свежая трава, и прозрачная вода родников льнула к губам.

Со всех сторон бежали ручьи и всевозможные цветы гор и долин радовали глаз. Неподалеку росли огромные деревья, в пышной кроне которых пели птицы. Путники подошли к тем деревьям и увидели среди них еще один луг, который благоухал сотнями тысяч роз и базиликов и звенел трелями птиц. На краю этого луга виднелась невысокая ограда из белого мрамора. Верхушка каждой из ее четырех стен была выложена узором из нарциссов и цветов иудина дерева. Войдя в ворота, падишах и везир оказались в маленьком дворике, посреди которого стояла хижина из сандалового дерева, нарядно убранная и застеленная белым чистым ковром. Внутри же на белом маснаде, погрузившись в молитву, сидел почтенный старец, преисполненный добродетелей.

Падишах встал пред ним, почтительно сложив руки. Старец прервал молитву и приветствовал его.

— Кто ты и откуда пришел? — спросил старец.

— Я падишах Чина, — отвечал тот, — покинув мир, пришел я в эту обитель поклониться тебе.

Тогда сей добродетельный муж взял падишаха за руку и посадил рядом с собой, а затем спросил:

— Какое несчастье постигло тебя, что ты, выпустив из рук бразды правления, в платье факира пришел в эту пустыню?

И падишах, рыдая, облегчил всю боль сердца пред этим познавшим бога столпом веры. Выслушав его, старец целый час просидел в раздумии, а затем встал и, сорвав гранат с дерева, отдал его падишаху.

— Не пристало тебе это платье, — молвил он. — Возвращайся в свой город и дай несколько гранатовых зерен той жене, от которой решишь иметь сына, а остальное съешь сам. И если захочет всевышний, твое желание сбудется.

Падишах возблагодарил старца и, покинув его дом, отправился в свою столицу. Везир же двинулся вперед, дабы возвестить о его возвращении. Придворные все до одного вышли падишаху навстречу и с почетом усадили его на царский трон. И целый день столпы государства устремлялись во дворец, чтоб предстать перед шахом с приветствием. А вечером падишах вошел в свои покои и провел ночь с луноликой красавицей. Чудотворством всевышнего и всесильного провидения в ту же ночь семя владыки проникло в лоно его возлюбленной.

Проснувшись утром, падишах направился в баню, а потом дважды склонился в благодарственной молитве всевышнему. Затем взошел он на трон и принялся вершить делами государства. И когда прошло несколько месяцев, из сада надежд падишаха повеяло ароматом желанной розы. Как только дерево чаяний принесло плоды, повелитель, призвав везиров, приказал:

— Ныне по милости божьей облако счастья напоило радостью наше сердце, и светильник надежды воссиял в саду нашей судьбы, словно солнце, озаряющее светом мир. Теперь призовите прорицателей, что познали все тайны, и астрологов, коим подвластны чудеса, сколько их есть в нашем городе, дабы мы могли расспросить их об одном деле.

И эти люди были созваны и предстали перед повелителем.

— В нашем доме зреет плод надежды, — обратился к ним падишах. — Употребите же все ваши знания и поведайте нам, какие ждут его радости и несчастья.

Предсказатели поклонились и занялись тем, что им было приказано. Сначала, положив перед собой доску, они начертили на ней знаки, а потом, прочтя заклинания, бросили гадательные кости. Затем, умножив четные и нечетные числа, составили они гороскоп и, начертив линии на земле, завершили гаданье. Поклонившись падишаху, гадатели сказали: «Жизненный путь царевича во всем представляется нам счастливым. Будет он всегда пребывать в радости и не ведать никаких печалей. Покорится ему все живое — от рода людского до племени пери и дэвов. Те, кто вознамерится сотворить ему зло, будут изгнаны из своей страны, а он заживет в полном процветании. Однако до двенадцати лет не следует ему покидать родного города, ибо в движении светил видим мы опасность и угрозу, а в третьей фазе Луны — враждебное противостояние Зухаля. Все же остальное предрекает ему благополучие».

Брахманы, что сидели по другую сторону, открыли календари, сосчитали двенадцать знаков Зодиака, девять планет и двадцать семь домов Луны и поздравили шаха.

А затем, предсказав то же, что и гадатели, нарекли сего блистательного и долгожданного отрока Ризван-шахом.

Падишах же, узнав о счастливой судьбе сей розы надежд, остался весьма доволен. Однако весть о кратковременной поре несчастья наполнила его сердце печалью. Но положившись на милость Аллаха, он одарил прорицателей деньгами и товарами и отпустил. И потекли дни в радости и веселии.

Рассказ о рождении Ризван-шаха и о празднике, коий устроил повелитель Чина

Сказитель-садовник цветника словесности так дарует сияние и свежесть розам слов на клумбах красноречия. Когда миновало девять месяцев, от ветерка надежд расцвела роза из сада желаний, а в цветнике ожидания раскрылся бутон, подобный подсолнечнику. Иными словами, родился равный солнцу мальчик, словно прекрасная Зухра вышла из созвездия Овна. Мгла ночи отчаяния рассеялась, и воссиял день счастья.

Женщины, что были назначены в услужение царевичу, послали падишаху со стражниками поздравления и подношения, а также велели передать:

— Ныне по милости божьей в вашем доме родился наследник престола и короны.

Как только евнухи предстали перед падишахом с дарами и объявили радостную весть, повелитель едва не умер от счастья и, отправившись в дом молитвы, склонился в благодарственном поклоне всевышнему. Пожаловав навабам, стражникам и евнухам новые халаты, он наказал слугам:

— Немедля доставьте во дворец все необходимое для праздника. Пусть бьют в барабаны и палят из пушек.

И только глашатаи разнесли приказ падишаха, как пушки дали залп. Вышку над воротами крепости, где бьют в барабаны, обили шитой золотом тканью и натянули над ней навес. Барабанщики, облачившись в златотканые рубахи и украсив тюрбаны парчовыми лентами, взяли в руки сандаловые палочки и ударили дробь. Загремела радостная мелодия, и музыканты показали все свое мастерство.

Все жители города — мужчины и женщины, — услышав эти ликующие звуки, поняли, что у падишаха родился наследник, и обрадовались без меры. Бедные и богатые, украсив себя драгоценностями, покинули свои жилища и направились к воротам крепости падишаха. Там же везде — от покоев до тронного зала — только и говорили что о чудесном рождении царевича, весь город так и бурлил. Отовсюду стекались подданные с подарками и поздравлениями. Падишах же в ответ пожаловал каждому вельможе соответственно его чину богатый халат с рукавами по локоть, саблю, украшения и султан из перьев, жемчужные ожерелья, златотканые головные повязки, а также слонов, паланкины, земельные наделы и высокие должности. Каждому пешему даровал он богатый выезд, а всякому конному — землю; крестьянам простил налоги в казну за несколько лет; святых старцев одарил владениями, а детей их — селениями. В один день падишах роздал столько подаяний, что любой факир стал богаче амира.

Весть о том, что взошло солнце благодеяний, разлетелась по городу, и все благочестивые люди, к какому бы сословию они ни принадлежали, явились к падишаху, чтобы приветствовать его. Двери в сад роскоши были открыты, звенели сазы, слышались трепетные звуки саранги, рокот тамбурина и удары таблы. А затем заиграли ситара, маленький барабан «дхолки», цимбалы, индийская лютня, рубаб, чанг и бубен. Звуки слились меж собой, превратившись в чарующую мелодию.

Четыре дня наложницы повелителя, изящные и кокетливые, танцевали и пели, являя в танце свою красу и силу чувств. На каждой из этих розоволиких надет был изысканный наряд, сплошь украшенный драгоценными камнями. Звон колокольчиков на ногах ласкал слух, а от танца, исполненного изящества, все готовы были пуститься в пляс. Перо мое не в силах описать это необыкновенное зрелище. Были здесь женщины касты дом и красавицы касты нат, танцовщицы-индуски и плясуньи-мусульманки. Они наполнили дворец радостным гулом. Вот музыканты заиграли на лютне и, преклонив колени, исполнили раги. Затем зазвучала мелодия дхурпат, и певцы каввали запели хором. Потом кашмирские бродячие бханды разыграли веселое представление, а комедианты показали драму бхагат. Шах был так доволен, что повелел открыть казну и приказал: «Впустите всех жаждущих, и тому, кто просил одну рупию, дайте целую тысячу».

Отовсюду во дворец явились знатные женщины, луноликие и солнцеподобные, и принесли в дар роженице драгоценные подношения. Они воссели позади царицы и окружили солнце красоты прелестью многих лун. Казалось, будто чудом сошлись счастливые планеты Муштари и Зухра, и, узрев соединение солнца и луны, небесное светило воспылало огнем ревности. Одним словом, во дворце расцвел сад красоты. Не умолкали приветствия и поздравления, и целых шесть дней красавицы, подобные розам, не покидали дворца.

Падишах определил в услужение царевичу множество нянек, мамок и кормилиц, и они принялись заботливо растить этот побег из сада прелести и красоты. С появлением на свет Ризван-шаха в стране расцвели роскошь и великолепие. По прошествии года в день его рождения падишах устроил пышное празднество. А когда этот юный кипарис из цветника власти начал ходить, повелитель отпустил на волю тысячи рабов и невольников. Минуло еще четыре года, и царевича стали учить грамоте, приставив к нему учителей и воспитателей.

Ризван-шах с первого же урока начал читать и стал великим знатоком грамматики. А затем в несколько дней он постиг логику, риторику, врачевание, словесность, богословие, философию и математику. И так преуспел в праве и геометрии, что не осталось и малости, которой бы он не знал. Он постиг все тонкости изящных искусств и, лишь раз поупражнявшись, освоил все виды письма: насталик, урус ул-хутут, рейхан, губар, насх, мелкий и крупный, «украшенный» и скоропись шикасте. Имея склонность ко всему, что касалось военной науки, он научился владеть саблей и кинжалом, умел распознавать яды и делать ловушки, искусно метал копье и стрелы, рубил палицей и мечом и снискал себе славу знаменитого борца.

Однажды, увидев, как он шутя натянул тетиву лука, все его наставники попрятались по углам, ибо и в этом деле не было ему равных. К одиннадцати годам сделался он столь непревзойденным знатоком поэзии и неповторимым ценителем музыки, был так проницателен и сведущ во всем, что слух о его совершенствах прошел по семи пределам.

Однажды этот месяц добродетели предстал перед падишахом и склонился в приветственном поклоне. А затем присел рядом с троном на скамью сандалового дерева, украшенную бирюзой. Падишах с отеческой любовью запечатлел поцелуй на челе этого розоволикого месяца и, прижав его к груди, обласкал.

— Всевышний явил сегодня день, — изволил молвить он везирам, — когда солнце на небе моего желания достигло зенита. Теперь же надобно, чтоб миновали дни несчастья, ибо осталось лишь несколько месяцев до того, как царевичу исполнится двенадцать лет. А сейчас мы желаем взять сына с собой на охоту, дабы показать всему народу, как искусно держится он в седле. Завтра пятница, готовьте наш выезд и украсьте город зеркалами. Мы решили ехать верхом.

Рассказ о том, как царевич и его благородный отец поехали верхом и по пути попали в сад

Сказитель изящным почерком так выводит слова этого рассказа. Как только окончился шахский диван, все придворные разошлись по домам и принялись готовиться к торжественному выезду. Городские торговцы украсили свои лавки навесами из разноцветных тканей. В дверях и окнах выставили зеркала, чтобы выезд казался вчетверо красивее. Весь день подданные хлопотали и лишь ночью ели да пили.

Селезень утра красив:

Солнце-яйцо подхватив,

На востоке над миром взлетает.

Чуть завидев стремительный взлет,

Птица ночи на запад плывет,

И в мгновение тьма исчезает.

И как только настало светлое сияющее утро, амиры и везиры проводили Ризван-шаха в баню. Едва этот розовотелый скинул с себя одежды, белоснежная кожа его покрылась от жары капельками пота, словно в лунную ночь на небе взошли звезды или на лепестки розы пала сверкающая роса. Ему повязали бедра банной повязкой и, наполнив водой золотые и серебряные тазы, подобные солнцу и луне, окунули в них. Водяные капли, едва коснувшись головы царевича, брызнули жемчугами, и повсюду разлилось море красоты. Слуги, натянув на руки атласные перчатки, принялись тереть тело этого луноликого, и оно засияло, словно чистое золото.

Потом они закутали его в златотканое покрывало и повели одеваться. Разложили перед ним украшения и одежды, и он сначала надел шелковые расшитые шальвары, а затем короткую рубаху, ворот которой был украшен самоцветами и оторочен золотой каймой, а подол сплошь расшит жемчугом. Затянув талию парчовым поясом, повязал голову светло-зеленой чалмой с узором из изумрудов и жемчужиной и алмазом посредине, увенчанной султаном из перьев птицы феникс. На руки надел драгоценные браслеты, а шею обвил бриллиантовым ожерельем, сияние которого озарило весь дворец. Короче, с ног до головы облачился он в роскошные одежды, и придворные вывели его из бани. Тут носильщики подали золоченый паланкин, выложенный узорчатым каменьем, и Ризван-шах изволил занять свое место.

Как только царственные всадники выехали из дворца, войско радостно зашумело. Тысячи пеших и конных воинов собрались во дворе, и повсюду развевались тканные золотом хоругви. Вслед за падишахом двигалась вереница из сотен слонов, которые несли на спинах блещущие роскошью сиденья. По обе стороны верховых шли носильщики со всевозможными золочеными и посеребренными паланкинами, носилками, походными тронами на плечах. И были эти носильщики молоды годами, белы лицом и черны кудрями, так что казалось, будто на лице у них сошлись белый день и черная ночь. Были они одеты в вышитые рубахи и тюрбаны с парчовым концом и двигались проворно, положа руки друг другу на плечи и оглашая воздух криками. А рядом конюхи вели на шелковых поводьях шахских лошадей в драгоценной сбруе: арабских, иракских, турецких и прославленных коней с Кача. Над головами падишаха и царевича несли разукрашенные зонты, а впереди — опахало из павлиньих перьев.

Всех вестников, глашатаев и даже

Надсмотрщиков и старшего над стражей,

Копейщиков, оруженосцев сотни,

Несущих службу в каждой подворотне,

К дворцу созвали барабанным боем,—

Явились все без промедленья строем.

Самыми первыми шли факельщики и музыканты, а барабанщики ехали на слонах и конях и били в барабаны. Одним словом, шествие это походило на свадебный поезд, и сколько ни было в городе мужчин и женщин, все они вышли посмотреть на Ризван-шаха. Всякий подносил ему богатые подарки и, едва взглянув на царевича, сейчас же влюблялся в него без памяти. Был ли то выезд царственных особ или, может, весенний ветерок, от которого расцвел волшебный цветник? Все великолепие этого шествия можно было сравнить лишь с рекой красоты.

Как только всадники выехали из городских пределов, показалась огромная равнина, покрытая зеленой травой, будто изумрудным ковром. В источниках и мраморных водоемах сверкала вода, как лист серебра среди клумб, повсюду теснились строения. С сиреневых гор стекали водопады, даруя наслаждение, а рядом струилась глубокая и полноводная река, берега которой были одеты камнем. По ней молнией проносились лодки и барки, шлюпки для прогулок, ялики и грузовые баржи. Стояли на якорях военные и торговые корабли, а по берегам в белоснежных беседках сидели сотни красавиц, любуясь зрелищем царственного выезда.

Затем всадники отправились дальше и подъехали к горе, на которую вела лестница из черного и белого камня. Войско осталось внизу, а военачальники спешились и, выстроившись цепочкой, подняли паланкины шаха и царевича на самую вершину. Оттуда насколько хватало взора простирался огромный луг, цветущий бальзамином.

С приятностью прогулявшись по горе, они спустились вниз и увидели удивительный сад, которому позавидовали бы райские цветники. Белокаменная ограда, украшенная узорами из цветов, сияла словно зеркало.

Под стеной был разбит виноградник. Вверх вилась гибкая лоза, полная изумрудно-зеленых листьев и рубиновых гроздьев. Самые большие и спелые из них, подвязанные шелком и золотой нитью, были столь прекрасны, что всякий любитель вина упивался бы их видом. Повсюду стояли ласкающие взор беседки с золотыми и алмазными шестами и кровлей из парчи, расшитой серебряной нитью. И украшали те беседки тканые занавеси.

Земля вокруг была гладкая и ровная, как лист сандала, на котором придворный слуга — утренний ветер — не оставил ни пылинки. Разноцветные клумбы пестрели как драгоценные камни, и от алых роз сад полыхал огнем. Дул ароматный ветерок, дарующий отдохновение, и текли прихотливые ручейки. А в середине цветника, будто сапфировая стрела в мраморной оправе, протянулся прекрасный канал, все четыре рукава которого были полны прозрачной воды. Били фонтаны, сделанные из золота и серебра, очертаниями подобные цветам и птицам, и струи воды, рассыпаясь в воздухе, казались распускающейся розой. В воде плескались серебристые рыбки, то всплывая наверх, то ныряя в глубину. На клумбах цвели цветы всех времен года: тюльпаны и нарциссы, маки, жасмин, ромашки и туберозы, базилик и иудино дерево — всех не перечислить. И каждый цветок любовался видом тысяч других.

В строгом порядке росли пышные деревья, и ветки их были обвязаны драгоценным шитьем. На каждой ветке качался фонарь или лампа, разгоняя ночную тьму, а беседки из стеблей хенны сверху донизу обвивали парчовые шнуры. И не было в этом цветнике уголка, где бы, подобно грациозным красавицам, не толпились кипарисы, можжевельники, самшиты и сосны. Удивительное зрелище являл собой этот цветник, ибо в нем каждая роза слышала имя Садовника мирового сада, а всякий нарцисс зрел его лик.

Показав Ризван-шаху окрестности, падишах распорядился натянуть на золотые и серебряные стойки вышитый шатер и застлать беседку зеленым бархатным ковром. А затем вместе с царевичем вошел внутрь и воссел на троне. Отовсюду явились вельможи и преподнесли правителю праздничные дары. Весь день длилось пиршество. Важно ступая белоснежными, как серебро, ногами, вошли виночерпии и наполнили хрустальные чаши вином, благоухающим сильнее, чем розовая вода. Красивые лицом музыканты запели, и все в собрании увидели, как розовое вино стало рубиновым. И было оно так прозрачно, что никто не мог различить, где рубиновая чаша, а где рубиновый напиток, будто розовощекий виночерпий держал вино на ладони. Сладкогласные музыканты ублажали слух пирующих райскими чарующими звуками саза, а голоса певцов проникали в душу, как радостная весть о вечной жизни.

Целый день не кончался праздник роскоши и веселья. И когда наступил вечер, танцор времени, одетый в небесную синеву, спрятал в сундук запада тамбурин солнца и достал из футляра востока серебряный бубен луны. Повсюду зажглись огни — это в собрание внесли всевозможные фонари. На каждом дереве, каждой ветке в саду зажгли светильники, а в цветнике расставили зеленые и красные подсвечники-лотосы с зажженными свечами. Созерцание этого лунного вечера, зрелище освещенного сада и его отражения в водах канала даровало наслаждение, а фейерверк, взлетавший в воздух у подножия горы, радовал взор.

Всю ночь падишах и царевич наслаждались танцами и пением. А когда забрезжил рассвет, утомленные танцовщицы, наконец, сели. С похмелья глаза этих розоволиких покраснели, будто на лепестках розы выступили алые прожилки. Их смех и щебет звенели мелодией прохладного утра. Одни из них, опьянев, спали там, где застиг их сон, другие умывались на берегу канала, третьи, нарвав цветов, плели венки, а четвертые, стоя под деревом, пели рагу бхайрав.

В полдень падишах изволил откушать и, спустившись с горы на берег, где стояли беседки, вместе с Ризван-шахом укрылся в летнем дворце из сандалового дерева. Луноликие красавицы и наложницы собрались на берегу и, усевшись на позолоченные стулья, стали ловить рыбу. Кто удочкой, а кто — крючком, кто на наживку, а кто — сетью.

В тот день небо затянули облака, дул прохладный ветерок и слегка накрапывал дождь. Шелестела зеленая трава, где паслись тысячи антилоп, ланей, оленей и лосей, отловленных для шахской охоты. С рисовых полей, лежащих в поймах рек, доносилось воркование куропаток, а из манговых рощ — кукованье койлы. Вдруг грянул гром, блеснула молния, в летнем дворце сорвались с крюков гамаки, и красавицы, качавшиеся в них, запели песню сезона дождей. Короче, это зрелище было подобно картине искусного художника.

После полудня Ризван-шах, испив вина, решил поохотиться и спросил на то дозволения у падишаха. «Очень хорошо», — ответствовал повелитель. Глядь, по одну сторону стоят ловчие в розовых одеждах и с ними своры собак, арабских и турецких, длинношерстных и гладких, а с другой — охотничьи леопарды и рыси. Сокольничие, надев вышитые перчатки из оленьей кожи, держат наготове соколов, ястребов и перепелятников. Падишах отрядил царевичу в провожатые везиров и сардаров, и, как только тот отправился в путь, доезжачие поскакали вперед. В охоте Ризван-шаху сопутствовала удача, и, когда он с богатой добычей возвращался назад, вдруг появилась красавица антилопа. Спину ее покрывала вышитая попона, рога сверкали рубинами и алмазами, а на копытах звенели золотые колокольчики. Царевич увидел прекрасную антилопу и сразу в нее влюбился.

— Эй, ловчие, — промолвил царевич, — нам еще не попадалась такая дичь. Поймаю-ка я ее живьем.

И собственноручно взяв силок, он погнался за антилопой. Та было бросилась прочь, но со всех сторон ее окружили охотники. И тогда она нырнула в пруд и исчезла.

Рассказ о том, как Ризван-шах полюбил пери в образе антилопы, которая давно уже пылала к царевичу страстью

Рассказчик так продолжает эту повесть. Увидев столь необыкновенное чудо, охотники пришли в изумление. А царевич, спешившись, уселся прямо на земле у края пруда и сказал:

— Пока прекрасная антилопа не покажется из воды, я ни за что не уйду отсюда.

— Это не антилопа, — говорили ему все вокруг. — Разве вода — место для дикого животного? То какой-то злой дух. Не думайте о нем и пожалуйте в обитель счастья.

Но ничем нельзя было убедить царевича. Он продолжал рыдать и не отрывал глаз от воды. Тогда, отчаявшись, придворные вернулись к падишаху и доложили ему о случившемся. Тот в волнении сей же миг оседлал коня и поскакал к пруду. И всякий, прослышав об удивительном событии, поспешил туда же, так что поднялась сутолока и суматоха.

Повелитель, увидев отчаяние сына, распорядился поставить на берегу трон, и царевич, поднявшись с земли, воссел на нем. Казалось, он потерял рассудок и не может думать ни о чем, кроме прекрасной антилопы. Глядя на него, плакал падишах и убивались наложницы. Никто не в силах был сдержать слез. Одни в печали и тоске утирали глаза, другие восклицали: «Что за россказни?!» «Царевича околдовала пери», — убеждали третьи. А четвертые, прочитав двустишие:

Испил из чаши он любовного сближенья

И воспылал к кому-то страстью, без сомненья,—

добавляли: «Не принимайте его за сумасшедшего, ибо на лице его все приметы любви».

Одним словом, вмиг обитель радости стала домом печали:

Мужчины, женщины склонились, спины горбя.

Дворец веселия стал домом долгой скорби.

Увял бутон надежд… Несчастие какое!

Все соловьи вокруг лишаются покоя.

Опечаленные наложницы пытались выведать у царевича, кто виновница его тоски, но он им не открылся. А когда падишах повел его в город, наконец нарушил молчание и проговорил:

— Скорее постройте мне на берегу этого пруда царственный дворец.

Прибыв в столицу, падишах созвал сведущих лекарей и приказал им излечить недуг царевича, однако с каждым днем страдания больного лишь множились. Когда же дворец на берегу был построен, Ризван-шах немедля отправился туда и, увидев его, очень обрадовался. Потом он распорядился устроить у пруда помост и поставить на нем изукрашенный трон, вокруг которого сидели бы райские птицы с жемчужными ожерельями в клювах. А по бокам каждой птицы стояли бы позолоченные кувшины, увитые гирляндами из сапфировых и бриллиантовых цветов с топазной сердцевиной. Затем велел он разостлать маснад, украшенный ветвями из хризолитов и листьями из изумрудов.

Царевич взошел на этот трон и с тех пор сидел на нем день и ночь, не вступая ни с кем в беседу. И так провел он немало времени, но болезнь все не покидала его. Была у царевича нянька, которая знавала в жизни слезы и горе, повидала худые и добрые дни. Однажды пришла она на берег и сказала:

— О любимец матери! Пораскинь-ка мозгами, и ты поймешь, что то был не зверь. Часто эти пустынные места посещают джинны и пери. Наверно, кто-то из них принял облик антилопы, чтобы подшутить над тобой. Все это колдовские чары. Выбрось их из головы и займись делами государства.

— Все это так, — ответил царевич. — Но пока я не узнаю, кто эта антилопа, не успокоюсь.

— То джинн в образе зверя, — продолжала нянька. — А там, где живут люди, джинны не появляются в своем подлинном виде. Послушай меня, и я тебя вылечу.

— Согласен, — кивнул царевич, — говори же.

— Ступай в город и не допускай сюда никого. Я же останусь здесь и сделаю что смогу.

Ризван-шах повиновался и, поручив дворец кормилице, возвратился в столицу. Нянька же занялась делом: расставив по всему дому курильницы, она день и ночь жгла в них амбру, алоэ, мускус и другие благовония и читала заклинания джиннов. Так прошел год, но тщетны были все надежды.

И вот настал день, когда в воздухе показался украшенный самоцветами трон. Пери опустили его на берег пруда, и нянька увидела, что на землю сошла луноликая красавица лет двенадцати. Искупавшись и облачившись в богатые одежды, она воссела на трон царевича. А прислужницы стали играть на сазах и танцевать.

При виде этого зрелища кормилица пришла в изумление: «Во сне я иль наяву?» И застыв под деревом, долго созерцала это собрание владычиц красоты и гурий изящества. Вдруг взгляд главной пери, небесной чаровницы, упал на нее. Кликнув служанку, она приказала:

— Позови-ка ту женщину.

Пери подвели кормилицу к своей госпоже, и нянька склонилась в приветственном поклоне. А красавица, отличив ее, усадила рядом с собой и спросила:

— О любезная матушка! Часто посещаю я сей берег, ибо здесь излюбленное место наших прогулок. Но никогда не видела я этого дворца. Кто построил его и что ты здесь делаешь совсем одна? Откройся мне!

Выслушав царевну, нянька как тень распростерлась у ног солнцеликой.

— О слава небес! — воскликнула она. — Поведайте прежде о себе, а там, глядишь, и ко мне вернется дар речи.

И пери, открыв мускусные уста, сладчайшим языком повела рассказ:

— Я — дочь падишаха джиннов, а имя мое — пери Рухафза. Есть в океане остров, который люди называют страной Шейс. Живет там джиннов, что песчинок в пустыне и звезд на небе, а правит ими мой отец. Ну, а теперь говори, по какой причине ты живешь здесь в одиночестве?

Арабские страны

Арабские страны

Иран

Иран

Индия

Индия

Индонезия

Индонезия

Китай

Китай

Япония

Япония

— Я расскажу свою историю, — сложив почтительно руки, отвечала кормилица, — да боюсь, как бы от моих речей не помутнело зеркало сердца повелительницы небес.

— Говори спокойно и не таи в душе страха, — повелела Рухафза, — я исполню все твои желания и сделаю все, о чем ты попросишь.

И нянька поведала историю о том, как Ризван-шах отправился на охоту и, увидев здесь антилопу, повелел построить на этом месте дворец, и добавила:

— Так царевич и не знает, какая пери скрывалась в облике той газели, и день и ночь мечется, подобно безумному Маджнуну, по лесам и пустыням. Стекло его сердца иссечено страданиями, будто он отмечен печатью Сулеймана, и никого не желает он слушать. Если вам известна тайна того зверя, соизвольте раскрыть ее.

Пери выслушала рассказ няньки и, не сдержав смеха, сказала:

— Эй, старуха! Та антилопа, что похитила сердце охотника, вовсе не зверь. Это я заманила царевича в силок привязанности. Пошел уж девятый год с тех пор, как я увидела его впервые и полюбила. Но мне хорошо известно, что люди коварны и вероломны. Посему, покинув любимого, я горю в огне разлуки. Раз в месяц я издали гляжу на этот райский дворец, дабы не обнаружить любовного пламени и не выдать своего позора.

Услышав эти пылкие речи, кормилица обрадовалась и воскликнула:

— О океан красоты! О солнце с небес женственности! Царевич нетерпелив и в желании обладать тобою посыпает голову прахом мучений. Он не знает, кто та, к которой он так стремится. О светоч в собрании добродетели! О жемчужина в раковине любви! От твоего милосердия зависит, всплывет ли утонувший в океане скорби из пучины тоски и достигнет ли он берега своего спасения.

— Я же тебе сказала, — остановила ее Рухафза, — что в смертных нет ни капли верности. Не смей и просить об этом!

— О стройный кипарис в цветнике прелести, — продолжала нянька, — разве я призывала тебя соединиться с царевичем? Но для больного любовью достаточно один раз узреть тебя, чтобы утолить жажду щербетом твоего лицезрения. Кроме этого нет для него иного лекарства, ибо лекарь страсти прописал ему такой рецепт: «Гиацинт кудрей, алая роза ланит, амбра родинки, рубины уст, нетронутый жемчуг зубов, черный мускус локонов, белый сандал чела, миндаль очей, фисташковый орех рта, яблоко подбородка, золотая фольга тела, кораллы рук, серебристый цинк ног, ароматное вино из ячменя щек». Напои же друга щербетом встречи и даруй ему исцеление, ибо на базаре красоты только у тебя есть такие снадобья.

И кормилица так расписала страдания царевича, что глаза пери наполнились слезами и она сказала:

— Будь по-твоему. Ступай, приведи его.

Та поклонилась и в сей же час, оседлав коня, поспешила в город. Обо всем поведав Ризван-шаху, нянька воскликнула:

— Поспеши! Всевышний исполнил твое желание, ибо луноликая воспылала к тебе страстью.

Царевич вмиг без колебаний вскочил в седло и поскакал в свой дворец. Подъехав поближе, он спешился и один, без свиты, подошел к воротам. Кормилица же, войдя в покои, объявила Рухафзе:

— О гурия из сада радости! О свет дня свободы! Явился раненный мечом твоего взгляда.

Тогда Рухафза грациозно сошла с трона и вместе с другими пери вышла царевичу навстречу.

Рассказ о том, как царевич и пери Рухафза встретились с помощью кормилицы и как падишах Чина и отец Рухафзы ушли из бренного мира в мир духов

Рассказчик говорит: как только пери кипарисом из сада добродетели предстала перед царевичем, ему показалось, будто сама красота и изящество одарили его своим присутствием. Разве сравнишь ее чело с луной в ночь полнолуния? Что ниша михраба в сравнении с ее бровью, а сердцевина нарцисса — рядом с очами? Алые прожилки в ее глазах — словно красные нити на розовых лепестках. Ланиты рдеют, будто застыдившиеся от нескромных взоров розы, и на лице от смущения выступили капельки пота. Одна из них блестит в ямочке на подбородке, как родник на солнце. В шелк одетая, очарованьем согретая; лицом прекрасная, как луна, ясная; миру украшение, тюльпану поношение; газелеокая, гиацинты локоны; месяцем брови, губы как кровь.

Когда царевич увидал эту солнцеликую, в глазах у него вспыхнул огонь, душа дрогнула, а в голове помутилось. Чуть было не упал он без чувств, но Рухафза взяла его за руку, подвела к трону и усадила рядом. А Ризван-шах не сводил глаз с красавицы, и страсть его все разгоралась. Пери же, обратясь к нему, промолвила:

— Слышали мы, что ты воспылал к кому-то любовью. Хотелось бы узнать, кто она. Тогда, встретившись с нею, я помогла бы вам соединиться. Проведав от кормилицы о твоих терзаниях, я преисполнилась к тебе состраданием. Истинная страсть велика. Создатель того не сделает, что совершит влюбленный.

— О гурия земного рая, слушай, — отвечал Ризван-шах, — вот уже давно, томясь по тебе, я всей душой отдался науке горести и тоски. В сердце мое вступило войско скорбей и печалей. Пленили они правителя-душу силком кокетливых взглядов и заточили в темницу разлуки. Кого же, кроме тебя, о сад надежд, можно полюбить? Ныне судьба благосклонна ко мне, ибо радость встречи откинула с твоего лица покрывало и явила прекрасный образ невесты. Теперь следует возблагодарить создателя. Ведь если бы у меня на месте каждого волоска выросла тысяча языков, и тогда бы я не смог воздать ему хвалу.

И сказав так, он, подобно цветущей ветви, обвил рукой стан пери и приник рубиновыми устами к бутону ее рта. Рухафза же, охваченная любовью, бросилась в его объятия. Открылись врата в сад наслаждения, опьянели они от вина близости и предались ласкам и поцелуям. Ризван-шах то припадал губами к устам пери, то страстно привлекал ее к своей груди. Одним словом, он вел себя, как одержимый Маджнун на свидании с Лейли.

Но не прошло и часа, как с неба спустился летающий трон, и с него сошла юная прекрасная пери и будто принесла с собой печаль. Она роняла слезы, подобно весенней туче, и, подойдя к Рухафзе, заговорила с ней на языке джиннов. Выслушав ее, царевна с такой силой ударила себя по щекам, что они заалели, и испустила горестный вздох, от которого могло бы затуманиться зеркало солнца. Из бутона рта, как из уст соловья, вырвались стенания, а прислужницы пери принялись рыдать и рвать на себе волосы. При виде этого зрелища Ризван-шах в волнении обнял возлюбленную и воскликнул:

— О душа мира! О плод с древа счастья! Что с тобой приключилось? Скорее скажи мне!

— Ах, Ризван-шах, — отвечала пери, — что же сказать, когда на меня обрушилось небо печали и скорби. Эта пери — Маймуна, дочь везира моего отца. Она принесла весть о смерти падишаха, а также о том, что сын моего дяди Манучехр хочет завладеть престолом. Все военачальники во главе с везиром собрались в городе и послали за мной.

— О царевна, — спросила тут Маймуна, — что это за юноша?

— Это правитель и владыка Чина, забота моего сердца и утешение души, — сказала Рухафза. Маймуна ничего на это не ответила, а лишь воскликнула:

— Немедля отправляйся спасать свое царство, не то потеряешь его. А сюда ты еще вернешься.

— Сейчас нам предстоит важное дело, — обратилась Рухафза к царевичу, — посему я расстаюсь с тобой. Наберись терпения. Через два-три дня я возвращусь.

Затем со слезами на глазах и раной в сердце она села на трон и отправилась в страну пери. Оставшись один, царевич заметался в тоске. Он сел на трон и начал безутешно рыдать.

Вдруг за воротами послышался шум. Глядит: во дворец, плача и стеная, входят приближенные и советники его отца; головы их не покрыты, лица перепачканы пеплом, одежды разорваны. Упав к ногам царевича, они воскликнули:

— Сегодня падишах покинул сей бренный мир.

Услышав о смерти отца, Ризван-шах упал с трона и стал кататься по полу. Везиры подняли его, посадили на коня и повезли в город. Там, оплакав и похоронив падишаха, он в печали взошел на престол. В столице стали чеканить его монету, а сам он принялся за государственные дела, однако днем и ночью думал лишь о своей солнцеликой.

Рассказ о том, как Рухафза стала править во владениях своего отца и как Маймуна принесла Ризван-шаха к Манучехру и его заточили в темницу

А теперь послушайте немного о Рухафзе. Когда она прибыла в свой город, везиры сделали ее правительницей и стали служить ей. Однако рассказчик так продолжает свою повесть. Пери Маймуна, что прилетала за Рухафзой, пылала любовью к Манучехру. Каждый день она приходила к нему и говорила так:

— О повелитель мира и смертных! Напрасно ты губишь свою душу, вздыхая по Рухафзе. Никогда она, жестокая, не ответит на твою любовь.

Однако же он был очарован Рухафзой и сходил по ней с ума, а потому не слушал никаких увещеваний. На сей же раз, увидев Рухафзу с Ризван-шахом, Маймуна все рассказала Манучехру и прибавила:

— Ты страдаешь по ней, а она наслаждается любовью со смертным. Разреши мне служить тебе, и все желания твоего сердца исполнятся.

Узнав о случившемся, Манучехр побледнел и сказал так:

— Мне хорошо известны твои желания. Посему я не верю ни одному твоему слову.

— Прикажи, и я сейчас же доставлю его сюда, чтобы он сам во всем признался. Тогда ты мне поверишь?

— Без сомнения.

Тут Маймуна поднялась в воздух и полетела в страну людей. А там сидел на престоле Ризван-шах и в разлуке с любимой проливал слезы. Вот уже два дня и две ночи он не ел и не пил. На третье утро вошли к нему придворные, успокоили и накормили. Вечером Ризван-шах отправился во дворец на берегу пруда, прилег там и уснул. В полночь прилетела Маймуна и видит: царевич крепко спит. Она подняла ложе вместе со спящим царевичем в воздух, перенесла в город Шейс и опустила подле Манучехра.

Ризван-шах пробудился, глядит и не узнает ни дома, ни сада. Он в каком-то чужом дворце, у его ложа на изукрашенном сиденье восседает незнакомый юноша, прекрасный как полная луна, а рядом с ним стоит та красавица, что принесла Рухафзе весть о смерти ее отца.

— О стройный кипарис, — обратился он к ней в изумлении, — как я попал в этот дворец?

— С той минуты, что царевна вернулась, — отвечала пери, — она день и ночь призывает тебя. А этот высокородный — сын ее дяди. Услышав, как тебя превозносит Рухафза, он воспылал желанием встретиться с тобой. По воле правительницы я отправилась в путь и принесла тебя сюда. Можешь считать этот дом своим и ничего не опасаться. Сейчас царица занята, а как освободится от дел, придет. Но вот что меня удивляет, о властелин мира, как ты — человек и она — пери, происходя от двух враждующих родов, пришли к согласию?

Тогда царевич рассказал всю свою историю: как он поехал на охоту, увидел антилопу и влюбился. Маймуна же, обратившись к Манучехру на языке джиннов, сказала:

— Ну, теперь, наконец, ты мне веришь? Разве я не говорила, что она коварна? Однако потерпи. Я знаю средство, как проучить Рухафзу и сделать так, что в ее сердце навсегда останется рана.

— Что же это за средство? — спросил Манучехр.

— Я убью этого юношу, и никто об этом не узнает.

— Но он неповинен в том, что случилось, — возразил Манучехр. — Она одна всему виной.

— Ну что ж, если ты не согласен, есть и другой способ. Прикажи, и я заточу его в таком месте, что, увидя его страдания, заплачут лишь рыбы в воде да птицы в воздухе.

— Пусть будет так, — отвечал Манучехр.

Тогда Маймуна подала Ризван-шаху гирлянду и сказала:

— Эти цветы растут только в нашей стране. Понюхай, какой аромат.

Понюхав цветы, царевич чихнул и упал без чувств. Маймуна же унесла его в заточенье, а затем, вернувшись, доложила обо всем Манучехру. Когда же Ризван-шах пришел в себя и огляделся, то видит: со всех сторон окружает его океан, посреди которого возвышается огромный столб, а на нем стоит железная башня. В этой-то башне он и заточен. Царевич заплакал и загоревал, однако помощи ждать было неоткуда. Кроме терпения и смирения, не было у него иного средства. Посему, умолкнув, он опустился на пол, но при виде этого соловья, плененного жестоким ловцом птиц, плакала сама весна, а царевич, запертый в клетке печали, тосковал, вспоминая желанную розу. Каждую ночь сгорал он, подобно мотыльку, в пламени любви к той свече из собрания изящества и в муках одиночества, словно одержимый, то смеялся, то рыдал, то погружался в сон, то пробуждался.

Ну, а теперь, узнав все о нем, послушайте, что случилось в его царстве. Утром кормилица открыла глаза и не нашла ложа царевича. В беспокойстве бросилась она всех будить и вопрошать: «Где Ризван-шах?» «Мы спали и ничего не знаем», — отвечали слуги.

Увидев, что двери заперты, нянька подивилась, как мог царевич пропасть. Осмотрела все углы, но нигде его не нашла. Тут по городу разнеслась весть, что Ризван-шах исчез. Все придворные собрались в саду, опечаленные этим известием больше, чем недавней смертью падишаха. А по прошествии нескольких дней прознали об исчезновении Ризван-шаха враги и, собрав армии, двинулись со всех сторон на страну Чин. Тогда везиры провозгласили одного из правителей своим падишахом и повели войну с врагами. А кормилица ушла в загородный дворец царевича и принялась там плакать и рыдать.

Однажды Рухафза вместе со свитой прилетела на троне к берегу пруда. Увидев, что дом пуст, она ступила на землю и вошла в покои. Смотрит, кругом ни души и лишь нянька царевича жжет в беседке благовония и колдует. Царевна подошла к ней, а та, услыхав звук шагов, обернулась и увидела желанную гостью. Тут кормилица упала к ногам Рухафзы и громко разрыдалась. Пери, взяв ее за руки, подняла и прижала к груди.

— Нянюшка, — спросила Рухафза, — что с тобою? И где Ризван-шах?

— О бальзам для раненого сердца! — вздохнув, отвечала кормилица. — С того дня, как ты покинула этот дом, царевич тосковал в разлуке и дни напролет плакал. А на третью ночь куда-то исчез из дворца вместе с ложем, и неизвестно, кто его унес.

При этих словах лицо Рухафзы от гнева стало алым, как рубин. Взглянув на Маймуну, она воскликнула:

— Не знаешь ли ты, кто мог осмелиться похитить моего возлюбленного?

— О царица небес, — ответила Маймуна, почтительно сложив руки, — ни у человека, ни у джинна не хватит на это мужества. Разве какой-нибудь несчастный, которому не дорога жизнь…

— Отправляйся со мною, — обратилась Рухафза к кормилице, — будем искать его вместе и узнаем, где он и кто его похитил.

И посадив няньку на свой трон, она возвратилась в город Шейс. Войдя во дворец, они уединились и, вспоминая Ризван-шаха, не могли сдержать слез. Затем царевна послала во все стороны джиннов на поиски. Маймуна же пришла к Манучехру и сказала так:

— О владыка духов! Царица ищет Ризван-шаха и разослала повсюду своих слуг. Как теперь быть?

— Маймуна, это ты учинила над ним расправу и спрятала подальше от людей, — отвечал Манучехр. — Если Рухафза прознает, что его заточили с моего согласия, она ни меня, ни тебя не оставит в живых. Говорят, умный враг лучше глупого друга. По-твоему, ты мне услужила, а по-моему, навредила. Да и себе пользы не принесла.

— Потерпите еще немного, — сказала Маймуна, — даже если люди и джинны вместе будут искать Ризван-шаха, они не сыщут его до конца света. А вы лучше обдумайте другое дело.

— Какое же?

— Отправьте Рухафзе уведомление о вашей свадьбе. Хотя она теперь и правительница, но связана словом, ибо ее отец помолвил вас. Прикажите моему отцу, чтобы он, собрав всех придворных, явился к ней с этой вестью. Посмотрим, какой она даст ответ.

В сей же миг Манучехр сел на коня и поскакал к дому везира. Тот вышел гостю навстречу и с поклоном усадил его. Затем, почтительно сложив руки, спросил:

— Господин, что заставило вас утрудить себя?

— Причина моего прихода в том, что покойный дядя помолвил меня с Рухафзой, а теперь она стала правительницей. Передай же ей наше предложение, да приложи усилия, ибо в этом деле и тебя ждет выгода.

Везир с радостью согласился и ответил:

— Не тревожьтесь. Я исполню все, что приказал господин.

Тогда Манучехр вернулся домой, а везир и еще несколько придворных отправились к Рухафзе и передали ей слова царевича. Пери же терзалась любовью к Ризван-шаху и пылала в пламени разлуки. Жизнь казалась ей несчастьем. Она выслушала везира и, полыхая гневом, как огнедышащий дракон, закричала:

— Ну и глупец же он, если питает такие надежды!

И обращаясь к везиру, добавила:

— Схватите Манучехра и доставьте сюда.

Везир задрожал от страха и тотчас распорядился заковать Манучехра в цепи и привести во дворец. Рухафза же повелела:

— Заточите его в темницу!

Рассказ о том, как заключили в темницу Манучехра и Маймуна пошла к колдунье Бадре, как заточили Рухафзу, Манучехр стал падишахом, а Ризван-шах обрел свободу

Как только весть о заточении Манучехра дошла до Маймуны, та, побледнев от горя, зарыдала и запричитала. Ночью она пришла к нему в темницу и сказала:

— Разве я не говорила тебе, как она коварна? Нельзя верить ее словам и обещаниям. Видишь, чем дело кончилось. Как же мне теперь освободить тебя?

Манучехр, роняя слезы, ответил:

— О верный и сострадающий друг! Что мне написано на роду, то и случилось. Однако если ты совершишь два дела, без которых не видать мне лица свободы, я буду век тебе благодарен.

— Что ни прикажешь, на все согласна.

— Прежде всего склони своего отца и всех военачальников на мою сторону. А потом отправляйся на остров Сулукия. Там живет колдунья по имени Бадра, которую я почитаю своей матерью, да и она меня любит не меньше, чем своих сыновей. Никто в целом мире не сравнится с ней в волшебстве, ей подвластны все семь пределов. Захочет она, и одним заклинанием в мгновение ока сведет небо на землю. Иди к ней и расскажи обо всем, что со мной приключилось. Как она повелит, так и сделай. Если всевышний сотворит милость и освободит меня из темницы, никогда не преступлю я твоей воли.

И в сей же час Маймуна, расставшись с ним, пустилась в путь к острову Сулукия. Через несколько дней достигла она цели и видит: стоит замок из черного камня, а во дворе замка сидит на спине у дракона старуха, уродливая лицом и злобная нравом, и бормочет заклинания, вызывая духов. Перед нею стоит печь, а огонь в ней горит сам по себе, ибо языки его пламени ведут разговор с небом.

Маймуна подошла поближе и склонилась перед старухой в поклоне. Бадра же, глянув на нее, закричала:

— Эй, несчастная! Кто ты такая и зачем пришла в дом, куда никому нет хода?

— Я-то не несчастная, — отвечала Маймуна, — несчастен тот, кому сюда не попасть. Мне же сопутствовала удача, ибо я достигла цели. Прислал меня Манучехр, и, если позволите, я объясню зачем.

Как только Бадра услыхала имя Манучехра, она радостно улыбнулась и воскликнула:

— Так это же мой сынок. Где он и чем занят? Вот уж много дней я ничего о нем не знаю. Хорошо, что ты пришла. Расскажи мне, как он живет.

— О владычица магов, — сказала Маймуна, почтительно сложив руки, — вы, верно, знаете Рухафзу, дочь дяди Манучехра. Они были помолвлены, но ее отец умер, и она воссела на шахский престол. Манучехр предложил ей выйти за него замуж, да она уже влюбилась в одного смертного. Узнав о намерениях Манучехра, Рухафза пришла в ярость и заточила его, беднягу, в темницу. Потому-то он и послал меня к вам со словами: «Поведай обо всем моей матушке. Что она пожелает, то и сделает». Вот я и пришла. Приказывайте, все исполню.

При этих словах у Бадры потемнело в глазах от гнева.

— Маймуна, — воскликнула она, — ты увидишь, как я расправлюсь с Рухафзой. Вся земля Шейс будет помнить.

И взяв Маймуну за руку, она полетела в Шейс. У входа в город дорогу им преградила река. Бадра прочла несколько заклинаний, дунула, и вмиг вода превратилась в камень. Они прошли по нему во дворец и вступили в покои Рухафзы, та стала звать на помощь, но Бадра, взяв щепотку горчичных зерен и горошин, произнесла заклинание и бросила их в пери. В тот же миг Рухафза вскрикнула и упала замертво. Тогда Бадра велела Маймуне:

— Ступай, приведи Манучехра.

Та отправилась в тюрьму и, освободив царевича, привела его во дворец. Бадра посадила его на трон, а затем сказала Маймуне:

— Позови теперь к нам своего отца со всеми придворными.

Маймуна послала за отцом, и вскоре он явился, ведя за собой военачальников, и приветствовал Бадру.

— Эй, вы, — закричала эта негодница, — отныне Манучехр — ваш падишах. А Рухафзу — свою пленницу — я возьму с собой. Кто же из вас не признает Манучехра и вступится за Рухафзу, погибнет от моей руки.

Что делать, пришлось придворным покориться. Бадра вместе с бездыханной Рухафзой вернулась на остров Сулукия, а Манучехр женился на Маймуне, и они, забрав себе все богатства царевны, стали править страной Шейс.

Однажды Маймуна увидела кормилицу Ризван-шаха и приказала слугам:

— Уведите ее подальше и убейте.

Однако Манучехру стало жаль старуху:

— Несчастная ни в чем не повинна. Зачем ее убивать? Какая польза от напрасно пролитой крови? Пусть себе идет на все четыре стороны.

Тогда Маймуна велела приготовить лодку, положить в нее еды и питья на несколько дней и, посадив няньку, пустить лодку по морю. Пока оставались у кормилицы припасы, она кое-как держалась. А когда пришел им конец, старуха потеряла всякую надежду и зарыдала от одиночества, в тоске оглядывая небо и океан. Через несколько дней по божьей воле лодку принесло к башне, где томился царевич, и закрутило возле нее в водовороте.

Но теперь посмотрим, что было с Ризван-шахом. Он, бедняжка, оплакивал свою горькую долю, день и ночь вознося к престолу всевышнего молитвы об освобождении и встрече с Рухафзой. Однажды сидел он так, с надеждой обозревая бескрайний океан. Вдруг видит, быстрее ветра несется увлекаемая течением лодка, а в ней, уронив голову на колени, сидит старая женщина. Волей судьбы лодку вскоре прибило к башне. Ризван-шах, обрадовавшись, подумал: «Милостив Аллах, что являет мне после столь долгого времени человеческий лик», — и окликнул старуху.

Нянька подняла голову и осмотрелась по сторонам. Никого не увидев, она подивилась: «Кто же это кричал?» Тут взгляд ее упал на башню. Глядит, стоит среди пучины столб такой высоты, что ни стражнику, ни дозорному не взобраться на него без лестницы. А на самом верху сидит Ризван-шах. Увидела она его, охнула и лишилась чувств.

А Ризван-шах в недоумении, что же приключилось со старухой, призвал тысячу и одно имя господа, спрыгнул с башни и влез в лодку. Смотрит, а это его нянька. Тогда, повернувшись к кибле, он простерся в благодарственной молитве всевышнему, а затем плеснул в лицо кормилицы водой. Та открыла глаза — видит, рядом стоит Ризван-шах. Тогда она поклонилась ему до земли и воскликнула:

— О любимец матери! Какое счастье, что сохранил тебя создатель! Но расскажи, как ты здесь очутился?

— А ты, нянюшка, как сюда попала?

И она рассказала ему все с начала до конца и добавила:

— Надо уповать на лучшее, ибо всевышний даровал надежду смертным. Создатель милостив, что явил мне твой лик. Открой же мне свои намерения.

— Не будем горевать, — отвечал царевич, — если всевышний сохранил нам жизнь, то пошлет и свободу. Давай постараемся переплыть океан.

С этими словами стал он грести изо всех сил, пока лодка не вышла из водоворота и не поплыла согласно его воле. Ризван-шах обрадовался, надеясь, что скоро появится берег, но только он подумал об этом, глядит, с лодкой поравнялся крокодил. При виде чудовища чувства покинули царевича, а крокодил поднырнул под лодку и так ударил головой в днище, что оно разлетелось на куски. Ризван-шах и нянька оказались в воде. Бедняжка сразу ушла на дно коварного моря и так больше и не появилась. Царевич же вынырнул, схватился за какую-то доску и, держась за нее, поплыл. Волны то ввергали его в пучину, то вздымали ввысь.

Три дня и три ночи носило его по морю. От голода и жажды душа еле держалась в теле. Однако нож веры вырезал линии надежды на печати его жизни. Ризван-шах не переставал возносить мольбы и молитвы всевышнему и на четвертый день достиг, наконец, берега. Он выбрался на сушу и, обратя лицо к кибле, вознес благодарственную хвалу Аллаху.

Глядит, перед ним пустынная равнина без признаков жилья. Царевича томили голод и жажда, и он сорвал с дерева молодые побеги и съел их, а потом напился воды из ручья. Погасив пламя голода, царевич лег под деревом на плоском камне и крепко уснул. Проснувшись же и совершив намаз, пошел куда глаза глядят. Терзаясь разлукой со своей возлюбленной, он, подобно безумцу, то смеялся, то плакал. Вскоре перед ним появилась широкая дорога со следами людей и животных, и он по ней отправился дальше.

Через некоторое время Ризван-шах подошел к ограде сада, где росло много плодовых деревьев и текли прозрачные ручьи. Съев спелых груш и утолив жажду сладкой водою, царевич воспрял духом и решил искупаться в пруду, чтобы смыть дорожную усталость. Выйдя на берег, он улегся и проспал четыре часа, а когда проснулся, то услышал человеческие голоса и конское ржанье. В беспокойстве он поднялся и увидел, что тысячи вооруженных и богато одетых всадников сопровождают какого-то знатного господина. Ризван-шах подумал: чья же это свита летит сюда подобно весеннему ветру?

И пока он размышлял об этом, к нему подъехал прекрасный обликом всадник, окруженный воинами, как солнце — звездами. Всем своим видом являя истинного вельможу, он приветствовал царевича, а тот в ответ низко поклонился.

— О юноша, — спросил знатный всадник, — кто ты и зачем пришел сюда?

— Я — гонимый судьбой, — отвечал царевич. — Что еще могу я сказать?

— Мне тоже довелось испытать много горя. Расскажи мне о себе. Где твоя родина? Откуда идешь ты и куда направляешься?

Рассказ о том, как Ризван-шах был приглашен в город Какум его правителем и с помощью почтенного Якуба разрушил чары Бадры, и о том, как Рухафзу освободили из плена

Рассказчик повествует: повстречав сего знатного господина, Ризван-шах сказал:

— История моя очень длинна и молнией сжигает душу. Я поведаю ее, если вы готовы внимать ухом сердца.

— Говори, мое сердце жаждет ее услышать.

Тогда Ризван-шах рассказал ему свою историю от начала до самого конца. Знатный незнакомец, внимая ему, обливался слезами, а затем велел подать царевичу коня и повез его в город. Оказался он падишахом страны Какум и, въехав в столицу, воссел на троне. Царевича же проводили в баню, облачили в богатый халат и усадили рядом с престолом. «Приготовьте трапезу», — повелел правитель, и вмиг слуги, расстелив дастархан, внесли всевозможные яства.

Падишах ел сам и потчевал Ризван-шаха. Покончив с едой, они омыли руки и, сев рядом, повели беседу. Когда падишах узнал обо всех злоключениях царевича, он проплакал целый час, а затем приказал своему везиру:

— Иди позови почтенного Якуба.

Вскоре везир вернулся, ведя за собой человека величественного вида. Падишах поднялся ему навстречу, почтительно приветствовал и, взяв за руку, усадил на свой трон, а сам сел рядом, скрестив ноги. Тут старец спросил:

— По какой причине изволили вы вспомнить недостойного?

— О друг в каждом деле и помощник во всяком несчастии, — отвечал тот, — этот господин — падишах Чина. Из-за него я потревожил тебя, ибо он жаждал встречи с тобой.

Почтенный Якуб обратился к Ризван-шаху и спросил:

— Что привело сюда господина?

— Предначертания судьбы непременно сбываются. Я уже рассказал повелителю свою повесть. Вот что со мной произошло.

Выслушав его историю, почтенный Якуб исполнился жалости и воскликнул:

— О господин, соберитесь с силами. Если захочет всевышний, кончатся все ваши мучения и вы достигнете цели. Я постараюсь помочь вам обрести желаемое.

И сказав так, он простился с падишахом и увел Ризван-шаха в свой дом. Видит царевич, перед ним дворец, подобный райскому. Внутри стоит изукрашенный трон, на который и усадил его старец.

— Клянусь, — сказал Якуб, — что, по воле всевышнего, твои мечты сбудутся. Но сперва послушай, что мне довелось испытать. Есть в стране Йемен город, который люди называют Аден. Я тамошний уроженец. В доме моем было денег и товаров больше, чем у йеменского падишаха. Я промышлял торговлей и держал много помощников.

Всегда любил я странствовать по океану. И вот однажды, наняв несколько кораблей, отправился в путь по торговым делам. Целый месяц море было спокойно, но вдруг налетели черные тучи и начался ураган. Полил дождь, море забурлило, и корабли разметало в разные стороны. Ветер и волны разнесли в щепки мое судно. Все, кто были на борту, утонули, а я ухватился за бревно и плыл так по воле ветра, пока на шестой день не пристал, к берегу. Ступив на сушу, я дважды преклонил колени в благодарственной молитве и двинулся вперед.

Вскоре пришел я на луг, где возвышалось огромное дерево, ствол которого не смогли бы охватить и сто человек. Под сенью его ветвей цвело множество цветов, а среди них стоял драгоценный трон, устланный чистым ковром. На этом троне под белым покрывалом спал человек, держа в руках золотую шкатулку. Вокруг трона кольцом обвилась белая змея и гирляндой из нарциссов овевала спящего. Я поразился увиденному и стал смотреть, что будет дальше.

Не прошло и часа, как под дерево приползла черная змея, много больше белой. Завидев ее, белая зашипела, и между ними завязалась такая битва, что содрогнулась земля. Я в страхе бросился бежать и спрятался в башне на берегу моря. Приложив глаз к дверной щели, я украдкой наблюдал, как белая змея, одержав победу, обратила черную в бегство и заползла на трон. Она задела хвостом золотую шкатулку, и та упала на землю. Обрадовавшись, что всевышний посылает мне, бедному, пропитание, я схватил ее и кинулся прочь.

Удалившись от того места на один-два коса, я сел на берегу, открыл шкатулку и достал из нее кипу свитков. На обертке было написано: «Тот, кому бог, по своей милости, посылает эту рукопись, должен знать, что сей спящий муж — везир Сулеймана ибн Давуда, да благословит его Аллах, по имени Асаф ибн Бархийя. Когда чаша жизни пророка Сулеймана наполнилась до краев, он призвал Асафа и повелел: «О проникающий в тайны сердца! Наступил предел нашему странствованию, пришло время покинуть этот мир. Я назначаю тебя правителем страны. Но со своим перстнем, который мне так дорог, я не расставался при жизни, не расстанусь и после смерти. На нем вырезаны все великие имена всевышнего. Перепиши же их на бумагу».

Потребовав чернильницу и калам, пророк Сулейман назвал Асафу имена Аллаха, а тот записал их на этой бумаге, которую всегда носил с собой. Когда почувствовал он приближение кончины, то, удалившись на остров, запер рукопись в шкатулку, поставил рядом с собой на троне и предстал перед богом. Поэтому тот, кому в руки попадет сия рукопись, пусть дорожит ею больше жизни, ибо в ней значатся великие имена всевышнего, исполняющие все желания и разрушающие чары. Им подвластны дэвы, пери, джинны, чародеи и люди, а владеющий этой рукописью не утонет в воде и не сгорит в огне».

Прочтя написанное, я возблагодарил всевышнего и сказал себе: «Милостив творец, ибо пока не откроет человеку тысячу выходов, не закроет ни одной двери. Хотя я лишился всего своего имущества, зато получил в вознаграждение такой дар, с помощью которого обрету все, что пожелаю». Тут прочел я вслух несколько великих имен и бросился в море. Гляжу, вода под моими ногами превратилась в зеркало. Узрев промысел создателя, я смело ступил вперед и три дня шел по воде.

На четвертый день прибыл я на этот остров, вошел в город и стал прогуливаться по базару. Вдруг вижу, жители запирают двери домов и лавок и покидают город. Удивившись, я стал спрашивать людей: «В чем дело? Куда вы идете?» Но никто не отвечал мне ни слова. Тогда и я двинулся за ними. Отойдя от столицы на несколько косов, все собрались на берегу. Тут увидел я меж ними седобородого старца в богатых одеждах. Рыдая, он говорил юноше, что стоял рядом: «О любимец отца! Зачем оставляешь ты меня одного в старости и ланцетом разлуки вскрываешь вены моего сердца? Как мне теперь жить?» Так причитал он, обнимая юношу и целуя его в лоб. Тот же был бледен и дрожал как тростник. Вскоре вслед за стариком заплакали и стар и млад. Через час юношу посадили в лодку, и раздались стоны и крики, будто пришел конец света. Тут из воды поднялся столб огня, и толпа, рыдая, побрела в город.

Я же, сев на берегу, издали наблюдал за тем юношей, подобным солнцу. Он, увидев, что все, простые и знатные, покинули его и остался лишь один человек, обратился ко мне: «Эй, дорогой, кто ты? Спасай свою жизнь и уходи отсюда. Зачем понапрасну ввергаешь душу в водоворот опасности и пучину смерти?» Я подошел ближе, сел рядом с юношей в лодку и сказал: «Эй, юноша, не тревожься. Даже если весь мир охватит ураганом, я не дам и пылинки коснуться твоей полы. Всевышний посылает облегчение в каждом испытании и дарует исцеление от всякой болезни — он подбирает ключ к любому замку. Освободи свое сердце от забот. Милостив Аллах! Однако открой мне, кто ты и что с тобой приключилось».

От моих слов он воспрял духом, и бледное лицо его порозовело. «Ясно мне, что господин — нездешний житель, — отвечал он. — Посему я с превеликим удовольствием расскажу вам все. Тот седой старец, что приходил сюда, окруженный свитою, падишах этого города, и, кроме меня, у него нет других сыновей. Я его единственный наследник. Недалеко от нас есть остров, который зовется Сулукия. Живет там колдунья по имени Бадра, прославленная искусством чародейства. Жестокой рукой ловит она здешних правителей в силок тиранства. Четырежды в месяц приходит в нашу страну и требует красивого юношу. Сначала она силой овладевает им, а потом, разорвав на куски, съедает. Ныне гадалка-судьба в гороскопе смерти отыскала мое имя. Потому-то меня оставили здесь, и скоро за мной явится колдунья».

Я почувствовал к юноше сострадание и сказал: «Потерпи немного. Я разделаюсь с ней». Так мы вели с ним беседу, как вдруг над морем поднялся столб пыли. Блеснула молния, с неба раздался громовой голос, и наступила тьма. Я вышел вперед и по рукописи прочел великое имя всевышнего. Вмиг исчезла мгла. Гляжу, к нам приближается старуха в платье из верблюжьей шерсти, и в руках у нее склянка с черным порошком. Подняв ее над головой, колдунья произнесла заклинание, и из склянки вырвались два языка пламени и закрыли собой все небо. Я вновь назвал великое имя Аллаха и дунул. Сей же миг огонь погас, склянка выпала из рук волшебницы и разбилась, а сама она в смятении бросилась было бежать, да я догнал ее, схватил за волосы и хорошенько отколотил.

Бадра каялась и клялась: «Никого больше не буду притеснять!» Наконец я отпустил ее, и она кинулась наутек. Затем я проводил царевича в город, и когда весть об этом дошла до падишаха, тот от радости скончался. И царевич, прибыв во дворец, стал падишахом. «Все свое государство доверяю я тебе, — сказал он, — и передаю ключи от казны. Но умоляю тебя именем бога, даровавшего тебе такую силу, не покидай меня. Если она снова объявится и пойдет на меня войной, я погибну без твоей помощи». И все жители страны умоляли меня о том же. Я согласился. Тогда падишах выдал за меня свою сестру, а я велел построить в этом уединенном месте дворец и жду, когда появится колдунья, чтобы убить ее.

Выслушав рассказ почтенного Якуба, Ризван-шах воскликнул:

— Это та самая колдунья, которая держит в неволе Рухафзу. Я буду благодарен тебе без меры, если ты освободишь ее из плена. И покуда жив, стану благословлять тебя.

Взяв царевича за руку, Якуб вышел из дома и отправился на берег моря. Произнеся великое имя, он по воде как посуху перешел на другой берег и приблизился к владениям Бадры. Затем, очертив вокруг царевича магический круг, он усадил его в безопасном месте, а сам пошел искать колдунью туда, где она, по рассказам, обитала. Смотрит, кругом ни души. Тогда Якуб взглянул мысленным взором и увидел, что под горой стоит дворец из черного камня, а у входа высится башня о четырех углах. Ее охраняют четыре каменных идола в человеческом облике. Перед крепостными воротами растет старый-престарый самшит, и на месте каждого листочка у него на ветвях цветы.

Почтенный Якуб представил себе, что он входит внутрь крепости, разрушает ее и освобождает из заключения Рухафзу. И с этим намерением направился к воротам. Вдруг поднялся ветер, и самшит, подобно невесте, которая откидывает с лица покрывало, сбросил с себя цветы и бутоны, что росли на его ветвях вместо листьев, и они взлетели в воздух. Запели соловьи, и каменные идолы у ворот затрубили в трубы. Послышался невообразимый шум. Из крепости вырвалось красное облако и заволокло небо. Сверкнула молния, грянул гром. Короче, при виде этого зрелища испугался бы и Рустам.

Два часа читал Якуб заклинания, а затем произнес великое имя Аллаха, и вмиг все стихло, а тьма рассеялась. Вдруг позади Якуба вонзилась в землю стрела. Удивившись, откуда она взялась, он вновь обратился к рукописи. Тут из неведомого мира зазвучал голос:

— О Якуб, все это козни Бадры. В страхе перед тобой спряталась она в своем дворце. Вырой яму там, где стоишь. Достань сундук, в котором лежит свиток, разрушающий ее чары. Делай все, как в нем написано. Захочет всевышний, и ты одержишь победу.

Откопав свиток, Якуб прочел: «О путешественник в краю чудес! Великую милость посылает тебе творец, даруя силу разрушать чары. Сперва повтори про себя великое имя Аллаха, что написано на полях свитка, и встань под старым самшитом. Когда листья его превратятся в птиц и улетят, еще раз произнеси великое имя и, закрыв глаза, нырни в водоем, что под деревом. Не бойся, произойдет волшебство, и ты увидишь, много чудес и диковинок. Тут уж ничего не предпринимай, не посмотрев в свиток».

Тогда, следуя написанному, Якуб произнес великое имя и встал под дерево. Возникло первое видение, и, закрыв глаза, он смело бросился в воду и пошел ко дну. Тут услышал он, как кто-то страшным голосом кричит:

— Хватай его, братцы, держи! Не дай ему уйти! Эй, Бадра, будь начеку. Явился разрушитель чар.

Наконец, ноги его коснулись земли и, открыв глаза, он не увидел ни крепости, ни дерева. Перед ним расстилалась плоская равнина, гладкая, как игральная доска. Посреди стоял летний дворец со златотканым навесом и богато украшенными занавесями. Внутри на возвышении сидела юная пери, подобная солнцу. Волосы ее были привязаны к крючку на потолке, на руках повисли кандалы, под бременем которых она согнулась. Лицо пожелтело, глаза с тоскою глядели на пустынную равнину, а из раковин очей жемчужной нитью струились слезы. За спиной пери возвышался стражник-негр, столь чернокожий, что в безлунную ночь не разглядеть его лица. Приложив к губам трубу, он готов был всякую минуту поднять тревогу.

Почувствовав сострадание к пленнице, Якуб подошел поближе и спросил:

— О красавица! Кто ты и почему томишься здесь в неволе?

— Я дочь падишаха джиннов, — отвечала она вздыхая, — имя мое — пери Рухафза. Колдунья Бадра держит меня в плену. Сколько горя терплю я от этого чернокожего! Смерть была бы для меня освобождением.

Вытащив из-за пояса меч, Якуб взмахнул им и рассек невольника пополам. Однако обе половины, упав на землю, превратились в людей и бросились на смельчака. Пери же, взлетев высоко в воздух, воскликнула:

— О сокрушитель чар! Ты хочешь убить Бадру и освободить Рухафзу из заключения. Предвидя твое намеренье, колдунья совершила это волшебство и посадила меня здесь в облике Рухафзы. Теперь тебе не спастись, даже если у тебя тысяча жизней.

Тут появилось огненное облако, и из него хлынуло пламя. А капли крови из тела разрубленного невольника обратились в чернокожих, и те целым войском двинулись на Якуба. Тот же принялся читать великие имена и стал неуязвим для злых духов. Вспомнил он, наконец, о свитке и, достав его из-за пазухи, прочел: «Эй, сокрушитель чар, берегись! Не приближайся к колдовскому созданию, принявшему образ Рухафзы, иначе оно и тебя опутает волшебством. Теперь следует произнести над наконечником стрелы величайшее имя Аллаха, которое написано на правой стороне свитка, и пронзить стрелой грудь колдовского создания. Тогда чары Бадры развеются и видение исчезнет».

Почтенный Якуб все так и сделал, и вновь поднялся страшный шум, и наступила тьма. Когда же кончилось это наваждение, перед ним не оказалось ни равнины, ни летнего дворца. Видит — стоит беломраморная ограда, а внутри нее четыреста разноцветных колонн. На каждой колонне сидит по зверю. А на одной, сделанной из хрусталя, диковинная птица, подобно хамелеону меняющая свой цвет. В клюве у нее тысяча отверстий, и из каждого несется мелодия. Все звери вокруг слушают их как завороженные. Якуб подумал: «Уж не сон ли мне снится? Где же это я очутился?» Однако голос птицы был так прекрасен, что он заслушался, и не прошло и часа, как окаменел по пояс.

Тут очнулся он, выхватил из-за пазухи свиток и прочел: «Будь начеку! Заслушаешься голоса волшебного феникса, никогда не освободишься от его чар. Посему прочти величайшее имя всевышнего над обломком камня и брось его в небо. Посмотришь, какое зрелище явит всесильный Аллах!» И как только Якуб метнул вверх камень, тот превратился в сокола, налетел на волшебную птицу и убил ее. И вновь небо покрылось мглой, и засверкала молния, а когда все стихло, исчезла ограда с колоннами.

Теперь же извольте послушать, что тем временем сделала Бадра. С помощью колдовских чар построила она себе дворец на склоне горы, а напротив него башню. На вершине башни находилось зеркало, в котором видны были разные чудеса и превращения. И все они отражались в другом зеркале, что стояло у нее во дворце. В нем-то она и увидела, что приближается сокрушитель чар. Тогда, оседлав огнедышащего дракона и взяв в помощники других чародеев, она полетела прямо к нему и закричала:

— Злодей! Спасаясь от тебя, я сотворила волшебные пределы, но и там ты не даешь мне покоя. Сейчас я сотру тебя в порошок.

Видит почтенный Якуб, перед ним сидит на драконе Бадра, окруженная свитой колдунов. А колдуны эти грязны и уродливы: волосы под мышками свисают до пояса, а те, что растут в носу, достают до губ. Они бормочут заклинания и бросают в Якуба семенами хлопка и горчицы. Тогда Якуб достал свиток и прочел: «Теперь чары развеялись, ибо сама Бадра предстала перед тобой. Произнеси величайшее имя и брось в нее свиток». Как только он сделал это, из земли поднялось пламя и охватило Бадру. Она кинулась бежать, но Якуб догнал ее и схватил за волосы.

Тут исчезли все наваждения. Глядит Якуб, а это то самое место, где он оставил Ризван-шаха, оградив его магическим кругом. Он подвел Бадру к царевичу и спросил:

— Ну, что с ней теперь делать?

— Узнай, где Рухафза, — ответил Ризван-шах.

Тот так и поступил.

— Она вон в той каменной темнице, — сказала колдунья.

Ризван-шах бросился туда, выломал дверь и видит — сидит Рухафза с ярмом на шее, в кандалах, опутана цепями так, что не пошевелиться. Тут царевич залился слезами и, вернувшись к Якубу, сказал:

— Скорее. Освободите ее от оков.

Тот проколол Бадре нос и потащил ее за собой на веревке в темницу. Там он произнес величайшее имя Аллаха и дунул на Рухафзу. Вмиг цепи рухнули, и возлюбленные пали к ногам Якуба. Сей великий муж поднял обоих и прижал к своей груди, а затем сказал:

— Не медлите. Поспешайте, ибо вы близки к желанной цели.

Затем он посадил обоих на спину Бадре и отправился в город Шейс.

Рассказ о том, как Рухафза, царевич и почтенный Якуб прибыли на остров Шейс и, отомстив Манучехру и Маймуне, стали править страной, а также о свадьбе пери и Ризван-шаха

Рассказчик повествует, что Якуб вступил в город и, войдя в крепость, направился к покоям Манучехра. Там он спрятался вместе с Ризван-шахом и повелел Рухафзе:

— Предстань перед Манучехром, посмотрим, что он будет делать.

Едва пери вошла в покои, Манучехр с Маймуной накинулись на нее с бранью. Манучехр хотел было схватить ее за волосы, но почтенный Якуб так огрел его дубинкой по голове, что тот, шатаясь, упал и отправился прямо в ад. Ризван-шах связал Маймуне руки и посадил Рухафзу на царский престол. Весть о случившемся разлетелась по городу. Явились все военачальники, придворные и советники, поздравили Рухафзу и поднесли ей дары.

— Мы и не ведали, что эти двое так поступили с владычицей небес, — говорили они. — Теперь же всевышний посылает вам процветание и благословляет ваше правление.

Рухафза повелела заточить Маймуну в башне на базарной площади, а труп Манучехра сбросить в море. А затем, приняв всех придворных к себе на службу, распорядилась устроить празднество.

— Отныне царствование ваше будет счастливым, — изрек почтенный Якуб. — Я же расстаюсь с вами и увожу с собой Бадру, чтобы, возвратясь на родину, предать ее мучительной казни. И пусть все узнают об этом, дабы никому не было повадно чинить злодейство.

И взяв колдунью за узду, он отправился на остров Какум, а придя туда, велел разложить огромный костер и сжег на нем колдунью. Узнав о ее смерти, обрадовались женщины и мужчины, старые и малые. А тамошний падишах задал роскошный пир.

Ну, а теперь расскажем о пери и царевиче. Когда Рухафза и Ризван-шах наконец обрели друг друга, то вознесли молитвы к престолу всевышнего. Придворные одарили их драгоценностями и украшениями. Утих ураган горя и печали, и от благоуханного ветерка счастья в каждом доме расцвели бутоны сердец. Весь город дивился: «Такого еще никогда не бывало!» И впрямь, когда пришел вечер, дворец осветили фонарями и светильниками, как в праздник шаб-е барат. Рухафза усадила Ризван-шаха в своих покоях и созвала верных наперсниц. При взгляде на царевича у пери на глазах навертывались слезы, как капли росы на лепестках розы.

— О Ризван-шах, — говорила она. — Из-за любви к тебе на мою долю выпало немало горя. Бог свидетель, что в неволе я ни разу не подумала о себе. День и ночь тревожилась я о розе твоей любви. А теперь слезы смывают печать разлуки со страницы сердца.

И когда пришел вечер, отведав яств, они возлегли на ложе под балдахином и всячески услаждали друг друга, пока радостная ночь близости не стерла из памяти скорбный день разлуки. Оба были счастливы без меры и изумлялись, во сне ли они иль наяву. И так скоротали они ночь в наслаждениях. Между тем забрезжил рассвет, и прохладный утренний ветер принялся гулять по аллеям цветника. Тут явились слуги и отвели любовников в баню, а после купания нарядили в расшитые драгоценными камнями богатые одежды.

Рухафза надела шелковые, вытканные золотом шальвары: завязки их были выложены жемчугом, а пояс — изумрудами. Потом ее облачили в муслиновое платье гранатового цвета, украшенное каймой из рубинов. Короче, убор ее был так прекрасен, что невозможно описать. В алом платье она была подобна огню, вспыхнувшему в цветнике красоты от роз изящества и кокетства. Словно утреннее светило, озаряющее небосвод на исходе ночи, ее лицо, равное солнцу, бросало отблеск на одежды. Вырез воротника схвачен был алмазной застежкой, секрета которой не постичь никому, кроме влюбленного. И наконец, точно алое облако, окутало ее покрывало, по краю которого молнией блистала кайма.

Тут тихо вошел Ризван-шах в великолепном убранстве и сел на трон рядом с нею, подобно тому, как Солнце соединяется с Муштари. И от радости в цветнике их надежд не осталось ни одного нерасцветшего бутона. Так украсили они собою дом веселья, а затем отовсюду во дворец счастья явились пери в богатых нарядах и начали танцевать. Несколько дней длился праздник, пока Рухафза не приказала везирам:

— Скорее готовьте все к нашей свадьбе и зовите всех знатных жителей горы Каф. Украсьте дворец, что стоит в пяти косах от города. Отведите туда Ризван-шаха и доставьте все, что потребуется для свадебного поезда.

И вот придворные, окружив Ризван-шаха пышной свитой, проводили его в этот дворец. А жених разослал письма приближенным и военачальникам своей страны, и те поспешили с дорогими подарками в город Шейс. Узнав об их прибытии, Рухафза выслала навстречу своих подданных и пожаловала каждому гостю халат соответственно его званию. Одним словом, в день, когда был заключен союз двух светильников из собрания красоты, вокруг них вились пери, подобно мотылькам, с дарами и подношениями. Начался великолепный пир, повсюду плясали луноликие красавицы и раздавались праздничные клики. Затем устроили празднество в доме жениха, и тысячи прислужниц внесли на головах золотые и серебряные сосуды, украшенные эмалью.

Наконец, жених сел на коня и торжественно отправился во дворец невесты. Пять дней под сводами свадебного шатра жениха и невесту умащали благовониями. На шестой день прибыли подружки Рухафзы и окрасили ладони и ступни жениха хной. Повсюду звучали праздничные мелодии. В дорогих одеждах на конях гарцевали придворные жениха. Музыканты исполняли рагу парадж и били в барабан, прославляя новобрачных. И столько толпилось вокруг пери, что радостный гул достигал до самого неба. Выезд жениха составляли роскошные паланкины, вышитые сиденья которых были изукрашены рубинами, изумрудами и пластинками из золота и серебра. По обеим сторонам плыли расшитые золотом носилки, в которых пели и танцевали пери, юные годами и прекрасные лицами.

Ризван-шах в пышном убранстве ехал верхом, овеваемый опахалами из перьев птицы феникс.' Сотни алых и зеленых фонариков и золотых светильников разгоняли вечерний сумрак. К тому же светила луна и ввысь взлетали потешные огни, рассыпаясь в воздухе, словно нить гранатов. А тысячи шутих и бенгальских огней, похожих то на павлина, распустившего хвост, то на слонов, сражающихся с дэвами? А цепь горящих факелов, что протянулись от дома жениха к жилищу невесты? Когда свадебный поезд прибыл к дворцу невесты, глазам гостей открылось великолепное здание, которому могли бы позавидовать даже райские дворцы. Внутри него хлопотали пери.

Посреди зала стоял изукрашенный маснад. На него-то и усадили жениха. Покои освещались восковыми свечами с камфорой и благоухали духами. Парадно одетые придворные окружили Ризван-шаха.

А теперь заглянем в покои Рухафзы. Там она восседала нарядно убранная, и пери пели вокруг нее свадебные песни. Приготовленные для новобрачных сиденья были украшены самоцветами и цветочными гирляндами. Матери жениха и невесты в шутку ударяли друг друга цветущими ветвями, а прислужницы пели озорные частушки. Одним словом, невозможно описать, сколь прекрасна была эта картина.

Как только брачный обряд был совершен, везиры проводили жениха в опочивальню и разрешили новобрачным взглянуть друг на друга. А потом царевич и пери возлегли на ложе, и из цветника желания выросли две цветущие ветви. От благоуханного ветерка счастья раскрылись лепестки бутона надежды. Испив из чаши вина близости, оба были счастливы, как Луна и Муштари во время осеннего равноденствия.

Когда пришло утро, Ризван-шах отправился в баню, а потом занял свое место в собрании. И тут по приказу Рухафзы амиры и везиры признали его своим падишахом и возвели на престол. Несколько месяцев длились торжества. А по окончании празднества царевич даровал каждому гостю халат по его чину и званию и всех отпустил по домам.

Целый год жил Ризван-шах в этой стране. А затем, созвав совет, изъявил свою волю:

— Нашей державе грозит разорение. Следует нам наведаться туда.

— Ну что ж, — отвечала Рухафза, — живи год здесь, год там.

На том и порешили, и, снарядив в дорогу большой караван, Ризван-шах отправился в Чин.

Рассказ о том, как царевич прибыл в свою страну с войском джиннов и, победив правителя Хотана, вступил в Чин

А теперь послушайте о событиях в стране Чин! Когда Ризван-шах таинственно исчез, везиры выбрали нового падишаха. А через несколько лет правитель Хотана восстал против него и вознамерился покорить Чин. Видят подданные, владыке их, увы, не справиться с врагом. Войско, горюя о Ризван-шахе, разбрелось в разные стороны, а падишах заперся в замке, укрепив крепостные стены и валы. Позади рва расставили стражников, лучников и стрелков, а под стенами разложили бутыли с нефтью и чаны с гарным маслом.

Вскоре подошла хотанская армия и встала на расстоянии полета ядра. Смотрят, крепость готова к осаде, и овладеть ею можно не силой, а только хитростью. Навели они пушки, и бой начался. А в лесу хотанцы устроили тайную засаду, окопавшись со всех сторон. В сумерках спрятав там пушки и часть своего войска, падишах Хотана повелел коннице утром начать осаду крепости.

И когда властелин востока — солнце, разбив армию звезд, взял черную крепость ночи, неисчислимая хотанская рать двинулась на штурм. Однако горожане тоже были начеку. Сколько было в городе жителей, все как один укрылись во рву, опоясавшем крепость, и вражеские ядра пролетали над их головами. Тут хотанские конники приблизились к стенам города и видят, что его защитники неуязвимы для вражеских пушек. Тогда послали они за теми воинами, что прятались в засаде, — и грянули их пушки. Осажденные удивились, но продолжали стойко сражаться. Из-за глубоких рвов хотанцам до сих пор не удавалось вступить в город, но теперь воины, что напали из засады, разрушили насыпь, и ров наполнился землей.

Ну, а что тем временем происходило в замке?

Схватив щиты и мечи, люди приготовились к бою, решив про себя: «Если крепость падет, умрем, но врага истребим». И каждый воссылал мольбы всевышнему: «О великий Аллах! Услышь наши молитвы, спаси от напасти и пошли с небес Ризван-шаха и Рухафзу с сонмом пери».

— Эй, глупцы, — закричал тут падишах Хотана, — вы, верно, решили, что я далеко, раз так расхрабрились. Вам от меня не уйти!

Он кичился своим войском и своей силою, а посему подумал о Ризван-шахе так: «Я его ничуть не слабее. Пускай приходит, посмотрим, чья возьмет». Между тем царевич, подойдя к городу, предупредил джиннов:

— Вы — духи, а они — люди, не может быть между вами сравненья. Я сам покараю врага на поле брани.

Когда горожане увидели Ризван-шаха, то все — вместе с везирами и сардарами — покинули город и перешли к нему на службу. И великие и малые обрадовались, и каждый согласно своему званию поднес царевичу дары и украшения. Вмиг собралась его армия, и день прошел в радости и веселье. Как только стемнело, шах Хотана отдал приказ идти в наступление, и об этом возвестили трубы, горны, рога, литавры и барабаны. Гонцы принесли эту новость Ризван-шаху.

— Готовьте и наше войско к бою, — повелел тот.

Вся ночь прошла в ожидании битвы. Воины проверяли стрелы, точили мечи, чистили доспехи. Друг обнимал друга, приятель — приятеля, ибо Аллах знает, кто утром умрет, а кто останется в живых. Итак, минула ночь, и, когда рассвело, шах Хотана вывел на поле боя шестьдесят четыре тысячи вооруженных всадников. Войско выстроилось род к роду, вид к виду, цепь к цепи, ряд к ряду, сотня к сотне, тысяча к тысяче.

Тем временем алое солнце вышло из созвездия Рака и рассеяло своим сиянием ночную мглу. Ризван-шах появился в полном вооружении во главе сорока тысяч всадников и построил свое войско напротив хотанского. Передовой, замыкающий и боковые отряды составили четырнадцать рядов. Водоносы, напоив воинов, удалились, а глашатаи, выйдя вперед, объявили:

— Эй, храбрецы! Кто жаждет смерти? Пусть выйдет на поле и обагрит своей кровью его зеленый покров или снесет голову противнику.

Тут перед воинами словно встала сама смерть, сложив в приветствии руки; с обеих сторон летели стрелы, слышалось конское ржанье, латы всадников застили белый свет. Шах Хотана, закованный в броню, выехал на середину поля и стал показывать свое военное искусство, а потом приблизился к Ризван-шаху и вызвал его на поединок. И как только он прокричал вызов, царевич, подобно языку пламени, метнулся в его сторону и с такой силой ударил шахского иноходца, что тот отступил на несколько шагов.

— И с такими-то силами вышел ты на поле боя! — насмешливо воскликнул Ризван-шах. — Разве способен ты на богатырский поединок?

Тогда шах Хотана выхватил из ножен сверкающий как ртуть меч, что поражает врагов без промаха, и занес его над головой царевича. Но тот, подставив щит, мощной рукой умело отразил удар и, вынув из-за пояса сияющий подобно алмазу меч, воскликнул:

— Эй, берегись! Потом не говори, что я тебя не предостерег. — И с этими словами бросился на врага. Шах, защищаясь, поднял щит, но рука Ризван-шаха была крепка, а меч — тяжел. Он разрубил стальной щит, как кусок сыра, и рассек противника по грудь. Шах упал с коня, а его воины, вскинув копья, сабли, пики и кинжалы, со всех сторон окружили Ризван-шаха. Царевич рубил мечом направо и налево, и как овцы разбегаются от разъяренного льва, так бежали от него враги. Тут пришло ему на помощь войско Чина.

Увидела этот бой Рухафза и повелела джиннам:

— Покажите-ка этим невежам!

Тогда те вмиг подняли царевича в воздух, посадили его на трон, а сами стали бить хотанских воинов. Многие из них полегли на поле битвы, а те, что остались в живых, спаслись бегством и вернулись на родину.

А Ризван-шах с победой вступил в город и взошел на царский престол. Он помиловал подданных правителя Хотана, простил им налоги в казну за несколько лет и зажил в счастии и благополучии.

Индонезия

Из „Сказания о вершителе судеб”

ПОВЕСТИ О ЛАНГЛАНГЕ БУАНЕ

Эту повесть сочинили рассказчики стародавних времен, чтобы поведать о восседающем на славном престоле достохвальном государе, наделенном великой сокровенной силой, повелителе множества высокородных владык. Не счесть было у него во дворце знатных прислужниц и кормилиц, и сиял тот дворец от яркого света китайских фонариков, светильников и свечей. Поистине велико было могущество государя Махараджи Пуспы Индры!

В счастливый день родилась у государя дочь, по красоте не знавшая себе равных в Небесном Царстве. Она вся сверкала, будто золотая, даже глазам было больно смотреть на нее. Кесумой Деви нарекли государь и государыня царевну и повелели возвести для нее дворец посреди равнины. Собирались там небожители поразвлечься, стравливали слонов, при лунном свете предавались забавам духи. И была та равнина столь прекрасна, что назвали ее равниной Восторга.

Тот, кто сложил эту повесть, рассказывает, будто все раджи без памяти влюблялись в царевну, стоило им увидеть ее портрет. Без единого сорок царевичей сваталось к Кесуме Деви, но всем им Пуспа Индра предпочел сына Махараджи Индры Менгиндры Дэвы, двоюродного брата своей супруги, за которого и просватал царевну. Юноша был до того хорош собой, что казалось, солнце взошло в небесах, когда он выходил прогуляться днем, а ночью — будто воссияла полная луна. Родители нарекли сына Индрой Шахом Пери и даровали ему во владение огромное царство.

А теперь расскажем о Махарадже Пуспе Индре Кучи. Сам он правил могущественным царством Лела Гамбара в землях сынов человеческих, а брат его царствовал на Яве. Все время государь проводил в радости и веселье, не было дня, чтобы он не пировал с везирами, военачальниками и воинами, и лишь изредка принимал посланцев. Как-то ночью, когда государь опочил, явился ему во сне старец и молвил: «О Махараджа Пуспа Индра Кучи, пробудись! А как только наступит утро, отправляйся на охоту, и когда попадется тебе на пути куст жасмина, сорви с него цветок и съешь. Со временем тот цветок превратится в мальчика. Мальчик вырастет мужественным и смелым и воцарится в Небесном Царстве».

Выслушав те слова, государь пробудился, сел на ложе и рассказал жене о том, что видел во сне. Когда же рассвело, государь покинул опочивальню, направился в зал для приемов, воссел на трон и обратился к главному везиру: «О дядюшка главный везир, я желаю поохотиться завтра, прикажи собираться в путь».

Главный везир выполнил повеление государя, приготовил все, что надобно для охоты, и на следующий день Махараджа Пуспа Индра Кучи, сопровождаемый воинами, под звуки оркестра отправился в путь. Когда подошли к лесу, государь приказал начинать охоту. Сам же отыскал куст жасмина, с единственным распустившимся на нем цветком, сорвал цветок и заложил за ухо, чтобы потом съесть. Воины настреляли несметное множество дичи. Государь в великой радости возвратился во дворец, где снова принялся пировать и веселиться.

Вскоре государыня понесла. Когда Махараджа Пуспа Индра Кучи узнал об этом, он возликовал, повелел музыкантам играть, как и подобает владыке, познавшему великую радость. После же государь устроил пир с везирами, военачальниками и воинами и столь щедро одарил дирхемами дервишей и нищих, что они сразу разбогатели.

В положенный срок государыня разрешилась от бремени мальчиком дивной красоты цвета изумруда. Он весь сиял, даже глазам было больно смотреть на него. Сто семьдесят знатных кормилиц и нянек пестовали новорожденного, а простых служанок и не счесть. Нарекли младенца Индрой Бумайей. Царевич рос и день ото дня становился все краше. Был он сладкоречивым, щедрым, умелым в забавах, постиг все искусства, знал ратное дело и что ни день тешился с юными царевичами, неизменно беря верх над ними.

А теперь расскажем о старой пери, обитавшей на горе Мулиа, бабке семи небесных дев, взятых в услужение к царевне Кесуме Деви. Затаив обиду на государя за то, что тот приставил ее внучек прислуживать царевне, она отправилась на равнину Восторга, похитила портрет Кесумы Деви и доставила его в земли сынов человеческих. Как раз в ту пору царевич Индра Бумайя почивал, и ему приснилось, будто какая-то старуха вознесла его в Небесное Царство, привела ко дворцу и молвила, указав на портрет Кесумы Деви: «О внучек, взгляни, это царевна Кесума Деви, дочь Махараджи Пуспы Индры, владыки Небесного Царства, внука Лангланга Буаны».

Стоило Индре Бумайе взглянуть на портрет, как он тотчас впал в беспамятство и до утра не приходил в себя. Тогда кормилицы и прислужницы с плачем предстали перед Махараджей Пуспой Индрой и поведали ему о том, что случилось с Индрой Бумайей. В страхе бросились государь с государыней во дворец к царевичу и увидели его распростертым на ложе. Государыня обняла царевича, горько заплакала, а глядя на нее, запричитали служанки.

И так и эдак старались привести царевича в чувство, все тщетно. Тогда, исполненный великой печали, раджа Индра Кучи повелел созвать астрологов и врачевателей, и те предстали перед государем без промедления. Молвил, обратясь к ним, государь: «Загляните в книги предсказаний и поведайте, что случилось с царевичем». Ученые мужи почтительно поклонились, раскрыли свои книги, покачали головами и так ответствовали: «О господин наш, повелитель мира, безмерное счастье суждено царевичу. Он обретет величие, завладеет огромным царством, и ему будут подвластны все небожители, духи, джинны и пери. На время царевичу придется с вами расстаться, но разлука будет недолгой и вскоре царевич снова предстанет перед нашим царственным господином».

Семь дней и семь ночей Индра Бумайя пролежал в забытьи. На восьмой же день поднялся с ложа, огляделся, увидел государя и почтительно перед ним склонился. Спросил его государь: «О дитя мое, Отчего впал ты в беспамятство?» Ответствовал Индра Бумайя: «О мой господин, во сне я увидел земли несказанной красоты и оттого впал в беспамятство». Услышал это Махараджа Пуспа Индра Кучи и в великой радости оттого, что с царевичем ничего худого не случилось, возвратился во дворец. Царевича же обуяла такая страсть к красавице, которую он увидел на портрете, что он не мог ни есть, ни спать, несмотря на мольбы кормилиц и служанок.

По прошествии недолгого времени царевич предстал перед государем и государыней, дабы испросить высочайшего соизволения отправиться на поиски возлюбленной. Государь приветствовал царевича и молвил: «О дитя мое! Сядь рядом со мной и скажи: отчего ты не ешь и не пьешь?» Индра Бумайя почтительно поклонился родителям, отведал бетеля из сосуда, который поднесла ему мать, приблизился к отцу и ответствовал: «О мой господин, повелитель мира, мольбы о прощении я повергаю к твоим стопам и прошу соизволения завтра же отправиться в путь». Услышав эти слова, государь и государыня заплакали, и молвила государыня: «О сын мой, зачем покидаешь ты отца своего и мать? Если возжелал ты взять в жены дочь какого-нибудь раджи, или туменгунга, или деманга, скажи, и мы тотчас ее посватаем. Только не оставляй нас, нам не пережить разлуки с тобой!» С поклоном ответствовал Индра Бумайя: «Не печальтесь, о мать и отец, позвольте вашему рабу отправиться на поиски той, чей прекрасный лик явился ему во сне. Как только я отыщу ее, тотчас возвращусь и припаду к вашим стопам. Вверьте же меня Всевышнему, который как никто иной печется о своих рабах!»

Выслушав почтительные речи царевича, государыня еще горше заплакала и запричитала: «О сын мой, зачем ты нас покидаешь? Отец умрет, о тебе тоскуя, скончается мать, о тебе печалясь. Осиротев, загрустят друзья, угаснет свет моего лица, государев дворец погрузится во мрак. От скорби померкнут китайские фонарики, светильники, и свечи горько заплачут, унылым станет зал для приемов. Может, были раджи с тобой непочтительны иль везиры были с тобой неучтивы? Оттого и решил ты покинуть страну».

Слушая причитания государыни, громко рыдали все обитатели дворца. Когда же стихли их рыдания, молвил Махараджа Пуспа Индра Кучи: «Задержись ненадолго, о сын мой. Я прикажу воинам собраться в путь, чтобы сопровождать тебя». Ответствовал Индра Бумайя: «О мой господин, мне не надобно провожатых, ибо сам я не ведаю, куда отправляюсь. Как только отыщу возлюбленную, без промедления возвращусь и предстану перед тобой, о повелитель мира». Сказав так, царевич испросил соизволения удалиться, вернулся к себе во дворец и возлег в опочивальне, а рабы и слуги стали на стражу, чтобы его оберегать. Всю ночь царевич не сомкнул глаз, ибо перед его взором неотступно стоял образ царевны Кесумы Деви.

Едва настало утро, Индра Бумайя вновь отправился к родителям, приветствовал их и молвил: «О господа мои, нынче же я отправляюсь в путь». Государыня обняла его, поцеловала, и из глаз ее полились слезы. Индра Бумайя же, почтительно поклонившись, покинул дворец и зашагал прочь из города.

Выйдя за городские стены, он отправился на запад, прошел через лес, затем через джунгли, пересек равнину. Немало несказанно прекрасных чудес повидал царевич, взбираясь на высокие горы, минуя бескрайние равнины, преодолевая топкие болота. В чащобах попадались ему свирепые звери — тигры и исполинские удавы, но все они склонялись перед Индрой Бумайей, почтительно его приветствуя.

Долго скитался царевич, покуда однажды не заприметил вдали гору необычайной красоты, высокую и величественную, которая вершиной своей касалась облаков. Подивился царевич и так помыслил в сердце своем: «Что за гора виднеется там вдали?» Подумал он так, направился к той горе, достиг через несколько дней ее подножия и встретил там старуху. Молвила старуха, обратясь к Индре Бумайе: «О юноша, откуда ты родом и чей ты сын?»

Ответствовал Индра Бумайя: «О почтеннейшая, я заблудился в лесу и сбился с дороги. Родом же я — сын человеческий, но я знаю, ты мне не веришь, ибо в обычаях людей презирать тех, кто покинул родную страну». Молвила старуха: «Скажи мне, что привело тебя в эти труднодоступные земли, куда прежде никто из рабов божиих не захаживал?» Ответствовал Индра Бумайя: «О почтеннейшая, меня зовут Индрой Бумайей, я сын Махараджи Пуспы Индры Кучи из страны Лела Гамбара». Сказав так, царевич поведал старухе о том, как увидел во сне портрет царевны Кесумы Деви, и молвила тогда старуха: «Знай же, нелегко тебе будет жениться на царевне Кесуме Деви, ибо ведомо мне, что просватана она за царевича Индру Шаха Пери. Если же во что бы то ни стало ты решил заполучить ее в жены, ступай к Сери Махарадже Сакти, сыну Махараджи Менгиндры Дэвы. Он обучит тебя волшебным чарам, и ты сможешь вести войну в Небесном Царстве. Павши в бою, сможешь ожить, обращенный в пепел — вернуться к жизни. Только так, с помощью волшебных чар, ты добудешь в жены царевну Кесуму Деви».

Спросил Индра Бумайя: «Почтеннейшая, скажи, где обитает Сери Махараджа Сакти и что я должен сказать, когда явлюсь к нему?» Ответствовала старуха: «Если ты желаешь отправиться к Сери Махарадже Сакти, следуй за мной на эту гору. На вершине ее предается подвижничеству государь по имени Махареси Антакуса, поистине неизмерима его сокровенная сила. Поучись прежде у него. И еще хочу тебе сказать, что у меня есть талисман, с помощью которого можно обернуться птицей, или другой живой тварью, или цветком жасмина». Молвил Индра Бумайя: «О почтеннейшая, если я любезен твоему сердцу, подари мне этот талисман». Услыхав это, старуха достала талисман, подала царевичу и сказала: «Когда захочешь им воспользоваться, мысленно произнеси мое имя». Индра Бумайя взял талисман и спросил старуху: «О почтеннейшая, скажи, как называется эта гора?» Ответствовала старуха: «Она называется Индра Махарупа».

Так, беседуя, Индра Бумайя вместе со старухой стал подниматься на гору и глаз не мог оторвать от той горы, так была она прекрасна. Когда же достигли они вершины, царевич узрел Махареси Антакусу, восседавшего в окружении учеников. Молвил Махареси Антакуса ученикам своим и святым отшельникам, обитавшим на горе: «Ступайте, о господа мои, навстречу царевичу Индре Бумайе, сыну Махараджи Лелы Гамбары, приветствуйте его». Отшельники, не мешкая, вышли навстречу Индре Бумайе и, увидав его, молвили: «О господин, быстрее поднимайся на гору». И царевич вместе с ними поспешил к крытой веранде, где восседал Махареси Антакуса. Тот же спустился с возвышения и оказал царевичу всевозможные почести, а царевич низко склонился перед царственным отшельником.

Молвил Махареси Антакуса: «Куда путь держишь, о юноша, и что привело тебя сюда?» Ответствовал Индра Бумайя: «Я пришел лишь затем, чтобы встретиться с тобой, о мой господин». И царевич поведал отшельнику о своих скитаниях. Махареси Антакуса выслушал его, улыбнулся и молвил: «О юноша, если ты хочешь жениться на Кесуме Деви, отправляйся к Махареси Кесне Чендре, наставнику великого множества отшельников. В пути ждет тебя грозная опасность, но ты одолеешь ее». Спросил Индра Бумайя: «А где обитает тот великий подвижник?» Ответствовал Махареси Антакуса: «Чтобы добраться до него, надобно идти на запад. По пути встретится тебе дом, туда прилетит зеленый жук и сперва обернется старухой, после же — юной красавицей. Смотри не прельстись той красавицей! Прельстишься — вовек не получишь в жены Кесуму Деви. И еще, о сын мой, предстоит тебе сразиться на поле брани, так что будь осторожен. Зато потом ждет тебя великая радость».

Выслушав речи Махареси Антакусы, молвил Индра Бумайя: «О отец мой, если я любезен твоему сердцу, подари мне на память какую-либо вещицу». Ответствовал Махареси Антакуса: «Есть у меня талисман, стоит тебе пожелать, и с неба на землю обрушится вихрь, польет ливень, загрохочут громы, засверкают молнии. Или же появится многотысячное воинство. Кроме этого талисмана, мне нечего тебе подарить». Услыхав это, Индра Бумайя обрадовался и принял из рук отшельника талисман. После же он испросил соизволения удалиться, и молвил тогда Махареси Антакуса: «Если попадешь в беду, мысленно произнеси мое имя, и я тотчас явлюсь». Простившись с отшельником, царевич пошел на запад и в пути повидал множество прекрасных чудес Всевышнего. Он то спускался в глубокие пещеры, то взбирался на высокие горы, то пересекал бескрайние равнины.

Наконец царевич достиг равнины Анта Беранта и невольно залюбовался ею. Посреди равнины стояло одно-единственное дерево с голыми ветками, под деревом тоже не росло ни травинки, и земля казалась разостланной циновкой. Продолжая свой путь, Индра Бумайя набрел на благоухающий куст жасмина, который вдруг заговорил человечьим голосом: «Пожаловал мой господин Индра Бумайя. Я давно по нему тоскую, и вот наконец мы встретились!» Молвил Индра Бумайя: «Что за чудесная равнина, где цветы говорят человечьим голосом!» Окликнул его цветок: «Подойди, милый мой, развей мою печаль!» Услыхав это, Индра Бумайя сорвал цветок, чтобы воткнуть его в волосы, но, вспомнив о царевне Кесуме Деви, горько заплакал и швырнул цветок на землю. Цветок громко рассмеялся, обернулся попугаем и, усевшись на ветку гранатового дерева, пропел такой пантун:

Плывет солома по глади вод,

Ее на берег несет прибой.

Обычной птицей кто назовет

Ту, что сейчас говорит с тобой?

Индра Бумайя еще больше удивился и пошел дальше. Тут подлетел к нему с громким жужжанием зеленый жук небывалой красоты, потом вдруг исчез, и перед царевичем вырос дом. Царевич вошел и увидел согбенную в три погибели старуху с белыми, как хлопок, волосами. Но старуха тоже исчезла и на ее месте появилась девушка лет двенадцати, прекрасная, словно полная луна в четырнадцатую ночь.

Глядя на все эти превращения, Индра Бумайя так помыслил в сердце своем: «Не об этих ли чудесах говорил мне Махареси Антакуса?» Только было хотел царевич покинуть заколдованное место, как равнина вдруг превратилась в бескрайнее море.

Между тем девушка окликнула царевича: «О юноша, куда же ты теперь пойдешь — ведь кругом вода. Даже птице отсюда не выбраться». Услыхав это, Индра Бумайя разгневался и с яростью змеи, свернувшейся для броска, вскричал: «Ты живешь в лесу и потому не ведаешь учтивости! Отвечай, кто ты и что делаешь на этой равнине! Если солжешь, я не мешкая лишу тебя жизни». Все тело царевича цвета изумруда засверкало ярче пламени, и девушка в страхе ответствовала: «О юноша, я дочь государя небожителей-чендров, а зовут меня Чендра Лела Нур Дела». Молвил тогда царевич: «О красавица, отныне будь мне сестрой в горнем мире». Услыхав те слова, ответствовала царевна: «Я согласна, о мой названый брат». С той поры Индра Бумайя поселился во дворце царевны, и она научила его колдовским чарам.

Как-то раз обратилась Чендра Лела Нур Лела к царевичу с такими словами: «О мой брат, от бабки достался мне талисман. С его помощью можно вызвать дождь из камней, зловещие багряные тучи, многотысячное воинство, можно свободно ходить по воде. Стоит лишь мысленно произнести мое имя, как из талисмана явятся четверо джиннов и исполнят любое твое желание». Услыхав это, Индра Бумайя возликовал и взял у царевны волшебный талисман.

А теперь расскажем о радже Джохане Шахе Пери из страны Пердана Килат, женихе царевны Чендры Лелы Нур Лелы. Однажды он пошел на охоту, поднялся на гору и увидел дворец посреди равнины, а во дворце — Чендру Лелу Нур Лелу рядом со статным необыкновенно красивым юношей. В сильном гневе раджа спустился с горы и со своим воинством джиннов и небожителей-дэвов устремился на равнину Анта Беранта. Равнина наполнилась боевыми кличами воинов, подобно грому небесному заглушившими все остальные звуки.

Спросил Индра Бумайя: «О сестра, что за воины явились сюда?» Ответствовала царевна: «О брат мой, перед тобой войско раджи Джохана Шаха Пери. Не мешкай, бери талисман и действуй!» Усмехнулся Индра Бумайя и молвил: «Вы только взгляните на этого Джохана Шаха Пери, ему и на ум не приходит разобраться, в чем дело!»

Меж тем армия Джохана Шаха Пери приблизилась ко дворцу, и раджа выслал вперед четырех военачальников, которые громко возгласили: «Эй, юноша! Выходи сразиться с нашим господином, нечего прятаться за стенами дворца!» Молвил Индра Бумайя, обратясь к четырем джиннам, изошедшим из талисмана: «О мои братья, не мешкая отправляйтесь на бой с Джоханом Шахом Пери». Джинны почтительно поклонились, и началось сражение. Оба воинства бились насмерть, и в шуме невозможно было различить голоса воинов. Увидав, что великое множество его воинов пало, раджа Джохан Шах Пери в гневе вскричал: «Завтра я сам выйду на поле брани!» Тут воины принялись кричать еще громче, грянул государев оркестр, и тогда Индра Бумайя с улыбкой обратился к царевне: «Вот знак того, что завтра сам Джохан Шах Пери выйдет на битву».

Перед восходом солнца, едва забрезжил рассвет, а звери не вышли еще на добычу, в обоих воинских станах загремели барабаны, и воины приготовились к бою. Вскоре на равнине Анта Беранта появился раджа Джохан Шах Пери со своим неисчислимым войском, и предводители джиннов, как и в первый день, возгласили: «Эй, одноглавый, выходи на битву, нечего прятаться за спинами джиннов, изошедших из талисмана! Не иначе как ты струсил!»

Царевич усмехнулся и так сказал царевне: «О сестрица, слышишь, предводители раджи Джохана Шаха Пери вызывают меня на бой». Ответствовала Чендра Лела Нур Лела: «О мой господин, не вступай в сражение. Пусть джинны из талисмана бьются с раджей. Ты не искушен в битвах с джиннами, и случись с тобою беда, твои отец и мать на меня разгневаются». Индра Бумайя улыбнулся и молвил: «О моя госпожа, я предаюсь на волю Аллаха, ибо он неизменно печется о рабах своих». Сказав так, царевич облачился в воинские доспехи, и тотчас же в его стане загремели барабаны. Затем он воззвал к талисману Махареси Антакусы, и перед ним явились четыре джинна в боевых доспехах, а с ними — конь зеленой масти, который склонил голову перед Индрой Бумайей. Индра Бумайя вскочил на коня и выехал на равнину Анта Беранта.

Увидав, как хорош собою царевич, раджа Джохан Шах Пери подивился и так помыслил в сердце своем: «Верно, это и есть юноша, пленившийся царевной Чендрой Лелой Нур Лелой». И молвил он, обратясь к Индре Бумайе: «О сын человеческий, начинай бой, яви свое искусство». Ответствовал Индра Бумайя: «Не в моих правилах начинать бой, начинай ты». Тут раджа Джохан Шах Пери обнажил меч и хотел обрушить на царевича удар, но тот отбил удар плетью, раджа во второй раз попытался ударить Индру Бумайю мечом, но тот снова отразил нападение. И столь яростным был их поединок, что изо рта Индры Бумайи вылетело сверкающее пламя, багряное, точно кровь.

Настал черед Индры Бумайи разить мечом, но Джохан Шах Пери отбил его удар крисом, из которого вырвалось пламя. После же царевич осыпал раджу огненными стрелами. Опаленный теми стрелами, Джохан Шах Пери спешился и вновь принялся биться с царевичем на мечах — густой дым и языки пламени взвились к небесам. Оба воителя являли равное мужество и силу, и ни один не мог одолеть противника. Три дня и три ночи бились они. Потоки крови пролились на землю, от множества стрел, выпущенных воинами, ясный свет сменился непроглядным мраком. У кого были мечи, разили мечами, у кого были крисы, пронзали врагов крисами, у кого были копья, кололи противников копьями. Кони рвали друг друга зубами, слоны сшибались бивнями. Так сражались два воинства, равные меж собой по силе и доблести, и ни одно не желало отступать.

Тот, кто сложил эту повесть, рассказывает, что битва длилась целых семь дней, и победителя все еще не было. Меж тем Махареси Антакуса с горы Индра Махарупа, восседавший в окружении святых отшельников и йогов, однажды сосредоточился на мысли о царевиче Индре Бумайе и понял, что он бьется на поле брани. Тогда царственный отшельник решил повидаться с Индрой Бумайей и, обсудив это дело с учениками, явился на равнину Анта Беранта вместе с отшельниками — обитателями горы.

Заприметив приближающегося Махареси Антакусу, Индра Бумайя поспешил ему навстречу и почтительно приветствовал. Махареси Антакуса обнял царевича, расцеловал и спросил: «Из-за чего, о юноша, ведешь ты это сражение?» Царевич обо всем поведал отшельнику, и Махареси Антакуса, выслушав его, отправился к повелителю джиннов, Джохану Шаху Пери. Повелитель джиннов низко поклонился отшельнику, а Махареси Антакуса, выказав Джохану Шаху Пери свое уважение, воссел подле него и молвил: «О сын мой, зачем ты затеял эту битву? Не разумнее ли тебе прийти к согласию с царевичем Индрой Бумайей, ибо, как и ты, он могущественный властитель. Тогда твое имя прославится в землях сынов человеческих, и тебе не придется попусту губить своих воинов».

И Махареси Антакуса в подробностях поведал Джохану Шаху Пери историю Индры Бумайи. Государь джиннов выслушал его, возликовал и молвил: «Раз так, о отец мой, то хорошо бы тебе поговорить с моим братом, Индрой Бумайей, и узнать, согласен ли он уладить все миром. К тому же я надеюсь на его помощь в одном деле». Услыхав те слова, Махареси Антакуса испросил соизволения удалиться и вернулся к Индре Бумайе. Царевич очень обрадовался, услыхав добрые вести, проводил царственного отшельника во дворец Чендры Лелы Нур Лелы и принялся угощать его всевозможными яствами и напитками.

Пока они пировали, к Индре Бумайе явились посланцы раджи Джохана Шаха Пери — четверо царевичей и четверо сыновей везиров. Прибыв во дворец, они предстали перед Индрой Бумайей, он же без промедления их приветствовал и молвил: «О мои братья, сядьте подле меня и расскажите, что вас сюда привело». Четверо царевичей низко поклонились Индре Бумайе и Махареси Антакусе и ответствовали: «Нас послал сюда твой старший брат Джохан Шах Пери и вот что наказал передать: «Бессчетное множество раз старший брат молит тебя о прощении и просит пожаловать к нему. А за сказанные им дерзкие слова старший брат приносит свои извинения, ибо он не ведал, кто ты, о господин». Индра Бумайя улыбнулся и молвил: «Зачем, о братья, вы говорите о прощении? Ведь более всего на свете я желаю стать покорным рабом моего старшего брата». Выслушав Индру Бумайю, четверо царевичей и четверо сыновей везиров испросили соизволения удалиться. Тогда Индра Бумайя молвил: «Передайте моему брату, радже Джохану Шаху Пери, что, если я буду жив, нынче же вечером приду навестить его».

Простившись, четверо царевичей возвратились к Джохану Шаху Пери и почтительно передали ему речи Индры Бумайи, а повелитель джиннов, выслушав их, преисполнился радости. Меж тем Махареси Антакуса молвил, обратясь к Индре Бумайе: «О сын мой, давай отправимся к радже Джохану Шаху Пери». Царевич и отшельник облачились в одежды невиданной красоты и направились ко дворцу государя джиннов. Когда Джохан Шах Пери узнал, что к нему явились Индра Бумайя и Махареси Антакуса, он не мешкая сошел с трона и оказал им всяческие почести. Индра Бумайя низко склонился перед раджей, а тот взял его и Махареси Антакусу за руки и усадил подле себя на позлащенные троны, пред которыми восседали подвластные раджи, везиры, военачальники и воины. Вскоре в зал для приемов внесли блюда с яствами, государь и его гости отведали яств, умастились благовониями, после чего везиры, военачальники и воины принялись вкушать каждый из своего блюда. Затем они отведали фруктов и тоже умастились благовониями, после чего слуги подали всевозможные напитки, по кругу пошла драгоценная чаша, изукрашенная самоцветами, и громко заиграл оркестр — ребабы, лютни, деревянные и бамбуковые свирели, гонги и тарелки.

После пира молвил раджа Джохан Шах Пери: «О мой брат, не печалься, скажи, чего ты желаешь, и я, покуда жив, всегда тебе помогу. Если даже мне суждено ради этого погибнуть». Услыхав те слова, Индра Бумайя понял, что у государя есть свое сокровенное желание, и так ответствовал: «О старший брат мой, твоя забота обо мне безгранична, и я с благодарностью ее принимаю. Если есть у тебя какое-либо желание, только прикажи, и я с божьей помощью его исполню. Пусть душа твоя будет спокойна». После этого раджа и царевич дали друг другу клятву верности, а Махареси Антакуса молвил, обратясь к Индре Бумайе: «О сын мой, сдержи же слово, данное государю, и устрой его свадьбу с царевной Чендрой Лелой Нур Лелой». С улыбкой ответствовал Индра Бумайя: «Я так полагаю, что совсем нетрудно устроить свадьбу моего старшего брата. Это дело сладится так же легко, как тает сахар во рту». Услышав это, Джохан Шах Пери безмерно обрадовался, а Индра Бумайя испросил соизволения удалиться и возвратился во дворец царевны.

Воссев подле нее, молвил царевич: «О сестрица, хочу дать тебе один совет — выходи замуж за раджу Джохана Шаха Пери. Он могущественный государь, и потому не должно тебе относиться к моим словам с небрежением». Услыхав те речи Индры Бумайи, так помыслила царевна в сердце своем: «Надобно внять совету Индры Бумайи. Ведь я — сирота, нет у меня ни отца, ни матери». И царевна ответствовала: «О мой брат, я послушаюсь тебя, ибо нет у меня иного советчика». После того как царевна скрепила свои слова клятвой, Индра Бумайя вновь отправился к радже Джохану Шаху Пери. Тот же поспешил сойти с трона, оказал Индре Бумайе надлежащие почести, взял его за руку и усадил на позлащенный трон пред лицом царевичей, везиров, военачальников и государевых посланцев. Молвил Индра Бумайя: «О мой брат, приготовь все необходимое, завтра же мы начнем предсвадебное бдение». Услыхав те слова, Джохан Шах Пери в великой радости приказал оркестру играть, и, повинуясь его приказу, джинны громко заиграли.

Индра Бумайя вернулся к царевне, воззвал к талисману, и из него тотчас явились тысячи джиннов и пери, которые возвели на равнине город со множеством дворцов и беседок, украшенных драгоценными каменьями девяти видов. В городе поселился народ небожителей-чендров, и веселью не было конца.

Меж тем Махареси Антакуса соорудил семнадцатиярусные свадебные носилки дивной красоты, и тогда во дворце Джохана Шаха Пери тоже началось веселье, заиграл оркестр, зазвучали пантуны. Одни играли на ребабах и лютнях, другие — на свирелях и флейтах, третьи — на гонгах и тарелках. Сладкоголосые певицы пели песни, люди танцевали, лицедеи показывали всевозможные представления — пьесы теневого театра, театра масок, исполнили танец баронган. В зале для приемов собрались игроки в шахматы и так громко кричали, что казалось, земля раскалывается от грома, ибо собрались там громогласные бугийцы и макассарцы.

Вскоре отправились повеселиться и царевич с Джоханом Шахом Пери. Индра Бумайя сыграл партию в шахматы, после чего они поспешили к музыкантам послушать, как те играют на ребабах. По прошествии сорока дней и сорока ночей в благоприятное время и сулящий удачу час слуги облачили Джохана Шаха Пери в роскошные одеяния, расстелили ковры и затянули парчой потолки дворца. Свадебные носилки государя изукрасили тончайшими шерстяными тканями суф, сахлат, айналбанат, золотым шитьем и повесили в них множество безоаров, излучавших яркое сияние. Когда же все было готово, Индра Бумайя пустил коня вскачь и выровнял ряды свадебного шествия, выступавшего под звуки оркестра. Слуги усадили Джохана Шаха Пери в носилки, раскрыли царственные зонты, усыпанные подобранными один к одному алмазами и украшенные нитями жемчуга, и с громким шумом подняли знаки государева достоинства на высоких древках и стяги, расшитые жемчугом, алмазами и золотом. После же носилки Джохана Шаха Пери сами собой двинулись ко дворцу царевны, которую в ту пору обряжали в несказанно прекрасные одеяния.

Когда носилки достигли дворца, Индра Бумайя и Махареси Антакуса взяли Джохана Шаха Пери за руки и ввели к царевне, а старшие жены подвластных раджей принялись осыпать их рисом с шафраном. Индра Бумайя усадил жениха на цветочный трон подле Чендры Лелы Нур Лелы. Жених и невеста были одинаково хороши и своей красотой могли поспорить с луной и солнцем. Совершив брачный обряд, царевич и отшельник покинули брачные покои и сели пировать, вкушая напитки и яства вместе с раджами, везирами, военачальниками и воинами.

Сразу же после свадьбы Махареси Антакуса пожелал возвратиться на гору Индра Махарупа и молвил: «О дети мои, давно я покинул свою обитель, и мне пора собираться в обратный путь. Помните, что бы ни случилось, вам стоит только мысленно произнести мое имя, и я тотчас явлюсь». Вслед за тем он испросил соизволения удалиться и молвил, обратясь к Джохану Шаху Пери: «О сын мой, следуй моему наказу и будь верен своему брату, царевичу Индре Бумайе». Сказав так, Махареси Антакуса простился с Джоханом Шахом Пери и Индрой Бумайей, и те горько заплакали, обнимая его и целуя. Молвил Индра Бумайя: «И ты, отец, не забывай меня. Если случится со мною беда, не мешкая, приди мне на помощь». На том они и расстались, и Махареси Антакуса вернулся на гору Индра Махарупа.

Тот, кто сложил эту повесть, рассказывает, что после ухода Махареси Антакусы молвил Индра Бумайя, обратясь к Джохану Шаху Пери и его жене: «О мои брат и сестра, я хочу проститься с вами и отправиться к Сери Махарадже Сакти. Если вы желаете мне добра, укажите к нему дорогу, ибо он обитает в недоступных краях и мало кому из раджей удалось до него добраться». Сказав так, царевич опечалился и про себя подумал: «Нет, никогда не исполнится мое сокровенное желание». Раджа Джохан Шах Пери, видя, как огорчен царевич, рассмеялся и молвил: «О брат мой, не печалься, давай вместе отправимся в мое царство, а там уж я найду способ тебе помочь». И Джохан Шах Пери приказал воинам выступать в обратный путь и вскоре отправился вместе с Индрой Бумайей в свою страну. Там он поселился в своем дворце вместе с царевичем, и они что ни день предавались пирам.

По прошествии недолгого времени молвил Джохан Шах Пери, обратясь к Индре Бумайе: «О мой брат, если хочешь отыскать Сери Махараджу Сакти, возьми мой талисман, возвращающий к жизни мертвых. Если даже человека сожгли, нужно лишь опустить талисман в воду, брызнуть той водой на пепел, и человек вернется к жизни. А придется тебе переплывать море, призови меня, и я явлюсь». Всякому колдовству обучил царевича повелитель джиннов, после же молвил: «О мой брат, в наследство от бабки мне досталась чудесная стрела. Возьми и эту стрелу, сотворенную джиннами. Если трудно тебе будет добраться до какого-нибудь места, выпусти ту стрелу, и в мгновение ока она доставит тебя туда, куда не дойти и за семьсот лет. Когда же на пути у тебя встанет огнедышащая гора, мысленно произнеси имя семиглавого государя гаруд». Сказав так, Джохан Шах Пери подал царевичу талисман и стрелу, и тот с радостью их принял. Вслед за тем он испросил соизволения удалиться. Джохан Шах Пери и Чендра Лела Нур Лела заплакали из-за предстоящей разлуки, и молвил раджа джиннов: «О мой брат, если случится с тобой беда, мысленно произнеси мое имя, и я явлюсь, где бы ты ни был». Они дали друг другу клятву вечной верности, и Индра Бумайя, простившись с раджей, направился на запад, следуя в пути наставлениям Джохана Шаха Пери и дивясь необыкновенным чудесам Всевышнего, встречающимся ему на пути.

Проведя в скитаниях долгое время, Индра Бумайя вдруг узрел впереди широкую равнину и воды, бескрайние, словно океан. И воскликнул царевич: «Что за море передо мной?» После же направился он к тому морю и увидел, что ходят по морю высокие волны. На берегу росли деревья, цветы и всевозможные плоды — виноград, финики, и все они приветствовали царевича, возглашая: «Наконец-то пришел наш господин Индра Бумайя, о котором мы так давно тоскуем!» Царевич испил из моря воды, сладостной на вкус, и стал прогуливаться по берегу. Вдруг подул ветер, море взволновалось, и на поверхности показалась золотая рыбка, на редкость красивая. Молвила рыбка: «Взгляните, пришел мой господин Индра Бумайя. Как давно я тоскую по нем, ныне же мы встретились». В изумлении вскричал Индра Бумайя: «Что за чудо! Рыбы в море говорят человечьим голосом!» Рыбка же пропела такой пантун:

В сосуде для бетеля — амулет,

Отрадно царевичу в море войти.

В тоске провела я немало лет,

Не ведая, где мне тебя найти.

Следом за ней и другие рыбы, обитавшие в море, принялись распевать пантуны, приветствуя Индру Бумайю, и одна из них пропела:

Волна омывает песчаные мели,

Нахлынет — и возвращается вспять.

Тот, кто находчив во всяком деле,

Сумеет любимую отыскать.

После же все они скрылись в водах морских, и Индра Бумайя весьма подивился тем рыбам.

Тот, кто сложил эту повесть, рассказывает, что в море том жил повелитель пери по имени Бахарум Дэва, владевший обширным царством. У государя пери была красавица дочь. Сколько царевичей, джиннов, духов и небожителей-дэвов сваталось к ней! Государь всем отказывал, ибо, происходя из славного рода Батары Ганги, не желал брать в зятья ни джиннов, ни духов, а хотел выдать дочь за одного из сынов человеческих. Государь и государыня нарекли дочь Манду Ратной, и была она хороша, словно золотая кукла. В ту пору Манду Ратне исполнилось четырнадцать лет. Она вся сияла, будто отполированное зеркало, черные волосы ниспадали локонами, алые губы — треснувший плод граната, лоб — луна в ночь новолунья, щеки — две половинки манго, нос — бутон жасмина, подбородок — пчелиный рой, свисающий с ветки. Движения царевны были полны изящества, лицо же излучало столь яркое сияние, что глазам было больно смотреть на нее, и в то же время невозможно было отвести взор от подобной красоты.

А теперь расскажем о царевиче Индре Бумайе. Прогуливаясь по берегу моря, он остановился под раскидистым густолистным баньяном, усыпанным дивно благоухающими цветами. Как раз в ту пору повеял ласковый ветерок, и царевич, опустившись под деревом на плоский камень, похожий на дощатый помост, забылся глубоким сном. Тем временем из воды вышла пери — хранительница моря и приблизилась к царевичу. Индра Бумайя открыл глаза и, увидев, что рядом с ним сидит почтенных лет женщина, поднялся и спросил: «Почтеннейшая, ответствуй, кто ты и как называется это море?» Ответствовала пери: «О юноша, я хранительница моря, а кто ты, откуда родом и что привело тебя сюда?» И молвил в ответ Индра Бумайя: «О почтеннейшая, я — сын человеческий, прозываюсь Индрой Бумайей, отец же мой — Махараджа Пуспа Индра Кучи из страны Лела Гамбара».

И царевич поведал пери от начала и до конца свою историю. Она же молвила: «О юноша, погости день-другой в моем доме». Ответствовал Индра Бумайя: «Я согласен, почтеннейшая». Пери привела Индру Бумайю в свое жилище, угостила и напоила его, а царевич, утолив голод, спросил: «Почтеннейшая, скажи, чей это сад?» Ответствовала пери: «Это сад государя Бахарума Дэвы, а дочь его, царевна, прозывается Манду Ратной». После же она рассказала Индре Бумайе о царевне, не преминув описать ее несравненную красоту. Спросил тогда Индра Бумайя: «Почтеннейшая, а можно ли мне повидать царевну?» Ответствовала пери: «Если хочешь увидеть Манду Ратну, дождись, пока она выйдет погулять в саду». Вновь спросил Индра Бумайя: «Когда же она придет сюда?» Ответствовала пери: «Через три дня она явится в сад, чтобы искупаться в пруду».

А теперь расскажем о царевне Манду Ратне. Как-то вечером, когда вместе с нянюшками и служанками она восседала во дворце, молвила одна из служанок: «О госпожа, нынешней ночью мне приснилось, что над тобой, точно зонт, навис небесный свод, а на нем сияет луна, окруженная звездами». Услыхав те слова, девушки весело рассмеялись, царевна же так ответствовала служанке: «И мне нынешней ночью привиделся сон, будто меня укрыли покрывалом из цветов, столь ароматных, что еще и сейчас я чувствую их благоухание. Я хотела достать хоть один цветок, но не смогла — аромат вдыхаю, а цветов не вижу». С почтительным поклоном молвили служанки: «О госпожа, верно, пришло тебе время идти замуж». Тут Манду Ратна с притворной досадой отвернулась от них, едва сдержав улыбку, а прислужницы, нянюшки и дворцовые девушки принялись смеяться и подшучивать над царевной. Когда все они вдоволь навеселились, молвила Манду Ратна: «Девушки, завтра пойдем в сад купаться в пруду, умащаться притираниями и мыть волосы шафраном». И служанки, не мешкая, стали готовить притирания и шафран.

Наутро царевна со служанками пошла в сад, а пери — хранительница моря, едва лишь их заприметив, молвила, обратясь к Индре Бумайе: «О юноша, сюда идет царевна Манду Ратна, отправляйся в сад и спрячься в укромном местечке». Меж тем к саду приблизилась царевна, сопровождаемая служанками, нянюшками и кормилицами. Подойдя к дому хранительницы моря, она громко ее окликнула: «Эй, почтеннейшая, дома ли ты?» Заглянув же в окно, молвила: «Смотрите, растелена циновка, а на ней подушка. Уж не ночевал ли здесь кто-нибудь?» Ответствовали служанки: «Верно говоришь ты, о госпожа, по всему видно, что здесь ночевал мужчина». Молвила тогда хранительница моря: «Откуда тут взяться мужчине? Нынче ночью я сама спала на этой циновке». Услыхав те слова, все принялись смеяться и подшучивать над хранительницей моря, после же царевна умастилась притираниями, намылила голову шафраном, и служанки с веселым смехом принялись ее растирать. Тем временем Индра Бумайя тешился, разглядывая царевну, и, преисполненный страсти, думал: «Правду сказала о ее красоте хранительница моря».

Умастившись притираниями и шафраном, царевна сбросила широкий пояс, затканный цветами, и вместе со служанками, нянюшками и кормилицами вошла в пруд. Когда же она искупалась, Индра Бумайя, никем не замеченный, прокрался на берег, спрятался за деревом кемунинг и обернулся попугаем дивной красоты, с глазами из алмазов, оперением из самоцветов и лапками из золота. Вслед за тем он вспорхнул на ветку кемунинга и запел сладостным голосом.

Царевна подняла голову, увидала на ветке кемунинга прекрасного попугая и крикнула служанкам: «Поскорей поймайте эту птицу!» Все кинулись ловить попугая, но он перепорхнул на самую верхушку дерева, и тогда служанки почтительно молвили, обратясь к царевне: «О госпожа, попугай нам не дается». Услыхав это, царевна обратилась к девушкам, которые купались в пруду: «Тогда вы изловите попугая». Девушки поспешили к берегу и, подтягивая на ходу кайны, стали ловить птицу. Попугай же, громко смеясь, перелетал с ветки на ветку. Служанки вернулись к царевне и молвили: «О госпожа, нам ни за что не поймать этого попугая. Так и ускользает от нас».

Сколько царевна ни посылала служанок ловить попугая, все тщетно. И тогда молвила одна из них: «О госпожа, попробуй сама его изловить». Царевна вылезла из пруда, и попугай тотчас вспорхнул к ней на руку. Возликовав, царевна переменила мокрый каин и с попугаем направилась к дому хранительницы моря. Увидев ее, пери спросила: «О госпожа, где ты раздобыла такого красивого попугая?» С улыбкой ответствовала Манду Ратна: «Он сидел на дереве кемунинг, а потом перепорхнул ко мне на руку». Тем временем попугай сел царевне на колени и пропел такой пантун:

Манго и саго — отменные блюда,

Царевна вкушает их на рассвете,

Хоть земли людей далеко отсюда,

Но я на свиданье домчался, как ветер.

Царевна усмехнулась и спросила: «О попугай, откуда ты прилетел?» Ответствовал попугай: «Я прилетел из страны Лела Гамбара». Спросила царевна: «А где расположена эта страна?» Ответствовал попугай: «О госпожа, чтобы достичь ее, надо идти на восток». Спросила царевна: «А велика она, эта страна?» Ответствовал попугай: «Поистине велика, о госпожа. У государя той страны есть сын — царевич Индра Бумайя, умный, учтивый и лицом прекрасный. Я же слуга царевича». Со смехом воскликнула одна из служанок по имени Данг Сенди: «О попугай, так ли уж вправду хорош твой господин?» Тут попугай перепорхнул на колени Данг Сенди и пропел такой пантун:

В сосуде для бетеля спрятан портрет,

Данг Джират иглой искусно владеет,

О господине поведать иль нет?

Поведаю — сердцем любовь овладеет.

Молвила с улыбкой царевна: «О попугай, расскажи нам об Индре Бумайе». И попугай поведал о том, как царевич отправился к Сери Махарадже Сакти, как повстречался с Чендрой Лелой Нур Лелой, как сражался с ее женихом, раджей Джоханом Шахом Пери, и как вместе с отшельником Махареси Антакусой они устроили свадьбу Джохана Шаха Пери.

Выслушав его рассказ, молвила царевна: «Скажи, о попугай, а не собирается ли твой господин в наши края?» Ответствовал попугай: «Ты угадала, о госпожа. По-моему, Индра Бумайя уже прибыл в твою страну». Вместе с попугаем царевна отправилась к себе во дворец и приказала изготовить клетку из чистого золота, изукрашенную драгоценными каменьями и нитями жемчуга. Едва клетка была готова, царевна пустила в нее попугая, а когда наступил вечер, попугая выпустили, и он полетел к царевне.

Тут к царевне приблизилась служанка Данг Сити Менгерна и молвила с почтительным поклоном: «Взгляни, о госпожа, попугай стал совсем ручным и во всем тебя слушается». Ответствовал попугай: «О Данг Сити Менгерна, госпожа так прекрасна, что я не мог не стать ручным». При этих словах девушки так и покатились со смеху, а попугай продолжал: «О царевна, вскоре мой господин предстанет перед тобой». Спросила Манду Ратна: «О попугай, когда это случится?» Ответствовал попугай: «Он явится сегодня вечером».

Услыхав это, царевна возликовала, ибо всем сердцем желала узреть Индру Бумайю, а попугай в тот же миг обернулся попугайчиком лори, сел к царевне на колени и пропел такой пантун:

В огне для бетеля сосуд,

Кто-то веревкой ведро привязал

Скоро скиталец появится тут,

Тот, что рабом твоим нынче стал.

Царевна, служанки, нянюшки и кормилицы весьма подивились превращению попугая и его пантуну.

Молвила Манду Ратна: «Верно, умен и почтителен Индра Бумайя? О лори, ответствуй, где он сейчас?» Отвечал лори: «О моя госпожа, царевич уже вошел в пределы твоей страны». Сгорая от желания поскорее увидеть Индру Бумайю, вскричала царевна: «О лори, не можешь ли ты показать мне твоего господина?» Ответствовал лори: «Могу, о моя госпожа». Попугай коснулся крылом груди царевны, и она узрела Индру Бумайю. В следующее мгновение лори обернулся букетом, искусно составленным из ярких цветов несравненной красоты. Царевна и служанки вновь пришли в изумление. Затем царевна взяла букет в руки и вдохнула его аромат. Не успела она положить букет, как Индра Бумайя принял свой настоящий облик и воссел подле царевны.

Увидев рядом с собой статного красивого юношу, так помыслила царевна в сердце своем: «Верно, об этом юноше и рассказывал лори, а потом сам же в него превратился. Поистине, этот Индра Бумайя весьма искушен в волшебстве». Манду Ратна застыдилась оттого, что рядом с ней сидел незнакомый юноша, и хотела спуститься с трона, но царевич с улыбкой удержал ее за руку и молвил: «Куда же ты уходишь, о госпожа? Должно быть, не желаешь принять в число своих рабов обитателя Лелы Гамбары». Царевна потупила взор, отняла руку, которую держал Индра Бумайя, он же вновь улыбнулся и пропел такой пантун:

Плоды в узкогорлой бутыли лежат —

Сентул и кечапи, — красою маня.

Венец пророков — пророк Мухаммад,

Во имя пророка приветь меня.

Услыхав тот пантун, Манду Ратна улыбнулась и искоса бросила на царевича пленительный взгляд. Служанки, нянюшки и кормилицы громко смеялись, разглядывая Индру Бумайю, а про себя думали: «И вправду этот царевич наделен великим вежеством». Меж тем царевна устремила взор на Данг Сити Менгерну и приказала ей подать угощение. Когда же служанка поставила перед царевичем всевозможные яства, Манду Ратна пропела такой пантун:

Сушится кайн, расшитый цветами,

Раджа наденет его на рассвете.

Если хочешь — откушай с нами,

А не хочешь — я не в ответе.

Царевич с улыбкой поглядел на Манду Ратну и молвил: «О госпожа, раздели со мной трапезу». И царевна вместе с ним вкусила от тех яств. Затем они принялись лакомиться бетелем из драгоценного сосуда, шутить и веселиться со служанками, нянюшками, кормилицами и всеми обитательницами дворца.

А теперь расскажем о четырех везирах и четырех военачальниках, облаченных в боевые доспехи и вооруженных, которые денно и нощно охраняли дворец царевны. Услыхав мужской голос, шум и смех, доносившиеся из покоев Манду Ратны, они принялись друг друга спрашивать: «О господа, как надлежит нам поступить?» Ответствовал один из них: «Думаю, что надобно рассказать обо всем государю, как он прикажет, так и поступим». Вчетвером они отправились к Махарадже Бахаруму Дэве и, войдя во дворец, обратились к одному из приближенных слуг государя: «Ступай и повергни к стопам повелителя наше донесение: нынешней ночью мы услыхали в покоях царевны мужской голос, хотели, не мешкая, дознаться, что там происходит, но не решились без дозволения государя».

Слуга тотчас предстал перед раджей Бахарумом Дэвой и передал ему слово в слово все, что сказали стражи. От гнева раджа стал багровым, как пламя или только что распустившийся цветок хибискуса, и вскричал, обратясь к сорока военачальникам и воинам: «Ступайте, дознайтесь, что за негодяй осмелился меня позорить!» Военачальники и воины, не дожидаясь утра, отправились исполнять повеление Бахарума Дэвы, с громкими криками окружили дворец царевны Манду Ратны и зажгли светильники, так что вокруг стало светло, как днем. Служанки царевны в ужасе кинулись к Индре Бумайе и возгласили, рыдая и бия себя в грудь: «О наш господин, огромное воинство окружило дворец! Горе нам, о царевна, что теперь с нами будет!»

Но Индра Бумайя улыбнулся как ни в чем не бывало и пропел такой пантун:

Саговых пальм на мысу немало,

Там уронил я сосуд некстати.

Какое бы войско на нас ни напало,

Тебя не выпущу из объятий.

Царевна хотела было соскользнуть с колен Индры Бумайи, но он удержал ее и молвил: «О госпожа, отчего ты хочешь меня покинуть? Чтобы не видеть, как я умру, а после моей смерти вернуться к отцу и матери?» Тут царевна вспомнила, сколь ласков и нежен был с нею Индра Бумайя, горько заплакала и так помыслила в сердце своем: «Поистине, если царевич умрет, и мне не жить на свете».

Меж тем число воинов, окружавших дворец, все умножалось. Царевич, немало тому дивясь, как мог, утешал Манду Ратну, нашептывая ей нежные слова, напевая пантуны и шаиры, вознося хвалы и всячески улещая, чтобы успокоить ее сердце, трепещущее от страха. А раджа Бахарум Дэва, пылая гневом, все слал ко дворцу новые и новые отряды. Тогда служанки царевны молвили, обратясь к Индре Бумайе: «О наш господин, войско раджи Бахарума Дэвы все прибывает, должно быть, государя обуяла великая ярость». Индра Бумайя пропустил их слова мимо ушей и продолжал ласково успокаивать царевну.

Как только начало светать, царевич воззвал к талисману Джохана Шаха Пери, и тотчас появились четверо джиннов в полном боевом облачении. Индра Бумайя повелел им: «О мои братья, ступайте сразитесь с войсками Бахарума Дэвы, но никого не убивайте». Джинны почтительно поклонились царевичу, устремились на поле брани и по прошествии недолгого времени одолели войско раджи. Многие воины попали в плен, некоторым же удалось бежать и укрыться в городе, ибо никто не мог противостоять натиску джиннов.

Спросил у тех беглецов Бахарум Дэва: «Что сделали вы с юношей, проникшим во дворец: пленили или лишили жизни?» С почтительным поклоном ответствовали военачальники: «О наш господин, не смогли мы его одолеть. Двести твоих самых сильных и самых смелых воинов бежали, двадцать попали в плен. Мы пребываем в великом изумлении, ибо слышали во дворце всего один мужской голос, а на бой с нами вышли тысячи воинов и заставили нас отступить». Еще сильнее разгневался раджа Бахарум Дэва, услыхав те слова, и повелел бить в боевые барабаны и сзывать войско. Когда же все воины, везиры и военачальники собрались, приказал государь: «Не мешкая, выступайте, возьмите живым этого дерзкого юношу и приведите ко мне!» Подвластные раджи, везиры и военачальники тотчас выступили из города и направились ко дворцу царевны.

Едва войско подступило ко дворцу, как в покоях царевны поднялся невообразимый переполох. Служанки все, сколько их было, припали к стопам своей госпожи и Индры Бумайи и стали плакать и причитать: «О повелительница, что будет с нами, взгляни, какое огромное воинство подступило ко дворцу! Поистине, гнев государя не знает границ!» Индра Бумайя с усмешкой слушал вопли служанок, а затем пропел такой пантун.

Рыбак треугольные сети свернет,

Садовник розы окучит вскоре.

Если дождит весь день напролет,

Едва ли сможет высохнуть море.

Страшась отцовского гнева, царевна заплакала навзрыд, а Индра Бумайя продолжал утешать ее нежными словами, говоря: «О госпожа, о душа и тело мое, не плачь, ведь опухнут от слез твои прелестные глаза, охрипнет от рыданий сладостный голос. Не надрывай мое сердце, мне легче умереть, чем видеть тебя в горе». Ответствовала царевна: «Если ты, о мой старший брат, умрешь, умру и я. Зачем мне без тебя жить?»

Выслушав эти слова, Индра Бумайя с улыбкой молвил: «Верно, ты и вправду любишь меня, о госпожа. Я же с благодарностью принимаю твою любовь». Сказав так, царевич воззвал к талисману Джохана Шаха Пери, и тотчас из талисмана изошли четыре джинна с многотысячным войском. Повелел им царевич: «О братья, ступайте сразитесь с воинством раджи Бахарума Дэвы!» Джинны почтительно поклонились и ринулись в бой, такой яростный, что все остальные звуки потонули в его шуме, а ясный свет сменился непроглядным мраком. Битва едва началась, а поле брани уже было усеяно убитыми воинами и военачальниками государя. Потоки крови текли по земле и, низвергаясь в море, взволновали его.

А теперь расскажем о радже Джохане Шахе Пери, который в стране Пердана Килат тешился и предавался веселью с царевной Чендрой Лелой Нур Лелой. Как-то раз государь вспомнил о царевиче Индре Бумайе и, обуянный желанием с ним повидаться, отправился в страну Бахарума Дэвы. Когда же достиг ее, увидел, что там идет великое сражение. Меж тем Индра Бумайя еще издали заприметил стяги с изображением драконов — знаки власти раджи Джохана Шаха Пери — и поспешил навстречу государю. Они обнялись, расцеловались и, отправившись во дворец царевны, воссели там на тронах перед лицом подвластных раджей, везиров и военачальников.

Индра Бумайя поведал Джохану Шаху Пери о войне с Бахарумом Дэвой, и молвил Джохан Шах Пери: «Наведаюсь-ка я к этому радже, как знать, может, и удастся мне уладить дело миром». С этими словами он отправился во дворец и, приблизившись к воротам, приказал стражу: «Ступай и повергни к стопам государя весть о том, что Джохан Шах Пери желает предстать перед ним». Страж не мешкая явился к Бахаруму Дэве и почтительно передал ему слова государя джиннов. Выслушав их, Бахарум Дэва приказал одному из везиров с почестями встретить раджу, и везир, подойдя к Джохану Шаху Пери, низко ему поклонился и молвил: «О мой господин, без промедления войди во дворец». Джохан Шах Пери вошел, и, когда приблизился к залу для приемов, Бахарум Дэва поспешно сошел с престола и явил ему всяческие знаки уважения. А раджа Джохан Шах Пери почтительно поклонился государю и молвил: «О мой господин, повелитель мира, твой раб царевич Индра Бумайя повергает к твоим стопам мольбу о прощении и милости и просит соизволения предстать перед повелителем мира».

Услыхав это, молвил Бахарум Дэва, обратясь к государю джиннов: «О сын мой, сядь подле меня». Ответствовал Джохан Шах Пери: «О мой господин, тогда лишь твой раб посмеет сесть, когда ему будет даровано прощение и исполнена его просьба». Бахарум Дэва взял государя джиннов за руку и сам усадил его на позлащенный трон. Слуги подали им бетель в овальных сосудах из золота и драгоценного сплава, и молвил Бахарум Дэва: «О сын мой, отведай бетеля». Джохан Шах Пери принялся вкушать бетель и, покуда его вкушал, от начала и до конца поведал государю историю Индры Бумайи. Узнав, что Индра Бумайя сын могущественного Махараджи Лелы Гамбары, Бахарум Дэва безмерно обрадовался и молвил: «О сын мой, передай царевичу Индре Бумайе, что я воевал с ним лишь по неведению и бессчетное число раз молю простить меня. Завтра же начнем предсвадебное бдение».

Джохан Шах Пери поспешил к Индре Бумайе с радостной вестью и повелел музыкантам играть. Раджа Бахарум Дэва тоже приказал своему оркестру играть. Началось предсвадебное бдение, которое длилось сорок дней и сорок ночей. Тем временем Джохан Шах Пери велел построить для царевича семиярусные свадебные носилки из самого лучшего золота и, когда носилки были готовы, украсил их завесами и пологами, расшитыми золотом и сверкающими волшебными камнями.

По прошествии сорока дней и ночей жены подвластных раджей облачили царевну в свадебный наряд. Джохан Шах Пери надел на Индру Бумайю царские одежды, затканные золотом и усыпанные драгоценными каменьями. Царевича усадили в носилки и раскрыли зонты царства с желтой бахромой, украшенные золотом и тысячью подобранных один к одному волшебных камней. Джохан Шах Пери пришпорил коня, выровнял ряды музыкантов, возглавлявших шествие, и носилки сами собой двинулись вперед. Государь джиннов подбросил в воздух плеть, и с небес тотчас пролился дождь из розовой воды. Индра Бумайя и его спутники насквозь промокли в его благоуханных струях.

Обитатели города толпами сбегались отовсюду поглазеть на Индру Бумайю и дружно восхваляли его красоту. Выбегали женщины, оставляя плачущих детей, не помня себя от восторга. Владельцы покидали свои лавки. Забыв о товарах, покупатели и торговцы мчались по улицам. Иные из женщин на бегу укладывали волосы в пучок, иные на ходу подтягивали кайны. Оставшиеся дома совсем молоденькие девушки прильнули к щелям в стенах, и так много было этих девушек, что рушились стены. Кухарки забыли о горшках, поставленных на очаг, и весь рис у них сгорел, водоносы побросали кувшины, которые разбились вдребезги, — все спешили занять место получше, чтобы полюбоваться на Индру Бумайю. Вот что творилось в городе!

Тем временем свадебные носилки наподобие летящего павлина прибыли ко дворцу раджи Бахарумы Дэвы. За носилками шествовала процессия с многоразличными стягами и цветами. Навстречу жениху и невесте из дворца вышла жена раджи и проводила молодых во внутренние покои. Там Бахарум Дэва усадил Индру Бумайю на трон по правую руку от царевны, и были они подобны солнцу и луне в окружении звезд.

Когда торжества закончились, Джохан Шах Пери возвратился в свою страну. Индра Бумайя же вскоре вспомнил о царевне Кесуме Деви и так помыслил в сердце своем: «Если задержусь я здесь, не достичь мне моей цели». Подумав так, он пролил горькие слезы и вздохнул: «О госпожа моя, Кесума Деви, где отыскать мне тебя и когда суждено нам встретиться?» Вслед за тем он отправился к Бахаруму Дэве, и, когда вошел во дворец, государь приветствовал его и сказал: «О сын мой, сядь подле меня». Посидев недолго с раджей, почтительно молвил Индра Бумайя: «О мой господин, повелитель мира, твой раб повергает к твоим преславным стопам мольбы о прощении и милости и просит соизволения завтра же покинуть твою страну».

Услыхав те слова, государь вздрогнул от неожиданности и молвил: «О сын мой, лучше бы тебе погостить у меня месяц-другой, ибо затоскует мое сердце без тебя». Ответствовал Индра Бумайя: «О мой отец, если буду я жив, непременно явлюсь еще раз навестить тебя. — И добавил с почтительным поклоном: — О мой отец, если будет на то твое милостивое согласие, я хотел бы взять с собой твою царственную дочь». Ответствовал государь: «Не будет беды в том, что ты возьмешь ее с собой, но повремени немного, пока я соберу воинов, чтобы вас сопровождали». Молвил Индра Бумайя: «Не беспокойся, о государь, ибо есть у меня волшебное вместилище, в котором я укрою царевну». Понял тогда Бахарум Дэва, что Индра Бумайя наделен вежеством и искушен в чарах, однако же от его слов на душе у государя стало так тяжко, что он не сдержал слез.

А Индра Бумайя, испросив соизволения удалиться, вернулся к царевне, воссел подле нее и молвил: «О моя госпожа, завтра я собираюсь в путь, последуешь ли ты за мной на поиски Сери Махараджи Сакти?» Ответствовала Манду Ратна: «Не только к Сери Махарадже Сакти, но и в огненный океан я готова за тобой следовать».

Услыхав те слова, Индра Бумайя возликовал и молвил: «Тогда вели служанкам, нянюшкам и кормилицам собираться в дорогу». Царевна приказала готовиться в путь, и, когда все было готово, Индра Бумайя с молодою женой предстали перед государем и государыней. Молвили государь и государыня: «О дети, сядьте подле нас». Индра Бумайя и Манду Ратна воссели рядом с родителями и почтительно испросили соизволения отправиться в путь. Спросил раджа Бахарум Дэва: «Когда же вы собираетесь покинуть дворец?» Ответствовал Индра Бумайя: «Твой раб намерен отправиться в путь завтра». Молвил тогда государь: «О сын мой, выслушай наше напутствие, помни, что жена твоя совсем еще юная и неопытная, и тебе надобно во всем ее наставлять». Выслушав напутствие, Индра Бумайя учтиво простился с государем и государыней, царевна же припала к стопам отца и матери.

Покинув дворец, царевич достал талисман Джохана Шаха Пери, и Манду Ратна вместе со служанками, нянюшками и кормилицами сокрылась в том талисмане. Царевич же, выйдя за городские стены, направился на запад.

Тот, кто сложил эту повесть, рассказывает, что, проведя в пути недолгое время, Индра Бумайя увидал впереди огнедышащую гору, которая уходила вершиной в самое небо. Увидав ее, так помыслил царевич в сердце своем: «Уж не та ли это гора, о которой мне говорил Джохан Шах Пери?» Тут царевич вспомнил о талисмане, подаренном раджей джиннов, и воззвал к повелителю гаруд, пребывавшему в талисмане. Повелитель гаруд не мешкая явился перед Индрой Бумайей и вопросил: «О мой господин, зачем звал ты меня?» Ответствовал царевич: «О мой брат, перенеси меня через эту огнедышащую гору». Ответствовал повелитель гаруд: «Да будет так, о мой господин, только помни — в пути не проси пить, иначе упадешь на землю». И гаруда с царевичем взлетел под небеса и понес его над горою, извергающей пламя. От нестерпимого жара Индре Бумайе мучительно захотелось пить, и он молвил: «О мой брат, меня мучит неодолимая жажда!» Не успел он произнести те слова, как тотчас же низвергся с небес и упал на берег моря Бахр ас-Сакти.

Поднявшись на ноги, Индра Бумайя увидал, что море то огромно, словно океан, и что по нему ходят высокие волны. Вскричал тут царевич: «Что за море передо мной?» После же, дивясь несказанно прекрасным чудесам Всевышнего, стал прогуливаться по берегу. И увидал Индра Бумайя, что воды того моря необыкновенно прозрачны. Не песок устилал его берега, а бесчисленные золотые крупицы, не трава произрастала вокруг, а побеги шафрана. Скалы у моря были из сверкающих алмазов, рифы же — из самоцветов девяти видов.

Пока он так прогуливался, подул ветер, волны стали еще выше, и на них появились корабли и барки дивной красоты из золота и драгоценного сплава. На тех кораблях и барках плавали взапуски царевичи, брызгая друг в друга водой и гребя веслами, которые переливались на солнце всеми цветами радуги.

Увидав тех царевичей, Индра Бумайя достал талисман Махареси Антакусы, и едва лишь опустил его в воду, как налетел вихрь, поднялась буря, загремели громы и засверкали скрещивающиеся молнии. От этого у иных из кораблей рухнули мачты, иные — разбились в щепки, и все они пошли ко дну, царевичи же попадали в воду и боролись с волнами. Одни утонули, других выбросило на берег. В следующее мгновение ветер утих, и сыновья раджей, оставшиеся в живых, выбрались на сушу.

Меж тем Индра Бумайя, как ни в чем не бывало, стоял под деревом. Когда царевичи увидали его, молвил один из них: «Откуда явился сюда этот юноша, столь прекрасный лицом?» Ответствовали остальные: «Воистину справедливы твои слова, ибо и по стати, и по лицу видно, что он — сын могущественного раджи, наделенный великой сокровенной силой». Приблизившись к Индре Бумайе, вопросили те царевичи: «О наш брат, откуда ты пожаловал к нам? Никогда прежде мы тебя не видали». Ответствовал Индра Бумайя: «Я направлялся к Сери Махарадже Сакти, но сбился с дороги и вот оказался на берегу этого моря. Скажите, как оно называется?» Молвили царевичи: «Это море Бахр ас-Сакти». Вновь вопросил Индра Бумайя: «А отчего, о мои господа, насквозь промокли ваши каины?» Ответствовали царевичи: «Мы тешились, плавая на кораблях и барках, когда нежданно налетел вихрь, поднялась буря, загремел гром, засверкали молнии, и корабли разбились в щепки, а многие из наших братьев потонули».

Выслушав рассказ царевичей, Индра Бумайя усмехнулся и молвил: «Чем одарите вы меня, если я верну к жизни ваших братьев?» Сказав так, он воззвал к талисману, и тотчас утонувшие корабли и барки, а также царевичи поднялись из вод целыми и невредимыми. Увидав, сколь мудр и сведущ в чародействе Индра Бумайя, царевичи почтительно перед ним склонились, а он спросил, обратясь к ожившим сыновьям раджей: «О мои братья, что испытали и увидели вы, пребывая в морской пучине?» Ответствовали царевичи: «В море нам довелось повидать неведомую страну и ее раджу, безмерно прекрасного собой, который угостил нас всевозможными яствами и напитками и одарил каждого почетными одеждами». Услыхав те слова, Индра Бумайя улыбнулся. А царевичи меж тем пристально поглядели на него, и один из них молвил: «Сдается мне, что именно этого юношу мы встретили в море». «Верно, — сказал другой, — тебя-то, о господин, мы и видели там!» Индра Бумайя вновь улыбнулся и молвил, обратясь к царевичам: «Прощайте, о братья, я должен идти». Ответствовали царевичи: «О наш господин, куда бы ты ни направил свои стопы, мы всюду последуем за тобой». Молвил Индра Бумайя: «О мои братья, вам лучше вернуться в свои страны. Если я вам любезен, наведайтесь ко мне в Небесное Царство». От тех слов Индры Бумайи царевичи горько заплакали, не желая с ним разлучаться. После же обняли его, расцеловали и возвратились каждый в свою страну.

Расставшись с царевичами, Индра Бумайя направился на запад и часа через три достиг дворца Махареси Кесны Чендры. Приблизившись ко дворцу, царевич услыхал громкие звуки оркестра, ибо как раз в ту пору Махареси Кесна Чендра вместе с йогами совершал поклонение идолам при бесчисленном множестве свечей, светильников и китайских фонариков. Индра Бумайя вошел в сад, где стоял дворец, увидал свечи и светильники, яркие, точно звезды в небе, и остановился. Оглядевшись вокруг, он никого не приметил и потихоньку произнес заклинание, отчего тотчас смолкли все колокольчики и раковины. Как ни старались святые отшельники и их ученики, никак не могли зазвонить в колокольчики, затрубить в раковины, и немало тому подивились. Тогда ученики Махареси Кесны Чендры предстали перед учителем и с почтительным поклоном молвили: «О наш господин, отчего нынче вечером во время поклонения идолам вдруг смолкли колокольчики и раковины?» Ответствовал Махареси Кесна Чендра: «Верно, сюда пришел кто-нибудь из рабов, прислуживающих богам и наделенных великой сокровенной силой».

Сказав так, отшельник покинул сад и увидел перед собой юношу дивной красоты. Поняв, что тот юноша — царевич Индра Бумайя, он ввел его в сад, усадил подле себя, а ученики окружили их. Молвил Махареси Кесна Чендра: «О юноша, что привело тебя ко мне?» Ответствовал Индра Бумайя: «О мой господин, я пришел узнать у тебя дорогу к Сери Махарадже Сакти». Тут царственный отшельник улыбнулся и молвил: «О сын мой, ведомо ли тебе, как долог путь до горы Индра Нага — обиталища бесчисленных драконов-нагов, где живет Сери Махараджа Сакти? Даже птице понадобится семьсот лет, чтобы долететь туда. А сколько на пути препятствий! Но если ты тверд в своем желании, возьми этот талисман и ступай к морю Джананг Лара. Там сорви лист лотоса, стань на него и, прикоснувшись к талисману, призывай в мыслях Лангланга Буану, чтобы поскорее достичь своей цели. И еще — не забудь, о сын мой, облачиться в одежды йога». Сказав так, Махареси Кесна Чендра обучил Индру Бумайю различным чарам, полезным в ратном деле. На прощанье отшельник молвил: «О сын мой, если будет во мне нужда, мысленно произнеси мое имя, и я без промедления явлюсь». Индра Бумайя припал к стопам Махареси Кесны Чендры, тот обнял и поцеловал его, и царевич отправился в путь, в точности исполняя все наставления отшельника.

Вскоре царевич достиг моря Джананг Лара и на его поверхности увидел белый лотос. Вдруг лотос тот заговорил человечьим голосом: «Смотрите, сюда пожаловал мой господин, который жаждет взять в жены царевну Кесуму Деви!» Услыхав это, Индра Бумайя пришел в великое изумление и так помыслил в сердце своем: «Поистине достойно удивления море Джананг Лара, здесь даже лотосы приветствуют меня!» В следующее мгновение белый лотос скрылся в волнах, а на поверхности появился лотос алого цвета, который тоже приветствовал царевича.

Меж тем к морю прилетели две небесные девы, и старшая из них, увидав Индру Бумайю, молвила: «Гляди, вот царевич Индра Бумайя, я стыжусь при нем купаться». Ответствовала младшая: «Давай подкрадемся и похитим его». Младшая дева обернулась зеленым жуком и подлетела к самому уху царевича. Он же ловко поймал жука, и жук вновь обернулся несравненно прекрасной девушкой, которая пропела такой пантун:

Кала с Индрой в имбирных лугах

Играют в камешки целый вечер,

Ты, словно камешек в их руках,—

Катишься любимой навстречу.

Услыхав пантун, спросил Индра Бумайя: «О девушка, скажи, кто ты и откуда явилась?» Ответствовала небесная дева: «Я наставница царевны Кесумы Деви». Молвил Индра Бумайя: «Поведай мне все, что знаешь царевне». Ответствовала небесная дева: «Царевна скоро выходит замуж за царевича Индру Шаха Пери». От тех слов Индра Бумайя задрожал всем телом и едва не лишился чувств. А небесные девы, весело смеясь, взирали на него, после же вдруг исчезли. И царевич немало тому подивился, он даже не успел расспросить их поподробнее о Кесуме Деви. Тогда он сорвал лист лотоса и стал недвижимо на том листе. Во время отлива лист уносило в море, в прилив же — прибивало к берегу, но царевич терпеливо исполнял целый месяц наставление Махареси Кесны Чендры.

Как-то ночью Лангланг Буана пришел на берег моря Джананг Лара и увидал йога, который вот уже месяц качался на волнах, стоя на листе лотоса. И так помыслил Лангланг Буана в сердце своем: «Хотел бы я знать, чего желает этот йог?» Сняв с пальца кольцо, он бросил его наземь, и тотчас из кольца изверглись пламя и дым. Йог же только взглянул, и пламя угасло, а сам он снова закачался на волнах. Преисполнясь великой приязни к йогу, Лангланг Буана вопросил: «О йог, чего ты желаешь?» Йог ничего не ответил. Вновь вопросил Лангланг Буана: «О Махареси Кесна Чендра, ответствуй мне, каково твое желание?» Йог по-прежнему молчал, покачиваясь на листе, и лишь на третий раз ответствовал: «О мой господин, яви милость рабу, припадающему к твоим стопам, помоги мне достичь Небесного Царства». Начав так, он в подробностях поведал Ланглангу Буане свою историю, и тот, выслушав его, молвил: «О йог, я не в силах помочь тебе, прежде чем ты не станешь учеником Сери Махараджи Сакти и не научишься, сраженный — оживать, обращенный в пепел — возвращаться к жизни. Лишь тогда сможешь ты достигнуть Небесного Царства. Когда же вернешься с горы Индра Нага, я тебе помогу. А пока возьми этот талисман, именуемый Беди Захра, и запомни: восходить в Небесное Царство надлежит с равнины Анта Беранта. Когда придешь на равнину, достань Беди Захру, мысленно произнеси мое имя, и я тотчас к тебе явлюсь». С теми словами Лангланг Буана исчез.

Тем временем лист лотоса, на котором стоял Индра Бумайя, прибило к берегу, и царевич пошел куда глаза глядят, думая про себя: «Увы, мне ни за что не добраться до горы Индра Нага». Вдруг он вспомнил о стреле раджи Джохана Шаха Пери, выпустил ее и сосредоточился на мысли о горе Индра Нага. Стрела полетела в сторону горы, вонзилась в землю у ее подножия, и царевич, следуя за ней, по прошествии часа добрался до той горы. Как раз в это время Сери Махараджа Сакти восседал в зале для приемов, окруженный бесчисленными учениками. Поняв благодаря ясновидению, что сын государя Лелы Гамбары пришел к подножию горы, молвил он, обратясь к своим ученикам и подвижникам-царевичам: «О дети мои, ступайте навстречу Индре Бумайе».

Царевичи не мешкая вышли навстречу Индре Бумайе и молвили: «Взойди на вершину, о наш господин. Таково повеление Сери Махараджи Сакти». Индра Бумайя вместе с царевичами поднялся на гору и, войдя в зал для приемов, припал к стопам царственного отшельника. Отшельник же взял его за руку, усадил вместе со своими учениками и спросил: «О сын мой, что привело тебя сюда?» С почтительным поклоном ответствовал Индра Бумайя: «О мой господин, я пришел испросить соизволения стать твоим рабом, подобно этим царевичам — моим братьям». Выслушав царевича, ясновидец Сери Махараджа Сакти понял, что Индра Бумайя — воплощение Махараджи Балии Кесны, который покинул Небесное Царство, когда там воцарился Махараджа Индра Менгиндра Дэва, спустился на землю и обернулся цветком жасмина. Государь страны Лела Гамбара съел тот цветок, и по прошествии некоторого времени у него родился сын. Тут царственный отшельник улыбнулся и так помыслил в сердце своем: «А раз так, не миновать царевичу великого сражения в Небесном Царстве с Индрой Шахом Пери». И еще подумал отшельник, что суждена Индре Бумайе встреча с Кесумой Деви.

Между тем Индра Бумайя, поселившись на горе Индра Нага, стал смиренно служить Сери Махарадже Сакти, и царственный отшельник обучил его всевозможным чарам. По его приказу ученики много раз умертвляли Индру Бумайю, а потом вновь возвращали к жизни. Как-то раз Сери Махараджа Сакти повелел царевичу взобраться на верхушку кокосовой пальмы, после же низверг его вниз. Царевич упал на землю, переломал себе кости и испустил дух. Тогда Сери Махараджа Сакти собрал и соединил его кости и воскликнул: «О царевич Индра Бумайя, пребывающий на горе Индра Нага посреди равнины Лела Сакти, не мешкая, восстань!» Три раза произнес это отшельник, однако Индра Бумайя оставался недвижим. В великом изумлении Сери Махараджа Сакти осыпал тело Индры Бумайи цветами и возгласил: «О Махараджа Балиа Кесна, пребывающий на горе Мерчу Индра посреди равнины Нага Девана, не мешкая, восстань!» И вот, когда отшельник в третий раз произнес это заклинание, Индра Бумайя ожил, припал к стопам Сери Махараджи Сакти и пожал руки царевичам.

Спросил его царственный отшельник: «О сын мой, что ты сейчас испытал?» Ответствовал Индра Бумайя: «О мой господин, когда я взобрался на пальму, мне показалось, будто я вижу какого-то государя — повелителя безмерно обширной страны». И Сери Махараджа Сакти улыбнулся, услыхав те слова. Семь месяцев провел Индра Бумайя на горе Индра Нага, и Махараджа Сакти обучил его всему, что знал сам. А царевичи, усердные ученики отшельника, завидовали Индре Бумайе, тая в душе обиду. Долгие годы служили они Сери Махарадже Сакти, но никогда не учил он их тому, чему выучил Индру Бумайю за столь короткий срок.

Вскоре Индра Бумайя собрался покинуть Сери Махараджу Сакти, и, догадавшись об этом, молвил царственный отшельник: «Пусть будет, как ты хочешь, о сын мой, возвращайся на равнину Анта Беранта и мысленно произнеси имя Лангланга Буаны». Индра Бумайя низко склонился перед Сери Махараджей Сакти, а тот его обнял и поцеловал. Простившись с отшельником, царевич сошел с горы Индра Нага и выпустил стрелу, подаренную Джоханом Шахом Пери. Стрела вонзилась в землю посреди равнины Анта Беранта, и Индра Бумайя, следуя за ней, через один час добрался до равнины. Там он бросил наземь талисман Беди Захра, мысленно произнес имя Лангланга Буаны, и тот без промедления явился перед ним в обличье древнего старца.

Приблизившись к царевичу, спросил старец: «О юноша, удалось ли тебе встретиться с ясновидцем Сери Махараджей Сакти?» Индра Бумайя догадался, что в обличье старца перед ним предстал Лангланг Буана, и с почтительным поклоном ответствовал: «Воистину так, о господин мой, я побывал у царственного отшельника и исполнил все, что ты мне повелел». Молвил Лангланг Буана: «Тогда мысленно произнеси имя раджи Джохана Шаха Пери, чтобы он помог тебе вознестись в Небесное Царство». Сказав так, Лангланг Буана вдруг исчез, а Индра Бумайя мысленно призвал Джохана Шаха Пери, и тот вместе с бесчисленным воинством без промедления явился на равнину Анта Беранта. Индра Бумайя поспешил ему навстречу. Спросил раджа Джохан Шах Пери: «О мой господин, удалось ли тебе свидеться с ясновидцем Сери Махараджей Сакти?» В ответ Индра Бумайя поведал повелителю джиннов о том, как он побывал на горе Индра Нага и как узнал о воплощении на земле Махараджи Балии Кесны.

И так помыслил Джохан Шах Пери в сердце своем: «Если правда то, что поведал Индра Бумайя, не миновать великой войны между ним и царевичем Индрой Шахом Пери, а тогда все Небесное Царство придет в смятение. Ведь Махараджа Балиа Кесна был двоюродным братом Махараджи Индры Менгиндры Дэвы и сражался с ним из-за царства на горе Мерчу Индра, а потом спустился на землю и воплотился в стране Лела Гамбара. Он царского рода и потому достоин взять в жены невесту Индры Шаха Пери, да и тяжба его с Индрой Менгиндрой Дэвой еще не закончена».

Подумав так, спросил Джохан Шах Пери: «Что ты намерен предпринять ныне?» Ответствовал Индра Бумайя: «О брат, я исполню все, что ты прикажешь, ибо Лангланг Буана повелел мне во всем слушаться тебя». Молвил Джохан Шах Пери: «Раз так, отправимся к подножию горы Индра Нага и разузнаем, нет ли вестей о царевне Кесуме Деви». Тогда Индра Бумайя поведал радже джиннов о том, что рассказала ему у моря Джананг Лара небесная дева — наставница Кесумы Деви. Джохан Шах Пери усмехнулся и молвил: «Если наставница не солгала, нам надо поскорей вознестись в Небесное Царство, не то царевна станет женой Индры Шаха Пери».

Тем временем наступила ночь, царевич воззвал к талисману Махараджи Антакусы, и на равнине тотчас воздвиглись дворец и зал для приемов. Затем из талисмана вышла царевна Манду Ратна и принялась пировать вместе с царевичами и воинами, потчуя яствами Джохана Шаха Пери. Семь дней и семь ночей веселились они, а на восьмой день Индра Бумайя вновь воззвал к талисману Махараджи Антакусы, и из него явился конь зеленой масти. Царевич вскочил на коня и трижды хлестнул его плеткой, но конь не двинулся с места. Царевич снова хлестнул его, потом снова, но конь стоял как вкопанный. В гневе царевич воззвал к повелителю гаруд, и тот во мгновение ока предстал перед ним. Индра Бумайя сел на гаруду и повелел вознести его в Небесное Царство, но гаруда тоже не двинулся с места. Вскричал тут Индра Бумайя: «О мой брат, я не могу взлететь в Небесное Царство!»

Джохан Шах Пери в ярости крикнул: «Эй гаруда, отчего ты не хочешь вознести в небеса Индру Бумайю?» Ответствовал повелитель гаруд: «У царевича есть жена, и потому для него закрыт путь в Небесное Царство». Джохан Шах Пери весело рассмеялся, а Индра Бумайя, услыхав его смех, пришел в великое изумление и в гневе молвил: «О мой брат, не сразить ли мне самого себя твоей стрелой?»

С этими словами Индра Бумайя достал стрелу, и та стрела, пронзив его грудь, вышла из спины. Когда царевич испустил дух, Джохан Шах Пери приказал раздробить все его кости, а плоть истолочь в муку. Потом тело царевича отнесли к морю Кульзум, и тогда неведомо откуда прилетел попугай и принялся окунать его останки в воду и бить их о камень, точно прачка, стирающая белье. Как только вода, в которую попугай окунал останки царевича, стала прозрачной, тело Индры Бумайи вновь принесли к радже Джохану Шаху Пери, завернули в белую ткань и осыпали цветами. После же повелитель джиннов громко возгласил: «О Махараджа Балиа Кесна, пребывающий на горе Индра Нага посреди равнины Нага Варна, не мешкая, восстань!» Трижды произнес Джохан Шах Пери те слова, лишь тогда Индра Бумайя открыл глаза и посмотрел на повелителя джиннов. И увидел повелитель джиннов, что царевич стал еще прекраснее, лицо его было светлым, как зеркало.

Молвил царевич, обратясь к Джохану Шаху Пери: «О мой брат, как сладко я спал!» Ответствовал Джохан Шах Пери: «Поистине справедливы твои слова, уж не в объятиях ли небесной девы Сегербы довелось тебе почивать?» Индра Бумайя улыбнулся его словам, а повелитель джиннов, поведав царевичу о том, как он пал, сраженный стрелой, как раздробили его кости, истолкли в муку плоть и останки погрузили в море Кульзум, молвил: «Ну, а теперь давай вознесемся в Небесное Царство».

Царевич взошел на колесницу, Джохан Шах Пери вскочил на коня, и оба они, взлетев в воздух, устремились в Небесное Царство. Достигнув равнины Восторга, они еще издали заприметили, что та равнина несказанно прекрасна и тешатся на ней царевичи, стравливая слонов и предаваясь иным увеселениям. Посреди равнины высился дворец царевны Кесумы Деви. Молвил Джохан Шах Пери, обратясь к Индре Бумайе: «О мой брат, взгляни, здесь и обитает Кесума Деви». Царевич оглядел дворец и так помыслил в сердце своем: «А ведь этот дворец я видел во сне». Стоило ему об этом подумать, как сердце его преисполнилось любви к царевне Кесуме Деви.

Молвил раджа Джохан Шах Пери: «Если ты, о господин, желаешь свидеться с Кесумой Деви, я отведу тебя в дом небесной девы Селуданг Маянг, только будь осторожен, малейшая промашка может испортить все дело». Спросил Индра Бумайя: «А где живет дева Селуданг Маянг?» Ответствовал Джохан Шах Пери: «Пойдем, я провожу тебя». Взявшись за руки, они отправились в кампунг, где жила небесная дева, и, когда приблизились к нему, молвил повелитель джиннов: «Вот дом Селуданг Маянг». Индра Бумайя вошел во двор, и слуги, увидав, как хорош собой царевич и сколь изящны его движения, не мешкая, доложили о нем госпоже. Селуданг Маянг вышла навстречу царевичу, и тот увидал, до чего прекрасна она в своем темно-красном баджу, с алой розой в волосах, рубиновыми перстнями на пальцах и атласном кайне. Небесная дева тоже взглянула на царевича, и глаза их встретились. Селуданг Маянг улыбнулась, обрызгала царевича розовой водой, а тот ответил ей улыбкой и вошел в дом. Тут небесная дева пропела ему такой пантун:

В сосуде для бетеля плод ююбы,

В китайском кампунге циновки белы.

Небесные жители всякому любы,

Они, господин мой, красивы и смелы,

Индра Бумайя взял небесную деву за руку и тоже пропел пантун:

В сосуде плоды ююбы лежат,

Косит траву искусный косец.

Я тосковал о тебе, госпожа,

Ныне встретились мы наконец.

Постигнув смысл пантуна, так помыслила Селуданг Маянг в сердце своем: «Верно, юноша этот сын могущественного раджи, ибо он наделен вежеством и весьма искусен в слагании пантунов».

Индра Бумайя сел рядом с девой Селуданг Маянг, и, когда они пропели друг другу по нескольку пантунов и селок, царевич подумал про себя: «Великим вежеством обладает Селуданг Маянг», — и тотчас припомнил предостережение Джохана Шаха Пери. Три дня и три ночи Индра Бумайя провел в доме небесной девы, на четвертый же молвил, обратясь к ней: «О сестрица, не покажешь ли ты мне царевну Кесуму Деви?» С улыбкой ответствовала Селуданг Маянг: «О царевич Индра Бумайя, как же увидеть тебе Кесуму Деви, если родители скрывают ее за семью стеклянными пологами, да к тому же она просватана за царевича Индру Шаха Пери, сына Махараджи Индры Менгиндры Дэвы, и день свадьбы уже недалек». Услыхав те слова, царевич понурил голову, из глаз его заструились слезы, и так помыслил он в сердце своем: «Что же мне теперь делать? О возлюбленная, как я страдаю от любви!» Видя, что царевич загрустил, Селуданг Маянг усмехнулась и молвила: «Если тебе так уж хочется увидеть царевну, ступай в новолунье, когда она отправится купаться, в сад Пуспа Брахи, проявишь мудрость, сможешь ее лицезреть». Молвил Индра Бумайя: «О сестрица, если жаль тебе меня хоть немного, скажи, как мне пройти в тот сад». Сказав так, царевич принялся нашептывать небесной деве нежные слова, всячески ласкать, улещать и веселить ее, и Селуданг Маянг молвила: «Так и быть, сведу тебя завтра в сад Пуспа Брахи».

Всю ночь Индра Бумайя тешился и веселился с Селуданг Маянг, когда же рассвело, воссел он подле небесной девы и молвил: «О сестрица, о душа моя, если ты и вправду любишь меня, отведи меня в сад Пуспа Брахи». Селуданг Маянг не проронила в ответ ни слова, ибо успела полюбить царевича. Никто, кроме Индры Бумайи, ничего не смог бы добиться от небесной девы, мудрой и искушенной в различных хитростях. Помолчав, Селуданг Маянг пропела такой пантун:

Рассадил баклажаны крестьянин давно,

В жилах Сри Дэвы малаккская кровь.

Нынче расстаться нам суждено,

Может, когда-нибудь свидимся вновь.

Пропев его, дева горько заплакала, а царевич принялся утешать ее нежными словами. Немного успокоившись, дева сказала царевичу: «Подожди до завтра, и я провожу тебя к царевне». Всю ночь Индра Бумайя тешился с Селу-данг Маянг, но мы не станем рассказывать об этом, ибо все вы, о господа, догадываетесь, что бывает между молодыми, когда они остаются наедине.

На следующее утро Индра Бумайя, едва пробудившись, отправился искупаться. Затем он облачился в новые одежды, и Селуданг Маянг отвела его в сад, куда приходила купаться Кесума Деви, сама же в глубокой печали возвратилась домой. Оставшись один, царевич немало подивился тому, что нет в саду Кесумы Деви, и принялся горько сетовать, восклицая: «О Кесума Деви, как же мне тебя отыскать?» Не в силах одолеть любовное томление, Индра Бумайя упал без чувств и пролежал в саду Пуспа Брахи несколько дней.

А теперь расскажем о Джохане Шахе Пери, который о ту пору пришел к небесной деве Селуданг Маянг и спросил: «О наставница царевны, не видала ли ты царевича Индру Бумайю?» Ответствовала Селуданг Маянг: «Не знаю я никакого Индры Бумайи. Правда, заходил сюда какой-то юноша, который сейчас отправился в сад Пуспа Брахи». Джохан Шах Пери поспешил на поиски царевича, долго его искал и нашел в саду распростертым в беспамятстве на плоском камне. Улыбнувшись, молвил Джохан Шах Пери: «О Махараджа Балиа Кесна, пребывающий в саду Пуспа Брахи на горе Мерчу Индра, не мешкая, восстань!» Когда повелитель джиннов трижды так возгласил, царевич опамятовался, сел подле него и молвил: «Ох, как долго я спал». Джохан Шах Пери весело рассмеялся и ответствовал: «Уж не во дворце ли царевны Кесумы Деви ты изволил почивать?» Услыхав те слова, вопросил Индра Бумайя: «О мой господин, что ты мне посоветуешь? К каким уловкам надо прибегнуть, чтобы свидеться с Кесумой Деви?» Ответствовал Джохан Шах Пери: «Мы тайком проберемся к царевне: я обернусь стариком лютнистом, ты — младенцем, едва научившимся ползать на четвереньках, и мы отправимся в покои царевны развлекать ее игрою на лютне».

Сказав так, повелитель джиннов принял обличье горбатого старика лютниста, а Индра Бумайя — младенца. Старик взял младенца на руки и принялся обходить с ним все кампунги подряд, наигрывая на лютне и напевая сладостным голосом. А младенец, когда они останавливались, спускался на землю и ползал перед слушателями на четвереньках. Заслышав звуки лютни, обитатели кампунгов сбежались послушать игру старика, поспешили взглянуть на музыканта и дворцовые служанки. Слушатели так громко хохотали, что, казалось, падают с грохотом камни. И спросила царевна, обратясь к одной из нянюшек: «О нянюшка, что за шум за стенами дворца?» Ответствовала нянюшка: «О госпожа, там какой-то старый горбун играет на лютне, танцует и поет, и столь сладостен его голос, что люди отовсюду сбегаются его послушать». Приказала царевна: «Ступай позови старика, пусть для меня сыграет!»

Нянюшка поспешно вышла из дворца и крикнула: «Эй, старик, следуй за мной, тебя зовет царевна». Ответствовал старик: «О дитя мое, почтительно передай царевне, что я страшусь играть во дворце». Тем временем Кесума Деви прислала за стариком еще одну служанку, но он стал вновь отказываться, говоря: «Я боюсь войти во дворец, вдруг государь разгневается». Ответствовала служанка: «Не бойся, входи, царевна хочет посмотреть, как ты танцуешь и играешь». Тогда старик, неся на спине младенца, вошел во дворец, и его провели во внутренние покои. Царевна вышла к нему, села на трон и приказала: «Эй, старик, сыграй мне на лютне!» А Индра Бумайя при виде Кесумы Деви лишился чувств, и служанки, с жалостью на него глядя, спросили: «Эй, старик, что это с твоим младенцем?» Ответствовал старик: «Это — мой внук, после смерти матери остался на моем попечении. Он болен неизвестной болезнью и часто падает без чувств».

Царевна ласково посмотрела на младенца, простертого в беспамятстве, и обратилась к служанкам: «Ну-ка, принесите его мне». Служанки принесли младенца. И Кесума Деви положила его себе на колени. Младенец тем временем пришел в себя, открыл глаза и стал играть у царевны на коленях. Она же, безмерно обрадовавшись, молвила: «Старик, отдай мне твоего внука в приемные сыновья». Ответствовал старик: «Нет, о моя госпожа, не могу. Я скитаюсь вместе с ним из страны в страну». Повелела тогда царевна: «Старик, сыграй для меня». Старик заиграл на лютне, запел сладостным голосом и принялся танцевать, учтиво кланяясь. Царевна развеселилась, глядя, как он танцует, а ребенок все резвился у нее на коленях.

Старик играл до самого вечера, а потом испросил соизволения удалиться. На прощанье царевна одарила его множеством различных яств и сказала: «Если хочешь, оставайся у меня». Ответствовал старик: «Мой дом пуст, и это меня тревожит. Лучше я завтра приду и поиграю для тебя, о госпожа». Молвила царевна: «Тогда оставь у меня своего внука». Ответствовал старик: «О госпожа, как же мне его оставить, ведь он совсем еще мал и будет ночью плакать». Сказала царевна: «Не беспокойся, если он расплачется, я уложу его спать с собой». Старик согласился и молвил с почтительным поклоном: «Да будет так, о госпожа».

Старик покинул дворец, а младенец принялся горько плакать на коленях у царевны, и она приказала отнести его в опочивальню. Глубокой ночью Индра Бумайя принял свой настоящий облик и увидал, что Кесума Деви крепко спит. Не в силах сдержать страсть, он взял царевну на руки, усадил к себе на колени и стал обнимать и целовать. Царевна же в испуге проснулась и, увидав незнакомого юношу, попыталась высвободиться, но не смогла. Молвила тогда Кесума Деви: «О юноша, скажи, куда девался младенец?» Рассмеявшись, ответствовал Индра Бумайя: «Должно быть, возвратился к своему деду». От тех слов царевна пришла в великое изумление и так помыслила в сердце своем: «Не иначе, как этот юноша убил младенца».

Меж тем Индра Бумайя произнес волшебное заклинание, чтобы смягчилось сердце царевны, и молвил, обратясь к ней: «О царевна, давно уже я ищу тебя, одолевая высокие горы и пересекая бескрайние равнины. Если я умру, то умру ради тебя, если расстанусь с жизнью, то отдам ее за тебя, если сойду в могилу, то из-за тебя одной! Столько тягот я претерпел, что сейчас мне даже нечем тебя одарить, лишь свое тело и душу могу я повергнуть к твоим стопам». Царевич нашептывал Кесуме Деви нежные слова, утешал ее, и царевна, дивясь, так думала про себя: «Верно, юноша этот сын могущественного раджи, иначе как бы он смог проникнуть в Небесное Царство?»

Услыхав плач и жалобные стенания царевны и мужской голос, служанки, кормилицы и нянюшки Кесумы Деви пробудились ото сна, поспешили в опочивальню и увидели, что царевна сидит на коленях у юноши дивной красоты, с лицом, сверкающим подобно изумруду, и тот юноша ласкает и утешает царевну. Подивились служанки: «Откуда здесь взялся этот юноша? Уж не младенец ли им обернулся? Верно, то был не обычный младенец, а сын могущественного раджи, оттого и сумел он принять другой облик». Приметив же, как ласково Индра Бумайя утешает их госпожу и как оба они прекрасны, точно солнце и луна, служанки преисполнились к царевичу великой приязни.

Когда наступило утро, Индра Бумайя взял Кесуму Деви на руки и усадил на позлащенный трон, а нянюшки и кормилицы подали царевичу и царевне воду для умывания. Сидя подле возлюбленной, Индра Бумайя не мог отвести глаз от ее прелестного лица. Тем временем служанки внесли всевозможные яства. Царевич вымыл Кесуме Деви руки и принялся вместе с нею за трапезу в окружении дворцовых девушек, нянюшек и кормилиц. Насытившись яствами, он отведал бетеля и подал початый бетель царевне, но она оттолкнула его руку. Индра Бумайя улыбнулся и усадил Кесуму Деви к себе на колени, царевна же, страшась гнева отца и матери, заплакала и так помыслила в сердце своем: «Если о том, что случилось, дознается отец, он убьет меня». И царевна заплакала еще горше. Видя, сколь печальна Кесума Деви, Индра Бумайя принялся ее успокаивать: «Утешься, о моя госпожа, не плачь, не то твои прекрасные глаза опухнут от слез, сладостный голос станет хриплым от рыданий, а волосы спутаются». Говоря так, он на руках отнес царевну на крышу дворца и усадил там, чтобы она могла любоваться царевичами, которые стравливали слонов, и небожителями-дэвами, предававшимися всевозможным забавам. Между тем в столице Небесного Царства — городе Анта Беранта Джантан царило веселье — со всех улиц и изо всех кампунгов вельмож, везиров и военачальников доносились звуки оркестров, там хлопали в ладоши, танцевали.

Семь дней и семь ночей Индра Бумайя провел во дворце Кесумы Деви, и тогда раджа Джохан Шах Пери, ожидавший его в доме небесной девы Селуданг Маянг и ее младшей сестры Интан Байдури, молвил: «Скажите мне, о небесные девы, как отыскать равнину Суджана Пирус, где царевичи и небожители устраивают бой баранов?» Ответствовала младшая из небесных дев: «Равнина Суджана Пирус расположена неподалеку от дворца царевны Кесумы Деви, там небожители-дэвы и индры стравливают не только баранов, но и львов». Молвил тогда Джохан Шах Пери: «Я хотел бы побывать на той равнине». Младшая из небесных дев проводила его туда.

Повелитель джиннов направился ко дворцу царевны, а Индра Бумайя, сидевший в ту пору на крыше дворца, заприметил его и, проследив, как Джохан Шах Пери замешался в толпе игроков-небожителей, улыбнулся и молвил, обратясь к царевне: «О моя госпожа, посмотри, сюда идет старик, некогда приходивший к тебе с младенцем поиграть на лютне. Должно быть, он вознамерился забрать своего внука, что же ты ему скажешь?» Царевна ничего не ответила, лишь искоса бросила на него пленительный взгляд. Индра Бумайя весело рассмеялся, выпустил свою волшебную стрелу, и полетела та стрела к Джохану Шаху Пери. Повелитель джиннов понял, что это Индра Бумайя зовет его, обернулся попугайчиком лори и следом за стрелой полетел во дворец. Когда же он туда прилетел и принял свой прежний облик, Индра Бумайя вновь рассмеялся, взял Джохана Шаха Пери за руку и усадил рядом с собой при всех нянюшках и служанках царевны.

Индра Бумайя обратился к царевне: «Это тот самый старик, который играл здесь на лютне. Он пришел за своим внуком». Молвил Джохан Шах Пери: «Поистине справедливы твои слова, я хочу забрать внука, ибо намерен возвратиться в свою страну и нынче же отправляюсь в путь». Царевна потупила взор, едва заметно улыбнулась, после же бросила взгляд на одну из служанок, и та, не мешкая, внесла блюдо со всевозможными яствами дивного вкуса и поставила его перед Индрой Бумайей и Джоханом Шахом Пери. Отведав яств, повелитель джиннов испросил соизволения удалиться и вернулся в дом небесных дев.

Из „Повести о победоносных Пандавах”

ГИБЕЛЬ МАХАРАДЖИ САЛЬИ

Теперь расскажем о Пандавах. Услыхав, что Махараджа Санья стал предводителем войска Коравов, сказали они: «Как нам поступить? Прежде мы сразили учителя, ныне же предстоит биться со старшим из дядьев». Молвил тогда Махараджа Кресна, обратясь к Махарадже Дармавангсе: «Пусть господин мой пошлет Санг Сакулу к Махарадже Салье». И Махараджа Дармавангса повелел Санг Сакуле идти к тому. Санг Сакула отправился в путь и, достигнув дворца Махараджи Сальи, вошел во внутренние покои. Там он нашел Махараджу Салью, восседавшего вместе с женой в окружении наложниц и служанок. И Санг Сакула, плача, склонился к стопам Махараджи Сальи. Тот же весьма изумился, увидев Сакулу, припавшего к его стопам. Молвил Санг Сакула с почтительным поклоном: «О господин мой, молю тебя о милости — выслушай меня! В глубокой печали пребывают Пандавы, оттого что господин стал предводителем войска Коравов. Говорят они: «Поражение ожидает нас, ибо ныне ни один из Пандавов не осмелится противостоять господину на поле брани. Прежде мы сразили учителя, ныне же предстоит биться с отцом». Вот почему Пандавы послали меня, дабы я предстал пред тобой».

Когда Махараджа Салья увидел, как изменился в лице Санг Сакула, говоривший те слова, душа его преисполнилась великим состраданием к племяннику. Он обнял Санг Сакулу и молвил: «О дитя мое, отчего ты так говоришь? Ужели я не буду к тебе милосерд? Ведь мне легче умереть, нежели погубить вас. Разве не я подал знак Бетаре Кресне, когда Арджуна сражался с Карной? Но на этот раз у меня нет выхода, ибо великую милость явил Махараджа Дурьюдана, вознеся меня, и лишь ценою жизни смогу я оплатить сей долг. Но ты не печалься — я не желаю гибели Пандавам и поведаю тебе, в чем моя сокровенная сила. Когда я стану сражаться чудесным оружием Чандрабирава, пусть выйдет против меня Махараджа Дармавангса, вооруженный своей Пустакой Калимасада. Эта Пустака превратится тогда в оружие, именуемое Темара, которое и уведет меня в небесную обитель, ибо в нем пребывает волшебное могущество Бетары Лудры; Махараджу Дармавангсу же, владеющего им, не одолеть ни людям, ни небожителям».

Выслушав те слова, Санг Сакула испросил соизволения возвратиться к Пандавам и плакал всю обратную дорогу. Придя же, передал Бетаре Кресне все, что сказал Махараджа Салья. Выслушав его рассказ, весьма обрадовались Бетара Кресна с Санг Арджуной, и Санг Арджуна молвил: «Не страшны мне Коравы, чуть что показывающие спину, все они в моих руках, недаром я всегда не ставил их ни во что!» И когда сказал так Арджуна пред лицом раджей, верных Пандавам, они ужаснулись его словам.

Теперь расскажем о жене Махараджи Сальи, что была несказанно прекрасна лицом, необычайно хороша собой и во всем достойна своего мужа. Ее звали Деви Сетиавати, и прелестью она превосходила полную луну в четырнадцатый день. Дождь не решался пролиться на землю, когда Деви Сетиавати распускала волосы. Олень замирал на краю леса, завидев, как Деви Сетиавати поводит глазами. Побеги ангсоки пристыженно склонялись, взирая на стройный стан Деви Сетиавати, когда ее кайн приспускался. Цветы же пандана в смущении осыпались, приметив красоту икр Деви Сетиавати, когда она подтягивала кайн.

Что до супруги Махараджи Сальи, то она весьма печалилась, глядя, как Махараджа Салья беседует с Санг Сакулой. Махараджа Салья же, видя свою жену в печали, также немало огорчился и пришел в смятение. И так подумали наложницы и служанки Махараджи Сальи: «Не страшит государя смерть, ему жаль только, что огорчена его жена». Тогда Махараджа Салья приблизился к Деви Сетиавати, дабы утешить ее, и молвил, улыбаясь: «Отчего ты плачешь, о госпожа? Как тебя развеселить? Поговори со мной, обрати ко мне пленительный взгляд». Деви Сетиавати же, плача, пошла из покоев. И сказал Махараджа Салья: «Видно, ты меня разлюбила. Тогда я хочу умереть. Ведь если ты больше меня не любишь и молчишь при виде меня, мне, одинокому, лучше уйти из жизни. Об одном лишь прошу: когда я вступлю в небесную обитель, одари меня цветами, выпавшими из твоих волос, и прикажи осыпать ими мое тело, после же вверь его волнам медового океана, дабы слетевшиеся шмели оплакали меня, тебе немилого». Услыхав слова Махараджи Сальи, ответствовала Деви Сетиавати: «О старший брат, я не боюсь смерти и лишь мечтаю умереть прежде тебя и не видеть, как с тобой случится беда. Раньше, когда тебе доводилось отправляться на войну, я всегда устраивала жертвоприношения богам и небожителям и молилась им, желая тебе победы на поле брани. После того же, как сюда приходил Санг Сакула, я пребываю в смятении, ибо моя душа еще не насытилась служением тебе. Одного я хочу — умереть хоть на миг раньше тебя!» Сказав так, Деви Сетиавати обнажила крис, намереваясь лишить себя жизни, однако Махараджа Салья поспешно удержал ее руку, воскликнув: «Остановись, госпожа, помедли, ибо незначащие слова сказал я Санг Сакуле. Он пришел ко мне, и я лишь явил ему милость, подобающую гостю. Не только Пандавы, но даже сами боги, небожители и великаны, наделенные сокровенной силой, не могут меня одолеть, и ты еще услышишь о гибели всех наших врагов на поле брани, так же как сейчас слышишь мои слова — не печалься, госпожа!»

И, сказав так, Махараджа Салья распустил волосы Деви Сетиавати, она же приметила, что из волос выпали все цветы, украшавшие ее прическу. Она обратила пленительный взгляд на Махараджу Салью, и он, улыбнувшись, молвил: «Даже небесные нимфы не сравнятся с тобой, госпожа. Если мне суждено семь раз умереть и возродиться, то и тогда я не расстанусь с тобой, и если ты обернешься цветком, я стану шмелем, что прилетит к тому цветку, дабы обрести тебя. Ты — душа, а я — тело. Неотделима ты от плоти и бытия моего, как и меня ни на миг не отторгнуть от тебя. Если я умру, ужели ты не последуешь за мной, и сколь бы велико ни было наше блаженство на земле, во сто крат большее ожидает нас на небесах».

Тогда Махараджа Салья весьма возжелал возвратиться вместе с женой в небесную обитель и, думая об этом, взял ее за руку и увлек в опочивальню. Там он стал напевать кидунги, успокаивая жену, и голос его, сладостный, как медовый океан, вскоре затих, словно бы натолкнувшись на мель. Деви Сетиавати же приснилось, будто она с мужем купается в море.

Когда рассвело, Махараджа Салья пробудился ото сна. Потихоньку высвободил он руку из-под головы Деви Сетиавати и взамен положил ей под голову подушку. Деви Сетиавати придавила край его кайна, и Махараджа Салья, боясь разбудить жену, обнажил крис и отсек его. После же отправился на поле брани, однако прежде достал бетель из своего сосуда, отведал его и положил початый бетель в сосуд жены. Еще же взял ее куклу из слоновой кости, начертал на ней строки из кидунгов и кекавинов и иные нежные слова и положил подле Деви Сетиавати, сказав кукле: «Если мать спросит, ответь — отец ушел на войну». Затем Махараджа Салья вышел из внутренних покоев дворца, и имя Деви Сетиавати не сходило с его уст.

И встретил Махараджа Салья множество воинов, ожидавших его, из коих каждый был вооружен своим оружием и восседал на колеснице. Те из Коравов, что прежде пали духом, вновь преисполнились мужества, ибо Махараджа Салья стал во главе их, и говорили: «На сей раз мы отомстим и перебьем всех Пандавов». И весьма возрадовался Махараджа Салья, увидав ярость тех воинов; йоги же и брахманы Коравов приблизились к нему и вознесли молитвы, дабы победоносен был Махараджа Салья. Тогда Махараджа Салья облачился в боевые одеяния, возложил на голову корону, изукрашенную самоцветами, и, распалив душу воинским гневом, взошел на колесницу, усыпанную драгоценными камнями.

Между тем Махараджа Дурьюдана, раджи, верные Коравам, и все же их несметное воинство покинули свой стан и вместе с Махараджей Сальей и его раджами устремились на поле брани, призывая друг друга к битве, ибо им не терпелось встретиться с врагом. Махараджа Салья мчался впереди на колеснице, подобный потоку, низвергающемуся с горы. Когда они достигли поля брани, Махараджа Салья построил свое войско в боевой порядок, именуемый Деварага, и Махараджа Дурьюдана занял место в центре, окруженный военачальниками и несметным воинством, так что неколебимым стал тот строй. После же встретились два войска, вступили в сражение, и зазвучали неисчислимые боевые раковины.

Иные из воинов бились в лесу, иные — на побережье, и битва с обеих сторон была несказанно яростной и неистовой. Раджи Коравов сошли с колесниц и сражались пешими, затем они и все их воинство устремились в наступление, и, оттого что те раджи впали в амок, дрогнули и смешались ряды Пандавов. Когда Санг Бима и Санг Арджуна увидели, что их воины отходят, они в амоке бросились вперед. Санг Бима принялся пронзать врагов своим когтем, именуемым Панчанака, и там, где он прошел, громоздились горы поверженных тел. Санг Арджуна же выпустил стрелу Семпата, которая превратилась в тысячи сверкающих гор, сразивших несметное множество врагов. В беспорядке Коравы бросились врассыпную и бежали, не оглядываясь, ибо помнили о том, как погиб Махараджа Карна. И так говорили те воины: «Даже беглецов настигает смерть от стрел Санг Арджуны!»

Махараджа Салья весьма подивился, увидав, что воины Коравов бегут без оглядки. Никто из раджей, верных им, более не сражался, один лишь он, подобный дереву, глубоко пустившему корни, стоял на своей колеснице, бестрепетно ожидая нападения Санг Арджуны и Санг Бимы. Всех воинов, приблизившихся к нему, сразил Махараджа Салья. Потом он направил колесницу навстречу Санг Арджуне, впавшему в амок, и, когда Махараджа Салья и Санг Арджуна сошлись, они осыпали друг друга стрелами, и Санг Арджуна ранил Махараджу Салью, отчего тот пришел в неистовство. Взяв свое оружие, именуемое Чандрабирава, он произнес заклинание, и сокровенная сила, таившаяся в том оружии, изошла из него, подобно проливному дождю. Многоразличные облики обрела она, воплотившись в ночных призраков, демонов и великанов-людоедов, что переламывают шеи врагам, сворачивают им головы, пьют их кровь и высасывают мозг. И войско Пандавов вступило в бой с призраками, демонами и великанами, которыми наполнило поле брани оружие Махараджи Сальи. Они же пожирали трупы воинов, ловили беглецов и убивали их.

Увидав, что войско Пандавов сокрушено и что многие из него пали, Бетара Кресна скрестил руки на груди, желая явить сокровенную силу и помериться ею с волшебным могуществом Махараджи Сальи, однако же так помыслил в сердце своем: «Не пересилить мне сокровенного могущества Махараджи Сальи, ибо ему не суждена смерть от моей руки. По моему разумению, лишь Махараджа Дармавангса сможет превзойти его в волшебной силе». Так подумав, Бетара Кресна проник в тайные помыслы Махараджи Сальи и, явившись к Махарадже Дармавангсе, сказал: «О господин мой, безмерно великая сокровенная сила Махарджи Сальи сокрушила воинство Пандавов. Ужели не говорил тебе Санг Сакула, как надлежит поступить? Последуй же, господин, его совету, ибо никому из раджей Пандавов не превзойти Махараджу Салью в могуществе. Если же ты не захочешь сразиться с ним, я удалюсь в горы, не в силах видеть сие поражение». Ответствовал Махараджа Дармавангса: «Всегда, о господин мой, следовал я твоим советам, добрым и недобрым, ныне же лишь одно меня страшит, удерживая от поединка, ведь Махараджа Салья мой названый отец».

Сказав так, Махараджа Дармавангса облачился в боевые одеяния и, исполненный решимости, взошел на свою сверкающую колесницу, именуемую Канакамайя. Возницей его был Санг Матали, Санг Бима же с Санг Арджуной, Сакулой, Садевой, Санг Дастаджаманом и Санг Сетьяки шествовали перед лицом Махараджи Дармавангсы. Все раджи, верные Пандавам, последовали за ним, и предводители их воинства — патих Джайярата, деманг Самилар Багинда и Андакен Ганга — выступали впереди. И поле брани заполнилось штандартами, стягами и зонтами тех раджей, скрывавшими его от глаз.

Тогда встретилось войско Пандавов с войском Коравов, завязалось сражение, и вновь зазвучали неисчислимые боевые раковины. Столь яростно наступали Пандавы, что дрогнули и смешались ряды Коравов, и их воины обратились в беспорядочное бегство. Лишь Махараджа Салья остался на поле брани со своими демонами, привидениями и великанами. Те в амоке бросились на Пандавов и многих сразили, так что горы трупов возвышались на поле брани и морем разлилась кровь. Так вновь сокрушено было войско Пандавов сокровенной силой Махараджи Сальи.

Увидав поражение своего войска, Махараджа Дармавангса разгневался, и его Пустака Калимадаса обратилась в оружие, именуемое Темара. Он взял то оружие в руки, и из его острия изошел сполох пламени величиной с гору, рассеявший воинство призраков, демонов и великанов и сжегший их дотла. И тот сполох преследовал беглецов, искавших спасение в воздухе либо же в земных недрах, покуда не испепелил всех. После же он возвратился к Махарадже Дармавангсе.

Когда Махараджа Салья увидел, что не осталось более в живых ни призраков, ни великанов, ни демонов, он понял, что наступает смертный час, и истощил в бою все свое оружие, извергавшее на Пандавов скалы и змей. А Раджи Падавов меж тем осыпали его частым дождем стрел, но не могли те стрелы скрыть Махараджу Салью, который за стрелами окруживших его Пандавов был подобен полуденному солнцу, сияющему сквозь пелену туч. И всякий, кто приближался к Махарадже Салья, словно бы бросался в огонь, ибо он убивал всех воинов, устремлявшихся к нему.

Увидев, что многие Пандавы пали от руки Махараджи Сальи, молвил Бетара Кресна, обратясь к Махарадже Дармавангсе: «Когда же ты, господин, выпустишь Темару?» И Махараджа Дармавангса, опамятовавшись, направил колесницу к Махарадже Салье. Санг Бима же, Санг Арджуна, Сакула, Садева и Санг Сетиаки поспешали впереди нее. Тогда Махараджа Дармавангса выпустил стрелу, именуемую Темара, которая, пронзив грудь Махараджи Сальи, вышла у него из спины. Казалось, что та стрела, подобно радуге, пьющей воду из реки, пьет кровь, хлынувшую из раны. И Махараджа Салья испустил дух и рухнул в свою колесницу, изукрашенную самоцветами. Санг Бима же, Санг Арджуна, Сакула, Садева, Санг Сетиаки и Санг Дастаджаман впали в амок, и Санг Арджуна стал поражать Коравов стрелами, так что те обратились в бегство. И иные из них искали спасения в горах, иные — в лесах, иные — в чужих странах. Многие из Коравов попрыгали в воду, более же всего было тех, что склонялись перед победителями, моля сохранить им жизнь.

В то время Санг Бима едва не настиг Махараджу Дурьюдану, однако же предводитель Коравов при виде врага поспешно бросился в воду. Тогда Санг Бима устремился за патихом Сангкуни, крича: «Эй, Сангкуни, куда бы ты ни бежал, твоя жизнь в моих руках!» Увидав, что Санг Бима уже близко, патих Сангкуни обратил к нему лицо, склонился, моля о пощаде, и, плача, просил сохранить ему жизнь. Молвил Санг Бима: «Что за речи? Не ты ли жаждал со мной сразиться, отчего же ныне скулишь, как голодный пес? Не ты ли унижал Пандавов, словно рабов, что убирают навоз и кормят свиней, а ведь к тебе они приходили с просьбами чаще, чем к другим». И сказав так, Санг Бима швырнул патиха Сангкуни наземь вниз лицом и, растерзав его труп на четыре части, разбросал их на четыре стороны света.

Меж тем Махараджа Дармавангса повелел искать Махараджу Дурьюдану, однако его не нашли, и тогда сказал Бетара Кресна: «Оставьте, никуда не скрыться ему, мы везде его настигнем». Затем Пандавы возвратились в свой лагерь и принялись пировать и веселиться.

Теперь расскажем о возничем Махараджи Сальи по имени Тобата. После гибели Махараджи Сальи он укрылся среди поверженных тел, когда же закончилась битва, поднялся на ноги и прибежал во дворец Махараджи Сальи. Там он нашел Деви Сетиавати, восседавшую в окружении служанок, и сказал ей с почтительным поклоном: «О госпожа, твой старший брат пал, сражаясь с Махараджей Дармавангсой». Услыхав, что Махараджа Салья погиб, Деви Сетиавати лишилась чувств. Когда же служанки привели ее в себя, она опамятовалась, уложила в пучок волосы, поправила кайн и молвила: «Не отличить мою жизнь от смерти». Еще же сказала: «Мы поклялись с Махараджей Сальей: если он умрет утром, я умру вечером. Теперь же одно меня тревожит — ежели задержусь, не смогу с ним встретиться на небесах». И Деви Сетиавати поспешила, дабы в смерти последовать за мужем, и взошла на колесницу, взяв своим возничим Тобату. Служанок же оставила во дворце, хоть те и желали ее сопровождать.

Одна из служанок государыни, звавшаяся Суганда, все же не захотела остаться. Ее-то Деви Сетиавати и взяла с собой в колесницу, отправившись на поле брани. По дороге колесница сломалась, наткнувшись на труп слона. Тогда Деви Сетиавати отослала Тобату, сама же вместе с Сугандой пошла искать останки Махараджи Сальи и брела, опираясь на обломок копья, по морю крови меж громоздящихся горами тел, покуда не остановилась подле поверженных слонов и коней. Почувствовав усталость, она опустилась на труп одного из тех слонов и сидела так, свесив ноги, и кровь омывала их. Кончики же ее пальцев были прекрасны, словно у невесты, окрасившей ногти на ногах хной.

И увидала Деви Сетиавати, что поле битвы подобно морю крови и груды человеческих тел высились в нем подобно островам, трупы слонов, коней и обломки колесниц громоздились там и тут, словно рифы, отрубленные головы перекатывались, точно подводные камни, бунчуки же на копьях были подобны кораллам. Стрелы плавали в крови, либо же торчали из нее, как морские ежи, стяги вздымались, словно затопленные деревья, и вороны сидели на их древках. Всевозможные щиты из меди, кожи и ротанга, круглые и продолговатые, плавали подобно челнокам. Когда же поднялся ветер, всколыхнулось море, и от мертвых тел поднялся запах тления. Но Деви Сетиавати почудилось, будто она вдыхает благоухание нарда. Подгоняемые ветром, стремительно заскользили перед ней по волнам щиты и начали тонуть, натыкаясь на трупы слонов. И радовалась Деви Сетиавати тому зрелищу, ибо мнилось ей, что на людное гулянье взял ее Махараджа Салья — ведь множество мертвых раджей, сияющих в своих драгоценных одеяниях, повидала она.

Наконец набрела Деви Сетиавати на павшего воина, и почудилось ей, будто это — Махараджа Салья. Вглядевшись же, поняла, что это не он, ибо Махараджа Салья был прекрасен лицом. Тогда, не в силах более длить поиски, Деви Сетиавати пожелала лишить себя жизни, но небожители, взиравшие на те поиски, ее пожалели и молвили: «Вот Махараджа Салья». В небесах явилась неполная радуга, засверкали, скрещиваясь, молнии, и Деви Сетиавати узрела останки мужа. При виде Махараджи Сальи, распростертого в колеснице, она пала наземь, подползла к нему и, обвив его руками, лишилась чувств. Когда же опамятовалась, почудилось ей, будто Махараджа Сальи спит, и она стала гладить пальцами его веки, говоря: «Отчего ты не встречаешь меня, отчего не приветствуешь? Это ли обещал, уходя на поле брани?» И, пожевав бетель, Деви Сетиавати принялась врачевать его соком рану Махараджи Сальи и делала многое иное. После же обнажила крис, вонзила его себе в грудь и так сказала, обратясь к Суганде: «Ступай домой и скажи служанкам, что я умерла». Почтительно склонившись, ответствовала Суганда: «Позволь мне остаться, госпожа. Я желаю умереть вместе с тобой и служить тебе на небесах».

Когда Деви Сетиавати скончалась, Суганда взяла из ее рук крис и закололась. Умирая же, покатилась по земле и пала на бездыханное тело госпожи, корчась в судорогах.

Рассказывают, что Батара Гуру повелел Бегавану Нараде вознести Махараджу Салью на небеса и дожидаться с ним его жены. Встретившись с Деви Сетиавати, Махараджа Салья вступил вместе с ней и Сугандой в небесную обитель, и там они испытали во сто крат большее блаженство, нежели в земной жизни.

Из „Повести о сироте Исме”

ПРОДЕЛКИ ЦАРЕВНЫ-ИЗ-САПФИРА

Капитан повелел подать другой ларец и, лишь только слуга его принес, сказал: «Вот диковинная забава, история коей такова. Как-то раз, странствуя по морям, я достиг острова Лангкави и попал в безветрие, так что паруса на корабле обвисли, пресная же вода была на исходе. Мы немало опечалились и хотели было послать лодку на остров за водой, однако старый кормчий удержал нас, ибо на всякое судно, заходившее на остров, обрушивались ураган и гроза, молния и гром и губили его. Поэтому никто не осмеливался там причаливать.

Все мы ослабели от жестокой жажды, и вот как-то раз, уснув, я увидел во сне почтенного старца, стоявшего посреди палубы, который, обратясь ко мне, молвил: «О капитан, скорее проснись, отправляйся на остров Лангкави и взойди на вершину горы, венчающей его. Там ты увидишь ларец из слоновой кости. Возьми тот ларец, в нем сокрыт хрустальный ящичек, в ящичке — шкатулка из бирюзы, в ней же — сапфир, в котором обитают два павлина. Оперение их подобно изумруду, глаза у них из алмазов, клювы из безоаров, когти из сапфиров. Выйдя из сапфира, они станут с несказанным изяществом танцевать на золотом подносе, распустив хвосты и распевая пантуны и селоки. Есть в той шкатулке и иной сапфир. Ежели положить его на позлащенное ложе — из него выйдет царевна, несравненной прелестью лика подобная четырнадцатидневной луне, сияющей в небесах».

Услышав те слова, я пробудился и поднялся с ложа. Помня же о сне, приказал спустить на воду лодку и отправился на остров Лангкави вместе со всеми матросами. Мы отчалили и гребли что было сил, покуда не достигли острова. А когда достигли его, я взошел на вершину, и в тот же миг загремел гром, засверкали скрещивающиеся молнии, озаряя своим сиянием все вокруг, и я содрогнулся от ужаса. Однако через мгновение грозовая мгла рассеялась, и я увидел ларец слоновой кости, что пригрезился мне во сне. Открыв ларец, я нашел в нем хрустальный ящичек, в ящичке — бирюзовую шкатулку, а в шкатулке — два сапфира. И едва я положил меньший сапфир на золотой поднос, как из него вышли два павлина, во всем сходные с теми, о которых рассказал старец; когда же положил на поднос больший сапфир — из него никто не явился. И я убрал сапфиры в шкатулку, шкатулку — в ящичек, а ящичек — в ларец и, забрав его с собой, приказал запасти пресной воды. После же вернулся на корабль. Меж тем подул ветер, мы подняли якорь и отплыли от острова. Вот как, о брат мой, я добыл эти диковины».

Выслушав тот рассказ, Исма Ятим весьма обрадовался и сказал: «О брат мой, весьма посчастливилось тебе, ибо ты сумел добыть сии диковины. Однако, если ты оставишь их у себя, — не избежишь беды. Ведь прознай о них государь — да еще из лживого рассказа, — он непременно решит, что ты скрываешь похищенную царевну». Сказал капитан: «Воистину справедливы твои слова. Никому иному я не открыл бы этой тайны, ибо недостоин владеть сими диковинами. По моему разумению, тайну царевны вовсе нельзя разглашать. Итак, прошу тебя — почтительно повергни сии диковины к стопам его величества, однако умолчи о царевне, лишь о павлинах поведай ему». Ответствовал Исма Ятим: «О брат мой, покажи мне свои диковины, дабы я мог их узреть. Что же до тайны царевны, то, клянусь Господом, я никому не открою ее до поры».

И капитан открыл сундук, достал ларец слоновой кости, сработанный с небывалым искусством, из него — хрустальный ящичек и бирюзовую шкатулку и, вынув сапфиры, положил их на золотой поднос. Из одного сапфира вышли два павлина несказанной красоты, точь-в-точь такие, как те, о коих рассказывал капитан, а из другого — царевна. И Исма Ятим весьма обрадовался обретению той забавы, когда же увидел, как павлины танцуют, распустив хвосты и распевая пантуны и селоки, изумился величию Вседержителя и произнес такой бейт:

Сумей узреть Его величье в том,

Как ужасают молния и гром.

После так помыслил в сердце своем: «Говаривал мой господин, что, если не явлю я ему преданности, не будет пользы от милостей, которыми он меня удостоил». И Исма Ятим произнес такой гуриндам:

Хвала преславному владыке моему,

Узнает он, сколь предан я ему.

Прочитав те стихи, сказал Исма Ятим: «О брат мой, поспешим к государю и преподнесем ему сии диковины, хранящиеся в ларце слоновой кости». И они отправились к его величеству, взяв ларец и тончайшую ткань, именуемую рамбути.

В то время государь восседал на престоле в окружении подвластных раджей, везиров, евнухов, телохранителей, гонцов и подданных своих разного звания. И Исма Ятим, обремененный дарами, вошел вместе с капитаном в зал для приемов, преподнес ларец государю и, склонившись до земли, восславил его. Государь же тотчас приветствовал Исму Ятима и молвил, обратясь к нему: «О Исма Ятим, отчего с опозданием предстал ты предо мной?» Ответствовал Исма Ятим с почтительным поклоном: «О господин мой, повелитель мира, о прощении и милости молю я, припав к твоим стопам. Будь я даже быстр, как сокол, не сумел бы исполнить высочайшего повеления, ежели бы не взялся за дело надлежащим образом». И сказав так, Исма Ятим поставил пред его величеством ларец из слоновой кости и разостлал ткань рамбути. После же молвил с почтительным поклоном: «О господин мой, повелитель мира, вот дары капитана, которые он повергает к вашим стопам». И Исма Ятим поведал историю капитана и рассказал о том, как он добыл свои диковины и как побывал на острове Лангкави. Обо всем этом он сообщил его величеству, государь же весьма обрадовался, услышав о тех диковинах, повелел открыть ларец и, дивясь его небывалой красоте, молвил: «По моему разумению, человек не мог бы сработать такого ларца». С почтительным поклоном сказали раджи, везиры и военачальники: «Воистину справедливы слова нашего господина».

И государь повелел открыть ларец слоновой кости, в ларце же увидел хрустальный ящичек превосходной работы. По воле его величества открыли тот ящичек и в нем нашли шкатулку из бирюзы, а в шкатулке два сапфира. Тогда Исма Ятим взял меньший сапфир, положил его на золотой поднос, и из сапфира вышли два несказанно прекрасных павлина; другой же сапфир он опустил в хрустальный флакон, и тотчас тот сапфир зазвучал, и полилась из него музыка дивной красоты, в коей сменяли друг друга сто двенадцать ладов.

Тот, кому ведома сия повесть, рассказывает, что павлины меж тем распустили хвосты и принялись танцевать с небывалым изяществом то на один, то на другой манер, распевая пантуны и селоки, услаждающие слух. А драгоценный сапфир сам собой закружился во флаконе и стал переливаться и играть, заливая светом весь зал для приемов, так что государь, подвластные раджи и все, кто окружал трон, озарились многоцветным сиянием. И его величество изумлялся и ликовал, взирая на танцы павлинов и внимая тем звукам, а подданные его восхваляли диковины капитана.

Тогда Исма Ятим улыбнулся и, дабы сильней раззадорить павлинов, произнес такой бейт:

Учтивые слова всего скорей

Пред нами распахнут сердца людей.

А павлины, услышав его слова, принялись петь и танцевать с еще большим самозабвением.

Затем Исма Ятим произнес такой бейт:

Лишь отворил сокровищницу — вмиг

Я тайну в ней сокрытую постиг.

И государь улыбнулся, услышав тот бейт, павлин же понял намек Исмы Ятима и, танцуя, пропел такой пантун:

Собрался в путь Индра Джайя и рад,

Что нынче ската поймает в сети:

Мой господин, словно кайн пеликат,

Который не сыщешь в целом свете.

Пропев же пантун, стал приставать с нежностями, к паве, которая, оттолкнув его крылом, сказала: «Опять ты за свое, господин, неужели не стыдно тебе перед людьми». И государь улыбнулся, услышав слова павы, все же везиры, военачальники, телохранители и подданные его засмеялись, глядя на проделки павлинов, заигрывающих друг с другом, словно муж с женой. Следом за ними рассмеялся и государь, так что сверкнули белизной его зубы, и, приметив то, пава пропела такой пантун:

Наряд из ткани, что радует глаз,

На радже, которого слуги несут;

Почистишь зубы — они, как алмаз,

Отполируешь — как изумруд.

Тогда павлин также восславил государя таким пантуном:

Коль нежную зелень к рису подашь —

Съедят подчистую с приправой пряной;

Коль разойдется владыка наш —

Смешливей тех, что пьяны от дурмана.

Пава же ответствовала на его хвалу своей и пропела такой пантун:

Парусник морем везет щиты,

Затопленный ствол челноку угрожает;

Словно месяц меж звездами ты,

Когда твое войско тебя окружает.

И, когда его величество удостоверился в сметливости тех птиц, павлин расправил крылья и, склонившись, словно слуга, приветствующий повелителя, пропел такой пантун:

Девица искусная Данг Малини

Цветы собирала в сосуд золотой;

Этот кайн я искал бы доныне,

Когда бы не повстречался с тобой.

Когда музыка и пение смолкли, его величество одарил капитана дорогими одеждами и нарядами без числа, а капитан склонился до земли и восславил государя. Молвил его величество: «О капитан, я еще не вознаградил тебя как должно за ту приязнь, которую ты мне явил». Тогда Исма Ятим склонил голову, подавая государю знак, дабы он оставил капитана в своей стране и сделал своим рабом, ибо он слыхал, что капитан хочет обосноваться в каком-либо городе, и был тот капитан богатым купцом. Оттого-то и подумал Исма Ятим, что лучше его величеству оставить капитана у себя, нежели отпускать в другой город. Так государь получит двойную выгоду, Исма Ятим же окажет ему двойную услугу.

Поняв, почему Исма Ятим склонил голову, молвил государь: «О капитан, ежели искренна и чистосердечна твоя приязнь ко мне, оставайся в стране сей, ибо еще не натешилась моя душа нашей дружбой». И капитан склонился до земли и, приблизясь к государю, ответствовал с почтительным поклоном: «О господин мой, повелитель мира, я жалкий раб и потому исполню всякое ваше повеление». Государь же весьма обрадовался, услышав почтительные слова капитана, и повелел приискать кампунг, где бы тот мог поселиться, а когда такой кампунг нашли — пожаловал его капитану и щедро его одарил.

После того как государь явил знаки своей милости капитану, слуги внесли блюда со всевозможными лакомствами и поставили их пред лицом собрания раджей, военачальников, евнухов и телохранителей, и те принялись вкушать — каждый из своего блюда. И государь потчевал капитана разнообразными по вкусу яствами. Когда же трапеза закончилась, слуги подали пьянящие напитки и пустили по кругу позлащенную чашу, изукрашенную самоцветами. И едва гости захмелели, будто от дурмана базиликовых цветов, запели сладкоголосые певицы и принялись танцевать танцовщицы. Тем временем наступила ночь, и государь удалился во внутренние покои дворца, гости же разошлись по домам.

Войдя в опочивальню, его величество поставил ларец подле своего ложа и, достав из бирюзовой шкатулки сапфиры, один положил на золотой поднос, другой же — в хрустальный флакон. И тотчас закружился сапфир во флаконе, переливаясь и меняя цвета, сияние его озарило терем, и государь с женой, дворцовыми девушками и служанками залюбовались теми многоцветными переливами. А из сапфира полилась несказанно сладостная музыка, звучавшая на сто двенадцать ладов. И все, кто внимал ее звукам, словно бы лишились чувств, восхищенные их многообразием. Тогда павлин и пава, чьи тела были цветом подобны изумруду, глаза изваяны из самоцветов, языки — из безоаров, ноги — из разноцветного мрамора, коготки же — из изумрудов, вышли из драгоценного камня и, распустив хвосты, принялись с несказанным изяществом танцевать на золотом подносе, распевая пантуны и селоки, бейты и шаиры, дабы усладить душу государя и государыни. Государь же любовался ими, восседая на позлащенном троне, изукрашенном самоцветами, в окружении дворцовых девушек и служанок.

Меж тем служанки зажгли китайские фонари, — светильники, свечи и масляные лампы вкруг трона и за расшитой золотом завесой государевой опочивальни. И молвил его величество, обратясь к жене: «О возлюбленная, думается мне, что ежели здесь, на земле, таковы дела Аллаха — преславен Он и возвышен! — Господа миров, чье величие наполняет вселенную, то сколь же поразительны они в мире потустороннем!» Ответствовала государыня: «Воистину справедливы твои слова, как прекрасно лицезреть величие Господа миров, преданность Исмы Ятима и сии невиданные диковины!»

Сказав так, она прилегла на ложе, а государь сел подле и все не мог наслушаться музыкой, лившейся из сапфира, и наглядеться на танцы павлинов. Потом он взял жену к себе на колени и принялся целовать и ласкать ее, нашептывая нежные слова и шутя, дабы усладить ее душу. А дворцовые девушки со служанками приметили, что государь и государыня, предавшиеся любви, подобны солнцу и полной луне, льющим яркий свет; придворные же, окружившие их, — мерцающим звездам. Тогда они опустили завесу в опочивальне, и супруги возлегли за завесой, расшитой золотыми нитями, и голос государя, напевавшего шаир, доносился из-за нее, словно гудение шмеля, пьющего нектар из благоуханного цветка.

Утром государь и государыня поднялись с ложа, отправились в купальню и совершили омовение. Затем облачились в прекрасные одежды, умастились благовониями и воссели на позлащенный трон. Слуги же чередой внесли всевозможные яства, поставили их перед его величеством и его супругой, и те принялись за трапезу в окружении дворцовых девушек и служанок. Насытившись, государь отведал бетеля и начал шутить с женой, веселя ее душу.

Так изо дня в день царственные супруги тешились вместе со всеми обитателями дворца разными диковинами, а Исма Ятим неизменно развлекал его величество всевозможными сказаниями и историями и придумывал различные забавы.

Тот, кому ведома сия повесть, рассказывает, что как-то вечером его величество и государыня Пермейсури Индра веселились с дворцовыми девушками и служанками. Натешившись, они удалились в опочивальню и возлегли там за расшитой золотом завесой, а девушки, как всегда, принялись лакомиться всевозможными фруктами и сладостями и умащаться благовониями. После же все уснули.

Тогда царевна Мехран Лангкави так помыслила в сердце своем: «До каких пор мне скрываться в сапфире? Выйду-ка я из него и сыграю шутку с государем и государыней». Подумав так, она вышла из сапфира, подобная полной луне, встающей в свою четырнадцатую ночь из-за края моря и серебрящей волны искрящимся светом, нестерпимым для глаз. Тот свет, озарявший лицо царевны, заиграл в самоцветах и драгоценных уборах государева терема, однако же сама она своим сиянием затмевала их блеск.

Когда Мехран Лангкави вышла из сапфира, государь заворочался во сне, но спросонок принял ее за лунный свет, льющийся сквозь решетчатые окна терема, повернулся к жене и, натянув на голову одеяло, вновь опочил. Сердце царевны громко забилось, она затрепетала от страха и метнулась назад к сапфиру, однако, видя, что государь по-прежнему спит, молвила, прижимая руки к груди: «Ох, как забилось сердце — почудилось мне, будто государь пробудился». Потом она потихоньку подошла к опочивальне, отдернула парчовую завесу, за которой спал государь с женой, и сказала, улыбнувшись: «Сладок же их сон — я совсем рядом, а они и не слышат».

Подле ложа Мехран Лангкави увидела золотую государеву шкатулку для бетеля, полную до краев, а в ней — цветок. И тот цветок, едва озарило его сияние царевны, раскрылся, будто от первых лучей солнца. Она же, вновь улыбнувшись, молвила: «Обманула я сей цветок, однако нисколько того не стыжусь».

И царевна отведала бетеля из государевой шкатулки и положила початый на золотой поднос. Так жевала она щепотку за щепоткой и клала туда весь початый бетель. Налакомившись, увидела царевна, что подушка государыни усыпана цветами и листьями казуарины, разбросанными словно облака, взяла те цветы и листья, вдохнула их аромат и молвила: «Верно, от аромата цветов благоухают волосы спящей государыни». Затем вновь положила цветы на подушку, уселась на ложе, свесив ноги, и так подумала про себя: «Если проснется государь, я спрячусь в сапфире, пусть тогда меня поищет». С теми мыслями она встала с ложа и вышла из опочивальни, отдернув расшитую золотом завесу.

За завесой царевна увидела дворцовых девушек, спавших глубоким сном на драгоценном покрове, и молвила: «Ах, бесстыдницы, спят в лунную ночь, разметавшись кто так, кто эдак». Потом подошла к другой завесе, отдернула ее и увидела служанок государя, крепко спавших на ковре в разнообразных позах. Вдохнув несказанно прекрасный аромат их тел, молвила Мехран Лангкави: «Терпеть не могу тех, кто спит в лунную ночь, не заботясь о своем виде». И она достала изо рта початый бетель и бросила в горящий светильник. Светильник погас, а Мехран Лангкави вернулась в опочивальню государя и, отдернув завесу, увидела подле его ложа молоденьких прислужниц, спавших глубоким сном кто в той, кто в иной позе: одна — положив голову на ягодицы подруги, другая — ей на спину, третья — на ноги. Улыбнулась царевна-из-сапфира и молвила: «Вправду они малые дети — даже спать не могут без озорства». И царевна вынула из волос цветок чемпаки и бросила в китайский фонарик, вертевшийся из стороны в сторону на нити. Фонарик погас, она же обошла ложе государя и отдернула завесу, на которой золотом были вышиты цветы лотоса, скрывающиеся среди листьев. И, когда рассмотрела ту завесу, сказала: «Воистину превосходна сия работа вышивальщиц!»

За завесой на украшенной золотым шитьем софе царевна-из-сапфира увидела наложниц государя, опочивших в тех позах, в коих застал их сон: иные — пудрясь, иные — умащаясь притираниями, иные — держа в руках зеркала. Улыбнувшись, молвила царевна-из-сапфира: «Верно, нелегко служить государю; одни вот едва успели напудриться перед сном, другие же — лишь руку протянуть к пудре». И, смеясь, прибавила: «Должно быть, эти девушки обмахивали его величество опахалами, оттого так и утомились». Когда же Мехран Лангкави засмеялась, блеснули ее зубы, и их сияние озарило лица Тун Нобат и Тун Ратны Сендари, разбудив девушек, которым почудилось, будто вошел государь и светит им в глаза свечой. Засыпая же вновь, Тун Нобат повернулась на левый бок, а Тун Ратна Сендари — на правый, и рука Тун Ратны Сендари упала при этом на пучок Тун Нобат, так что из ее волос посыпались цветы, украшавшие их, и пучок распустился. Рука же Тун Нобат упала на ухо Тун Ратны Сендари, так что из него выпала серьга и со щеки осыпалась пудра.

И царевна-из-сапфира засмеялась, прикрывая рот рукой, спряталась за завесой и оттуда наблюдала за всеми проделками Тун Ратны Сендари и Тун Нобат, спавших одинаково крепко. После вышла из-за завесы и молвила: «Ох, как от страха бьется сердце!» — а про себя подумала: «Которая же из них любимая наложница государя?»

Меж тем Тун Ратна Сендари вновь заворочалась и, пробормотав спросонья: «О госпожа, не стягивай с меня одеяло», — потянула его к себе, однако попала рукой в черану государя, сломала ноготь и рассыпала бетель. Тотчас попугай, что висел вниз головой, прицепившись к китайскому фонарику, окликнул ее: «Кто там?» Царевна-из-сапфира поспешно вспрыгнула на ложе, где обычно днем отдыхал государь, и спряталась там, завернувшись в шаль. Видя же, что девушка не просыпается, улыбнулась и молвила: «Крепок же у нее сон — ноготь сломался, волосы распустились, а она все спит как ни в чем не бывало. Чудно мне это. Теперь я стану каждую ночь выходить из сапфира, дабы полюбоваться на такую невидаль».

От жаркого света фонарей, свечей и масляных ламп на теле царевны выступили капельки пота, и оттого во дворце распространился дивный аромат, подобный запаху розы, покрытой бусинками росы, что исчезает от лучей утреннего солнца.

Почувствовав, что стало жарко, Мехран Лангкави захотела искупаться и молвила: «Совершу-ка я омовение в купальне государя». Сказав так, она отправилась в купальню, отдернула завесу, закрывавшую ее, и увидела ложе из драгоценного сплава меди и золота и четыре подноса с притираниями и шафраном. Еще же в купальне был высокий золотой сосуд для омовения, усыпанный самоцветами, подле него — поднос со сменными кайнами его величества и государыни и ковш, изукрашенный топазами. Улыбнувшись, молвила царевна: «Немудрено, что умаялись тут слуги, исполняя бесчисленные повеления». Потом сбросила баджу, переменила кайн и принялась купаться. Когда же сняла баджу, тело ее засияло точно полная луна, и тот свет озарил Данг Мендару Мадуи, что уснула, сторожа купальню. Данг Мендара Мадуи вздрогнула, пробудилась и повернулась к царевне, а у той от страха сильно забилось сердце, и она поспешно спряталась за сосуд для омовений. Данг Мендара Мадуи выглянула в окно, думая, что наступил день, однако, увидев, что солнце еще не взошло и за окном — ночная тьма, вновь уснула. Царевна-из-сапфира брызнула ей в лицо розовой водой, но сон служанки был крепок, и она даже не шелохнулась. Тогда Мехран Лангкави забралась в сосуд для омовений, стала лить на себя воду, и струи, стекавшие по ее телу, дивно благоухали.

Искупавшись, она подошла к подносу со всевозможными благовониями и нардом и умастилась. Потом увидела другой поднос, полный всевозможных плодов, превосходных по вкусу, и, приблизясь к ложу, на коем он стоял, отведала изюма, винограда, фиников и гранатов. Кожуру же и косточки положила обратно на поднос и, улыбнувшись, молвила: «О государь и государыня, полакомьтесь моими объедками». Сказав так, она вымыла руки, пожевала бетель и вновь вошла в сапфир. И сапфир закружился, стремительно меняя цвета, и из него полилась сладостная музыка, звучавшая на сто двенадцать ладов.

Услышав ту музыку, пава и павлин вышли из своего самоцвета и принялись с несказанным изяществом танцевать на золотом подносе, распустив хвосты. Затем пава пропела такой пантун:

Владыка, Сендари ты видел во сне —

Взгляни-ка на сломанный ноготь в черане!

Целую ночь ты ласкался к луне,

Пора бы проснуться — ведь час не ранний.

Павлин же ответствовал ей таким пантуном:

Луна озаряла весь небосклон,

Светила в лицо, господина тревожа;

Нынче всю ночь промаялся он,

Подушку обняв, метался на ложе.

От их пения государь пробудился и, протирая глаза, припомнил сон, увиденный ночью.

Ночные проделки царевны вызывают большой переполох во дворце. Государыня разгневана. Исма Ятим успокаивает ее и на следующую ночь отправляется нести стражу во дворце.

Исма Ятим вместе с Мухаббат Лелой отправились нести стражу во дворец, вошли в ограду и услыхали громкий смех, доносившийся из государевых покоев, где ее величество потешалась проделками павы, рассердившейся на Сангу Нинграт за то, что девушка съела плод граната, а ее не угостила. И государыня, смеясь, подмигнула Санге Нинграт, дабы та еще подзадорила паву, и Санга Нинграт, хохоча, бросила в нее косточкой финика. Воскликнула пава: «Ах негодная, ты еще кидаться вздумала!» От ее слов служанки так и покатились со смеху, а Дара Чита Хати запустила в паву щепоткой початого бетеля. Пава встрепенулась, почтительно поклонилась государыне и, выпорхнув из-за завесы, бросилась в погоню за Дарой Читой Хати. Она перелетала от одной завесы к другой, и все служанки хохотали до упаду, следя за той погоней. Дара Чита Хати же тем временем вспрыгнула на ложе, где пава не могла ее достать. Тогда пава спряталась за спиной Данг Рати, и Дара Чита Хати, не видя ее, спросила: «Куда это подевалась пава?» Ответствовала Данг Рати: «Она вновь вошла в сапфир». И Дара Чита Хати села на свое место, а пава, внезапно вылетев из-за спины Данг Рати, клюнула Дару Читу Хати в грудь, разорвала на ней баджу и слегка поранила. Испугавшись, девушка заплакала, служанки засмеялись над ней, пава же принялась ее утешать, говоря: «Душенька моя, успокойся, не плачь, я сыщу тебе пригожего женишка, только утешься». Дара Чита Хати в сердцах оттолкнула паву, так что та кубарем покатилась на пол, однако тотчас поднялась на ноги и вновь стала ее успокаивать.

И все дворцовые девушки и служанки, глядя на то, хохотали как безумные, и вместе с ними смеялась государыня, приговаривая: «Ну и потешная же эта пава, уламывает ее, словно скрягу». Гневно сверкнув глазами, молвила Данг Манду Лела: «Ничего себе потеха! Порвала девушке баджу, оцарапала до крови — разве так шутят?» Услышав те слова, Дара Чита Хати заплакала еще горше, пава же рассердилась на Данг Манду Лелу и сказала: «Ты, словно дитя, она совсем уж было успокоилась, а от твоих слов опять расплакалась». Государыня так и покатилась со смеху, а его величество от того смеха пробудился, встал с ложа и сердито крикнул: «Что это вы расшумелись, не даете мне спать!»

Тогда павлин вышел из самоцвета, ухватил паву за хохолок и со словами: «Ах негодная, били тебя мало, оттого-то и выросла ты невежей», — повлек ее в сапфир. Пава же ответствовала: «С каких пор ты стал таким грубияном? Ну-ка отпусти мой хохолок, а ежели чего от меня домогаешься — будь поласковей!» Глядя на павлина, который увлекал паву в сапфир, словно супруг, уводящий жену в опочивальню, государыня рассмеялась и, дабы не потревожить государя, прикрыла рот платком. Засмеялись дворцовые девушки — иные прикрывали рты краешком кайна, иные уголком завесы, а Дара Чита Хати, чтобы не было слышно ее смеха, взяла в рот бетель.

Меж тем Данг Мани Рум Деви приблизилась к государыне и молвила с почтительным поклоном: «О госпожа, ступайте в опочивальню, а то как бы не разгневался ваш царственный супруг». И ее величество удалилась в опочивальню. Спросил ее государь: «Отчего же ты не осталась развлекаться там до утра?» Ответствовала Пермейсури Индра: «Оттого, что ты — мой единственный». Все еще сердясь, молвил государь: «А в награду я нынче ожидал тебя дольше, чем всегда». И его величество возлег с женой на ложе за расшитой золотом завесой и предался ласкам.

Тогда Данг Саджак и Данг Мерду завели песню о влюбленном юноше Лекауллахе, дабы убаюкать государя и государыню, возлежавших на ложе, а государь повелел всем служанкам петь с ними. И Данг Манду Лела принялась сладостным голосом напевать различные бейты, подыгрывая себе на барабанчике; Дара Чита Хати ударила в большой барабан, и звучание его было несказанно прекрасным; Данг Ратна Кемала заиграла на бамбуковой свирели, преумножив печаль в душах всех, кто ей внимал; Рум Дираджа — на лютне, усладив сердца слушавших ее и приведя их в смятение. Тогда Дара Чита Хати взяла трещотку и защелкала на ней в лад остальным музыкантам, а Дара Варна заиграла на флейте так, что все, кто наслаждался ее звуками, словно бы лишились чувств.

В ту пору взошла луна, окруженная бесчисленными звездами, и мерцающее сияние ее озарило облака, проплывавшие по небу, уподобив их веренице зажженных фонарей. В ветвях лимонных деревьев подняли гомон всевозможные ночные твари, чьи голоса звучали, словно мольбы влюбленного, томящегося в разлуке с возлюбленной. И благоухающие соцветия пальм раскрыли свои лепестки, словно бы ожидая, когда на них слетят небесные нимфы.

Тогда Тун Ратна Сендари, мечтавшая о радже, заплакала и обняла подушку, скрыв в ней свои слезы о сломанном ногте. Тун Джива припомнила ласки государя и, дабы утешиться, запела песню о юном султане Хайрануллахе. Тун Ратна Вати, думая о своем возлюбленном, стала напевать песню о статном молодом красавце; Тун Манду Деви, томясь от страсти к государю, утешилась песней о прекрасном юноше, скрывавшем свою любовь; Тун Дара Юса Ратна, взволнованная мечтами о повелителе, тихонько пела и читала главу из «Повести об Индрапутре», в которой рассказывалось о том, как Индрапутра предавался любви с царевной Менгиндрой Сери Булан; Тун Пасир Деви горевала, вспоминая, как государь, уводя ее из дома отца-везира, обещал: «Я предпочту эту девушку всем моим наложницам». А Тун Махадеви Ратна печалилась о тех временах, когда государь, бывало, брал ее потешиться с ним в уединенный покой, и старалась рассеять грустные мысли песенкой о прелестном малютке-духе. Так все они и уснули, томясь от страсти.

Когда царевна Мехран Лангкави услышала, что голоса дворцовых девушек утихли, она вышла из сапфира, явив несравненную красоту своего лика, подобного полной луне, сияющей в четырнадцатую ночь. От того сияния померкли огни светильников, масляных ламп, свечей и фонарей, зажженных во дворце. Когда же царевна отдернула парчовую завесу опочивальни, расшитую золотом, оно озарило лицо государя, который, проснувшись, схватил царевну за руку. Мехран Лангкави поспешно опустила завесу и скрылась за ней, однако государь задержал ее руку в своей и спросил: «Не Тун Ратна Сендари ли это?» Ответствовала царевна: «Да, о господин мой, мне захотелось отведать бетеля из вашей шкатулки». Тогда государь отпустил руку царевны и подал ей свою шкатулку для бетеля. Она же, усмехнувшись за завесой, приняла шкатулку.

Молвил государь: «Перед сном я зажигал светильник, а сейчас он не горит». Улыбнувшись, ответствовала царевна: «Господин уже дал мне то, что я искала, оттого я и погасила светильник и теперь лакомлюсь бетелем». Молвил государь: «Ты, верно, уже отведала бетеля?» Царевна же умолкла и затрепетала всем телом в страхе перед его величеством. Вновь обратился к ней государь: «Отчего ты так долго жуешь бетель и отчего так изменился твой голос?» Спросив же, он попытался было отдернуть завесу, однако царевна удержала ее и сказала: «Остановитесь, о господин мой, я страшусь, как бы не проснулась государыня и не разгневалась на меня». И государь не стал поднимать завесу, а лишь спросил: «Отчего нынче ночью твой голос не такой, как всегда?» С улыбкой ответствовала царевна: «Воистину справедливы слова вашего величества, однако же с той поры, как вы обрели чудесные сапфиры, вы не давали мне бетеля из своих уст, оттого-то и голос мой не таков, как прежде, ибо у жены, не вкушающей бетель из уст мужа, изменяется голос».

Услышав слова царевны, государь замолчал и припомнил сон, привидевшийся ему прошлой ночью. Затем промолвил: «Приготовь щепотку бетеля, дабы я мог дать его тебе из своих уст». И царевна взяла бетель из шкатулки, приготовила щепотку для жевания и, отведав его, протянула государю, коий, взяв ту щепотку, спросил: «Отчего ты дала мне влажный бетель?» Ответствовала царевна: «Он лишь недавно очищен, поэтому я спрыснула его розовой водой». Государь вдохнул аромат того бетеля, и он был воистину подобен запаху розовой воды, ибо столь благоуханна была слюна царевны. Пожевав бетель, государь подал его царевне и сказал: «О Махадеви Ратна, отведай бетеля из моих уст и отправляйся спать». И царевна, улыбнувшись, приняла государев бетель, завернула его в лист арековой пальмы и зажала в руке. Его величество же вновь отошел ко сну.

Тогда царевна Мехран Лангкави взяла кольцо его величества, которое Пермейсури Индра положила на золотой поднос, и пошла прочь от государева ложа, пропев такую селоку:

«Я — бутон, я — цветок», — щебетал птенец,

Да, поймавши, продал его купец.

Тайный смысл ее заключался в том, что издалека явилась царевна во дворец государя.

Потом царевна отдернула расшитую золотом завесу и увидела за ней государевых наложниц, которые спали на разостланном ковре, прижимая к груди гирлянды цветов. И царевна усмехнулась, прикрыв рот рукой, и молвила, глядя на них: «Верно, так и уснули они, томясь от страсти». Сказав же, взяла государев бетель, вложила его в рот Махадеви Ратны и промолвила: «Отведай столь желанного тебе бетеля из уст государя». Затем надела ей на палец кольцо его величества и сказала: «Вот снадобье, оно умерит любовные муки сей наложницы». А про себя подумала: «Проснись она сейчас, непременно стала бы меня бранить». И царевна, посмеявшись в душе, укрылась за завесой.

Меж тем так помыслил его величество в сердце своем: «Вправду ли Махадеви Ратна приходила ко мне? Ведь и голос, похоже, был не ее, и пришла она без почтительного поклона; ушла же, не испросив соизволения. Никогда прежде такого с ней не случалось».

Государь поднес к лицу свою руку и, ощутив несказанно прекрасный аромат, подумал: «Сколь удивительно благоухание той, что подала мне бетель». После же припомнил ее селоку, потихоньку высвободил руку из-под головы Пермейсури Индры, подложил ей под голову подушку и, поднявшись с ложа, направился к завесе, за которой спали его наложницы.

Когда государь отдернул завесу, Мехран Лангкави вздрогнула, сердце ее сильно забилось при виде его величества, ибо царевна страшилась, как бы он не нашел ее, и так подумала про себя: «Лучше бы мне пока спрятаться». Он же, войдя за завесу, обошел всех спящих, приблизился к Махадеви Ратне и увидел во рту у нее щепотку початого бетеля, а на пальце — свое кольцо, прежде лежавшее на золотом подносе. И так решил его величество: «Вправду она приходила ко мне; не испросила же соизволения удалиться оттого, что сон смежил ее веки — так и уснула, не успев отведать бетеля». И государь улыбнулся и, покачав головой, молвил: «Взгляните-ка, Махадеви Ратна похитила мое кольцо». Потом взял руку Махадеви Ратны, вдохнул ее аромат и, не ощутив прежнего благоухания, подумал: «Рука, которую я держал в своей, пахла иначе». Подумав же, начал оглядываться по сторонам.

Тогда царевна так помыслила в сердце своем: «Что скажет государь, ежели найдет меня за завесой? Надобно мне поскорей выбираться отсюда». И она не мешкая прокралась за ту завесу, за которой почивали юные служанки, и спряталась там. А государь, уловив прежнее благоухание, пошел на него, отдернул завесу, напоенную тем дивным ароматом, и почувствовал, что он доносится из золотого сосуда, в котором приносили воду для омовения новобрачных.

И так подумал государь: «Вот как благоухала та, с кем я беседовал нынче ночью. Аромат ее точь-в-точь сходен с запахом, доносящимся из золотого сосуда. По моему разумению, не Махадеви Ратна разговаривала со мной». Еще же подумал: «Как могло случиться, что мой бетель и кольцо оказались у нее?» Однако не стал будить Махадеви Ратну, ибо его душу увлекало дивное благоухание. И его величество сказал себе: «Должно быть, небесная нимфа спустилась на землю и явилась сюда». В сердце же его закралось подозрение, не та ли это красавица, которую он видел во сне, отчего преумножилась его страсть, и государь стал обходить опочивальни, заглядывая за каждую завесу и осматривая каждое ложе, словно та пава, что преследовала здесь Дару Читу Хати.

Видя, как государь, спотыкаясь в темноте, ищет ее за каждой завесой и на каждом ложе, Мехран Лангкави не смогла сдержать смеха, и, услышав ее смех, государь бросился к завесе, за которой почивали юные служанки. А царевна тотчас погасила фонарь и легла среди тех служанок. Государь же отдернул завесу и спросил: «Кто только что погасил фонарь?» Ответствовала царевна: «Это я, господин, Дара Чита Хати». Спросил государь: «Зачем же ты его погасила?» Ответствовала царевна: «Все спят здесь, разметавшись кто как. Недостойное это зрелище при ярком свете». Повелел государь: «Ступай и не мешкая зажги фонарь!» И царевна вышла из-за завесы и поспешно скрылась в сапфире, прижимая руки к груди и говоря: «Ох, как бьется сердце и никак не может успокоиться. Почудилось мне, будто я уже в руках государя».

Меж тем его величество тщетно ожидал Дару Читу Хати, которая все не приходила и не зажигала фонарь. Не дождавшись ее, государь разгневался, и, услышав его голос, служанки воспрянули ото сна и поднялись со своих лож. Спросил государь: «Где Дара Чита Хати, что отправилась зажигать фонарь?» Ответствовала Дара Чита Хати: «Я здесь, о господин мой. Только что поднялась с ложа и впервые слышу, что господин посылал меня зажечь фонарь». И его величество подивился тем словам и спросил, недоумевая: «Кто же тогда говорил со мной, назвавшись именем Дары Читы Хати?»

Тем временем девушки принесли свечи, и государь увидел, что никто из его служанок не покидал опочивальни. Вновь молвил он тогда: «Кто же выходил нынче из-за завесы и в темноте выдавал себя за Дару Читу Хати?» При звуках его голоса пробудились все обитательницы дворца, и в покоях его величества начался невообразимый переполох.

Что же до Исмы Ятима, то он в ту пору вошел во дворец вместе с Мухаббат Лелой и ожидал у дверей государевых покоев. Повелел государь: «Отворите двери, пусть Исма Ятим войдет». Слуги отворили двери, и Исма Ятим, войдя, взглянул в лицо государю и почтительно ему поклонился.

Молвил его величество: «О Исма Ятим, я только что видел кого-то в моих покоях». И он рассказал Исме Ятиму обо всем, что произошло в опочивальне, и принялся расспрашивать о том Тун Махадеви Ратну. Ответствовала Тун Махадеви Ратна: «О господин мой, я не входила в вашу опочивальню». И государь опять весьма подивился, Исма Ятим же сказал с почтительным поклоном: «О господин мой, наберитесь терпения, если желаете узнать, кто совершил сии деяния в ваших покоях. Ежели будет на то ваша милость, я выслежу его, когда приду поздно ночью растирать вам ноги, и, даст Бог, поймаю — коль скоро виновник переполоха явится вновь во дворец повелителя мира».

Исма Ятим и Мухаббат Лела почтительно поклонились и вышли из дворца, а государь возлег на ложе, однако сердце его было объято неодолимой страстью, ибо его величество все вспоминал о той, что говорила с ним, и без устали вдыхал ее дивный аромат.

ПРИМЕТЫ ЖЕНСКОГО СОВЕРШЕНСТВА

Исма Мантри приказал вынуть китайский фонарь, светильник, привезенный из Рума, лампу багдадской чеканки, подсвечник, доставленный с Цейлона, и парчовый занавес малабарской работы, вложил в них талисманы, на которых начертал одно из имен Господа, и молвил, обратясь к дочери: «О душа моя, преподнеси сии диковины царевне; когда же они станут меж собой беседовать, запиши все их речи без изъятья». Ответствовала его дочь Деви Рум Дираджа: «Хорошо, о отец мой».

Когда наступил вечер, Исма Мантри отправил Деви Рум Дираджу с дарами к царевне, и она, представ пред Пуспой Ратной Кемалой, поднесла ей фонарь, лампу, подсвечник, светильник и занавес и молвила с почтительным поклоном: «О госпожа, сии дары повергает к вашим стопам ваш верный раб». Обрадовавшись тем дарам, ответствовала царевна: «О Деви Рум Дираджа, небывалую преданность моему отцу главный везир перенес теперь на меня, однако же я до сих пор не смогла ничем ему отплатить». Сказала Деви Рум Дираджа: «Не говори так, о госпожа, долг рабов — доставлять радость и удовольствие господам».

Покуда они так беседовали, наступила ночь и послышался удар большого государева барабана. Тогда слуги зажгли фонарь, светильник, свечу и лампу, подаренные Исмой Мантри, опустили парчовые завесы, расшитые золотом, и разостлали драгоценные покровы. Царевна же воссела на позлащенный престол, изукрашенный самоцветами, и, окруженная царевичами, сыновьями везиров, дворцовыми девушками, служанками и кормилицами, принялась читать вслух некую повесть. И той повести, которую еще в прежние времена Исма Мантри преподнес царственному отцу Пуспы Ратны Кемалы, с наслаждением внимали все обитатели дворца, ибо слог ее был несказанно прекрасен и она содержала всевозможные наставления, что были произнесены в собрании мудрых. Столь сладостно звучал голос царевны, читавшей повесть, что все, кто ей внимал, не могли насытиться слушанием, однако, когда она дошла до наставлений раджам, с улыбкой спросила Санга Нинграт: «Разве встретишь на свете то, о чем говорится в повести?» От тех слов помрачнело лицо царевны, она косо взглянула на улыбавшуюся Сангу Нинграт и, закрыв книгу, удалилась в опочивальню. И сказала Тун Сетиа Варна: «Мало казнить тебя за такие слова, сколь приятно было нам слушать повесть сию». Сказав же так, последовала за царевной.

Вскоре все обитатели дворца опочили подле ложа царевны, оберегая ее сон, и тогда промолвил подсвечник: «Послушай, фонарь, отчего до сих пор не замужем все восемь твоих дочерей?» Китайский фонарь завертелся на своей нити так, что его колокольчики из безоаров дивно зазвенели, и ответствовал, кружась: «О подсвечник, нелегко выдать дочь замуж, ибо многими совершенствами должна обладать женщина. Недаром по-малайски именуют ее «перемпуан» и пишут сие слово шестью арабскими буквами — «па», «ра», «мим», «па», «вав» и «нун».

Услышав, что фонарь с подсвечником беседуют меж собой, царевна и Деви Рум Дираджа пробудились. Дочь Исмы Мантри приподнялась, уселась на ложе и стала прислушиваться. Подсвечник же, светильник, лампа и занавес в то время спросили: «О фонарь, поведай, в чем совершенства женщины, дабы мы узнали о них». Молвил фонарь: «Совершенство, имя коего начинается буквой «па», в том, что женщина должна подходить мужу и не говорить того, что он бы не сказал, дабы не было меж ними разлада». Услышав ответ фонаря, павлин вышел из сапфира и сказал: «Воистину справедливы речи фонаря, что напомнили мне такой пантун:

Сова и кедиди над полем летают,

Где Тун Али соломы припас;

Сядут и встанут как подобает —

Всяким движеньем радуют глаз.

В нем же под словами «как подобает» следует разуметь — во всем подходят друг другу». Дивясь речам фонаря и пантуну павлина, царевна улыбнулась, а Деви Рум Дираджа вынула из уха серьгу и записала на ней все, что сказал фонарь.

Меж тем фонарь вновь заговорил: «Совершенство, имя коего начинается буквой «ра», в том, что женщина должна быть радушной, приветствуя мужа и привечая его слуг. Такая жена любезна мужу. А совершенство, имя коего начинается буквой «мим», в том, что женщина должна быть собой мила, дабы, когда муж взглянет на ее прелестное лицо, его душа преисполнилась страсти. Унылый же лик гасит страсть. Таково значение буквы «мим». Услышав те слова фонаря, молвил павлин: «Воистину справедливы твои речи. Слушая их, я припомнил царицу Балию Дари. При встрече с государем просветлело ее прекрасное лицо, и она молвила: «Нет у меня ничего, дабы тебе поднести, лишь прелестный лик и приветливое слово — мой дар повелителю». Сказали подсвечник, светильник, лампа и занавес: «Воистину справедливы твои речи, продолжи их — мы хотим слушать». Царевна же подумала: «Верно говорит фонарь; оттого и дядюшка главный везир не выдает меня замуж, что я не знаю пока о всех совершенствах женщины». И царевна весьма обрадовалась и более не дремала, слушая рассказ фонаря, а Деви Рум Дираджа записала все, что он говорил.

Меж тем фонарь продолжил свои речи и сказал: «Совершенство, имя коего начинается буквой «па», в том, что все дела женщины должны быть превосходны и приятны сердцу мужа. Тогда и все, кто их видит, прилепятся к ней душой. Таково значение буквы «па». Молвил павлин: «Воистину справедливы твои слова, что напомнили мне такой пантун:

Крепкий щит меня б не сберег,

Да я силату учился не зря;

Нежный лик меня б не увлек —

Вежество пленило меня».

Сказали светильник, лампа, подсвечник и занавес: «Справедливы твои речи, продолжи их, ибо мы хотим слушать».

И молвил фонарь: «Совершенство, имя коего начинается буквой «вав», в том, что сладостные и нежные слова, слетающие с уст женщины, должны волновать. И когда муж внимает им, раскрывается его душа и преумножается страсть». Молвил павлин: «Воистину справедливы твои речи; слушая их, я вспомнил такое присловье: «нежное слово — для сердца оковы». Сказали светильник, подсвечник, лампа и парчовый занавес: «Верно ты говоришь, и речи твои во всем сходятся с присловьем павлина; продолжи их — мы хотим слушать, дабы получить пользу».

И молвил фонарь: «Совершенство, имя коего начинается буквой «нун», в том, что женщина должна доставлять наслаждение мужу, блюдя себя в чистоте, доглядывая за порядком в доме и заботясь об одежде и пище. Супруга же государя должна надзирать за обитателями дворца и убранством трона. Таково значение буквы «нун». И женщина, постигшая смысл сих букв, именуется вежественной, ибо не напрасно даровал их ей Всемогущий Господь, когда создал Еву и нарек ее перемпуан. А к этим шести совершенствам Он прибавил другие шесть, кои суть: первое — вера в Господа, второе — покорность Ему, третье — познание Его тайн, четвертое — исповедание Его единства. О двух же последних совершенствах я должен умолчать, ибо они сокровенны. Итак, у женщины двенадцать достоинств, и ежели она сведуща во всех, то именуется совершенной».

Сказал павлин, распростерши крылья: «О фонарь, расскажи нам о двух сокровенных совершенствах». Ответствовал фонарь: «Ежели поведаю вам о тех совершенствах, наставники, им научающие, лишатся уважения и награды». Молвил павлин: «Воистину справедливы твои слова. Ведь и то, о чем ты уже рассказал, нелегко постичь, и лишь вежественный наделен сим знанием. О двух же сокровенных совершенствах мы спросим тебя поздней». Тогда царевна, слушавшая их беседу, подумала про себя: «Что это за сокровенные совершенства?» А фонарь, светильник, подсвечник и лампа закружились, дивно зазвенели колокольчиками из безоаров, наигрывавшими мелодию, подобную сладостным звукам оркестра, и пава, распустив хвост, пропела такой пантун:

Лаксамана — бывалый стрелок,

Хочет гаруду сразить в поднебесье:

Кто из мудрых постигнет намек,

Что сокрыт в словах этой песни?

Меж тем пробил второй час ночи, и светильник молвил: «О фонарь, теперь поведай мне о достоинствах, коими должна обладать женщина, дабы муж ее любил». Ответствовал фонарь: «Любовь мужа к жене покоится на десяти чувствах, внешних и внутренних, сотворенных Всевышним Аллахом». Сказали павлин, светильник, подсвечник, лампа и парчовый занавес: «Расскажи нам о них, о фонарь, дабы мы получили пользу». Молвил фонарь: «Первое из тех чувств — зрение, а посему надлежит женщине смотреть за чистотой волос и ногтей, тело же блюсти, словно наново отшлифованное зеркало. И когда муж увидит ее, изящную и прельстительную, словно играющий самоцвет либо полированная слоновая кость, пленится его душа, и ему не наскучит любоваться женой. Таковы жены, любезные мужьям». Сказал павлин: «Воистину справедливы твои слова, что напомнили мне такой пантун:

Камень шлифуешь — он, будто смарагд,

Отполируешь — словно опал;

Увидишь такую — и страстью объят,

Обнимешь — и голову потерял».

Спросил фонарь: «О том ли сей пантун?» Павлин же встрепенулся, поднял голову, словно человек, вздрогнувший от страха, и ответствовал: «Увы, запамятовал я подобающий случаю пантун, ибо все думал о твоих словах». Сказали подсвечник, лампа, светильник и занавес: «Справедливы твои речи, о фонарь, продолжи их, дабы мы могли послушать».

Молвил фонарь: «Второе из чувств — слух, а посему надлежит женщине внимать словам учености и мудрости, кои наделяют ее вежеством, слушать наставления в собрании сведущих и постигать многоразличные деяния людей. От того станет ее слух совершенным. И во всем она должна следовать повестям и сказаниям, которые услышала, и изучать всевозможные женские искусства. Таковы жены, любезные мужьям». Молвил павлин: «Воистину справедливы твои слова, что напомнили мне такое речение мудрецов: «Всего более глаз утешает и блеск его умножает лицезрение тех, чьи дела добры; всего более уху угождает и слух услаждает речь тех, чьи слова ясны, плавностью прекрасны, а притчи — мудры. Такая речь сладостней молока и сахара». Сказали светильник, подсвечник, лампа и парчовый занавес: «Справедливы твои слова и во всем сходятся с речением мудрецов». Попросил павлин: «О фонарь, продолжай, мы хотим слушать».

Молвил тогда фонарь: «Третье из чувств — обоняние, а посему надлежит женщине блюсти свое тело в чистоте и, что ни день, умащаться благовониями, дабы, когда муж приблизится к ней, его душа, напоенная дивным ароматом, преисполнялась искренней и нежной страсти. Итак, пусть умащение войдет у нее в привычку». Сказал павлин: «Воистину справедливы твои слова. Балия Дари еще до замужества неустанно умащалась, и женщины, с которыми она делила в ту пору опочивальню, не уставали восхищаться ею, тем более супруг, когда она разделила с ним ложе. Оттого-то он и любил ее без памяти». Сказали светильник, лампа и парчовый занавес: «Воистину справедливы твои слова, продолжай — мы хотим послушать еще».

Молвил фонарь: «Четвертое из чувств — вкус, пребывает во рту, а посему надлежит женщине, вставши после ночи, воспользоваться зубочисткой и полосканием, дабы, когда станет говорить с мужем, ее дыхание не было зловонным. Беседуя же с ним, пусть не забывает о нежных словах, радующих душу супруга, и будет сладкоречива, ибо такие жены любезны мужьям. Когда муж слышит голос жены, его влечение к ней преумножается». Сказал фонарь: «Воистину справедливы твои слова». Молвила лампа: «Как-то, когда я была еще в Багдаде, государь разгневался на одну из служанок. Видя это, его дочь спросила с улыбкой: «Чем рассердила она тебя, о государь?» И едва услышал он ее голос, тотчас утих его гнев». Сказал подсвечник: «Таковы-то женщины, умеющие сказать мужчине ласковое слово, воистину они любезны мужьям». И царевна Пуспа Ратна Кемала, внимавшая беседе, про себя подумала: «Прав дядюшка главный везир, что до сроку не выдал меня замуж, ведь не знала я, как пробудить любовь в душе мужчины».

Тогда молвил павлин: «Воистину твои слова во всем сходятся с таким пантуном:

Речи приятней сластей подчас,

Если искусней их не найти;

Жены всего приятней для глаз,

Когда умеют себя вести».

Сказал подсвечник: «О фонарь, продолжай, ибо мы хотим слушать».

Молвил фонарь: «Пятое из чувств — осязание, а посему должна женщина, когда тешится с мужем, не причинять ему боль, а стараться, чтобы каждая ласка лишь преумножала его страсть. Вот что надлежит знать женщине о пяти внешних чувствах, дабы быть любезной мужу». Сказал павлин: «Воистину справедливы твои слова». Спросила лампа: «О фонарь, а что надлежит женщине знать о пяти внутренних чувствах, дабы быть любезной мужу?» Молвил фонарь: «О лампа, расскажи сама о пяти внутренних чувствах. Я же не желаю говорить о них, ибо знание сие сокровенно». Спросил павлин: «А что такое сокровенный?» Ответствовала лампа: «Слово сие означает нечто скрытое либо потаенное, а в наших речах — тайну, постичь которую весьма полезно для женщины. Ежели бы я открыла ее, наставники, обучающие сокровенному знанию, лишились бы уважения, наград и милостей, и к ним более не обращались бы с почтительными словами, коими надлежит вопрошать о сей тайне, ибо выведать ее нелегко, особливо же не вознаградив учителя и не приложив труда. Ведь став известной всем, она лишилась бы силы и более не ценилась. Вот что могло бы случиться, открой я вам сию тайну». И Деви Рум Дираджа записала на серьге все, что рассказал фонарь. Царевна же опечалилась и так подумала про себя: «Что это за тайна пяти внутренних чувств и кто из вежественных наделен ее знанием, дабы я могла от него научиться».

Меж тем павлин молвил: «О фонарь, кому еще ведома сия тайна?» Ответствовал фонарь: «О павлин, верно, Исма Мантри знает ее, ибо он сведущ в делах мужчин и женщин, сочинил множество повестей и преподнес их государю. И помнится мне, что в одну из ночей его величество расспрашивал Исму Мантри о сих повестях, излагающих речи мудрых». Сказал павлин: «Справедливы твои слова, в ту ночь он поведал государю сию тайну». Услышав ответ фонаря, весьма обрадовалась царевна и так помыслила в сердце своем: «Прикажу-ка я Деви Рум Дирадже спросить у отца о пяти внутренних чувствах».

Из „Повести о стране Патани”

ПЕВИЦА ДАНГ СИРАТ

Во времена правления Мархум Паханг при дворе держали труппу танцоров и певцов, в коей было четверо актеров-мужчин: Тун Эмас, Тун Перак, Тун Мас Диней и Тун Маду Сари; и двенадцать женщин-певиц: Данг Саджа, Данг Мериам, Данг Видах, Данг Си́рат, Данг Пуспасари, Данг Алит, Данг Чендра, Данг Энам, Данг Садах, Данг Сурай, Данг Семара, Данг Атлас. И те двенадцать певиц знали небывалое множество мелодий и исполняли разнообразные поэмы. Одна из них именовалась «Сери Рама строит насыпь, чтобы достичь Ланкапури», другая — «Малаккский бендахара Падука Раджа сражается с португальцами», третья — «Датук Падука Сери Махараджа из Джохора штурмует Джамби». Каждая из певиц обладала своими особыми познаниями, отличными от других, и прекрасным голосом, однако же лучше всех пела Данг Сират.

По прошествии двух месяцев после отплытия его величества в Джохор джохорский царевич силою овладел царицей Патани; решился же он на это, зная, что его старший брат, супруг царицы, лишен мужской силы. И покуда царица была женой его высочества, труппа актеров устраивала представления каждый день.

Через месяц его высочество сделал своей наложницей Данг Сират. Ее взяли в придворные певицы только за голос, превосходящий красотой голоса всех иных певиц. Собой же она была вовсе не хороша — тело уродливое и темное, широкое лицо изрыто следами язв, да к тому же невероятно толста. Данг Джела — служанка матери его величества и нянька его младшего брата, коей вменялось в обязанность купать царевича, — научила Данг Сират приворотным чарам, и любовь к ней его высочества росла день ото дня, так что он даже построил для нее дом к западу от ворот женской половины дворца. Данг Сират же доставала у людей, знавших, что у нее немало золота, все новые любовные зелья.

Страстно влюбившись в Данг Сират, его высочество перестал ходить к царице и более не делил с нею ложе. Все время, покуда он пребывал в Патани, ачехцы своевольничали в городе, ибо были приятелями царевича по петушиным боям, устраивавшимся каждый день, и его высочество исполнял любую их прихоть. Сверх же того он наделал гладких деревянных колодок, в которые грозился посадить всю знать Патани.

Как-то раз Данг Сират сказала его высочеству: «Если правда, что господин мой любит меня, пусть закажет два золотых блюда. Я желаю, чтобы они весили по пятидесяти тахилей и чтобы одно носили передо мной, а другое — позади; еще же я прошу подарить мне баджу из золота». И его высочество приказал ювелирам сделать блюда и баджу, о которых просила Данг Сират, подарил их ей, и Данг Сират ела из тех золотых блюд.

Как-то вечером Данг Сират прикинулась, что сердится, и, сколько царевич ни уговаривал ее, не желала разделить с ним ложе. Сказала Данг Сират: «Если правда, что мой господин любит меня, пусть прикажет ударить для меня в барабан, коий звучит при возведении государей на престол. Если в него будут бить лишь один день, а на следующий мне придется умереть, я и тем буду счастлива». И его величество твердо пообещал ей исполнить просьбу, только после этого Данг Сират согласилась возлечь с ним. Она также приказала именовать себя Энчик Пуан — Госпожа государева рода и не позволяла называть себя Данг Сират. Всякому, кто нарушал этот запрет, разрывали рот.

Еще через несколько дней Данг Сират захотелось спуститься в сад, чтобы искупаться. Молвила она: «Если правда, что мой господин меня любит, пусть он отнесет меня в сад и там вместе со мной искупается». И его высочество, смеясь, отнес на спине Данг Сират в купальню в саду и искупался вместе с ней. Такова была его любовь к Данг Сират.

Однажды ачехцы почтительно сказали его высочеству: «О господин, доводилось нам слышать, что в ту пору, когда ваш отец был султаном Джохора, жены всех везиров и военачальников поочередно прислуживали во дворце, покуда их мужья несли стражу в зале для приемов. Не худо бы и вам установить для каждой из них свой черед». Царевич с ними согласился.

Между тем весть, что его высочество хочет повелеть дочерям и женам везиров и военачальников поочередно являться во дворец, разнеслась среди придворных. Все они собрались и предстали перед царицей, объятые печалью, она же все время, покуда его высочество безумствовал с Данг Сират, не жила во дворце, а уединилась в саду, в беседке, именовавшейся Букет Ароматов. Почтительно поклонившись, сказали везиры и сановники: «Если его высочество призовет нас к себе и прикажет нести во дворце стражу, все подумают, будто мы изменили вашему величеству». Ответствовала государыня: «Поступайте по своему усмотрению, я лишь прошу сохранить жизнь царевичу, ибо мне жаль его матушку. В остальном же делайте, что сочтете нужным».

В то время его высочество обсуждал с ачехцами и джохорскими вельможами план возведения Данг Сират на престол. С почтительным поклоном спросили джохорские везиры: «Где ваше высочество желает устроить коронацию Энчик Пуан?» Ответствовал царевич: «Мы желаем провести церемонию в Кеди. Хотя провести ее в доме Энчик Пуан для нас было бы приятней, однако же он стоит слишком близко от главного дворца, и джохорский барабан, возможно, прозвучит не в лад с барабаном государей Патани». С почтительным поклоном сказали везиры: «По нашему разумению, если господин прикажет бить для нее в барабан в Кеди, люди станут сравнивать звук барабанов царицы и Энчик Пуан. Как бы тогда его высочеству не претерпеть посрамления в чужой стране». Спросил царевич: «Где же тогда нам устроить церемонию для Энчик Пуан?» С почтительным поклоном ответствовали ачехцы: «По нашему разумению, лучше всего устроить ее в Тамбангане. Если господин пожелает, он даже сможет основать там город, ибо места близ Тамбангана многолюдны. Давайте возьмем с собой в верховья тех везиров и военачальников Патани, которые будут достойны переселения, дабы они с семьями жили в Тамбангане вместе с Энчик Пуан». Царевич с ними согласился.

Тем временем весть, что его высочество собирается короновать Данг Сират в Тамбангане, разнеслась по столице Патани. Все вельможи отправились к царице, и, явившись к ней, молвили с почтительным поклоном: «Молим нашу госпожу о прощении, мы слышали, что ваш царственный брат собирается в Тамбанган и хочет возвести на престол Данг Сират. Когда все джохорцы, находящиеся в столице, покинут ее, мы более не впустим их в город». Ответствовала царица: «Поступайте по своему усмотрению, я лишь прошу сохранить жизнь царевичу, ибо мне очень жаль его матушку». Сказали везиры с почтительным поклоном: «Как можем мы, рабы ваши, нарушить волю вашего величества».

Меж тем его высочество повелел созвать везиров и военачальников Патани, которых он желал взять с собой в Тамбанган. Узнав об этом, все они собрались на совет к бендахаре Сакуру, и тот не отпустил вельмож в верховья, разрешив лишь Сери Туну с десятью людьми сопровождать царевича, когда тот с Данг Сират отправится в Тамбанган.

В полдень его высочество достиг Тамбангана. Сойдя со слона, он вместе с Данг Сират воссел в шатре в окружении джохорских везиров, военачальников и подданных низкого звания и стал беседовать с ними о том, как через два дня возведет Данг Сират на престол. Сери Сетиа и Махараджа Сетиа также предстояли перед ним в шатре, все же прочие сопровождающие из Патани оставались в своих временных жилищах.

Спросил его высочество, обратясь к Сери Сетиа: «Отчего везиры и вельможи из Патани не отправились вместе со мной в верховья?» Ответствовал Сери Сетиа: «Завтра, о господин мой, они выступят в верховья, сейчас же собирают воинов, кои будут охранять опустевший город». Повелел его высочество: «Отправляйся в низовья, чтобы мы завтра же знали об их прибытии, ибо на послезавтра назначено возведение на престол Энчик Пуан». Сери Сетиа испросил соизволения вернуться в свое временное жилище, и в ту же ночь все вельможи Патани бежали в низовья. Обитатели же Танджунга, где они скрылись, затворили главные ворота города и расставили на стенах пушки.

На следующее утро ачехцы почтительно донесли его высочеству, что в лагере не осталось никого из вельмож Патани, прибывших с ним, — все прошлой ночью бежали в низовья. Царевич был потрясен и разгневан этим известием. Он повелел приготовить к выезду слона, воссел в башенке напротив Данг Сират и отправился вдоль реки в низовья, сопровождаемый джохорцами и ачехцами. Достигнув Танджунга, он приказал ачехцам войти в город и посмотреть, что там происходит, однако же, когда ачехцы приблизились к городским воротам, они нашли их запертыми и увидели, что на стенах во множестве расставлены пушки. Они возвратились к его высочеству и почтительно донесли обо всем, что видели и слышали. Тогда царевич вновь воссел на слона и направил его в верховья, держа путь к Пасиру Бендараджа. Когда же его высочество прибыл в Пасир Бендараджа, преследовавшее его многочисленное войско Патани напало на ачехцев и перебило их до последнего, так что вся дорога была усеяна телами убитых и раненых.

Его высочество двинулся дальше вверх по реке, достиг Табиха и, сойдя со слона, остановился под деревом джамбу. Там он своей рукой убил Данг Сират и повелел жителям деревни Табих похоронить ее у подножия горы Букит Табих. Потом вновь сел на слона и направился в Саи. Царица же наказала своим людям проводить его туда и повелела бендахаре Саи дать царевичу лодку.

Меж тем его высочество достиг Саи, бендахара почтительно передал ему две лодки и запас риса в дорогу, и царевич отплыл назад в Джохор. Матушка же его осталась в Патани, ибо его высочество не мог проникнуть в город.

Китай

Япония

Фениксов нефритовых чета

Фениксам встречи не суждены,

Ласточка с иволгой разлучены,

Рядом пристань речная,

но плыть до тебя далеко…

Просто расстаться,

встретиться вновь нелегко.

Гуань Ханьцин

…Флейта струится в дали, вся в чистой прозрачной печали… И думается, что она здесь сейчас, через тучу, идущую сверху, пошлет мне любовь. Но идущая туча уходит совсем — и ни слова вокруг…

Тао Юаньмин

Китай

Бо Синцзянь

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ КРАСАВИЦЫ ЛИ

Красавица Ли, госпожа Цяньго, была певичкой в городе Чанъань, но душевная чистота ее была столь необычайной, что заслужила всяческой похвалы; поэтому я, цензор, облеченный судейскими полномочиями, Бо Синцзянь, записал ее историю.

В годы правления под девизом «Небесная драгоценность» жил некий правитель области Чанчжоу, Синъянский князь; имя его и фамилию я опущу и не стану указывать. Все его высоко почитали, он славился своим богатством, дом его был полон челяди.

В то время, когда он познал волю Неба, сыну его приспела пора надеть шапку совершеннолетия. Блестящий сочинитель изысканных стихов, юноша не имел себе равных, и современники восхищались им. Отец любил его и гордился им, называя «Тысячеверстным скакуном нашего дома».

Уездные власти заметили его талант и послали на экзамены. Юноша собрался ехать; отец щедро снабдил его всем, что было лучшего из одежды, лошадей, повозок, дал много денег, чтобы можно было нанять столичных учителей, и обратился к нему с напутственными словами:

— Я уверен, что с твоим талантом ты выйдешь победителем из первого же сражения, но на всякий случай я обеспечиваю тебя на два года всем, что только может тебе понадобиться. Все к твоим услугам, распоряжайся по своему усмотрению.

Юноша тоже был уверен в себе и считал, что первое место на экзаменах у него уже в руках.

Он выехал из Пилина и через месяц с лишним прибыл в Чанъань, где поселился в квартале Бучжэнли.

Как-то раз, возвращаясь с прогулки на Восточный рынок, юноша въехал в восточные ворота увеселительного квартала Пинкан, чтобы посетить приятеля, жившего к юго-западу. Доехав до улицы Минкэцюй, он увидел дом: ворота узкие, дворик тесный, но само здание высокое и величественное. У приоткрытой двери, опираясь на плечо молоденькой служанки с высокой прической, стояла девушка; такой красоты и изящества еще не бывало на свете. Увидев ее, юноша невольно придержал коня и все смотрел на нее, не мог наглядеться, топтался на месте и не мог уехать.

Нарочно уронив на землю плеть, он стал дожидаться своего слугу, чтобы тот поднял ее, а сам тем временем не отрывал глаз от красавицы. Она отвечала ему пристальным взглядом, словно разделяя охватившее его чувство. Так и не решившись заговорить с ней, юноша в конце концов уехал.

С этой минуты он словно лишился чего-то. Пригласил к себе приятеля, хорошо знавшего все увеселительные места в Чанъани и рассказал ему все.

— Это дом коварной и корыстолюбивой женщины — госпожи Ли, — сказал приятель.

— Доступна ли красавица? — спросил юноша.

— Госпожа Ли очень богата. Все ее прежние возлюбленные — люди из именитых и владетельных семей, она привыкла к щедрым подаркам. Если не потратишь на нее несколько сотен тысяч монет, она и слышать о тебе не захочет.

— Да хоть бы и миллион — неужели пожалею! Лишь бы только она согласилась, — пылко воскликнул юноша.

На следующий день, надев лучшую свою одежду и взяв с собой всех своих слуг, он отправился к красавице. Как только он постучал в дверь, девочка-служанка сразу же открыла ему.

— Чей это дом? — спросил юноша.

Ничего не ответив, девочка убежала в дом, крича:

— Это тот господин, что вчера уронил плеть!

Красавица очень обрадовалась:

— Пусть старая госпожа его задержит, а я сейчас принаряжусь и выйду, — сказала она.

Услышав эти слова, юноша был счастлив. Когда его провели в дом, навстречу ему вышла седая сгорбленная старуха — мать красавицы.

Отвешивая низкие поклоны, юноша подошел к ней и спросил:

— Я слышал, что у вас сдается внаем свободное помещение. Это правда?

— Боюсь, что наша жалкая, тесная лачуга не подойдет такому почтенному человеку. Разве я посмею предложить ее вам?

Старуха провела юношу в просторную, очень красиво убранную комнату для гостей. Усевшись напротив юноши, она сказала:

— У меня есть дочь, нежное и слабое существо, таланты ее совсем ничтожны, но она любит принимать гостей. Мне хотелось бы представить ее вам.

И она велела красавице выйти к гостю. Чистые, прозрачные зрачки, белые кисти рук, грациозная походка так поразили юношу, что он вскочил с места, не решаясь поднять на нее глаза. Обменявшись с девушкой поклонами и положенными приветствиями, он наконец взглянул на нее и понял, что такой красоты ему еще никогда не доводилось видеть.

Юноша снова сел на свое место. Приготовили чай, подали вино, посуда сверкала чистотой. Прошло много времени, стемнело, пробили четвертую стражу. Старуха спросила, далеко ли живет юноша.

— В нескольких ли за воротами Яньпин, — нарочно солгал юноша, надеясь на то, что его пригласят остаться, раз ему так далеко ехать.

— Барабан уже пробил, — сказала старуха. — Вам надо поспешить, чтобы не нарушить запрет.

— Я так наслаждался милым и ласковым приемом, оказанным мне, что не заметил наступления ночи, — ответил юноша. — Мне предстоит дальняя дорога, а в городе у меня нет родных. Как же мне быть?

— Если вы не пренебрегаете нашей убогой лачугой и собираетесь в ней поселиться, так что же дурного в том, чтобы переночевать здесь? — сказала красавица.

Юноша несколько раз поглядел на старуху, и та наконец сказала:

— Ладно, ладно.

Тогда юноша позвал своего слугу и велел принести кусок двойного шелка, который он попросил принять в качестве небольшого возмещения за ужин. Красавица засмеялась и остановила его:

— Гостю не подобает так поступать. Сегодняшние расходы пусть лягут на наш жалкий дом, не побрезгуйте нашей грубой пищей. А вы угостите нас в другой раз. — Юноша настаивал, но она не соглашалась.

Перешли в западный зал. Занавеси, циновки, ширмы, широкие ложа слепили глаза своим блеском, а туалетные ящички, покрывала и подушки поражали роскошью и утонченным изяществом.

Зажгли свечи, подали ужин, кушанья были превосходно приготовлены и очень вкусны. Когда убрали посуду, старуха удалилась. Беседа юноши и девушки становилась все оживленней; они смеялись, шутили, обменивались любезностями…

— Вчера, когда я случайно проезжал мимо вашего дома, — сказал юноша, — вы стояли в дверях, и ваш образ запал в мое сердце. Всю ночь я провел в мыслях о вас, во сне и за едой думал о вас неотступно.

— То же было и со мной, — ответила красавица.

— Я приехал сюда не просто для того, чтобы снять у вас жилье, а в надежде, что вы подарите мне счастье, о котором я мечтал всю жизнь. Не знаю, какова будет ваша воля.

Не успел он это сказать, как вошла старуха и спросила, о чем они говорят. Юноша рассказал ей. Старуха улыбнулась:

— В отношениях между мужчиной и женщиной главное — желание. Когда любовь взаимна, даже воля родителей ей не преграда. Но ведь моя дочь — деревенщина, как может она служить вам у вашей подушки и циновки?

Юноша подошел к ней, низко поклонился и сказал:

— Считайте меня вашим слугой и кормильцем!

С этой минуты старуха стала смотреть на него как на любимого зятя. Выпив еще одну-две чары, они разошлись по разным комнатам.

На следующий день юноша перевез свои вещи в дом Ли и поселился там. С тех пор он начал сторониться людей своего круга и не встречался больше с прежними друзьями. Теперь он водил компанию только с актерами и певичками и тратил все время на пирушки и всякие увеселения. Кошелек его быстро опустел; тогда он продал повозку и лошадей, а затем и своих слуг.

Минул год с небольшим, а от его былого богатства и следа не осталось. Старуха стала относиться к нему с холодком, но любовь красавицы стала еще сильнее.

Как-то раз красавица сказала юноше:

— Мы с вами уже год как вместе, а потомства у нас все нет. Мне приходилось слышать, что дух Бамбуковой рощи безотказно отзывается на обращенные к нему мольбы. Я хочу отправиться туда, чтобы принести ему жертву. Как вы на это смотрите?

Ничего не подозревавший юноша очень обрадовался. Он заложил в лавке свою одежду и на вырученные деньги купил мясо жертвенных животных и сладкое вино. Вместе с красавицей посетил храм, и они совершили там моление. На другой день вечером они пустились в обратный путь. Красавица ехала в своей повозке, а юноша следовал за ней на осле. Когда стали подъезжать к северным воротам квартала, красавица сказала юноше:

— В переулочке к востоку отсюда — дом моей тетки. Мне бы хотелось отдохнуть, да и повидать ее. Вы позволите?

Юноша согласился. Не проехали они и ста шагов, как показались большие ворота. Юноша заглянул в щелку, увидел большое здание. Служанка, следовавшая за повозкой, сказала: «Приехали».

Юноша спешился; из дома вышел какой-то человек и спросил:

— Кто изволил пожаловать?

— Красавица Ли, — ответил юноша.

Слуга ушел в дом доложить. Вскоре вышла женщина лет сорока с лишним. Поздоровавшись с юношей, она спросила:

— Где же моя племянница?

Красавица вышла из повозки, и женщина пожурила ее:

— Почему столько времени не вспоминала обо мне?

Поглядев друг на друга, обе рассмеялись. Красавица представила тетке юношу; тот вежливо поклонился. Обменявшись приветствиями, прошли в сад, находившийся у западных ворот. На холме, в густых зарослях бамбука, виднелся павильон; тихий пруд и уединенная беседка рождали чувство полной отъединенности от мира.

— Это собственный дом тетушки? — спросил юноша.

Красавица улыбнулась, но не ответила, заговорив о другом. Подали чай и редкостные плоды. Не успели закончить трапезу, как вдруг прискакал какой-то человек и, осадив взмыленного от быстрой скачки ферганского коня, закричал:

— Старая госпожа тяжко больна! Она без сознания! Немедленно возвращайтесь домой!

— Сердце мое в тревоге, — сказала красавица тетке. — Я поскачу домой верхом, а потом отошлю лошадь назад, и вы приедете с моим господином.

Юноша настаивал на том, чтобы сопровождать красавицу, но тетка и служанка стали с жаром уговаривать его остаться и даже загородили ему дорогу, мешая выйти из ворот.

— Старуха, наверное, уже умерла. Вы должны остаться и обсудить с нами, как устроить похороны, чтобы помочь ее дочери в беде. Зачем вам сейчас ехать с ней?!

Так и задержали его. Потом стали подробно обсуждать, что потребуется для похорон и жертвоприношений.

Свечерело, а лошадь все не присылали.

— Почему же никто не едет? — удивлялась тетка. — Вы бы, сударь, поспешили вперед, чтобы разузнать, а я приеду вслед за вами.

Юноша поскакал на осле, доехал до дома, глядит, а ворота наглухо заперты и запечатаны. Не помня себя от удивления, он стал расспрашивать соседа. Тот ответил:

— Собственно говоря, госпожа Ли арендовала этот дом только на время. Срок договора истек, и старуха выехала отсюда еще две ночи назад.

— Куда она переехала? — спросил юноша.

— Не сказала куда.

Юноша хотел немедленно пуститься в обратный путь, чтобы расспросить тетку красавицы, но уже совсем стемнело. Поневоле пришлось ждать до утра. Сосед дал ему поесть и пустил переночевать, взяв под залог его верхнее платье. Гнев юноши был так велик, что он до самого утра не сомкнул глаз. Едва забрезжил свет, как он оседлал осла и снова отправился к тетке красавицы. Долго стучал он в ворота; никто не отзывался. Несколько раз принимался кричать, наконец вышел какой-то слуга.

— Где госпожа? — спросил его в тревоге юноша.

— У нас нет никакой госпожи, — удивленно ответил слуга.

— Да ведь вчера вечером была, почему вы ее прячете? — возмутился юноша. Потом он спросил, чей это дом.

— Сановника Цуя. Вчера какой-то человек нанял этот двор на короткий срок, сказал, что ждет приезда родственника из дальних краев. Еще не стемнело, как все уехали.

Охваченный горем и смятением, юноша совсем потерял голову. Только теперь он понял, что его обманули. Совершенно убитый, вернулся он в свое старое жилище в квартале Бучжэнли.

Хозяин дома пожалел его и приютил, но юноша был так потрясен, что три дня не принимал пищи и тяжело заболел. Дней через десять ему стало совсем плохо. Боясь, что юноша уже не встанет, хозяин дома перевез его на рынок в лавку похоронных принадлежностей.

Прошло некоторое время; люди из лавки жалели юношу и кормили его в складчину. Постепенно бедняга начал вставать, опираясь на палку. Вскоре он уже смог помогать другим. Тогда хозяин лавки стал почти каждый день посылать его сопровождать похоронные процессии, носить траурный балдахин. Этим юноша и кормился.

Прошло несколько месяцев, юноша совсем окреп, но каждый раз, когда слышал траурные песнопения, он скорбел о том, что не он умер, начинал рыдать и долго не мог успокоиться. Возвращаясь с похорон, юноша повторял погребальные песни, а так как он был очень талантлив, то в скором времени так преуспел в этом искусстве, что певца, равного ему, не сыскать было во всей столице.

Его хозяин издавна соперничал с владельцем другой лавки похоронных принадлежностей, что находилась в Восточном ряду. Там были носилки и повозки редкой красоты, но зато с похоронными песнопениями у них не ладилось. Зная, насколько искусен юноша в песнопениях, хозяин восточной лавки дал ему двадцать тысяч и переманил к себе. Друзья и клиенты этого хозяина, видя способности юноши, всячески поощряли его и учили его новым мелодиям. Так прошло несколько недель, но никто не знал об этих тайных занятиях.

Как-то раз владельцы лавок похоронных принадлежностей заспорили между собой. Один из них предложил:

— Давайте устроим выставку похоронных принадлежностей на улице Тяньмэнь, посмотрим, у кого товары лучше. Проигравший выкладывает пятьдесят тысяч на угощение. Согласны?

Составили договор, для верности скрепили его печатями и устроили выставку. Народу собралось видимо-невидимо; несколько десятков тысяч человек. Надзиратель квартала доложил об этом начальнику городской стражи, начальник городской стражи довел до сведения правителя столицы. Горожане сбежались со всех сторон, в домах почти не оставалось людей. Смотр начался утром и продолжался до полудня.

Лавка в Западном ряду оказалась в проигрыше: и повозки, и носилки, и похоронные принадлежности — все там было намного хуже. Вид у владельца лавки был очень пристыженный. Но вот он установил помост в южном углу улицы, и на него поднялся длиннобородый старик с колокольчиком в руках. Несколько человек встали позади него. Старик разгладил бороду, поднял брови, скрестил на груди руки, поклонился и запел похоронную «Песнь о белом коне». Кончив петь, он огляделся по сторонам с видом победителя, словно был уверен, что соперников ему не найдется. Все хвалили его исполнение, и сам он был уверен, что он единственный в своем роде и никто не может его превзойти.

Владелец другой лавки похоронных принадлежностей установил помост в северном углу. Вскоре на помост поднялся молодой человек в черной шапке, сопровождаемый пятью-шестью людьми, в руках он держал опахала. Это был наш юноша.

Оправив одежду и медленно обведя взглядом толпу, он начал петь высоким гортанным голосом с поразительным искусством. Он пел траурную песню «Роса на стеблях», и чем выше брал он ноты, тем чище звучал его голос, и эхо сотрясало деревья в соседней роще. Еще не отзвучали последние звуки, а слушатели всхлипывали, скрывая свои слезы.

Осмеянный толпой, владелец похоронных принадлежностей в Западном ряду вконец смутился. Выложив потихоньку пятьдесят тысяч, он незаметно скрылся. А люди стояли вокруг, как завороженные, никого не замечая, кроме певца.

Незадолго до этого был оглашен императорский указ, предписывавший начальникам пограничных областей раз в год прибывать ко двору; называлось это «представлением докладов». С этой целью приехал в столицу и отец юноши. Вместе с другими сановниками одного с ним ранга он переоделся и тайком пошел поглядеть на необычную выставку. С ним был старый слуга — зять кормилицы его пропавшего сына. Слуга вгляделся, вслушался — и узнал юношу, но не посмел сказать об этом, а только заплакал горькими слезами.

Удивившись, отец юноши спросил слугу, в чем дело, и тот сказал:

— Этот певец очень похож на вашего пропавшего сына.

— Моего сына убили разбойники, чтобы завладеть его богатством. Как же это может быть он? — возразил отец, но тоже не смог сдержать слезы и поспешил уйти. Слуга подбежал к тем, кто был с юношей, и стал расспрашивать:

— Кто это пел? Может ли быть что-нибудь чудесней!

— Сын такого-то, — ответили ему.

Когда слуга спросил, как его зовут, оказалось, что он изменил и имя.

Дрожа от волнения, слуга стал протискиваться через толпу, чтобы взглянуть на юношу поближе. Увидев его, юноша изменился в лице и хотел было скрыться, но слуга схватил его за рукав и закричал:

— Разве это не вы?

Они обнялись, заливаясь слезами. Потом слуга повел своего молодого хозяина к отцу. Но тот набросился на юношу с упреками:

— Ты опозорил наш род. Да как ты осмелился показаться мне на глаза?!

Он вывел юношу из дома и завел в восточный конец Абрикосового сада, что лежит к западу от пруда Цюйцзян. Тут он сорвал с сына одежду и начал избивать его плетью. Удары сыпались сотнями. Не в силах вынести страшной боли, юноша упал замертво, а отец ушел, оставив его лежать на земле.

Но среди тех, кто обучал юношу песнопениям, нашелся человек, заподозривший неладное; он велел одному из приятелей юноши потихоньку следовать за ним; тот видел, как жестоко расправился с юношей отец, и сообщил об этом товарищам; все очень опечалились. Двое взяли тростниковую циновку и пошли туда, где лежал юноша, чтобы прикрыть его мертвое тело. И вдруг они заметили, что под сердцем еще теплится жизнь. Они подняли его, стали приводить в чувство, понемногу он начал дышать глубже. Тогда его на циновке отнесли домой, стали поить через бамбуковую трубочку. Так прошла ночь, и наконец он очнулся.

Прошел целый месяц, но юноша не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Раны его начали гноиться, от них шел тяжелый запах. Товарищи измучились, ухаживая за ним. У них иссякло терпение, и однажды вечером они бросили его на дороге. Прохожие, жалея несчастного, бросали ему объедки, так что он не умер с голода. Прошло десять раз по десять дней, и юноша начал вставать на ноги с помощью палки. В лохмотьях, завязанных сотней узлов, чтобы они не развалились, с треснувшей тыквенной чашкой в руках, он бродил по городу, выпрашивая подаяние. Зима уже сменила осень; по ночам юноша устраивался на ночлег в навозных кучах, а днем скитался по рынкам и лавкам.

Однажды утром повалил сильный снег. Подгоняемый холодом и голодом, юноша брел по улице и жалобно просил милостыню. Если бы люди услышали его, то не могли бы остаться безучастными, но снег валил не переставая, и почти все двери были закрыты.

Юноша добрел до восточных ворот квартала Аньи и пошел вдоль кирпичной стены к северу. Миновав домов семь или восемь, он увидел чуть приоткрытые ворота… Это был дом красавицы Ли, но юноша этого не знал и продолжал стонать:

— Я умираю с голоду и холоду!

Крик его раздирал душу, слушать его было нестерпимо.

— Это господин! Я узнаю его голос, — сказала красавица служанке и выбежала из дому.

Несчастный почти лишился человеческого облика, до того он был худ и покрыт струпьями.

Взволнованная до глубины души, красавица спросила:

— Вы ли это, господин?

Но юноша был так потрясен, так разгневан, что не мог вымолвить ни слова и только кивнул головой. Красавица крепко обняла его и, прикрыв своим вышитым рукавом, ввела в западный флигель. Теряя голос от волнения и горя, она прошептала:

— Это я виновата в том, что вы дошли до такого!

Сказав это, она лишилась чувств. Тут прибежала встревоженная старуха и закричала:

— Что случилось?

— Это господин такой-то, — сказала очнувшаяся девушка.

— Гони его отсюда! Зачем ты его привела? — кричала старуха, но красавица, строго взглянув на нее, ответила:

— Нет! Этот юноша из благородной семьи. Когда-то он ездил в богатой повозке, носил золотые украшения, придя же в наш дом, он быстро лишился всего. С помощью подлой хитрости мы его выгнали. Это бесчеловечно! Мы погубили его карьеру, сделали его посмешищем. Ведь любовь отца и сына установлена Небом; по нашей вине отец его разлюбил, чуть не убил и бросил погибать… Посмотрите, до чего он дошел! Все в Поднебесной знают, что я причина этому. У него при дворе полно родни, и если кто-нибудь из власть имущих займется расследованием этой истории, нам придется плохо. Раз мы обманывали Небо, дурачили людей, то и духи отвернутся от нас. Не будем же сами навлекать на себя несчастье! Вы были мне вместо матери целых двадцать лет, и если посчитать все расходы, то они не составят и тысячи лянов золота. Сейчас вам шестьдесят, я обеспечу вас деньгами на двадцать лет вперед и больше не буду от вас зависеть; я поселюсь с моим господином отдельно от вас, но мы будем жить неподалеку и сможем видеться с вами утром и вечером. Я так хочу, и этого достаточно!

Видя, что волю девушки ей не сломить, старуха нехотя согласилась. После расчета с ней у красавицы осталось сто лянов. Она сняла помещение домов через пять к северу, вымыла юношу, одела в новую одежду; сначала поила его рисовым отваром и кислым молоком, а дней через десять стала кормить отборными яствами. Накупила ему нарядных шапок, туфель, носков. Не прошло и нескольких месяцев, как раны на его теле стали заживать, а к концу года юноша совершенно поправился.

Однажды красавица сказала ему:

— Теперь вы уже окрепли духом и телом. Поразмыслите как следует, много ли прежних знаний сохранилось у вас в памяти.

Подумав, юноша ответил:

— Пожалуй, лишь малая толика того, что я раньше знал.

Красавица приказала подать повозку и отправилась на прогулку. Юноша сопровождал ее верхом на коне. Доехав до книжной лавки, прилепившейся с южной стороны питейного заведения с флажком наверху, она дала ему сто лянов серебра, чтобы он купил себе все нужные книги. Уложив покупки в повозку, они вернулись домой. Ли попросила юношу отогнать от себя все заботы и думать только о занятиях.

Каждый день до глубокой ночи занимался он с необычайным усердием и прилежанием, красавица же сидела напротив него и ложилась спать, лишь когда начинал брезжить рассвет. Заметив, что юноша устал, она советовала ему отдохнуть за сочинением стихов иль поэм. Через два года он далеко продвинулся вперед, прочитав все книги, написанные в Поднебесной. Однажды он сказал красавице:

— Теперь, пожалуй, можно внести мое имя в списки экзаменующихся.

— Нет еще, — возразила красавица. — Вам надо заниматься с еще большим рвением, чтобы быть готовым ко всем трудностям.

Прошел еще год, и красавица сказала:

— Вот теперь можно сдавать экзамены.

На экзамене он прошел первым, слух о нем дошел до Палаты церемоний. Даже люди значительно старше его годами, увидев его сочинения, преисполнялись к нему уважением и тщетно старались добиться его дружбы. Красавица же сказала:

— Это еще не все. Талантливый муж, сдавший экзамены первым, может рассчитывать на место при дворе и на признание во всей Поднебесной. Но ваше прошлое ставит вас в худшее положение, чем других ученых. Поэтому вам придется заострить свое оружие, чтобы выиграть и следующую битву. Только тогда вы сможете соперничать с самыми знаменитыми мужами и стать первым среди них.

Юноша стал трудиться еще усерднее, чем прежде, слава его все росла. В том году были объявлены специальные экзамены для отбора выдающихся ученых. По высочайшему указу со всех концов страны созывались достойнейшие. Юноша написал сочинение на тему «Говори с государем прямо, увещевай его настоятельно». Имя его оказалось первым в списке выдержавших экзамены. Он получил назначение на должность военного советника в области Чэнду. Все сановники рангов чуть ниже первых министров стали его друзьями. Когда он собирался отправиться к месту службы, красавица сказала ему:

— Теперь, когда вы вновь обрели подобающее вам положение, я больше не испытываю чувства вины перед вами. Я хочу оставшиеся мне годы посвятить уходу за старухой матерью. А вам надлежит вступить в брак с девушкой из знатной семьи, чтобы не прервались жертвоприношения вашим предкам. Не уроните своего достоинства неравным браком. Берегите себя! Теперь я должна вас покинуть.

— Если ты оставишь меня, — воскликнул юноша, зарыдав, — я покончу с собой!

Но красавица была непреклонна. Юноша долго и страстно умолял ее; наконец она уступила:

— Я провожу вас за реку, но когда мы доедем до Цзяньмэня, вы должны будете отпустить меня.

Юноша согласился. Через месяц с лишним они прибыли в Цзяньмэнь. Еще до их отъезда отец юноши был отозван из Чанчжоу и назначен на должность правителя округа Чэнду и инспектора земель к югу от Цзяньмэня. Через двадцать дней отец юноши прибыл в Цзяньмэнь, и юноша послал свою визитную карточку и сам явился на почтовую станцию. Сначала отец не решался поверить своим глазам, но, увидев на визитной карточке посмертное имя и ранги своего отца, был потрясен до глубины души. Приказав сыну подойти к нему, он обнял его и заплакал. Долго он не мог прийти в себя и наконец произнес:

— Теперь мы снова с тобой — отец и сын, как прежде!

Он стал расспрашивать юношу, и тот рассказал ему все, что с ним случилось. Отец был поражен его рассказом и спросил, где красавица.

— Она проводила меня до этого места, но теперь я должен отпустить ее домой.

— Так не годится! — сказал отец.

На рассвете он приказал подать упряжку и вместе с сыном отправился в Чэнду, а красавица осталась в Цзяньмэне, где нарочно для нее возвели хоромы. На следующий день по его приказу свахи занялись устройством счастья двух семей, надлежало подготовить шесть обрядов для встречи невесты, как это водилось, когда вступали в брак отпрыски владетельных домов Цинь и Цзинь. Когда все обряды были свершены и она принесла годичные жертвоприношения, Ли стала образцовой женой и рачительной хозяйкой дома. Все в семье мужа высоко ценили и почитали ее.

Несколько лет спустя родители юноши умерли, сын и невестка строго соблюдали траур. Подле хижин, сооруженных у могил родителей, выросли линжи, на каждом стебле было три цветка. Местные власти доложили об этом императору. Когда же несколько десятков белых ласточек свили гнезда под крышей их дома, то император был поражен и повысил юношу в чине. Когда срок траура кончился, его стали назначать на все новые важные посты; на протяжении десяти лет он достиг должности правителя нескольких областей. Красавице был пожалован титул госпожи Цяньго. У них было четверо сыновей, все они стали крупными чиновниками, даже самый низший по рангу и тот был, кажется, правителем города Тайюань. Сыновья женились на девушках из знатных семей, и по мужской и по женской линии все их потомки были имениты; такой знатной семьи и в столице было не сыскать!

Поразительно! Продажная певичка, а какая душевная чистота, даже самые добродетельные женщины древности вряд ли превосходили ее! Да разве может не перехватить дыхание от этого?!

Старший брат моего деда был правителем области Цзиньчжоу, затем его перевели в податное управление, а потом назначили смотрителем казенных перевозок по воде и суше. На всех этих трех постах он сменил героя этого повествования, поэтому знал его историю во всех подробностях.

В годы под девизом «Эра чистоты» мне довелось беседовать с Ли Гунцзо родом из Лунси о женщинах высокой добродетели, и я рассказал ему историю госпожи Цяньго.

Слушая меня, Гунцзо даже захлопал в ладоши от восторга; он-то и уговорил меня составить это жизнеописание.

И вот, напитав кисть тушью, я последовал его совету, изложил эту историю, чтобы сохранить ее в веках. Писал в восьмую луну, осенью года под циклическими знаками «и-хай» Бо Синцзянь из Тайюаня.

Юань Чжэнь

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ИНЪИН

В годы под девизом «Эра чистоты» жил студент по фамилии Чжан. Человек необычайно мягкого характера и утонченной души, красивый, с изящными манерами, он отличался высокой принципиальностью и чуждался всего недостойного.

Иногда он принимал участие в прогулках и пирушках друзей, но когда все предавались бурному веселью, словно боясь упустить мгновенье, он лишь для вида делил веселье, не позволяя себе ничего лишнего. Так он достиг двадцати трех лет, не зная женщин. Друзья удивлялись этому, и Чжан говорил в свое оправдание:

— Вот, скажем, Дэн Туцзы, он ведь не был по-настоящему влюблен в женскую красоту, а просто предавался распутству. Я же искренне восхищаюсь красавицами, но еще не повстречал такой, которая могла бы ответить на мое чувство. Как бы мне объяснить вам? Ведь необыкновенную красавицу надолго не привяжешь к себе, а я способен на настоящее чувство.

Спрашивающие удовлетворялись этим объяснением.

Как-то раз Чжан поехал в город Пу. В десяти с чем то ли к востоку от города находился буддийский монастырь «Обитель всеобщего спасения», и Чжан решил остановиться там. Случилось так, что одна вдова по фамилии Цуй, возвращаясь в Чанъань, проезжала через Пу и остановилась в том же монастыре. Госпожа Цуй происходила из рода Чжэнов; мать Чжана тоже была из этого рода. Сочлись родством, и оказалось, что вдова Цуй приходится Чжану теткой по женской линии.

В том году в Пу умер полководец Хунь Чжэнь. Находившийся при нем евнух Дин Вэнья мало смыслил в военном искусстве, и войско, воспользовавшись похорономи полководца как удобным моментом для мятежа, подняло бунт. В городе начались грабежи.

Семья Цуй путешествовала в сопровождении большого количества слуг и рабов и везла с собой множество ценных вещей. Оказавшись в чужом месте, приезжие дрожали от страха, не зная, к кому обратиться за помощью.

Чжан был в приятельских отношениях с местными военачальниками и добился, чтобы его родственникам дали надежную охрану; благодаря этому их никто не тронул.

Дней десять спустя в Пу прибыл Ду Цюэ, посланец императора, со специальным указом, предписывающим ему возглавить городской гарнизон. Ду Цюэ ввел строгие порядки, и солдаты пришли в повиновение.

Госпожа Цуй была безгранично благодарна Чжану за оказанную им помощь. Она пригласила юношу в зал для приезжих, где было приготовлено богатое угощение, и обратилась к нему со следующими словами:

— Ваша тетка, одинокая вдова, после смерти супруга осталась с двумя малыми детьми на руках. К несчастью, мы попали сюда в тревожное время и спаслись лишь благодаря вашей помощи. Я, мой маленький сын и юная дочь обязаны вам жизнью! Такое благодеяние нельзя сравнить с обычной услугой. Сейчас я позову моих детей, чтобы они засвидетельствовали уважение своему старшему брату и благодетелю и хоть в ничтожной мере отблагодарили вас за оказанную им милость.

Она позвала своего сына Хуаньлана, миловидного славного мальчика лет десяти. Затем крикнула дочери:

— Выйди и поклонись своему старшему брату: он спас тебе жизнь!

Немного подождали, но Инъин не захотела выйти и попросила извинить ее, сославшись на нездоровье.

Мать рассердилась:

— Твой старший брат Чжан спас тебя. Если бы не он, тебя бы похитили мятежники. Как же ты можешь обижать его отказом выйти?!

Прошло много времени; наконец Инъин вышла; в домашнем платье, личико блестит, без всяких украшений, волосы не уложены в сложную прическу, только щеки слегка нарумянены. Девушка была поразительно хороша собой, красота ее ослепляла и волновала. Пораженный Чжан смущенно приветствовал Инъин. Та села рядом с матерью. Поскольку мать заставила ее выйти к гостю, то взгляд у нее был застывший, вид огорченный, казалось, она вот-вот лишится сознания. Чжан спросил, сколько ей лет. Мать ответила:

— Она родилась в седьмую луну года «цзя-цзы» правления нашего императора, а теперь у нас год под циклическими знаками «гэн-чэнь» правления под девизом «Эра чистоты», так что ей сейчас семнадцать лет.

Чжан пытался понемногу вовлечь Инъин в разговор, но девушка молчала. Тем и кончилось это первое знакомство.

С той поры Чжан, совершенно покоренный красотой девушки, только и думал, как бы дать ей знать о своих чувствах, но удобного случая все не представлялось.

Служанку семьи Цуй звали Хуннян. Чжан не раз вежливо здоровался с ней и наконец улучил случай открыть ей свое чувство. Ошеломленная служанка прервала его и в смущении убежала. Чжан пожалел о своем поступке. На следующий день служанка снова пришла. Чжан чувствовал неловкость и стал извиняться, больше уже не заговаривая о своих чувствах. Но служанка сама начала разговор:

— Ваши слова, сударь, я не посмела передать барышне, не решусь передать их и никому другому. Но ведь вы, как мне известно, состоите в близком родстве с семьей Цуй. Почему бы вам не воспользоваться оказанным им благодеянием и не посвататься к барышне?

Чжан запротестовал:

— С детства у меня был не такой характер, как у других молодых людей. Даже находясь в компании кутил, я никогда не заглядывался на красоток. А теперь я словно в дурмане. С первой встречи голову потерял. Последние несколько дней иду и забываю куда, сажусь за стол и забываю о еде; боюсь, что и дня без нее не проживу. Если начать сговор через свах, то обмен брачными подарками, осведомление об именах — все это займет месяца три, к тому времени мои останки придется искать в лавке, где торгуют сушеной рыбой.

Служанка ответила:

— Целомудрие и скромность служат надежной защитой моей барышне. Даже почтенные люди не решились бы задеть ее слух каким-нибудь вольным словечком. А уж советы простой служанки она не станет слушать. Но она сочиняет прекрасные стихи и постоянно твердит их нараспев, печально устремив взор вдаль. Попробуйте смутить ее сердце любовными стихами. Другого пути я не вижу.

Чжан очень обрадовался, тотчас же написал «Весеннюю песню» в двух стансах и отдал служанке. В тот же вечер Хуннян снова пришла к Чжану и вручила ему изящный листок тонкой бумаги:

— Вот, барышня велела вам передать.

На листке были написаны стихи, называвшиеся «Ясная луна в пятнадцатую ночь», они гласили:

Я жду восхода луны

У западного павильона.

Легкий подул ветерок,

Тихо дверь приоткрылась…

Тени цветущих ветвей

Вдруг на стене колыхнулись.

Сердце мне говорит:

Это пришел любимый[5].

Чжану показалось, что он понял тайный смысл стихов. Был четырнадцатый день второй луны. К востоку от флигеля, где жила семья Цуй, росло абрикосовое дерево. Взобравшись на него, можно было перелезть через стену.

И вот на следующий вечер Чжан влез на дерево и перелез через стену. Когда он подошел к западному флигелю, дверь была приоткрыта. Служанка спала, и Чжан разбудил ее.

— Зачем вы пришли сюда? — вскрикнула Хуннян в испуге.

— Твоя барышня в письме назначила мне встречу, — слукавил Чжан. — Пойди скажи ей, что я здесь.

Вскоре Хуннян вернулась:

— Идет, идет! — повторяла она.

Чжана охватили и радость и страх, но он был уверен в успехе. Однако, когда Инъин пришла, она была одета скромно, держалась с достоинством и дала юноше суровую отповедь:

— Нет слов, вы, наш старший брат, оказали нам великое благодеяние. Вы спасли нашу семью! Поэтому моя добрая матушка и доверила вам своих детей, приказав нам лично выразить свою признательность. Зачем же вы прибегли к услугам бесстыдницы служанки и прислали мне непристойные стихи? Вы начали с того, что проявили благородство, защитив нашу семью от надругательства, а кончили тем, что сами нанесли мне оскорбление. Выходит, вы спасли меня от насильников, чтобы самому предложить мне позор? Какая же разница между ними и вами? По правде говоря, я хотела утаить ваши стихи от моей матери, хотя прикрывать безнравственность грешно. Но показать их матери означало бы причинить неприятность тому, кто сделал нам добро. Я думала послать вам ответ через служанку, но побоялась, что она не сумеет передать вам моих истинных мыслей. Хотела прибегнуть к короткому письму, но вы могли бы неверно его истолковать. Вот почему я решилась написать эти нескладные стихи. Мне надо было объясниться с вами лично. Я стыжусь того, что была вынуждена нарушить приличия, но единственное, чего я хочу, это — чтобы вы одумались и вели себя как подобает, не нарушая приличий.

Сказав это, Инъин повернулась и быстро ушла. Чжан долго стоял в растерянности. Наконец он перелез через стену и, совершенно убитый, вернулся к себе.

Прошло несколько дней. Как-то вечером Чжан в одиночестве спал на веранде; внезапно кто-то разбудил его. Вскочил в испуге, смотрит, а перед ним Хуннян. В одной руке у нее подушка, в другой — сложенное одеяло. Прикоснувшись к плечу юноши, она прошептала:

— Идет, идет! Чего же вы спите?!

Положила подушку и одеяло рядом с постелью Чжана и ушла. Чжан долго сидел, протирая глаза. Ему все время казалось, что это сон. Но все же он оправил одежду и сидел, ожидая, в приличествующей позе. Наконец пришла Инъин, поддерживаемая служанкой. Пришла и прелестно смутилась, обворожительно прекрасная, такая истомленная на вид, словно у нее не было сил двигаться, совсем не похожая на ту строгую девушку, какой была в прошлый раз.

Был вечер восемнадцатого числа. Косые лучи луны, сияющие, как хрусталь, озаряли половину постели. Охваченному неописуемым восторгом Чжану показалось, что его посетила бессмертная фея, а не земная девушка. Время летело незаметно, вот уже ударил колокол в монастыре — близился рассвет. Хуннян пришла поторопить девушку, и та, беззвучно заливаясь слезами, ушла, так и не сказав за всю ночь ни слова. Хуннян поддерживала ее под руки. Придя в себя, Чжан встал и спросил себя в сомнении: «Не сон ли это?» Рассвело, и он увидел следы белил у себя на плече, одежда сохранила аромат духов, на постели еще блестели невысохшие слезы…

После этого дней десять от Ингин не было никаких вестей. И вот однажды Чжан принялся сочинять стихи в тридцать строк на тему «Встреча с небесной феей». Не успел закончить, как вдруг пришла Хуннян. Он вручил ей листок со стихами, чтобы она передала их своей барышне. С этих пор Инъин стала снова допускать его к себе. Утром он тайком выходил из ее комнаты, вечером, крадучись, приходил. Почти месяц длилось их счастье в западном флигеле. Когда Чжан спрашивал, что будет, когда узнает мать, Ингин отвечала:

— Я ничего не могу поделать! — и старалась прекратить разговор.

Через некоторое время Чжан собрался ехать в Чангань. Он заранее сказал об этом Ингин. Она ничего не возразила ему, но вид ее был так печален, что тронул бы любого. Две последние ночи перед отъездом Чжану не удавалось ее повидать, и он так и уехал на запад, не простясь с ней.

Прошло несколько месяцев, и Чжан снова приехал в город Пу. Свидания с Ингин возобновились, они встречались много раз.

Инъин была превосходным каллиграфом и отлично владела литературным слогом. Чжан много раз просил ее что-нибудь показать ему, но она отказывалась. Он пробовал своими стихами вызвать ее на ответ, но безрезультатно. Тем она и отличалась от других, что, обладая выдающимися талантами, делала вид, что ничего не умеет. Будучи красноречива, редко вступала в разговор. Питая глубокие чувства к Чжану, не выражала их в словах. Когда ее охватывала сильная тоска, она умела казаться безразличной, и выражение радости или гнева редко появлялось на ее лице.

Иногда вечерами Ингин в одиночестве играла на цитре. Мелодии были так печальны, что надрывали душу. Подслушав ее игру, Чжан просил ее продолжать, но она не захотела больше играть. Это еще больше усилило его страсть.

Близилось время государственных экзаменов, и Чжану надо было ехать в столицу. Вечером, накануне отъезда на запад, Чжан не говорил больше о своей любви, а лишь грустно вздыхал, сидя рядом с Ингин. Зная, что близка разлука, Ингин, сохраняя почтительный вид, мягко сказала:

— Сначала обольстили, потом бросили! Так оно и должно было случиться. Я не смею роптать! Вы обольстили, вы и бросаете, — воля ваша. Теперь конец всем клятвам в верности до самой смерти! К чему же вам печалиться, уезжая? И все-таки вы огорчены, а мне нечем вас утешить. Вы часто говорили, что я хорошо играю на цитре, а я все стыдилась играть при вас. Но теперь вы уезжаете, и я исполню ваше желание.

Она приказала смахнуть пыль с цитры и тронула струны. Играла она мелодию «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор», но почти сразу же звуки стали такими скорбными, что напев сделался неузнаваемо печальным. Все, до кого доносились звуки этой музыки, грустно вздыхали. Инъин вдруг прервала игру, оттолкнула цитру, по щекам ее текли слезы. Она убежала в комнату матери и больше не выходила.

На рассвете Чжан уехал.

В следующем году он потерпел неудачу на экзамене и решил остаться в столице. В письме к Инъин он излил все волновавшие его чувства. Вот ее ответ — в моем неискусном изложении:

«Я прочла Ваше письмо, полное глубокой любви ко мне. В чувствах любящих радость слита с грустью. Вы были так добры, что прислали мне в подарок пару резных заколок и пять цуней губной помады, чтобы я украшала свою прическу и красила губы. Хотя я очень благодарна Вам за внимание, но для кого мне теперь украшать себя? Я гляжу на Ваши подарки, и меня охватывают воспоминания, а тоска моя все растет. Вы заняты делом в столице, Вам необходимо оставаться там, чтобы добиться успеха на экзаменах. Я недостойна Вас, мне остается только испытывать боль от нашей разлуки. Но такова судьба, что тут еще можно сказать!

С прошлой осени я живу как в тумане, словно утратив себя. На людях заставляю себя говорить, улыбаться, а ночью, когда остаюсь одна, не перестаю лить слезы. Даже сны мои и те полны слез. Иногда во сне мы становимся близки, как прежде, и печальные мысли о разлуке снова бередят душу, но видение обрывается, прежде чем кончается тайное свидание. Опустевшее место на ложе еще кажется теплым, но тот, кто в моих мыслях, по-прежнему далеко.

Кажется, будто мы расстались вчера, а новый год уже пришел на смену старому. Чанъань — город соблазнов и наслаждений, захватывающий в путы чувств. Какое счастье, что Вы не забыли меня, недостойную, и постоянно вспоминаете! Никогда я, ничтожная, не сумею по-настоящему отблагодарить Вас за это. Клятву же нашу о вечной верности я не нарушу! Раньше, благодаря нашему родству, нам довелось встретиться на пиру у моей матери. Служанка уговорила меня повидать Вас, и это привело к тайным свиданиям. Юноша и девушка не сумели совладать со своим чувством. Вы вели себя, подобно тому, кто увлек женщину игрой на цитре; у меня же, презренной, не хватило сил бросить в Вас челнок. Я стала преданно служить у Вашей подушки и циновки, чувство мое все росло. По своей глупости и простоте я полагала, что так будет всегда. В тот день, когда мы узнали друг друга, я не смогла совладать с собой и вот до какого позора дошла! Больше уже не могу надеяться подавать полотенце и гребень. Пока жива, буду жалеть об этом. Но слова напрасны, остается лишь сдерживать рыдания!

Если по своему великодушию Вы не забудете меня, одинокую и несчастную, и снизойдете ко мне, то и после смерти я буду питать к Вам благодарность. А может быть, Вы, считающий себя выше всяких условностей, отвергнете мою любовь, погонитесь за большой удачей, пренебрегая тем малым, что принадлежит Вам, и прежнюю нашу близость сочтете для себя позорной, а наши клятвы — недостойными внимания. И все равно, даже когда кости мои истлеют, чувство мое к Вам не ослабнет, и моя душа, носясь по ветру и блуждая по холодной росе, будет вечно верна Вам. Живая и мертвая я буду верна Вам, больше мне нечего сказать. Слезы падают на бумагу, а чувство мне не излить! Берегите себя! Умоляю, берегите себя!

Яшмовый браслет — эту игрушку моих детских лет — я посылаю Вам, чтобы Вы носили как украшение на поясе. Яшмовый — потому, что яшма тверда и чиста, браслет — потому, что непрерывен, не имея начала или конца. Еще посылаю Вам моток спутанного шелка и бамбуковую ступку для измельчения чайных листьев. Эти вещи не стоят и взгляда, но они выражают мои желания: пусть будете Вы неподдельны, как яшма, пусть воля Ваша будет цельной, как этот браслет. На бамбуке следы моих слез, смятение моей тоски — как спутанный шелк. Я посылаю эти вещи как знак моей вечной любви к Вам. Сердце мое рядом с Вами, хотя тело мое далеко от Вас и на встречу нет надежды. И все же тайные мечты могут соединить две любящие души, разделенные расстоянием в тысячу ли. Берегите себя! Весенний ветер так опасен, ешьте побольше и теплее одевайтесь, чтобы не простудиться. Будьте осторожны в речах и берегите себя, обо мне же, недостойной, не беспокойтесь излишне».

Чжан показал это письмо кое-кому из своих приятелей, поэтому многие его современники узнали эту историю. Друг его Ян Цзюйюань, прекрасно писавший стихи, написал «Стихи о девице Цуй». Вот они:

Ты прекрасней Паньлана.

Что яшма в сравненье с тобой?

В саду зацвели орхидеи,

Едва лишь растаял снег.

Поэт отзывчиво-чуткий,

Ты болен весенней тоской.

Прочел письмо от любимой:

В каждой строке печаль.

Юань Чжэнь из Хенани написал продолжение к поэме Чжана «Встреча с небесной феей». Стихи его гласили:

Лунный прозрачный луч

Проник сквозь плетеные шторы.

Уже огоньки светлячков

В густой синеве замелькали.

Край отдаленных небес

Начал тускнеть и меркнуть.

Ближних деревьев листва

Все темней и плотнее.

Среди бамбука в саду

Дракон на свирели играет.

Возле колодца поет

Феникс на ветке утуна.

Влажны шелка одежд,

Вечерней овеяны дымкой.

Подвески тихо звенят,

Колеблемы легким ветром.

Держит пурпурный жезл в руке

«Страны металла» хозяйка.

Духом парит в облаках

Юноша, чистый, как яшма.

Поздняя спустится ночь —

Сердце его тоскует,

Ранний блеснет рассвет —

Слезы дождем польются.

Играют жемчужин огни

На туфлях ее узорных.

Дракон меж пестрых цветов

Горит на расшитой одежде.

На яшмовой шпильке летит

Феникс в огненном оперенье.

На шарфе прозрачном ее

Красная радуга блещет.

«Здесь город, — сказала она,—

Зарос, словно пруд, цветами.

В столицу вернуться хочу,

Где стоит чертог государя.

Долгий-долгий вел меня путь

К северу мимо Лояна.

Случай забросил меня

На восток от дома Сун Юя…»

Сперва на его мольбу

«Нет!» — отвечала сурово,

Но в юном сердце ее

Уже пробудилась нежность.

Склонила голову вниз,

Тень порхнула цикадой.

Тихо пошла — и летят

Нефритовые пылинки.

Лицо обратила к нему —

Сыплется снег лепестками.

В томленье легла на постель,

Сжала подушку в объятьях.

Утка с селезнем в тростниках

Шеи свои сплетают.

Зимородков чета

Наслаждается счастьем в клетке.

Черные брови слились

В одну черту от смущенья.

Алые губы мягки

И горячи, как пламя.

Дохнула — и пролилось

Благовоние орхидеи.

Сияет во тьме нагота

Безупречною белизною.

Не распрямиться. Не встать.

Не приподнимешь руку.

После боренья страстей

Сразу отхлынули силы.

Бегут по ее лицу

Бисером капельки пота.

Черные пряди волос

Разметаны в беспорядке.

Думалось, радость любви

Тысячи лет продлится.

Вдруг — мерно удары гудят…

Пробили пятую стражу.

Любовь оставляет всегда

Горечь воспоминаний.

Чем сильнее горела страсть,

Тем больнее ранит разлука.

На усталом ее лице

Следы глубокой печали.

Она находит слова

Одно другого прекрасней.

Дарит ему браслет

В знак верности нерушимой.

Клянется, что никогда

Своей любви не изменит.

Слезы и ночью видны

Там, где смыты белила.

Как летящий прочь светлячок,

Лампа едва мерцает.

Время любви бежит,

Словно конец свой торопит.

Уходит счастливая ночь,

Пришло нежеланное утро.

Он аиста оседлал

И к дальней Ло возвратился.

Звуки свирели ввысь

На гору Сун улетели.

Еще одежда его

Хранит аромат знакомый.

Еще на подушке его

Следы румян багровеют.

В печальных скитаниях он

Заглохший пруд посещает,

Но думой стремится туда,

Где чистый сияет лотос.

Простая лютня поет

О журавле одиноком,

А взор поневоле следит,

Как лебеди тянутся к югу.

Необъятна стремнина вод.

Не переплыть вовеки.

Далека небесная высь.

Никогда ее не достигнуть.

Облачко вдаль унеслось.

Разве его удержишь?

Смолкла музыка… Сяо Ши

Скрылся в высокой башне.

* * *

Друзья Чжана, услыхавшие об этой истории, были очень удивлены, но Чжан все-таки решил порвать связь с Инъин. Юань Чжэнь, который был особенно близок с Чжаном, спросил его о причине этого.

— Всегда было так, — ответил Чжан, — что женщины, которых Небо одарило необычайной красотой, приносили беду, если не себе, так другим. Если бы барышню Цуй полюбил какой-нибудь богатый и знатный человек, то и с ним у нее не было бы счастья. Почуяв свою силу, она обернулась бы драконом, сеющим страшные беды, или чудовищем, несущим гибель. Не знаю, каких превращений можно было от нее ждать! Синь, государь династии Инь, и Ю, государь династии Чжоу, были всевластными правителями огромной империи, но они погибли из-за женщин. Народ возмутился против них. И до наших дней этих правителей все продолжают осуждать. Моей добродетели не хватило бы на то, чтобы одолеть губительные чары, поэтому я и поборол свое чувство к ней.

Все слышавшие слова Чжана вздохнули с сожалением.

Год спустя Инъин выдали замуж, Чжана тоже женили. Случилось ему проходить мимо дома, где жила Инъин, и он зашел туда и попросил ее мужа сказать ей, что двоюродный брат просит позволения повидать ее. Муж передал, но она не вышла. Чжан был так огорчен, что это было видно по выражению его лица. Узнав об этом, она тайком написала стихи, в которых говорилось:

Истаяло тело мое, исхудало,

Увял цвет моей красоты.

Без роздыха мечусь на постели,

А встать с нее силы нет.

Не потому от людей убегаю,

Что взглядов досужих страшусь,

Но вам, признаюсь, на глаза показаться

Мне было бы стыдно теперь.

Так и не встретилась с ним…

Через несколько дней, когда Чжан собирался уезжать, она снова прислала ему стихи на прощанье:

К чему теперь вам похваляться,

Что отказались от меня?

С какою силой обольщенья

Просили вы моей любви!

И если к нам вернетесь снова,

Прошу вас только об одном:

Любовь, что вы мне подарили,

Отдайте молодой жене.

С этих пор они уже не получали больше вестей друг о друге.

Большинство современников Чжана хвалило его за то, что он сумел исправить свою ошибку.

Встречаясь с друзьями, я часто заводил разговор об этой истории, чтобы те, кто знает о ней, не вели себя подобным образом, а поступающие так же, как Чжан, не упорствовали в своих заблуждениях.

В девятой луне года «Чжэньюань» правитель канцелярии Ли Гунчуй ночевал у меня дома, в квартале Цзинъаньли. Во время беседы мы коснулись этой печальной истории. Ли Гунчую она показалась необыкновенной, и в назидание потомкам он написал «Песнь об Инъин». Барышню Цуй в детстве звали Инъин, поэтому Гунчуй так и назвал свое произведение.

Повесть о фаворитке Мэй

Фаворитка Мэй по фамилии Цзян родом была из Путяня. Отец ее, Чжунсунь, был врачом, как и его предки. Когда Мэй было девять лет, она уже умела читать наизусть «Чжоунань» и «Чжаонань».

— Хоть я и девочка, но мечтаю всю жизнь заниматься учением, — сказала она отцу.

Удивляясь ей, отец прозвал ее Цайпинь в память об одной из героинь, воспетых в книге стихов.

В середине годов правления «Кайюань», когда Гао Лиши был послан искать красавицу для императорского гарема в районы Минь и Юе, Мэй только что стала закалывать волосы на затылке. Увидев, как она молода и прекрасна, Гао Лиши выбрал ее и на обратном пути увез с собой, чтобы она служила императору Мин Хуану; увидев ее, император удостоил ее своей любви. Сорок тысяч женщин, находившихся в трех дворцах Чанъаня («Данэй», «Дамин» и «Синцин») и в двух дворцах Восточной столицы («Данэй» и «Шанъян»), все ничего не стоили по срав-нению с Мэй, да и сами гаремные красавицы понимали, что не могут с ней равняться.

Мэй любила литературу и сама сравнивала себя с поэтессой Се. Она носила простые светлые одежды, внешность ее и манеры были настолько очаровательны, что превосходили всякое описание. Мэй любила цветы сливы, поэтому там, где она жила, посадили несколько сливовых деревьев, и император назвал это место «Сливовым павильоном». Когда деревья эти покрывались цветами, Мэй воспевала в стихах их красоту, до поздней ночи смотрела на свои любимые цветы и не могла оторваться от них. Император, которому это очень нравилось, в шутку прозвал ее «фаворитка Мэй». Она сочинила семь поэм: «Орхидеи», «Грушевый сад», «Цветы сливы», «Бамбуковая флейта», «Стеклянный бокал», «Ножницы» и «Цветное окно».

В то время, когда мир уже долго царил в стране и на границах не было никаких беспорядков, император, бывший в дружбе со своими братьями, ежедневно пировал с ними. На пирах Мэй обязательно находилась рядом с императором. Как-то раз он приказал Мэй угостить его братьев апельсинами. Когда она подошла к принцу Хань, тот исподтишка наступил ей на ногу. Мэй немедленно удалилась к себе. Император приказал позвать ее, но она велела ответить:

— Я пришиваю оторванные от туфли жемчужины; пришью — тогда приду.

Прошло довольно много времени; император сам пошел за ней. Подобрав полы своего платья, Мэй поднялась навстречу императору и сказала, что она не может идти с ним, так как у нее болит грудь. Так и не вышла: вот как она была уверена в любви императора. В другой раз император и Мэй состязались в приготовлении чая в присутствии братьев императора, наблюдавших за этим состязанием. Император в шутку сказал братьям:

— Она — дух сливового дерева. Когда играет на флейте из белой яшмы и исполняет танец «Встревоженного лебедя», равных ей не найдешь. А теперь победила меня в приготовлении чая!

— В этих забавах среди деревьев и цветов я случайно побеждаю вас, мой повелитель, но усмирить всех меж четырех морей, поддерживать постоянный порядок, издавать законы для этих огромных владений — может ли в этом победить вас такое ничтожество, как я? — немедленно возразила Мэй. Император пришел в восторг от ее ответа.

Когда Тайчжэнь из рода Ян появилась при дворе, она с каждым днем все больше входила в милость императора, хотя он и не собирался отдалять от себя Мэй. Обе женщины ненавидели друг друга и всячески старались избегать встреч. Император ставил им в пример Ин и Хуан, но сплетники говорили, что тут совсем другое дело, и потихоньку подсмеивались над ними.

Тайчжэнь была ревнива, но очень умна, Мэй была мягка и уступчива и в конце концов потерпела поражение. Кончилось тем, что Тайчжэнь сослала ее в восточный дворец Шанъян. Потом император вспомнил о Мэй; как-то ночью он велел молоденькому евнуху потушить свечи и приказал специальному гонцу тайно привезти Мэй в западный дворец Императорского знамени. Говоря о былой своей любви, император и Мэй не могли справиться с охватившей их печалью. Они и глаз не сомкнули в эту ночь. На рассвете испуганный слуга разбудил императора:

— Ян Тайчжэнь прибыла во дворец, как быть?

Накинув на себя одежду, император отнес Мэй за двойные ширмы и спрятал ее там. Вошла Тайчжэнь:

— Где эта самая чертовка Мэй? — спросила она.

— В восточном дворце, — ответил император.

— Прикажите ей явиться сюда, — сказала Тайчжэнь, — я намерена купаться с ней сегодня в Теплых источниках.

— Но ведь она уже отстранена моим повелением, и не к лицу тебе идти с ней вместе, — возразил император.

Тайчжэнь стала настаивать, император отводил глаза в сторону, ничего не отвечая ей.

Тогда Тайчжэнь, придя в ярость, стала кричать:

— Здесь еще остались закуски, а под вашей кроватью забыта кем-то женская туфля; кто прислуживал у вашей постели сегодня ночью, что вы, опьянев от наслаждения, не держали поутру аудиенции? Государь, вы должны сейчас же выйти к своим сановникам, которые ждут ваших повелений, а я останусь здесь и подожду вашего возвращения.

Сильно смутившись, император натянул на себя одеяло и сказал:

— Я нездоров сегодня, не могу давать аудиенцию.

Еще больше рассердившись, Тайчжэнь ушла и вернулась в свой дворец. Император же немедленно осведомился, где Мэй; оказалось, что молодой евнух проводил ее пешком обратно в восточный дворец. Император, разгневавшись, приказал его казнить. Забытая Мэй туфелька и головные украшения были доставлены ей вместе с другими подарками от императора.

— Император совсем покинул меня? — спросила Мэй у императорского посланца.

Тот ответил:

— Император не покинул вас. По правде говоря, он боится вызвать ярость против вас у Тайчжэнь.

Мэй усмехнулась:

— А бояться любить меня, чтобы не затронуть чувств этой толстухи, разве не значит покинуть меня?

Мэй подарила Гао Лиши тысячу золотых, чтобы он отыскал поэта, который смог бы, подражая Сыма Сянжу, сочинить ей песню в стихах «Там, где длинные ворота», намереваясь этим привлечь к себе императора.

Гао Лиши, который служил Тайчжэнь и боялся ее влияния при дворе, сказал в ответ:

— Никто не сумеет написать такую песню.

Тогда Мэй сама сочинила песню в стихах «К востоку от башни», которая гласила:

«Покрылось пылью зеркало мое, в шкатулках ароматы все иссякли; рукой небрежною расчесываю локон, простое платье легкое надев. Тоскливо, холодно в дворце моем лилейном, а мысль моя к тому дворцу несется, где орхидеи есть. Цвет сливы опадает, ведь это символ верности твоей; нас разлучили «Длинные ворота», и встречам нашим больше не бывать. А тут еще глядит цветок с досадой; как будто забавляется моей печалью ива и теплый ветер мягко шелестит, щебечут птицы радостно, весну встречая.

И в сумерках на башне я стою; услышав флейту, голову склоняю. Уж облака темнеют, день идет к закату; на чистую луну свой взор я устремляю.

Нет больше доступа к Источникам мне теплым; воспоминанья лишь остались мне о том, как развлекалась там я прежде. «Ворота длинные» наглухо заперты, забыта я навеки государем.

Еще я вспоминаю, как было прежде чисто озеро Тайи, когда по глади вод его я плавала, купаясь; как музыка и песни звучали на пирах, куда тебя всегда сопровождала. Теперь конец всему: и песни те, и дивные напевы — на лодке расписной, что предназначена лишь для бессмертных. Но были ведь любовь твоя и нежность глубоки и постоянны, когда горами клялся ты и морем на веки вечные со мною быть, как солнце и луна, что отдыха не знают.

Зачем ревнивица к тебе попала в милость и, ревностью своей ослеплена, похитила любовь твою и верность, меня изгнала в дальний сей дворец? Я знаю, не видать уж радостей мне прежних. Мечты мои и грезы тьмой покрыты. Одна я коротаю и ночи лунные, и ясные рассветы, стыдясь встречать весенний ветер. Хотела я, чтоб мне поэт такую создал оду, как некогда писал Сянжу, но нет ему талантом в мире равных. Еще не кончил песнь тоски он, а эхо колоколом дальним прозвучало. Я понапрасну плачу и вздыхаю, лицо закрывши длинным рукавом, и медленной, усталою походкой иду обратно во дворец, что на восток от башни».

Услыхав об этом, Тайчжэнь сказала императору:

— Это ничтожество из семьи Цзян в своих худосочных стишках говорит о своей обиде и разочаровании, я бы хотела, чтобы вы ее казнили. — Император промолчал.

Узнав, что едет посланец из Линбяо, Мэй спросила у своих приближенных:

— Откуда прибыл посол, не посылали ли его за мною?

— Это едет посланец с данью из далеких стран, он везет фаворитке Ян личжи, — сказали в ответ.

Мэй заплакала от обиды.

Когда император принимал чужеземных послов во дворце Венчиков цветов, он приказал запечатать в пакет одно ху жемчуга и потихоньку отвезти Мэй. Но она не приняла подарка и, передав посланцу стихи, сказала:

— Отдайте от меня государю.

Стихи гласили:

Листьям ивы подобные брови не крашу,

Пудрой, влажной от слез, я испачкала платье.

В этих «Длинных воротах» я не наряжаюсь,

Жемчугами ли можно меня успокоить?[6]

Прочтя это, император сильно опечалился; он приказал музыкантам сочинить для этих стихов мелодию. Отсюда и ведет свое название «Одно ху жемчуга».

Впоследствии, когда восстал Ань Лушань, император отправился на запад, а Тайчжэнь умерла. Вернувшись обратно, император разыскивал Мэй, но не мог ее найти. Опечалившись, он решил, что во время мятежа она бежала в другие места. Был издан специальный указ, обещавший тому, кто ее найдет, повышение на два ранга по лестнице чинов и миллион медных монет. Но поиски ни к чему не привели. Тогда император приказал монахам-волшебникам подняться на воздух, лететь в обитель духов и найти ее там. Ее искали на небе и на земле, но найти не смогли.

Какой-то евнух поднес императору портрет Мэй. Император, сказав, что портрет очень похож, но ее уже нет в живых, написал на нем следующие стихи:

Я тебя вспоминаю в Пурпурном дворце —

Как была безыскусна твоя красота!

Хоть рисунок на шелке и очень похож,—

Но чудесные очи не видят людей.

Прочтя вслух свои стихи, он заплакал и приказал выгравировать портрет Мэй на камне.

Как-то летом император заснул среди белого дня и вдруг словно увидел Мэй, которая, плача, стояла среди бамбуков, закрыв лицо руками; она была похожа на цветок, покрытый росой и туманом.

— Когда вы скрылись, государь, — сказала она, — меня убили мятежники. Люди из жалости похоронили мои останки у сливового дерева, к востоку от озера.

Испуганный император проснулся весь в поту. Он немедленно приказал раскопать землю у озера Тайи, но там ничего не нашли. Сильно опечаленный, император вдруг вспомнил, что у озера Теплых источников растет больше десятка сливовых деревьев; не там ли она лежит? Император приказал подать колесницу и сам отправился туда. Между деревьями в чане со спиртом, зарытом в землю на глубину всего лишь трех чи, нашли ее тело, завернутое в парчовый покров.

Император был совершенно убит горем, приближенные не могли поднять на него глаз; он стал искать рану на теле Мэй и увидел след меча под ребром.

Император сам сочинил эпитафию и похоронил Мэй со всеми почестями, полагающимися при погребении фаворитки.

Похвальное слово ей гласило:

«С тех пор, как Мин Хуан уехал из Лучжоу, он славу приобрел великую повсюду; охотился в районах Ху и Ду. Дружил он смолоду с героями, с их помощью поднялся и трона он достиг; он царствовал лет пятьдесят; народ поддерживал и уважал его. Широко жил он и богато, имел он сотни сыновей и внуков и тысячи красавиц во дворцах. Уж к старости он встретил Ян гуй-фэй; из-за нее он изменил трем великим основам жизни; покой смутил в стране, себя сгубил и трон свой обесславил; жалел об этом, только поздно было! Все потому, что ею покорен был, о ней одной мечтал. Еще до Ян, среди его подруг любовью прежде пользовались Цзян, чья красота внушила злобу Ян; об этом государь, казалось, мог бы знать. На языке у всех лишь было, что поступил он против воли неба, что изменил заветам предков царских, и виноватыми считали фаворитку и самого его. Никто не знал тогда, что Мин Хуан на старости жестоким станет, что в день один трех сыновей своих убьет, как будто муравьев ногой раздавит. Бежал, скрывался он, потом вернулся, власть сыну передал, сам разума лишился, всех убивал, один лишь жить хотел; он одинокое влачил существованье, и весь народ его скорбел об этом. И в Толкованиях к канону мудреца ведь сказано:

«Участь тех, кого не любишь, постигнет тех, кого ты любишь» — вот так карает небо!

Закон возмездья нерушим. Неужели только эти две особы виновны в том, что с ним случилось?»

* * *

Когда к власти пришла династия Хань, в особом почете была книга «Чуньцю», и все конфуцианцы носились с толкованиями к этой книге, составленными Гун и Гу, а толкование Цзо Цюмина было забыто и лишь впоследствии заняло свое место. Со времен глубокой древности было очень много тех, кто распространял древние учения. А ныне нарисуют красавицу с веткой сливы в руках, назовут ее фавориткой Мэй, скажут в двух словах, что была она современницей Мин Хуана, и никого не интересуют подробности о ней. Вину в том, что Мин Хуан утратил престол, целиком возлагают на Ян гуй-фэй, вот почему так любят о ней писать. Но ведь и Мэй своей красотой пленила государя, и между ними разница не более, как между ясным днем и темной ночью. Где же тут справедливость!..

Красотка Мо просчиталась

В стихах говорится:

Слива вянет с годами,

высыхает персика ствол,

Баран меняет свой облик,

и умирает вол.

Но вечно живет обида:

сколько б ни минуло лет,

В сердце она оставляет

неисчезающий след[7].

Рассказывают, что в эпоху Сун жил один чиновник-письмоводитель Хуан Цзе — уроженец уезда Даюй области Наньань. Он был женат на некоей Ли Четвертой, женщине, к слову сказать, легкомысленной и склонной к любовным связям с мужчинами из породы ветротекучих. Ли Четвертая, родив письмоводителю сына (ему исполнилось сейчас вот уже три года), нисколько не заботилась о ребенке и по-прежнему занималась своими любовными делишками. Как-то раз письмоводителю пришлось по служебным делам отправиться в управу и провести там дней десять или более. Ли Четвертая не замедлила воспользоваться отсутствием мужа. Она спуталась с каким-то шалопутом (имя его мы запамятовали) и убежала с ним из дома, прихватив с собой ребенка. Когда они вышли за городские ворота, ребенок, испугавшись непривычного, принялся плакать. Мать, не медля, засунула мальчика в придорожную траву, а сама с полюбовником отправилась дальше.

Как раз в то же время шел из города ремесленник по имени Ли-сань — Третий Ли, который направлялся по делам в деревню. Невдалеке от городской стены услышал он плач младенца, доносившийся из зарослей трав. Поспешил на крики — точно, ребенок, и заливается во весь голос. А рядом с ним никого: ни отца, ни матери. Ли-сань пожалел дитя и взял его на руки. Почувствовав ласку, ребенок сразу же замолчал, хотя человек был чужой. И понятное дело — долгое время лежал он один-оденешенек и горько плакал от страха.

Надо вам сказать, что Ли был человеком бездетным и сейчас очень обрадовался, решив, что само небо дало ему сына. Завернув ребенка в тряпицы, отнес он его домой. Симпатичный и смышленый, мальчик понравился всем его родственникам. Так ребенок остался в доме Ли и стал его сыном.

А теперь нам пора вернуться к письмоводителю Хуан Цзе. Закончив дела в управе, он вернулся домой, а там все пустынно и тихо, не видать ни души: ни жены нет, ни сына. Встревоженный, бросился он к соседям, а те объяснили, что дня через два-три, как ушел он на службу, жена взяла ребенка и куда-то ушла.

«Мы смотрим, — сказали соседи, — ворота закрыты, в доме тихо, — видно, пошла к своей родне».

Больше они ничего не сказали.

Хуан Цзе не на шутку перепугался. И понятно, кому-кому, а ему-то уж было известно о нраве супруги. Побежал к одним родственникам, к другим, но нигде и следов не обнаружил. Пришлось писать бумагу о розыске, в которой он обещал десять связок монет тому, кто принесет хоть какую-то весть.

Однажды случайно он проходил мимо дома Третьего Ли, как раз в то время, когда тот играл с мальчиком возле ворот. Письмоводитель внимательно посмотрел на дитя. Сомнений не было — его сынишка!

— Это мой ребенок! Как он попал сюда? — спросил письмоводитель. — Где его мать?

— Какая мать? — удивился ремесленник. — Я его подобрал в траве.

— У меня пропала жена, все знают об этом, — я дал объявление. Если ребенок здесь, значит, и женщина недалече. Видно, ты с ней спутался, и она сейчас хоронится у тебя! Говори по-хорошему!

— Ничего я о ней не знаю! А дитя я нашел!

Хуан Цзе, вцепившись в Ли-саня, принялся громко кричать об обиде, нанесенной ему. Крики, понятно, всполошили соседей. Все сбежались на шум, и появились местные власти. Хуан начал им объяснять. В разговор вмешались соседи.

— У Третьего Ли детей не было, и где он подобрал младенца — не очень понятно, — говорили в толпе. — Кто мог подумать, что это ваше дитя!

— Если мой ребенок у него, значит, и жена моя здесь. Они вместе его утащили!

— А вот этого мы знать никак не можем, — сказали соседи.

— Никакой женщины я не видел! — разволновался Ли. — Я подобрал ребенка в траве. Вижу, плачет младенец, я пожалел его и принес домой. Если он ваш, забирайте, только, конечно, привык я к нему. Что до женщины, то зря на меня наговариваете!

— Зазря, говоришь? Мать твою так! А ты знаешь, что я повсюду развесил бумагу о розыске! Я тебя заставлю сознаться в управе! Распутник! — Хуан Цзе снова обратился к соседям:

— Придется вас потревожить, почтенные! Помогите мне стащить его в уездную управу. Здесь человека украли, и вы все ответите, если преступник уйдет от возмездия!

— Нет на мне никакой вины, и я не собираюсь никуда убегать! — сказал Ли. — Пойдем к начальнику, там все разъяснится!

Хуан Цзе вместе с соседями повели ремесленника в управу, прихватив с собою и ребенка.

Письмоводитель написал жалобу, в которой подробно изложил обстоятельства дела, и подал начальнику уезда. Чиновник тотчас приступил к допросу Третьего Ли, который, не таясь, рассказал, что подобрал дитя в траве у дороги и принес к себе домой.

— Больше ничего я не знаю! — закончил он.

— Ложь! — воскликнул начальник уезда. — Из дома письмоводителя исчезли двое, из коих один оказался у тебя. Куда же девался второй? Не иначе, ты учинил мерзкий сговор и кражу! Под батогами сознаешься!

По приказу начальника стражники поволокли беднягу к пыточному стану и принялись нещадно бить. Били долго, пока, как говорится, один будда не появится на свет, а второй — не взлетит на небо. Но ремесленник стоял на своем.

Надо вам сказать, что в уездной управе служили больше двадцати чиновников, таких же, как наш письмоводитель Хуан. Желая сохранить лицо и поддержать сослуживца, они пришли к начальнику уезда и, пав на колени, умолили его допросить преступника со всей строгостью. Начальник усилил наказание, и Третий Ли, не выдержав пыток, признался:

— Я уже давно приметил жену Хуана с младенцем. А поскольку своих детей у меня не было, я решил ребенка украсть, а женщину прикончить. Уж раз меня поймали и разоблачили, я готов принять смерть!

— Где тело? — спросил уездный начальник.

— Бросил в реку, побоялся, что могут найти.

Записав показания Ли, начальник уезда составил бумагу, в которой, определив состав преступления, повелел бросить ремесленника в узилище, предназначенное для смертников. Уездному стряпчему он приказал заготовить другой документ — сопроводительную бумагу в область. Стряпчий, который, как и все, стоял на стороне Хуан Цзе, расписал суд так, что придраться к чему-то было никак невозможно. Документ составили 29-го дня восьмой луны в девятнадцатый год эры Наследованной Радости, и в сей же день преступника вывели из темницы, чтобы отправить в область. Поскольку злодей совершил убийство, его заковали в железа, а на шею надели тяжелую колодку — кангу. Он стоял на коленях в зале суда, ожидая, когда огласят решение.

Неожиданно все вокруг потемнело. На небе собрались черные тучи, средь них засверкали молнии, раздались раскаты грома. И тут случилось непонятное. Канга на преступнике вдруг развалилась на части. Послышался новый удар грома, и стряпчий, упав на пол, испустил дух. Снова загрохотал гром. Неизвестно откуда налетевший вихрь сорвал с двадцати чиновников-письмоводителей шляпы и унес их прочь. Начальник уезда дрожал от ужаса. Мало-помалу он пришел в себя и приказал осмотреть тело внезапно скончавшегося стряпчего. Подчиненные подбежали к трупу и увидели, что на спине начертаны старинной вязью четыре красных знака: «Третьего Ли осудили несправедливо!» Уездный начальник обратился к ремесленнику с вопросом, но тот будто потерял рассудок: стоит истуканом и ничего не соображает.

— Как случилось, что канга распалась на части?

Смысл вопроса наконец дошел до несчастного.

— Ваша светлость, не ведаю, как она развалилась! — сказал Ли. — У меня вдруг потемнело в глазах, словно одурь какая напала. Ничего я не соображал.

Начальник понял, что в деле допущена досадная ошибка.

— Отвечай, откуда все-таки взялся младенец? — спросил он.

— Его кто-то оставил в траве, а вот кто — я не знаю. Плакал он горько, ну пожалел я дитя и взял его домой. А о жене Хуана, ваша светлость, я, правда, ничего не знаю. Сознался потому лишь, что не мог больше терпеть мучений.

Начальник уезда почувствовал, что подсудимый говорит правду.

— По всей видимости, ты и впрямь здесь ни при чем!

Чиновник, испытывая угрызения совести, повелел освободить Ли-саня, а стражникам вместе с письмоводителем Хуаном наказал заняться поисками женщины. Через какое-то время ее нашли, правда, в чужих краях. Только тогда начальник уезда окончательно убедился, что вершить дела Поднебесной лишь по подозрению — значит напрасно обидеть невинного. Вряд ли бы смог оправдаться ремесленник Ли, если бы не дух грома, который явил перед всеми свое знамение.

А сейчас мы поведаем еще об одном человеке, от которого с чужим мужчиной убежала жена, из-за чего возвели напраслину на соседа и чуть было не довели его до гибели. Но, к счастью, все образовалось, и правда в конце концов всплыла наружу. Как мы увидим, эта история напоминает предшествующую — ту, что случилась в уезде Даюй. Ну а сейчас ничтожный потихоньку да полегоньку расскажет ее вам. Вот только послушайте стих:

Тайную встречу в тутах

не удалось утаить.

Из-за малой ошибки

протянулась подлунная нить.

А когда наконец собрались

давнюю тяжбу решить,

Не ведали, что случайность

сможет все изменить.

Рассказывают, что в селении Чжанцзявань северной Чжили проживал некий Сюй Дэ, служивший в городском приказе порученцем. У него была жена по фамилии Мо, по виду весьма симпатичная, но с небольшим изъяном — была она падка до вина, а стоило ей выпить, как сразу теряла голову и загоралась любовным нетерпением. Приманивая посторонних мужчин и всячески обольщая их, она договаривалась с ними о тайных встречах. По соседству с семьей Сюя жил молодой вертопрах Ян Второй, такой же, как и она, любитель ветра и луны. Склонный к легкомысленным развлечениям, этот бездельник и шалопай не имел никакого порядочного занятия. Ян Второй постоянно заигрывал с красоткой Мо, и она его ухаживания принимала весьма охотно. Словом, они очень быстро нашли общий язык, и само собой, соседи скоро об этом узнали. Красавица Мо дарила Яна пылкой любовью, но привечала и других мужчин, которые обычно проникали к ней в дом, пользуясь подставной лестницей.

Сюй Дэ часто подолгу отсутствовал: то был занят по службе в своем ямыне, то уезжал в другие места на месяц и больше. Отлучки мужа были любовникам кстати, и они проводили время как настоящие супруги. Скоро, однако, Сюй Дэ, обеспокоенный тем, что в доме у него неладно — все вкривь да вкось, решил найти себе на службе помощника. Теперь ему не надо было ежедневно ходить в управу, и он часто оставался дома. Муж очень скоро приметил, что жена занимается непотребством с Яном Вторым. Обратился к соседям по улице: спросил у одного, узнал у второго, и те рассказали — коротко, но ясно. Тогда Сюй Дэ решил поговорить с женой начистоту.

— Плохо ли, хорошо ли, а мы прожили с тобой много лет, и есть у нас в доме лишняя чашка риса, — сказал он. — А посему надобно соблюдать приличие, не смешить людей.

— Кого еще смешить? — притворилась жена.

— Если в колокол не ударить — он сам не загудит, в барабан не стукнешь — он не загремит, — ответил муж. — Одним словом, кто не хочет, чтобы люди знали о его безобразиях, пусть лучше их не делает. О твоих же шашнях все говорят в открытую. Поэтому голову мне не морочь! И запомни, с сегодняшнего дня веди себя пристойно!

Слова мужа попали в точку. Жена попыталась было словчить и отговориться пустыми фразами, однако спорить побоялась, чувствуя, что правда уже просочилась и надуть никого не удастся. Ее охватили печальные мысли: «Мы с Яном жили в свое удовольствие, как настоящие супруги, стараясь не разлучаться даже на мгновение. Сейчас мужу все стало известно, и он примет строгие меры. Что же делать? Надо посоветоваться с Яном… Лучше всего, наверное, собрать пожитки и бежать с ним в другую область. Там мы заживем припеваючи!» Эта мысль крепко запала ей в голову. Однажды в отсутствие мужа она договорилась с Яном о тайном свидании.

— Меня здесь ничего не связывает, мы можем пойти с тобой куда угодно, — сказал Ян Второй при встрече. — Но только, чтобы идти в чужие края, нужны деньги — как-то надо кормиться!

— Я захвачу кое-что из одежды, — успокоила его Мо. — На первое время хватит. Нам бы только закрепиться, а там мы займемся каким-нибудь подходящим делом.

— Верно!.. Вот что, ты пока собирайся, а потом уж решим, куда нам податься.

— Я буду ждать подходящего случая, подам тебе знак, и мы убежим. Только не проговорись! — предупредила она.

— Уж это само собой! — сказал Ян.

Договорившись о делах, любовники нежно расстались.

Когда через несколько дней муж возвратился домой, он застал жену чем-то встревоженной. Узнав, что в его отсутствие снова наведывался Ян Второй, муж сказал:

— Если я его встречу, разрублю пополам!

Жена через близких людей сообщила любовнику, чтобы он не появлялся, и Ян с этих пор обходил дом Сюя стороной. Мысль о побеге с любовником так крепко вошла в голову женщины, что она совсем перестала думать о хозяйстве. Ну, а муж для нее стал как бельмо на глазу.

Надо сказать, что женщина по своей природе — существо непостоянное и даже шальное. Скажет одно, а сделает другое, да и в словах одна путаница. То она тупа и бесчувственна, как истукан, а иногда смотришь — в голове у нее что-то и есть, но толку-то все равно маловато. Такова была и красавица Мо. А тут еще, как на грех, пропал Ян Второй — ведь она не велела ему приходить. За обедом или за чаем она только и думала о возлюбленном, и от этих дум совсем потеряла голову и вконец извелась.

Однажды она сказала мужу, что сговорилась с соседками поехать в храм на богомолье. Зная свою жену, Сюй не позволял ей покидать дом, но тут в простоте душевной (а северяне, известно, народ простодушный) он сказал себе так: «Все это время я держал ее в строгости, и она, по-моему, сейчас не в себе. Как бы еще не заболела. Пусть съездит, прогуляется!»

По обычаям, заведенным на севере, женщина свободно выходит из дома и может идти куда заблагорассудится. Муж, у которого всегда найдутся дела, ее не сопровождает. Так и сейчас, красавица Мо, купив изображения священных животных и снедь для жертвоприношений, отправилась в горный храм с несколькими женщинами. Паланкины с богомолками торжественно выплыли из городских ворот. По этому поводу можно сказать:

В чертогах луны и дыма

оказалась жена-блудница.

Узником стал счастливый любовник

в страшной темнице.

Только если воды отхлынут,

морское дно обнажится,

В тазу, только если он перевернут,

солнечный луч отразится.

Рассказывают, что за воротами Цихуамынь жил некий Юй Шэн, малый здоровый, крепкий и донельзя распутный. Наглый и коварный, он не знал никаких приличий и всегда был рад испоганить женщину из хорошей семьи. К тому же из всякой пакости он умудрялся извлечь выгоду и при любом случае свершить непотребное дело. Этот Юй Шэн (заметим, что он приходился красавице Мо родственником по линии дяди) часто захаживал в дом Сюй Дэ, давно ожидая удобного момента, когда красотка попадет к нему в лапы. Он чувствовал, что с ее стороны не встретит особого отпора. Эта мысль застряла у него в голове, не давая покоя. В тот день он, как обычно, праздно стоял у ворот, когда заметил приближающиеся паланкины. По-воровски вобрав голову в плечи, он стал разглядывать женщин и вдруг в одном паланкине через щелку в занавеске приметил свою родственницу Мо. Увидев связки бумажных денег, он сообразил, что женщины направляются в храм. Сзади с коробами и корзинами шли слуги. Богомолки, как водится, в храме собирались повеселиться и немного выпить и закусить.

«Если пойти за ними следом, вряд ли что получится. Пустая затея! — подумал беспутник. — Око, как говорится, увидит, да зуб не почувствует… К тому же с ней посторонние женщины, заигрывать при них неудобно. Лучше приготовлю дома вина и закуски и буду ждать ее здесь. Когда она поедет обратно, приглашу к себе, будто на обед. Вряд ли кто меня заподозрит — ведь все же я родственник… А уж сестрица Мо — это я знаю точно — любит пригубить чарку-другую. Женщина она щедрая — и мужчине вряд ли откажет. А раз будет она под хмельком, я мигом ее подцеплю на крючок. Дельный план!»

Приняв такое решение, он со всех ног бросился в торговый ряд, купил там рыбы и мяса, орешков и свежих фруктов и всяческих других закусок. Принес покупки домой, разложил на столе, постарался, чтоб было поаккуратнее. На сей счет есть такая поговорка:

Ароматные яства — наживку

приготовил он неспроста:

Ждет, когда на крючок

попадется самка кита.

Мо, вместе с подружками воскурив благовония и побывав во всех приделах храма, расположилась в сторонке на лужке. Носильщики принесли короба с закусками и бутыль с вином, и женщины принялись закусывать. Подруги Мо, к вину особенно не привыкшие, все же выпили по чарке-другой, но не больше. Зная, что Мо на выпивку горазда, они стали уговаривать ее не стесняться. Красавица не заставила себя долго упрашивать. Взяв чарку, она тут же ее осушила, а вскоре прикончила и всю бутыль, которую привезли с собой. Понятно, что она изрядно охмелела.

Тем временем стало темнеть. Женщины стали собираться и поспешили к паланкинам. Процессия тронулась в путь. Когда приблизились к дому Юй Шэна, он выскочил вперед и, встав перед паланкином Мо, отвесил низкий поклон.

— Сестрица! — сказал он. — Наверное, в пути тебя измучила жажда. Зайди в мое убогое жилище, испей чашку чая.

Возбужденная от выпитого вина, женщина благосклонно взглянула на родственника, к заигрываниям которого к тому же давно привыкла, и приказала носильщикам остановиться.

— Вот ты, оказывается, где живешь, братец! — проговорила она, выйдя из паланкина и поздоровавшись.

— Прошу в мой дом, сестрица, отдохни! — Юй Шэн расплылся в улыбке.

Красавица Мо, все еще под хмельком, направилась за хозяином в комнаты. Видя, что она встретила родственника, подруги уехали, а носильщики паланкина Мо остались возле ворот. Юй Шэн провел женщину в комнату, где она увидела стол, заставленный яствами и сосудами с вином.

— Братец! К чему такие расходы? Зачем все это? — воскликнула Мо.

— Ты у меня никогда не бывала в гостях, — ответил Юй. — Этим скромным угощением и бокалом легкого вина я хочу выразить свое уважение!

С этими словами он разлил вино в чарки и стал усердно потчевать гостью. Как он наметил заранее, никого из слуг в этот день за столом не было, он делал все сам. Здесь уместно вспомнить одну поговорку:

Чай — посредник для тех, кто хочет

насладиться любовью всласть.

Вино — это сводня для тех, кого

сжигает любовная страсть.

Красавица Мо была и раньше навеселе, а тут еще подбавил вина хозяин, перед просьбами которого она никак не могла устоять. Словом, она выпила еще и еще, при этом делая вид, что очень стесняется. А Юй Шэн, как говорится, умело работал веслом, медленно подводя лодку к ошалевшей рыбине. Выпитое вино скоро дало о себе знать. В сердце женщины вспыхнул огонь любострастна. Красотка Мо принялась закатывать глаза, бросать томные взгляды, откликаться на рискованные шутки. Юй Шэн подсел к ней поближе. Налив бокал, он предложил выпить его пополам и, вытянув шею, сделал глоток. Красавица Мо также отхлебнула глоток и при этом показала кончик своего язычка, который сладострастник не преминул чмокнуть. В их груди мигом вспыхнули весенние чувства. Тесно прижавшись друг к другу, они устремились к ложу, скинули лишние одежды и принялись за дело…

Она, опьяненная,

отдается любви без опаски,

Он, еще трезвый,

дарит страстные ласки.

Она во хмелю похожа на бабочку,

что вдохнула цветочный дурман.

Он бешеным шмелем рвется к бутону,

хотя не так уж и пьян.

Она, обуянная страстью,

разгорается все сильней.

Он, сохраняя рассудок,

наблюдает с улыбкой за ней.

Как их любовь непохожа,

как различны ее проявленья!

Но оба переживают

лучшие в мире мгновенья.

В пылу любовного сражения женщина ненароком обмолвилась, назвав Юй Шэна именем Яна, и тот сразу сообразил, что у Мо есть полюбовник, имя которого она спьяну выболтала.

«Ах потаскушка! Ты даже сейчас его вспоминаешь! — подумал мошенник. — Но я тебя одурачу — выведаю все твои секреты!» А вслух сказал:

— Скажи, а как мы будем делить наши радости впредь?

— Я на днях тебе говорила, что, как только сложу свои вещи, мы с тобой убежим. Дождаться бы удобного случая! — ответила пьяная женщина. — Подойдет осенний срок, и мой муж (чтоб его пристукнуло!) уйдет в свою управу по казенным делам. Вот тогда как-нибудь вечером мы и убежим.

— А если не получится? Что тогда?

— Главное, приготовь лодку. Когда он вернется из ямыня и догадается о побеге, будет поздно — нас не догнать.

— А знак какой дашь? Ведь осенние ночи темные!

— У ворот хлопнешь в ладоши, а я откликнусь и тотчас тебя впущу. Я уже давно все обдумала… Только не промахнись!

Она пробормотала еще что-то, но понять уже было трудно. Однако главное Юй Шэн ухватил и крепко запомнил.

Но вот, как говорится, дождь кончился, а тучи рассеялись. Красавица Мо привела в порядок прическу и спустилась с ложа. Голова у нее кружилась, перед глазами плыли круги. Юй Шэн позвал носильщиков, дал им выпить и закусить, затем помог красавице Мо влезть в паланкин, и процессия удалилась. Довольный, Юй Шэн вернулся в дом. Наконец-то его давнишние планы сбылись, и ему удалось сорвать такой прекрасный куш. Еще бы не радоваться!

— Чудеса! Кто мог подумать, что она сговорилась бежать с этим Яном? — Он ухмыльнулся. — Разболтала мне все сокровенные планы, приняв за своего любовника. Смех, да и только! Само собой, надо воспользоваться! Той темной ночью найму я лодку и умыкну красотку — обрежу ленту, как говорится в этих случаях! Увезу голубку в дальние края и там уж попользуюсь всласть. Складно получилось! Очень складно!

У Юй Шэна нрав был такой: раз что-то наметит — вынь да положь. Как говорят, где зудит, там и почешет. Словом, он нашел подходящую лодку и стал дожидаться срока. Но об этом мы пока умолчим.

Расскажем о том, что красотка Мо, вернувшись домой, весь следующий день провалялась от выпитого накануне вина. Свой визит к Юй Шэну она помнила плохо — будто во сне дело было. Все позабылось, думала она лишь об одном — о побеге. Нужные вещи она уже давно собрала и ждала лишь удобного случая, когда они с Яном смогут бежать. Кто бы, однако, подумал, что Ян не придаст всему этому большого значения, хотя он и помнил о договоре, так как обсуждали побег не раз и не два. В общем, Ян Второй никаких приготовлений не сделал.

Наступила пора осеннего срока. Поздно вечером во вторую стражу красавица Мо, с нетерпением ожидая условного знака, наконец, услыхала снаружи хлопок в ладоши. Она подала ответный знак, как они заранее договорились, и, отворив дверь, вышла наружу. Чтобы никто не заметил, она погасила в доме огни и в темноте не разглядела, что за человек перед нею — да и кому же быть, кроме Яна? Она поспешила в дом и принялась вытаскивать короба и корзины. Мужчина принимал вещи одну за другой и укладывал в лодку. Осталось лишь затворить за собой дверь. Он помог ей забраться в лодку, и суденышко, отойдя от берега, быстро устремилось в темноту. Беглецы тихо, почти шепотом, перекинулись несколькими фразами. Красавица Мо, взволнованная событиями, не обращала внимания на спутника, она очень устала от всех дневных беспокойств и только сейчас постепенно приходила в себя. Беглецы поговорили немного, но разговор не клеился — мужчина отвечал как-то неохотно. Делать ей было решительно нечего. Красавица Мо, склонивши голову, задремала, не снимая одежды.

Забрезжил рассвет. Их лодка плыла по Лухэ и уже находилась в ста десяти ли от дома. Женщина разомкнула веки и, взглянув на своего спутника, к удивлению, обнаружила, что перед нею не Ян, а Юй Шэн, который живет за воротами Цихуамынь.

— Как ты здесь очутился? — В ее голосе слышался испуг.

— Чего забеспокоилась, сестрица? Ведь ты же сама назначила этот побег. — Юй Шэн рассмеялся. — В тот день по дороге из храма ты завернула к моему очагу и не погнушалась скромным столом. Благодарствую, что ты не отвергла мои ласки и одарила своею любовью. Ты что, запамятовала?

Красавица Мо сидела недвижимая, стараясь вспомнить, что произошло в тот злополучный день. В ее сознании всплыли отдельные картины. «…Я пила у него вино, потом мы побаловались любовью. А что было потом?.. Наверное, я обозналась и выболтала свой секрет, а когда пришла в себя, все позабыла. Думала, что договорилась с Яном, а на самом деле рассказала Юй Шэну. Если все это так, мне остается помалкивать и безропотно следовать за ним… Вот только как бы сообщить Яну?»

— Куда мы едем, братец? — спросила она.

— В Линьцин! Это большое селение с пристанью. Там у меня есть знакомый. Немножко поживем у него, пока я не подыщу себе занятие. Будем с тобой нежиться в одном гнездышке. Ах, какое это удовольствие!

— У меня среди вещей схоронены деньги. На какое-то время нам хватит. Можешь взять на прожитье.

— Прекрасно! — обрадовался Юй.

Итак, красавица Мо и Юй Шэн направились в Линьцин.

В этом месте наш рассказ о беглецах прерывается, и мы должны возвратиться к Сюй Дэ. Закончив в ямыне свои дела, он возвратился домой, а там тихо и пусто — все вещи, хранившиеся в сундуках да баулах, исчезли.

— Потаскуха! — выругался Сюй. — Наверно, убежала со своим полюбовником!

Он пошел расспросить соседей, а те сказали:

— Видно, она исчезла ночью. Утром мы посмотрели — дверь на запоре, а что творится внутри — нам неизвестно. Ты, верно, и сам понимаешь, с кем она убежала.

— Наверняка она сейчас у Яна. Больше ей негде быть!

— Догадаться нетрудно! Мы думаем то же! — поддакнули соседи.

— Почтенные! — обратился к ним Сюй. — Раньше я скрывал безобразие, что творится в моем доме, но сейчас все равно оно всплыло наружу. Ясно, что это делишки Яна Второго и без суда здесь не обойдешься. Поэтому прошу двоих из вас быть у меня в свидетелях. А сейчас я пойду к этому Яну и устрою скандал. Пусть ответит, где моя жена!

— Если дойдет до суда, само собой, будем свидетелями, — сказал кто-то из соседей. — Твоя история всем известна.

— Очень прошу вас, почтенные, уж вы потрудитесь! — сказал Сюй. Кипя от злости, он устремился к дому Яна Второго и подошел как раз в тот момент, когда Ян выходил из ворот.

— Куда девал мою жену, где ее спрятал? — Сюй схватил соперника за грудки. Ян хотя и не понял в чем дело, но все ж оробел, поскольку чувствовал себя виноватым.

— Чего пристаешь! Ничего я не знаю! — испуганно оправдывался он.

— Нечего юлить! У нас на улице все знают, что ты путался с моей женой. Вон и свидетели! Пойдешь со мной в управу!

— Знать не знаю, куда пропала твоя жена! Я сижу дома, а он, видите ли, требует жену! Да еще и в управу тащит неповинного человека!

Но Сюй Дэ не стал ничего слушать. Вместе с соседями потащил он Яна в сыскной приказ, где все его хорошо знали. Яна Второго сразу же бросили в темницу. На следующий день Сюй Дэ настрочил жалобу о краже жены и передал ее на имя столичного прокурора, откуда последовало распоряжение произвести самое строгое дознание. Чиновник по уголовным делам без промедления приступил к допросу, но Ян Второй все начисто отрицал. Тогда Сюй Дэ привел соседей, которые подтвердили, что Ян блудил с женой Сюя. Чиновник велел принести пыточный инструмент. Не выдержав истязаний, Ян сознался, что он имел с женщиной непристойную связь.

— Если с ней блудил, значит, ее и увел! — сказал чиновник.

— Блуд я с ней не скрываю, а вот что украл ее — этого на себя не возьму.

Чиновник допросил соседей и Сюя.

— А может быть, эта Мо еще с кем грешила? Кто-то еще был у нее?

— Больше как будто никого не было, — ответил Сюй. — Греховодила только с Яном Вторым.

— Крутил с ней лишь этот Ян, это все знают, — подтвердили соседи. — О другом разговоров вроде бы не было!

— И ты еще смеешь отрицать! — закричал чиновник. — Куда девал женщину? Признавайся!

— Нет ее у меня! Не знаю, куда она подевалась! — взмолился несчастный.

Рассвирепевший чиновник велел подчиненным усилить пытки, и Ян, не выдержав, признался:

— Мы договорились с ней о побеге, только до конца не решили, потому как сам я бежать не хотел. А вот что с ней стряслось потом — этого сказать не могу!

— Если вдвоем замыслили побег, а сейчас ее нету, значит, твое это дело. Ты ее где-то скрываешь, и вы распутничаете по ночам. А здесь изворачиваешься и хитришь! Ничего! Посидишь в темнице дней пять, может, тогда признаешься, где прячешь чужую жену!

Яна Второго бросили в тюрьму, а через несколько дней учинили новый допрос. Но Ян отвечал, как и прежде, ни в чем он другом не сознался. В управу то и дело наведывался Сюй Дэ, после его прихода заключенному учиняли очередную пытку и били нещадно батогами пониже спины, но дело так и не прояснилось. Об истории, в какую попал Ян, можно сказать поговоркой, несколько простоватой, но точной:

Кусок украл черный кобель,

а белому — нагорело.

Беда непременно нагрянет

в наказанье за черное дело.

Ян Второй, несмотря на побои и пытки, не взял вину на себя и по-прежнему твердил, что на него возводят напраслину. Тогда его отправили на допрос в другой ямынь, но и там повторилось то же. Однако ж отпускать Яна на свободу было не положено. Как-никак, а блуд доказан, и женщина исчезла. Кое-кто сомневался в вине подсудимого и советовал Яну написать объяснение, наконец, заплатить кому надо и попросить учинить розыск пропавшей. Но в ямыне девять чинов из десяти были уверены, что жену Сюя умыкнул Ян, и, конечно же, никто из них не собирался за него вступиться. Видно, ему суждено было расплачиваться за свое любострастие. А сейчас послушайте стихотворение:

Издавна женские чары

таили в себе беду.

Распутство всегда порождало

горестей череду.

Хоть Ян и не был виновен,

что сбежала чужая жена,

Но злосчастья его причина

разве вам не ясна?

Итак, Ян Второй попал в весьма запутанную историю, которую трудно было разрешить и за несколько лет.

Здесь мы на какое-то время оставим Яна в стороне и вернемся к Юй Шэну, который, как известно, вместе с красоткой Мо приехал в Линьцин. Он снял домик, и беглецы прожили какое-то время, балуя друг друга любовными ласками. Но хотя красавица Мо и отдала свое тело Юй Шэну, она принимала его любовь без радости, так как постоянно вспоминала Яна Второго. Целыми днями она сидела, задумавшись, и тяжело вздыхала, а из груди ее нередко вырывались стоны. Так любовники прожили месяца два, и Юй в конце концов понял, что меж ними лада не будет. Им овладело беспокойство. «Вещи и деньги, что мы привезли с собой, вот-вот кончатся, а я никакого ремесла не знаю. Что делать? А тут еще чужая жена — этакое неудобство! История с ней рано или поздно всплывет наружу. Одним словом, здесь оставаться нечего, надо подаваться в родные края. А женщину я продам — найду подходящего покупателя. Бабенка она смазливая, может, заработаю на ней лянов сто, а то и побольше. Этих денег вместе с ее вещами мне хватит надолго».

Вскоре Юй Шэн узнал, что у Линьцинской переправы, возле почтовой станции находится веселое заведение какой-то мамаши Вэй, которая держит в нем довольно много «напомаженных головок». Узнав, что хозяйка нуждается в пополнении, Юй Шэн послал к ней знакомого для переговоров, и мамаша Вэй не замедлила пожаловать к Юю, чтобы самой оценить товар. Они сошлись на 80 лянах, которые хозяйка притона и передала Юй Шэну. Оставалось дело за красавицей Мо. Юй Шэн решил ее обмануть.

— Мамаша Вэй — моя дальняя родственница. Большой души человек, — сказал он Мо. — Надо поддерживать знакомство, почаще бывать у нее, да и тебе не будет скучно в дальних краях. Поскольку мамаша Вэй у нас побывала, нужно и ее навестить.

Как все женщины, красотка Мо была всегда не прочь выйти из дома и поразвлечься немного. Сразу же после разговора с любовником она принарядилась, привела в порядок прическу, а Юй Шэн вышел нанять паланкин. Мамаша Вэй встретила женщину без большого радушия. Ухмыляясь и хихикая, она принялась разглядывать гостью с головы до пят, словно прицениваясь. Когда Мо увидела стайку нарумяненных девиц, в ее сердце закралось сомнение. «Какая же это родственница! — подумала она. — Судя по виду, здесь притон с потаскухами!» Испив чашку чая, она поднялась и раскланялась.

— Куда изволите торопиться? — усмехнулась мамаша.

— Известно куда, домой!

— Какой еще дом? Теперь ваш дом здесь!

— То есть как? — удивилась женщина, и сердце ее захолонуло от страха.

— Ваш муженек, Юй Шэн, продал вас мне и получил с меня восемьдесят лянов серебра.

— Что за глупости? Как можно меня продать, если я сама себе хозяйка?

— Хозяйка или нет — меня не касается. Деньги уже уплачены!

— Я должна поговорить с ним, будь он неладен!

— Ищи ветра в поле! Он небось успел отмерить ли этак семь, а то и все восемь! Разве его теперь сыщешь? Словом, скрепите сердце и оставайтесь у нас, здесь даже очень неплохо! И не сердите меня понапрасну, а не то я возьмусь за палку!

Мо горько зарыдала, осознав все коварство Юй Шэна, который продал ее в заведение Вэй. Любовник нанес ей смертельную обиду. Мамаша Вэй прикрикнула на нее и велела замолчать, иначе, мол, будет ей взбучка. Нарумяненные девицы принялись ее утешать. Попав в капкан, легкомысленная женщина вынуждена была смириться. Она стала певичкой в блудилище мамаши Вэй или, как говорится, «смешалась с пылью». Так явилось ей воздаяние за то, что она вела себя недостойно, совсем не так, как должно определять себя в жизни приличной женщине.

Не следует честной женщине

преступный вынашивать план,

Предаваться разврату и блуду,

мужа вводить в обман.

Теперь оказалась обманутой

сама блудница-жена.

Такова небесная воля,

и всегда справедлива она!

С тех пор как Мо стала певичкой в заведении Вэй, ее часто грызло раскаяние. «Из-за того что я проговорилась в хмельном угаре, этот Юй (чтоб его разбило Небо!) заманил меня сюда и продал в притон! — думала она. — А ведь я мечтала убежать с Яном и жить с ним припеваючи в чужих краях. Где ж он теперь, мой Ян?.. Интересно, что сделал муж, когда узнал, что я убежала?» Она постоянно думала об этом, а иногда даже рассказывала свою историю какому-нибудь гостю, особенно если тот пришелся ей по душе. Однако жалостливый ее рассказ и слезы не вызывали у мужчин большого сочувствия.

Время летит стрелой, и вот уже прошло года четыре или пять. Как-то в заведении Вэй появился гость. Пришел, как и все, чтобы выпить вина и провести ночь с певичкой. Заметив Мо, он бросил на нее пристальный взгляд, а потом принялся внимательно рассматривать, будто узнал. Лицо мужчины тоже показалось ей знакомым.

— Из каких мест пожаловали, уважаемый господин? — спросила певичка.

— Я из Чжанцзяваня. Мое ничтожное имя — Син Фэн.

— Из Чжанцзяваня? — на глаза женщины навернулись слезы. — А вы, часом, не знаете порученца из ямыня по имени Сюй Дэ?

— Как не знать? Он мой сосед!.. Несколько лет назад у него пропала жена… Не вы ли? Что-то лицо мне ваше очень знакомо!

— Я и есть! — ответила Мо. — Меня обманом увезли сюда, вот я и очутилась в этом притоне… Я тоже вас признала. Значит, вы, Син, наш старый сосед!..

Надо вам сказать, что Син Фэн был большим блудодеем. В свое время он нередко засматривался на красотку Мо и всякий раз при виде ее глотал слюнки. Немудрено, что он сразу узнал ее при встрече.

— То, что вы здесь — не страшно, — проговорил он, — худо, что человек из-за вас страдает!

— Как так? Кто же?

— Ваш муж подал в суд на Яна Второго. Судебное дело тянется уже несколько лет… Ян и сейчас в тюрьме. А уж били его — даже счесть невозможно!..

Эта новость сильно огорчила певичку.

— Я вам что-то хочу сказать, только вечером, — шепнула она, — на людях неудобно.

Ночью, когда они остались одни, Мо поведала Син Фону:

— То, что у нас с Яном была любовь, — это правда. Но привез меня сюда совсем не он, а Юй Шэн, который обманно назвался Яном. Он-то и продал меня в заведение.

Она рассказала, ничего не тая, всю свою историю от начала до конца и попросила:

— Может быть, вы как старый наш сосед расскажете обо мне дома, и муж вызволит меня отсюда. Да и Яна, глядишь, освободят… Это доброе дело вам, конечно, зачтется… Ох, как мне хочется насолить Юй Шэну, через которого я столько перетерпела.

— Обязательно о вас расскажу! Непременно! — обещал Син. — Как-никак, а тот и другой — мои земляки. К тому же объявлено вознаграждение. Я непременно сообщу властям, пусть знают правду! Этот шельмец Юй Шэн должен понести наказание! Подумать только, какая гадость!

— Только не забудьте, надо держать все в тайне, чтобы, как говорится, никакой ветерок не просочился! Иначе хозяйка куда-нибудь меня упрячет!

— Об этом знаем лишь мы двое, а я не скажу ни слова! Как только приеду домой, сразу заявлю в управу!

Так они и порешили. Син Фэн, вернувшись в Чжанцзявань, тотчас направился к Сюй Дэ.

— Ваша жена отыскалась! Видел ее собственными глазами!

— Где ж она?

— Пойдем к начальнику, там расскажу!

Они направились в сыскной приказ, где Син Фэн подал челобитную. В ней говорилось: «Податель бумаги — Син Фэн из Чжанцзяваня. По делу о злоумышленной продаже человека. Сообщаю, что у жителя нашего селения Сюй Дэ в свое время пропала жена по имени Мо, о чем было своевременно доложено властям, однако женщину так и не нашли. На днях мы собственными глазами видели ее в Линьцине, где она «подпирает ворота», торгуя собой в притоне некоей Вэй. Вышеназванная Мо сообщила, что ее продал в заведение местный бездельник по имени Юй Шэн. С тех пор ей приходится заниматься подлым ремеслом, забыв о достойных деяниях. Все изложенное — истинная правда».

Начальник сыска принял челобитную и приобщил ее к делу. Направив докладную столичному прокурору, он наказал стражникам схватить Юй Шэна и доставить его на допрос. Мошенник, как ни юлил, не смог оправдаться и в конце концов рассказал все, как было. Его бросили в тюрьму до вынесения приговора, который должен был последовать после приезда Мо и ее показаний. Имея приказ свыше, начальник сыска послал в Линьцин стражников вместе с подателем жалобы Син Фэном и мужем Сюй Дэ. Им следовало опознать женщину, ставшую певичкой в заведении Вэй, и подать бумагу в местную управу. В помощь сыщикам из Чжанцзяваня начальник Линьцинского ямыня выделил еще несколько стражников. Все они без промедления отправились в заведение мамаши Вэй, о чем можно сказать такими словами:

Руку в глиняный чан

запустили без страху

И вытащили оттуда

огромную черепаху.

Линьцинские власти, задержав замешанных в деле лиц, составили сопроводительную бумагу и направили их под стражей в сыскной приказ. Ян Второй, который все еще томился в тюрьме, узнав о новостях, сразу же написал прошение. В своей челобитной он повторял, что ни в чем не виноват и что нынче, мол, правда вышла наружу. Начальник сыска принял его прошение и присоединил к делу. В это время в управу доставили людей из Линьцина, и начальник приступил к допросу. Сначала вызвали Мо, которая во всех подробностях рассказала о том, как Юй Шэн обманом привез ее в Линьцин, а затем продал в притон. Вслед за Мо допросили мамашу Вэй.

— Как ты смела покупать женщину из порядочной семьи? — строго спросил начальник.

— Ваша светлость, такова уж моя профессия, — объяснила хозяйка заведения. — Ведь этими девицами-певицами я промышляю. Юй Шэн сказал, что она его жена, которую он хочет продать. Поскольку он ее хозяин, я ее и купила. Кто же знал, что он женщину украл?

В разговор вмешался Сюй Дэ.

— Ваша светлость! Когда жена убежала из дома, она прихватила с собой много ценных вещей. Поскольку злоумышленников схватили, прошу мне вернуть украденное!

Красотка Мо сказала:

— Когда Юй Шэн заманил меня в притон, у меня при себе ничего особенного не было, а что я взяла, то быстро истратила. Все ценности, которые я когда-то привезла с собой, попали к Юй Шэну. Мамаша Вэй здесь ни при чем.

— Каков негодяй! — Начальник сыска в сердцах ударил кулаком по столу. — Мало того, что увел чужую жену и принуждал ее с ним сожительствовать, он еще продал ее в притон, а ценности украл! Низость, безобразие!

Чиновник кликнул экзекуторов и приказал бить мошенника жестоко и нещадно.

— Ваше превосходительство, господин начальник! — взмолился Юй. — То, что продал ее в певички — моя вина. Признаюсь и каюсь! А вот в ее побеге я не виноват! Сама пошла со мной, не обманывал я ее.

— Ты почему пошла за ним? — снова обратился начальник сыска к красавице Мо. — Говори правду или получишь батогов.

Женщине ничего не оставалось, как сознаться в прелюбодеяниях с Яном Вторым и рассказать о своей промашке в злополучный день, когда она обозналась.

— Теперь понятно, почему твой муж подал жалобу на Яна! — усмехнулся начальник. — Оказывается, этот Ян совсем не такой уж безвинный и просидел в тюрьме эти несколько лет, видно, не зря. И гнусная кража Юй Шэна не случайна.

Чиновник отдал приказ. Юй Шэну за продажу в притон женщины из приличной семьи дать 40 тяжелых батогов, а украденное вернуть Сюй Дэ. 80 лянов серебра, полученные за красотку Мо, внести в казну. Мамашу Вэй решено было к суду не привлекать по причине незнания ею всех обстоятельств дела, однако ж денег ей не возвращать, потому как за многие годы от своего непотребного занятия она получила большие барыши. Яна Второго из заключения освободить, поскольку он, хотя и занимался прелюбодейством, к последующим событиям отношения не имел, к тому же за свою вину поплатился батогами и пытками. Син Фэна за подачу обоснованной и подтвержденной доказательствами бумаги было велено наградить. В приговоре было также сказано, что Мо должна возвратиться к своему супругу Сюй Дэ.

— Мне не нужна эта распутница, которая убежала от меня, неизвестно где скрывалась, а в довершение оказалась в блудилище! Отрекаюсь от нее! Пусть кто-нибудь другой ее берет!

— Дело твое! — сказал чиновник. — Но сейчас ты должен увести ее с собой. Когда найдешь ей мужа, тогда снова приведешь ее сюда.

Все разошлись по домам, в том числе Ян Второй, который считал себя больше всех обиженным — ведь ему довелось за чужое мошенничество просидеть несколько лет в тюрьме. Соседям он сказал напрямик, что намерен свести с Сюй Дэ счеты. Чувствуя себя виноватым, Сюй Дэ попросил соседей решить дело миром, и те, посовещавшись меж собой, согласились.

— По всей видимости, — сказали они, — Сюй Дэ со своей женой больше жить не станет, а посему ему придется искать ей мужа. Почему бы не выдать ее за Яна Второго? Все обиды тогда сразу бы разрешились!

Сказали об этом Сюй Дэ.

— Пусть будет по-вашему! — ответил он. — Я ему, и верно, много крови испортил.

Яну Второму такое решение также пришлось по душе.

— Ради такого дела готов просидеть еще несколько лет, — засмеялся он. — Обещаю никакого шума не поднимать!

От всех трех сторон составили бумагу и подали в ямын на утверждение начальству. Начальник приказа чувствовал себя неловко, из-за того что Ян без вины просидел несколько лет в тюрьме. Он сразу же согласился и утвердил прошение Сюя о передаче супружеских прав Яну Второму. Надо ли говорить, как обрадовалась красотка Мо, узнав, что ее отдают за Яна Второго. Перетерпев столько бед из-за легкомысленного поведения, она извлекла из своей истории горький урок и дала зарок вести себя смирно, дабы не породить новых несчастий, и обещала прожить с Яном Вторым достойно до самой кончины. Что до Яна, то все мытарства и горести, которые ему довелось испытать, по всей видимости, объяснялись несчастливой судьбой. Поэтому его история для потомков звучит как предостережение. К этому есть и стихи:

В мрачной темнице долгие годы

томиться он был обречен.

А ныне, к счастью, женские ласки

снова вкушает он.

Но если достойно себя вести,

не гнушаться домашней едой,

Сможешь ты избежать суда,

в деньгах не потерпишь урон.

Пу Сунлин

Новеллы

ВОСКРЕСЕНИЕ ЛЯНЬСО

Некий Ян Юйвэй переехал на берег реки Сышуй и стал заниматься в кабинете, который выходил на пустошь. По ночам из-за ограды, точно морской прибой, доносился шум тополей, которые высились над заброшенными могилами.

Предаваясь как-то печальным думам, Ян засиделся допоздна при свече, вдруг за стеной послышался нежный голос, читавший нараспев:

Ночь темна — только ветер тоскливо поет,

Огоньками забрызгали ложе мое

Светлячки, что резвятся в траве…

Все снова и снова повторялись эти полные грусти строчки, и Ян, прислушиваясь к нежному голоску, удивлялся: стихи читала девушка.

На следующий день Ян прошелся за оградой, но нигде не обнаружил следов, лишь в зарослях терновника ему попалась лиловая шелковая подвязка. Подобрав ее, юноша вернулся к себе и положил ее на подоконник. Вечером после второй стражи послышались те же стихи. Ян подставил скамейку, влез на нее, заглянул за ограду — декламация тут же прекратилась.

«Наверно, бродит чья-то душа», — подумал Ян: а сердцем уже потянулся к ней.

На следующую ночь он залег у ограды. И вот, на исходе первой стражи из зарослей медленной, грациозной походкой вышла девушка. Понурив голову, держась за деревце, она стала читать тот же стих. Ян слегка кашлянул — она быстро скользнула в заросли и исчезла. Ян подождал, пока она снова не прочла свои строки, а потом сымпровизировал продолжение:

Горечь дум одиноких никто не поймет!

В бирюзовом наряде всю ночь напролет

Мерзну я при холодной луне[8].

Ян долго ждал — ответом ему было безмолвие. Но едва он вернулся к себе и присел, как через порог кабинета, подобрав подол, переступила красавица.

— Оказывается, вы человек утонченный, обладающий и поэтическим дарованием. Напрасно я старалась избегать вас! — сказала она.

Обрадованный Ян потянул ее за рукав и усадил рядом. Девушка застыла от холода. Она была такой худенькой, что даже легкая одежда казалась для нее слишком тяжелой. Юноша принялся ее расспрашивать — откуда она родом, давно ли здесь живет.

— Я из Лунси, переехала сюда вместе с отцом. Прошло уже лет десять с тех пор, как я умерла от какой-то тяжелой болезни всего лишь семнадцати лет от роду. Кладбище здесь запущенное, и я сиротлива, словно отбившаяся от стаи уточка. Распеваю свои стихи, выражая в них тоску, которая тайно гложет меня. Но закончить строфу мне никак не удается. Благодарю вас за продолжение, вы подарили радость живущей у желтых источников под землей.

Яна охватило желание познать с ней любовь, но она нахмурилась:

— Тому, чей прах покоится в могиле, нельзя сближаться с живым человеком. Такая любовь укоротит вашу жизнь, а я не хочу принести вам беду!

Ян отступился от нее, но рука, прикоснувшись к упругим холмикам ее груди, открыла ему, что гостья была девственницей. Ему захотелось полюбоваться хотя бы на ее ножки. Опустив голову, девушка смущенно улыбнулась:

— Какой вы неугомонный, непутевый!

Играя ее ножками, Ян заметил, что на шелковых чулках лунного цвета у нее одеты различные подвязки: одна — лиловая, другая — из пестрых ниток, и спросил, почему они неодинаковые.

— Прошлой ночью я испугалась вас и, убегая, где-то обронила лиловую, — ответила девушка.

— Я верну ее вам, — произнес Ян и взял подвязку с подоконника.

— Откуда она у вас? — удивилась девушка.

Ян, рассказав все, как было, снял с ее ноги нитяную и надел ей лиловую.

Девушка пересмотрела книги на столе и обнаружила «Поэму о дворце Ляньчан».

— При жизни я больше всего любила эту трагическую поэму, а теперь то далекое время кажется мне каким-то сном, — печально сказала она и заговорила с ним о поэзии, да так мило и умно, что Яну казалось, будто он сидит с лучшим своим другом у западного окна, снимая нагар со свечи.

С тех пор девушка приходила к Яну каждую ночь, едва заслышав произнесенный шепотом стих. Но как-то она предупредила его:

— Храните нашу тайну! Не болтайте обо мне. Я боюсь, как бы не помешал нам дурной человек.

Ян согласился, и они проводили время вдвоем, радуясь, точно рыбки в воде. Хотя девушка держалась строго, но радости Ян испытывал больше, чем тот, кто подрисовывал брови жене. Часто, сидя у лампы, девушка переписывала кое-что для Яна своим аккуратным и красивым почерком. Она подобрала с сотню строф из поэм о дворцах, переписала их в тетрадь и декламировала нараспев. По ее желанию Ян достал шахматы, купил пиба, и девушка каждую ночь учила его шахматной игре или же перебирала струны, сочиняя мотив к песне «Холодный дождь в бананах под окном». Мелодия навевала такую грусть, что Ян не мог дослушать ее до конца. Тогда она переходила к другой — «Поутру иволги щебечут в саду», от которой сразу становилось легко на сердце.

Часто по ночам, при свете многих ламп, они устраивали спектакль и веселились, не замечая рассвета. И только завидев в окне занимавшуюся зарю, девушка поспешно убегала.

Но вот однажды пришел навестить Яна студент Сюэ. Дело было днем, а Ян еще спал. Сюэ стал осматривать кабинет; на глаза ему попались пиба и шахматная доска. Он знал, что Ян не умеет играть ни в шахматы, ни на музыкальном инструменте. Сюэ стал просматривать книги, наткнулся на поэмы, переписанные красивым, аккуратным почерком, и подумал: «Что-то тут неладно».

Когда Ян проснулся, Сюэ стал допытываться — откуда у него шахматы и пиба.

— Хочу научиться играть, — ответил Ян.

— А откуда стихи? — продолжал допрашивать Сюэ.

Ян сослался на вымышленного друга. Но Сюэ продолжал просматривать тетрадь и на последней странице обнаружил написанную очень мелким почерком строчку: «В такой-то день, такой-то луны переписаны Ляньсо».

— Это ее девичье имя, — засмеялся гость, — зачем ты меня обманываешь?

Не зная, как отговориться, Ян страшно смутился, а Сюэ становился все настойчивее. Ян замолчал, но тот, схватив тетрадку, стал его запугивать, и Ян, прижатый к стенке, наконец признался во всем. Тут же Сюэ стал просить показать ему Ляньсо. Тогда Ян рассказал о ее запрете, но это еще сильнее разожгло любопытство Сюэ; он так привязался к Яну, что тому ничего не оставалось, как согласиться.

В полночь, когда пришла Ляньсо, Ян рассказал ей о просьбе Сюэ.

— Что я вам говорила? А вы уже всем разболтали! — рассердилась она.

Ян начал оправдываться, объяснил, как все получилось.

— Вот и конец нашему знакомству! — заметила Ляньсо.

Ян всячески ее утешал, успокаивал, но Ляньсо оставалась все такой же печальной.

— Я исчезну на время, — сказала она и попрощалась.

На следующий день пришел Сюэ, и Ян передал ему отказ Ляньсо, но Сюэ заподозрил, что это лишь отговорка.

В тот же вечер он явился к Яну с двумя однокашниками и, чтобы добиться согласия Яна, устроил у него засаду. Студенты шумели всю ночь напролет, и Ян с бессильной ненавистью смотрел на них.

Несколько ночей Ляньсо не появлялась, и студенты, перестав безобразничать, начали было подумывать об уходе, как вдруг услышали — кто-то нараспев читал стихи. Все прислушались: печальный голос чуть звучал; казалось, вот-вот умолкнет. Сюэ весь превратился в слух, но Ван, который был из военных, схватил камень, швырнул его в окно и закричал:

— Чего ломаешься и не выходишь в гостям? Вот так стихи! «Ах, ах! Ох, ох!» Чтоб мы с тоски пропали?

Голос сразу же смолк. Все обрушились на Вана. Ян же бранил его, бледный от ярости.

Наутро гости ушли, Ян остался один. Он все еще ждал Ляньсо. Два дня она не показывалась, на третий пришла и, рыдая, проговорила:

— Какие злые были у вас гости! Напугали меня до смерти!

Ян извинился за товарищей, просил ее успокоиться, но Ляньсо лишь повторила:

— Я уже говорила, что нашей дружбе пришел конец. Прощайте! — и быстро ушла.

Ян попытался было ее удержать, но она исчезла.

Прошло больше месяца, а Ляньсо не появлялась. От тоски по ней Ян похудел, от него остались лишь кожа да кости — прошлого вернуть он не мог.

Но как-то вечером, когда Ян в одиночестве пил вино, вдруг поднялась штора, и Ляньсо вошла к нему.

— Вы простили меня? — радостно воскликнул Ян.

Девушка молчала, из ее глаз струились слезы. Ян стал допытываться, что с ней. Ляньсо долго сдерживалась, пока наконец не проговорила:

— Тогда я обиделась на вас и ушла, а теперь мне совестно, что в беде приходится просить у вас помощи.

Ян снова принялся расспрашивать, и Ляньсо поведала ему свое горе.

— Какой-то грязный раб принуждает меня стать его наложницей. Но ведь наш род был издавна безупречным. Как могу я унизиться до презренного беса? У меня же, такой слабой, нет сил противиться ему. Если вы согласны, чтобы мы были неразлучны, как цинь и сэ, то я не послушаюсь его и буду жить самостоятельно.

Ян в гневе хотел немедленно помочь ей, но тут его охватили сомнения: сумеет ли он убить негодяя? Ведь судьбы у человека и беса различные!

— Завтра ложитесь спать пораньше, я явлюсь за вами во сне, — сказала ему Ляньсо.

Они сели и, как прежде, до самого рассвета вели задушевную беседу. Перед уходом Ляньсо советовала Яну поспать днем, чтобы набраться сил к ночи. Ян согласился, выпил немного вина и после полудня хмельной, не раздеваясь, прилег на постель. Вдруг явилась Ляньсо, дала ему кинжал и повела куда-то за руку. Только вошли они в какой-то двор и заперли ворота, как кто-то стал колотить в них камнем.

— Явился мой враг! — испуганно воскликнула Ляньсо.

Отворив ворота, Ян выскочил на улицу: там стоял детина в красной шапке и синей одежде, борода и усы у него торчали, словно иглы у ежа.

— Убирайся! — сердито крикнул Ян.

Детина, скосив глаза, ответил бранью.

Разгневанный Ян бросился к нему, но тот принялся кидать в него камнями — они градом посыпались на Яна. Один из камней попал ему в руку, и он выпустил кинжал. Но в этот опасный момент Ян завидел в поле охотника с луком и стрелами и узнал в нем Вана.

— Помогите! — закричал Ян.

Охотник бросился к нему, натянул лук и попал бесу в ногу, а следующей стрелой убил его. Ян от души поблагодарил Вана и, отвечая на его вопросы, рассказал обо всем. Радуясь, что сумел искупить свою вину, Ван вместе с ним вошел в дом Ляньсо. Девушка вся сжалась и дрожала от стыда и страха. Стоя поодаль, она не проронила ни слова.

На столе лежал кинжал, немногим длиннее чи. Вынутый из ножен, отделанных золотом и яшмой, он заблестел так ярко, что при его свете можно было бы разглядеть даже волосок. Ван без конца восхищался кинжалом, не выпускал его из рук. Поговорив немного с Яном, Ван пожалел девушку, которая стеснялась и боялась его, и, попрощавшись ушел. Ян направился к себе, но, подойдя к стене, упал и тут же проснулся: в деревне уже перекликались петухи. С рассветом Ян осмотрел руку, которая сильно болела: она покраснела и опухла. Около полудня к нему зашел Ван рассказать, какой странный сон ему приснился.

— Не привиделось ли вам, что вы стреляли? — спросил Ян.

— Откуда вы это знаете? — удивился Ван.

Ян показал ему свою руку и рассказал, что с ним произошло.

Запомнив, как прекрасна была увиденная им во сне Ляньсо, Ван сожалел, что не может полюбоваться ею наяву. Думая, что своим поступком он заслужил свиданье, Ван через Яна просил Ляньсо ему показаться.

Ночью девушка пришла поблагодарить Яна, но тот считал, что ее спас Ван, и передал ей его искреннюю просьбу. Ляньсо ответила:

— О помощи я никогда не забуду. Но, право, боюсь его — он такой воинственный, — и добавила: — Ему понравился кинжал. Этот кинжал мне полюбился, и отец купил его за сто лян серебром в Гуандуне. Ножны его инкрустированы золотом и жемчугом. Скорбя о том, что я умерла такой юной, отец положил его мне в гроб. Теперь же я дарю Вану кинжал — самое дорогое, что у меня осталось. Пусть смотрит на него и вспоминает обо мне.

На другой день Ян передал это Вану, который очень обрадовался. А ночью Ляньсо принесла кинжал.

— Пусть бережет его, — наказывала она, — ведь это оружие заморское, сделано не в Китае.

Теперь Ляньсо стала приходить к Яну, как и прежде, и они встречались в течение нескольких месяцев.

Как-то при свете лампы Ляньсо улыбнулась Яну, будто хотела ему что-то сказать, но покраснела и промолчала. Она несколько раз пыталась заговорить, пока наконец Ян не обнял ее и не спросил, в чем дело.

— Благодаря вашей любви, — заговорила она, — я стала воспринимать дыхание живого человека, как будто изо дня в день питаясь горячей пищей. И теперь во мне появилась какая-то жизнь. Но чтоб воскреснуть, нужно еще мужское семя и горячая кровь.

Ян улыбнулся:

— Не я тому причиной! Прежде вы сами не соглашались.

— После этого вы проболеете, и очень сильно, дней двадцать, но будете принимать лекарства и поправитесь.

Тут они предались наслаждению… Одеваясь, она сказала:

— Нужна еще капля горячей крови. Можете ли вы перенести боль во имя нашей любви?

Ян взял нож поострее и надрезал руку. Девушка легла навзничь, чтоб капля крови попала ей на пупок. Затем встала и наказала:

— Помните: через сто дней на вершину дерева над моей могилой опустятся синий птички, и как только они зачирикают, начинайте меня откапывать.

Ян выслушал ее очень внимательно, но, уходя, она еще раз повторила:

— Не забудьте! Поторопитесь ли, опоздаете — тогда все пропало! — и ушла.

Дней через десять Ян действительно заболел: живот у него так вздулся, что он чуть было не умер. Лекарь прописал ему снадобье, и у Яна вышло что-то скверное, похожее на глину, а дней через двенадцать он выздоровел. Точно отсчитав дни, — на сотый — он повел слуг с заступами к могиле Ляньсо. Когда солнце стало клониться к западу, появилась пара синих птичек и зачирикала.

— Пора! — радостно скомандовал Ян.

Слуги срубили колючий кустарник и вскрыли могилу — гроб уже сгнил, но девушка лежала как живая. Ян прикоснулся к лицу, оно оказалось теплым. Прикрыв одеждой, ее на носилках перенесли домой и закутали потеплее. У нее появилось дыхание, совсем незаметное, прерывистое, как нить шелка. Тогда ее покормили жидкой кашей, и в полночь она пришла в себя.

Впоследствии Ляньсо часто говорила Яну:

— Десять с лишним лет промелькнули как сон.

РОЗОВАЯ БАБОЧКА

Однажды студент Ян Юэдань морем возвращался с материка к себе домой, на Хайнань. Но тут налетела буря, и судно, казалось, вот-вот перевернется, как вдруг откуда-то подплыла утлая ладья. Ян поспешно перескочил на нее и оглянулся — морская пучина уже поглотила и судно и всех, кто на нем был. Ветер бушевал все сильнее. Студент закрыл глаза и вверил свою судьбу воле волн. Но вскоре ветер стих. Студент открыл глаза — перед ним оказался остров, а на нем тянулись рядами дома. Он схватился за весла, подвел ладью к берегу и очутился прямо у ворот деревни. Вокруг царила тишина. Не слышно было ни крика петухов, ни лая собак. Ян долго ходил по улице, присаживался отдохнуть. За одной оградой росли сосны и бамбук, окутанные туманом. Какое-то дерево было сплошь усыпано бутонами, хотя уже началась зима. Все здесь нравилось Яну. Помедлив, он вошел в ворота и остановился: издалека доносились звуки циня. Из дома грациозной походкой вышла прелестная служанка лет четырнадцати, но, увидев Яна, бросилась обратно.

Игра на цине оборвалась, а в дверях показался молодой человек и с удивлением спросил Яна, как он здесь очутился. Ян рассказал про кораблекрушение. Молодой человек продолжал расспрашивать, из какой он страны, какого рода, и когда Ян ответил, радостно воскликнул:

— Ты же родственник моей жены! — и, поклонившись, пригласил студента к себе.

В саду находился небольшой с красивой росписью дом, — оттуда снова послышались звуки циня. В зале сидела молодая, блистающая красотой женщина лет семнадцати и, перебирая алые струны, настраивала инструмент. При виде незнакомца она отодвинула цинь и хотела уйти, но молодой человек ее остановил:

— Не прячься! Он твой родственник. — И рассказал ей о госте.

— Значит, он — мой племянник, — обрадовалась хозяйка и стала расспрашивать Яна о том, как поживает бабушка, сколько лет его родителям…

— Отцу и матери уже за сорок, они здоровы. А бабушка тяжело больна, ведь ей шестьдесят с лишним. Без помощи она и шагу сделать не может, — сообщил ей Ян и в свою очередь спросил: — Я не знаю, по какой линии вы приходитесь мне тетей. Что сказать мне о нашей встрече дома, когда я вернусь?

— Дорога до них дальняя, — ответила молодая женщина. — И мы давно уж о родных ничего не слышали. Вернешься домой, скажи отцу, что привет ему передает Десятая сестра. Он сам все поймет.

Племянник спросил, из какого рода ее муж, и он сказал:

— Здесь все зовут меня Янем. Приплыл я сюда также недавно. Остров этот находится в трех тысячах ли от Хайнаня и называется островом Небожителей и Бессмертных.

Тетя вышла и приказала служанке подать вина и кушаний. От блюд с неизвестными Яну свежими овощами исходил тонкий аромат. Насытившись, гость и хозяева вышли на прогулку. Ян дивился на бутоны, которыми были покрыты персики и сливы.

— Деревья у нас цветут беспрерывно, — пояснил дядя. — Ведь летом здесь не бывает зноя, а зимой — морозов.

— Поистине обитель бессмертных! — восхищался племянник. — Как только приеду домой, упрошу родителей переселиться сюда, будем соседями.

Дядя в ответ лишь улыбнулся.

Они вернулись в гостиную. Принесли свечи. Увидев на столе цинь, племянник выразил желание послушать пленительную игру. Дядя тронул струны, подкрутил колки. К ним вышла Десятая.

— Подойди, подойди сюда, поиграй племяннику, — обратился к ней муж.

— Что ты хотел бы послушать? — спросила она, усаживаясь за инструмент.

— Право же, я никогда не читал руководство «Игра на цине», ничего определенного не могу назвать, — ответил Ян.

— Назови любую тему, и я подберу мелодию.

— Могли бы вы создать мелодию «Ладья, влекомая ветром морским»? — пошутил Ян.

— Могу. — И она заиграла так, будто перед ней лежали хорошо знакомые ноты. Точно от обвала горы взлетела волна звуков. Внемля им, Ян замер. Ему почудилось, будто он снова в ладье и швыряет его по волнам буйный ветер. Он наслаждался и вздыхал так, что душа его чуть не рассталась с телом.

— Можно ли научиться так играть? — очнувшись, спросил он.

Десятая пододвинула к нему цинь и велела повторить мелодию.

— Тебя можно научить, — решила она. — А что ты хотел бы играть?

— Ту мелодию буйного ветра, которую вы только что исполнили, — ответил я. — Сколько времени понадобится, чтобы выучить ее? Запишите, пожалуйста, мелодию, чтобы я мог напеть.

— У меня нет нот. Я просто сыграла то, что думала.

Десятая взяла другой цинь и стала показывать приемы, советуя повторять движения ее пальцев. Ян упражнялся до вечера, и когда пробили первую стражу, у него кое-что стало получаться. Тут супруги простились с ним, а он еще долго играл один при свече, отдаваясь музыке всеми чувствами и помыслами. И вдруг он осознал, что постиг тайну искусства. От радости он невольно принялся танцевать, как вдруг, подняв голову, заметил у светильника служанку и удивленно спросил:

— Почему ты еще не ушла?

— Тетя велела уложить вас, запереть двери и погасить огонь, — улыбнулась она.

Только тут Ян разглядел девушку. Глаза ее были прозрачны, как вода осенью. Она была так чарующе прекрасна, что сердце его дрогнуло. Он начал заигрывать с ней, она же, склонив головку, улыбнулась и стала еще милее. Ян вскочил и обнял ее.

— Нет, нет! — отбивалась девушка. — Пробили четвертую стражу. Скоро проснутся хозяева. А если мы друг другу понравились, так увидимся еще завтра вечером.

Они слились в объятии, как вдруг послышался голос дяди.

— Розовая Бабочка! — звал он.

— Беда! — шепнула служанка, побледнев, и быстро убежала.

Ян тихонько последовал за ней и стал подслушивать.

— Это ты настаивала, чтобы мы взяли ее, — продолжал дядя. — А ведь я говорил, что она еще не порвала с мирской суетой. Что же с ней делать? Придется наказать — дать триста ударов!

— Раз у нее проснулось сердце, у нас ей служить нельзя. Лучше отослать ее к племяннику, — заметила Десятая.

Смущенный и испуганный, Ян вернулся в гостиную, погасил свечу и лег спать.

Наутро ему подал умыться мальчик. Розовая Бабочка больше не появлялась.

«Не осудят ли, не прогонят ли и меня?» — с трепетом думал Ян.

Но вскоре к нему вышли дядя и тетя и держались так, как будто ничего не произошло. Десятая предложила Яну показать свои успехи и, послушав его игру, сказала:

— До совершенства ты еще не дошел, но к мастерству уже близок. Станешь упражняться постоянно, достигнешь многого.

Ян попросил научить его другой мелодии. Дядя проиграл мотив песни «О бессмертной, изгнанной с небес». Техника ее требовала большого развития пальцев, и только после трех дней тренировки у Яна кое-что стало получаться.

— Началами игры ты уже овладел, — сказал ему дядя, — только почаще занимайся. Когда станешь мастерски исполнять эти две мелодии, трудности будут уже позади.

Но вот Яна охватила тоска по родине.

— Благодаря вашим заботам мне живется весело, но ведь дома беспокоятся обо мне! Я же от родных далеко, за три тысячи ли. Когда-то смогу возвратиться?

— Это нетрудно. Ладья твоя цела, а я тебе помогу попутным ветром, — сказала тетя и добавила: — Я отправила тебе Розовую Бабочку: ведь ты еще не женат.

На прощанье Десятая подарила ему цинь и дала лекарства для бабушки, сказав:

— Оно не только вылечит ее, но и продлит ей жизнь.

Десятая проводила племянника на берег. Он сел в ладью и стал было искать весла.

— Они не нужны тебе, — заметила она.

Тетя сняла с себя юбку и помогла племяннику привязать ее как парус. Ян боялся, как бы ему не потерять направление в открытом море.

— Не тревожься, — успокоила его Десятая. — Смотри лишь, чтоб не полоскал парус.

Укрепив его, она сошла с ладьи. Опечаленный разлукой, Ян хотел было поклониться на прощание, как вдруг поднялся южный ветер и сразу же отнес его далеко в море.

Скоро Яну захотелось есть.

В ладье оказалось печенье из поджаренного риса, которого могло хватить лишь на один день. Укоряя в душе тетку за скупость, Ян поел немного, чтоб хватило на всю дорогу. Он съел только одно печенье — оно оказалось необыкновенно ароматным и сладким. Остальные шесть или семь штук он завернул как драгоценность и спрятал, но голода больше уже не чувствовал.

Когда солнце стало опускаться за горизонт, Ян пожалел, что не попросил на дорогу свеч. Но в тот же миг вдали показались строения, люди, — перед ним был остров Хайнань. Вне себя от радости, Ян быстро причалил, снял юбку-парус, завернул в нее печенье и направился домой.

Он вошел в ворота, и его встретило общее удивление.

Оказалось, что со времени его отъезда прошло шестнадцать лет. Только теперь Ян понял, что встретился на острове с бессмертными.

Бабушка еще больше одряхлела, недуг ее совсем измучил. Но стоило ей принять привезенное Яном лекарство — и болезнь как рукой сняло. Пораженные домочадцы стали наперебой расспрашивать его, и Ян поведал им обо всем, что ему пришлось увидеть.

— Да, то была твоя тетя, — со слезами на глазах подтвердила бабушка.

У нее когда-то была дочь, которую звали Десятая. В ней было что-то неземное. Обручили ее еще в детстве с Янем, но жених, когда ему было всего десять лет, ушел в горы, да так и не вернулся. Десятая долго ждала его, а когда ей исполнилось двадцать, она, не болея, скоропостижно скончалась. Ее похоронили лет тридцать назад.

Теперь, когда Ян рассказал о ней, все стали сомневаться — умерла ли она. Ян достал юбку — оказалось, что именно ее Десятая носила дома. Бабушка велела вскрыть могилу Десятой — и что же? Гроб ее оказался пустым.

Печенье поделили между всеми. Каждый, кто его отведал, целый день не хотел есть, а чувствовал себя вдвое сильнее, чем обычно.

В свое время Ян был обручен с девушкой из семьи У, но уехал, не успев на ней жениться. Пока он отсутствовал, его невесту выдали за другого. Поверив обещанию Десятой, Ян ждал Розовую Бабочку. Прошло больше года, а вестей о ней все не было. Тогда родные стали подыскивать Яну новую невесту.

В это время дошел до них слух о красоте Рожденной Лотосом, дочери сюцая Цяня из города Линь. Ей минуло пятнадцать лет, и она еще не была замужем. Сватали ее трижды, но все женихи ее умирали. Родители Яна заслали к ней сватов, выбрали счастливый день и сыграли свадьбу. Когда молодая вошла в дом, затмевая все сияньем своей красоты, Ян с удивлением узнал в ней Розовую Бабочку. Он принялся расспрашивать ее о прошлой встрече, но Рожденная Лотосом ничего о ней не помнила. Ведь день изгнания ее с острова стал днем ее нового рождения среди людей.

Но каждый раз, когда Ян брался за цинь и начинал играть песню о «Бессмертной, изгнанной с небес», она подпирала рукой щечку и задумывалась, словно о чем-то вспоминала.

ВЕРНАЯ ЛЮБОВЬ

Когда Жуй Юнь исполнилось четырнадцать лет, старуха Цай, хозяйка веселого дома в Ханчжоу, сказала, что пришла ее пора принимать гостей.

— Жизнь моя еще только начинается, и мне не хочется сделать свой первый шаг кое-как, несерьезно, — ответила девушка.

— Разрешите мне самой выбрать первого гостя, только назначьте цену.

Хозяйка согласилась на ее просьбу и назначила пятнадцать лян серебром. Жуй Юнь стала ежедневно выходить к гостям. По красоте и талантам ей не было равной, и скоро она начала приобретать известность.

Каждый, кто хотел на нее посмотреть, вручал ей подарок. С теми, кто приходил с богатыми дарами, она садилась играть в шашки или подносила им свои рисунки, а тех, что победнее, угощала лишь чаем.

Со временем Жуй Юнь стала знаменитостью, и на прием к ее воротам постоянно съезжались знатные вельможи и богатые купцы.

Неподалеку от Ханчжоу в Юйхане в то время жил человек выдающегося ума и способностей — студент Хо из небогатой семьи. Часто слыша о красоте Жуй Юнь, он, конечно, не мечтал сблизиться с ней даже во сне, но все же постарался поднести девушке скромный подарок, чтобы лишь полюбоваться на этот ароматный цветок.

«Она видела многих и не обратит внимания на такого бедняка, как я», — думал юноша.

Но Жуй Юнь сразу приняла его очень ласково и приветливо. Они заговорили, и беседа их затянулась надолго. Глаза девушки выдали зародившееся в ней чувство, и в подарок Хо она сложила стих:

Зачем отведать ты спешишь

Бессмертия нектар чудесный

И в дверь обители небесной,

Чрез Синий Мост пройдя, стучишь?

У дев бессмертных не ищи

Волшебной ступки из нефрита,

Среди людей, поверь мне, скрыты

От счастья твоего ключи…

Радость опьянила студента. Ему захотелось высказать все, что было на душе, но тут служаночка объявила о приходе другого гостя, и студенту пришлось наскоро попрощаться.

Дома он вновь и вновь принимался декламировать ее стих, а во сне его душу терзала тревога. Прошел день, другой, и Хо не смог удержаться, — раздобыл подарок и отправился к ней.

Радостно встретила Жуй Юнь юношу, подсела к нему поближе и шепнула:

— Не могли бы вы попытаться провести со мной ночь?

— Разве смею я мечтать прикоснуться к вам? — отвечал юноша. — На эти скромные подарки ушло все, что у меня было. Я добился того, чего желал: любовался вашей красотой. Ведь бедный студент может одарить сердечного друга лишь безумной любовью.

Жуй Юнь опечалилась, и они оба умолкли. Но студент так долго не уходил, что старуха Цай, чтобы выпроводить его, не раз принималась звать Жуй Юнь. Юношу снедала такая тоска, что он не находил себе места и готов был продать все ради счастья одной ночи.

«Но с рассветом придется расстаться! А что потом? Как укротить свое чувство?» — Эти мысли охладили его горячую голову. И с тех пор он не подавал о себе вестей.

Уже много месяцев Жуй Юнь выбирала себе первого гостя, но больше никто не пришелся ей по сердцу. Хозяйка все чаще гневалась и уже решила прибегнуть к силе, но пока еще помалкивала.

А между тем к Жуй Юнь с подарками зашел однажды какой-то сюцай. Он посидел, побеседовал с нею и скоро поднялся. Но тут коснулся пальцем ее лба, пробормотал: «Жаль, жаль», — и сразу же ушел.

Проводив гостя, Жуй Юнь вернулась, и все заметили у нее на лбу отпечаток пальца, черный, словно тушь. Она принялась его отмывать, но пятно выступило еще ярче. В следующие дни оно принялось расти, а за год покрыло все лицо. Теперь к ее дверям уже не подъезжали коляски и кони; ей не было прохода от насмешек.

Хозяйка Цай отобрала у Жуй Юнь все украшения и перевела ее к служанкам. Хрупкой девушке такая работа была не под силу, она стала увядать и чахнуть.

Узнал о случившемся наконец и Хо. Придя в дом, он нашел любимую на кухне, — простоволосую, черную, страшную, как черт. Подняв голову и увидев студента, она отвернулась к стене, пытаясь спрятать свое лицо.

Жалея ее, Хо пошел говорить с хозяйкой о том, что хочет выкупить Жуй Юнь и жениться на ней. Старуха согласилась ее отпустить. Тогда студент Хо продал землю, вещи, отдал выкуп и привез девушку к себе. В дверях дома Жуй Юнь потянула студента за рукав, обняла его, из глаз у нее брызнули слезы. Она решила стать его наложницей, а не первой женой, оставив это место свободным для другой. Но Хо сказал твердо:

— Самое дорогое в жизни — это близкий друг. Ты полюбила меня, когда была в расцвете своей славы. Неужели я забуду тебя теперь, когда она уже закатилась?!

Студент не искал себе другой жены и остался верным своей первой любви, хотя все над ним потешались.

Примерно через год Хо пришлось побывать в Сучжоу и остановиться там в гостинице вместе с другим студентом, по фамилии Хэ.

— Как поживает теперь Жуй Юнь, известная в Ханчжоу гетера? — вдруг стал он расспрашивать Хо.

— Она вышла замуж.

— А за кого?

— Да примерно за такого же, как я.

— Если такого, то ей, можно сказать, попался хороший человек. А сколько же он заплатил за нее?

— Недорого. Хозяйка уступила. Ведь на Жуй Юнь напала какая-то странная болезнь. Иначе такому, как я, не купить бы подобной красавицы!

— Он действительно похож на вас?

— А почему это вас так интересует? — удивился его вопросу Хо.

— Открою вам всю правду, — рассмеялся Хэ. — Мне как-то довелось взглянуть на ее исключительную красоту и стало жаль, что такая девушка проведет всю жизнь в веселом доме и останется без достойного мужа. Нехитрой ворожбой я затмил блеск красоты, чтобы сохранить ее невинность для того, кто воистину способен оценить ее чарующий талант.

Но тут Хо взволнованно спросил:

— Вы зачернили ее лицо, так не сумеете ли его отмыть?

— А почему бы и нет? — улыбнулся Хэ. — Нужно лишь, чтобы попросил об этом ее муж.

— Муж Жуй Юнь — это я! — с поклоном сказал Хо.

— Только истинно талантливые могут так сильно любить. И чувство их не изменится, если красота уйдет. Давайте поедем к вам, и я верну вам былую Жуй Юнь! — воскликнул Хэ.

Они вместе отправились в путь и вскоре добрались до дома. Студент Хо хотел было распорядиться, чтоб подали вина, но Хэ остановил его:

— Сначала займусь делом, тогда будет больше радости и в угощении.

Он велел подать таз, налить в него воды, что-то начертал на воде пальцем и сказал:

— Как вымоется этой водой, так все и пройдет. Но потом пусть выйдет и сама поблагодарит исцелителя.

Обрадованный Хо отнес таз к Жуй Юнь и стоял подле нее, пока она не умылась. И лицо ее стало таким же светлым и чистым, таким же прекрасным, как прежде.

С чувством глубокой признательности супруги бросились благодарить гостя, но он уже исчез, и его нигде не могли отыскать. Только тут они поняли, — это был бессмертный!

ДЕВА СО СТЕНЫ

Фын Юньтин, уроженец Тайхана, овдовел совсем молодым. Как-то приехал он в областной город, остановился в гостинице и прилег днем отдохнуть. Он был один, кругом стояла тишина. Тут им овладела мечта о возлюбленной, и он уставился на стену. Вдруг перед ним возник женский силуэт, смутный, будто намеченный штрихами. Фын подумал, что это ему лишь пригрезилось, но силуэт долго оставался на том же месте и не исчезал. Встав с постели, удивленный Фын подошел ближе, — фигура стала более четкой. Это была изящная девушка, но ее шею стягивала петля, язык вывалился изо рта, а лицо было сурово нахмурено. Пораженный Фын не мог оторвать от нее взгляда. А девушка вдруг зашевелилась, словно собираясь спуститься. Фын наконец догадался, что перед ним — душа повесившейся, но не очень испугался — ведь дело было днем.

— Если вас кто-нибудь обидел, я готов помочь вам чем только могу, — сказал он.

— Разве смею просить вас о важном деле? — сойдя со стены, сказала девушка. — Ведь мы встретились случайно, точно листики ряски на воде. Я уже ушла к желтым источникам, но и там не могу ни снять петлю с шеи, ни спрятать язык. Если бы вы срубили стропила в этой комнате и сожгли их! Это было бы для меня огромным благодеянием.

Фын дал свое согласие, и девушка исчезла. Тогда молодой человек позвал хозяина, и тот рассказал об истории, случившейся десять лет назад.

— В этот дом, принадлежавший семье Мэя, как-то ночью забрался вор. Его схватил сам старик Мэй и отправил к надзирателю уголовной тюрьмы. А надзиратель, получив от вора взятку в триста монет, обвинил дочь Мэя в тайной связи с вором, да еще собрался схватить девушку — проверить, девственница ли она. Не снеся позора, та повесилась. Вскоре умерли супруги Мэй. Дом перешел ко мне. Постояльцам здесь часто являются привидения, и что я только не делаю, никак не могу от них избавиться!

Фын передал хозяину просьбу Мэй. Но тот не соглашался, — ломать дом и менять стропила было слишком дорого. Тогда Фын помог хозяину деньгами, а после перестройки снова снял прежнюю комнату.

Той же ночью к нему пришла Мэй, полная благодарности. Ее лицо сияло от радости. Она была чарующе мила и так понравилась Фыну, что он хотел изведать с ней наслаждение. Но Мэй, стыдясь и сожалея, предупредила его:

— Эфир из загробного мира для вас вреден, а с меня тогда даже все воды Сицзяна не смоют того позора, которым покрыла меня клевета. Сейчас еще рано, но мы с вами познаем счастье.

— Когда же настанет это время? — спросил Фын, но Мэй лишь кокетливо рассмеялась.

— Может быть, выпьете вина? — спросил Фын.

— Я не пью, — отказалась Мэй.

— Так и сидеть с красавицей, и только поглядывать друг на друга?

— При жизни мне нравилось играть лишь в кости. Но сейчас уже ночь, нас только двое, других компаньонов не найти. Чтобы скоротать время, давайте сыграем в ниточку.

Фын согласился, и они сели друг против друга. Растопырив пальцы, они долго перекидывали ниточку. Фын все путался, не мог понять, как создаются новые фигуры. Мэй ему объясняла и показывала. Фигуры стали изменяться без конца все более причудливо, и Фын смеялся:

— Да ты действительно первая мастерица в этой девичьей игре.

— Эти фигуры я сама придумала, а другие не сообразят. Ведь двумя нитками можно писать целые слова.

Было поздно, и они устали. Фын предложил лечь, но она возразила:

— Мы, жители того света, — не спим. А вы отдохните… Я сделаю вам массаж, чтобы навеять приятный сон. На это я большая искусница.

Фын согласился и лег. Мэй сложила руки ладонями и стала нежно массировать Фына с головы до ног. От прикосновения ее рук он пьянел, точно от вина. Потом она сжала кулачки и стала постукивать тихонько и мягко. Все тело Фына налилось сладостной истомой. Все ее кулачки забегали по пояснице — у него начали слипаться веки, вот, они добрались до бедер — и он крепко заснул.

Очнулся Фын только в полдень. Во всем теле он ощущал небывалую легкость. Сердцем он все больше тянулся к девушке, кружил по комнате, звал ее, но та не отзывалась. Пришла она только вечером.

— Где ты живешь, что я никак не мог тебя дозваться? — спросил Фын.

— У душ нет определенного пристанища, но они должны находиться под землей.

— Разве там есть места, где можно приютиться?

— Для души земля, что вода для рыбы.

— Лишь бы ты воскресла, — взял деву за руки Фын. — Я бы согласился отдать за тебя все, что имею, даже разориться.

— Зачем же разоряться? — улыбнулась Мэй.

Перебрасываясь шутками, они беседовали до полуночи. Фын все больше увлекался ею, просил отдаться ему.

— Не настаивайте, — отвечала она. — Хотите, я завтра вечером приведу с собой чжэцзянскую гетеру Айцин, которая недавно стала моей соседкой. Она очень изящна, у нее прекрасные манеры, пусть заменит меня.

Фын согласился, и следующим же вечером Мэй привела женщину лет тридцати, которая усиленно строила ему глазки. В ее кокетстве чувствовалась распущенность. Усевшись в кружок, все трое поиграли в кости, и Мэй, закончив партию, поднялась:

— Я уйду. А вас поздравляю со счастливой встречей.

Фын хотел было ее удержать, но дева исчезла, словно дуновение ветерка.

Фын и гетера поднялись на ложе и отдались наслаждению.

Потом Фын стал ее расспрашивать, откуда она, из какого рода, но гетера отвечала туманно, сбиваясь, а под конец сказала:

— Если я пришлась вам по душе, я буду приходить, когда вы легонько постучите пальцем в стену, выходящую на север, и тихонько позовете: «Тростиночка!» Но если позовете трижды, а я не откликнусь, больше не стучите; значит, мне недосуг.

Рано утром гетера скрылась через щель в стене, обращенной к северу.

На следующий вечер Мэй пришла одна. Фын спросил ее, где Айцин.

— Она занята. Княжич Гао пригласил ее на пирушку, — ответила девушка.

Они долго беседовали, снимая нагар со свечи. Девушке все время хотелось о чем-то сказать, но, едва начав, она каждый раз умолкала и на расспросы Фына отвечала лишь горестным вздохом.

Лишь под утро Фыну удалось ее развеселить, и она ушла, когда пробили четвертую стражу.

В дальнейшем к Фыну часто приходили обе женщины вместе. Болтовня и смех в его комнате не умолкали до самого утра, и в городе об этом стали поговаривать.

А надо сказать, что надзиратель уголовной тюрьмы происходил также из Чжэцзяна, из знатного рода. Первую свою жену он прогнал за то, что она спуталась со слугой. Вторично надзиратель женился на девушке из фамилии Гу и страстно полюбил ее, но она умерла, не прожив с ним и месяца. Надзиратель долго ее оплакивал. Теперь же он приехал верхом в гостиницу, чтобы расспросить о потустороннем мире Фына, прослышав, что тот имеет какие-то связи с духами.

Сначала Фын даже не хотел его принимать. Но надзиратель просил так неотступно, что Фыну пришлось его угостить и пообещать вызвать гетеру.

С наступлением сумерек Фын постучал в стену. Не успел он трижды произнести имя, как явилась Айцин. Но, едва завидев гостя, она переменилась в лице и ушла бы, не прегради ей Фын дорогу. Надзиратель же, разглядев гетеру, неожиданно рассвирепел и запустил в нее большой чашкой. Еще миг — и Айцин исчезла.

Фын никак не мог понять, в чем дело, и подумал было расспросить надзирателя, как вдруг из темной комнаты появилась старуха и во весь голос принялась его бранить:

— Подлый ты вор, лихоимец! Ранил самую мою доходную девушку! Ты еще возместишь мне тридцать связок! — И она ударила надзирателя по голове своим посохом.

— Да ведь Гу — моя жена, — схватившись за голову, жалобно запричитал надзиратель. — Она умерла такой молодой. Я-то ее оплакиваю, а она на том свете развратничает. Тебе-то, старой, до нее какое дело?

— Ты же первый негодяй на две провинции — Цзянсу и Чжэцзян! — еще больше распалилась старуха. — Достал себе черный роговой пояс и задрал нос! Разве ты купил должность, чтоб защищать правду от лжи? Да тебе отец родной каждый, у кого в рукаве наготове взятка в триста монет! Разве ты не знаешь, что твои родители упросили владыку ада, чтоб он разрешил твоей любимой жене отрабатывать за тебя твои долги — взятки, которые ты так жадно брал? Для того она и пошла в зеленый терем! И боги на тебя разгневались и людям ты ненавистен!

Тут старуха снова принялась бить надзирателя, который только жалобно кричал. Все еще ничего не понимая. Фын лишь удивлялся, пытаясь выручить гостя. Но тут он обернулся и увидел посреди комнаты Мэй. Она совсем переменилась: глаза чуть не выскочили из орбит, язык опять выпал изо рта. Подойдя к надзирателю, она стала колоть его в уши длинной шпилькой. Испуганный Фын загораживал гостя, но девушка, охваченная яростью, не унималась.

— Пожалейте меня. Ведь, бросая камнем в мышь, не стоит разбивать стоящую рядом вазу, — умолял ее Фын. — Конечно, надзиратель преступник, но если он умрет здесь, вина падет на меня.

— Оставьте его пока в живых, — поддержала Мэй и тоже стала оттаскивать старуху. — Подумайте о Фыне хотя бы ради меня.

Надзирателя отпустили, и он поспешно убежал. Когда он наконец добрался до присутствия, у него разболелась голова, и в ту же ночь он испустил дух.

На следующий же вечер к Фыну пришла Мэй.

— Наконец-то я отомстила! Какая радость! — Она сияла от счастья.

— За что же вы так его ненавидели? — спросил Фын.

— Ведь вы уже знаете, как за взятку меня обвинили в прелюбодеянии. Жажда мести давно уже сжигала меня. Но каждый раз, как мне хотелось попросить вас о помощи, я стеснялась и умолкала, — сама я ничего для вас не сделала. Когда же узнала, что здесь кого-то поймали, я тихонько прислушалась и по голосу узнала злодея, погубившего меня.

— Того, который вас оклеветал? — удивился Фын.

— Он самый. Уж восемнадцать лет служит здесь надзирателем. А я покинула свет в глубокой обиде пятнадцать весен назад.

— Кто же эта старуха?

— Бывшая гетера.

— А что с Айцин?

— Заболела. — Мэй ответила на все вопросы Фына, а затем, улыбнувшись, добавила: — Я как-то сказала, что мы с вами еще познаем счастье. Теперь уже скоро. Помните, вы говорили, что готовы разориться, лишь бы меня выкупить?

— И сейчас готов!

— Так вот в чем дело. Уже в день своей смерти я возродилась в городе Яньане как дочь Чжаня, почтительного сына и честного человека. Но до сих пор мне пришлось задержаться здесь, ведь я никак не могла отомстить своему врагу. Теперь же попрошу вас сшить из новой материи сумку, в нее я заберусь и поеду вместе с вами. А там вы посватаетесь к дочери Чжаня. Он должен ответить вам согласием.

Фын боялся, что ничего не выйдет: какой он зять для знатного Чжаня?

— Поезжайте и не тревожьтесь! — успокоила юношу Мэй и дала еще совет: — В пути будьте осторожны, со мной не заговаривайте. В первую же после свадьбы ночь наденьте эту сумку невесте на голову и крикните: «Не забудь, не забудь!»

Фын пообещал ей исполнить все как следует. Он раскрыл сумку, девушка в нее скользнула, и они отправились в Яньань. Там действительно проживал Чжань, у которого была красивая и стройная, но слабоумная дочь. Она часто сидела, высунув язык, словно собака. Ей уже исполнилось пятнадцать лет, но никто еще к ней не сватался. Тревожась за нее, родители даже заболели.

Фын побывал у них, передал визитную карточку, рассказал, из какого он рода, а вскоре заслал и сватов. Чжань так обрадовался, что принял Фына зятем в свой дом.

Дочь Чжаня оказалась такой тупой, что не знала, как себя держать даже во время свадьбы. Ее все время поддерживали под руки служанки, которые ввели ее и в спальню. Когда же служанки ушли, новобрачная расстегнула ворот, открыла груди и глупо захохотала.

Тут Фын надел ей на голову сумку и крикнул: «Не забудь! Не забудь!»

Взгляд ее остановился на нем, она стала на него внимательно всматриваться, будто стараясь что-то припомнить.

— Разве ты не узнаешь меня? — улыбнулся Фын.

Он показал ей сумку, и девушка, словно придя в себя, поспешно застегнула ворот. Молодожены, весело беседуя, радостно отпраздновали свое счастье.

Наутро Фын отправился навестить тестя, а тот стал его утешать:

— Дочь у меня слабоумная, ничего не понимает. Вы очень добры, что проявили к нам такую любовь. Но если пожелаете, я, не скупясь, подарю вам умных служанок, которых много у нас в доме.

Фын стал доказывать тестю, что дочь у него не глупая, а тот ему не верил.

Вскоре пришла новобрачная и поведением своим вызвала общее удивление. Ее красоту еще больше подчеркивали теперь изящные манеры, нежная улыбка. Отец стал ее расспрашивать, но она стеснялась, не зная, что сказать. Вместо нее коротко поведал обо всем Фын. В большой радости Чжань стал любить дочь еще больше, чем прежде, а своему сыну Дачэну велел учиться вместе с зятем и не жалел денег на их содержание.

Но прошел только год, и Дачэн стал относиться к Фыну с пренебрежением. Шурин не сумел жить долго в дружбе с зятем. А за ним стали охаивать Фына и слуги, выискивая у него недостатки. Постепенно их влиянию поддался Чжань и стал обращаться с зятем менее вежливо.

Чувствуя все это, жена как-то сказала Фыну:

— Нельзя так долго жить у тестя. Ведь в зятья идут только люди ничтожные. Надо уезжать поскорее, пока совсем не рассорились.

Фын согласился с ней и сообщил тестю о своем отъезде. Отец стал уговаривать дочь остаться, но та отказалась. Отец и брат так разозлились, что не дали им ни повозки, ни коней, и, чтобы нанять лошадей, дочери пришлось опустошить полученную в приданое шкатулку.

Впоследствии Чжань приглашал дочь к себе погостить, но она решительно отказывалась и начала встречаться с родителями только после того, как Фын получил звание почтительного сына и честного человека.

Рассказчик этой небылицы добавит:

В каком же мраке жили люди, насколько утратили все человеческое, если за триста монет могли оклеветать девушку?

Чем ниже пост, тем жаднее лихоимец. Неужели такова природа чиновника?

Красавицу супругу надзирателя отдали в гетеры, и все же его пришлось казнить лютой смертью. Разве не должен страшить людей такой пример?

Япония

Из „Повести о Ямато”

Асатада-но тюдзё тайно навещал одну даму, бывшую женой другого человека. Дама тоже помышляла о тюдзё с любовью, и так продолжались их встречи, как вдруг мужа дамы назначили наместником одной провинции, и им надобно было уезжать из столицы. Тогда и тюдзё, и она очень печалились. И вот он сложил и послал:

Неужели,

со мной разлучаясь,

душу мою,

что тебе я отдал,

ты в небесных пустотах оставишь?

Так он сложил и послал в день, когда она уезжала.

Ныне покойный Укё-но ками тайно сблизился с дочерью одного человека. Отец ее однажды прознал об этом, очень бранился и не пустил к дочери Укё-но ками. Печальный, тот вернулся домой.

И вот наутро сложил и послал:

Вот так же, верно,

злые вихри бушуют

среди горных вершин.

Вернулся домой, горюя

о склонившейся ветке.

Хэйтю привел однажды в дом к своей жене молодую даму, к которой был неравнодушен, и поместил там. Жена стала браниться и в конце концов выгнала женщину. Хэйтю, то ли он во всем жене повиновался, но, хоть и жаль ему было ту даму, он ее задержать не посмел. Жена так сердилась, что к той и подойти было нельзя, и тогда он приблизился к ширмам в четыре сяку длиной, встал около и сказал: «Между людьми такое бывает, чего и не ждешь. Где бы ты ни была, не забывай меня и пришли письмо. Думаю, что и я смогу тебе написать». А дама к тому времени, завернув свои вещи в сверток, послала за экипажем и как раз ждала его. Очень было ей грустно. Наконец она уехала. Через некоторое время приходит письмо:

«Не забывай!»

И вовек не забудет

дымка тумана,

что встала сегодня утром,

свои клятвы былые.

Принцессу Кацура навещал в ее доме Ёситанэ, и вот мать ее, фрейлина королевской опочивальни, прослышав об этом, однажды заперла ворота, а Ёситанэ, весь вечер простояв в мучениях, собрался домой, промолвив: «Так ей передайте», и через щель в воротах произнес:

Неужели не знаешь,

как в слезах я вернулся домой,

словно кулик тидори,

что сегодняшним вечером

в реку слез окунулся.

Той же принцессе тот же кавалер:

Жгут соль

в Рассветной бухте Акаси

всю ночь напролет…

И дым все тянется в небо

и никак подняться не может.

Так навещал он ее тайно, и вот в пятнадцатую ночь восьмой луны, когда во дворце (Тэйдзи-ин) устраивали праздник любования луной, принцессе было послано высочайшее повеление: «Приходи». Но там они никак не могли бы встретиться, и Ёситанэ удерживал ее: «Прошу тебя, не ходи туда сегодня вечером». Однако приглашение было от императора, остаться дома она не могла и спешила отправиться, тогда Ёситанэ:

Дочку хотел удержать,

ночами долгими плача,

старик Такэтори.

Вот так и ты к государю

вечером нынче уходишь.

Хэйтю в ту пору жизни, когда он больше всего увлекался любовью, отправился как-то в торговые ряды. В те времена вся знать нарочно ходила туда, чтобы играть в любовь. Было это в тот день, когда приехали туда же и фрейлины ныне покойной государыни. Хэйтю заинтересовался одной из них и безгранично полюбил ее. Затем послал ей письмо. Дамы стали переговариваться: «Здесь, в коляске, много людей. Кому бы это письмо?» Тут кавалер говорит:

Рукава одеяний

дам придворных всех рангов

уже повидал я.

Но особенно дороги сердцу

алые — цвета любви,—

так он сказал, а дело шло о дочери правителя Мусаси. Это она была в ярко-алом одеянии, ею и были поглощены все его мысли. Впоследствии от этой дамы из Мусаси он получил ответ, и обменялись они клятвами. Облик ее был прекрасен, волосы длинные, была она очень юной. Многие, очень многие были полны любви к ней, но она была со всеми горда, и возлюбленного у нее не было. Однако так просил ее Хэйтю в письмах, что они все же встретились. Но наутро он даже письма ей не прислал. И так до самой ночи не дал о себе знать. В унынии она встретила рассвет, ждала весь следующий день, но письмо не пришло. Ждала и эту ночь, а наутро прислужницы ей говорят наперебой: «Вы встретились с тем, что слывет таким ненадежным. Пусть даже сам он не мог прийти, но как дурно, что он и письма не послал». В душе она и сама так думала, да еще люди так говорили, и вот от печали и досады она расплакалась. Ночью, думая: может, все же придет, ждала его, но он опять не явился. На следующий день снова даже письма не прислал. Так без всяких известий от него прошло дней пять-шесть. Дама все только слезами заливалась, в рот ничего не брала. Рассыльные и служанки говорят ей: «Полно! Не кручиньтесь так! Ведь не кончилась на этом жизнь. В свете о случившемся никто не знает, порвалась эта связь, завяжете иную». Ничего не молвив в ответ, она затворилась в своих покоях, даже прислуге не показывалась, обрезала волосы, бывшие такими длинными, и собственной волей в монахини постриглась. Прислуга столпилась, плачет, но все уговоры уже напрасны. Дама говорит: «Так тяжело мне, что умереть готова, но смерть все не приходит. Став монахиней, буду хоть свершать обряды и молиться. Так что не поднимайте шума, не переполошите людей». А дело было вот как: Хэйтю наутро после встречи хотел было послать к ней посыльного, но вдруг зашел за ним начальник управления провинции, пригласил его на прогулку, поднял дремавшего Хэйтю: «До сих пор вы спите?» Так, гуляючи, он завел Хэйтю довольно далеко. Пили вино, шумели и не отпустили Хэйтю. Едва он вернулся, надо было сопровождать в Ои императора Тэйдзи. Там он провел две ночи, служа императору, и сильно охмелел. Наступил рассвет, государь вернулся, и Хэйтю собрался идти к даме, но «путь был прегражден», и тогда с собравшимися придворными отправился он в иное место. Как, должно быть, она волнуется, не понимая, в чем дело, с любовью думал он. Вот уж сегодня — хоть бы скорее стемнело — он отправится к ней и сам расскажет обо всех обстоятельствах, да и письмо пошлет, размышлял он, когда хмель отлетел от него, и собрался идти к ней. Но тут постучали в дверь. «Кто там?» — спросил Хэйтю. «Хотим кое-что сообщить господину младшему управителю», — говорят ему. Посмотрел он в щелку, а там стоит прислужница той дамы. Сердце его забилось. «Иди сюда», — сказал он, взял письмо, посмотрел, а внутри источавшей аромат бумаги оказалась отрезанная прядь ее волос, свернутая кольцом. Полный недоумения, смотрит он, что там написано в письме, и видит:

Река Небес

по небу протекает,—

так мне сказали.

Но это горестные слезы,

что пролились из глаз моих.—

так было написано. Понял он, что она, видно, стала монахиней, и в глазах у него потемнело. В смятении спрашивает он прислужницу, а та отвечает: «Уже совершен постриг. Оттого дамы и вчера, и сегодня беспрестанно плачут и скорбят. Даже у таких ничтожных, как я, сердце болит за нее. Такие прекрасные волосы обрезаны!» Сказав это, она расплакалась, и тут кавалер погрузился в глубокую печаль. «Как же это так, из-за его любовных похождений оказалась она в таком ужасающем положении!» — терзался он, но терзания его уже были напрасны. Плача, написал он ей в ответ:

Льются слезы

в тоске по здешнему миру.

Зачем же тогда

ты так поспешно и скоро

Рекою Небесной стала?

«И сверх этого ничего сказать не могу. Сам вскорости к ней буду», — сказал Хэйтю. И вот он действительно пришел. Дама же в это время затворилась в гардеробной. Рассказал он челяди, как все было, обо всех препятствиях и зарыдал — никак не мог унять слез. «Позвольте мне с вами поговорить. Хоть голос ваш дайте услышать!» — говорил он, но ответа ему все не было. Не знала она, какие помехи стали на его пути, и, видно, подумала, что он говорит с ней из жалости. А кавалер был неподдельно глубоко опечален.

Идзуми-но тайсё часто бывал в доме у (Фудзивара Токихира), ныне покойного, (служившего тогда в чине) сан-но оидо. Однажды, где-то в гостях напившись сакэ, хмельной, глубокой ночью тайсё неожиданно явился к Токихира. Тот удивился. «Где же вы изволили быть, поведайте!» — стал расспрашивать он. Домашние его со стуком подняли верх паланкина и увидели там еще Мибу-но Тадаминэ. Хоть дорогу Тадаминэ освещали светильником, в самом низу лестницы у него подкосились колени, он упал и произнес:

В глухую пору

поздней ночи глубокой

к вам я пришел,—

чтобы ступить на иней,

паший на Мост Сорочий.—

вот что отвечает вам тайсё, — сказал он. Министр, хозяин дома, нашел это стихотворение полным очарования и весьма искусным. Всю ночь они провели за возлияниями и музыкой, тайсё был пожалован дарами. Тадаминэ тоже была дарована награда.

Один из их сотрапезников, услышав, что у Тадаминэ есть дочь, воскликнул: «Хотел бы я взять ее в жены!» — «Большая честь для меня», — ответил Тадаминэ. Вскоре из дома этого придворного пришло письмо: «Надеюсь, что в самом скором времени наш уговор осуществится». В ответ ему было:

Еще так молода

трава сусуки, что растет

в саду возле дома.

И еще не пришла пора,

чтоб в пучок ее завязать.—

так сложил Тадаминэ. Ведь на самом деле дочь его была еще очень маленькой девочкой.

Во времена прежнего императора в одних покоях дворца жила молоденькая девушка, которая была недурна собой. Император как-то увидел ее и тайно призвал к себе. И с тех пор, скрывая от людей, он время от времени призывал ее. И вот однажды он изволил сказать:

Все гляжу на тебя

и никак не могу наглядеться.

И в ночь нашей встречи,

и в те ночи, что врозь мы проводим,

о тебе помышляю с любовью.—

так он сказал. Девушка была счастлива беспредельно и, не таясь, рассказала подруге: вот что он изволил сказать. Об этом узнала главная фрейлина и выгнала девушку (из дворца). Очень прискорбно!

Среди братьев государственного советника по имени Ёсииэ был один, служивший в стране Ямато чиновником третьего ранга. И вот в дом нынешней своей жены привел он женщину из Цукуси и там же поселил. И первая жена была очень добра нравом, и у теперешней сердце не было жестоким. Прекрасно они ладили. А кавалер этот по делам службы часто ездил по провинции, и женщины оставались вдвоем. И жена из Цукуси тайком завела себе возлюбленного. Стали о том поговаривать люди, она сложила:

Но ведь даже луна,

восходя в глубокой ночи,

нас не видала.

Да и мы о наших свиданьях

ничего не открыли людям.

Но хотя было за ней такое, первая жена была женщина очень доброго нрава и ничего об этом мужу не сказала. Так и жили они, но как-то стороной он узнал, что есть у второй жены возлюбленный. Хотя он сам любил ее, но все же не очень близко к сердцу принимал и оставил все как есть. А вскоре он узнал, что она с тем, с другим, все еще поддерживает отношения, и спросил: «Кого ты любишь — его или меня?» Она:

Пусть даже с гор

нежданный ветер

подует,—

все равно в твою сторону, милый,

трава сусуки склонится,

так сложила. Пришел к ней после этого ее возлюбленный, она ему стала говорить: «В этом мире все так печально. Я не могу больше встречаться с вами», но, видно, со временем она все чаще помышляла о нем, стала отвечать на его послания, и вот как-то она послала первой жене запечатанное письмо. Та раскрыла, и было там написано:

Вот я решила,

что и дальше любовь лелеять —

лишь тягота сердцу,

но сожаленья о милом

глубоко в душу проникли.—

так написала она, не наученная еще тем, что уже случилось.

Муж сначала не отдалялся от нее сердцем, любил ее, и она тоже очень любила его, но его сердце переменилось, он уже не относился к ней, как раньше. В Цукуси у нее были родители и братья, решила она ехать, он же, поскольку сердце его переменилось, и не собирался ее удерживать, а, наоборот, отпустил. Первая жена, уже привыкшая жить с нею вместе, очень горевала, что та уезжает. Проводила она вторую жену до Ямадзаки — посадить на корабль. Пришел туда и муж. Прежняя и новая жены провели вместе день и ночь, о столь многом говорили, а на следующее утро та взошла на корабль. Теперь кавалер с прежней женой собрались возвращаться и сели в коляску. Обоим было очень грустно, и тут приносят письмо от той, что на корабле. В нем написано:

Волны морские

совсем несхожи с дорогой,

двоих нас сюда приведшей.

Ныне меня отсылаешь,

но, может, любовь не прошла? —

так говорилось в письме. Кавалер и прежняя жена преисполнились жалости к ней и заплакали. Корабль отплывал все дальше, даже ответить ей было нельзя. Увидев, как удаляется корабль, они, в коляске, дальше ехать не могли, а та, что была на борту, выставила голову, чтобы видеть их в экипаже, и вот корабль уходил все дальше и дальше, а ее лицо становилось все меньше, но она по-прежнему смотрела на них, и как печально это было.

В стране Симоцукэ долгое время жили муж с женой. Многие годы провели они вместе, и вот муж переменился к жене душой, завел себе другую женщину и все, что в доме было, перевез до последнего к новой жене. Как это жестоко, думала она, но не мешала ему, только смотрела. Ни одной мелочи, с пылинку величиной, и то не оставил, все унес. Единственно, что ей осталось, — кормушка для лошади. Так и за этой кормушкой послал он своего слугу, подростка по имени Макадзи, чтобы он кормушку и ту забрал. Этому мальчику женщина и говорит: «Тебя уж тоже теперь здесь не будет видно» и тому подобное, а он: «Почему же? Хоть хозяин к вам и не будет хаживать, я непременно загляну», так ей отвечает и уж собирается уйти. Тогда она говорит: «Хочу я передать весточку твоему хозяину, не возьмешься ли мне помочь? Письмо-то читать он вряд ли будет. Так ты передай ему на словах» — «Непременно передам», — ответил слуга. И она:

«Ладья уплыла, и уже не увижу весла.

Как же отныне

сей мир, бренный и зыбкий,

удастся мне переплыть?

Так ему передай», — наказала. Тот все передал мужу. И вот он, все подчистую из дому увезший, все до единого обратно привез и стал жить, как раньше, и в сторону больше не смотрел, а все был с нею.

Во времена императора Мидзу-но-о дочь садайбэна была фрейлиной императорской опочивальни, а после того как император принял постриг, осталась одна, и тюдзё тайно навещал ее. Но вот тюдзё тяжело заболел и страдал от болезни. Были при нем и прежние жены, а у фрейлины под большой тайной он бывал, и она-то не могла навестить его и каждый день тайно слала ему письма, справлялась о его здоровье. И вот однажды письмо от нее не пришло. А болезнь тюдзё сильно обострилась, пришел его последний день. И вот из его дома:

Тревога томит,

и в сердце моем все острее

горечь разлуки.

Проживу ли я этот день

без весточки от тебя…—

так он сложил и послал ей. Узнала она, что он слаб, и горько зарыдала, а когда собралась послать ответ, известили ее, что он умер, и охватило ее горе. Чувствуя, что вот-вот грядет его смерть, он сложил:

Слыхал я и раньше

о пути, что как непреложность,

пред всяким предстанет.

Но думал ли накануне,

что это случится сегодня?..—

так сложил он и скончался.

Однажды сёсё Ёсиминэ-но Мунэсада поехал по делам, и, когда он проезжал по Пятому проспекту, начался сильный дождь, и он встал, чтобы укрыться в каких-то полуразвалившихся воротах. Заглянул внутрь — домик, крытый корой дерева хиноки, размером кэн в пять, а рядом кладовая, людей же не видно. Вошел он, огляделся: у лесенки цветет красивая слива. И соловей поет. Людей как будто нет, но через щель в занавеске приметил он какую-то даму высокого роста, в одежде светло-фиолетовой и ярко-алой поверх и с длинными волосами, и говорит она сама с собой:

Поет соловей

во дворе, заросшем плющом,

у обители ветхой.

Поет, что придет ко мне милый…

Но кого же могу ожидать я?

А сёсё:

Вот и пришел я,

но говорить не решаюсь,

Так пусть соловей

теперь своей песней научит,

как возвестить о себе.—

сказал он мягким голосом. Дама испугалась, ведь она думала, что кругом — ни души, и не могла вымолвить ни слова, опасаясь, что увидят ее жалкое состояние. Тогда он вошел на веранду. «Отчего вы молчите? Льет такой сильный дождь, пока не прекратится, я побуду здесь», — сказал он. Она отвечает: «Но вы здесь промокнете хуже, чем на проспекте, здесь ведь все так ужасно…» А было это в десятый день первого месяца. Через щель в занавеске подала она ему подушку для сидения. Он взял подушку и уселся. И занавеси, и терраса были изъедены летучими мышами, целого места не было. Заглянул он внутрь: циновка и прочее были хорошие — в напоминание о прежних временах, но и они уже обветшали. Солнце понемногу заходило, и он тихо проскользнул к ней и не дал ей войти с террасы в дом. Дама уже раскаивалась, но что ей было делать, и говорить было бесполезно. Дождь лил всю ночь до рассвета, и только наутро небо немного прояснилось. Она хотела войти в дом, но он не пустил ее, сказав: «Побудь еще тут». Солнце поднялось уже высоко. Отец дамы никак не мог показать себя гостеприимным хозяином, мог угостить лишь отрока, сопровождающего сёсё, напоив его сакэ, а на закуску дав твердой соли. Для сёсё в своем обширном саду он собрал растущие там овощи, сварил их на пару, положил в чашку, а вместо палочек для еды наломал веток сливы в цвету. На лепестках цветов дама написала красивым почерком:

Промочила насквозь

я полы своих одеяний

в весенних полях.

Когда для тебя собирала

трав молодые побеги.

Он увидел эти стихи, очень пожалел ее и стал есть. Она же лежала ничком, безмерно стыдясь. Потом сёсё встал, послал отрока, и тот вскоре привез в повозке множество всяких вещей.

Сёсё надо было встретиться с одним человеком, и он, сказав: «Я скоро опять приду к тебе», — вышел. И после этого он беспрепятственно ее навещал. Много яств ему в жизни пришлось отведать, но о том, что ему подали на Пятом проспекте, он вспоминал с удовольствием и радостью.

Прошли годы и месяцы, сёсё пережил государя, которому служил, и, не желая видеть, как изменится век, он постригся в монахи. В дом той, прежней возлюбленной, послал он монашескую накидку, чтобы она ее вымыла, и приписал:

Накидка моя

чернильным орешком покрашена.

Сплю под ней одиноко

в моей хижине старой,

где сыплются снег и иней,—

так сложил.

Дочь Накаки-но Оми-но сукэ стала духами одержима и заболела. Врачевателем ее стал послушник Дзёдзо-дайтоку, и люди поговаривали о них разное. Да и на самом деле это были не простые сплетни. Стал он навещать ее тайно, но люди принялись судачить еще больше, и вот он решил оставить этот мир и удалиться.

Укрывшись в местности под названием Курама, он совершал молебны и обряды. Но все он с любовью хранил память о той даме. Вспоминал он столицу и творил молебствия, погруженный в печаль о столь многом. Однажды, плача, лежал он ничком, посмотрел ненароком рядом с собой, видит — письмо. Откуда тут быть письму, подумал он, взял его, и оказалось оно от той дамы, по которой он тосковал. Написано было:

Тот человек,

что живет на горе Курама

в черной накидке.

По-прежнему он в скитаньях…

О, хоть бы он воротился! —

так гласило письмо. Очень он был изумлен: да через кого же послала она, все ломал себе голову. Никак не мог понять, как же случилась такая оказия. Дивился он и как-то в одиночку дошел до ее дома. А затем снова скрылся на горе Курама. Потом послал ей:

Тяжкой ценой

обрел я ныне забвенье,

но лесной соловей

заплакал, запел в кустах

о любовной тоске.

В ответ было:

Видно, и впрямь,

обрел ты теперь забвенье,

ведь только тогда,

когда соловей зарыдал,

о любви вспоминаешь.

так она сложила.

Дзёдзо-дайтоку еще сложил:

Милую деву,

что так жестока ко мне,

навек я оставил,

и разве стоит теперь

безвинных людей упрекать?

Эту даму в семье особенно берегли и лелеяли, и хоть сватались к ней принцы и самые высокие чины, но родители предназначали ее к служению государю и не разрешали ей выйти замуж. Но после того, как все это случилось, и родители от нее отступились.

Был один человек, который построил себе дом в провинции Цу, в окрестностях Нанива. Долгие годы жил он с женой в любви и согласии. Оба они были не низкого происхождения, но со временем им становилось все труднее, жилище обветшало, прислуга по одному разбежалась в более богатые дома, так они и остались вдвоем. Но раз они были не из простых, то и не стали наниматься никому в услужение, но очень горевали, печалились и говорили между собой: «Как невыносимо тяжело все это». Муж: «Никуда я не могу уехать, когда положение твое так ненадежно!» Жена: «Куда же уйду я, оставив своего супруга!» Так только переговаривались они, но однажды муж сказал: «Ничего не поделаешь, придется мне все же уезжать. Сердце мое сжимается от жалости, что в твои юные годы так тебе жить пришлось. Отправляйся в столицу и поступи к кому-нибудь в услужение. Если дела твои пойдут хорошо, вызови меня. Если мне удастся жить как люди, я сразу же сообщу тебе». Плача, обменялись они клятвами. И жена поехала в столицу искать помощь у родственника. Никакой особой цели путешествия у нее не было, и, приехав, она поселилась в доме своего спутника и очень печалилась там о муже. Во дворце перед домом во множестве рос мискант. Подул ветер, она вспомнила о далекой стране Цу, подумала: «Что-то с ним теперь будет?» — и в грусти сложила:

В одиночестве

Как теперь жить —

Вопрошаю, горюя.

«Вот так», — легкий ветерок

В мисканте отвечает,—

так себе она сказала. И вот служила она в разных местах, наконец поступила в дом почтенного человека, стала служить у него, появились у нее красивые одежды, нуждаться стала меньше, и лицо, и весь облик ее стали еще краше. Но не забывала она о тех годах, что прожила в далекой Цу, и часто грустила о том времени. Отправила письмо с одним человеком, который ехал в ту провинцию, ответ был разочаровывающий: «О таком ничего не известно». Близких у него не было, послать на поиски было некого, женщина впала в безысходное отчаяние и только и размышляла, как ей теперь быть. И вот в это время скончалась госпожа, которой та прислуживала, ее супругу пришлось в разные места посылать женщину с поручениями, и полюбил он ее всем сердцем. Она также привязалась к нему и стала его женой. Жила без забот и людям казалась счастливой, но в глубине души, сокрытой от людей, только об одном и думала: «Как-то он живет? Хорошо ли, плохо ли? Наверно, не может узнать, где я нахожусь». Хотела послать к нему человека, но подумала, что выйдет очень неловко, если о том узнает ее нынешный муж. Печалилась она и вот однажды говорит супругу: «В провинции Цу есть очень красивые места. Хотела бы я отправиться на побережье Нанива для свершения обряда очищения». — «Очень хорошо! И я поеду с тобой!» — ответил супруг, но она возразила: «Не делайте этого. Я поеду одна» — и отправилась в путь. Завершив обряды очищения в Нанива, когда уже надо было собираться в обратную дорогу, она сказала: «Мне надо еще кое-кого повидать в этих краях. Теперь несите паланкин в ту сторону, потом немного в эту». И так ее принесли к ее прежнему жилищу. Посмотрела она, но нет ни дома, ни мужа. «Куда же он делся?» — в грусти подумала она. Ведь она прибыла сюда с намерением отыскать его, но доверенных слуг у нее не было, отправить на расспросы некого, и она пришла в полное отчаяние. Приказав остановить паланкин, она погрузилась в тяжелые думы, и тут один из ее спутников сказал: «Солнце уже зашло. Надо бы поспешить». — «Подождем немного», — ответила она. Тут перед ее каретой появился человек, похожий на нищего, с вязанкой тростника за плечами. Посмотрела она ему в лицо: кажется, не тот, так жалко выглядел этот нищий, но все же похож на ее мужа. Тогда, желая получше рассмотреть его, она приказала: «Позовите этого человека с тростником. Я хочу купить тростник». Спутники подумали про себя, что собирается она приобрести вещь, ей совершенно ненужную, но, так как это было повеление госпожи, подозвали нищего и купили вязанку. «Подведите его ближе к паланкину, я хочу посмотреть на него», — приказала она и, хорошенько разглядев лицо нищего, признала, что это ее прежний муж. «Каково же приходится в этом мире человеку, торгующему таким никчемным товаром!» — воскликнула она и заплакала, а спутники ее решили, что она сожалеет о всех тех, кто влачит жалкое существование на этом свете. И тогда женщина повелела: «Покормите этого человека с тростником. Дайте ему много вещей в обмен на его товар». — «Как же можно одарять богатством какого-то ничтожного человека!» — возроптали некоторые. Заставить их насильно она не могла, и, пока раздумывала, как ей вручить все дары, щель между нижними шторками оконца приоткрылась, и тот, вглядевшись, увидел женщину, очень похожую на его жену. Пораженный, он, уняв волнение, посмотрел снова и узнал лицо ее и голос, сразу догадался обо всем, понял, каким жалким он ей кажется, и, раздираемый чувствами, бросил тростник и убежал. «Подожди же!» — пытались его остановить, но он скрылся в чужом доме и спрятался за очагом. Женщина приказала из паланкина: «Приведите его сюда!» Ее спутники, расставив руки, принялись с криками ловить его. «Он в том доме», — подсказал кто-то. Слуги обратились к нищему: «Тебя просят подойти. Никто не собирается тебя бить, а пожалуют разные подарки, глупец!» Тогда он попросил у них тушечницу и написал женщине послание. В нем говорилось:

Вот, ты ушла,

и решил я, что буду теперь

резать тростник.

Но все горше и горше

моя жизнь в заливе Нанива…—

написав так, он запечатал письмо и сказал: «Отнесите это даме в паланкине». Спутники женщины нашли это странным, но послание все же отнесли. Открыла она, прочла, стало ей грустно, как никогда. Зарыдала она громко. Что же до ответного послания, то неизвестно, что с ним сталось. Сняла она свои одежды, в которых путешествовала в паланкине, свернула и, написав письмо, все вместе ему отослала, а потом вернулась в столицу. Что было дальше — неведомо. В давние времена в стране Ямато, в уезде Кацураги, жили мужчина и женщина. Женщина эта была прекрасна и лицом и статью, и долгие годы провели они в любви и согласии, но женщина обеднела, оттого она очень страдала, и мужчина, хоть и безгранично сожалел о ней, все же взял себе другую жену. Эта новая жена была богата, и хотя он не так уж сильно любил ее, но, когда он приходил, она всячески старалась угодить ему, облачалась в красивые одежды. Привык он бывать в зажиточном доме, и, когда навещал свою прежнюю жену, она казалась ему такой жалкой. И хотя ходил он к другой, не видно было, чтобы она его ревновала, и сердце его еще больше сжималось от жалости. Женщина в душе терзалась ревностью, но терпела муки тайно. Однажды ночью, когда он решил остаться у нее, она даже сказала ему: «Лучше уходите», и тут он подумал про себя: «Верно, она совсем не ревнует, что я вот так ухожу к другой, значит, кто-то у нее должен быть, если б не было, она бы наверняка ревновала». Сделал он вид, что уходит, а сам спрятался в садике перед домом, стал высматривать, не идет ли мужчина. Жена его вышла на веранду и стала расчесывать волосы при свете поразительно красивой луны. До поздней ночи не ложилась она спать и все тяжко вздыхала и была погружена в печаль. Не иначе как она ждет возлюбленного, думал муж. И тут, обратившись к слуге, что был подле нее, она сказала:

Как ветер подует,

так в море белые волны

встают, вздымаясь.

А ты идешь этой ночью

чрез Тацута — Вставшую гору,—

так сложила. Понял он, что это о нем она думает, и очень опечалился. Это как раз в дом его новой жены надо было идти по дороге через гору Тацута. Вгляделся он снова, видит — она заплакала и легла ничком. Потом наполнила водой золотой чайничек и поставила себе на грудь. «Удивительно, зачем она это делает», — подумал он и снова стал смотреть. Вот она подогрела эту воду, как в горячих источниках, и полила себя горячей водой. Потом снова наполнила чайник. Смотрел он на это, и так ему грустно сделалось, выбежал он и воскликнул: «Каково же тебе, если ты делаешь такое!» Заключил ее в объятия и провел с нею ночь. Вот никуда он не стал ходить, а все был с ней. Так прошло много месяцев и дней, и вот он подумал: «Принимают равнодушный вид, а в душе у женщины — такое страдание. Перестал я ходить к той, а как-то она это переносит?» Вспомнил он о ней и отправился в дом к той даме. Давно он там не бывал и в замешательстве остановился у ограды. Посмотрел в щель: при нем-то она всегда хорошо выглядела, а тут на ней было какое-то странное одеяние, в волосы у лба воткнут большой гребень, и она сама (без помощи служанок) накладывала рис в чашку. Очень неприятно ему стало, вернулся он назад и больше уж к ней не ходил. А кавалер этот был внуком императора.

В давние времена жила одна младшая фрейлина, прислуживающая государю Нара-но микадо. И лицом и статью была она необыкновенно хороша, и многие сватались к ней, и придворные разные выражали ей свое желание завязать отношения, но она ни с кем не встречалась. А не лежало у нее к этому сердце потому, что безгранично полюбила она императора. И как-то государь призвал ее к себе. Но потом не призывал более, и она безгранично затосковала. И ночью и днем все он был на сердце, все вспоминала его, с любовью и тоской вспоминала. А государь хоть и призывал ее, но после ни о чем не вспоминал. А ведь она все время при нем была, ему служила. И сделалось ей так горько, что хоть на свете не живи. Вот ночью, втайне ото всех бросилась она в пруд Сарусава. И даже когда бросилась она, государь и не знал ничего, дошла эта весть до его ушей, когда люди заговорили про это. Очень он опечалился и соизволил отправиться к этому пруду и повелел придворным слагать стихи. Какиомото-но Хитомаро:

Милой моей

волосы спутанные —

как водоросли,

что растут в пруду Сарусава.

О, как это печально,—

сложил он, и тогда император:

До чего бессердечен

этот пруд Сарусава!

Зачем он не высох,

когда погрузились в него

милой моей рукава? —

так он сложил. И вот, повелев, чтобы этот пруд считали ее могилой, во дворец вернулся. В давние времена у одного дайнагона была дочь-красавица, и он лелеял ее, думая, что со временем она будет служить императору. И вот служивший неподалеку от дворца человек в чине удонэри — уж как это случилось, неизвестно, — но ее увидел. А увидев, как она хороша и лицом и статью, он позабыл обо всем на свете. Запала она ему в душу, ночью и днем очень он тосковал, терзался, чуть не заболел и послал ей передать: «Мне непременно надо тебе сказать кое-что». Она в ответ: «Удивительно, что же?» — и вышла к нему. А он уж подготовил все, чтобы ее похитить, и без промедления схватил в объятия, посадил на лошадь и, не различая ни ночи ни дня, умчал ее в страну Митиноку. В месте, что зовется гора Асака уезда Асака, построил он хижину, поселил девушку там, стал ходить в деревню за едой, чтобы ее кормить, и так протекли годы и месяцы. Когда уходил он, она одна оставалась в горах, ничего не ела, а бесконечно печалилась в одиночестве. И вот понесла она дитя. Как-то он ушел за едой и не возвращался дня три-четыре. Она же, измучившись в ожидании, вышла из дому, отправилась к горному колодцу и, увидев свое отражение в воде, все недоумевала — так непохоже было на нее прежнюю. У них ведь и зеркала не было, она и не знала, каким стало ее лицо, и, вдруг увидев, ужаснулась, стало ей стыдно. И тогда она сложила:

На Асака — Мелкой горе

даже тень различима

в горном колодце.

Быть может, и эта любовь

попросту мелкой была?..

сложив это, она записала стихи на дереве и, вернувшись в хижину, скончалась. Он же, набрав всякой снеди, пришел домой, увидел, что она умерла и лежит ничком, и был потрясен до глубины души. Прочитал он стихи, что были написаны у горного колодца, вернулся в хижину и, одолеваемый горестью, лег рядом с ее телом и умер. Дела эти очень давние.

Сэй-Сенагон

Из книги «Записки у изголовья»

ТО, ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ СЕРДЦЕ СИЛЬНЕЕ БИТЬСЯ

Как взволновано твое сердце, когда случается: Кормить воробьиных птенчиков.

Ехать в экипаже мимо играющих детей. Лежать одной в покоях, где курились чудесные благовония.

Заметить, что драгоценное зеркало уже слегка потускнело.

Слышать, как некий вельможа, остановив свой экипаж у твоих ворот, велит слугам что-то спросить у тебя.

Помыв волосы и набелившись, надеть платье, пропитанное ароматами. Даже если никто тебя не видит, чувствуешь себя счастливой.

Ночью, когда ждешь своего возлюбленного, каждый легкий звук заставляет тебя вздрагивать: шелест дождя или шорох ветра.

То, что дорого как воспоминание

Засохшие листья мальвы.

Игрушечная утварь для кукол.

Вдруг заметишь между страницами книги когда-то заложенные туда лоскутки сиреневого или пурпурного шелка.

В тоскливый день, когда льют дожди, неожиданно найдешь старое письмо от того, кто когда-то был тебе дорог.

Веер «Летучая мышь» — память о прошлом лете.

В седьмом месяце года стоит невыносимая жара

В седьмом месяце года стоит невыносимая жара. Всюду подняты створки ситоми, но даже ночью трудно уснуть.

Проснешься посреди ночи, когда в небе ослепительно сияет луна, и смотришь на нее, не вставая с ложа, — до чего хороша!

Но прекрасна и безлунная ночь. А предрассветный месяц? К чему здесь лишняя похвала!

Как приятно, когда свежая цветная циновка постелена на гладко отполированных досках пола, возле самой веранды. Церемониальный занавес неразумно помещать в глубине покоя, его место — возле приоткрытых ситоми, не то на душе становится тревожно.

Возлюбленный, верно, уже удалился. Дама дремлет, с головой накрывшись светло-лиловой одеждой на темной подкладке. Верхний шелк уже, кажется, слегка поблек? Или это отливает глянцем густо окрашенная и не слишком мягкая парча? На даме нижнее платье из шелка цвета амбры или, может быть, палевого шелка-сырца, алые шаровары. Пояс еще не завязан, его концы свисают из-под платья.

Пряди разметанных волос льются по полу волнами… С первого взгляда можно понять, какие они длинные.

В предутреннем тумане мимо проходит мужчина, возвращаясь домой после любовной встречи. На нем шаровары из переливчатого пурпурно-лилового шелка, сверху наброшена «охотничья одежда», такая прозрачная, словно бы и нет ее. Под легким светлым платьем сквозят алые нижние одежды. Блестящие шелка смочены росой и обвисли в беспорядке. Волосы на висках растрепаны, и он глубже надвинул на лоб свою шапку цвета воронова крыла. Вид у него несколько подгулявший.

Возвращаясь от своей возлюбленной, он полон заботы. Надо написать ей письмо как можно скорее, «пока не скатились капли росы с утреннего вьюнка», думает он, напевая по дороге: «На молодых ростках конопли…»

Но вдруг он видит, что верхняя створка ситоми приподнята. Он чуть отодвигает край шторы и заглядывает внутрь.

«Должно быть, с этого ложа только что встал возлюбленный… И, может быть, как я, он сейчас по дороге домой любуется блеском утренней росы…»

Эта мысль кажется ему забавной.

У изголовья женщины, замечает он, брошен широко раскрытый веер, бумага отливает пурпуром, планки из дерева магнолии.

На полу возле занавеса рассыпаны в беспорядке сложенные в несколько раз листки бумаги Митиноку, светло-голубые или розовые.

Дама замечает присутствие чужого, она выглядывает из-под наброшенной на голову одежды. Мужчина, улыбаясь, смотрит на нее. Он не из тех, кого надо избегать, но дама не хочет встречи с ним. Ей неприятно, что он видел ее на ночном ложе.

— В долгой дреме после разлуки? — восклицает он, перегнувшись до половины через нижнюю створку ситоми.

— В досаде на того, кто ушел раньше, чем выпала роса, — отвечает дама.

Может быть, и не следовало писать о таких безделицах как о чем-то значительном, но разговор их, право, был очень мил.

Мужчина придвигает своим веером веер дамы и нагибается, чтобы его поднять, но дама пугается, как бы он не приблизился к ней. С сильно бьющимся сердцем она поспешно прячется в глубине покоя.

Мужчина поднимает веер и разглядывает его.

— От вас веет холодом, — бросает он с легким оттенком досады.

Но день наступил, слышен людской говор, и солнце уже взошло.

Только что он тревожился, успеет ли написать послание любимой, пока еще не рассеялся утренний туман, и вот уже совесть упрекает его за небрежение.

Но тот, кто покинул на рассвете ложе этой дамы, не столь забывчив. Слуга уже принес от него письмо, привязанное к ветви хаги. На цветах еще дрожат капли росы. Но посланный не решается отдать письмо, ведь дама не одна. Бумага цвета амбры пропитана ароматом и сладко благоухает.

Дольше медлить неловко, и мужчина уходит, улыбаясь при мысли, что в покоях его возлюбленной могло после разлуки с ним, пожалуй, случиться то же самое.

То, отчего вчуже берет стыд

Тайники сердца мужчины, склонного к любовным похождениям.

Вор притаился в углу и, незаметно для всех, подсматривает. Пользуясь темнотой, кто-то украл вещицу и спрятал у себя за пазухой. Должно быть, вору забавно видеть, как другой человек делит с ним его сердечную склонность.

Монаху с чутким слухом приходится часто смущаться, когда он ночью читает молитвы в знатном доме.

Собираются молоденькие прислужницы, начинают судачить и высмеивать людей. Монах все слышит через тонкую перегородку, ему тяжело и совестно.

Иногда старшая придворная дама пробует их пристыдить:

— Что за поведение! Не шумите так!

Им хоть бы что! Продолжают болтать, пока не заснут от усталости… А монах долго не может опомниться от стыда.

Мужчина уже охладел к своей возлюбленной, но он старается обманными речами укрепить в ней доверие к его чувству. Это постыдно!

И еще хуже, если мужчина, который пользуется славой человека искреннего в любви и добросердечного, ведет себя так, что женщина даже и усомниться в нем не может. А между тем он не только лукавит перед ней в глубинах своей души, но и на словах открыто предает ее. Он рассказывает о своей возлюбленной сплетни другим женщинам, точно так же, как чернит их в беседах с ней.

А она, понятно, не подозревает этого и радуется, слыша, как он умаляет других. Значит, любит ее одну. Какой низкий обман!

Зачем же тогда ей смущаться, если она встретит на своем пути другого человека, который хоть немного любит ее? Пусть прежний друг сочтет ее бессердечной, она вправе порвать с ним, в этом нет ничего постыдного.

Разлука трудна для женщины. Она сожалеет о прошлом, страдает, а мужчина остается равнодушным. «Что у него за сердце?» — с болью думает она.

Но самое ужасное, когда мужчина обольстит какую-нибудь придворную даму, у которой нет в жизни опоры, и после бросит ее, беременную, на произвол судьбы. Знать, мол, ничего не знаю.

То, что утратило цену

Большая лодка, брошенная на берегу во время отлива. Высокое дерево, вывороченное с корнями и поваленное бурей.

Ничтожный человек, распекающий своего слугу.

Земные помыслы в присутствии Святого мудреца. Женщина, которая сняла парик и причесывает короткие жидкие пряди волос.

Старик, голый череп которого не прикрыт шапкой.

Спина побежденного борца.

Жена обиделась на мужа по пустому поводу и скрылась неизвестно где. Она думала, что муж непременно бросится искать ее, но не тут-то было, он спокоен и равнодушен, а ей нельзя без конца жить в чужом месте, и она поневоле, непрошеная, возвращается домой.

Женщина в обиде на своего возлюбленного, осыпает его горькими упреками. Она не хочет делить с ним ложе и отодвигается как можно дальше от него. Он пытается притянуть ее к себе, а она упрямится.

Наконец с него довольно! Он оставляет ее в покое и, укрывшись с головой, устраивается на ночь поудобнее.

Стоит зимняя ночь, а на женщине только тонкая одежда без подкладки. В увлечении гнева она не чувствовала холода, но время идет — и стужа начинает пробирать ее до мозга костей.

В доме все давно спят крепким сном. Пристойно ли ей встать с постели и одной бродить в потемках? Ах, если бы раньше догадаться уйти! Так думает она, не смыкая глаз.

Вдруг в глубине дома раздаются странные, непонятные звуки. Слышится шорох, что-то поскрипывает… Как страшно!

Тихонько она придвигается к своему возлюбленному и пробует натянуть на себя край покрывала. Нелепое положение!

А мужчина не хочет легко уступить и притворяется, что заснул!

Те, у кого удрученный вид

Кормилица ребенка, который плачет всю ночь.

Мужчина, снедаемый вечной тревогой. У него две любовницы, одна ревнивей другой.

Заклинатель, который должен усмирить сильного демона. Хорошо, если молитвы сразу возымеют силу, а если нет? Он тревожится, что люди будут над ним смеяться, и вид у него как нельзя более удрученный.

Женщина, которую страстно любит ревнивец, склонный к напрасным подозрениям. И даже та, что в фаворе у «Первого человека в стране» — самого канцлера, не знает душевного покоя. Но, правда, ей-то все равно хорошо!

Люди, которых раздражает любая безделица.

Во время восьмой луны я видела молодую женщину…

Во время восьмой луны я видела молодую женщину, страдавшую от жестокой боли в груди. Белое платье мягко струилось на ней, складчатые штаны — хакама — были надеты с умелым изяществом, верхняя одежда цвета астры-сион пленяла красотой.

Придворные дамы — подруги больной — приходили к ней целыми группами, а у входа в ее покои собралось множество знатных юношей.

— Какая жалость! Часто ли она от этого страдает? — спрашивали они с довольно равнодушным видом.

А тот, кто любил ее, искренне тревожился о ней, но любовь их была тайной, вот почему, боясь чужих глаз, он лишь стоял поодаль и не смел к ней приблизиться.

Больная дама связала сзади в пучок свои прекрасные длинные волосы и села на постели, жалуясь, что ее мутит. Но все равно она была так прелестна!

Императрица, узнав о том, как она страдает, прислала придворного священника с очень красивым голосом, чтобы читать сутры. Позади церемониального занавеса устроили для него сиденье.

В тесную комнату, где и пошевелиться-то негде, пришли толпой придворные дамы, желавшие послушать чтение. Не отгороженные ничем, они были открыты для постороннего взгляда, и священник, возглашая молитвы, не раз украдкой на них посматривал, что, боюсь я, могло навлечь на него небесную кару.

Одиноко живущий искатель любовных приключений…

Одиноко живущий искатель любовных приключений провел где-то ночь и вернулся домой на рассвете. Он не ложится отдохнуть, хотя его клонит в сон, но вынимает тушечницу, заботливо растирает тушь и, не позволяя своей кисти небрежно бежать по бумаге, вкладывает душу и сердце в послание любви для той, которую только что покинул.

Как он хорош в своей свободной позе!

На нем легкая белая одежда, а поверх нее другая — цвета желтой керрии или пурпурно-алая. Рукава белой одежды увлажнены росой, и он, кончая писать, невольно бросает на них долгий взгляд… Наконец письмо готово, но он не отдает его первому попавшемуся слуге, а выбирает достойного посланца — какого-нибудь юного пажа — и шепчет ему на ухо свой наказ. Паж уходит, господин задумчиво смотрит ему вслед и тихонько повторяет про себя подходящие к его настроению стихи из разных сутр.

Тут служанка говорит ему, что в глубине покоев готовы для него завтрак и умывание. Он входит в дом, но, опершись на столик для письма, пробегает глазами книги китайской поэзии и громко скандирует захватившие его стихи.

Но вот он омыл руки, надел на себя лишь один кафтан без других одежд и начинает читать на память шестой свиток Сутры лотоса, — похвальное благочестие.

В это время возвращается посланный (как видно, дама жила неподалеку) и подает тайный знак господину. Тот сразу прерывает молитвы и всей душой предается чтению ответного письма, а это, думается мне, греховный поступок.

В знойный летний полдень…

В знойный летний полдень не знаешь, что делать с собой. Даже веер обдает тебя неприятно теплым ветерком… Сколько ни обмахивайся, нет облегчения. Торопишься, задыхаясь от жары, смочить руки ледяной водой, как вдруг приносят послание, написанное на ослепительно-алом листке бумаги, оно привязано к стеблю гвоздик в полном цвету.

Возьмешь послание — и на тебя нахлынут мысли: «Да, неподдельна любовь того, кто в такую удушливую жару взял на себя труд написать эти строки!»

В порыве радости отброшен и позабыт веер, почти бессильный навеять прохладу…

В южных или, может быть, восточных покоях…

В южных или, может быть, восточных покоях, выходящих на открытую веранду, доски пола так блестят, что в них все отражается как в зеркале. Возле веранды постелены свежие нарядные циновки и установлен церемониальный занавес высотой в три сяку. В эту летнюю ночь его легкий шелк словно навевает прохладу… Стоит чуть-чуть дернуть занавес, как он скользит в сторону и открывает глазам даже больше, чем ожидалось.

Молодая госпожа спит на своем ложе в тонком платье из шелка-сырца и алых шароварах. Она набросила себе на ноги ночную одежду темно-лилового цвета, еще тугую от крахмала.

При свете подвешенной к карнизу лампы видно, что на расстоянии примерно двух колонн от ложа госпожи высоко подняты бамбуковые шторы. Две придворных дамы несут там ночную службу. Несколько служанок дремлют, прислонившись спиной к низкой загородке — нагэси, отделяющей покои от веранды, а подальше, позади опущенных штор, спят, сбившись вместе, другие служанки.

На дне курильницы еще тлеет огонек. Тихая и грустная струйка аромата родит в сердце щемящее чувство одиночества.

Уж далеко за полночь раздается негромкий стук в ворота. И, как всегда, наперсница госпожи, посвященная в тайны ее сердца, выходит на стук и, загораживая собою гостя от любопытных глаз, с настороженным видом ведет его в покои к госпоже.

Странная сцена для такого дома!

Кто-то возле влюбленной пары прекрасно играет на цитре, но так тихо трогает струны легким прикосновением пальцев, что еле-еле слышишь музыку даже в те минуты, когда замирает звук речей… Как хорошо!

Тюдзе Наринобу — сын принца-монаха…

Тюдзе Наринобу — сын принца-монаха, бывшего некогда главой военного ведомства, обладает красивой наружностью и приятным нравом.

Какую боль должна была почувствовать дочь губернатора провинции Ие, когда Наринобу покинул ее и бедняжке пришлось уехать со своим отцом и похоронить себя в глуши.

Узнав, что она тронется в путь с первыми лучами зари, Наринобу, нет сомнения, пришел к ней накануне вечером. До чего же он, наверно, был хорош в своем шелковом кафтане, когда прощался с ней при бледном свете предрассветного месяца!

Он частенько наведывался ко мне потолковать и с полной откровенностью называл черное черным, рассуждая о поведении некоторых близких ему особ.

Была при дворе одна дама — звали ее Хебу, которая усердно соблюдала День удаления от скверны.

Она желала, чтобы ее именовали не иначе, как родовым прозвищем Тайра, потому, видите ли, что ее удочерила какая-то семья, принадлежащая к этому роду.

Но молодые дамы смеялись над такими претензиями и нарочно называли эту даму именем подлинного ее рода.

Внешности она была ничем не примечательной, до красавицы далеко, но в обществе держалась неглупо и с достоинством.

Государыня как-то раз заметила, что насмехаться над человеком непристойно, но из недоброжелательства никто не передал ее слов молодым фрейлинам.

В то время я проживала во дворце на Первом проспекте, где мне была отведена маленькая, очень красивая комната возле веранды, глядевшая прямо на Восточные ворота. Я делила ее с Сикибу-но омото, не разлучаясь с ней ни днем ни ночью, и мы не допускали к себе никого из неприятных нам людей. Сама государыня нередко навещала нас.

Однажды мы решили провести ночь в главном здании и улеглись рядом в передних покоях на южной стороне дворца.

Вскоре кто-то начал громко звать меня, но мы не хотели вставать и сделали вид, что спим.

Однако посетитель не унимался.

— Разбудить их, они притворяются, — приказала императрица.

Эта самая Хебу явилась к нам и начала толкать и звать, но мы не шелохнулись.

Она пошла сказать гостю:

— Я не могу их добудиться, — потом уселась на веранде и завела с ним разговор. Мы думали, это ненадолго, но часы текли, забрезжил рассвет, а беседе их все не было конца.

— А ведь это Наринобу, — с приглушенным смешком шепнула мне Сикибу-но омото, но гость на веранде оставался в блаженном неведении, думая, что мы ничего не слышим.

Наринобу провел в беседе всю ночь и ушел только на заре.

— Что за ужасный человек! — говорила Сикибу-но омото. — Пусть теперь придет к нам, не добьется от меня ни слова. И о чем, хотела бы я знать, толковали они всю ночь напролет?

Но тут вдруг Хебу отодвинула скользящую дверь и вошла к нам. Она услышала, что мы говорим о чем-то в столь ранний час.

— Человек явился на свидание, не испугавшись проливного дождя, как не пожалеть его? Пускай за ним в прошлом водились вины, но, по-моему, можно простить ему любые прегрешения за то, что он пришел в ненастную ночь, промокший до нитки.

С какой стати Хебу взялась поучать меня? Положим, если возлюбленный посещал тебя и вчера, и позавчера, и третьего дня, то когда он является к тебе еще и сегодня, в проливной дождь, твое сердце тронуто… Так значит, он не в силах разлучиться с тобой на единую ночь.

Но если он долгое время не показывался на глаза, оставив тебя терзаться неизвестностью, и вдруг пожаловал в дождливую ночь, то позволительно усомниться в его искренности. Впрочем, каждый судит по-своему.

Наринобу любит беседовать с одной женщиной, которая много видела, много знает, наделена проницательным умом и (как ему кажется) отзывчивым сердцем. Но он посещает еще и других дам, есть у него и законная жена. Часто приходить он не может.

И все же он вдруг явился в такую ужасную погоду! Уж не рассчитывал ли он, что свет заговорит с похвалой о его постоянстве? Но зачем он стал бы изобретать такие хитрые уловки, чтобы произвести впечатление на женщину, к которой совсем равнодушен?

Как бы там ни было, когда идет дождь, меня душит тоска. Я забываю что всего лишь вчера радовалась ясному и чистому небу. Все вокруг мне кажется таким мрачным даже в роскошных покоях дворца. А если приютивший меня дом не отличается красотой, тогда я думаю только об одном: «Скорей бы, скорее кончился этот несносный дождь!»

Порою на душе у меня бывает смутно, ничто не радует, ничто не волнует меня, и только лунный свет по-прежнему имеет власть надо мной. Я теряюсь мыслями в прошлом, уношусь в будущее. Передо мной так ясно, как никогда, встают картины, прекрасные или печальные. Вот если какой-нибудь человек вспомнит обо мне и посетит меня в лунную ночь, я буду безмерно ему рада, хотя бы он до того не бывал у меня десять или двадцать дней, месяц, год или даже долгих семь-восемь лет.

Пусть даже он посетит меня в таком доме, где мне нельзя принять гостя, где надо опасаться чужих глаз, я все равно обменяюсь с ним словами, хотя бы пришлось вести беседу, стоя на ногах, а если есть возможность приютить его на ночь, непременно удержу до утра.

Когда я гляжу на светлую луну, я вспоминаю о тех, кто далеко, в памяти воскресает давно забытое. Я снова, как будто это случилось сейчас, переживаю радости, тревоги, волнения былых дней.

Повесть «Комано», по моему мнению, не из лучших, язык устарел, она скучновата, но мне нравится место, где герой, вспоминая былое, достает летний веер, источенный молью, и читает стихи:

Спокойно коню доверюсь…

Оттого ли, что дождь кажется мне унылым и непоэтичным, но я ненавижу его, даже если из пролетной тучки брызнет несколько капель. Стоит только полить дождю — и все пропало! Самые великолепные церемонии, самые удивительные праздничные зрелища теряют всякий смысл. Так почему же я непременно Должна была прийти в восторг, когда ко мне явился человек, вымокший с головы до ног?

Возлюбленный девушки Отикубо, тот самый, который посмеивался над господином Катано, вот кто мне по душе!

Он пришел не только в дождливую ночь, но посещал свою любимую и накануне, и третьего дня, — это и достойно похвалы. Но неприятно читать, как он мыл ноги. До чего же они были залеплены грязью!

Когда меня посетит друг в ненастную бурную ночь, веришь его любви, и на душе становится радостно!

Но особенно я счастлива, если гость придет ко мне в снежную ночь.

Как чудесно, когда мужчина является к своей возлюбленной, весь запорошенный снегом, шепча стих из песни:

Сумею ли забыть?

Тайное свидание, само собой, больше волнует сердце, чем обычный визит на глазах у всех, но в обоих случаях женщина чувствует радостную гордость.

Его занесенные снегом одежды выглядят так необычно! Все на нем покажется прекрасным: «охотничья одежда», светло-зеленый наряд куродо и, уж разумеется, придворный кафтан. Даже будничный короткий кафтан, какие носят куродо шестого ранга, не оскорбит глаз, если он влажен от снега.

Бывало, раньше куродо ночью в любую погоду являлись на свидание к дамам в своих лучших одеждах и, случалось, выжимали из них воду струей.

Теперь они и днем их не наденут. Какое там, приходят к даме в самом будничном виде.

А уж до чего хороши были куродо в одежде начальников гвардии!

Впрочем, боюсь, что после моих слов любой мужчина сочтет своим долгом отправиться к своей возлюбленной под проливным дождем.

В ясную ночь, когда ослепительно горит луна, кто-то бросил письмо в покои, где спит дама. На листке великолепной алой бумаги написано только: «Пускай не знаешь ты…»

При свете луны дама читает эти слова. Прекрасная картина!

Разве это могло бы случиться в темную дождливую ночь?

Один человек всегда посылал мне письмо…

Один человек всегда посылал мне письмо на другое утро после любовной встречи.

Но вдруг он сказал мне:

— К чему лишние слова? Обойдемся без долгих объяснений. Мы встретились в последний раз. Прощайте!

На другой день от него ни слова.

Обычно он спешил прислать письмо с первыми лучами зари. Неудивительно, что я провела весь день в тоске.

«Значит, его решение твердо», — думала я.

На второй день с утра зарядил дождь. Настал полдень, а вестей все не было.

«Всему конец, он больше меня не любит», — сказала я себе.

Вечером, когда я в сумерках сидела на веранде, слуга, прятавшийся под большим зонтом, принес мне письмо. С каким нетерпением я открыла его и прочла. Там стояли лишь слова: «Как от дождей прибывает вода…»

Но сотни стихотворений не могли бы мне сказать больше!

Сегодня утром на небе не было ни облачка…

Сегодня утром на небе не было ни облачка, но вскоре его заволокли тяжелые тучи, все кругом потемнело, пошел густой снег, и на душе стало так грустно! Скоро выросли белые горы, а снег все сыпал и сыпал с прежней силой.

Вдруг я увидела человека с тонким и стройным станом, по виду из телохранителей какого-нибудь знатного господина. Прикрываясь зонтом от снега, он вошел во двор сквозь боковую дверцу в ограде, и я с любопытством наблюдала, как он вручил письмо той, кому оно предназначалось. Письмо было написано на листке бумаги Митиноку или, может быть, на белом листке с узорами, сложено в узкую полоску и завязано узлом. Тушь, видимо, замерзла от холода, и черта, проведенная вместо печати, к концам становилась заметно тоньше. Там, где был затянут узел, бумага смялась и волнилась мелкими морщинками.

Местами тушь чернела густыми пятнами, а кое-где шли тонкие бледные штрихи. Строки тесно лепились друг к другу на обеих сторонах листка.

Дама читала и перечитывала письмо снова и снова. Но вот удивительно, мое дело было сторона, а я волновалась: что говорилось в этом письме? Иногда дама чему-то улыбалась, и тогда любопытство разбирало меня еще сильнее.

Но я стояла слишком далеко и могла смутно догадываться лишь, что означают слова, четко написанные черной тушью.

* * *

Женщина, прекрасная лицом, с длинной челкой волос на лбу, получила письмо ранним утром, когда еще не рассеялся ночной сумрак. Она не в силах дождаться, пока зажгут огонь в лампе, но берет щипцами горящий уголек из жаровни и при его тусклом свете напряженно вглядывается в строки письма, пробуя хоть что-нибудь разобрать. До чего она хороша в это мгновение!

Мурасаки Сикибу

из «Повести о блистательном принце Гэндзи»

В ДОЖДЛИВУЮ НОЧЬ

Лил долгий, беспрерывный дождь. Во дворце по какому-то случаю блюли пост, и Гэндзи целыми днями пребывал в личных покоях. Его тесть — канцлер все это время был недоволен им, досадовал на него за его легкомыслие, но все же продолжал посылать ему различные наряды и всякие редкостные вещи. Сыновья же канцлера постоянно бывали у Гэндзи, навещая его в его дворцовых покоях.

Один из них — царской крови по матери, бывший тогда в звании Тюдзё, был особенно дружен с Гэндзи. Они вместе веселились, вместе развлекались, и Гэндзи чувствовал себя с ним ближе и приятнее, чем со всеми другими.

У этого Тюдзё также не лежало сердце к своему жилищу у тестя, где о нем так заботились и за ним так ухаживали: подобно Гэндзи, он был большим ветреником. В доме отца у него также было прекрасно устроенное помещение, и когда Гэндзи случалось бывать у своего тестя, Тюдзё не отходил от него: он проводил с Гэндзи целые дни и ночи, — то за наукой, то за удовольствиями, не отставал, в общем, от него и ни в чем ему особенно не уступал. Они были неразлучны, и естественно, что уже более не стеснялись друг друга и не скрывали друг от друга ничего, что у них было на сердце: так дружны они были.

И вот в этот сырой вечер, когда все время тоскливо лил дождь, во дворце было мало народу. И у Гэндзи в покоях было тише, чем обыкновенно. Они сидели вдвоем с Тюдзё у светильника и читали.

Тюдзё обратил внимание на лежавшие на этажерке рядом с Гэндзи различные письма. Взяв их в руки, он чрезвычайно ими заинтересовался и во что бы то ни стало захотел узнать их содержание.

«Будь здесь что-нибудь достойное внимания, я тебе, пожалуй, показал бы. Но, право, все эти письма ничего не стоят». И Гэндзи не давал ему читать.

«Именно вот такие, написанные без всяких стараний… такие, которые, ты не хотел бы показывать другим, — вот они-то меня и интересуют. А обычные письма — они знакомы и мне, хоть я, конечно, в счет и не могу идти… Обычные письма присылают те, кому это полагается, даже и мне, хоть я и не могу равняться с тобой… Интересно взглянуть на письма интимные, где какая-нибудь женщина ревнует своего возлюбленного иль где она в сумерках нетерпеливо ждет его…» — так упрекнул своего друга Тюдзё, и Гэндзи перестал мешать ему: ведь те письма, которые были ему особенно дороги, которые надлежало бы таить от всех, он не положил бы здесь, на этажерке, на виду у всех; такие у него были запрятаны далеко, а эти — здесь… они, конечно, были второстепенные.

Проглядывая все эти письма, Тюдзё заметил: «Ну и разные же бывают женщины на свете!» — и стал допрашивать Гэндзи: «Это письмо от такой-то? А это — от такой-то?» — и то разгадывал верно, то высказывал совершенно несообразные предположения… «Вот потеха!» — подумал Гэндзи. Никакого прямого ответа он Тюдзё не давал, только морочил его, пока наконец не отобрал у него все письма и не спрятал их.

«У тебя самого их, наверно, много, — проговорил он. — На твои письма хотелось бы мне взглянуть… Покажешь, — и дверцы этого шкафчика раскроются для тебя настежь!»

«Ну, вряд ли у меня найдется что-нибудь, на что стоило бы тебе взглянуть!» — возразил Тюдзё, и у них начался такой разговор.

«Да! Мало женщин, о которых можно было бы сказать: «Вот это так женщина!» Мало таких, которые были бы безупречны во всем… Из своего знакомства с ними я все более и более убеждаюсь в этой истине. Есть, конечно, — и даже довольно много женщин, кое-что смыслящих в нежных чувствах; женщин, что умеют искусно писать, умеют вовремя ответить подходящим стихотворением…

В известной среде их можно найти довольно много. Но если, задумаешь выделить какую-нибудь одну, очень редко случается, чтобы какая-нибудь из них смогла бы удовлетворить всем требованиям.

По большей части женщины чрезвычайно гордятся тем, что каждая из них умеет, и ни во что не ставят всех остальных… Это действует так неприятно! Слышишь, например, о какой-нибудь девушке, что всю свою юность проводит в родительском доме, никуда не выходя; около которой безотлучно родители: лелеют ее, берегут… Слышишь, что у ней такие-то и такие достоинства, — и сердце начинает волноваться. Красива будто собою, не очень робка и застенчива, молода, не затронута еще светом; отдается целиком, по примеру других, одному какому-либо искусству — музыке или поэзии, достигает в этом успеха… Видевшие ее — умалчивают о ее недостатках и расписывают лишь одни ее совершенства. Ну, как станешь относиться к такой — так, без всякого основания, — с пренебрежением иль недоверием: «Неужто, мол, так и на самом деле? Не может этого, мол, быть!» Знакомишься, чтоб убедиться, так ли это, — и редко случается, чтоб по мере знакомства с нею такая женщина не стала терять в глазах все больше и больше», — вздыхал Тюдзё с удрученным видом.

Гэндзи слушал все это и, хоть и не во всем, но все же кое в чем был согласен. Улыбнувшись, он заметил:

«А разве существуют женщины, совершенно лишенные каких-бы то ни было достоинств?»

«А кто же с такими имел бы дело?» — воскликнул Тюдзё. «Таких женщин, которые бы положительно ни к чему не были пригодны, которые вызывали бы одно лишь чувство досады, таких женщин так же мало, как и совершенных, — таких, которых можно было бы считать замечательными во всех отношениях. Эти последние — только на вид совершенны. Вполне естественно: рождены они в благородных домах, получили надлежащее воспитание, — и если и есть у них недостатки, они все прикрыты. Вот в средних слоях общества — там у каждой женщины виден ее нрав, все ее сердце… Там много всяких различий. Что же касается тех, кто принадлежит к низшим слоям, — ну, на тех и внимания обращать не стоит!» — говорил Тюдзё с видом человека, от которого ничего не утаилось. Гэндзи, заинтересовавшись, спросил:

«Что это за слои, о которых ты говоришь? Кого ты относишь к этим трем слоям? Ведь случается, что люди — благородные по происхождению — по какой-нибудь причине теряют свое значение, их положение становится низким, и они более ничего уже собою не представляют. Или же так: человек простой, но возвышается до звания аристократа; начинает с самодовольным видом разукрашивать свой дом, старается никому не уступить ни в чем… Куда следует отнести вот таких?»

В этот момент появилось двое новых приятелей Гэндзи — Самма-но ками и То-но сикибу-но дзё, зашедших к нему вместе прокоротать время поста. Оба они были большими ветрениками и понимали толк в вещах.

Тюдзё радостно приветствовал их, и стали они рассуждать и спорить по поводу различий в женских характерах в зависимости от разных слоев общества. И наговорили они столько такого, что и слушать бы не хотелось!

Первым заговорил Самма-но ками.

«Как бы человек ни попадал в аристократы, но если происхождение у него не такое, какое требуется, — и отношение света к нему, несмотря ни на что, совершенно особое. С другой стороны, — какого бы благородного происхождения человек ни был, но если он почему-нибудь — благодаря ли отсутствию поддержки в других иль просто в силу изменившихся обстоятельств — теряет свое положение, то природа природой, но среди всех житейских недостатков и в нем появляются скверные черты. И тех и других, по-моему, следует отнести одинаково к среднему слою общества.

Иль возьмем, например, провинциальных сановников… Служа в провинции, они образуют как бы свой особый класс, однако и в их среде наблюдаются свои различия. В наше время стало возможным и из их среды выделять некоторых — вполне достойных во всех отношениях.

Точно так же: по сравнению со скороспелой знатью — куда лучше некоторые из тех, кто хоть и не дошел еще до звания советника, хоть и находится еще всего лишь в третьем или четвертом ранге, но тем не менее пользуется общим расположением света, сам — не такого уж низменного происхождения, живет себе в свое удовольствие. Так как в доме у таких недостатка ни в чем нет, то и воспитывают они своих дочерей обыкновенно, не щадя средств, — блестяще. И женщин, пренебрегать коими никак не приходится, в их среде появляется очень много. Случается даже — и нередко, — что эти женщины, появляясь при дворе, снискивают совершенно неожиданное для них высочайшее благоволение».

«Выходит, значит, что женщин следует различать в зависимости от степени их богатства?» — заметил, смеясь, Гэндзи.

«На тебя не похоже! Говоришь что-то несуразное…» — напал на него Тюдзё.

Самма-но ками меж тем продолжал:

«Когда в тех семьях, где все хорошо, и род и репутация, появляется вдруг женщина с каким-нибудь недостатком, все вокруг начинают говорить: «Как это из такой семьи и могла выйти такая особа?» — и отвертываются от нее. А если такая женщина прекрасна во всех отношениях — считают это само собою разумеющимся, никто не подивится, никто не скажет: «Вот это изумительно!»

Не буду говорить о высших из высших… до которых нам не достать. Скажу только, что мне бесконечно нравятся те случаи, когда где-нибудь в заброшенном, заросшем травою, ветхом домике вдруг оказывается сокрытым в полной неизвестности для всех, какое-нибудь прелестное существо. «Как это так она могла остаться до сих пор не замеченной никем!» — подумаешь при этом: так не ожидаешь этого всего… И сердце на диво привязывается к ней. Взглянешь на ее отца: старый, противный, толстый… старший брат — с омерзительной физиономией… И вдруг, — именно у них в доме, где никак не ждешь ничего особенного, — где-нибудь там, на женской половине, оказывается дочь — с самыми лучшими качествами, не совсем неумелая даже и в изящном искусстве! Пусть это будет даже какой-нибудь пустяк, но может ли это не нравиться именно своей неожиданностью? Разумеется: включать их в число совершенно безупречных во всех отношениях — нельзя, но и пройти равнодушно мимо них — тоже трудно», — закончил Самма-но ками и бросил взгляд на Сикибу-но дзё.

«Моя сестра пользуется как раз такой репутацией… не о ней ли он говорит?» — подумал последний, но не промолвил ни слова.

«Что такое он там говорит! Хороших женщин трудно найти даже в самом высшем кругу…» — подумал Гэндзи.

В мягко облегающем тело белом нижнем кимоно, с накинутой свободно поверх него одной лишь простой верхней одеждой, с распущенными завязками — фигура Гэндзи, дремавшего, прислонившись к чему-то, при свете светильника была очаровательна… так, как хотелось бы даже для женщины! Да! Для такого, как он, — даже если выбрать высшую из высших, и то, казалось, было бы недостаточно!

Остальные трое продолжали говорить о различных женщинах. Самма-но ками снова повел речь:

«Посмотришь на женщин в свете: как будто бы все они хороши: но захочешь сделать какую-нибудь из них своею, связать со своею жизнью, — оказывается, так трудно выбрать даже из очень многих. Так бывает и с мужчинами: так трудно найти такого человека, который мог бы, служа в правительстве, быть надежной опорой государства, который оказался бы вполне, по-настоящему, пригодным для этой цели. Впрочем, в деле управления государством положение таково, что, как бы человек ни был мудр и способен, он один иль с кем-нибудь вдвоем править не может: высшим помогают низшие, низшие подчиняются высшим… Каждый уступает другому его область. В тесных же пределах семьи хозяйка дома должна одна думать обо всем. И вот тут-то и обнаруживаются недостатки и скверные черты характера. Думаешь примириться с этим обстоятельством: «Ну, — не это, так то. Не в одном, так в другом», — но даже и при такой снисходительности достойных оказывается мало. Стремишься вовсе не к тому, чтобы из пустой прихоти сердца переходить от одной к другой. Нет! Хочешь найти себе одну-единственную, но такую, которой можно было бы довериться вполне. Ищешь такую, которая бы не требовала от тебя больших забот; у которой не было бы таких черт, кои нужно было бы постоянно исправлять; которая была бы тебе вполне по сердцу… ищешь и не находишь! Бывает так: ладно! Не гонишься за тем, чтобы все обязательно согласовалось с твоими желаниями… Останавливаешься на какой-нибудь женщине потому, что тяжело ее бросить, трудно порвать раз начавшуюся связь. Становишься верным и преданным мужем… И женщина, с которой живешь в таком союзе, начинает как будто представляться такою, какой быть она должна для сердца. Но… осмотришься вокруг себя… понаблюдаешь мир… сравнишь — и окажется вовсе не так! Оказывается — ничего замечательного в ней никогда и не было вовсе… Да, друзья! Вот взять хотя бы вас… Для вас нужна самая лучшая, самая высшая, — и где же найдется такая, которая была бы вам под пару?

Иль вот: встречаешь женщину прекрасную собой, молодую, цветущую… заботящуюся о себе так, чтоб и пылинка к ней не пристала. И вот: напишет письмо, — так нарочно подберет лишь самые общие выражения… тушью едва коснется бумаги. Приходишь от этого в сильнейшее раздражение, размышляешь: «Как бы это узнать обо всем, что она думает, яснее!» Но она лишь заставляет томиться напрасным ожиданием, а когда наконец заговорит с тобой — едва слышным голосом, — то и тот старается скрыть за своим дыханием! И на слова — скупа беспредельно. Таким способом женщины прекрасно умеют скрывать все свое…

А то смотришь: на вид такая нежная, робкая девушка и вдруг, поддавшись слишком чувству, совершает легкомысленный поступок… И то и другое, по-моему, является большим недостатком для женщин!

Самое главное для женщины — помогать мужу, быть ему поддержкой в жизни… Для этого она может и не быть особенно изощренной в истинно-прекрасном; может и не уметь по всякому поводу высказывать свою художественную чуткость, может и не преуспевать особенно в области изящного… Все это — так. Но… с другой стороны: представьте себе жену, занятую одними только прозаическими делами, некрасивую — вечно с заложенными за уши волосами: только и знающую что одни хозяйственные заботы. Уходит муж утром, возвращается вечером. Ему хочется поговорить с той, кто ему близок, кто может его выслушать и понять. Ему хочется рассказать о том, что делалось сегодня у него на службе и вообще на свете, что хорошего иль дурного у него произошло на глазах иль довелось ему услышать. Хочется поведать все такое, о чем не говорят с чужими. И что же? Смеялся ли он иль плакал… был ли гневен на кого-нибудь иль легло что-нибудь у него на сердце — он только подумает: «Ну, что ей об этом говорить? К чему?» — и, отвернувшись от жены, станет вспоминать один: то рассмеется, то вздохнет. А она — в недоумении: «Что с ним такое?» — и только обращает к нему свои взоры… Как это ужасно!

Иль так, например: имеешь жену, похожую на ребенка… нежную, послушную. Всячески исправляешь ее недостатки. Вполне положиться на нее не можешь, но думаешь: она изменится к лучшему. И вот: когда бываешь с ней, она представляется милой, и прощаешь ей все ее несовершенства; но стоит лишь куда-нибудь уехать и оставить ей какие-нибудь поручения… иль в твое отсутствие случится что-нибудь, — она одна справиться, оказывается, не в состоянии: ни с серьезным делом, ни даже с пустяками. Она сама никак не может додуматься до нужного… И так это бывает досадно! Так прискорбно! Этот недостаток в женщине — очень нехорош. А другая: в обычное время с мужем немножко врозь, не совсем ему по сердцу, но случится что-нибудь вдруг — тут и блеснет своею сообразительностью!» — так рассуждал Самма-но ками, от которого ничто не укрывалось, и горько вздохнул, не будучи в состоянии остановиться хоть на какой-нибудь женщине…

«Но хорошо! Оставим в стороне происхождение, не будем говорить и о наружности, — продолжал он. — Что особенно бывает неприятно у женщин, это — неровный характер! Когда этого нет — считаешь, что можно положиться на нее на всю жизнь как на надежную опору себе, быть совершенно спокойным. Когда у таких женщин к этому всему оказываются еще и какие-нибудь таланты и изящные наклонности — только радуешься всему этому и уже не стараешься отыскивать в ней какие-нибудь недостатки. Обладала бы она лишь легким и ровным характером, а вся эта поэтическая тонкость сама собою приложится.

А вот еще женщины: прекрасны собою, скромны… Даже в том случае, если есть за что ревновать, быть недовольной мужем, — они терпят, не показывают и вида; по внешности они как ни в чем не бывало. Но — на самом деле они все затаивают у себя в сердце, и когда терпение их наконец переполняется, пишут самые жестокие слова, горькие стихотворения… оставляют мужу что-нибудь — специально для упрекающего воспоминания о себе — и скрываются в отдаленные горы, на берега морей, где-нибудь там, на краю света. Когда я был еще маленьким, женщины у нас в доме постоянно читали повести в этом роде, и я, слушая их, всегда думал: «Ах, бедняжка! Какой геройский поступок!» — и даже проливал слезы. А теперь думаю, что наоборот: такой поступок чрезвычайно лекомысленен и ни к чему не ведет. Жить все время с мужем, который, может быть, тебя глубоко любит, и, стоит появиться перед глазами чему-нибудь не по нутру, сейчас же, не испытав как следует его сердце, убегать из дому и скрываться; ставить этим в затруднительное положение и его; проводить так, вдали от мужа, долгие дни, предполагая, будто таким способом легче узнаешь его подлинное чувство, — как все это лишено хоть какого-нибудь смысла! А если такую особу еще кто-нибудь похвалит, скажет: «Вот, мол, решительная женщина!» — ее ретивость в этом направлении возрастает, и она кончает тем, что уходит в монастырь… Когда она решается на такой шаг, в тот момент намерения у ней, может быть, самые лучшие и чистые; у ней в голове, может быть, и мысли нет, что ей придется опять оглянуться на этот мир, но… являются навещать ее знакомые: «Ах, как грустно! И как это вы решились?» — говорят они… «Как это все печально!» — говорит и муж, все еще не забывающий ее, и, узнав, что она сделала, проливает горькие слезы. А прислужницы ее, ее прежние наперсницы, ей при этом напевают: «Вот видите, госпожа! Господин любит вас, горюет без вас, — а вы так необдуманно с собой поступили!» Слыша все это и ощупывая рукою свою обритую голову, она падает духом, теряет решимость и готова уж рыдать… Хочет сдержаться, а слезы капают сами… Временами становится совершенно невмоготу, ее охватывает сожаление в содеянном… И сам Будда должен, пожалуй, тут подумать: «Какое грешное сердце у ней!»

По моему мнению, вот такие женщины, что так колеблются из стороны в сторону, — блуждают по тропе, гораздо более опасной, чем даже те, что прямо погрязают в сквернах этого мира. То им приходит в голову мысль: «Если бы союз наш окончательно не порвался, если бы я хоть не постриглась бы в монахини, муж мог бы еще прийти ко мне и взять меня к себе снова…» То, вспомнив о случившемся, снова переживают прежнее чувство обиды и горечи… То — раскаяние, то — опять ревность! Нет! Плохо ли, хорошо ли — но все же куда лучше, сколь больше говорит о серьезности чувства — всегда оставаться друг подле друга! А если что и произойдет — посмотреть в таких случаях на поступок другого сквозь пальцы.

Опять-таки неразумно поступать и наоборот: чуть только муж увлечется на стороне, сейчас же ревновать его, высказывать ему свою ревность прямо, сердиться на него. Пусть он и увлекся на самом деле, — тут следует вспомнить о том, как сильна была его любовь при первом знакомстве с собою; следует больше ему доверять. А то такие сцены ревности могут лишь повести к тому, что порвется весь их союз.

Вообще говоря, — что бы ни случилось, женщина должна оставаться невозмутимой и недовольство свое высказывать лишь намеками, только давая понять ему, что ей все известно. Нужно ревность свою проявлять без злобы, осторожно… От этого прелесть женщины только выигрывает. К тому же сердце нас, мужчин, по большей части всецело в руках той, с кем мы живем. С другой стороны, конечно, быть решительно ко всему равнодушной, смотреть на все уж слишком сквозь пальцы — тоже нельзя: муж скажет, что она очень мила, — но ценить и уважать ее, конечно, не будет. И выйдет, что будет он носиться от одной к другой, подобно «непривязанной ладье по волнам», — а это вряд ли приятно! Не так ли друзья?» — закончил свою мысль Самма-но ками, и Тюдзё кивнул утвердительно головой.

«Я раньше думал: если у тебя появятся подозрения, что женщина, которую ты любишь, которая тебе мила и дорога, неверна тебе, — конечно, это будет важным событием, но следует не обращать на это внимания, и тогда добьешься того, что женщина сама исправится. Но теперь я думаю иначе… Хотя, разумеется, для женщины нет ничего более похвального, чем отнестись к ошибке мужчины спокойно», — заметил Тюдзё и подумал про себя: «Сестра моя как раз подходит под это требование».

Он имел в виду ее и — Гэндзи, но тот дремал и ни одним словом не вмешивался в разговор. «Вот противный!» — подумал Тюдзё. Самма-но ками же, сей профессор по части женских нравов, снова стал ораторствовать. Тюдзё — весь внимание — слушал его суждения, изредка вставляя свои замечания.

«Сравните сердце женщины с чем-нибудь другим! — продолжал Самма-но ками. — Например: резчик по дереву выделывает различные вещицы, — выделывает, как это ему нравится. Но ведь все это — пустячки. Прихоть момента. Никакой определенной формы, никакого художественного закона в такой вещи нет. Про такие вещи можно сказать только одно: «Что ж? Можно и так ее сделать!..» Конечно, среди них встречаются вещи и действительно красивые; они приспосабливают свою форму ко вкусам своего времени, оказываются поэтому модными и привлекают к себе человеческие взоры. Однако изготовить предмет украшения, красивый по-настоящему, по-серьезному; изготовить по определенной форме, безукоризненно в художественном смысле, — вот тут-то и проявится ясно искусная рука истинного мастера.

Или еще: у нас в Академии живописи — немало искусных художников. Все они не похожи друг на друга. Кто из них лучше, кто хуже — сразу и не подметишь. Однако один из них рисует гору Хорай, которую люди никогда не смогут увидеть; иль в этом же роде: огромную рыбу, плавающую по бурному морю, свирепого зверя, что живет будто в Китае; демона, который человеческому взору не виден. Те, кто рисует это все, следуют во всем своему собственному вкусу — и поражают этими картинами взоры людей. В действительности, может быть, оно и совсем не похоже, но… «Что ж? Можно и так нарисовать!..»

Другое дело писать самые обычные горные виды, потоки вод, человеческие жилища, — все так хорошо, знакомое человеческому глазу. Писать так, чтоб казалось: «Так оно и есть на самом деле». Рисовать пейзажи со стремнинами, но без круч, а вписывая осторожно мягкие и нежные контуры… Нагромождать друг на друга древесные чащи, горы, удаленные от населенных мест, иль изображать внутренность сада, нам всем знакомого… Вот на это все есть свой закон, которого необходимо придерживаться, и искусство здесь будет сразу же видно. В этой работе много есть такого, до чего неискусный мастер никогда и не доберется.

Или возьмем каллиграфию: там точно так же случается, что люди, не очень сведущие в ней, начинают проводить вместо точек линии, делают росчерки и очень этим довольны. На вид оно получается как будто бы и ничего себе. Но суметь написать тщательно, по всем настоящим правилам, — тут внешней красивости как будто и не получается, но стоит только раз сравнить такое писание с первым — сразу же перейдешь на сторону истинного каллиграфического искусства.

Так обстоит дело в незначительных вещах. Тем более же так это все и в приложении к человеческому сердцу. Нельзя доверять такому сердцу, которое на момент как будто и становится привлекательным. Нельзя доверять такому чувству, которое представляется только глазу…

Может быть, оно и покажется вам, что я просто любитель приключений, но все же я расскажу вам про один случай со мною самим», — закончил свое рассуждение Самма-но ками, и все придвинулись ближе друг к другу. Гэндзи тоже проснулся. Тюдзё усиленно внимал Самма-но ками, поместившись против него и подперев щеку рукою. Все имели такой вид, будто слушают проповедь учителя закона: «Все в мире непостоянно…» Забавно! Они тут не скрыли друг от друга даже самых интимных вещей.

Самма-но ками начал так:

«В те времена, когда я был еще молод и в низких чинах, у меня была одна женщина, которую я любил. Она была в том роде, как я вам сейчас говорил, — не из очень утонченных и красивых. Как то и полагается юноше, мне и в голову не приходила мысль делать ее своею женой. Но даже и так, в качестве простой любовницы, она меня не удовлетворяла, и поэтому я с легким сердцем постоянно изменял ей. И вот она начала ревновать. Мне это не понравилось. «Чего тут ревновать? Лучше бы посмотреть на это снисходительно!» — думал я и очень был недоволен. Но, с другой стороны, мне было ее и жаль: подумаешь ведь, как она любит меня. И за что? Так бы все мое легкомыслие постепенно само собою и прекратилось…

Какова она была нравом? Нужно сказать, что она старалась изо всех сил делать все для меня — даже то, до чего я сам еще не додумался; беспокоясь о том, чтобы не показалось плохо со стороны, она прилагала свои усилия даже в тех областях, в которых была неискусна; всячески заботилась обо мне, стремилась во всем угодить мне…

«Немножко уж чересчур», — подумывал я, но она так льнула ко мне, так исполняла все мои желания. Всячески старалась приукрасить свою некрасивую наружность: «Как бы он, увидев меня, не отвернулся…» Всегда опасалась, что при встрече с другими мне будет стыдно за нее. Тщательно следила за своею внешностью. Постепенно я привыкал к ней и стал находить, что ничего дурного в ней нет, и только одно меня тяготило — ее ревность.

И вот мне пришла в голову мысль: «Если она меня так сильно любит, дай-ка я ее немножко поучу и тем излечу ее от этого недостатка. Надо мне будет сделать вид, что мне не понутру ее ревность и что я собираюсь с ней порвать. Поскольку она так сильно ко мне привязана, она обязательно испугается и изменится», — рассуждал я. С этой целью я нарочно стал выказывать ей пренебрежение, и она, как полагается, вскипела гневом и стала меня попрекать. Тут я и начал. «Если ты будешь так злобствовать, — как бы ни был прочен и глубок наш союз, я порву с тобой и перестану с тобой встречаться. Если ты стремишься к тому, чтобы сегодня же мы с тобою разошлись, можешь ревновать и попрекать меня сколько угодно, но если ты рассчитываешь и хочешь жить со мной и дальше, тебе следует сносить все и не принимать к сердцу, какое бы неудовольствие я тебе ни причинял. Уймешь свою ревность — и я буду любить тебя. Подожди, дай мне стать постарше, продвинуться вперед в чинах, и ты будешь для меня тогда — единственной женщиной на свете».

Женщина слегка засмеялась: «Мириться с твоим низким теперешним званием, вообще — с твоим непривлекательным положением… мириться и ждать, когда ты выйдешь в люди, я готова с удовольствием и в тягость не сочту никогда. Но ждать долгие годы, чтоб ты исправился, перестал изменять мне — не в силах. Этого перенести я не могу, и поэтому лучше уж нам расстаться теперь», — злобно сказала она. Тут я вспылил и, слово за слово, наговорил ей столько всего, что она, вне себя от раздражения, схватила мою руку и укусила меня за палец. Я нарочно громко закричал, как будто от боли… «И так я — человек низкого звания, а тут еще такая ужасная рана… Калека… Теперь уж и в свет показаться нельзя! О карьере — нечего и думать! О! Все надежды рухнули. Ничего не остается теперь, как только бежать от этого мира! — кричал я и, бросив ей: — Теперь уж прощай навсегда!» — зажал раненый палец и устремился вон из ее дома.

Уходя, я ей сказал:

Если подсчитать

Все «суставы пальцев» мне —

Наши встречи здесь,—

Лишь один «сустав» болит…

Боль — от ревности одной…

Ни в чем другом упрекать тебя я не могу».

А она мне в ответ:

Если подсчитать

В сердце мне всю боль свою,

Боль твоих измен,—

Нет! Не палец твой больной

Нас к разлуке здесь привел.

Само собою, я вовсе не собирался порывать с ней на самом деле, но все же после этого в течение некоторого времени и не писал ей ничего, и, как всегда, переходил от одной женщины к другой.

Наступил канун праздника в честь бога Камо. Во дворце происходила полагающаяся церемония, и я присутствовал на ней. День был очень холодный, и с наступлением вечера пошел легкий снежок. Все стали разъезжаться — кто куда. «Куда бы мне отправиться на ночь? — подумал я. — Остаться на ночлег во дворце одному — все равно что заночевать в пути: неуютно. Отправиться к какой-нибудь важной даме и быть в необходимости держать себя чинно и церемонно — в такой холодный вечер неприятно. Хорошо бы так, попросту, погреться где-нибудь. Видно, негде, как только у ней, — решил я. — Что-то теперь она думает», — подумал я, и мне захотелось ее повидать. Направился к ней. Шел снег. Я спешил, стряхивая снег со своих одежд. «Немножко неловко опять являться к ней, после того, как я так решительно порвал с ней… Да ничего. Сегодня вечером — опять все уладится», — раздумывал я. Добрался до дому, смотрю: у самой стены — придвинут мерцающий светильник… Мягкие теплые одежды развешаны на подставках и греются у огонька… У входа поднята занавеска… Все так, как будто бы она ждет: «Вот сегодня вечером…» «Ага», — подумал я самодовольно, но — ее самой дома не оказалось. Были только одни служанки. «Госпожа сегодня вечером отправилась в свой родительский дом», — ответили они мне…

«Не послав любовного стихотворения… не написав чувствительного письма, так взять и скрыться — это бессердечно». Я был очень озабочен.

«Уж не завелся ли у ней другой любовник? — подумал я. — Может быть, она в припадке ревности и злобы решила: «Пусть он поскорее забудет о своей любви ко мне, — расстанусь с ним и сойдусь с другим!» Ничего похожего на что-нибудь такое не было, но в своем раздражении я стал подозревать за ней все дурное. Однако, так иль иначе, в этот вечер здесь, у ней, — и кимоно мне было изготовлено заново, и вся окраска и вышивка на нем была сделана с большим тщанием. Видно было, что она следила за этим даже после нашей окончательной разлуки… что она заботилась обо мне и теперь. При виде всего этого я решил: «Нет! Она не собирается уходить от меня навсегда», — и после этого я стал посылать ей письма. «Не хочешь ли, чтоб все было по-старому?» Однако она — не то чтобы отказалась наотрез, но просто куда-то скрылась. Она ничего не делала такого, чтобы мне досадить; не писала мне ответов, чтобы меня устыдить. Она только сообщила: «Если ты все так же бессердечен, я не желаю прощать тебе и опять соединяться с тобою. Я вернусь к тебе лишь в том случае, если ты перестанешь изменять мне». Я тут успокоился и был уверен, что женщина ни в коем случае меня не бросит. Поэтому решил: «Надо ее поучить хорошенько». Не обещал ей: «Исправлюсь, мол, как ты того хочешь», — но стал вести себя по-прежнему, свободно. И вот она, скорбя о том, что я не изменяюсь и что она поэтому не может вернуться вновь ко мне, — заболела, бедняжка, и умерла. «Плохая шутка оказалась», — все время думал я после этого. «Вот как раз такую бы хорошо иметь своей женой», — вспоминаю я ее теперь постоянно. С ней можно говорить о чем угодно: и о пустяках, и о важном деле. Она была прямо сама богиня Тацута. Ничуть не хуже небесной феи Танабата — так хорошо умела она окрашивать ткани и шить», — с печалью и любовью вспоминал умершую Самма-но ками.

Тюдзё заметил:

«Лучше, если б она уступала фее Танабата в искусстве шитья, зато была б похожа на нее в верности любовному союзу. Да! Эта твоя богиня Тацута редкая женщина. Как жалко ее! Возьми даже цветы иль красные кленовые листья… не то уж людей. И что же? Не вовремя зацветут они, — и плохо! — так и погибнут без всякого блеска… Поэтому-то я и говорю: «Да, трудная вещь — жизнь в этом мире!»

Самма-но ками заговорил снова:

«В ту же самую пору поддерживал я связь еще с одной женщиной. Эта была гораздо лучшего происхождения, чем первая; и воспитание у ней было самое прекрасное. Она сочиняла стихи, красиво и быстро писала, играла на кото. Во всем, где требовалось искусство руки иль меткость уст, она была очень искусна. И наружность ее была безупречна. Поэтому я, сделав ту — ревнивицу — своей постоянной любовницей, изредка тайком навещал и эту и с течением времени сильно ею увлекся. После смерти той я подумал: «Жалко, — но что делать? Хоть и жалко, но дело конченое, и ничего теперь не поделаешь» — и стал к ней хаживать чаще. Стал узнавать ее ближе, — и вот, кое-что стало казаться в ней неприятным. Мне не нравилось в ней это постоянное щегольство своим искусством и заигрывание с мужчинами. Я увидел, что полагаться на нее нельзя никак, — и стал показываться к ней реже. В это время мне показалось, что у ней завелся еще один тайный любовник. Как-то раз в десятом месяце, вечером, когда светила яркая луна, я выходил из дворца. Тут подходит ко мне один знакомый придворный и усаживается в мой экипаж. Я собирался ехать ночевать к одному своему знакомому, Дайнагону. Этот придворный мне и говорит: «Я очень беспокоюсь… Меня сегодня ждет одна женщина». Дорога наша лежала так, что нельзя было миновать ее жилище. Вот и видим мы чрез разрушенную ограду: пруд у ней там, и в нем отражается луна… Он никак не мог так проехать мимо и слез с экипажа. Я подумал: «По всей вероятности, их связь длится уже с давних пор». Придворный не спеша направился в сад и уселся на галерее — неподалеку от ворот. Уселся и некоторое время молча смотрел на луну. В саду цвели хризантемы, были разбросаны повсюду красные кленовые листья, сорванные осенним ветром, — было очень красиво и поэтично. Вынимает он из-за пазухи флейту и начинает играть, изредка напевая сам:

У колодца здесь

Я нашел себе приют.

Хорошо в тени!

Свежая водица тут…

Для коня хороший корм…

И вот из дому послышалось, как кто-то настраивает кото, так красиво звучащее… настраивает и начинает ему вторить. Выходило это у них не так уж плохо. Женщина играла, нежно касаясь струн, — и звуки неслись из-за занавески у входа: это было очень поэтично. И очень гармонировало с блестящей яркой луной. Мужчина, привлеченный ее игрою, подошел к самой занавеске и с упреком проговорил: «Как это случилось, что сегодня на этих листьях красного клена не видно ничьих следов от тайных к тебе посещений? — Затем, сорвав хризантему, продекламировал:

Лютни звуки здесь…

Хризантемы… Как воспеть

Мне приют такой?

Что ж находишь ты во мне,

Жалком бедняке таком?

Ты, наверно, ошиблась, но все ж, прошу тебя: пусть и существует человек, который оценит твою игру лучше, чем я, — все-таки не играй только для него одного!» — так полушутя, полуупрекая говорил он ей, и женщина жеманным голосом ответила:

Ветер веет здесь…

С ним в согласии звучат

Звуки флейты — там…

Где же мне их удержать?

Слов не знаю я таких.

Так обменялись они словами, а женщина, не подозревая, что я здесь и наблюдаю за ней, настроила инструмент на другой лад и заиграла модную изящную пьесу. Это верно: играла она очень искусно, но мне все-таки было неприятно. Да… Такие женщины хороши лишь тогда, когда с ними встречаешься изредка, когда видишь их, скажем, во дворце; тогда их бойкость и светское умение кажутся приятными. Но если хочешь найти себе настоящую верную подругу, — нет! «На такую положиться нельзя!» — решил я и, воспользовавшись этим случаем, прекратил с нею связь.

Вспоминаю я теперь эти две встречи с женщинами — и что же? Уж в молодом возрасте я узнал, что женщинам выдающимся в чем-нибудь — верить нельзя. А теперь — я в этом убедился как нельзя более. Вы, друзья, может быть, представляете себе, что вот такие и хороши, что блестящи, умеют флиртовать, податливы — что твоя росинка на ветке: но сломишь ее — и росинка скатилась… Что градинка на листике бамбука: взял ее в руки — а она растаяла. Нет, друзья! Поживите еще лет семь и сами придете к такому же убеждению. Я, хоть и не смею, — все же вас предупреждаю: не верьте женщинам, что легко поддаются всем вашим любовным желаниям. Они легко сбиваются с пути, — и из-за них вы сами заслужите плохую репутацию», — так увещевал друзей Самма-но ками.

Тюдзё в ответ по-прежнему только утвердительно кивал головой. Гэндзи же улыбнулся и по виду тоже был с ним согласен; однако вслух он заметил другое.

«Ну, твое рассуждение — никуда не годится», — так произнес он и рассмеялся.

Тюдзё прервал его словами:

«Расскажу и я вам про одну глупенькую женщину, — и начал свой рассказ:

Когда-то имел я тайную связь с одной женщиной. Это было довольно привлекательное существо. Конечно, я отнюдь не собирался поддерживать с ней связь до бесконечности, но — чем больше узнавал ее, тем больше к ней привязывался, и хоть изредка, но вспоминал про нее. В результате стало заметно, что она видит во мне свою единственную опору… Бывали минуты, когда я думал: «Если она в меня так верит, значит, ей должно быть очень неприятно, что я так редко у ней бываю». Однако женщина как будто совершенно не страдала от этого и, как бы редко я у ней ни бывал, ничуть не ревновала и не упрекала меня… Она неизменно подавляла свое недовольство. Мне стало ее жаль, и я готов был уже связать свою судьбу с ней и заключить с ней союз навсегда. Нужно сказать, что родителей у ней уже не было, и положение ее было поистине жалкое. Мне было приятно видеть, что она надеется на меня только одного. Ревности она никакой не высказывала, нрав у нее всегда был ровный, — вот я и перестал тревожиться. Однажды я не был у ней очень долгое время. И в этот промежуток она получила от моей жены угрожающее письмо. Я узнал об этом только впоследствии. Ничего не подозревая, я не слал ей даже письма, и так прошло много дней. И вот она пришла в отчаяние и горе: ведь у ней был ребенок от меня. Сорвала она цветок гвоздики и послала его мне…» — говорил Тюдзё со слезами в голосе.

«Что же было в письме при этом?» — спросил Гэндзи.

«Ничего особенного, — ответил Тюдзё. — Всего только одно стихотворение…

Пусть заброшен весь

Садик дровосека стал…

Все же сжалься ты!

Капельку любви-росы

На «гвоздичку» ты пролей!

Она писала мне, чтоб я пожалел хоть нашу девочку.

Получил я это стихотворение, вспомнил про нее и отправился к ней. Она была, как всегда, — ровна и приветлива, но в душе, видно, страдала… Все время смотрела молча перед собой в запущенный сад, где всюду на траве лежала роса. Рыдающими звуками звенели цикады, и видно было, что и она плачет вместе с ними… Словом — было совсем как в старинных романах.

Тут я сложил такое стихотворение:

Много здесь цветет

Всяких милых цветиков…

Выбрать — не могу:

Все же слаще ложа нет,

Что «гвоздикою» покрыт.

Хотел утешить ее… сказал, что — не столько девочку, сколько ее я люблю. Она же мне в ответ:

Рукавом стряхнув

С ложа пыль — я жду…

Влажен весь рукав,—

На гвоздике ведь роса…

Осень с бурей ведь пришла.

По-видимому, на сердце у ней было очень грустно, но она сказала это просто, без особенного смысла и старалась усиленно не показать и виду, что в сердце у нее ревность. Все-таки слез сдержать не могла… уронила себе на колени несколько капель, но сейчас же стыдливо их подавила. Она считала, что будет очень нехорошо, если я замечу, что она чувствует мою неверность. Поэтому, я успокоился и опять в течение некоторого времени не навещал ее. И вот — на этот раз она куда-то уехала, скрылась бесследно… Если она еще живет на белом свете, вероятно, находится в очень бедственном положении… Что ж… ведь если бы она в те времена, когда я ее любил, давала бы мне понять, как она привязана ко мне, хоть немного бы выказала мне свою ревность, так бы не получилось. Я бы не стал так ужасно забрасывать ее на долгое время и хоть и не сделал бы ее своею женою, но все же создал бы ей определенное положение, и наша связь могла бы длиться долго.

Мне было жалко девочку, и я всячески старался ее разыскать, но до сих пор не могу узнать, где она и что с ней. Она как раз может служить примером тех простых, скромных женщин, о которых говорил Самма-но ками. Я не представлял себе, что она так страдает от моей неверности, но любовь моя к ней никогда не исчезала…

В настоящее время я ее понемножку забываю, но она, думаю, меня не забывает… сидит по вечерам одна у себя и терзается сердцем. Да! Таких женщин сохранить около себя трудно… Они так ненадежны. Да и те, о которых сейчас говорили, — ревнивицы… Вспомнишь о них — приятно, а попробуй опять столкнуться на деле — они будут в тягость. Эта третья, что искусно играет на кото… Ей нельзя извинить пристрастие к флирту. У такой же женщины, о которой я сейчас рассказал, никак не поймешь, что у ней на сердце… «Не ревнует — значит, равнодушна, любовник есть», — невольно возникает подозрение. И выходит, что нельзя различить, какая же из трех лучше. Таков уж этот свет! В конце концов — у всех свои недостатки, и сравнивать их друг с другом нельзя!» — так закончил Тюдзё.

Тут все заговорили.

«Где же ты найдешь женщину, чтобы имела одни прекрасные качества и никаких недостатков? На земле — по-видимому, нет. Уж не попробовать ли нам влюбиться в каких-нибудь небесных фей? Только от них будет нести буддизмом, и вообще они еще неизвестно, что такое из себя представляют. Лучше от них подальше!» И все засмеялись.

Тюдзё обратился в сторону То-но Сикибу.

«Слушай, Сикибу, вероятно, и у тебя есть что-нибудь интересное… Расскажи нам!» — сказал он.

«У меня? Низкого из низких? Что же у меня может быть такого, что бы вам стоило слушать?» — смущенно проговорил тот. Но Тюдзё горячо настаивал: «Скорей! Рассказывай…» Тот немного подумал и начал:

«Когда я был молодым еще студентом, я познакомился с одной женщиной, которую можно было назвать образцом учености. Женщина эта, — как и говорил Самма-но ками, — могла вести разговор и об общественных делах и вообще прекрасно знала жизнь. Со своей ученостью могла заткнуть за пояс любого второсортного профессора. Когда она с кем-нибудь спорила, выходило так, что тот принужден бывал умолкнуть. Познакомился я с ней по следующему случаю: в те времена занимался я с одним из профессоров; ходил к нему на дом и узнал, что у него много дочерей; улучив удобный момент, я повел нежные речи с одной из них. И вот ее отец — мой профессор, словно тот самый «хозяин», проведав об этом, шлет мне чарку для вина со словами: «Выслушай о том, что буду петь тебе о двух путях». Я, — хотя и не предполагал так свободно ходить к ней, но видя, что отец сам желает меня для дочери, — я стал продолжать свою связь с ней. С течением времени она сильно привязалась ко мне и всячески опекала меня. Даже на ложе она вела со мною ученые разговоры: поучала меня, как, например, вести себя во дворце… Когда писала мне письма, писала одними китайскими иероглифами, без примеси японских букв. Владела кистью она прекрасно, и если я теперь умею кое-как написать по-китайски, то только благодаря ей… Это благодеяние я всегда буду помнить. Однако жениться на ней я не хотел. Слишком уж учена она была… Будет у нее муж неученый, вроде меня, сделает что-нибудь неподходящее — жена сейчас же заметит, и ему будет стыдно… Нет, слишком тягостно постоянно следить за собой… Таким же, как вы, друзья, такая жена не нужна. Вообще говоря — мужчины очень любят перебирать: «Эта не хороша, та — не годится», — а если женщина им нравится, то не замечают за ней никаких недостатков; сама судьба влечет их: завязывают связи, невзирая на то, есть недостатки у женщины или нет. Мужчине хорошо. Он не очень чувствует, что нет на свете совершенных женщин», — говорил Сикибу. Тюдзё хотел слышать дальше: «Любопытная женщина», — и требовал продолжения.

Сикибу был очень доволен, что его вызывают на дальнейший рассказ, и продолжал.

«Одно время я долго у ней не был. Прихожу раз после этого, вижу — ее нет в ее обычном помещении; сидит она в другой комнате и отгородилась от меня ширмой. «Ну, — подумал я, — если она, несмотря на нашу связь, загораживается от меня, значит, она досадует, что я долго у ней не был». Однако, с одной стороны, порывать с ней, воспользовавшись этим предлогом, было бы неудобно; с другой — я знал, что она умна и не из тех, что сразу же ударяются в ревность. Тут она слабым голосом мне и говорит: «Я уж долго болею, простудилась… и наглоталась лекарства. Оно ужасно скверно пахнет, и мне поэтому неловко с вами встретиться. Если у вас есть дело, скажите так, через перегородку!» Это было очень внимательно с ее стороны спросить, нет ли у меня дела, — но что мне было ответить ей в данном случае? Я только и мог сказать: «Ах, вот как?» — поднялся со своего места и направился было обратно. Ей, по-видимому, это было неприятно, и она громким голосом закричала: «Пусть рассеется запах… Приходите потом!» Не обратить на эти слова внимания и уйти было нехорошо: доставить ей неприятность. Я топтался на месте, не зная, что делать, и вдруг чувствую: ужасная вонь! Я не выдержал и бросился к выходу.

Ждала ты меня…

Вечером я должен быть,

Вот и вечер уж.

Слышу: «Пусть рассеется…

Что? Иль мрак? В тумане я…»

«Бросить ее, воспользовавшись этим случаем, было бы слишком жестоко», — подумал я и, оставив ей это слегка укоряющее стихотворение, вышел из ее помещения. По дороге меня догнала служанка и приносит ее ответное стихотворение:

Была б связь у нас

Так сильна, что ночи все

Вместе бы текли,—

Вряд ли нам с тобой тогда

Что-нибудь мешало днем…

«Ученая! Как быстро может сложить стихотворение», — так рассказывал с серьезным видом Сикибу.

Все присутствующие подумали: «Что за неприятный рассказ! Может ли это быть? Неправда! — говорили они со смехом. — Где ты откопал такую особу? Лучше встретиться с ведьмой, чем с такою женщиной. Противно! Фи… — говорили они. — И что наговорил! — напали они на Сикибу. — Расскажи что-нибудь поизящнее!» — донимали они его. Сикибу растерялся: «Больше ничего интересного у меня нет», — и ушел из комнаты Гэндзи.

Самма-но ками опять начал говорить:

«Вообще говоря, и мужчины и женщины, — если они невоспитанны, — стремятся во что бы то ни стало показать другим все, что они знают. Такие люди вызывают только сожаление. Когда женщина знает наизусть все «три истории» и все «пять древних книг», — как она теряет в своей привлекательности! Вообще не может быть, чтобы женщина совершенно не понимала ничего, ни в общественных делах, ни в частных. Можно этому специально и не учиться, но если есть хоть какой-нибудь ум в голове, — так много можно усвоить просто из наблюдений и понаслышке. Когда же женщина преисполнена ученостью, умеет писать китайские иероглифы, да еще скорописью… Когда видишь письма ее, на большую половину загроможденные этими трудными иероглифами, — с сожалением думаешь: «Как бы хорошо, если б у этой женщины не было такого чванства!» Сама она, может быть, и не замечает, что пишет, но читающий, слыша одни только эти неприятные и резкие китайские звуки, обязательно подумает: «Это она — нарочно! Чтоб похвастаться!» Такие женщины встречаются часто и в высшем кругу.

Затем — писание стихов… Есть люди, что очень гордятся таким своим искусством, только и знают, что пишут стихи. Слагают их, помещая в начальную строфу какой-нибудь намек на событие… Слагают и посылают их другим без всякого разбору, когда попало. Это бывает очень неприятно. Не ответь — неловко. Вот они таким образом и ставят людей неискусных в затруднительное положение. Самое затруднительное бывает в праздники… Например, в пятый день пятой луны… Утром спешишь во дворец, готовишься, тебе не до того — и вдруг: цветок ириса и с ним стихотворение. Или в девятый день девятой луны: тут занят размышлениями: «Как-то удастся сегодня сложить китайскую поэму», — и вдруг цветок хризантемы, а с ним стихотворение с изложением своих чувств. Не ответить — нельзя. И отвечаешь, хотя голова занята совсем другим. И получается произведение поистине никуда не годное. Да не только в эти дни. И в другое время: пришлют тебе изящное стихотворение… Прочесть его потом на досуге — было бы очень интересно, а тут прислали, когда тебе некогда, и из-за этого не можешь хорошенько его прочувствовать. Такие люди, что совершенно этого не понимают, слагают стихи и посылают их другим, не считаясь со временем, — такие люди представляются мне скорее просто лишенными изящного вкуса. При всяких обстоятельствах бывают моменты, когда лучше не браться за стихи. И людям, которые в этом не разбираются, лучше перестать прикидываться, что у них есть вкус и понимание вещей. Вообще говоря, людям надлежит не подавать и виду, что они с тем-то очень хорошо знакомы… А хотят что-либо сказать, лучше не договорить, оставить недосказанным», — говорил Самма-но ками.

Гэндзи слушал все это и про себя думал о Фудзицубо: «У ней-то нет ничего недостающего, нет и ничего излишнего… Других таких женщин, как Фудзицубо, на свете нет!» — и всю грудь его стеснила печаль.

Разбор женских характеров так ни к чему и не привел. В конце концов стали говорить уже совершенно невероятные вещи… И в такой беседе провели всю ночь до самого рассвета…

ВЕЧЕРНИЙ ЛИК

Это было в ту пору, когда Гэндзи тайком навещал даму, жившую в районе шестого проспекта. Выехав из дворца, он задумал проведать свою прежнюю кормилицу, которая сильно занемогла и постриглась в монахини, и добрался до ее жилища на пятом проспекте.

Ворота, куда можно было ввести экипаж, оказались закрытыми, и Гэндзи, послав слугу позвать Корэмицу, сам стал разглядывать картину той неприглядной улицы, что была перед ним.

Рядом с домом кормилицы стоял чей-то новый деревянный забор, и поверх его видны были решетчатые жалюзи; они были на четыре-пять футов приподняты кверху, и сквозь них свежо белелись занавески. Оттуда выглядывало несколько миловидных женских лиц.

Женщины толпились там, силясь приподняться повыше, и Гэндзи — представившему себе их во весь рост — они показались ужасно высокими. «Кто это такие?» — подумал он, заинтересовавшись.

Своему экипажу он приказал придать самый простой вид, передовых скороходов с ним не было, так что Гэндзи, совершенно спокойный за то, что его никто не узнает, принялся разглядывать этот дом.

Створчатая решетка ворот была открыта, и взор беспрепятственно проникал внутрь: то было бедное жилище, — и Гэндзи почувствовал жалость. Ему вспомнились слова стихотворения: «На свете целом…» Но для путника, уставшего от скитаний, и это — терраса из яшмы!.. По сплетенной ограде красиво ползли зеленые ветви вьющихся растений.

Белые цветы — в горделивом одиночестве — раскрывали свои смеющиеся глазки.

«У путника издалека… спрошу…» — промолвил тихо Гэндзи, и один из его слуг тут приблизился к нему и заметил:

«Эти белые цветы зовутся Югао («Вечерний лик»). Имя у них — как у людей… на какой невзрачной ограде приходится им цвести!»

И в самом деле: в этих неприглядных местах, где кругом стояли лишь одни маленькие домики, где всё — и то и это шаталось от ветхости, они вились по шатающемуся карнизу кровли.

«Бедные цветики! Сорви мне один!» — сказал Гэндзи слуге.

Тот вошел в ворота, что были открыты, и стал рвать цветы. В этот миг из входной двери, сделанной — между прочим — довольно изящно, вышла миловидная девочка в одежде из легкого желтого шелка и в длинной юбке. Она поманила рукою слугу.

Подавая ему белый, сильно надушенный веер, она проговорила:

«Подай цветок вот на этом! Цветочки так, без веток, будут, наверное, некрасивы…»

Тут в воротах показался Корэмицу и сам подал цветы Гэндзи.

«Никак ключ не могли найти! Простите, пожалуйста. Хоть тут и некому узнавать вас, но все же неудобно стоять так на улице и ждать!..» — извинялся он.

Гэндзи ввел экипаж и сошел на землю. У больной собрались: монах — старший брат Корэмицу, зять старушки — правитель провинции Микава, ее дочь; и все они были очень рады посещению Гэндзи и были превыше всякой меры ему благодарны. Монахиня, кормилица Гэндзи, приподнявшись на ложе, обратилась к нему:

«Мне жизни не жаль, но с одним расставаться тяжело: с возможностью вот так видеть вас и служить вам. Это все должно измениться! — думала я с горечью и все время боролась со смертью. Но вот — потому ли, что приняла я священные обеты — только жизнь вновь вернулась ко мне. Теперь, когда вы, вот так, побывали у меня, когда я вас повидала, теперь я готова с чистым сердцем предстать пред божественным светом Амида», — сказала она и, ослабевшая от болезни, заплакала.

«Я сам очень горевал, что тебе в последнее время так сильно недужится. Теперь же ты еще приняла постриг, и это совсем уже грустно… Живи подольше, дождись того, как я достигну высоких чинов! В горних обителях рая ты, конечно, возродишься благополучно, но я слышал, что если люди здесь, на земле, оставляют хоть в чем-нибудь чувство неудовлетворенности, это причинит им страдания там», — говорил Гэндзи со слезами.

Даже урод и тот в глазах кормилицы своей представлялся бы безгранично привлекательным, — а тут был сам Гэндзи, которого она выходила и которому служила! Он был так дорог ей, она с такой признательностью о нем помышляла, что все время, сама того не замечая, проливала слезы.

Корэмицу с братом были очень недовольны: «Если ей так трудно расставаться с этим миром, от которого она сама же отрекалась, то чего же еще расстраивать господина?» — толковали они между собой, подсев друг к другу и бросая на нее косые взгляды.

Гэндзи был очень расстроен:

«Еще в раннем детстве я был покинут один на этом свете дорогими мне людьми; много народу заботилось обо мне, но к тебе я привязался сильнее, чем ко всем другим. После, когда я стал взрослым, я был связан своим положением и не мог поэтому более видеть тебя по утрам и вечерам; не мог и навещать тебя, когда того хотелось. Однако, долго не видя тебя, я всегда скорбел в своем сердце: «Если б на свете неизбежной разлуки не стало!» Так обстоятельно беседовал он с нею, и благоухание от его рукавов, которыми от отирал свои слезы, наполнило ароматом все уголки помещения. И даже дети старой монахини, до этого времени ворчавшие на нее, и те смягчились: «Поистине, — подумали они, завидная судьба у нее — быть кормилицей такого господина!»

Отдав приказание возносить в дальнейшем моления о здравии больной, Гэндзи отбыл из дома кормилицы, и при выходе, распорядившись Корэмицу о факеле, стал рассматривать полученный с цветами веер. Видно было, что этот веер был в постоянном употреблении и весь пропитался приятными духами дамы. Тут же оказалась и красивая надпись:

Сердце — в догадках:

«То — он ли?» — взирает…

Взирает Югао,

Цветок, что сияет

Светлой росой.

Написано было небрежно и спутанными знаками, но так как здесь чувствовался изящный вкус, то Гэндзи, против ожидания, это стихотворение понравилось.

«Кто живет здесь по соседсту? Ты знаешь?» — спросил он у Корэмицу.

«Ну! Господин мой опять за свое!» — подумал тот, но сказать это прямо не решился.

«Хоть и живу я здесь вот уже пять или шесть дней, но все время был занят ухаживанием за больной и поэтому о соседнем доме не имел никакого понятия», — дал он неутешительный ответ.

«Ты, кажется, предполагаешь, что здесь затронуто мое любовное любопытство… Но дело в том, что мне хотелось бы кое о чем спросить в связи с этим веером. Поищи кого-нибудь, кто знает эти места, и узнай!» — повелел ему Гэндзи.

Корэмицу вошел в ворота и, кликнув привратника, стал его расспрашивать:

«Это дом одного господина, который носит звание «правителя провинции». Сам хозяин в настоящее время в отъезде, а его супруга здесь. Это молодая, красивая собою дама. Сейчас у нее сестра, которая служит при дворе», — ответил тот.

Корэмицу, передав все это Гэндзи, добавил:

«А подробностей он, кажется, и сам не знает».

Гэндзи подумал: «Если так, то стихотворение послала мне та, что служит при дворе, — зная меня по дворцу». Однако, хоть и решил, что она не может быть достойна внимания, но все же содержание стихотворения и обращение к себе ему очень понравились. Гэндзи был всегда слаб в этом отношении. Поэтому он вытащил из кармана бумагу и измененным почерком — чтоб не узнали — написал:

Ближе подойди —

Может быть, узнаешь…

Те цветы Югао,

Что в сумерках теперь

Неясно так блистают,—

и отослал с тем же слугою.

Слуга направился к дому Югао: «Хоть они, во-видимому, и не видели господина, но, вероятно, прекрасно сообразили, что это — именно он. И вот, не желая так упускать его, они и решили его затронуть. Но так как время шло, а ответа не было, они, надо полагать, чувствовали себя обескураженными. Теперь — вот он, этот нарочно для них написанный ответ. Тут они растают и подымут переполох: «Что он там написал, что написал…» — размышлял он с неудовольствием.

При тусклом свете передовых факелов Гэндзи потихоньку выехал из дома кормилицы. Жалюзи в доме рядом были уже опущены. Свет, проникавший сквозь щели, был «еще неявственнее, чем светлячки», и вызвал грустное чувство.

Жилище той, куда ехал Гэндзи, было совсем в другом роде: деревья, палисадник перед домом — все было иначе, чем было у обыкновенных людей. Дама эта жила приятно и даже чрезмерно роскошно. Чинный вид самой дамы, ее наружность были настолько иными, что Гэндзи было не до воспоминаний о неказистом дощатом заборе Югао.

На следующее утро он немного заспался и вышел из опочивальни, когда солнце уже ярко светило. Его «утренний облик» был настолько очарователен, что становилось понятным, почему все им так восхищались.

На обратном пути сегодня он опять проехал мимо тех жалюзи. И раньше он не раз проезжал здесь, но теперь в его сердце запало это коротенькое стихотворение, и каждый раз, проезжая, он обращал на это жилище свой взор с мыслью: «Кто бы мог жить здесь, в этом доме?»

Корэмицу явился через несколько дней.

«Больная была очень слаба, и пришлось ходить и смотреть за нею, — сказал он и, подойдя к Гэндзи поближе, стал рассказывать: — После того как вы приказали мне насчет того дома, я отыскал человека, который знает все по соседству, и стал его расспрашивать. Однако и он не мог сказать ничего определенного. Он сообщил мне только, что около пятой луны этого года там появилась под большой тайной какая-то женщина. Но и домашним не было объявлено, кто она такая. Я время от времени поглядывал сквозь щели забора и разглядел там фигуры молодых женщин.

Среди них есть одна — по-видимому, благородная, и носит она простое платье только для вида. Вчера лучи заходящего солнца озарили все уголки у них, и я очень хорошо рассмотрел: она писала письмо; лицо ее оказалось очень красивым, но она как будто была погружена в какие-то печальные думы; и некоторые из женщин там тоже как будто плакали», — говорил Корэмицу.

Гэндзи улыбнулся: «Надо бы с нею познакомиться!» — подумал он.

«Господин мой занимает высокое положение в свете, но если принять во внимание его возраст и то, как все им восхищаются, — пожалуй, не увлекайся он так, ему было бы грустно и скучно.

Ведь даже и те, кто не пользуется таким вниманием к себе со стороны света, — и они в известных случаях отдаются любви», — размышлял Корэмицу и продолжал далее:

«Мне хотелось как-нибудь познакомиться с нею. Поэтому, выдумав какой-то незначительный предлог, я послал ей письмо. Ответ пришел очень быстро — и написанный очень умелой рукою. Безусловно, это достойная внимания молодая дама!» — заключил он.

«Узнай ее поближе! Жалко будет, если ты не узнаешь о ней всех подробностей», — проговорил Гэндзи и подивился в душе:

«В самом низу общества, в жилищах, к которым все относятся с пренебрежением, все же случается иногда подметить, совершенно неожиданно для себя, нечто достойное внимания», — воспомнились ему слова приятеля.

Подглядывания Корэмицу, что поручил ему Гэндзи, закончились тем, что он разузнал много подробностей.

«Кто такая она сама, — я так и не мог догадаться. Заметно, что она старательно таится. Случается, что молодые женщины в доме выходят, когда им становится скучно, в наружный коридор на южную сторону дома, где есть подъемные жалюзи, и, когда на улице послышится шум экипажа, — начинают выглядывать наружу. Бывает при этом, что и она — как будто их госпожа — тоже тихонько к ним выходит. Я не успел ее рассмотреть хорошенько, но, кажется, она очень недурна. Как-то раз по улице проезжали «передовые», и маленькая прислужница, выглянув наружу, поспешно закричала: «Госпожа Укон! Смотрите скорее! Сейчас проедет господин Тюдзё». На ее крик вышла довольно красивая служанка: «Чего ты кричишь? — сказала она и, замахав руками, остановила девочку. — Из чего ты это видишь? Дай-ка я посмотрю», — добавила она и украдкой вышла наружу. Чтобы выйти в коридор, нужно было по дороге пройти через что-то вроде мостика. Сбежавшиеся на крик женщины цеплялись подолами то за одно, то за другое и падали, а некоторые даже сваливались с мостика вниз. — «Ах, проклятый мост!» — ворчали они, и любопытство их остывало. Господин Тюдзё в этот день был одет в свое придворное платье, с ним были слуги. Девочка перечисляла их: «Это — такой-то, а это — такой-то…» — что и служит доказательством того, что люди господина Тюдзё эту девочку знают», — рассказывал Корэмицу.

«Итак, это — Тюдзё!» — произнес Гэндзи. «Да это — та, которую желаешь и не можешь забыть», — понял он, и ему сильно захотелось с ней познакомиться.

Корэмицу, наблюдая за ним, произнес:

«У меня также есть там зазноба, и, воспользовавшись этим, я и узнал все подробности. Дело в том, что в доме этом живет одна молодая женщина, которая старается внушить другим, что она — такая же, как и все прочие там. Я бывал у них, зная, что меня водят за нос, — и они до сих пор пребывают в уверенности, что прекрасно все скрыли. Но есть там одна маленькая девочка, — и она иногда проговаривается. Тут начинают все заговаривать зубы и усиленно делают вид, будто никого особенного среди них нет», — со смехом повествовал Корэмицу.

«Пусть это будет и временным жилищем для нее, но все же, — если принять в расчет, каково это жилье, в котором она обитает, выходит как будто, что она из тех самых низших кругов, о которых так пренебрежительно отзывался Самма-но ками. Но ведь и в их среде иногда — против всякого ожидания — обнаруживаются прелестные женщины…» — размышлял Гэндзи.

Корэмицу старался даже в мелочах угождать Гэндзи, да к тому же и сам был достаточно падок на любовные приключения. Поэтому он продолжал ходить туда, стараясь все время как-нибудь обмануть их, — и в конце концов устроил так, что провел туда Гэндзи. Рассказывать об этом скучно, и я, как всегда, это все пропускаю.

Гэндзи не стал расспрашивать женщину, кто она такая; поэтому не назвал ей и себя. Он придал себе самый простой вид; против своего обыкновения, слезал с экипажа и готов был идти пешком, так что взиравший на него Корэмицу подумал: «Ну и влюблен же мой господин!»

Лошадь свою он предоставил Гэндзи, а сам поспешал с ним рядом.

«Обычно любовник должен быть ведь недоволен, если его дама увидит его в неприглядном обличье», — становился он в тупик от действий Гэндзи. Тот же, не желая, чтоб его узнавали, брал с собой теперь только слугу и отрока, лица которого никто не знал. Он не заходил даже к Корэмицу по соседству. «Вдруг догадаются!» — думал он.

Женщина, со своей стороны, дивилась и не могла взять все это в толк. Она то посылала проследить за посланцем от Гэндзи, то направляла подсмотреть, куда уходит Гэндзи от нее на заре, разузнать, где он живет. Но Гэндзи удавалось так или иначе скрывать свои следы.

Гэндзи нарочно приказал изготовить себе простой охотничий костюм для того, чтоб надевать его, когда шел к ней; изменял весь свой облик, лицо же скрывал под маской; приходил и уходил — ночью, когда все спали, так что было похоже, будто он — призрак, о котором повествуют древние времена. Женщине становилось прямо жутко, но так как было ясно, хотя бы на ощупь, что это человек, то она только гадала: «Кто бы это мог быть?» Был заподозрен Корэмицу: «Это все проделки этого любителя любовных похождений!» Но тот делал самое невинное лицо, не поддавался и шутил, как всегда, так что она никак не могла понять: «Что здесь такое?» И Югао дивилась, думая: «Как это все необыкновенно!»

Со своей стороны, тревожился и Гэндзи:

«Что, если Югао в один прекрасный день возьмет да и уедет оттуда? Где мне тогда ее искать? Там все имеет вид ее временного жилья, — но сказать заранее, когда ей захочется куда-нибудь оттуда переехать — никак нельзя», — раздумывал он.

«Послушай! — заговорил он раз с Югао. — Поселимся где-нибудь на свободе — в каком-нибудь удобном месте!»

Однако та по-детски наивно возразила:

«Вы говорите такие странные речи. Я боюсь уже того, что вы и сейчас ведете себя так необыкновенно!»

«Это верно! — усмехнулся Гэндзи. — Да! Кто-нибудь из нас — оборотень! Выходит, кто-то один из нас обманывает другого…» — говорил он ласково и нежно, и Югао, поддавшись ему, готова была поступить так, как он хотел.

Стояла восьмая луна, — было пятнадцатое число. Лучи полного месяца проникали в многочисленные щели деревянной постройки. Гэндзи не был привычен к такому жилью, и ему представлялось все это таким странным. Скоро должен был наступить и рассвет. В соседнем домике послышался голос какого-то простолюдина, который, проснувшись, говорил жене:

«Какой холод! Да… Плохи дела в этом году! Придется, видно, отправиться в деревню и промышлять чем-нибудь там. Слышишь, жена?»

Эти жалкие люди вставали каждый для своих дневных занятий; суетились, шумели, — а такая среда так не шла к Гэндзи, что, будь на месте Югао другая женщина, благородная и гордая, — ей оставалось бы только постараться исчезнуть куда-нибудь от стыда за окружающую ее обстановку. Но Югао была простодушна и не чувствовала никакого смущения или огорчения.

Под самым их изголовьем раздались звуки от рисовых ступ, грохотавших громче самого грома. «Что это такое стучит? — подумал Гэндзи. Он не знал, что такой стук издает рисовая ступа, — и только внимал этим необычайным для него звукам. Многое было здесь для него совершенно невыносимо!

То там, то здесь начали раздаваться удары по плоским камням, на которых обивали домотканую материю. В небе кричали стаи диких гусей. Как много здесь было всяких неудобств для него!

Покой их был расположен у самой наружной веранды. Открыв туда дверь, Гэндзи стал вместе с Югао оглядывать окружающее. В маленьком садике пред домом рос китайский бамбук, роса на кустиках блестела здесь так же, как и в том месте… Насекомые заливались на разные голоса.

Гэндзи до сих пор даже чириканье сверчка в стене приходилось слышать только издали, а теперь все это раздавалось прямо в ушах. Однако это все показалось ему только в диковинку: видно, чувство его к Югао было так сильно, что все грехи отпускались!

Не блиставшая внешней красотою фигура Югао — с ее белым платьем, с накинутой поверх него одеждой из светло-лиловой материи — казалась ему прелестной и хрупкой. В ней не было ничего, что можно было бы отметить как что-то особенное, но — миниатюрная и нежная, с ее милой манерой говорить — она вызывала в нем одно чувство: «Бедняжка! Какая она милая!»

«Если бы в ней было больше жизни!» — подумал Гэндзи. Ему захотелось видеть ее более открытой и свободно себя чувствующей.

«Слушай! Проведем остаток ночи где-нибудь в другом месте, здесь поблизости. А то тут только один шум. Так надоел он!» — обратился он к ней.

«Что это вы? Так внезапно…» — возразила она с рассудительным видом.

Гэндзи стал убеждать ее, что союз их простирается не только на это земное существование: ее откровенность начала казаться ему чем-то совершенно отличным от того, что бывает у других; она стала представляться ему совсем не привыкшей к обычным мирским делам. Поэтому, не страшась уже более того, что могут сказать о нем в свете, он вызвал Укон, приказал позвать к себе выездного слугу и подать себе экипаж. Женщины, жившие с Югао, немного растерялись, но, видя, как сильно чувство Гэндзи к ней, — положились на Гэндзи и успокоились за свою госпожу.

Близилось уже утро. Пения петухов слышно не было, а только звучали где-то вблизи старческие голоса, как будто кто-то свершал поклонение: то были, верно, пилигримы. Кто стоял на ногах, кто на коленях, — они важно были заняты своим делом.

Гэндзи сочувственно стал прислушиваться к ним:

«Чего хотят они в этом непорочном, как роса поутру, мире? О чем они молятся так?» — подумал он. Оказалось, что они взывали к будде Мироку.

«Прислушайся к ним! — обратился он к Югао. — Они помышляют не только об одном этом мире!» — тоном сочувствия произнес он.

Идя по пути,

Что свершают они.

Пилигримы святые,—

Не сомневайся: союз

Будет прочным и впредь!..

Древний пример клятвы во дворце Долгой жизни был для Гэндзи неприемлем; поэтому он вместо того, чтобы говорить о «двух птицах», упомянул о «грядущем будды Мироку». Говорить о жизни в мире ином было бы тут не уместно:

По горю тому,

Что терплю в настоящем

За прежнюю жизнь,—

В грядущем мне также

Надеяться не на что, знаю!

Судя по этим стихам, можно было думать, что все-таки душа у Югао была неспокойна!

При свете заходящей предутренней луны женщина призадумалась: так нежданно все это произошло и так волновало своей неизвестностью. Призадумалась она и заколебалась. Пока Гэндзи убеждал ее, луна вдруг скрылась за облаками, и стал очень красив этот вид светлеющего неба. Гэндзи торопил ее, — пока еще не стало совсем неудобно: у всех на глазах, — и легко подсадил ее в экипаж. Вместе с Югао села и Укон.

Когда они добрались до одного уединенного домика, здесь же, поблизости, Гэндзи, — пока вызывали смотрителя, — оглядывал это жилище: в полуразрушенных воротах разрослась густая трава, под деревьями стояла совершенная темень. Туман был так густ и роса так обильна, что когда Гэндзи стал поднимать занавески у экипажа, то сильно намочил свои рукава.

«Никогда я не бывал еще в таких делах! Да… нелегко все это…» — подумал он.

В древности, когда-нибудь

Случалось, чтоб блуждали

Люди так, как я?

Ответь же, о неведомый,

Мой предрассветный путь!

«А тебе все это — не внове, вероятно?» — обратился он к Югао.

Та смущенно-стыдливо ему возразила:

Гребни гор

Не знают…

А луны заходящей

На небе высоком

Уж нет и следа!

«Мне отчего-то очень грустно!» — сказала она, и как будто чего-то боялась, чего-то страшилась.

Гэндзи со смехом подумал: «Это оттого, что она привыкла к людным местам!»

Приказав ввезти колесницу, он стоял и ждал, — прислонив экипаж к балюстраде, — пока приготовляли им покои в западной части дома. Укон с восхищением смотрела на него, и ей припомнилось прошлое. Видя, как хлопочет смотритель, старательно устраивая все, она догадалась, кто таков возлюбленный ее госпожи.

Хоть и делали все на скорую руку, но все же убрали все очень красиво.

Слуг у Гэндзи — в надлежащем количестве — не было, и смотритель подумал: «Как это неудобно!»

Этот смотритель был известен Гэндзи уже давно, так как ему приходилось бывать в доме его тестя-министра. Поэтому, приблизившись к Гэндзи, он предложил:

«Не позвать ли кого-нибудь для услуг?»

Но Гэндзи сразу же заставил его сомкнуть уста:

«Я нарочно искал такой дом, где б никого не было. Смотри, не проболтайся никому!»

Смотритель подал изготовленную наспех закуску, — но прислуживать за трапезой было некому.

И отошел Гэндзи ко сну — в непривычной для него обстановке.

Вышло, что завязал он союз совсем в духе стихотворения о «Бесконечной реке»…

Солнце стояло уже высоко на небе, когда Гэндзи поднялся с ложа. Собственными руками он поднял шторы. Вокруг было все страшно запущено и дико, никого из людей не было видно. Взор свободно охватывал далекое пространство, и купы дерев там имели вид весьма древний и мрачный. Ничего не было заметно особенного и среди растительности тут, вблизи. Все — «сплошное осеннее поле», как говорится в стихотворении. Пруд тоже был занесен весь листвою и имел очень унылый вид.

В отдельной пристройке были устроены жилые помещения, и там, по-видимому, кто-то жил. Однако их покой был далеко оттуда.

«Какое унылое место! — произнес Гэндзи. — Надеюсь, что хоть демоны-то оставят нас здесь в покое…»

Лицо Гэндзи все еще было сокрыто под маской, но теперь он подумал: «И женщине это должно быть неприятно, и — на самом деле, не стоит ставить здесь такую преграду между ею и собой». Поэтому он обратился к ней и сказал, развязывая тесемки маски:

С вечерней росой

Связки свои распускают

Лепесточки цветка!

Ради тебя, о союз, что завязан

Случайно на длинном пути…

«То — блестки росы… Ну, что ты скажешь на это?»

Югао в ответ на это, бросив взгляд на него, тихо проговорила:

Блистаньем как будто

Тебе показалась

На «ликах вечерних» роса…

То — глаз твой ошибся

В тенях предвечерних!

«Какой прелестный ответ!» — подумал Гэндзи. Весь вид его, чувствующего себя так свободно, открытого для нее сполна, поистине не имел ничего равного себе на свете и так не шел к этому дикому месту.

«Я все время пенял на тебя за то, что ты так таишься от меня, — и решил даже, что не откроюсь тебе! Но, вот видишь?.. Теперь и ты открой мне, кто — ты? А то — так неприятна эта таинственность», — проговорил он, обратившись к Югао.

«Дитя рыбака — я…» — ответила та, но все-таки — при всей сдержанности и холодности — стала несколько ласковее.

«Что ж… хорошо! Видно «из-за себя» все, как говорится в стихотворении», — молвил Гэндзи.

И так — то укоряя друг друга, то в мирной беседе — провели они день.

Пришел Корэмицу и принес им фрукты. Укон наговорила ему всего, и так как все окружающее показалось ему скучным, то к самому Гэндзи он не прошел. «Забавно смотреть, как мой господин так переходит от одной к другой!.. Впрочем, тут можно было догадаться, что женщина окажется такою. Я и сам мог бы с нею прекрасно познакомиться, — но вот уступил ему… Я — человек великодушный!» — хвастливо раздумывал Корэмицу.

Вокруг царила полнейшая тишина. Женщина задумчиво смотрела на вечернее небо, и так как мрак комнаты внушал ей страх, то она перенесла циновку к самому наружному краю веранды и здесь прилегла.

Так смотрели они друг на друга, при лучах вечерней зари, — и даже Югао, чувствовавшая все время неожиданность и странность своего положения, все же забыла о всех своих горестях и стала немного откровеннее и свободнее.

Вид ее — такой — был еще прелестнее, чем обыкновенно. Она тесно прильнула к Гэндзи и так оставалась все время, пугливо вздрагивая. И казалась она ему ребенком, и так жаль было ее ему.

Гэндзи опустил шторы и приказал подать светильник.

«Я так открылся тебе во всем, а ты все еще что-то таишь в своем сердце. Как это горько!» — упрекал он ее.

«Как меня теперь, наверное, разыскивают во дворце! Где меня только не ищут теперь! — раздумывал он, и — странности сердца! — пришло на ум ему, с чувством некоторого раскаяния, и то, как волнуются теперь на шестом проспекте, как шлют там ему укоризны. — Разумеется, это — неприятно. Но — по заслугам!»

Однако, всем сердцем своим обращенная к нему, Югао внушала ему только любовь и жалость, так что он мысленно сравнивал ее с тою: «Слишком пылка та нравом!.. Хорошо, если бы она бросила кое-какие повадки свои, что так удручают того, кто ее любит».

Прошли первые часы ночи. Гэндзи слегка задремал. Как вдруг он видит, будто у изголовья стоит фигура какой-то странной женщины и говорит ему:

«Ты не хочешь идти к той, кто тебя любит, а приводишь с собой какую-то женщину, ласкаешь ее… Это ужасно и невыносимо!» С этими словами она как будто порывалась схватить ту, что лежала с ним рядом. Гэндзи подумал, что на них кто-то напал, — и в испуге проснулся: огонь в светильнике уже погас.

«Что бы это могло быть?» — подумал он и, обнажив свой меч и положив его рядом с собою, окликнул Укон. Укон, тоже вся перепуганная, подошла.

«Пойди разбуди людей, что спят там, в галерее, и скажи, чтоб принесли светильник!» — сказал он ей.

«Как же я пойду? — воскликнула Укон. — Ведь там темно!»

«Ты — как ребенок!» — улыбнулся Гэндзи и захлопал в ладоши.

Раздалось в ответ только эхо, — и было это очень жутко. Люди, видимо, ничего не слыхали, и никто не явился на зов.

Югао вся дрожала мелкою дрожью и была сама не своя. Обливаясь холодным потом, она почти лишилась сознания.

«Госпожа от природы страшная трусиха! Что теперь делать!» — сказала Укон. Югао на самом деле была такая робкая и тихая, что даже днем только и делала, что задумчиво глядела на небо.

«Бедненькая!» — подумал Гэндзи.

«Придется пойти самому и поднять людей. Хлопать, в ладоши, — но это эхо в ответ действует так неприятно. Побудь здесь немного!» — сказал он Укон и, усадив ее подле Югао, направился к двери, ведущей в западную половину, открыл ее, — оказалось что и на галерее свет тоже погас.

Дул легкий ветер. Людей здесь было очень немного. Здесь находились: сын смотрителя дома — молодой человек, находившийся в личном услужении Гэндзи, его дворцовый отрок и обычный выездной слуга. Когда Гэндзи их окликнул, они отозвались и поднялись.

«Принесите свет! Да пусть мой выездной натягивает со звоном тетиву своего лука. Вы же все подавайте голос! Можно ли спать так беззаботно в таком уединенном месте? Корэмицу не приходил?» — спросил Гэндзи.

«Приходил, но так как приказаний от господина не было, то он и ушел, обещав на рассвете явиться», — отвечал сын смотрителя.

Говоривший это сам был из дворцового караула. Грозно звеня тетивой и с кликами «слу-у-шай!» он направился в помещение смотрителя за огнем.

Гэндзи вспомнился дворец. «Вероятно, там идет сейчас проверка ночных караулов, и как раз в этот момент перекликается ночная стража…» — сообразил он.

Стояла еще глубокая ночь. Вернувшись в свои покои, он дотронулся до Югао: она лежала в прежнем положении. Рядом с нею, уткнувшись лицом вниз, распростерлась Укон. Гэндзи потянул ее и окликнул:

«Что с тобой? Сумасшедшая трусиха! Боишься, видно, как бы не накинулись на тебя в этом пустынном месте какие-нибудь привидения? Я — тут, поэтому никто на тебя не нападет!» — сказал он.

«Какой ужас! Я уткнулась потому, что сердце так колотилось, было так страшно. Но с госпожой, кажется, совсем плохо…» — проговорила Укон.

«Что? Как?» — воскликнул Гэндзи.

Он дотронулся до Югао, но она — уже не дышала! Стал трясти ее, но она лишь подавалась всем его движениям и не выказывала никаких признаков жизни. И Гэндзи в отчаянии понял, что призрак отнял у нее — робкой и слабой — жизнь.

Показался молодой слуга со светильником в руках. Так как и Укон не была в силах даже пошевельнуться, то Гэндзи, заслонив их ширмами, что стояли тут поблизости, сказал слуге:

«Давай сюда!» Однако, ввиду того, что это было не в обычае, слуга постеснялся и не посмел подойти к самому Гэндзи, не смея переступить даже порога.

«Давай же сюда! Сейчас не до церемоний!» — подозвал его тот.

Смотрит Гэндзи и видит, что у изголовья Югао опять тень — той самой женщины, что представлялась ему во сне. Появилась — и сразу же исчезла.

«Я слышал о таких вещах в старых сказаниях, — и это так необычно и страшно! Но что же случилось с нею?» — подумал он и в душевном смятении, не помня самого себя, лег рядом с Югао, звал ее, тряс, — но она становилась все холоднее, и дыхания у нее уже не было вовсе.

Сделать что-либо было уже нельзя. Не было никого, кому можно было бы довериться и с кем посоветоваться. В таких случаях можно было бы найти помощь у бонзы, но не было и такого. Гэндзи старался крепиться, но — был еще сам молод, поэтому при виде Югао, которую постигло такое несчастье, он не знал, за что взяться. Крепко обнимая ее, он воскликнул:

«Возлюбленная моя! Вернись к жизни! Не давай мне столкнуться с таким горем…» Но она оставалась бесчувственной, и жизнь от нее уже отошла.

Наконец Укон, — несколько прошло то состояние, при котором она могла лишь восклицать: «Ах, какой ужас!» — разразилась отчаянными рыданиями.

Гэндзи вспомнил один подобный случай, когда в Южной палате дворца злой демон однажды напал на министра. Стараясь овладеть собою, он прикрикнул на Укон:

«Она, может быть, еще и не совсем умерла… А ты так кричишь, да еще ночью». Однако и сам он метался из стороны в сторону и не находил себе места.

Обратившись к слуге, он сказал:

«На госпожу напало здесь какое-то страшное существо, и она теперь сильно страдает. Ступай сейчас же туда, где остановился Корэмицу, и скажи ему, чтоб он немедленно шел сюда. Если там окажется и тот самый монах, скажи потихоньку и ему, чтоб приходил сюда. Да не наделай шума, чтоб не услыхала моя кормилица монахиня. Она относится неодобрительно к таким моим похождениям». Так говорил он, а у самого стеснило всю грудь. С отчаянием он подумал: ведь это он убил ее!.. Ко всему этому и страх одолевал его беспримерно.

Было, вероятно, уже за полночь. Ветер становился все более пронзительным, и шум от сосен тяжело отдавался в ушах. Какие-то неведомые ему птицы кричали хриплым голосом. «Верно, совы…» — подумал Гэндзи. Что бы ни хотел он предпринять — вокруг него не было слышно ни одного человеческого голоса. «И зачем я забрался сюда, в это жалкое жилище!» — каялся он, но было уже поздно.

Укон, сама не своя, прижималась к Гэндзи и дрожала смертельною дрожью. «Еще и с этой что-нибудь случится! — думал Гэндзи и крепко держал ее в своих руках. — Выходит, что я один сохраняю присутствие духа… Неужели нельзя ничего придумать?»

Свет в светильнике едва-едва мерцал; на ширмах, стоящих в углу комнаты, то там, то здесь мелькали тени, слышался звук шагов, как будто кто-то ходит; сзади, казалось, кто-то подходит… «Скорей приходил бы Корэмицу!» — раздумывал Гэндзи.

Было точно неизвестно, где должен был заночевать Корэмицу, и пока его разыскивали, наступил уже рассвет, — время тянулось; Гэндзи казалось: «Целая вечность».

Наконец вдали послышалось пение петуха. «И за какие грехи терплю я теперь вот все это? Не наказание ли это за то, что я обратил свои взоры на ту, на которую не смел? И теперь это — урок мне на всю жизнь. Как ни скрывать, все равно от света ничего не скроется. Узнают и при дворе; об этом станут говорить решительно все; даже злые мальчишки — и те станут насмехаться. И приобрету я в конце концов самую глупую репутацию…» — носилось в голове у Гэндзи.

Появился наконец Корэмицу. Обычно он и поздней ночью, и ранним утром — всегда служил желаниям своего господина, — и как раз именно в сегодняшнюю ночь его при нем не оказалось; да еще и на зов он явился так поздно. «Негодный!» — думал Гэндзи и, призвав его к себе, не был в силах приступить к рассказу, — не мог ничего сразу выговорить.

Укон, слыша, что пришел Корэмицу, припомнила, как все это шло с самого начала, — и зарыдала. Не мог больше выдерживать и сам Гэндзи. До этого момента он сохранял присутствие духа и поддерживал Укон, теперь же — при Корэмицу — он не мог более совладать с собой: почувствовал, как велико горе происшедшего, и некоторое время только рыдал, не будучи в силах остановить свои слезы. Так, помедлив немного, он обратился к Корэмицу:

«Тут произошло странное событие. Сказать ужасное — мало… Случилась неожиданная беда с Югао… Нужно хотя бы начать чтение сутр, нужно приняться за дело! Нужно начать моления… Я же говорил, чтоб пришел и монах…» — сказал он.

«Тот ушел вчера в монастырь. Да, действительно, неожиданный случай! Она и раньше чувствовала себя нездоровой?»

«Нет, совсем нет!» — отвечал Гэндзи.

Вид его — всего в слезах — был так трогательно-прелестен, что взиравший на него Корэмицу расплакался сам.

Будь здесь люди пожилые, прошедшие чрез жизненный опыт, — они, несомненно, нашлись бы при подобных обстоятельствах, но все трое, здесь находившиеся, — Гэндзи, Корэмицу, Укон, — были еще молодежь и растерялись.

«Обращаться к смотрителю дома — не стоит. Сам он-то человек верный, но тут замешаются всякие родные, и они, конечно, проболтаются. Знаете что? Уезжайте отсюда!» — сказал Корэмицу.

«Да где же найдешь место более уединенное, чем это?» — возразил Гэндзи.

«Это верно! В доме госпожи Югао — много женщин. Они примутся горевать, плакать, подымут переполох… Вокруг — соседи, найдет масса людей, что обвинят нас, — и дело получит огласку. Вот если б в монастырь в горах! Там вообще устраивают различные похороны, и дело могло бы пройти незамеченным», — говорил Корэмицу и после некоторого раздумья добавил: — «Перевезем госпожу в один монастырь, где живет одна моя знакомая женщина, постригшаяся в монахини. Она приходится кормилицей моему отцу и теперь в очень преклонных летах. Народу там, положим, довольно много, но все-таки место тихое», — предложил Корэмицу.

Было уже начало утренней зари, когда Корэмицу вывел экипаж. Гэндзи был не в силах поднять Югао, поэтому Корэмицу, обернув ее циновкой, положил в экипаж сам. Она была прелестна, — миниатюрная и не вызывающая такого неприятного чувства, как обычно мертвые. Покрыть ее всю не удалось, поэтому на край экипажа вылезли ее волосы. При виде их у Гэндзи помутилось в глазах, его пронизала жалость и скорбь; и захотелось ему быть с нею до самого конца. Но Корэмицу заявил:

«Садитесь скорее на коня и поезжайте домой! Скоро уже утро — и начнет толпиться народ». С этими словами он подсадил Укон в экипаж к Югао. Ввиду того же, что, лошадь свою он предоставил Гэндзи, то сам отправился пешком, подоткнув полы своей длинной одежды.

Путешествие в таком виде было для него совершенно неожиданным и непривычным, но он о себе и не думал, видя, как страдает Гэндзи, и жалел его.

Гэндзи, как во сне, прибыл к себе домой.

Домашние встретили его возгласами:

«Где это господин был? У господина очень нехороший вид!»

Но Гэндзи прошел прямо к себе в опочивальню и, сжимая грудь, погрузился в печальные думы: «Почему я не отправился в экипаже вместе с нею? А вдруг она очнется… Какое будет у нее чувство? Ведь она с горечью решит: «Гэндзи бросил Югао и ушел от нее!»

В душевном смятении он думал то одно, то другое… и чувствовал, что всю грудь его захолонуло. Разболелась голова, в теле начался жар; мучился он чрезвычайно. «Как бы и мне не кончить так же печально свои дни!» — думалось ему.

Солнце стояло уже высоко, а Гэндзи все еще не вставал с постели. Все дивились и уговаривали его хоть съесть что-нибудь, но Гэндзи только терзался и чувствовал себя очень плохо. Явился посланный из дворца: оказывается, государь был очень обеспокоен тем, что Гэндзи вчера весь день не показывался при дворе. Явилось к Гэндзи и много молодых придворных — сыновей министра, но он приказал впустить к себе одного только Тюдзё — и то на минуту. Разговаривал с ним он через занавеску.

«У меня есть кормилица. Еще с пятой луны этого года она сильно занемогла. Постриглась в монахини, приняла обеты и, может быть, от этого некоторое время чувствовала себя лучше, но вот с недавнего времени болезнь снова вернулась к ней, и она очень ослабела. Все говорила, что ей очень хочется еще хоть разок повидать меня, и так как я с детских лет привык к ней и понимал, что она может счесть меня бессердечным, то и отправился к ней. В доме же у нее был один слуга, который болел, и как раз в этот день он внезапно скончался. Я узнал потом, что, стесняясь меня, его унесли только по прошествии целого дня, поэтому и считал, что неудобно теперь, когда идут священные службы, появляться во дворце. Сегодня же с утра — я кашляю, болит голова и вообще чувствую себя скверно. Ты уж прости, пожалуйста!» — сказал Гэндзи.

«Хорошо! Я так и доложу. А то еще вчера вечером во время увеселений государь послал меня разыскать тебя и был недоволен, — ответил Тюдзё и, остановившись на пороге, заметил: — Чем это ты мог так оскверниться? Все, что ты рассказал, как-то не похоже на правду…»

Гэндзи весь сжался:

«Не рассказывай там подробностей! Доложи только, что соприкоснулся, мол, он неожиданно со скверною. Чтобы не придавали этому всему особого значения». Говорил он по виду твердым голосом, но в душе чувствовал невыразимую скорбь. Сердце его ныло, и он не захотел больше видеться ни с кем. Призвав только Куродо-но бэн, он попросил его доложить обо всем государю да послал известить тестя-министра, что случилось с ним осквернение и поэтому он не может прийти.

Когда стемнело, явился Корэмицу. Так как Гэндзи объявил, что на нем — скверна, то все приходившие к нему, постояв минуту, сейчас же уходили, и около него поэтому никого почти не было.

Призвав его к себе, Гэндзи спросил:

«Ну, что? Значит, она скончалась уже наверное?» — и, закрыв лицо рукавом одежды, заплакал. Заплакал и Корэмицу.

«Да! Жизни ее пришел конец! Оставлять ее такое долгое время было неудобно, и я сговорился с одним знакомым мне почтенным старым бонзою на завтра: свершить, если день будет хорош, то, что нужно», — сказал он.

«А что с той женщиной, что была при ней?» — спросил Гэндзи.

«Похоже на то, что и она не выживет! Сегодня утром она «пыталась было броситься вниз с горы», в полном душевном расстройстве крича: «Я — за госпожою!» Она было объявила, что пойдет расскажет про все у них в доме, но я ее уговорил: потерпи немного! Сначала обдумаем все хорошенько…» — рассказывал Корэмицу, и Гэндзи нашел, что он поступил правильно.

«А я тоже страдаю ужасно. Сам думаю: уж не случится ли что-нибудь и со мною…»

«Ну, что вы там еще придумали!.. Ведь то, что произошло, — вещь неизбежная. Со всеми так будет. Если же вы хотите, чтобы никто об этом не проведал, Корэмицу возьмет все на себя и сделает все, что следует», — говорил Корэмицу.

«Ты — прав! Я и сам так думаю; но мне тяжело, что из прихоти своего сердца я убил ее понапрасну и теперь понесу на себе ее ненависть и скорбь. Смотри, ты не рассказывай ничего даже сестре своей. Тем более же матери-монахине. Она всегда предостерегала меня, и мне теперь так стыдно перед нею…» Так замкнул уста Корэмицу Гэндзи.

Прислушивавшиеся к этому разговору женщины в доме Гэндзи дивились между собой:

«Что за диковина! Говорят, что осквернился, не идет во дворец, шепчется там и вздыхает…»

Гэндзи снова заговорил о похоронах.

«Смотри сделай же все как следует!»

«Уж конечно! Тут ничего трудного и нет», — ответил Корэмицу и поднялся, чтоб уходить. Тут Гэндзи в сильнейшей тоске заявил:

«Я знаю, что это — неудобно, но я не в силах не повидать еще раз останки Югао. Я поеду с тобою, верхом на коне!»

Корэмицу считал это лишним, но все же сказал:

«Если вы уж так хотите, то делать нечего. Только едем скорее, чтобы вы успели вернуться домой до ночи».

Гэндзи переоделся в ту самую охотничью одежду, которую он изготовил себе для последнего времени, и вышел из дому.

На сердце у него было мрачно, и страдал он невыразимо. «Что, если и я на этом необычном пути повстречаюсь с такой же напастью?» — волновался он и никак не мог совладать со своею печалью.

«Увижу теперь все, что осталось от Югао, и когда, в каком мире мне придется повстречаться с ней опять?» — думал он.

Отправился он, как обычно, с одним Корэмицу и слугою.

Путь показался ему очень длинным. На небе светила полная луна. Впереди — у реки Камогава — мерцали огоньки. При виде кладбища, — как ни было оно неприятно в обычное время, — теперь он не почувствовал ничего.

В сильнейшем волнении прибыл он к месту. Место было мрачное; рядом со столиком стояла часовенка: здесь жила отдавшаяся исполнению буддийских обетов монахиня; и все вокруг имело весьма печальный вид. Сквозь щели домика просвечивал огонек светильников. Изнутри доносился голос плачущей женщины, снаружи же беседовали друг с другом двое-трое бонз. Они читали молитвы, — причем нарочно не возвышали голос. В самом монастыре вечерние службы уже закончились, и вокруг была тишина. Только в стороне Киёмидзу виднелось много огоньков, и там было много народу.

Когда бонза, сын этой монахини, начал мерным голосом возглашать священную сутру, у Гэндзи из глаз хлынули безудержные слезы.

Он вошел в домик. Спиною к свету за ширмой лежала Укон. Видно было, что она находилась в состоянии полного отчаяния. Взглянув на Югао, Гэндзи не ощутил никакого неприятного чувства: она была необычайно прелестна, и вид ее ничуть не изменился против обычного. Схватив ее за руку, он воскликнул:

«Дай мне еще хоть раз услышать твой голос! И что это за судьба наша такая? Так недолго пришлось мне любить тебя всем сердцем, и вот теперь ты бросила меня и погрузила в пучину смятения. Это ужасно!» И, не щадя голоса, он рыдал без конца. Бонзы, не зная, кто такой этот молодой господин, дивились всему и сами проливали слезы.

Обратившись к Укон, Гэндзи проговорил:

«Поедем со мною ко мне в дом!»

Но та отвечала:

«Как я могу расстаться с той, к кому так привыкла, с кем не разлучалась в продолжение долгих лет, с самого детского возраста? К тому же и люди станут расспрашивать меня: «Что сталось с госпожою?» И само по себе все это печально, а когда станут еще наговаривать на меня, что я виновата, будет совсем ужасно! — говорила она и в душевном смятении рыдала. — Вслед за дымом ее костра — последую и я!» — воскликнула она.

«Конечно, все это так! Но ведь таков уж весь этот мир. Разлука, разумеется, не может не вызывать чувства скорби, но ведь, что ни делай, всем нам предстоит такая участь… Успокойся и положись отныне на мою помощь! — убеждал ее Гэндзи, а в то же время сам был совершенно безутешен. — Я говорю так, а сам чувствую, что не выживу долее…»

Тут вмешался Корэмицу:

«Ночь уже близится к рассвету. Пора ехать обратно», — сказал он, и Гэндзи, оглядываясь все время назад, со стесненным сердцем вышел из домика.

Дорога была покрыта росой, стоял густой предрассветный туман, и у Гэндзи было чувство, будто он блуждает неизвестно где. Всю дорогу в мыслях у него была Югао, лежавшая совсем как живая, прикрытая его пунцовой одеждой, той самой, что прикрывались они вдвоем на ложе. «Отчего так случилось?» — раздумывал он всю дорогу.

Видя, что Гэндзи не в состоянии твердо держаться на коне, Корэмицу ехал рядом и поддерживал его. Однако у береговых валов реки Камогава Гэндзи все же упал с коня и в бесконечном душевном волнении воскликнул:

«На такой дороге мудрено ли не потеряться совсем? У меня такое чувство, что вряд ли доберусь до дома…»

Взволновался и Корэмицу. «Хоть и говорил он, что чувствует себя крепким, но все же не стоило брать его с собою в такую дорогу!» — подумал он и в волнении то омывал руки в речной воде, то взывал к богине Каннон и не знал, что ему и предпринять.

Наконец, Гэндзи с трудом овладел собою и, молясь в душе Будде, кое-как поддерживаемый Корэмицу, добрался до дому.

Домашние только вздыхали по поводу его таких загадочных хождений позднею ночью и говорили друг с другом:

«Как это нехорошо! Последнее время господин наш как-то неспокоен, более чем обыкновенно; зачастил ходить по тайным свиданиям. Вчера он чувствовал себя таким нездоровым… И зачем ему понадобилось где-то скитаться?»

Гэндзи на этот раз слег уже непритворно и заболел не на шутку. Прошло два-три дня, и он совсем ослабел от болезни. Узнали про это во дворце и горевали там безгранично. Моления о его здравии возносились беспрерывно. Жертвоприношения, молебны, чародейские очищения — всего и не перечесть! Все переполошились: «Уж не будет ли и здесь, как всегда: люди беспримерно прекрасные — долго не живут на земле?»

Но, даже томясь и страдая, Гэндзи призвал к себе Укон и поместил в своем доме, в покое неподалеку от его собственного. Корэмицу же хоть и сам был в большом беспокойстве, но, овладев несколько собою, помогал ей устраиваться возле Гэндзи, так как она пребывала в состоянии полного отчаяния.

Ввиду того, что Гэндзи, едва только он чувствовал временное облегчение в своих страданиях, сейчас же призывал к себе Укон и держал ее возле себя, то скоро Укон ближе сошлась со всеми. Была она в темной одежде, и наружность ее была не из очень красивых, но все же она была молода и назвать ее безобразной было нельзя.

«Видимо, и я не выживу на этом свете… Разделю ее судьбу, судившую ей такие недолгие дни. Ты утратила в ней свою долголетнюю опору и, верно, очень скорбишь… Я и думал, что в утешение тебе буду — если выживу — обо всем заботиться для тебя, но скоро, наверно, и сам я присоединюсь к ней! Как все это грустно!..» — говорил ей Гэндзи наедине. Он был так слаб и так плакал, что Укон, забыв о своей собственной судьбе, с жалостью помышляла только о нем.

Все домашние Гэндзи носились по всему дому, волновались. Из дворца летели посланцы чаще, чем капли дождя. Гэндзи, слыша, как горюет сам государь, преисполнился признательности и старался крепиться.

И тесть его, министр, всячески заботился о нем: являлся к нему ежедневно, устраивал ему все, что нужно; и, может быть, от этих забот, — как ни был слаб, как ни мучился Гэндзи, болея двадцать дней, — но болезнь стала сдавать. В ту самую ночь закончился срок и его очищения от скверны, и Гэндзи переехал во дворец, побуждаемый к тому безутешным состоянием государя.

Тесть сам приехал за ним в своем экипаже и усиленно уговаривал его быть осторожным: «Смотри! Ведь болезнь!.. и то, и другое…»

В первый момент Гэндзи казалось, что он — будто бы и не он сам; будто он перешел в какой-то иной мир.

Двадцатого числа девятой луны болезнь его прошла совсем, и хоть похудел он очень сильно, но стал прекрасным больше прежнего; только остался задумчивым и постоянно со слезами на глазах. Одни его порицали, другие только говорили: «Тут какое-то наваждение!»

Однажды, тихими сумерками, привел Гэндзи к себе Укон и стал с нею беседовать.

«Очень странно все это! Отчего твоя госпожа так и не открыла мне, кто она такая? Пусть и была бы она «дочерью рыбака, не знающей имени»… Нет, она вообще как-то таилась от меня, не обращая внимания, что я ее так любил. Это очень горько!» — говорил Гэндзи.

«Отчего она так старательно скрывала? — возразила Укон. — Видите ли, некоторое время спустя она бы вам, несомненно, сказала свое имя, вначале же все случилось так странно и неожиданно, что она сама говорила мне, будто все это кажется ей каким-то сном. Вы ведь тоже скрывали свое имя… «Что ж, дело его!» — говаривала госпожа и с горечью думала, что вы ее только обманываете…» — говорила Укон.

«Ужасная упрямица! У меня никогда и в мыслях не было скрывать что-либо от нее. Просто я не привык еще к таким поступкам, что не разрешаются светом, и не знал, как устроить лучше. Подумай: прежде всего я имел бы выговор от государя, — и вообще вокруг меня много разговоров. Пошучу с кем-нибудь — и то сейчас же делают из этого целую историю. Положение мое очень затруднительное! Однако то обстоятельство, что с того самого случайного вечера ее образ сразу запал мне в сердце и вышло так, что мы с нею сблизились, свидетельствует о том, что здесь — не что иное, как судьба! Раздумываешь теперь о случившемся и преисполняешься грустью. Вновь и вновь возвращаешься мыслью к прошлому, и так горько на душе… Укон, расскажи мне о ней подробнее! Чего теперь скрывать? К тому ж — вот на сорок девятый день, в день помина, когда я закажу написать иконы будд, — надо же мне хоть в мыслях иметь: для кого это все…» — просил Гэндзи.

«Скрывать теперь действительно нечего. Я думаю, что и она сама теперь, после кончины своей, жалеет, что все время таилась…» — согласилась Укон и стала рассказывать.

«Родители ее умерли рано. Отец ее был Самми-но тюдзё. Он очень любил дочь и всегда считал, что его положение не может обеспечить ей завидную участь. Вскоре после его кончины госпожа как-то случайно повстречалась с господином Тюдзё, тогда еще бывшим только в звании Сёсё. Три года — при самом искреннем чувстве — длилась их связь, но вот прошлой осенью от его тестя, «правого министра», последовали письма с угрозами, и она, всегда очень робкая и пугливая, сильно перепугалась и решила перебраться потихоньку в дом, где жила ее кормилица, в западной части города. Там было очень скверно и жить было трудно, и госпожа собиралась в деревню, но как раз в этом году дорога, по которой ей надлежало ехать, оказалась закрытой, и, чтоб не подвергаться беде, она и перешла вот в тот ужасный дом, где вы ее открыли, о чем она, между прочим, всегда сокрушалась. Она ведь была так непохожа на всех других: застенчивая, всегда со стыдом помышлявшая, что другие могут узнать об ее связи… А вам казалось, будто у нее нет сердца!..» — говорила Укон.

«Вот оно что!» — подумал Гэндзи, и становилась ему Югао все милее и милее.

«Тюдзё одно время горевал, что потерял из виду ребенка…»

«Был у нее такой?» — спросил Гэндзи.

«Был. Родился весною позапрошлого года. Это была девочка, такая прелестная», — ответила Укон.

«Где же она теперь? Не говори никому ничего и отдай ее мне! Я остался теперь ни с чем, и мне — тяжко. Девочка же будет служить мне памятью о Югао. Я буду так рад ей, — говорил Гэндзи. — Можно было бы все рассказать и Тюдзё, но этим навлечешь только на себя его неприязнь, — продолжал он. — Я не думаю, чтобы при всех этих обстоятельствах кто-нибудь стал бы меня порицать за то, что я буду ее воспитывать. Впрочем, ты и кормилице скажи что-нибудь другое…»

«Это будет очень хорошо! — воскликнула Укон. — А то так жалко бедняжку, что должна она расти в доме этой кормилицы, в западной части города. Ее ведь поместили туда только потому, что не было надежного человека, который бы мог ее воспитать», — говорила она.

Стояла сумеречная тишь, вид неба был прекрасен: средь увядающих растений садика перед покоем Гэндзи хрипло звучали голоса певчих осенних цикад; листва на клене начинала немного алеть, все было так красиво, как будто нарисовано на картине.

Укон, оглядевшись вокруг, почувствовала неожиданно для самой себя, как хорошо жить в этом доме! Вспомнила о том доме — жилище Югао, и было сладко-печально это воспоминание.

В бамбуках послышались противно-протяжные крики птиц, и Гэндзи с любовью вспомнился облик Югао, так пугливо тогда — в том уединенном жилище — внимавшей этим птицам.

«Сколько лет ей было? Удивительно… Не в пример всем другим, она всегда казалась такой слабой и юной! Верно, все это оттого, что была она не жилицей на этом свете…» — проговорил Гэндзи.

«Ей было девятнадцать лет! — ответила Укон. — После того как умерла моя мать и оставила меня одну на свете, отец госпожи обласкал меня и все время воспитывал подле дочери. Подумаю теперь об этом и представить себе не могу: как это я все еще могу жить на этом свете?! Теперь я так раскаиваюсь, что тогда недостаточно любила ее, такую добрую и нуждающуюся в поддержке… И, наоборот, сама привыкла искать в ней опоры…» — говорила Укон.

«Именно такие женщины мягкого нрава нам и милы, и наоборот: себе на уме, никак не желающие подчиниться — так неприятны! Я сам по характеру человек нетвердый и неустойчивый, и — при такой ее мягкости — мог бы бросить ее и обмануть. Но те, кто так скромен, так готов подчиниться всякому нашему желанию, больше других привязывают к себе наше сердце. Когда видишь, как стараются они поступить так, как мы хотим, так желаешь их и так любишь!» — говорил Гэндзи.

«Она была именно такой, каких вы любите. Ах, подумаешь обо всем, как досадно, что все так случилось!» — опять заплакала Укон.

Небо тем временем заволоклось облаками, повеял прохладный ветер, и Гэндзи в глубокой задумчивости с тоской прошептал:

Дымок, что вознесся

С любимой костра,—

Облачком вижу…

И вечернее небо

Родным стало мне!

Укон не дала ему ответа. «Если бы она была тут!» — подумал Гэндзи про Югао, и всю грудь его стеснила тоска. Он вспомнил те звуки от каменных плит, что так навязчиво звучали в ушах тогда, и даже они показались ему теперь милыми. Шепча про себя слова из поэмы: «Эти долгие-долгие ночи…» — он удалился в опочивальню…

Ихара Сайкаку

Из повести «Женщина несравненная в любовной страсти»

ТАЙНОЕ УБЕЖИЩЕ СТАРУХИ

Красавица — это меч, подрубающий жизнь», — говорили еще мудрецы древности.

Осыпаются цветы сердца, и к вечеру остаются только сухие ветки. Таков закон жизни, и никто не избегнет его, но порой налетит буря не вовремя и развеет лепестки на утренней заре. Какое безрассудство погибнуть ранней смертью в пучине любви, но никогда, видно, не переведутся на свете такие безумцы!

В седьмой день первого месяца случилось мне пойти в Сага, к западу от столицы. Когда я переправлялся через Мумэдзу — «Реку сливовых цветов», губы которых точно шептали: «Вот она — весна!» — встретился я с двумя юношами. Один из них был красив собой, щегольски одет по моде, но изнурен и смертельно бледен. Казалось, истерзанный любовной страстью, он клонился к скорому концу, проча старика отца в свои наследники.

Юноша говорил:

— Мое единственное желание на этом свете, где я ни в чем не знал недостатка, — чтобы влага моей любви никогда не иссякала, как полноводное течение этой реки.

Спутник его в изумлении воскликнул:

— А я желал бы найти страну, где не было бы женщин! Туда хотел бы я укрыться, там в тишине и покое продлить свои дни и лишь издали следить за треволнениями нашего времени.

Мысли их о жизни и смерти были так далеки друг от друга, как долгая жизнь непохожа на короткую.

Юноши спешили вперед, точно гнались за несбыточными снами, и, не помня себя, вели яростный спор, как в бреду. Дорога, не разветвляясь, вилась вдоль берега реки. Безжалостно топча молодые побеги диких трав, они шли все дальше в глубь гор, туда, где не было и следа людских селений.

Охваченный любопытством, я последовал за ними.

Посреди сосновой рощи виднелась редкая изгородь из сухих веток. Дверца, сплетенная из побегов бамбука, скрывала вход в природную пещеру, такой тесный, что, казалось, и собака не пролезет. Кровля с одним только пологим скатом, а на ней стебли «травы-терпенья» и сухие листья плюща: все, что осталось от давно минувшей осени. Под сенью ивы журчал ручеек, выбегая из бамбуковой трубы. Родниковая вода была чиста и прозрачна, невольно думалось, что и хозяин этой кельи — чистый сердцем святой! Я заглянул в окно, и кого же я увидел?

Женщину, согнувшуюся в три погибели под бременем лет. Волосы убелены инеем, глаза тусклы, как бледный свет закатной луны. На старом косодэ небесного цвета рассыпаны махровые хризантемы. Пояс с модным рисунком повязан спереди изящным узлом. Даже сейчас, в глубокой старости, она была не по летам разряжена и все же не казалась смешной и противной.

Над входом, который вел, видимо, в ее опочивальню, висела доска с шуточной надписью: «Обитель сладострастья».

Еще чувствовался аромат курившегося когда-то благовония, быть может, прославленного «хацунэ — первый крик кукушки». Мое сердце готово было впорхнуть к ней в окно.

Тем временем юноши вошли в дом, не спрашивая дозволения, с видом привычных посетителей.

Старуха улыбнулась:

— И сегодня тоже пришли меня навестить! Сколько в мире удовольствий манит к себе, зачем же ветер льнет к сухому дереву? Уши мои туго слышат, язык плохо повинуется. Уже семь лет, как я скрываюсь в уединении, отказавшись от суетного мира. Когда раскрываются цветы сливы, я знаю, что пришла весна. Когда зеленеющие горы меняют свой цвет под покровом белого снега, это для меня знак, что наступила зима. Давно уже я не вижу людей. Зачем же вы приходите ко мне?

— Друг мой гоним страстью, а я погружен в свои думы, и оттого мы оба не могли до сих пор постичь все тайны любви. Сведущие люди посоветовали нам прийти сюда. Расскажите, прошу вас, о своей прошлой жизни так, чтобы мы все увидели как бы своими глазами.

Юноша налил немного хрустально чистого вина в драгоценную золотую чарку и стал потчевать старуху, не слушая ее отговорок.

Неприметно старуха опьянела, в голове у нее помутилось, и она запела песню о любви, перебирая струны, совсем как в давно минувшие времена. И, увлекшись, она стала рассказывать, словно во сне, о своих былых похождениях и обо всем, что случилось на ее веку.

— Я не из низкого рода. Мать моя, правда, была не родовита, зато один из предков моего отца во времена императора Го-Ханадзоно был своим человеком у высшей знати, но, как часто бывает на этом свете, род наш пришел в упадок и хоть не совсем исчез с лица земли, но уже не мог служить нам опорой.

От рождения я была красива лицом и приветлива, и меня взяла к себе на службу дама, занимавшая при дворе самое высокое положение. Жизнь среди утонченной роскоши пришлась мне по душе. Так служила я несколько лет. Казалось бы, что дурного могло со мной случиться? Но в одну памятную весну, когда исполнилось мне одиннадцать лет, сердце мое беспричинно потеряло покой. Мне вдруг захотелось причесаться по собственному вкусу. Это я первая изобрела прическу «нагэсимада» без буклей на висках, я первая стала связывать волосы шнурком «мотоюи». И узор «госёдзомэ» для платья тоже я придумала, вложив в него всю душу. С тех пор он и вошел в моду.

Жизнь придворной знати близка к изголовью любви. Все напоминает о ней: танка и игра в мяч. Всюду видела я любовь, всюду слышала я о любви. Что же удивляться, если сердце мое само собой к ней устремилось?

В ту пору стала получать я со всех сторон любовные послания. Они волновали мою душу, но скоро мне стало некуда их прятать, и я попросила молчаливых дворцовых стражей предать их огню. Но имена богов, написанные на них в подтверждение любовных клятв, не исчезли в пламени, и я разбросала обгорелые клочки в саду возле храма Ёсида.

Нет ничего причудливее любви! Все мои искатели были щеголи и собой хороши, но я осталась к ним равнодушна, а отдала свое сердце самураю низкого звания, который должен был бы мне внушать лишь презренье, отдала после первого же письма от него. Так оно захватило меня силой выраженного в нем чувства. Для этого человека и смерть была не страшна. С каждым новым письмом любовь моя разгоралась все сильнее. Я только и мечтала, когда же мы встретимся наедине. Наконец мы преодолели все препятствия. Я отдалась моему милому, и об этом пошла молва, но порвать нашу связь не было сил! Однажды на рассвете тайна наша раскрылась. Меня погнали к мосту Удзибаси и жестоко наказали, а его, несчастного, предали смерти.

Много дней после этого являлся мне, не то во сне, не то наяву, молчаливый призрак у самого моего изголовья, и я, не в силах вынести этого ужаса, хотела расстаться с жизнью. Но прошло время, и я обо всем позабыла. Вот свидетельство тому, что нет ничего на свете изменчивей и ненадежней женского сердца!

В то время было мне всего тринадцать лет, и оттого люди смотрели на мой проступок сквозь пальцы. Многие даже сомневались: «Да как это могло быть? Поверить нельзя!»

И правда, разве это могло случиться в прежние времена!

В былые годы невеста, покидая свой родной дом, печалилась о разлуке с близкими, и рукав ее был влажен от слез.

Нынешняя невеста стала умнее: она торопит сватов, спешит нарядиться и ждет не дождется свадебных носилок, прыгает в них, не чуя ног от радости, и даже по кончику ее носа видно, что она млеет от счастья. Лет сорок тому назад девушки годов до восемнадцати резвились у ворот, как дети, на бамбуковых ходулях, юноши тоже совершали обряд гэмпуку не иначе как лет в двадцать пять.

Вот до чего мир изменчив!

И я тоже из скромного бутона любви обратилась в дразняще яркий цветок ямабуки на берегу стремнины.

Увы! Не прояснятся больше воды мутного потока!

КРАСАВИЦА ГЕТЕРА

У западных ворот храма Киёмидзу слышится песня под звуки сямисэна:

«Как печален этот мир,

Как грустна моя судьба!

Жизни мне не жаль моей,

Стану капелькой росы».

Эту песенку поет нежным голосом нищенка. Летом на ней халат на вате, зимой тонкое рубище… Теперь ей негде укрыться от налетевшего с окрестных гор пронзительного ветра, но спросите у нее: кем она была в минувшие времена? Когда веселый квартал находился еще в Рокудзё, она была знаменитой таю по прозвищу Вторая Кацураги, и вот каков ее конец в этом мире, где все непрочно. Осенью на празднестве любования багровой листвой сакура я бессердечно смеялась в толпе женщин, показывая пальцем на нищенку, но кому дано предугадать свою будущую судьбу?

Родители мои впали в беду. Мой отец необдуманно поручился за одного человека в торговом деле, а тот скрылся. Заимодавец потребовал долг — целых пятьдесят рё, и пришлось отцу продать меня в веселый дом Камбаяси в Симабара. Так выпала мне нежданная судьба стать дзёро всего в шестнадцать лет. «Луна в шестнадцатую ночь не может сравниться с тобой, даже здесь, в столице, где полно красавиц», — говорил в восторге хозяин дома, суля мне блестящий успех.

Обычно девочки-кабуро, начиная прислуживать дзёро с самых юных лет, постепенно входят в тайны ремесла. Их не приходится ничему обучать, все ухищрения постигаются сами собой.

Но я сразу стала законодательницей мод, как настоящая прославленная гетера. Затмив своими выдумками столичных щеголих, я сбрила брови на лбу и густо навела две черты черной тушью. Сделала высокую прическу, не подложив обычного деревянного валика, и связывала волосы узкой лентой так искусно, что ее совсем не было видно и ни одна прядь сзади не выбивалась. Завела себе щегольские рукава длиной в два сяку и пять сун. Платье вокруг пояса не подбивала ватой, широкий подол веером ложился вокруг. Тонкий пояс, без прокладки внутри, был всегда заботливо повязан. Шнурок для мино я укрепляла выше, чем другие. Носила с несравненной грацией три кимоно, одно поверх другого. Босоногая, я скользила плывущей походкой. В веселый дом впорхну быстрым шагом, в покои для гостей войду тихим шагом, на лестницу взбегу торопливым шагом.

Правда, я незаметно носила соломенные сандалии, встречным дороги не уступала, оглядывалась на незнакомых людей даже на перекрестке, думая, что они бросают на меня страстные взгляды, и всех считала влюбленными в себя. По вечерам я караулила прохожих у входа в веселый дом и, лишь покажется издалека кто-нибудь знакомый, сейчас же начну строить ему глазки. Если никого не видно, усядусь без церемонии на пороге и любезничаю на худой конец хоть с простым шутом.

Тут, бывало, имеешь случай похвалить гербы на платье ухаживателя, искусную прическу, модный веер, все красивое в наряде:

«Ах, жестокий погубитель! И кто только научил тебя так причесываться!» — хлопнешь его разок, точно всерьез, и бегом прочь. Самый искушенный мужчина не устоит.

Когда ж он начинает пылко молить о свидании, тогда, убедившись в искренности его любви, уже не требуешь от него подарков. От богатого гостя приходится скрывать свои тайные шашни, зато если про девушку пройдет дурная слава, тут уж возлюбленный стоит за нее, не жалея себя.

Можно просто и без всякого убытка порадовать мужчину, стоит изорвать у него на глазах в клочки и выбросить ненужные любовные письма, но гетера поглупее никогда до этого не додумается.

Бывает, что девушка, не хуже других наружностью, устав от любви, требует от хозяина даже в самый день момби, чтобы ее отпустили за собственный счет. Придя в тайный дом для свиданий, она делает вид, что ждет не дождется дружка, но хозяева там, догадываясь, в чем дело, встречают ее неприветливо. Забившись подальше в уголок, она ест холодный рис, на приправу ей подают только соленые баклажаны да плохое сёю. Ей даже столика не придвинут. Она все терпит, лишь бы ничей посторонний глаз не заметил. Вернувшись к себе в дом, девушка украдкой поглядывает, какое выражение лица у ее хозяйки, и даже девочку-кабуро просит принести воды для мытья тихим, робким голосом. В доме у нее одни неприятности.

Да, пренебрегать денежными гостями очень неразумно. Это значит причинять убыток хозяину и вред самой себе.

Если случится в компании за выпивкой торговаться насчет платы, то дзёро следует, высказав разумные доводы, держаться чинно, с достоинством и не говорить лишних слов. Опытного гостя не проведешь, а вот новичок, разыгрывающий бывалого кутилу, смутится и оробеет. Даже в постели он будет бояться лишний раз шевельнуться, а если рискнет раскрыть рот, то голос у него задрожит от смущения. Словом, он почувствует себя так же неловко, как человек, не имеющий понятия о чайной церемонии, которому в качестве главного гостя вдруг предложили бы судить о всех ее тонкостях.

Но мы на неопытного новичка не очень сердились. Конечно, вначале, когда он разыгрывает бывалого знатока, его нет-нет да и подденешь. Принимаешь его с церемонной вежливостью, будто даже пояс при нем неловко развязать. Потом прикинешься спящей. Он к тебе прильнет, ногу на тебя закинет, а ты не откликаешься. Взглянуть на него, так просто смех берет! Корчится весь в поту. А рядом на постели такое творится! То ли там старый дружок, то ли с первого раза гостя так ловко расшевелили…

Слышится голос дзёро: «О, вы не такой тощий, как можно подумать». Мужчина, не церемонясь ни с ширмами, ни с подушками, расходится все более. Девушка невольно всплакнет по-настоящему. Летят подушки… Раздается хруст сломанного гребня… В комнате наверху шуршат бумагой ханагами: «Вот до чего, смотрите-ка!»

На другом ложе начинают щекотать сладко разоспавшегося мужчину: «Уже скоро рассветет, пора расставаться». Мужчина спросонок отзывается: «Прости, пожалуйста! Я больше не могу…» «Вы о чем? О вине?» А он нижний пояс распускает. Вот любвеобильный мужчина! Это для нас, дзёро, настоящее счастье! Кругом все радостно проводят время.

Неудачливый новичок, который еще глаз не сомкнул, торопится разбудить свою подругу: «Нельзя ли нам встретиться в День хризантем в девятом месяце? До него уже недолго, может быть, ты с кем-нибудь сговорилась?» — задает он вопрос с прозрачной целью. «Ой, нет, не могу, я уже приглашена и на День хризантем, и на Новый год», — отказывается она наотрез, как и ожидалось.

Больше он не заговаривает о новой встрече, но напускает на себя вид победителя, не хуже других. Волосы его растрепаны, он то и дело поправляет на, себе пояс. В душе он, правда, страшно зол на свою подругу и твердо решает: «Следующий раз ее не приглашу! Позову другую девушку, буду с ней гулять дней пять — семь и щедро одарю. Пусть эта негодяйка пожалеет, что упустила такого гостя! Или еще лучше: сюда больше ни ногой, буду водиться с мальчиками».

Он поспешно зовет своих приятелей, которым ночь казалась слишком коротка, и торопит их уходить. Но средство есть удержать и такого разобиженного гостя.

Надо на глазах у его приятелей, приглаживая его растрепанные волосы, тихо сказать ему будто на ухо: «Ах, бессердечный! Уходит, и хоть бы словечко!»

Стукнешь его по спине и бегом на кухню. Все, конечно, это заметят. Приятели ахают: «С первой встречи так увлечь женщину! Каково!»

А он и обрадуется!

«Да я у нее самый любимый дружок! Вчера вечером она не знала, чем мне угодить, даже больное плечо разминала. И за что только она в меня так врезалась, сам не понимаю! Наверно, вы ей наболтали, что я первый богач? Ах, нет, нет, я знаю, от продажных женщин не жди искренней любви, в них сильна только страсть к наживе… Но как она мила, как трудно ее позабыть!»

Вот таким путем вскружишь ему голову, и он станет твоим покорным рабом. Уж если так удастся опутать мужчину после неудачной ночи, где уж ему устоять против более приветливой девушки.

Если у мужчины нет какого-нибудь противного недостатка, то девушка не сторонится его при первой встрече. Однако бывает, что, пригласив в первый раз таю, гость до того перед ней оробеет, что сдаст в нужную минуту и, охладев, встает и уходит.

Продажная гетера не может любить кого хочет. Если она прослышит, что в Киото есть такой-то богач, то ей все равно старик он или монах. Конечно, если мужчина молод летами, щедрого нрава и притом хорош собой, то ни о чем лучшем и мечтать нельзя, но такое счастье выпадает не часто!

В наши дни щеголь, любитель гетер, одевается по следующей моде: носит поверх платья ярко-желтого цвета в узкую полоску другую одежду с короткими полами из черного атласа, украшенную гербами; пояс из шелка рюмон светло-оранжевого цвета, хаори коричневого цвета с красным отливом. Подол и рукава подбиты чесучой хатидзё того же тона, что и верхнее платье. Соломенные сандалии обувает на босу ногу один только раз, а потом бросает. В парадных покоях такой повеса держится развязно, кинжал у него неплотно задвинут в ножны. Машет он веером так, чтобы ветерок задувал в отверстия рукавов. Посидев немного, встает облегчиться. Спрашивает воду для умывания и, хотя каменная ваза полна воды, требует свежей и без стеснения прополаскивает рот. Приказывает девочке-служанке подать ему табак в обертке из душистой белой бумаги и бесцеремонно закуривает. Кладет возле колен листки ханагами и после употребления небрежно бросает куда попало. Подзывает прислужницу: «Пойди-ка сюда на минутку», — и заставляет ее потереть на плече шрам от прижигания моксой. Певицам заказывает модную песню Кагабуси, а когда они начнут ее исполнять, теряет интерес и не дослушивает. Посреди песни заводит разговор с шутом: «Как вчера замечательно играл актер-ваки в пьесе «Сбор водорослей». Сам Такаясу не сравнится с ним…»

«Насчет того, кому принадлежат слова исполнявшейся на днях старинной песни, пробовали спрашивать у самого первого министра, но, как я слышал, автор ее Аривара Мотоката…».

Расскажет две-три новости из жизни высшего света…

Этот гость, который с самого начала держится невозмутимо, с полным спокойствием, заставляет даже таю присмиреть от смущения. Его манеры кажутся им верхом совершенства. Они перестают корчить из себя важных дам и лебезят перед ним.

Вообще же дзёро пользуется почетом в зависимости от щедрости гостя. В самую цветущую пору веселого квартала в городе Эдо один старый любезник по имени Сакакура дарил своим вниманием таю Титосэ. Она очень любила вино, а на закуску предпочитала всему соленых крабов, что водятся в реке Могами на востоке. Сакакура велел одному художнику школы Кано написать золотой краской на маленьких скорлупках крабов герб с листьями бамбука. За каждую надпись он платил серебряную монету и круглый год посылал Титосэ крабов с такой надписью.

А в Киото один кутила по имени Исико, полюбив гетеру Нокадзэ, посылал ей первой раньше всех новинки моды и всякие редкости. Он придумывал ей небывалые наряды, например, покрасил ее осенние косодэ в «дозволенные цвета» и выжег на них круглые отверстия, чтобы сквозь них сквозила алая набивка. Что только он не изобретал для нее! Тратил на одно платье по три тысячи моммэ серебром.

И в Осака тоже один человек, по прозвищу «Нисан», купив на время гетеру Дэва из дома Нагасакия, решил потешить свою возлюбленную и развлечь веселых девиц с улицы Кюкэн, скучавших оттого, что у них по случаю осени было мало гостей.

В саду цвел куст хаги, днем роса на его ветках просыхала, так его обрызгивали водой, чтоб она блестела на кончиках листьев, точно капельки росы. Дэва была глубоко взволнована…

«Ах, если б под сенью этих цветов нашел убежище олень, стонущий в тоске по своей подруге… Я бы не устрашилась его рогов. Как бы мне хотелось на него поглядеть воочию!» — «Что может быть легче!» — воскликнул Нисан и приказал немедленно снести заднюю половину дома и посадить тысячу кустов хаги, так что сад обратился в цветущий луг. Всю ночь напролет жители гор в Тамба ловили по его приказу оленей и ланей. На другое утро он показал их Дэва, а после дом был отстроен заново.

И так безумно поступают люди благородного происхождения, лишенные тех добродетелей, какие должны быть им особенно присущи! Но когда-нибудь кара небесная их настигнет.

А я, принужденная отдавать себя за деньги мужчинам, которые были мне не по сердцу, все же не отдавала им себя до конца. Я прослыла жестокосердной, строптивой, и гости покинули меня. Я всегда оставалась в одиночестве и неприметно опустилась, уже не походила на таю и только вздыхала о своем былом блеске.

Отворачиваться от гостей хорошо, когда ты в моде и все тобой восторгаются. А когда посетителей не станет, то, кажется, любому обрадуешься: слуге, нищему, «заячьей губе»… Да, нет ничего на свете печальней, чем ремесло гетеры!

НАЛОЖНИЦА БОНЗЫ В ХРАМЕ МИРСКОЙ СУЕТЫ

У отшельниц-чародеек был, говорят, особый дар воссоздавать свой прежний юный облик в малом виде.

В самую цветущую пору буддизма священники в храмах, не таясь от взоров людей, открыто содержали молодых служек. Я, хоть мне и было совестно, подбрила себе волосы на макушке, как делают молоденькие юноши, научилась говорить мужским голосом, переняла их повадки, даже надела фундоси. Не отличить от молодого человека! Верхний пояс тоже переменила: вместо широкого женского пояса повязала узкий. Когда я прицепила сбоку меч и кинжал, то с непривычки было очень тяжело, даже на ногах устоять трудно, и очень странно было ходить в мужском платье и шляпе. Я дала нести соломенные сандалии слуге с наклеенными усами и, расспросив, где в этом городе находится богатый храм, отправилась туда в сопровождении привычного к таким делам скомороха. Делая вид, что хочу полюбоваться вишневыми деревьями, я вошла в сад через ворота в земляной ограде. Скоморох пошел к скучающему от безделья настоятелю и что-то прошептал ему на ухо. Меня провели в покои для гостей. Скоморох представил меня святому отцу: «Это молодой ронин. Пока ему выпадет случай вновь поступить на военную службу, он может по временам развлекать вас. Прошу подарить его своей благосклонностью».

Священник спросонья пробормотал: «Ты спрашивала у меня вчера вечером, как приготовить снадобье для изгнания плода… Я узнал все, что нужно, у одного человека…»

Тут он очнулся и захлопнул рот самым потешным образом. Потом он опьянел от вина, а из кухни потянуло запахом скоромной пищи.

Мы условились, что за одну ночь он будет платить мне по две серебряных монеты. Повсюду в храмах всех восьми буддийских сект эта секта любви в большом ходу, ибо ни один бонза не хочет открыто, как говорится, «обрезать свои четки».

В конце концов я очень полюбилась настоятелю, и мы заключили договор, что я в течение трех лет буду его наложницей за три кана серебра.

Я немало потешалась, наблюдая обычаи этого храма мирской суеты. К моему возлюбленному собирались только его старые приятели бонзы. Они не постились в дни поминовения Будды и святых вероучителей, а шесть постных дней в месяце блюли особым образом. В то время как в их уставе говорится: «…а в прочие дни, помимо этих, дозволено…» — они именно в запретные дни обжирались мясным и рыбным, а любители женщин особенно охотно распутничали в «Домике Карна» на Третьем проспекте и в других подобных заведениях. Невольно кажется, что раз все бонзы так ведут себя, то, может быть, сам Будда благословил их на такие дела и нет им ни в чем запрета. Чем больше в наше время богатеют храмы, тем больше священники погрязают в распутстве. Днем Они носят облачение священнослужителей, а ночью, как светские любезники, надевают хаори. В кельях своих устраивают тайники, где прячут женщин. Потайной ход ведет в погреб, а там узкое окошечко для света, сверху настлан плотный слой земли, стены толщиной в один сяку и более, чтобы ни один звук не проникал наружу. Днем бонзы скрывают своих наложниц в тайниках, а ночью ведут в свои спальни. Понятно, как тягостно такое заточение для женщины. И еще вдвойне более тягостно оттого, что она соглашается на него не ради любви, а только ради денег.

С тех пор как я вверилась мерзкому бонзе, он имел со мной дело и днем и ночью без отдыха и сроку. Скоро необыкновенность этой жизни мне прискучила, интерес новизны пропал, и я мало-помалу стала таять и сильно исхудала. Мой настоятель стал еще более безжалостен. Страшная мысль терзала меня, что, если я умру, меня так и зароют в этом подземелье.

Но потом, когда я пообвыкла, мое заключение уже не казалось мне ужасным. Я с нетерпением поджидала возвращения настоятеля с заупокойной службы и грустила, думая, что на заре он разлучится со мной для церемонии собирания костей на погребальном костре. Его белое нижнее платье пропахло ладаном, но и этот запах, сообщавшийся моему собственному платью, стал мне мил и дорог.

Понемногу я перестала грустить. Я привыкла к звукам гонга и кимвала, хотя вначале затыкала уши, чтобы их не слышать. Напротив, они стали мне приятны. Запах сжигаемых трупов уже не был мне противен, и я стала радоваться, когда бывало много погребений, потому что храму был от этого хороший доход.

По вечерам, когда приходил продавец сакана, я готовила белое мясо молодых утят, суп из рыбы фугу, сугияки и другие тонкие кушанья, а чтобы запах не просачивался наружу, закрывала жаровню крышкой, потому что все же приходилось немного опасаться людского суда.

Даже маленькие служки в храме, привыкнув к распущенности, проносят потихоньку в рукавах сушеные иваси и жарят их, завернув в обрывки старой бумаги, на которой написано святое имя Будды. Так проводят бонзы свои дни! Нет ничего мудреного, что они лоснятся от жиру и на работу крепки. Подвижников, которые по-настоящему покидают этот мир и скрываются в горных дебрях, питаясь дикими плодами, или людей, что по бедности довольствуются лишь растительной пищей, можно сразу узнать: они становятся похожими на сухое дерево.

Я служила в этом храме с весны до осени. Вначале настоятель до того мне не доверял, что, уходя, всегда запирал дверь на замок, чтобы не сбежала, но постепенно стал небрежен, и мне удавалось заглядывать на кухню храма. Как-то неприметно я осмелела и не убегала, даже завидев прихожан.

Однажды под вечер, когда осенний ветер шумел в вершинах деревьев, срывая засохшие листья банановых пальм и кругом все было угрюмо, я вышла на бамбуковую веранду. В душу мне глубоко проникло чувство перемены, совершавшейся в природе, и я, положив голову на руку, словно на изголовье, хотела забыться. Но не успела еще я уснуть, как передо мною явилось странное видение: вошла неверным шагом старуха, на голове — ни одной черной пряди, лицо покрыто волнами морщин, руки и ноги — словно палочки для углей. Почти неслышный голос наполнял состраданием сердце.

«Я долгие годы живу в этом храме. Меня считают старой матерью настоятеля. Собой я не так уж дурна, но нарочно стараюсь выглядеть как можно безобразнее. Я старше настоятеля на целых двадцать лет. Стыдно мне в этом сознаться, но только для того, чтобы как-нибудь жить на свете, я тайно для всех стала его возлюбленной. Сколько обещаний он мне давал, а теперь говорит, что я слишком стара. Я покинута в тени забвения. Мне дают есть только жертвенную пищу с алтаря. Настоятель пылает злобой против меня за то, что я все не могу умереть. Но не его жестокость больней всего ранит и наполняет гневом мое сердце. Ничего не зная о моей участи, ты теперь ведешь любовные речи с настоятелем на одном изголовье. Ты стала его возлюбленной недавно, всего в нынешнем году, но знай, что трудно тебе уйти от моей судьбы. И вот я усмирила в моем сердце яростное желание вцепиться в тебя зубами и решила все сказать тебе нынче ночью…»

Ее слова поразили меня в самое сердце. «Нет, в этом страшном месте нельзя мне дольше оставаться, надо бежать отсюда», — решила я и вот какую придумала забавную уловку.

Я подложила вату под свое платье, чтобы казалось, будто у меня вырос живот, и сказала своему возлюбленному: «До сих пор я от тебя скрывала свою беременность, но больше нельзя мне молчать, срок родин уже близко».

Настоятель ужасно перепугался: «Поезжай скорей к себе в деревню, роди там благополучно и возвращайся назад».

Он собрал для меня деньги, скопленные им от мирских подаяний, и преподал тысячу наставлений насчет будущих родов.

В это время скончался какой-то ребенок, и родители, увлажняя слезами рукава, пожертвовали его платье в храм, говоря, что им отныне было бы слишком больно на него глядеть. Это платье настоятель отдал мне для новорожденного.

Он собрал все, что мог, не жалея, и дал не рожденному еще младенцу имя Исидзиё.

Мне так опостылел этот храм, что я больше не вернулась туда. И, хотя бонза понял, к своему большому огорчению, что его надули, он не посмел обратиться в суд.

КРАСАВИЦА — ПРИЧИНА МНОГИХ БЕД

Игра в ножной мяч — забава мужчин, но однажды, когда я, исполняя должность служанки на посылках у одного знатного вельможи, побывала в загородном дворце госпожи в Асакуса, мне случилось увидеть, как женщины ее свиты играют в мяч. В саду расцветали азалии, и все вокруг рдело пурпуром: и цветы и шаровары играющих дам. Беззвучно ступая в особых сапожках, они заворачивали свои рукава возле ограды площадки и делали отличные удары мячом — «перелет через гору» или «прыжок над вишневым садом».

Я сама женщина, но никогда до того мне не приходилось видеть, чтобы женщины играли в мяч. Столичные дамы считали непозволительной забавой даже стрельбу из детского лука. Первой ввела ее в обычай прекрасная Ян Гуй-фэй, и сейчас еще считается, что эта игра приличествует женщинам; однако с тех пор, как принц Сётоку впервые в нашей стране стал увеселять себя игрой в мяч, не было примера, чтобы ею забавлялись лица моего пола. Но госпожа моя, супруга правителя провинции, была своевольная причудница.

К вечеру сгустились сумерки, и ветер зашумел в вершинах деревьев. Мяч начал падать далеко от цели, интерес к игре пропал. Госпожа сбросила с себя одежду для игры, но вдруг лицо ее приняло какое-то странное выражение, словно она что-то вспомнила. Неизвестно было, чем развеять ее сумрачное настроение. Состоявшие при ее персоне дамы сразу притихли и боялись лишний раз пошевелиться.

Одна из них, фрейлина Касаи, льстивая и угодливая особа, много лет служившая в доме правителя, предложила, тряся головой и вздрагивая коленями: «Устроим нынче вечером опять сборище ревнивых женщин, пока не догорят высокие свечи».

Лицо госпожи мгновенно прояснилось, и она весело воскликнула: «Да, да, это мне и нужно!»

Старшая дама, фрейлина Ёсиока, дернула за шнурок, украшенный нарядной кистью, от колокольчика на галерее. Не только дамы, но и последние служанки на побегушках без церемоний уселись в круг, всего человек тридцать пять. И я тоже присоединилась к ним поглядеть, что будет.

Фрейлина Ёсиока приказала всем рассказать, что у кого на сердце, без утайки, чернить женщин из зависти, поносить мужчин из ревности. Рассказы о любовных невзгодах утешат госпожу. Некоторые подумали про себя, что это странная забава, но так как на то была воля госпожи, никто смеяться не посмел. После этого открыли дверь из дерева криптомерии, на которой была нарисована плакучая ива, и достали куклу — живой портрет красавицы. Наверно, сделал ее какой-нибудь знаменитый мастер. Она побеждала своей прелестью даже глядевших на нее женщин: такой нежный был у нее облик, а лицо — точно цветок вишни.

А потом все по очереди стали изливать свою душу. Была там одна прислужница, по имени Ивахаси-доно, до того уродливая, что один вид ее сулил злосчастье в доме, точно она была живым воплощением злого божества. При дневном свете любовные интриги были для нее немыслимы, а ночью тайные встречи у нее давно уже прекратились, так что в последнее время ей и в глаза не приходилось видеть мужчин. Она-то и поспешила начать свой рассказ раньше других.

«Я вышла замуж в своей родной деревне Тоти в провинции Ямато. Скоро мой негодник муж отправился в Нара, а там у одного священника храма Касуга была дочь замечательной красоты. Он и повадился к ней ходить. Сердце мое волновалось ревностью, и я, спрятавшись возле ее дома, стала подслушивать. Вижу, девица эта приоткрыла калитку и впустила к себе мужчину. «У меня, говорит, вечером все брови чесались, это верный знак, что будет у нас с тобой радостная встреча». Без всякого стыда она склонилась к нему своим тонким станом… Я завопила: «Это мой муж!» — и вцепилась в нее своими покрытыми черной краской зубами».

И тут вдруг рассказчица стала терзать зубами куклу, так живо напоминавшую человека. До сих пор у меня перед глазами это ужасное зрелище. Я ничего не знаю страшнее!

С этого все и началось. Следующая женщина, не помня себя, извиваясь, выползла вперед и стала рассказывать:

«Годы своей юности я провела в городе Акаси провинции Харима. Племянницу мою выдали там замуж за человека, который оказался отъявленным распутником. Он не оставляет в покое даже самых последних служанок, и все женщины в доме клюют носом целые дни напролет. Племянница покорно сносит недостойное поведение своего мужа, находя ему всякие благовидные оправдания. В досаде на такую безропотность я решила сама взяться за дело. Каждую ночь я приходила к ним и, хорошенько все проверив, запирала дверь их спальни снаружи на задвижку. «Нынешней ночью волей-неволей, а будешь спать со своей женой!» — говорила я зятю каждый раз, но что хорошего вышло из этого? Племянница моя скоро совсем истаяла, ей стало тошно даже глядеть на мужчин. Стоит ей увидеть хоть одного, как она начинает трястись всем телом, словно с жизнью расстается. Хотя она и родилась в год огня и лошади и должна была бы причинить беду своему мужу, но вышло наоборот. Муж ее совсем извел. Вот этому-то неукротимому сластолюбцу и отдать бы эту негодяйку, пускай бы отправил ее поскорей на тот свет». — И с этими словами она, ударив куклу, сбила ее на землю и стала шуметь и бесноваться.

Была там одна прислужница, по имени Содэгаки-доно, родом из Кувана в провинции Исэ. Еще не будучи замужем, она была до того ревнива к чужой красоте, что запрещала служанкам даже причесываться перед зеркалом и белиться. Она нарочно брала себе в услужение только дурнушек. Об этом прошел слух, и никто не захотел ее в жены. Что же поделать! Пришлось и ей приехать из провинции в Эдо незамужней девицей.

«Ах, наверно, такая красотка уж чересчур податлива, ей ничего не стоит по ночам принимать мужчин!» И она тоже стала терзать с досады ни в чем не повинную куклу.

Так каждая срывала свою злость на кукле, но ни одна не сумела угодить как следует своей ревнивой госпоже.

Когда очередь дошла до меня, я первым делом бросила куклу наземь, села на нее верхом и стала вопить: «Ты — простая наложница, а покорила сердце господина! Законную жену — в сторону, а сама спишь с ним до позднего утра, сколько душе хочется? Этого я тебе не спущу!» И я стала гневно таращить на нее глаза и скрипеть зубами, как будто ненависть прожгла меня до самого мозга костей.

Я угадала самые заветные мысли своей госпожи.

— Все верно! Все верно! Князь, забыв меня, вывез из провинции одну красотку. Я невыразимо страдаю, а ему и дела нет, точно нет меня на свете. Печали женского сердца бесполезно изливать в пустых словах. Я приказала сделать куклу, похожую на эту негодяйку, и вот так я ее терзаю!

И не успела госпожа кончить своих слов, — о, чудо! — кукла открыла глаза, протянула вперед свои руки, обвела всех взором и встала на ноги.

Никто не остался смотреть, что будет дальше, все кинулись врассыпную, не чуя ног под собой. Кукла вцепилась в подол госпожи. Еле-еле госпоже удалось вырваться и спастись.

С той поры напал на нее недуг. Она стала бессвязно бормотать что-то жуткое. Домашние решили: «Всему причиной эта кукла. Если оставить ее, госпожа не избавится от тревоги. Спалить, и делу конец!»

Порешив так, сожгли куклу в самом дальнем углу сада и пепел весь без остатка в землю зарыли. Но скоро все стали бояться этой могилы. Каждую ночь из нее доносились жалобы и стоны. Пошли об этом толки и пересуды, и наконец дело дошло до ушей самого князя, который жил в ту пору в другом малом дворце.

Князь, пораженный изумлением, решил узнать правду и созвал к себе всех домашних вплоть до последних служанок. Делать нечего. Повинуясь долгу службы, явилась и я перед княжеские очи и доложила без утайки как дело было. Когда я, рассказывая о сборище ревнивых сплетниц, дошла до того, как ожила кукла, то все присутствовавшие вассалы князя от удивления всплеснули руками.

«Какие отвратительные мысли бывают у женщин! Несомненно, ненависть госпожи так велика, что она поразит проклятьем девушку, и жизнь несчастной долго не продлится. Расскажите ей обо всем и отошлите на родину!» — приказал князь.

Явившись по зову, девушка грациозно опустилась на колени. Она была во много раз красивее куклы. Я немного горжусь своим лицом, но даже и я, женщина, была ослеплена ее прелестью. Как ужасно, что такая несравненная красавица могла бы погибнуть из-за злого нрава госпожи, пораженная проклятием ее ревности.

Князя это, видно, тоже устрашило. С той поры он перестал посещать покои госпожи, и ей при жизни мужа выпала участь вдовы.

После всех этих событий служба моя мне опротивела, я попросила отпустить меня и вновь вернулась в Камигата с намерением постричься в монахини.

Отсюда видно, как страшна ревность. Это один из тех пороков, которых женщинам надлежит более всего избегать.

ЗОЛОЧЕНЫЙ ШНУР ДЛЯ ПРИЧЕСКИ

Черные как вороново крыло волосы падают в беспорядке. В беспорядке разбросаны ларец и светлое зеркало. Взглянешь на нее, неубранную, в туалетной комнате, и скажешь: «Да, правду говорят, что женская красота — это прежде всего прическа».

Я понемногу научилась красиво убирать волосы, могла сделать по моде «висячий шиньон» и «сплошной шиньон», и потому меня пригласили на службу в один знатный дом причесывать госпожу.

Вкусы изменчивы: высокая прическа «хёго» нынче вышла из моды, а «пятиярусный узел» кажется безобразным.

В старину скромность считалась украшением каждой порядочной женщины, а теперь даже молодые невестки одеваются слишком смело, подражая гетерам и актеркам. Раструбы рукавов у них шире, чем у мужчин. Походка — как у женщин веселого поведения: идут не сгибаясь, подбрасывая ногами подол. Заботясь только о том, чтобы получше выглядеть, сами на себя становятся не похожи.

Какие только ухищрения не придумывают наши модницы, прячут от чужого взора родимое пятно на щеке; скрывают под длинным подолом толстые щиколотки; складывают бантиком широкий рот, боясь слово вымолвить, даже когда очень хочется.

Их спутники жизни, покривившись немного, мирятся с этим: «Что поделать! Нынче свет уж таков!»

А когда есть на выбор две невесты, то всегда побеждает самая смазливая.

Редко бывает, чтобы невеста обладала сразу всеми девятью достоинствами, но с каких это пор повелось, выдавая замуж девушку довольно привлекательной наружности, давать за ней приданое? Что может быть глупее? Следовало бы, наоборот, брать деньги от жениха соответственно красоте девушки.

Я условилась, что буду получать на новой службе восемьдесят моммэ серебра в год и сверх того платья для всех четырех времен года.

Рано утром на второй день второго месяца я впервые явилась в господский дом. Хозяйка еще принимала утреннюю ванну. Скоро меня позвали к ней в гардеробную.

На вид госпоже и двадцати лет не было, нежная, деликатного сложения, красавица такая, что второй подобной на свете не сыщешь. Я женщина, и то была покорена. Она стала ласково со мной беседовать, а под конец сказала:

«Есть у меня на сердце одно горе такого рода, что никому о нем и сказать нельзя. Я держу его от всех в секрете и прошу тебя, напиши, что ты не выдашь мою тайну, на бумаге для клятв с именами богов».

Я не могла догадаться о чем пойдет речь, но раз госпожа, доверившись мне, обратилась с такой просьбой, то нельзя же ослушаться. Повинуясь приказу, я взяла кисть и бумагу для клятв и написала на ней обещание хранить тайну, а сама в душе молилась: «Если не будет у меня постоянного друга, то дозвольте мне, боги и Будды, хоть мимолетную любовь».

«Теперь я расскажу тебе о моей беде. Я не уступаю другим красотой лица, но волосы у меня, на мое горе, редкие и плохие. Вот взгляни сама! — И она распустила свой шиньон. Фальшивая накладка выпала. — Собственных волос у меня круглым счетом с десяток, словно у лысого старика».

От сердечного огорчения госпожа увлажнила слезами свои рукава.

«Вот уже четыре года, как я вступила в любовный союз с господином этого дома. Если случится ему иногда вернуться домой слишком поздно, — «уж это недаром!» — сержусь я и, отодвинув подальше свое изголовье, притворяюсь спящей. Хороший повод для притворной размолвки и любовной игры, но в душе моей страх: ведь если ненароком мои волосы растреплются, то — прощай любовь! Как это мне горько! Долгие годы скрываю я свою беду от всего света. Боже тебя сохрани о ней проболтаться! Женщины должны стоять друг за друга». И она подарила мне с своих плеч косодэ, сплошь расшитое золотом и серебром.

Узнав о печальной тайне моей госпожи, я пожалела ее от всей души. Следуя за ней повсюду, как тень, я при помощи бесчисленных ухищрений умела скрыть ее недостаток от чужих глаз.

Но с течением времени в сердце госпожи вселилась беспричинная ревность. Она позавидовала моим прекрасным от природы волосам и приказала мне их остричь. Жалко мне их было, но что поделать, — хозяйской воли нельзя ослушаться.

«Но ведь они скоро отрастут. Повыдергай себе волосы так, чтобы лоб у тебя оплешивел», — приказала тогда госпожа.

Какое бессердечие! Я попросила расчет, но госпожа не захотела меня отпустить, а изводила злыми словами с утра до позднего вечера.

Я совсем исхудала и, возненавидев свою госпожу, задумала недоброе. Мне хотелось, чтобы господин увидел, какие у ней волосы, и разлюбил ее.

Я так приучила кошку играть по ночам с моими волосами, что она каждый вечер стала вскакивать мне на плечи.

Однажды в позднюю пору уныло лил дождь, и господин мой в обществе женщин с удовольствием слушал игру на кото. А я, улучив минутку, натравила кошку на госпожу. Кошка немилосердно вцепилась ей в волосы. Посыпались шпильки, выпала фальшивая накладка… Все тайное стало явным взору, и любовь, которая пять лет жила в сердце господина, исчезла в единый миг!

Красивое лицо госпожи изменилось от стыда и горя, она набросила себе на голову покрывало и погрузилась в печаль. С тех пор господин охладел к ней и вскоре, придравшись к какому-то пустячному поводу, отослал назад на родину. А я, улучив удобную минуту, прибрала хозяина к рукам.

Как-то вечером, когда дождь лил не переставая и поблизости никого, кроме нас двоих, не было, господин спал в гостиной, положив голову на край токонома, как на изголовье.

«Вот самое время добиться победы!» — решила я и, хотя он и не думал меня звать, нарочно откликнулась: «Иду! Иду!»

Я подошла к нему и разбудила его:

«Вы звали меня? Что изволите приказать?» — «Я не звал». — «Ах, значит, я ослышалась!»

Но я и не подумала уйти, притворившись простушкой, не знающей приличий. Закрыла его ноги одеялом, подложила под голову подушку… «Нет ли здесь людей?» — спросил он. «Сейчас как раз ни души». И не успел он взять меня за руку, как я забрала его в свои руки.

ПРИМЕЧАНИЯ

Из «Книги тысяча и одной ночи»

С. 14. РЕЙХАН — растение базилик, а также особый вид почерка.

С. 16. УЗРИТЫ — люди из племени Бену-Узра, отличались, как говорят сказания, особой чистотой и верностью в любви.

С. 19. ЛЕЙЛА (ночь) — имя возлюбленной Кайса, прозванного Меджнун (бесноватый). Легенда об их любви легла в основу поэмы «Лейла и Меджнун» великого азербайджанского поэта Низами (XII в.).

С. 20. Азиз должен был держать зернышко мускуса во рту, чтобы не забыть произнести эти стихи.

С. 21. БАКЛАВА — восточные сладости.

С. 33. ШЕСТ — мера длины, приблизительно 3,5 м.

С. 36. На мусульманском Востоке за пользование баней платят при выходе, а не при входе.

КЛЯТВА РАЗВОДОМ считается одной из самых сильных клятв у мусульман.

С. 49. То есть он произнес обе части мусульманского исповедания веры: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Аллаха».

С. 52. ХАДЖИ (точнее: «хаджж») — паломник; так мусульмане называют тех, кто совершил или собирается совершить паломничество в Мекку.

ТЕКРУРКИ — невольницы-мусульманки родом из Текрура (Центральной и Западной Африки).

С. 55. ХАЛЬФА — травянистое растение, род ковыля.

С. 66. БААЛЬБЕК (греческий Гелиополис) — город в Сирии, знаменитый своими шелковыми тканями.

Абу Мухаммед аль-Касим аль-Харири

ИЗ КНИГИ «МАКАМЫ»

С. 91. …КОГДА ТЕБЯ К МУЖУ ВВЕЛИ… — По мусульманскому обычаю жених до свадьбы не видит невесту; во время свадебной церемонии лицо невесты скрыто густым покрывалом. Церемония заканчивается введением жены в комнату мужа. Здесь она снимает покрывало, и муж впервые видит ее лицо.

РИДЖЛЯ ГЛУПЕЕ — арабская поговорка. Риджль, растение из семейства портулаковых, считается «глупым», так как растет на берегах рек настолько близко к воде, что течение постоянно подмывает его корни и сносит с места.

С. 92 …БАЛКИС, ЧЬИМ МУЖЕМ БЫЛ ЦАРЬ СУЛЕЙМАН… — Балкис (царица Савская) и царь Сулейман (Соломон) — библейские персонажи, легенды о которых известны в арабском фольклоре и нашли отражение в Коране (сура 27).

МАТЬ КОРЕЙШИТОВ — Хиндиф, или Лейла бинт Имран, жена одного из родоначальников североарабских племен — Ильяса ибн Мудара. Она очень гордилась своим потомством и впоследствии особо была чтима за то, что пророк Мухаммад, происходивший из североарабского племени корейш, был ее прямым потомком.

…ОСЛИЦЫ АБУ ДУЛАМЫ СКВЕРНЕЕ… — Абу Дулама (ум. в 786 г.) — негр-вольноотпущенник племени асад, придворный панегирист и шут первых аббасидских халифов. Его ослица безобразного вида, брызгавшая мочой на окружающих, вошла в пословицу.

Ибн Хазм

ИЗ КНИГИ «ОЖЕРЕЛЬЕ ГОЛУБКИ»

С. 96. ХУРМУЗАН — предводитель персидской армии, разбитой в битве с арабами при аль-Кадисии (в 673 г., в царствование халифа Омара). Спасшись бегством из плена, Хурмузан продолжал оказывать упорное сопротивление арабам, но в 638 г. был захвачен в плен вторично и сохранил жизнь лишь хитростью, поймав халифа Омара на слове. После смерти Омара, павшего от руки перса в 644 г., Хурмузан был обвинен в соучастии и убит.

С. 98. КАЙРАВАН — город в Тунисе.

«ГОРОД» — древнейшая часть Кордовы.

С. 101. ИБЛИС — дьявол.

С. 103. ЗИЯД ИБН АБУ СУФЬЯН — сводный брат первого омейядского халифа Муавии, был наместником Ирака (Нижней Месопотамии) с 670 г. до своей смерти в 673 г. Время его наместничества совпало с усилением повстанческого движения, возглавляемого сектой хариджитов.

Мухаммед аз-Захари ас-Самарканди

ИЗ «КНИГИ О СИНДБАДЕ»

С. 120. КАННУДЖ (или Канаудж) — столица одного из индийских государств в X–XI вв.; в настоящее время небольшой городок.

С. 121. МУШТАРИ — арабское название планеты Юпитер; по представлениям средневековых астрологов, Муштари — самая счастливая планета.

ГАЗЕЛЬ — лирическое стихотворение-песня, широко распространенная в восточной поэзии форма.

ЗУХРА — арабское название планеты Венера.

ЖЕЛТИЗНА ЕГО КАК СОЛНЦЕ, ЧТО ВСЕГДА ГОРИТ ВДАЛИ… — стихи Харири (XI–XII вв.).

С. 122. АЗРА — Азра и Вамик, легендарные влюбленные, любовь которых закончилась трагически, — символ несчастной любви.

С. 123. ДИВАН — 1) собрание везиров и советников шаха, совет; 2) ведомство, канцелярия; 3) сборник стихов.

С. 124. СОЛНЦЕ В СОЗВЕЗДИИ БЛИЗНЕЦОВ — в созвездии Близнецов Солнце бывает в мае — июне, когда оно сияет особенно ярко и день достигает наибольшей длины.

ЛУНА В СОЗВЕЗДИИ РАКА — луна проходит созвездие Рака во время полнолуния.

И МУСКУС, РОДИНКУ УВИДЕВ, СТАЛ НЕСЧАСТНЫМ. — Родинка красавицы так черна, что ей завидует даже мускус, славящийся своим черным цветом.

НАХИД — персидское название планеты Венера.

ГАЛИЕ — смесь мускуса и амбры, ароматических веществ.

ЭТА ПЕРИ СИЯЛА СВЕТЛЕЕ ЗАРИ… — Стихи поэта Анвари.

С. 126. КТО ТЕБЯ ВСЕМ СЕРДЦЕМ ПОЛЮБИЛ… — Стихи персидского поэта Имади (XII в.).

МУЭЗЗИН — духовное лицо, возглашающее призыв к молитве.

БЕЙТ — двустишие, основная единица стихотворной речи в арабской и персидской поэзии.

С. 127. КАЛАМ — тростниковое перо, которым прежде писали в Иране.

УВЫ, КУМИР ДУШИ МОЕЙ… — Стихи арабского поэта ал-Вава (X в.).

С. 129. ОСЛАБЕЕТ И ПОГАСНЕТ ПЛАМЯ ЯРКОГО КОСТРА… — Стихи арабского поэта Мутанабби (X в.).

…ЗНОЙ ДНЕЙ РАССЫПАЛ ШАФРАН НА ЕЕ ТЮЛЬПАНАХ-ЩЕКАХ И КАМФОРУ — НА ЛУЖАЙКЕ ЕЕ ГИАЦИНТОВ. — То есть румяные щеки ее пожелтели, как шафран, а темные, как гиацинты, волосы ее побелели, как камфора.

АРГУВАН — дерево с яркими алыми цветами; на Востоке — обычный образ для обозначения ярко-красного цвета.

С. 130. ДЛЯ ПУТНИКОВ ПУСТЫНИ НОЧЬ ДЛИННА. — Стихи Мутанабби.

РАБИА — арабская поэтесса (VII в.); в мусульманской традиции образец благочестивой, святой женщины.

С. 131. РУТА — травянистое полукустарниковое растение. Семена руты имеют сильный специфический запах. Если их в большом количестве подсыпать в пищу, то глаза начинают слезиться.

ТОТ, КОГО ВЕДЕТ БОГ, ИДЕТ ВЕРНЫМ ПУТЕМ — Коран, XVII, 97.

КАК ЧАСТО ЗА ДАРЫ БЛАГИЕ МЫ БОГА НЕ БЛАГОДАРИМ! — Стихи арабского поэта Саалиби (X–XI вв.).

С. 132. …ВЛАДЫКА АРАФАТА — Аллах, которому на горе Арафат возносил молитвы пророк Мухаммад.

С. 133. КААБА — храм в Мекке, мусульманская святыня, место паломничества верующих.

ЗА ПОЛУ ОДЕЖДЫ ДРУГА Я СХВАЧУСЬ… — Стихи, приписываемые Сенаи (XII в.).

…ЕГО КОЛЬЦО ПРОДЕНУ В УХО! — Кольца с именем господина продевали в уши рабов. Здесь в значении «препояшусь на служение ему».

С. 135. СКОЛЬКО СТРАДАЛЬЦЕВ УБИТО, КАК Я СЕГОДНЯ УБИТ… — Стихи Мутанабби.

БЕССОННИЦА ЗА БЕССОННИЦЕЙ… ПОДОБНЫЕ МНЕ НЕ СПЯТ… — Стихи Мутанабби.

ЗАВБАУ — имя злого духа.

ДИВ — злой дух, чудовище.

С. 136. ВЛАСТЕЛИН ПЛАНЕТ — то есть Солнце.

С. 137. РУКА МУСЫ — в мусульманской традиции символ чудесной власти, могущества.

ДЫХАНИЕ МЕССИИ — дыхание Иисуса Христа, по преданию оно воскрешало мертвых и исцеляло больных.

С. 138. ВОИСТИНУ, КОГДА В ДЕЛАХ ТЕБЕ ВСТРЕЧАЕТСЯ ПРЕГРАДА… — Стихи арабского поэта Мухаммада ибн Башира (VII в.).

Дакаики

ИЗ «УСЛАДЫ ДУШ ИЛИ КНИГИ О БАХТИЯРЕ»

С. 139. ТАБАРИСТАН — прикаспийская провинция в Иране.

ДЖИНН — в арабской демонологии дух, как добрый, так и злой.

С. 140. МИХРАБ — ниша в мечети, указывающая направление к Кыбле, то есть к Мекканскому храму.

С. 143. СОН ЗАЙЦА — то есть ненадежное, незащищенное положение.

С. 145. АЙША — дочь Абу-Бакра и жена пророка Мухаммада.

АБУ-БАКР — первый халиф (632–634), унаследовавший власть Мухаммада.

ХУМАЙРА (дословно «маленькая жена») — так Мухаммад обратился к юной Айше, когда ее пытались обвинить в измене супругу.

ГОВОРИ СО МНОЙ, О ХУМАЙРА. — Коран, XXI, 91.

СОХРАНИЛА СВОЕ ЦЕЛОМУДРИЕ. — Коран, LXV, 3.

УЩЕРБНЫЕ УМОМ — типичное обращение к женщине на мусульманском Востоке.

С. 146. А КТО УПОВАЕТ НА АЛЛАХА, ТО ОН ДОСТАТОЧЕН ДЛЯ НЕГО. — Коран, LXV, 3.

С. 148. ВОЗДЕЯНИЕ ЗА ЗЛО — ЗЛО, ПОДОБНОЕ ЕМУ. — Коран, XLII, 38.

С. 149. ДЛЯ ВАС В ВОЗМЕЗДИИ — ЖИЗНЬ, ОБЛАДАЮЩИЕ УМОМ. — Коран, IV, 175.

НЕ ДУМАЙ, ЧТО АЛЛАХ НЕ ВЕДАЕТ О ТОМ, ЧТО ТВОРЯТ НАСИЛЬНИКИ. — Коран, XIV, 43.

АЛЛАХ НЕ ЕСТЬ НЕВЕДАЮЩИЙ О ТОМ, ЧТО ДЕЛАЕТЕ ВЫ. — Коран, И, 69.

Зийа ад-дин Нахшаби

ИЗ «КНИГИ ПОПУГАЯ»

С. 151. МИРАДЖ — чудесный ночной полет, который якобы был совершен пророком Мухаммадом, поднявшимся при этом до самого небесного престола.

ОМАР — второй из четырех «праведных» халифов после Мухаммада, правивший с 634 по 644 г.

С. 157. КОГДА ХАРУТ-СОЛНЦЕ ОПУСТИЛСЯ В ВАВИЛОНСКИЙ КОЛОДЕЦ ЗАПАДА… — Намек на предание об ангелах, якобы посланных богом в Вавилон, где оба влюбились в земную женщину Зухру, за что были ввергнуты в колодец, откуда учили людей чарам.

С. 161. ЛАК — сто тысяч.

С. 162. УДЖАЙЙИНИ (соврем. Уджайн) — резиденция царя Ашоки (III в. до н. э.) на западе Индии.

С. 163. МАДИНАТ АЛ-КАР — буквально «город пучины».

РАМА — герой индийского героического эпоса «Рамаяна».

С. 165. ФАРСАХ — мера длины, приблизительно равная 6 км.

ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА — четвертая из пяти ежедневных мусульманских молитв, совершаемая через несколько минут после заката солнца.

ЧОУГАН — клюшка для игры в конное поло.

Инаятуллах Канбу

ИЗ КНИГИ «ХРАМ ЗНАНИЯ»

С. 172. …РАЗОРВАЛИ НА СЕБЕ ВОРОТ… — метафорическое выражение, означающее «выйти из обычного состояния». Применительно к розе оно означает, что бутон цветка распустился и роза расцвела.

С. 173. КОВРИК САНДАЛОВОГО ЦВЕТА — земная поверхность.

С. 174. СОЛНЦЕ В ЗНАКЕ ОВНА — солнце находится под знаком Овна в марте — апреле; это выражение означает, что наступила весна.

С. 176. …СОБИРАЕТ КОЛОСКИ ЛУЧЕЗАРНОЕ СОЛНЦЕ. — Здесь луноликая царевна уподобляется по красоте обладателю сокровищ, солнце — нищему, подбирающему крохи от ее красоты.

С. 179. …ПРОДЕЛ В УШИ СЕРДЦА КОЛЬЦО БЕЗУМИЯ. — То есть стал рабом, пленником безумия.

С. 180. …УДАРИЛА… В БАРАБАН ПОЗОРА. — То есть открыто предалась разврату.

С. 181. ГАЗЕЛЬ С ЛУЖАЙКИ СЕМИ ЗЕЛЕНЫХ СТЕПЕЙ… — То есть солнце. Семь зеленых степей — семь небесных сфер, составляющих, по представлениям того времени, небосвод. К небосводу в персидской поэзии прилагаются эпитеты «голубой» и «зеленый».

…НАПРАВИЛИСЬ К ПЕЩЕРЕ НА ЗАПАДЕ… — по поверьям многих народов, солнце, заходя, прячется в пещеру, подземелье.

С. 186. ПУСТЬ ТВОИ ЧЕРНЫЕ ЛОКОНЫ… — Стихи Хафиза.

С. 188. О СОЛОВЕЙ! БУДЬ СЧАСТЛИВ СВИДАНИЕМ С РОЗОЙ… — Стихи Хафиза.

ПАХНЕТ СЕГОДНЯ АМБРОЙ УТРЕННИЙ ВЕТЕРОК… — Стихи Хафиза.

С. 189. …ОБВИТ ПУТАМИ. — Автор уподобляет путам сочленения тростника.

ВОТ УЖЕ ЦЕЛУЮ ЖИЗНЬ… — Бейт приписывается Хафизу.

С. 191. В ДЕЛАХ ЛЮБВИ УЧЕНОСТИ И РАЗУМУ НЕ МЕСТО. — Стихи приписываются Хафизу.

ПРЕДОСТОРОЖНОСТЕЙ ЩИТОМ НЕ ЗАСЛОНИШЬСЯ ТЫ… — стихи Джами.

С. 194. …ВМЕСТО РУТЫ СТАЛО СЫПАТЬ ЗВЕЗДЫ В ГОРНИЛО СОЛНЦА. — В Иране семена руты сжигали в огне, считая, что это предохраняет от дурного глаза.

…СЛОВНО ЮСУФ, КУПЛЕННЫЙ РАБ ЭТОЙ ЗУЛЕЙХИ… — Юсуф — библейский Иосиф Прекрасный, легенда о котором в несколько измененном виде вошла в Коран. Юсуф считается пророком, а в поэзии выступает прежде всего как идеал красоты. Зулейха — по Корану жена египетского правителя, влюбившаяся в раба Юсуфа. Намек на кораническое предание, по которому Юсуф был куплен мужем Зулейхи и, следовательно, был ее рабом.

С. 195. СЕЛ СОЛОВЕЙ НА БУТОН… — Стихи Низами, Хафт Пайкар.

Дандин

ИЗ КНИГИ «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДЕСЯТИ ПРИНЦЕВ»

С. 210. ГОРЫ ВИНДЬЯ — горная цепь, отделяющая северную Индию от Декана.

С. 211. …В ОБРАЗЕ ПЕРВОРОДНОГО ВЕПРЯ… — Согласно ИНДИЙСКОЙ мифологии, бог Вишну при одном из своих воплощений, приняв вид вепря, разыскал Землю и поднял ее на своих бивнях из глубин океана.

ВОИНСТВЕННЫЙ БОГ КУМАРА — в индийской мифологии Сканда, бог войны, предводитель божественных войск.

С. 213. …ВОЛОСЫ БЫЛИ СПЛЕТЕНЫ В ОДНУ КОСУ… — По древнему индийскому обычаю, супруга во время разлуки со своим возлюбленным должна носить волосы заплетенными в одну косу, которая расплетается самим супругом после его возвращения.

С. 214. ЦАРИЦА МАГАДИЙСКАЯ — то есть супруга царя Магадхи.

ШРАВАСТИ — город, который был расположен в северной Кошале (ныне г. Сахет-Махет на реке Рапти).

С. 215. АМБИКА — букв. «матерь», одно из имен богини Парвати, супруги бога Шивы.

С. 216. ПЕТУХ НАРИКЕЛЬСКОЙ породы — очевидно, породы, происходящей с острова Наракела-двипа. Петух балакской породы — порода бойцовых петухов; букв. «петух, происходящий от журавлей». Возможно, назывался так из-за длинных ног.

С. 218. ДАНВАНТАРИ, ВРАЧ БОГОВ — в индийской мифологии почитается врачевателем богов и учителем науки врачевания — Аюрведы, собственно, науки о долголетии.

ЦАРСТВО АВАНТИЙСКОЕ — другое название страны Малава (совр. Мальва), столицей которой был город Удджайини, один из семи священных городов индусов.

С. 219. МАРТ — месяц пхальгуна, который соответствует февралю-марту.

С. 220. ОН ЗНАЕТ ПИСАНИЕ, ВСЕ ЧЕТЫРЕ ВЕДЫ… — Древнейшие памятники индийской литературы, веды представляют собою четыре сборника, или собрания стихотворных гимнов, а именно: Ригведа — «Веда гимнов», обращенных к различным божествам, Самаведа — «Веда мелодий», Яджурведа — «Веда жертвенных изречений» и Атхарваведа — «Веда заклинаний». В данном случае подразумевается все священное писание, включая также и ведическую литературу, а именно брахманы, упанишады и араньяки.

ВСПОМОГАТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА — то есть шесть вспомогательных наук, а именно: фонетика, обрядовый ритуал, грамматика, этимология, метрика и астрономия.

ВСЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ ИСКУССТВА… — согласно индийской морали, всякий светский, образованный человек и, конечно, гетеры, должны были быть хорошо знакомы с этими видами искусства. Они в основном изложены в начале второй главы романа в рассказе матери гетеры. Сюда относятся: пение, игра на музыкальных инструментах, пляска и игра на сцене, живопись, искусство в письме и умение вести беседу, знакомство с литературой (повествовательной и специальной), владение искусством азартных игр, умение наряжаться, кулинарное искусство и прочее.

С. 221. ГОРОД ДАМАЛИПТА — очевидно, искаженная форма от Тамралипта — столица царства Сухма, ныне город Тамлук, расположенный в дельте Ганги в Восточной Бенгалии.

БОГИНЯ КАЛИ — одно из имен Дурги, супруги Шивы, верховного владыки. Кали изображается увенчанной серпом луны или полумесяца.

С. 223. БОГИНЯ КРАСОТЫ — Лакшми или Шри, считается супругой бога Вишну.

С. 227. АРАБЫ — в тексте оригинала стоит слово, первоначально имевшее значение ионийцы, в дальнейшем чужеземцы, иноверцы. Академик Ф. И. Щербацкой имел основания переводить его как «арабы», тем более что речь здесь идет о мореплавателях-иноземцах.

РАДОСТНЫЕ КЛИКИ «АЛЛА, АЛЛА!» — Крик, выражающий радость, радостное восклицание.

С. 229. ТРИГАРТА — «страна трех крепостей», древнее название областей Джаландхара и Лудхианы в Пенджабе.

РАСТЕНИЕ ИНГУДИ — род лекарственного дерева.

С. 230. СТРАНА ДРАВИДСКАЯ — страна на юге Индии, населенная древними аборигенами — дравидами.

КАНЧИ — древняя столица страны дравидской, ныне город Кондживарам, расположенный на р. Палар, в 80 км юго-западнее Мадраса.

С. 231. СТРАНА ШИБИ — название древней страны, которая была расположена на южном берегу реки Кавери в южной части Индии.

С. 232. ТИЛА — сезам.

С. 235. СТРАНА СУРАТСКАЯ — область Саураштра в Западной Индии на полуострове Катхияваре (Гуджерат).

ВАЛАБИ — древняя столица Саураштры, совр. Бильби на восточном берегу полуострова Катхиявар.

МАДУМАТИ — букв. «изобилующая, богатая медом», по-видимому, санскритизированное название атолла Хидмати на Мальдивском архипелаге.

С. 238. КЕТАК — Кхетака, древнее название города Кайра, расположенного в 35 км южнее Ахмедабада на реке Ветравати в Гуджерате.

СУРАСЕНСКОЕ ЦАРСТВО — царство Шурасена, которое было расположено в области города Матхуры на реке Ямуне.

С. 243. СТРАНА КАЛИНГА — название древней страны на Корамандельском берегу, на территории совр. Ориссы.

С. 246. ТИЛАКА — род дерева с красивыми цветами.

КАРНИКАРА — род дерева, приносящего красивые желтые цветы, лишенные аромата.

С. 247. ЦАРЬ АНДРСКИЙ — царь страны Андхра, расположенной на территории современного штата Андхрапрадеш; ее столицей был город Венги.

Стр. 249. Согласно индийской космологии, различаются десять стран света, а именно: четыре главные страны света (север, юг и т. д.), четыре промежуточные (юго-восток, юго-запад и т. д.), зенит и надир.

СУМЕРУ (или Меру) — название мифической горы, на которой расположены небо бога Индры и города богов. Согласно мифологии индийцев, Сумеру находится в центре земли, севернее Гималаев. Она считается горой Востока, откуда восходит солнце, и называется также «Золотой горою».

ВОСТОЧНАЯ СТОРОНА — то есть Восточные страны света. Олицетворяются в образе женщины, супруги Индры.

С. 250. ДОЧЬ ГИМАЛАИ — «дочь царя гор», то есть Парвати, супруга бога Шивы, известная также под именем Дурги.

С. 252. Согласно индийской мифологии, страны света поддерживаются слонами стран света. Различаются восемь слонов стран света: Айравата, Пундарика, Вамана, Кумуда, Анджана, Пушпаданта, Сарвабхаума, Супратика. Под хранителем восточной страны здесь имеется в виду Айравата, слон Индры.

ПЕРВОРОДНЫЙ ЦАРЬ ЛЮДЕЙ — имеется в виду Ману, сын Брахмы. В индийской мифологии Ману почитается родоначальником людей.

ИЗ КНИГИ «ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ РАССКАЗОВ ВЕТАЛЫ»

С. 253. ГАНЕША — сын Шивы и Парвати, изображавшийся с человеческим туловищем и слоновьей головой. Ганеша — бог мудрости и устранитель препятствий; его призывают на помощь, приступая к какому-либо делу.

ДАКШИНАПАТХА — букв. «южный путь», древнее название Декана.

ПРАТИШТХАНА — древний город на реке Годавари.

ВИКРАМАСЕНА — букв. «имеющий могущественное войско».

С. 254. КАНДАРПА — одно из имен бога любви Камы.

ХАРИ — букв. «желтый», «рыжевато-коричневый», одно из имен Вишну, бога-хранителя мира, члена верховной триады индуизма.

НАГОЙ ЙОГИ — здесь: аскет, принадлежащий к секте дигамбаров (букв. «одетых в стороны света», т. е. голых).

ШАНТИШИЛА — букв. «подавивший в душе страсти».

БЕТЕЛЬ — род перца, которым пользовались в Индии для жевания и который окрашивал зубы и десны в темно-красный цвет.

БРИХАСПАТИ — в ранних мифологических текстах божество молитвы и жертвоприношения; позже — великий мудрец, жрец и наставник богов.

БРАХМА — бог-творец, составляющий с Вишну и Шивой верховную триаду индуистского пантеона.

С. 255. …ОТ РАДОСТИ ВОЛОСЫ СТАЛИ ДЫБОМ — Обычное в санскритской литературе описание сильного аффекта (восторга, любви, страсти).

ПОЛ ЙОДЖАНЫ — йоджана — мера длины, равная приблизительно 16 км.

ШИНШИПА — название высокого дерева с густой кроной.

ГУБИТЕЛЬ — бог смерти Яма.

РАКШАСЫ — вид демонов в древнеиндийской мифологии, ночные чудовища.

ВЕТАЛА — в индуистской мифологии злые духи, вампиры, оборотни, способные вселяться в мертвые тела.

С. 256. ВАРАНАСИ — г. Бенарес.

ПРАТАПАМУКУТА — «увенчанный блеском».

ВАДЖРАМУКУТА — «увенчанный молнией».

БУДДХИСАГАРА — «океан мудрости».

ГАУРИ — «светлая», одно из имен богини Деви, супруги Шивы.

ПЯТЬ СТРЕЛ БОГА ЛЮБВИ. — Бог любви Кама изображался с луком из сахарного тростника и пятью цветочными стрелами, названия которых приведены в тексте.

С. 257. Разгадка знаков построена на игре значениями слов: Карнакубджа — букв. «лотос-ухо», Дантагхата — «укус зубами», Падмавати — букв. «лотосовая», но кроме того содержит корень «пад» — «нога».

С. 258. ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ПОГОДИ… — Поскольку ударила «обеими руками», то есть десятью пальцами.

ЧАНДАЛА — представитель низшей, бесправной касты.

С. 259. …В ДЕСЯТЬ СТОРОН — к обычным восьми сторонам света в индийской космографии прибавлялись иногда еще две: «верх» (зенит) и «низ» (надир).

ПРИНЯВШИЙ ОБРАЗ ВИШНУ ТКАЧ. — Имеется в виду один из рассказов «Панчатантры»: ткач, явившись к царевне на деревянной птице, изображавшей Гаруду, и сам изображая Вишну, завоевал этой хитростью ее любовь.

…КАК МАТЬ ПОДВЕРГНУЛ ИХНЕВМОН. — См. Одиннадцатый рассказ III книги «Хитопадеши»; двустишие взято из «Панчатантры», где Ихневмона убивает мать, а не отец ребенка.

…СОБРАНЬЕ ТРИДЦАТИ БОГОВ. — Число богов индийского пантеона не было определенным: обычно говорилось о тридцати трех богах, иногда — о тридцати, в действительности же количество богов было гораздо большим.

СМУЩАЕТ РАМУ ЛАНЬ. — Рама, герой древнеиндийского эпоса «Рамаяна», погнавшись за золотой ланью, оставил одну в лесу свою жену Ситу, и ее похитил царь ракшасов Равана.

…ВПРЯГАЕТ НАХУША БРАХМАНОВ. — Мифический царь Нахуша, овладевший небесным троном Индры, в своей гордыне стал запрягать в колесницу божественных мудрецов и за это был сброшен на землю.

АРДЖУНА — здесь: Арджуна Картавирья, мифический герой, который похитил священную корову у мудреца Джамадагни и был убит сыном Джамадагни Парашурамой.

…ОТДАЕТ ЮДХИШТХИРА ЖЕНУ СВОЮ И БРАТЬЕВ. — Герой «Махабхараты» Юдхиштхира проиграл в кости своим соперникам Кауравам себя самого, своих братьев и жену.

ОБИТЕЛЬ ЯМЫ — загробный мир.

С. 263. ТРИДЦАТЬ ДВЕ СЧАСТЛИВЫЕ ПРИМЕТЫ — внешние приметы царя или героя, свидетельствующие о его высоком предназначении.

ЛИНГАМ, ИЛИ ЛИНГА — фаллос или изображение фаллоса; символ Шивы и его творческой энергии.

С. 264. ХАРИДАТТА — «дар Хари (Вишну)».

ГАЯ — город в Бихаре, место святого паломничества.

ПУРАНЫ — «древние (сказания)», мифолого-исторические эпопеи и священные тексты индуизма.

ИЗ КНИГИ «СЕМЬДЕСЯТ РАССКАЗОВ ПОПУГАЯ»

С. 265. ШАРАДА — букв. «имеющая лютню», одно из семи имен богини Сарасвати — богини мудрости и красноречия.

ЧАНДРАПУРА — букв. «лунный город».

ШРИНГАРАСУНДАРИ — букв. «прекрасная любовь».

МАДАНАВИНОДА — «преданный любви»; далее Манадавинода часто именуется просто Мадана — букв. «обладающий любовью», «опьяняющий».

ПРАБХАВАТИ — «прекрасная».

ДЕВАШАРМА — «имеющий оплотом бога».

САТЬЯШАРМА — «имеющий оплотом правду».

ДХАРМАШИЛА — «добронравная».

БХАГИРАТХИ — одно из названий Ганга, данное по имени мифического царя, сведшего Ганг с неба на землю.

С. 266. ДХАРМАВЬЯДХА — букв. «добродетельный охотник».

С. 267. ГУНА ЧАНДРА — букв. «луна достоинств».

ЧАНДРАВАТИ — «лунный».

С. 268. ХАРА — «уносящий», одно из имен Шивы.

…ЧЕРЕПАХА ВСЁ ЕЩЁ НОСИТ НА СПИНЕ ЗЕМЛЮ. — Согласно некоторым индийским мифам, Земля покоится на огромной черепахе.

ВАДАВА — подводный огонь, который пожирает воды океана, а затем выбрасывает их в виде пара, выпадающего дождем и снегом.

ЯШОДЕВИ — букв. «богиня красоты», «богиня славы».

С. 269. НАНДАНАМ, НАНДАНА — «радующий», «веселый».

РАДЖАШЕКХАРА — букв. «венец царей».

ШАШИПРАБХА — «сияющая, как луна».

ВИРА — «храбрец», «герой».

С. 270. ЯКША — полубожественное существо, входящее в свиту бога богатств Куберы и охраняющее сокровища, скрытые в земле.

С. 271. МУДХИКА — букв. «сбивающая с толку».

ВИДИША — город в провинции Мальва, совр. Бхилс.

ДЖАНАВАЛЛАБХА — букв. «любимец людей».

С. 272. САНТИКА — «добропорядочная».

СВАЧЧХАНДА — «своевольная».

ГУНАПРИЯ — «любящая добродетель».

СОДХАКА — «терпеливый».

ТУРЬЯ — музыкальный инструмент.

С. 273. САБХРАМАТИ — река в Гуджарате, совр. Сабрамати.

ШАНКХАПУРА — букв. «город-раковина».

СИДДХЕШВАРАПУРА — букв. «город владыки сиддхов»; сиддхи — полубожественные существа, обладающие магическими знаниями; Сиддхешвари — супруга Шивы, богиня Деви, она же — Бхаттарика («великая госпожа»).

МАДХУКА — букв. «медовая».

С. 274. МУЛАДЕВА — имя плута, героя древнеиндийского фольклора, ставшее в санскритской повествовательной литературе нарицательным.

Халил Алихан Ашк

ЦВЕТНИК ЧИНА

С. 275. ПРАЗДНИК ИД — объединенное название двух крупнейших ежегодных мусульманских праздников: ид уль-воха — праздника жертвоприношения и ид уль-фитр — праздника разговления после поста.

С. 278. ЗУХАЛЬ — планета Сатурн.

РИЗВАН — согласно мусульманской традиции, хранитель и страж рая.

С. 279. САЗ — струнный музыкальный инструмент.

САРАНГИ — струнный смычковый инструмент, разновидность скрипки.

ТАБЛА — два небольших барабана, на которых играют одновременно.

С. 279. СИТАРА — трехструнный щипковый музыкальный инструмент, напоминающий гитару.

С. 280. РУБАБ — смычковый инструмент с одной или двумя струнами.

ЧАНГ — струнный музыкальный инструмент, наподобие цимбал.

ДОМ — каста индийских мусульман. Принадлежащие к ней мужчины были музыкантами, а женщины — певицами и танцовщицами.

HAT — каста, в которую входят танцоры, жонглеры, канатные плясуны.

РАГА — основная категория индийской музыки, звукоряд, соответствующий европейскому пониманию тональности.

ДХУРПАТ — название индийской мелодии; вводная строка песни, повторяющаяся как рефрен.

КАВВАЛИ — пение газелей или песен хором.

БХАНДЫ — бродячие актеры, представлявшие фарсы.

БХАГАТ — религиозные мистерии, разыгрываемые специальными труппами народного индийского театра.

С. 281. НАСТАЛИК — разновидность персидской каллиграфии.

УРУС УЛ-ХУТУТ — письмо, в котором указаны диакритические значки.

РЕЙХАН — арабская каллиграфия, используемая в заглавиях книг.

ГУБАР — самое мелкое арабское или персидское письмо.

НАСХ — разновидность арабского письма.

ШИКАСТЕ — персидская скоропись.

С. 283. КАЧ — территория на северо-западе Индии.

С. 284. ХЕННА — растение, культивировавшееся в Индии как декоративное. Из его листьев получают красящее вещество — хну.

С. 285. РАГА БХАЙРАВ — мелодия, по традиции исполняемая на рассвете.

КОЙЛА — индийская кукушка.

С. 290. МИХРАБ — ниша в задней стене мечети, обращенной в сторону Мекки, лицом к которой стоит молящийся.

С. 311. РАГА ПАРАДЖ — одна из классических раг, исполняемая по торжественным случаям.

ИЗ «СКАЗАНИЯ О ВЕРШИТЕЛЕ СУДЕБ»

С. 317. ЛЕЛА ГАМБАРА — вымышленная страна, как и все остальные, упоминающиеся в повести.

С. 319. БЕТЕЛЬ — ползучее растение из семейства перечных, листья которого в сочетании с известью и орехом арековой пальмы употребляются для жевания; тонизирующее средство.

ТУМЕНГУНГ — сановник, ведавший полицией и внутренними делами.

ДЕМАНГ — один из государственных сановников, представлявших исполнительную власть.

С. 322. ПАНТУН — четверостишие с перекрестной рифмовкой, в первых двух строках содержащее звуковой или символический намек, который раскрывается в двух последующих строках.

С. 325. КРИС — национальный малайский и яванский кинжал с волнообразным лезвием.

С. 327. РЕБАБ — струнный смычковый инструмент наподобие скрипки.

ПРЕДСВАДЕБНОЕ БДЕНИЕ — перед совершением свадебного обряда устраивались пир и увеселения, которые в зависимости от знатности жениха и невесты длились несколько суток, не прекращаясь ни днем, ни ночью.

С. 328. БАРОНГАН — танец в маске и костюме чудовища баронг — полумедведя-полульва с густой белой гривой и длинным хвостом; изображая чудовище, в костюме баронга выступают сразу два исполнителя.

БУГИЙЦЫ И МАКАССАРЦЫ — народности южного Сулавеси, якобы обладавшие необузданным нравом.

СУФ, САХЛАТ, АЙНАЛБАНАТ — дорогие ткани, привозившиеся из Индии и стран Ближнего Востока.

БЕЗОАР — окаменелости, находимые в желудках некоторых животных, якобы обладавшие магической и целебной силой.

…ОСЫПАТЬ РИСОМ С ШАФРАНОМ… — Осыпание невесты и жениха рисом, сваренным с шафраном, или «желтым рисом», входило в свадебный ритуал и сулило новобрачным счастливую жизнь.

С. 330. ГАРУДА — царь птиц; согласно древнеиндийским представлениям, на нем летает бог Вишну. В повести гаруды — особое сказочное «племя», возглавляемое семиглавым и четыреххвостым повелителем.

С. 333. КЕМУНИНГ — дерево с золотистой древесиной и ароматными белыми цветами.

КАЙН — часть национального костюма; длинный кусок ткани, который обертывается вокруг бедер наподобие юбки.

С. 334. …В ОГНЕ ДЛЯ БЕТЕЛЯ СОСУД. — Сосуд для бетеля (пуан) — символ любви, замужества; ведро привязано веревкой, и поэтому с его помощью невозможно залить огонь. Эти образы — намек на неутолимую любовную страсть.

С. 335. СЕНТУЛ, КЕЧАПИ — тропические плоды.

С. 337. ШАИР — классическая поэма любовно-авантюрного, исторического или аллегорического содержания, состоящая из четверостиший.

С. 338. РЫБАК ТРЕУГОЛЬНЫЕ СЕТИ СВЕРНЕТ… — Этот пантун содержит намек на скорое завершение войны и невозможность одолеть воинство Индры Бумайи.

С. 339. ЗОНТ ЦАРСТВА — одна из главных регалий правителя, символ самодержавной власти.

С. 343. ПОЧЕТНЫЕ ОДЕЖДЫ — специальный комплект одеяний, которым одаривались те, кто оказал правителю важную услугу или снискал его уважение.

С. 349. МОРЕ КУЛЬЗУМ (Бахр аль-Кульзум) — арабское название Красного моря.

С. 350. КАМПУНГ — обнесенная оградой группа домов, образующих небольшой поселок или городской квартал.

БАДЖУ — часть национального костюма, напоминающая длинную блузку, куртку.

ЮЮБА — растение из семейства крушинных.

С. 351. СЕЛОКА — близкое к пантуну четверостишие.

РАССАДИЛ БАКЛАЖАНЫ КРЕСТЬЯНИН ДАВНО… — Первые строки пантуна содержат намек на скорую разлуку.

ИЗ «ПОВЕСТИ О ПОБЕДОНОСНЫХ ПАНДАВАХ»

С. 356. ПАНДАВЫ — пятеро братьев (Махараджа Дармавангса, Бима, Арджуна, Сакула, Садева), благородные герои санскритского эпоса «Махабхарата» и его индонезийских обработок, ведущие борьбу со своими двоюродными братьями, вероломными Коравами, за престол, который те узурпировали.

МАХАРАДЖА САЛЬЯ — правитель страны Мандрака, союзник Коравов, сознающий их неправоту, но верный союзническому долгу.

МАХАРАДЖА КРЕСНА — воплощение бога Бисну (санскр. Вишну), правитель страны Дваравати и мудрый советник Пандавов.

С. 357. МАХАРАДЖА ДУРЬЮДАНА — старший из братьев Коравов, их предводитель.

ПУСТАКА КАЛИМАСАДА — волшебное оружие Дармавангсы.

ИЗ «ПОВЕСТИ О СИРОТЕ ИСМЕ»

С. 365. ЛАНГКАВИ — остров у побережья султаната Кедах, иногда отождествляется с Лангкапури, столицей Раваны, и поэтому выступает как место, где происходят различные чудеса.

ИЗ «ПОВЕСТИ О СТРАНЕ ПАТАНИ»

С. 390. КЕДИ — вероятно, имеется в виду Джамбатан Кеди, один из районов столицы, расположенный близ реки, где жили иностранцы.

…ЛЮДИ СТАНУТ СРАВНИВАТЬ ЗВУК БАРАБАНОВ ЦАРИЦЫ И ЭНЧИК ПУАН. — Везиры намекают на то, что коронацию Энчик Пуан неуместно проводить не только близ дворца, но и вообще в пределах столицы.

С. 390–392. ТАМБАНГАН, ТАНДЖУНГ, ПАСИР БЕНДАРАДЖА — населенные пункты на территории султаната Патани.

Бо Синцзянь

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ КРАСАВИЦЫ ЛИ.

С. 396. ГОСПОЖА ЦЯНЬГО — почетный титул, пожалованный героине, видимо, вместе с землями по реке Цянь в провинции Шэньси.

ЧАНЪАНЬ — столица Танской империи.

…ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ ПОД ДЕВИЗОМ «НЕБЕСНАЯ ДРАГОЦЕННОСТЬ». — «Небесная драгоценность» (Тянь-бао) — один из девизов правления танского императора Сюань-цзуна, приходившийся на 742–756 гг.

ЧАНЧЖОУ — местность в нынешней провинции Цзянсу.

СИНЪЯНСКИЙ КНЯЗЬ — Синъян — уезд в современной провинции Хэнань.

…КОГДА ОН ПОЗНАЛ ВОЛЮ НЕБА — то есть в пятьдесят лет.

…ПОРА НАДЕТЬ ШАПКУ СОВЕРШЕННОЛЕТИЯ. — То есть ему исполнилось двадцать лет.

«ТЫСЯЧЕВЕРСТНЫЙ СКАКУН» — метафора талантливого многообещающего человека.

…ПОСЛАЛИ НА ЭКЗАМЕНЫ. — В эпоху Тан в каждой области местные власти выбирали талантливых юношей для посылки на экзамены в столицу. «Выдающийся талант» было тогда неким почетным званием, присваиваемым наиболее способным студентам.

С. 397. ПИЛИН — уезд в округе Чанчжоу, где служил его отец.

БУЧЖЭНЛИ — квартал, непосредственно примыкавший с запада к императорским дворцам.

КВАРТАЛ ПИНКАН (Спокойствия и здоровья) был расположен как раз между Восточным рынком и юго-восточным углом императорского города, там жили в основном певицы и гетеры.

С. 398. …ПРОБИЛИ ЧЕТВЕРТУЮ СТРАЖУ. — С наступлением сумерек в Китае на городских башнях отбивали начало каждой из пяти двухчасовых ночных страж (с 7 часов вечера до 5-ти утра). С наступлением темноты ворота всех кварталов Чанъани закрывались до утра, и ходить разрешалось лишь внутри кварталов. Нарушителей арестовывал ночной патруль.

…ЗА ВОРОТАМИ ЯНЬПИН — то есть практически за городом. Ворота Яньпин находились на юго-западной окраине столицы, в противоположном конце города.

С. 399. …СЛУЖИТЬ ВАМ У ВАШЕЙ ПОДУШКИ И ЦИНОВКИ? — То есть стать женой.

С. 403. …И ЗАПЕЛ ПОХОРОННУЮ «ПЕСНЬ О БЕЛОМ КОНЕ». — Погребальную песнь, в которой говорится, что жизнь человеческая мимолетна, как тень белого коня.

…ПЕЛ ТРАУРНУЮ ПЕСНЮ «РОСА НА СТЕБЛЯХ»… — Древнюю печальную песнь, в которой жизнь человека уподобляется росе на стрелках лука-порея.

С. 405. …ДО ВОСТОЧНЫХ ВОРОТ КВАРТАЛА АНЬИ… — Аньи — квартал, примыкавший с юга к Восточному рынку.

С. 406. ЛЯН — мера веса, в эпоху Тан около 40 граммов, использовалась и как обычная денежная единица.

С. 407. …СОЧИНЕНИЕ НА ТЕМУ «ГОВОРИ С ГОСУДАРЕМ ПРЯМО, УВЕЩЕВАЙ ЕГО НАСТОЯТЕЛЬНО». — Обычная тема, полагающаяся в ту эпоху на втором экзаменационном туре.

ЧЭНДУ — крупный город, сейчас центр юго-западной провинции Сычуань.

…ЧТОБЫ НЕ ПРЕРВАЛИСЬ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЯ ВАШИМ ПРЕДКАМ — То есть чтобы она родила ему сыновей, которые продолжат род.

…ПРОВОЖУ ВАС ЗА РЕКУ… — То есть реку Цзялинцзян.

ЦЗЯНЬМЭНЬ — город в Сычуани.

ПОСМЕРТНОЕ ИМЯ — в старину китаец после смерти получал особое посмертное имя, которое только и употреблялось для усопшего.

С. 408. ШЕСТЬ ОБРЯДОВ — подношение невесте сговорных даров, осведомление об ее родословной, подношение подарка в знак помолвки после гадания о будущей судьбе врачующихся, подношение дорогих материй в знак окончательного заключения союза, назначение срока свадьбы и подношение традиционного гуся, отправление свадебного поезда за невестой.

…ВСТУПАЛИ В БРАК ОТПРЫСКИ ВЛАДЕТЕЛЬНЫХ ДОМОВ ЦИНЬ И ЦЗИНЬ. — Символ успешного заключения брака; правящие дома княжеств Цинь и Цзинь (VI в. до н. э.) во избежание междоусобиц заключали между собой браки.

…ПОДЛЕ ХИЖИН, СООРУЖЕННЫХ У МОГИЛ РОДИТЕЛЕЙ, ВЫРОСЛИ ЛИНЧЖИ… — Высшая форма траура по родителям требовала, чтобы сын в течение длительного срока жил в специальной маленькой временной хижине подле самих могил. Линчжи — по китайским поверьям, волшебная трава, дарующая бессмертие.

…НЕСКОЛЬКО ДЕСЯТКОВ БЕЛЫХ ЛАСТОЧЕК СВИЛИ ГНЕЗДА… — По древним поверьям, семью, под крышей которой свили гнезда белые ласточки — предвестницы благополучия, ожидали знатность и богатство.

ТАЙЮАНЬ — крупный город в нынешней провинции Шаньси.

ЦЗИНЬЧЖОУ — область в нынешней провинции шаньси, к востоку от тогдашней столицы.

…СМОТРИТЕЛЕМ КАЗЕННЫХ ПЕРЕВОЗОК ПО ВОДЕ И СУШЕ. — В обязанность чиновника входила организация перевозок продуктов для армии и собираемых на местах податей.

С. 409. …ГОДЫ ПОД ДЕВИЗОМ «ЭРА ЧИСТОТЫ»… — То есть в годы Чжэньюань (785–804); «Эра чистоты» — один из девизов правления государя Дэ-цзуна.

ЛИ ГУНЦЗО (763–869) — известный новеллист, автор новеллы «Жизнеописание правителя Нанькэ» и других произведений. Лунси — местность в Северо-Западном Китае, в нынешней провинции Ганьсу.

…ГОДА ПОД ЦИКЛИЧЕСКИМИ ЗНАКАМИ «И-ХАЙ»… — Китайцы обозначали года с помощью сочетания двенадцати циклических знаков. Год «и-хай» здесь 795 г.

Юань Чжэнь

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ИНЪИН

С. 409. ДЭН ТУ-ЦЗЫ — герой известной поэмы в прозе «Дэн Ту — сладострастник» Сун Юя.

…ПОЕХАЛ В ГОРОД ПУ. — Тогда крупный город к востоку от танской столицы, на территории современной провинции Шаньси.

С. 410. ХУНЬ ЧЖЭНЬ — знаменитый полководец, прославившийся победами над туфанями и назначенный военным губернатором в районе к северу от Пучжоу.

ЕВНУХ ДИН ВЭНЬЯ — в танскую эпоху обычно посылали евнухов наблюдать за военными губернаторами, чтобы они не подняли мятежа.

ДУ ЦЮЭ — в те годы был правителем Тунчжоу, недалеко от Пу, и после смерти Хунь Чэня государь приказал ему отправиться правителем в Пу и ревизором района к северу от Пучжоу.

С. 411. …В СЕДЬМУЮ ЛУНУ ГОДА «ЦЗЯ-ЦЗЫ»… А ТЕПЕРЬ У НАС ГОД ПОД ЦИКЛИЧЕСКИМИ ЗНАКАМИ «ГЭН-ЧЭНЬ» ПРАВЛЕНИЯ ПОД ДЕВИЗОМ «ЭРЫ ЧИСТОТЫ»… — Год «цзя-цзы» — первый год шестидесятилетнего цикла, обозначаемого сочетанием двенадцати особых циклических знаков. Год «гэн-чэнь» — «Эры чистоты», то есть семнадцатый год шестидесятилетнего цикла — 800 г. по европейскому летосчислению.

ОСВЕДОМЛЕНИЕ ОБ ИМЕНАХ — то есть расспросы о родословной невесты.

…ИСКАТЬ В ЛАВКЕ, ГДЕ ТОРГУЮТ СУШЕНОЙ РЫБОЙ. — Намек на притчу известного даосского философа IV в. до н. э. Чжуан-цзы, в которой рассказывается, как мудрец увидал в сырой дорожной колее пескаря, который умолял принести ему воды, дабы спасти жизнь. Мудрец пообещал подвести к нему воды из Западной реки, на что пескарь ответил: «Достань я воды хоть мерку или несколько пригоршней, остался бы в живых. Чем говорить то, что вы сказали, благородный муж, лучше уж заранее искать меня в лавке с сушеной рыбой».

С. 412. …НАПИСАЛ «ВЕСЕННЮЮ ПЕСНЮ»… — То есть любовные стихи.

С. 415. ИГРАЛА ОНА МЕЛОДИЮ «ИЗ РАДУГИ ЯРКИЙ НАРЯД, ИЗ СВЕРКАЮЩИХ ПЕРЬЕВ УБОР»… — Знаменитая в танскую эпоху мелодия, заимствованная из Западного края и восходящая к буддийским песнопениям.

ЦУНЬ — китайский вершок, около 3 см.

С. 416. …ПОДОБНО ТОМУ, КТО УВЛЕК ЖЕНЩИНУ ИГРОЙ НА ЦИТРЕ… — Речь идет о знаменитом поэте древности Сыма Сянжу (179–117 гг. до н. э.), который своей игрой на цитре пленил красавицу, молодую вдову Чжо Вэнь-цзюнь.

…БРОСИТЬ В ВАС ЧЕЛНОК — В «Истории династии Цзинь» в «Жизнеописании Се Гуня» рассказывается, что в молодости он был влюблен в дочь своего соседа и постоянно приставал к ней. Как-то раз она сидела за ткацким станком и, рассерженная, бросила в него челнок, выбив Се Гуню два зуба. «Своего не добился, да еще и зубы потерял», — говорили про него.

НА БАМБУКЕ СЛЕДЫ МОИХ СЛЕЗ… — Намек на древнее предание о женах мифического государя Шуня, которые безутешно оплакивали его кончину на берегу реки Сян. От их слез бамбук на берегу стал пятнистым. Такой сорт бамбука растет там и поныне.

С. 417. ЯН ЦЗЮЙЮАНЬ (760–832) — поэт, друг автора новеллы Юань Чжэня.

ТЫ ПРЕКРАСНЕЙ ПАНЬЛАНА. — Паньлан, или Пань Юэ (247–300) — поэт, прославившийся своей красотой. Когда он проходил по улице, девушки кидали в него цветы и плоды, чтобы обратить на себя внимание.

ЮАНЬ ЧЖЭНЬ ИЗ ХЕНАНИ — то есть сам автор этой новеллы.

«СТРАНЫ МЕТАЛЛА» ХОЗЯЙКА. — Имеется в виду богиня Хозяйка Запада Си-ван-му, так как по древнекитайским представлениям Западу соответствовал один из пяти элементов, а именно металл.

ЮНОША, ЧИСТЫЙ, КАК ЯШМА. — То есть посланец Небесного государя.

С. 418. …К СЕВЕРУ МИМО ЛОЯНА. — К северу от города Лояна, на реке Ло, как описывает поэт III в. Цао Чжи, он будто бы встретился с феей реки Ло.

УТКА С СЕЛЕЗНЕМ… — Утка и селезень — традиционный символ супружеской пары.

С. 419. …НА ГОРУ СУН УЛЕТЕЛИ. — Гора Сун в Хэнани считалась самой высокой из пяти священных пиков Китая.

…СЯО ШИ // СКРЫЛСЯ В ВЫСОКОЙ БАШНЕ. — Сяо Ши — легендарный музыкант древности, жил в IV в. до н. э. Прославился игрой на флейте. В него влюбилась дочь циньского князя Му-гуна и стала его женой. Князь построил для них башню Фениксов, в которой они прожили десять лет, а потом будто бы улетели на фениксах на небо.

С. 420. СИНЬ, ГОСУДАРЬ ДИНАСТИИ ИНЬ, И Ю, ГОСУДАРЬ ДИНАСТИИ ЧЖОУ… — Речь идет о Чжоу Сине, последнем государе династии Инь (правил с 1191 по 1154 г. до н. э.) и Ю — государь династии Чжоу, правил с 781 по 771 г. до н. э.

С. 421. ЛИ ГУНЧУЙ — настоящее имя Ли Шэнь (?-846) — крупный сановник и поэт.

ЦЗИНЪАНЬЛИ — квартал в южной части тогдашней столицы Чанъань.

…ЗВАЛИ ИНЪИН… — То есть «Иволга». Китайцы любили давать детям имена по названиям зверей и птиц. Впоследствии это детское имя заменяется взрослым именем.

ПОВЕСТЬ О ФАВОРИТКЕ МЭЙ

С. 421. ПУТЯНЬ — уезд в современной провинции Фуцзянь.

«ЧЖОУНАНЬ» и «ЧЖАОНАНЬ» — из «Книги песен» («Шицзин») — одной из книг конфуцианского канона, составленной примерно в VI в. до н. э.

ХОТЬ Я И ДЕВОЧКА… — В старом Китае отсутствовало женское образование, девочки в знатных семьях обучались музыке, пению, но не литературе, истории и т. п.

«КАЙЮАНЬ» — название годов первой половины правления танского императора Сюаньцзуна (Мин Хуана) (713–741).

ГАО ЛИШИ (683–762) — евнух, любимец танского императора Сюаньцзуна; крупный политический деятель.

МИНЬ — местность в современной провинции Фуцзянь.

ЮЕ — местность в современной провинции Гуандун.

…СТАЛА ЗАКАЛЫВАТЬ ВОЛОСЫ НА ЗАТЫЛКЕ. — То есть ей исполнилось пятнадцать лет.

ВОСТОЧНАЯ СТОЛИЦА — город Лоян в современной провинции Хэнань.

С. 422. СЕ — плеяда поэтов из семьи Се (IV в. до н. э.).

МЭЙ — слива.

…СОСТЯЗАЛИСЬ В ПРИГОТОВЛЕНИИ ЧАЯ… — Распространенное в танском Китае развлечение.

…МЕЖ ЧЕТЫРЕХ МОРЕЙ… — То есть в Китае.

С. 423. ТАЙЧЖЭНЬ (Великая, настоящая святая) — прозвище Ян Гуйфей, знаменитой наложницы императора Сюаньцзуна.

ИН И ХУАН — жены легендарного императора Шуня (XXIII в. до н. э.), жившие в дружбе и согласии и вместе оплакивавшие смерть мужа.

…ВОСТОЧНЫЙ ДВОРЕЦ ШАНЪЯН. — Дворец в г. Лояне.

ТЕПЛЫЕ ИСТОЧНИКИ — озеро с теплыми источниками во дворце Пышности и Чистоты, на горе Ли около г. Чанъант.

С. 424. СЫМА СЯНЖУ — крупный ханьский поэт (179–117 гг. до н. э.), мастер жанра фу (стихотворных песнопений). «Там, где длинные ворота» — одно из его наиболее известных произведений.

ТАЙИ — озеро к востоку от г. Чанъань.

С. 425. ЛИНБЯО — южные провинции Китая (современные Гуанси и Гуандун).

ЛИЧЖИ — фрукты, растущие на юге Китая.

ХУ — мера сыпучих тел, примерно 51 метр.

АНЬ ЛУШАНЬ — монгол по происхождению, занимавший при императоре Сюаньцзуне должность губернатора провинции Шаньдун; в 755 г. поднял мятеж, который был подавлен в 763 г.

С. 426. ЧИ — мера длины, сейчас равная 32 см.

ЛУЧЖОУ, ХУ И ДУ — области в современной провинции Шэньси.

С. 427. ТРИ ВЕЛИКИЕ ОСНОВЫ ЖИЗНИ — государь, отец, муж; речь идет о том, что Мин Хуан (Сюаньцзун) изменил своему долгу: государя (на него возлагалась ответственность за мятеж Ань Лушаня), отца (отняв Ян у своего сына) и мужа.

ХАНЬ (Первая или Западная) — династия, правившая в Китае с 206 г. до н. э. по 25 г. н. э.

«ЧУНЬЦЮ» («Летопись царства Лу») — историческая хроника, приписываемая Конфуцию.

…ТОЛКОВАНИЯМИ… ГУН И ГУ… — Первые комментарии на летопись «Чуньцю», составленные учеными Гун Яном и Ну Ляном.

КРАСОТКА МО ПРОСЧИТАЛАСЬ

С. 428. УЕЗД ДАЮЙ ОБЛАСТИ НАНЬАНЬ — находился на территории нынешней провинции Цзянси.

ВЕТРОТЕКУЧИМИ (Фэнлю) — буквально «ветер-поток» — называли в Китае людей свободного поведения, которые не связывали себя в жизни строгими обязательствами и обычно были склонны к любовным приключениям и авантюрам.

С. 431. ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ГОД ЭРЫ НАСЛЕДОВАННОЙ РАДОСТИ (Шаосин) — 1150 г. Эра Шаосин — годы правления императора династии Южная Сун Гаоцзуна.

С. 432. ВСТРЕЧА В ГУТАХ — любовное свидание, это выражение восходит к «книге Песен» («Шицзин»).

ПОДЛУННАЯ НИТЬ означает брачный союз. В одной из легенд говорится о старце, который, обратясь к луне, читал волшебную книгу. Когда его спросили, что он читает, старец ответил, что в книге говорится о брачных союзах, и при этом показал красную нить, которой связываются судьбы людей.

ЧЖИЛИ — старое название провинции Хэбей.

Понятие «ВЕТЕР И ЛУНА» в литературе означало любовные приключения.

С. 434. ИЗОБРАЖЕНИЯ СВЯЩЕННЫХ ЖИВОТНЫХ из бумаги предназначались для сожжения во время церемонии жертвоприношения духам.

ЧЕРТОГИ ЛУНЫ И ДЫМА — образное название веселого заведения.

С. 435. БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ выполняли ту же функцию, что и изображения священных животных, и предназначались для жертвоприношений, символизируя настоящие деньги. В наши дни у китайцев Гонконга, Тайваня и других мест жертвенные деньги делаются в виде банкнота, похожего на настоящий, но с добавлением двух знаков: «Адский банк».

С. 437. ОСЕННИЙ СРОК — время, когда стоят долгие и темные ночи.

ТУЧИ И ДОЖДЬ — поэтическая метафора, намекающая на любовную связь. Этот образ восходит к легенде, рассказанной поэтом Сун Юем в «Оде о Гаотан». В ней говорится о чуском князе, которому во сне явилась прекрасная дева, назвавшая себя богиней гор Ушань. Она разделила с князем ложе, а при расставании сказала, что будет являться к нему по утрам в виде тучки, а вечером — в виде дождя.

С. 438. ВТОРАЯ СТРАЖА — время с 9 до 11 часов вечера.

С. 439. ЛИ — китайская верста, равная 576 м.

С. 441. ЯМЫНЬ — старая китайская управа в уезде, области и т. д., где вершились различные административные дела, в том числе суд.

Пу Сунлин

ВОСКРЕСЕНИЕ ЛЯНЬСО

С. 450. ЖЕЛТЫЕ ИСТОЧНИКИ — приют умерших.

«ПОЭМА О ДВОРЦЕ ЛЯНЬЧАН» — одно из обличительных произведений поэта Юань Чжэня (VIII–IX вв.).

С. 451. «СНИМАЯ НАГАР СО СВЕЧИ у окна, выходящего к западу…» — строка из стихотворения Ли Шаньиня (IX в.) о задушевной беседе.

Чжан Чан (II–I вв. до н. э.) ПОДРИСОВАЛ БРОВИ СВОЕЙ ЖЕНЕ в знак взаимной любви.

ПИБА — четырехструнный щипковый музыкальный инструмент.

С. 453. ЦИНЬ И СЭ — музыкальные инструменты; символ влюбленных.

С. 454. ЛЯН — старая денежная единица, а также мера веса, около 30 граммов.

ДЕВА СО СТЕНЫ

С. 465. СИЦЗЯН — большая река на юге Китая.

ИГРА В НИТОЧКУ заключается в том, что партнеры сплетают на пальцах из нитки геометрические фигуры и варьируют их до бесконечности.

С. 468. ЧЕРНЫЙ РОГОВОЙ ПОЯС — знак отличия надзирателя уголовной тюрьмы.

ЗЕЛЕНЫЙ ТЕРЕМ — одно из названий публичного дома.

Сэй Сёнагон

ИЗ КНИГИ «ЗАПИСКИ У ИЗГОЛОВЬЯ»

С. 489. …ЛИСТЬЯ МАЛЬВЫ. — Мальва напоминает о празднике в честь бога Камо.

С. 490. НАДО НАПИСАТЬ ЕЙ ПИСЬМО… — Обычай требовал, чтобы мужчина, вернувшись домой после любовного свидания, немедленно послал письмо своей возлюбленной. А она должна была сразу же ответить ему.

«НА МОЛОДЫХ РОСТКАХ КОНОПЛИ…» — песня из антологии IX в. (?) «Старые и новые песни в шести томах» («Кокинрокудзе»).

СИТОМИ — наружная решетчатая перегородка (вместо стен и окон), пропускавшая свет; верхняя створка ситоми могла подниматься.

С. 491. ХАГИ — род кустарника. Лиловато-розовые цветы на его длинных гибких ветках распускаются осенью. Воспеты в японской поэзии.

С. 493. СВЯТОЙ МУДРЕЦ (хидзири) — высокий чин, который носили священнослужители буддийских сект Тэндай и Сингон.

С. 500. ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ ДЕВУШКИ ОТИКУБО — герой «Повести о прекрасной Отикубо».

СУМЕЮ ЛИ ЗАБЫТЬ? — Цитата из танки, помещенной в антологии «Манъесю».

«ПУСКАЙ НЕ ЗНАЕШЬ ТЫ…» — Цитата из танки поэта Минамото-но Нобуакира.

Мурасаки Сикибу

ИЗ КНИГИ «ПОВЕСТИ О БЛИСТАТЕЛЬНОМ ПРИНЦЕ ГЭНДЗИ»

С. 502. ЛИЛ ДОЛГИЙ, БЕСПРЕРЫВНЫЙ ДОЖДЬ. — По-японски, «беспрерывный дождь» и «долгая тоска» — омонимы (нагамэ).

ТЮДЗЁ — второй начальник Левой гвардии Минамото-но Мунэфуса, один из близких друзей писательницы. В японской средневековой литературе часто вместо имени называется чин или звание героя.

С. 503. …ХОТЬ Я И НЕ МОГУ РАВНЯТЬСЯ С ТОБОЙ… — Обычное выражение скромности.

С. 511. …ПОДОБНО «НЕПРИВЯЗАННОЙ ЛАДЬЕ ПО ВОЛНАМ»… — Популярный образ из китайской поэзии, встречающийся и у Бо Цзюй-и.

С. 515. ПРАЗДНИК В ЧЕСТЬ БОГА КАМО. — Синтоистский храм Камо устраивал торжественный праздник дважды в году — в четвертую и одиннадцатую луну.

С. 516. ТАЦУТА — богиня ткацкого искусства. ТАНАБАТА — звезда «Ткачиха» (Вега). Согласно легенде, небесные Пастух и Ткачиха, полюбив друг друга, стали нерадиво относиться к своему труду. Небесный владыка наказал их разлукой. Они могли встречаться раз в году, в седьмую ночь седьмой луны.

КОТО — музыкальный инструмент, вроде цитры, отчасти — арфы.

С. 521. …СЛОВНО ТОТ САМЫЙ «ХОЗЯИН»… — Намек на одно из стихотворений Бо Цзюй-и, где хозяин дома говорит о двух путях замужества: богатая девица легко и рано выходит замуж, но мужу с ней будет трудно, и напротив, девица скромного достатка, когда выходит замуж, способна принести мужу покой и счастье.

С. 523. «ТРИ ИСТОРИИ» — ((Исторические записки» Сыма Цяня, «История династии Хань», «История поздней Хань». «ПЯТЬ ДРЕВНИХ КНИГ» — «Книга перемен», «Книга преданий», «Книга церемоний», «Книга песен», летопись «Весны и Осени».

ПЯТЫЙ ДЕНЬ ПЯТОЙ ЛУНЫ — сезонный праздник. В этот день цветы ириса клали на кровлю, подвешивали к застрехе, прикрепляли к одежде, чтобы отогнать злых духов. Праздник мальчиков.

ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ ДЕВЯТОЙ ЛУНЫ — праздник хризантем. Хризантемы — символ долголетия в Китае и Японии. Китайцы считали, что она обладает магической силой.

С. 524. …НАВЕЩАЛ ДАМУ, ЖИВШУЮ В РАЙОНЕ ШЕСТОГО ПРОСПЕКТА. — Город Хэйан (ныне Киото) в эту эпоху был распланирован в строго геометрическом порядке: через всю его территорию проходило несколько главных артерий — «проспектов», и от них в обе стороны расходились боковые улицы — «линии».

…СИЛЬНО ЗАНЕМОГЛА И ПОСТРИГЛАСЬ В МОНАХИНИ… — Как в хэйанскую эпоху, так и позднее, в Японии в среде верующих буддистов было распространено убеждение в том, что монашеский постриг, принимаемый в момент особенного обострения болезни, может привести к выздоровлению или облегчению страданий.

КОРЭМИЦУ — один из слуг, наперсник Гэндзи.

…НЕПРИГЛЯДНОЙ УЛИЦЫ, ЧТО БЫЛА ПЕРЕД НИМ. — Квартал, в котором обитала кормилица Гэндзи, был заселен главным образом простолюдинами.

С. 525. «НА СВЕТЕ ЦЕЛОМ…» — Строка стихотворения неизвестного поэта («Кокинсю», 19-ый том).

…И ЭТО — ТЕРРАСА ИЗ ЯШМЫ!.. — метафора роскошного дворца.

«У ПУТНИКА ИЗДАЛЕКА… СПРОШУ…» — Цитата из стихотворения неизвестного поэта («Кокинсю»; 19-ый том).

С. 526. АМИДА (санскр. Амитаба — в переводе: Будда безмерного счастья) — одно из наиболее чтимых буддийских божеств, Будда Чистой земли, Западного рая.

С. 527. «ЕСЛИ Б НА СВЕТЕ НЕИЗБЕЖНОЙ РАЗЛУКИ НЕ СТАЛО!» — Гэндзи вспоминает известное стихотворение Аривара Нарихира («Кокинсю»).

…ЗВАНИЕ «ПРАВИТЕЛЯ ПРОВИНЦИИ». — Одно из многочисленных в ту эпоху званий и титулов, лишенных реального содержания и не связанных с какими-либо конкретными должностями.

С. 529. …ЕГО ВОЗРАСТ… — В момент настоящего рассказа Гэндзи было семнадцать лет.

«…НЕЧТО ДОСТОЙНОЕ ВНИМАНИЯ»… — Ссылка на «беседу в дождливую ночь», где один из собеседников высказывает эту мысль.

С. 530. «ПЕРЕДОВЫЕ» — то есть очищающие дорогу по пути следования экипажа знатного хэйанца.

«АХ, ПРОКЛЯТЫЙ МОСТ!» — Здесь вспоминается заклятье, в гневе наложенное на один мост божеством Кадзураки.

…ОНА ИНОГДА ПРОГОВАРИВАЕТСЯ. — То есть при обращении к Югао называет ее «госпожою».

С. 531. САММА-НО КАМИ — имя одного из приятелей Гэндзи, участника «беседы в дождливую ночь».

…Я …ЭТО ВСЕ ПРОПУСКАЮ. — Одна из манер изложения автора: делать оговорки при пропуске части повествования.

…БРАЛ С СОБОЙ… СЛУГУ И ОТРОКА… — В эпоху эту знатный хэйанец всегда выезжал в сопровождении большой свиты и, даже отправляясь на тайное свидание, брал с собой слуг.

С. 533. …КАК И В ТОМ МЕСТЕ… — то есть как и во дворце.

С. 534. МИРОКУ (санскр. Майтрейя). — Будда грядущего, будущего человеческой земной жизни.

ДВОРЕЦ ДОЛГОЙ ЖИЗНИ — название одного из дворцов Сюаньцзуна. Он уговорился со своей подругой после смерти на земле стать «двумя птицами об одном крыле…» Пара однокрылых птиц — символ супружеской верности. Гэндзи не хочет заключать такого уговора, во-первых, потому, что у Сюаньцзуна с Ян Гуйфэй вышло не так, во-вторых, оттого, что он предполагает возлагать свои любовные надежды прежде всего на грядущую земную жизнь.

С. 535. …ПРИПОМНИЛОСЬ ПРОШЛОЕ. — То есть история связи Югао с Тюдзе.

С. 536. «ТО — БЛЕСТКИ РОСЫ…» — Слова из стихотворения: «В догадках сердца // Смотрю: не то ли? // Росинок светлых // Блеск прибавлен //К красе цветка?»

«ДИТЯ РЫБАКА — Я…» — Образ из известного стихотворения, употребляется как аллегория никому не известного, никому не нужного человека.

«ИЗ-ЗА СЕБЯ» — замысловатое выражение, означающее буквально то, как это здесь передано по-русски, но в то же время являющееся названием рода червячка, водящегося на водорослях. В данном случае Гэндзи вспоминает одно стихотворение, — смыслом которого и пользуется для ответа Югао, — так же основанного на поэзии, как и ее собственные слова: «На водорослях тех, // Что рыбак собирает, // Червь «из-за себя»… // Из-за себя терплю я // И не ропщу на свет».

С. 537. …КАК ВОЛНУЮТСЯ ТЕПЕРЬ НА ШЕСТОМ ПРОСПЕКТЕ… — то есть та дама, с которой Гэндзи уже давно поддерживал тайную связь и по дороге к которой он, остановившись у кормилицы, впервые столкнулся с Югао.

ГЭНДЗИ ПОДУМАЛ, ЧТО НА НИХ КТО-ТО НАПАЛ… — Комментаторы пытаются доказать, что здесь на спящую Югао напал дух «дамы с шестого проспекта», которая сильно ревновала Гэндзи.

С. 538. ВЫ ЖЕ ВСЕ ПОДАВАЙТЕ ГОЛОС! — Эти распоряжения даются Гэндзи с обычной для тех времен целью: звоном оружия и кликами отпугнуть демона.

…С КЛИКАМИ: «СЛУ-У-ШАЙ!» ОН НАПРАВИЛСЯ В ПОМЕЩЕНИЕ СМОТРИТЕЛЯ… — Сын смотрителя издает тот самый возглас, который звучит во дворце в момент ночной переклички караулов.

С. 539. …НАЙТИ ПОМОЩЬ У БОНЗЫ… — Гэндзи, полагая, что на Югао напал злой дух, думает о бонзе, который молитвами может его изгнать.

С. 540. …Я ОБРАТИЛ СВОИ ВЗОРЫ НА ТУ, НА КОТОРУЮ НЕ СМЕЛ? — Имеется в виду Фудзицубо.

С. 543. РАЗГОВАРИВАЛ С НИМ ОН ЧЕРЕЗ ЗАНАВЕСКУ. — Соприкосновение со смертью, с мертвым, по господствовавшим тогда синтоистским воззрениям, почиталось за «скверну», и с таким осквернившимся в течение определенного срока было запрещено иметь дело.

…ИДУТ СВЯЩЕННЫЕ СЛУЖБЫ… — В девятой луне свершались некоторые особые религиозные церемонии во дворце, и в этот период никто из «осквернившихся» не имел доступ во дворец.

КУРОДО-НО БЭН — брат Тюдзе, один из приятелей Гэндзи.

С. 544. …ОНА «ПЫТАЛАСЬ БЫЛО БРОСИТЬСЯ ВНИЗ С ГОРЫ»… — Намек на стихотворение из 19 тома «Кокинсю».

С. 548. …ЗАКАЖУ НАПИСАТЬ ИКОНЫ БУДД… — в качестве жертвенного приношения за Югао.

С. 550. «ЭТИ ДОЛГИЕ-ДОЛГИЕ НОЧИ…» — Слова одного из стихотворений Бо Цзюйи, характеризующие осеннюю ночь.

Ихара Сайкаку

ИЗ КНИГИ «ЖЕНЩИНА НЕСРАВНЕННАЯ В ЛЮБОВНОЙ СТРАСТИ»

С. 551. «КРАСАВИЦА — ЭТО МЕЧ, ПОДРУБАЮЩИЙ ЖИЗНЬ». — Старинное китайское изречение, вошедшее в поговорку.

САГА — один из пригородов Киото. В старину туда ходили любоваться вишнями и кленами. Там же расположены знаменитые храмы.

С. 552. СТЕБЛИ «ТРАВЫ-ТЕРПЕНЬЯ». — Имеется в виду даваллия, род папоротника.

КОСОДЭ — шелковая одежда, подбитая ватой.

ПОЯС… ПОВЯЗАН СПЕРЕДИ… — Так повязывали пояса гетеры.

С. 553. …ВО ВРЕМЕНА ИМПЕРАТОРА ГО-ХАНАДЗОНО… — Царствовал с 1428 по 1464 г.

НАГЭСИМАДА — модная в эпоху Гэнроку прическа. Волосы на лбу и висках причесывались гладко. Большой шиньон на затылке перевязывался мягким шнурком мотоюн, сзади волосы подхватывались очень низко.

…УЗОР «ГОСЁДЗОМЭ» ДЛЯ ПЛАТЬЯ… — Красивый и сложный узор, первоначально был введен в моду придворными дамами.

ИГРА В МЯЧ — игра в ножной мяч была в Японии одним из придворных увеселений еще с древних времен. Матерчатый мяч набивался хлопком.

…САМУРАЮ НИЗКОГО ЗВАНИЯ… — В доме придворного аристократа — один из прислужников невысокого ранга.

С. 554. …ЕГО, НЕСЧАСТНОГО, ПРЕДАЛИ СМЕРТИ. — Поведение слуг в знатном доме регламентировалось строжайшим образом. Уличенных в распутстве предавали смерти.

ОБРЯД ГЭМПУКУ. — По достижении возраста совершеннолетия (четырнадцати-пятнадцати лет) юноше делали взрослую прическу, подбривая на лбу волосы и связывая в букли на висках.

…ДРАЗНЯЩЕ ЯРКИЙ ЦВЕТОК ЯМАБУКИ… — Намек на стихотворение императора-поэта Тоба-ин (1180–1239).

СЯМИСЭН — трехструнный музыкальный инструмент.

С. 555. РОКУДЗЁ — квартал любви в Киото.

ДЗЁРО — вежливое наименование продажной женщины.

ДЕВОЧКИ-КАБУРО — прислужницы в веселых домах.

МИНО — широкая набедренная повязка.

БОСОНОГАЯ, Я СКОЛЬЗИЛА… — Согласно закону, гетеры ходили босиком.

С. 556. ДЕНЬ МОМБИ. — В дни сезонных и иных больших праздников плата была вдвое больше обычной.

СЁЮ — дешевая острая приправа к еде.

С. 559. АКТЕР-ВАКИ — актер на амплуа второй роли в театре Но.

«СБОР ВОДОРОСЛЕЙ» — пьеса из репертуара Но.

ТАКАЯСУ — мастер исполнения ролей ваки школы Такаясу.

АРИВАРА МОТОКАТА — поэт X в. Его стихотворением открывается знаменитая антология «Кокинсю».

ШКОЛА КАНО — национальная школа живописи, основателем которой был Кано Касанобу (1453–1490).

«ДОЗВОЛЕННЫЕ ЦВЕТА» — Одежды пурпурного и густо-фиолетового цвета разрешалось носить только высокородным, но более бедными оттенками этих цветов разрешалось пользоваться и простому народу.

…ЧЕЛОВЕК, ПО ПРОЗВИЩУ «НИСАН»… — В обычае веселых домов было давать гостям клички, так как настоящее имя скрывалось.

С. 560. У ОТШЕЛЬНИЦ-ЧАРОДЕЕК БЫЛ, ГОВОРЯТ, ОСОБЫЙ ДАР… — Согласно легенде, отшельницы-чародейки были стары и безобразны, но обладали даром выдувать из рта фигурки, похожие на них в дни молодости.

С. 561. …ДАЖЕ НАДЕЛА ФУНДОСИ. — Фундоси — мужская набедренная повязка.

…СЛУГЕ С НАКЛЕЕННЫМИ УСАМИ… — В ту эпоху у слуг было в обычае приклеивать или рисовать себе фальшивые усы, чтобы иметь более солидный вид.

РОНИН — самурай (военный дружинник), потерявший службу у своего феодального господина и оставшийся без средств к существованию.

…«ОБРЕЗАТЬ СВОИ ЧЕТКИ». — То есть нарушить запрет любить женщин.

…ЗА ТРИ КАНА СЕРЕБРА. — Кан (каммэ) — единица веса и денежная единица, равная 3,75 кг.

С. 562. …ДЛЯ ЦЕРЕМОНИИ СОБИРАНИЯ КОСТЕЙ НА ПОГРЕБАЛЬНОМ КОСТРЕ. — Трупы в Японии сжигаются. После сожжения несгоревшие кости собирают в урну и предают погребению.

…ПРОДАВЕЦ САКАНА… — Сакана — здесь: закуска.

…СУП ИЗ РЫБЫ ФУГУ… — Мясо рыбы фугу (тетрадон) особенно ценится в Японии.

СУГИЯКИ — мясо, поджаренное на дощечке или в ящичке из криптомерии и пропитавшееся ароматом этого дерева.

С. 564. ИСИДЗИЁ («Камень тысячи поколений») — имя, сулящее долгую жизнь.

АСАКУСА — местность возле города Эдо (ныне Токио).

ПРИНЦ СЁТОКУ (572–621) — правил Японией как регент в царствование императрицы Суйко. Содействовал проникновению в Японию буддизма и китайской культуры.

С. 568. НЕСОМНЕННО, НЕНАВИСТЬ ГОСПОЖИ ТАК ВЕЛИКА… — По японскому старинному поверью, ненависть может поразить и убить человека, против которого она направлена, как бы превращаясь в злого демона.

С. 569. …ДЕВЯТЬЮ ДОСТОИНСТВАМИ… — Девять достоинств женщины: красивые руки, ноги, глаза, рот, голова, хороший нрав, цвет лица, голос, фигура.

С. 571. …ПОЛОЖИВ ГОЛОВУ НА КРАЙ ТОКОНОМА… — Токонома — парадный альков в японском доме. Пол его приподнят при помощи настила.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Перевод Н. Голя.

2

Стихи в переводе А. Старостина.

3

Стихи в переводе А. Сендыка.

4

Стихи в переводе Г. Ярославцева.

5

Стихи в переводе В. Марковой.

6

Стихи в поэтической обработке С. Ботвинника.

7

Стихи в переводе И. Смирнова.

8

Стихи в переводе И. Лисевича.

Content

Сад пленённых сердец
Классическая любовная проза Востока

Арабские страны Иран

Соловей и роза в шипах

Арабские страны

Из „Книги тысяча и одной ночи”

ПОВЕСТЬ О ЛЮБЯЩЕМ И ЛЮБИМОМ

РАССКАЗ О ДВУХ ВЕЗИРЯХ И АНИС АЛЬ-ДЖАЛИС

Амр ибн Бахр аль-Джахиз Из «Книги о хороших качествах и их противоположностях»

ПОЛЬЗА ОТ ЖЕНСКОЙ ВЕРНОСТИ

ПОЛЬЗА ОТ ЖЕНСКОГО ВЕРОЛОМСТВА

Абу Мухаммед аль-Касим аль-Харири Из книги «Макамы»

ТЕБРИЗСКАЯ МАКАМА

Ибн Хазм Из книги «Ожерелье голубки»

ГЛАВА О ПОКОРНОСТИ

ГЛАВА О ЕДИНЕНИИ

Дауд ибн Омар аль-Антаки Из книги «Украшение рынков подробными рассказами о влюбленных»

Иран

Мухамед аз Захири ас Самарканди Из «Книги о Синдбаде»

РАССКАЗ О БАНЩИКЕ, ЕГО ЖЕНЕ И ЦАРЕВИЧЕ

РАССКАЗ О ВЛЮБЛЕННОМ, СТАРУХЕ И ПЛАЧУЩЕЙ СОБАКЕ

РАССКАЗ О СТАРУХЕ, ЮНОШЕ И ЖЕНЕ ТОРГОВЦА ТКАНЯМИ

Дакаики Из «Услады душ или книги о Бахтияре»

ПОВЕСТЬ О ШАХЕ ДАДБИНЕ И О СОБЫТИЯХ, КОТОРЫЕ ОН ПЕРЕЖИЛ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ПРИСЛУШАЛСЯ К СЛОВАМ ЗАВИСТНИКОВ, О НАПАСТЯХ, КОТОРЫЕ НИСПОСЛАЛО ЕМУ КОЛОВРАЩЕНИЕ СУДЬБЫ

Зийа ад-Дин Нахшаби Из «Книги попугая»

РАССКАЗ О ВОИНЕ, ДОБРОДЕТЕЛЬНОЙ ЖЕНЕ, О ТОМ, КАК ОНА ДАЛА МУЖУ БУКЕТ, КАК БУКЕТ ОСТАЛСЯ СВЕЖИМ, А СЫН ЭМИРА БЫЛ ПОСРАМЛЕН

РАССКАЗ О ЛЮБВИ БРАХМАНА И ВАВИЛОНСКОЙ ЦАРЕВНЫ И О ТОМ, КАК ОНИ ДОСТИГЛИ СВОЕЙ ЦЕЛИ БЛАГОДАРЯ СТАРАНИЯМ КУДЕСНИКА

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ХУДЖАСТЕ ВИДЕЛА СОН И КАК ПОПУГАЙ ИСТОЛКОВАЛ ЕГО, А ТАКЖЕ ИСТОРИЯ ЦАРЯ УДЖАЙЙИНИ

Инаятуллах Канбу Из книги «Храм знания»

ПОПУГАЙ СМЕЕТСЯ НАД ХВАСТОВСТВОМ МЕХРПАРВАР, И НА ГОРИЗОНТЕ ВОСХОДИТ СОЛНЦЕ ЛЮБВИ К БАХРАВАР-БАНУ

ДЖАХАНДАР-СУЛТАН ОТПРАВЛЯЕТ БИНАЗИРА В СТРАНУ. МИНУ-САВАД, ЧТОБЫ ТОТ ПРИВЕЗ ПОРТРЕТ БАХРАВАР-БАНУ

БИНАЗИР ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ СТРАНЫ МИНУ-САВАД, ПРИВЕЗЯ ПОРТРЕТ ЛУНОПОДОБНОЙ БАХРАВАР-БАНУ. ЗМЕЯ ЛЮБВИ С НОВОЙ СИЛОЙ ИЗВИВАЕТСЯ В СЕРДЦЕ ДЖАХАНДАРА, И ОН ПУСКАЕТСЯ СТРАНСТВОВАТЬ ПО ДОЛИНЕ БЕЗУМИЯ

НАЧАЛО ЗНАКОМСТВА БАХРАВАР-БАНУ С ДЖАХАНДАР-СУЛТАНОМ, ПОСЛЕДОВАТЕЛЕМ МЕДЖНУНА. В ТЕМНОЙ НОЧИ ТОСКИ НЕСЧАСТНОГО ВЛЮБЛЕННОГО ЗАБРЕЗЖИЛ РАССВЕТ НАДЕЖДЫ

БУТОН ЧАЯНИЙ ДЖАХАНДАРА УЛЫБАЕТСЯ ПОД ВЕТЕРКОМ НАДЕЖДЫ, И ОН СРЫВАЕТ ЖЕЛАННЫЕ РОЗЫ НА ЛУЖАЙКЕ СВИДАНИЯ С БАХРАВАР-БАНУ

РАССКАЗ О ХАБИБЕ АТТАРЕ И ОБ АДЕШИ

Индия Индонезия

Луна и лотос ночной

Индия

Дандин Из книги «Приключения десяти принцев»

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРАМАТИ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МИТРАГУПТА

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАНТРАГУПТА

Из книги „Двадцать пять рассказов Веталы”

НАЧАЛО «ДВАДЦАТИ ПЯТИ РАССКАЗОВ ВЕТАЛЫ»

ЯЗЫК ЗНАКОВ

СЫН ТРЕХ ОТЦОВ

Из книги „Семьдесят рассказов попугая”

Халил Алихан Ашк Цветник Чина

Индонезия

Из „Сказания о вершителе судеб”

ПОВЕСТИ О ЛАНГЛАНГЕ БУАНЕ

Из „Повести о победоносных Пандавах”

ГИБЕЛЬ МАХАРАДЖИ САЛЬИ

Из „Повести о сироте Исме”

ПРОДЕЛКИ ЦАРЕВНЫ-ИЗ-САПФИРА

ПРИМЕТЫ ЖЕНСКОГО СОВЕРШЕНСТВА

Из „Повести о стране Патани”

ПЕВИЦА ДАНГ СИРАТ

Китай Япония

Фениксов нефритовых чета

Китай

Бо Синцзянь

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ КРАСАВИЦЫ ЛИ

Юань Чжэнь

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ИНЪИН

Повесть о фаворитке Мэй

Красотка Мо просчиталась

Пу Сунлин Новеллы

ВОСКРЕСЕНИЕ ЛЯНЬСО

РОЗОВАЯ БАБОЧКА

ВЕРНАЯ ЛЮБОВЬ

ДЕВА СО СТЕНЫ

Япония

Из „Повести о Ямато”

Сэй-Сенагон Из книги «Записки у изголовья»

ТО, ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ СЕРДЦЕ СИЛЬНЕЕ БИТЬСЯ

Мурасаки Сикибу из «Повести о блистательном принце Гэндзи»

В ДОЖДЛИВУЮ НОЧЬ

ВЕЧЕРНИЙ ЛИК

Ихара Сайкаку Из повести «Женщина несравненная в любовной страсти»

ТАЙНОЕ УБЕЖИЩЕ СТАРУХИ

КРАСАВИЦА ГЕТЕРА

НАЛОЖНИЦА БОНЗЫ В ХРАМЕ МИРСКОЙ СУЕТЫ

КРАСАВИЦА — ПРИЧИНА МНОГИХ БЕД

ЗОЛОЧЕНЫЙ ШНУР ДЛЯ ПРИЧЕСКИ

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания