Филип Пулман

Голоса деймонов

Philip Pullman

Dæmon Voices

Essays on Storytelling

Original text © Philip Pullman, 2017

Compilation: © Simon Mason, 2017

© А. Блейз, А. Осипов, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Посвящается Майклу и Клэр

Голоса деймонов

Эссе об искусстве сочинять истории

Под редакцией Саймона Мейсона

В этот сборник вошло более тридцати эссе, написанных Филипом Пулманом за последние двадцать лет. Один из лучших писателей современности размышляет об искусстве сочинять истории. Сердечная, забавная, честная, увлекательная и, самое главное, глубоко продуманная, эта книга расскажет и о том, как Пулман писал свои книги, и о литературном мастерстве вообще, и о тех писателях, которые сыграли в его жизни самую важную роль.

Искусство сочинителя наглядно проявилось и в самих эссе — в их непосредственном обаянии, юморе и эрудиции, ярких образах, эффектных выражениях и впечатляющих случаях из жизни. Вместе они составили одно целое, оказавшееся больше суммы частей, — связное и последовательное повествование о вымышленных историях и о том, как они появляются на свет.

Избранные сочинения Филипа Пулмана

Трилогия «Книга Пыли»

Прекрасная дикарка

Трилогия «Темные начала»

Северное сияние

Чудесный нож

Янтарный телескоп

Другие книги о вселенной «Темных начал»

Оксфорд Лиры

Однажды на Севере

Тетралогия «Таинственные расследования Салли Локхарт»

Рубин во мгле

Тень «Полярной звезды»

Тигр в колодце

Оловянная принцесса

Другие книги

Призрачная буря

Галатея

Граф Карлштайн

Как быть крутым

Джек Пружинные пятки

Сломанный мост

Удивительная история Аладдина и волшебной лампы

Часовой механизм, или Всё заведено

Дочь изобретателя фейерверков

Пестрая Шкурка

Татуировка в виде бабочки

Я был крысой!

Кот в сапогах

Чучело и его слуга

Банда идущих напролом

Добрый человек Иисус и негодник Христос

Сказки братьев Гримм для малых и старых

Тематический указатель

Некоторые темы я затрагиваю неоднократно, возвращаясь к ним в разных эссе. В этом списке эссе сгруппированы по темам, и с его помощью вы быстрее отыщете то, что вас интересует.

О детской литературе

Воображаемые друзья

Намерение

Детская литература без границ

Об образовании и художественной литературе

Напишем это красным

Таланты и добродетели

Потерянный рай: предисловие

О народных сказках, волшебных сказках и эпосе

Эпосы

Народные сказки Британии

Прозрачно, как вода

Воображаемые друзья

Волшебные ковры

Классический тон

О «Темных началах»

Грезы шпилей

Бог и Пыль

Генрих фон Клейст: о театре марионеток

Чтение в Пограничье

Тропа через лес

Как сочинить историю

О других моих книгах

Прозрачно, как вода

Намерение («Чучело и его слуга»)

Poco a Poco[1] («Часовой механизм» и «Я был крысой!»)

«Дочь изобретателя фейерверков» на сцене

Тропа через лес («Я был крысой!»)

Добрый человек Иисус и негодник Христос

О кино, телевидении и театре

Притворимся, будто…

Напишем это красным

Волшебные ковры

Оливер Твист

«Дочь изобретателя фейерверков» на сцене

О живописи

Бар в Фоли-Бержер

Маус

Оливер Твист

Poco a Poco

Чтение в Пограничье

О чтении

Дебаты на воздушном шаре

Бог и Пыль

Чтение в Пограничье

Анатомия меланхолии

Детская литература без границ

О религии и художественной литературе

Бог и Пыль

Я должен сотворить Систему…

Таланты и добродетели

Потерянный рай: предисловие

Рождение Вселенной

Добрый человек Иисус и негодник Христос

Как сочинить историю

О науке и художественной литературе

Я должен сотворить Систему…

Напишем это красным

Poco a Poco

Рождение Вселенной

Тропа через лес

Как сочинить историю

О художественной литературе в культуре

Дебаты на воздушном шаре

Воображаемые друзья

Волшебные ковры

Таланты и добродетели

Небесная республика

О книгах других писателей

Прозрачно, как вода

Генрих фон Клейст: о театре марионеток

Я должен сотворить Систему…

Маус

Оливер Твист

Потерянный рай: предисловие

Анатомия меланхолии

Классический тон

Ночь нежной Беулы

О писателе

Я должен сотворить Систему…

Напишем это красным

Волшебные ковры

Таланты и добродетели

Poco a Poco

Кошка, резец и надгробный камень

Как писать фэнтези правдоподобно

О литературном ремесле

Бог и Пыль

Я должен сотворить Систему…

Намерение

Напишем это красным

Волшебные ковры

Оливер Твист

Poco a Poco

Кошка, резец и надгробный камень

Классический тон

Тропа через лес

Предисловие

Филип Пулман, один из самых известных писателей современности, почти не нуждается в представлении: миллионы читателей по всему миру жадно читали не только трилогию «Темные начала», но и сказки братьев Гримм в его пересказе и повести-сказки его собственного сочинения, романы о Салли Локхарт, притчу «Добрый человек Иисус и негодник Христос» и многие другие его произведения. Пулман по праву считается одним из величайших сочинителей в мире.

Пока я готовил к изданию его эссе, мы время от времени встречались — обычно у него дома. В личном общении Пулман поражает сочетанием импозантности с тихими, сдержанными манерами. Одежду он, как правило, носит простую и практичную, с множеством карманов, из-за чего кажется похожим на мастерового — какого-нибудь электрика или плотника… впрочем, он ведь и в самом деле плотник! Когда мы только познакомились, он еще ходил с длинными волосами, собирая их в хвост: как известно многим его поклонникам, Пулман поклялся не стричься до тех пор, пока не закончит первый том «Книги пыли». В журнале Bookseller[2], говорил он, написали, что с этим хвостом он выглядит как отставной рабочий сцены при разъездном театре. Но через несколько месяцев он наконец постригся — и показал мне хвост, упакованный в пластиковый пакет: «Думаю, не подарить ли его Бодлианской библиотеке?»

Остроумный, невероятно эрудированный интеллектуал, всегда твердо держащийся своего мнения, он совершенно чужд снобизма и прост в обхождении, так что в его присутствии невольно расслабляешься и чувствуешь себя естественно. При каждой встрече я понимал, что снова, как в первый раз, сражен и покорен его ненавязчивой учтивостью. (И уже в другом смысле — сражен и покорен парочкой его гиперактивных щенков кокапу, Микси и Коко, которые бросались на меня как бешеные со всех сторон, иногда даже откуда-то сверху, пока Филип, ничего не подозревая, готовил кофе на кухне.) Комната, в которой мы беседовали, с низким потолком и с настоящим камином, была битком набита музыкальными инструментами, картинами, книгами и разными деревянными конструкциями, которые Филип мастерит своими руками. Он не скрывает любви к хорошо сделанным вещам и не раз показывал мне свои сокровища: издание «Потерянного рая», отпечатанное в типографии «Давз» их знаменитым шрифтом[3]; гравюру Джона Лоуренса[4]; игрушечный алетиометр в натуральную величину, изготовленный каким-то поклонником «Темных начал». При этом почти для каждого такого предмета у него находилась увлекательная история. Так, по поводу «Давз» он рассказал, что совладелец типографии Т. Дж. Кобден-Сандерсон после ссоры со своим деловым партнером Эмори Уокером решил уничтожить шрифт — и сделал это очень оригинальным способом: на протяжении пяти месяцев, с конца августа 1916 до января 1917 года, он приходил темными ночами на Хаммерсмитский мост и бросал литеры в Темзу. (Сто лет спустя один дизайнер решил оцифровать шрифт «Давз» и нанял в Лондонском порту команду водолазов-спасателей, которым удалось достать литеры со дна реки.)

Инстинкт рассказчика пустил в душе Филипа глубокие корни. Истории, которые сочиняет он сам, пронизаны чистой радостью сочинительства, и в этом отношении мало кому удается его превзойти. Но популярность их, на мой взгляд, объясняется еще и тем, насколько они продуманы и глубокомысленны, с каким любознательным энтузиазмом они исследуют различные идеи и темы и поднимают интересные вопросы. Разумна ли наша Вселенная? Каково наше место и предназначение в мире? Что такое зло? Откуда берутся религиозные верования? Можно ли вернуть невинность? Сказки и притчи Пулмана — захватывающие путешествия в поисках ответа на подобные вопросы. И его эссе — тоже.

Тридцать два из них, отобранные для этой книги из ста двадцати с лишним, Пулман писал на протяжении многих лет. Самое старое, «Напишем это красным», — увлекательное (и увлеченное) размышление о сочинительстве, представленном в виде игры, — написано в июне 1997 года. Самое свежее, «Ночь нежной Беулы», — в ноябре 2014-го; это пылкая и глубоко личная дань мудрости и оригинальности поэта Уильяма Блейка, который, пожалуй, повлиял на Филипа больше всего.

Эти эссе очень разнообразны. Отчасти потому, что Пулман писал их в разных обстоятельствах и с разными целями: многие из них были задуманы как речи для выступлений на конференциях или симпозиумах; некоторые — как газетные заметки; другие — как заказные статьи для журналов, главы из книг, программные или рекламные тексты. Но главная причина разнообразия — в том, что круг интересов Филипа необычайно широк. Не случайно его личный деймон — ворон, птица всеядная и подбирающая себе корм повсюду. Подобно большинству выдающихся писателей, Филип еще и выдающийся читатель, и в этих эссе он размышляет обо всем, что успел насобирать за целую жизнь, жадно глотая книги самых разных авторов — физиков и теоретиков литературы, историков и кинорежиссеров, теологов, искусствоведов, романистов и поэтов.

Его интересуют и научные открытия («дерзновение ума и блеск фантазии, не знающие себе равных»), и демократические свободы (в особенности «великая демократия чтения и письма»), и пороки авторитаризма (который «всегда стремится все свести к примитиву — и неважно, находится он при этом у власти или нет»), и недостатки образовательной системы («любой подход к образованию, пренебрегающий необходимостью вызывать у учеников чувство восторга, — всего лишь сухая и пресная диета, лишенная питательных веществ»). Религия Филипа тоже интересует, и очень глубоко, хотя некоторые ее стороны приводят его в недоумение. «Первое, что я хочу сказать об аргументах, которые излагает епископ в своей книге, — пишет он в эссе „Бог и Пыль“, — это то, что я согласен с каждым его словом — за исключением тех слов, которых мне непонятны. А непонятны мне такие слова, как „дух“, „духовный“ и „Бог“».

Но особенно Филипа интересует человеческая природа: как мы живем, любим и сражаемся, как предаем и утешаем друг друга. И как мы объясняем друг другу сами себя.

Итак, собранные здесь эссе очень разнообразны. Но при этом все они — и не случайно — посвящены одной теме: сочинению книг. Это то, что Филип знает лучше всего — свои собственные книги и опыт их сочинения; чужие книги и свою страстную любовь к ним; приемы литературного ремесла; удовольствие от чтения; важнейшую роль, которую книги играют в нашей культуре.

Вот лишь несколько примеров — я выбрал их наугад. В «Волшебных коврах» он пишет о разных видах ответственности, лежащей на писателе: перед его читателями, перед языком, перед самим текстом и — не в последнюю очередь — перед его, писателя, семейным бюджетом. В эссе «Как сочинить историю» — делится своими размышлениями о технике литературного ремесла: о временах глагола, выборе точки зрения и других приемах повествования. В «Оливере Твисте» и «Потерянном рае» — воспевает некоторых писателей и книги из тех, что нравятся ему больше всего. В эссе «Бог и Пыль» — рассуждает о литературе и религии, а в «Рождении Вселенной» — о литературе и науке. В эссе «Народные сказки Британии» и «Прозрачно, как вода» — объясняет, почему он так любит лаконичный и чистый стиль самых древних форм повествования. И во многих других эссе он щедро делится подробностями своей работы, рассказывая среди прочего о том, как появились на свет первые абзацы «Северного сияния» («Как сочинить историю»), и о том, как ему пришли в голову необыкновенные существа на колесах, которых он назвал «мулефа» и описал в книге «Янтарный телескоп» («Тропа через лес»). «Мы с Томом, — вспоминает он, — моим сыном, отправились на утреннюю прогулку вокруг озера Блед (это в Словении), и я решил обсудить с ним эту проблему». Так рассказ об эпизоде писательской работы сам превращается в историю, в отдельное повествование, — и от этого становится еще интереснее.

Пулман часто говорит о сложных для понимания вещах, но от этого его эссе вовсе не кажутся заумными. Его талант рассказчика мгновенно дает о себе знать — в обаятельных интонациях и ярких образах, в эффектных выражениях и впечатляющих случаях из жизни (а сам Филип по этому поводу заявляет: «Некоторое время назад я осознал, что принадлежу к вульгарной части литературного спектра»).

Поразительно, хотя и не удивительно, что все эти эссе так гармонично связаны друг с другом, несмотря на то, что написаны по разным причинам и в разных целях. Собранные вместе, они похожи на хорошую беседу, в которой одна и та же излюбленная тема рассматривается с разных сторон, под разными углами. В одном эссе вопрос только поднимается, в другом — исследуется подробнее, в третьем — пересматривается с иной точки зрения, в четвертом — развивается в новом контексте, а в пятом — преображается во что-то еще. По-моему, их можно читать как единое, цельное повествование великого сочинителя, влюбленного в истории и сочинительство, — так что эта книга, на мой взгляд, отлично вписывается в ряд остальных, написанных Филипом. Надеюсь, она доставит читателям не меньше удовольствия, чем доставила мне, когда я ее составлял.

Полагаю, здесь нужно сказать несколько слов о самом методе отбора и о том, по какому принципу я упорядочил эти эссе. Я уже упоминал, что все они были написаны в разные годы и с различными целями. Среди них немало речей, подготовленных для выступлений по тому или иному случаю, в конкретном месте и в конкретное время. В такие тексты я внес кое-где небольшую правку, чтобы они не казались устаревшими. Более серьезной проблемой оказались повторы: Филип возвращается к своим любимым темам снова и снова. В этих случаях я тоже позволял себе править текст — хотя и не злоупотреблял вычеркиваниями. Как я уже сказал, постоянное возвращение — с пересмотром и развитием — одних и тех же идей представляется мне важной особенностью повествования. И хотя Филип несколько раз обращается, например, к гностическому мифу или к эссе Клейста «О театре марионеток», я старался по возможности сохранить все его рассуждения, убирая лишь дословные повторы.

Духом целостного повествования я руководствовался и тогда, когда выстраивал эти эссе в определенном порядке. Можно было расположить их хронологически или тематически, но первое показалось мне недостаточно содержательным, а второе — слишком громоздким. Некоторое время я подумывал о том, чтобы расположить эссе в случайном порядке, но случайность не всегда дает удачные созвучия: с тем же успехом она может родить что-то скучное и нелепое. К тому же я опасался, что добиться подлинно случайной последовательности мне не удастся. И я избрал иной подход — достаточно вольный, основанный на цепи ассоциаций и соответствий, — и выстроил эссе в таком порядке, чтобы общее повествование начиналось с фигуры писателя как сочинителя историй, продолжалось исследованием писательского мастерства с разных точек зрения; затем переходило от сочинения историй к удовольствию, которое приносит чтение, и к вопросам цели и самой природы чтения; и, наконец, завершалось глубоко прочувствованной декларацией веры в могущество и основополагающую роль историй в нашей культуре. Если вы будете читать этот сборник по порядку, от начала до конца, надеюсь, такая последовательность покажется вам интересной и приятной. Но я не хочу никому навязывать свой подход: разумеется, читатель волен приступить к этой книге с любого места, отыскав интересующую его тему в тематическом указателе или просто выбрав эссе наугад. В конце концов, как говорит Филип, свобода и демократия чтения — жизненно важный принцип Небесной республики, а забота об удовольствии читателя — неотъемлемая часть работы сочинителя.

Саймон Мейсон

Оксфорд, март 2017 года

Волшебные ковры

Ответственность писателя

О разных видах ответственности, лежащей на писателе: перед собой и своей семьей, перед языком, перед аудиторией, перед истиной и перед самим текстом

Спасибо, что пригласили меня выступить на этой конференции. Я долго ломал голову, как поступить с вашей темой о волшебных коврах и международных перспективах — надо же было хотя бы попытаться! — и в конце концов пришел к выводу: говорить об этом напрямую я не стану, но выскажусь настолько правдиво, насколько могу. А говорить я буду об ответственности.

В последнее время я очень много думал об ответственности: это понятие самым тесным образом связано с тем, как устроен мир, и с тем, способна ли наша профессия, наше искусство или, если угодно, ремесло внести вклад в нескончаемую борьбу за то, чтобы мир стал лучше, — или же всё, что мы делаем, тривиально и незначительно. Как известно, существует несколько точек зрения на отношения между искусством и миром. На одном конце спектра — советское представление о том, что искусство выполняет социальные функции, а писатель — это инженер человеческих душ и потому должен, хочет он того или нет, производить то, чего требует от него государство. На другом — декларация Оскара Уайльда, заявлявшего, что не бывает книг хороших или плохих: есть книги, написанные хорошо, и книги, написанные плохо, и на этом всё, а искусство в целом совершенно бесполезно. Стоит, однако, заметить, что книга, в предисловии к которой он высказал это мнение, «Портрет Дориана Грея», — одна из самых высокоморальных историй на свете. Так что, выходит, даже святой Оскар отчасти допускал, что у искусства есть и социальная функция, и этическая.

Так или иначе, я исхожу из того, что искусство, литература вообще и детская литература в частности не обитают в башне из слоновой кости. Мы — неотъемлемая часть этого мира, всего мира в целом, и из этого следует, что на нас лежит несколько видов ответственности.

Вот об этом-то я и намерен вкратце поговорить сегодня вечером — об ответственности писателя, о том, в каких направлениях она простирается, насколько далеко и где заканчивается.

Первый вид ответственности, о котором стоит сказать, — ответственность социальная и финансовая, и ее мы разделяем со многими другими гражданами. Она подразумевает необходимость заботиться о наших семьях и о тех, кто от нас зависит. Люди моего поколения, возможно, еще помнят восхитительно пугающую рекламу страховой компании Pearl Assurance. Это была такая маленькая история в картинках, которую я просматривал до конца всякий раз, как она попадалась мне на глаза. Когда через много лет я узнал, что такое катарсис, я понял, что именно его и испытывал, читая ту историю, — настоящее очищение, очищение жалостью и ужасом.

Реклама состояла из пяти рисунков человеческого лица. Под первым значилось: «В 25 лет». На рисунке был изображен ясноглазый, здоровый, исполненный оптимизма молодой парень, бодрый и жизнерадостный. В облачке с текстом говорилось: «Мне сказали, что пенсии с этой работы не будет».

На каждом следующем рисунке героя показывали десять лет спустя, и текст, соответственно, тоже менялся. В сорок пять, например, персонаж выглядел уже мрачным и озабоченным, словно обремененным какой-то тяжкой ответственностью. «К несчастью, с этой работы пенсия не начисляется», — гласила подпись. На последней картинке ему было шестьдесят пять: морщинистый, изможденный, сломленный старик с диким взглядом, устремленным в бездну нищеты и дряхлости. «Без пенсии я не знаю, что мне делать!»

Вообще-то я не собирался пропагандировать пенсии. Я просто хочу сказать вот что: все мы должны настаивать на достойной оплате своего труда. Мы должны продавать свою работу за хорошие деньги, и стесняться здесь совершенно нечего. Некоторые особенно нежные и чувствительные личности (в основном молодые) бывают глубоко потрясены, услыхав, что я пишу книги, чтобы зарабатывать деньги, и хочу заработать как можно больше, если смогу.

Начиная писать книги, мы, как правило, еще бедны. Днем мы где-то работаем, а ночью пишем, и, по правде говоря, это совсем не так романтично, как кажется со стороны. Беспокойство — постоянная фоновая тревога по поводу счетов, ипотеки и банковского баланса — не самое лучшее состояние ума для писателя. Я знаю по себе: оно выпивает все силы, отвлекает, не дает сосредоточиться. Единственное, что хорошо в бедности и неизвестности, — это неизвестность (как единственное, что плохо в богатстве и славе, — это слава).

Но если вдруг обнаруживается, что мы в состоянии зарабатывать деньги писательским трудом, сочинением историй, на нас сразу же ложится ответственность — перед семьей и теми, кто находится на нашем попечении. Теперь мы обязаны делать это как можно лучше и с выгодой для себя. Вот мой полезный совет молодым писателям: зарабатывайте репутацию (которая вовсе не должна иметь хоть какое-то отношение к реальности), и пусть это будет репутация человека, который очень любит деньги. Если те, с кем вам приходится иметь дело, поймут, что вы очень любите деньги, они дважды подумают, прежде чем предложить вам слишком мало. Более того, требуя достойной оплаты за свой труд, мы помогаем коллегам по перу в их дальнейшем взаимодействии со школами, фестивальными комитетами, тюрьмами и прочими организациями. Я не испытываю и тени стыда, заявляя, что хочу за свою работу как можно больше денег. Зачем эти деньги нужны? Что на них можно купить? Безопасность, свободное пространство, мир и покой. И время.

Следующая ответственность писателя и рассказчика, о которой я хотел бы поговорить, — это ответственность перед языком. Однажды осознав, как работает язык и в каких отношениях с ним находится писатель, мы уже не сможем симулировать неведение и притворяться, что процесс идет сам по себе и что контролировать его мы никак не можем. Если люди влияют даже на климат на планете, то уж на язык они и подавно способны влиять, и те из нас, кто пользуется языком профессионально, обязаны о нем заботиться. Это что-то вроде правила «заботься о своих инструментах», которое всякий хороший мастер пытается вдолбить ученику: вовремя точи лезвия, смазывай узлы, прочищай фильтры.

Нет нужды объяснять, как важно иметь дома хороший словарь, а то и несколько. Все писатели, которых я знаю, околдованы словами и с младых ногтей привыкли пользоваться справочниками. Слова все время меняются; у них есть не только современное значение, но и своя история, и все это следует знать. Заведите себе столько словарей и справочников, сколько поместится в книжном шкафу, причем не только новых, но и старых, и устаревших, — и возьмите за правило постоянно ими пользоваться. Дотошность — это повод для гордости. Интернет, конечно, тоже кое-что знает, но я все равно предпочитаю книги. В этой ответственности есть особое удовольствие: почувствовать, что ты не уверен, например, в каком-то грамматическом обороте, найти правило и применить его.

В ходе профессиональной деятельности мы иногда сталкиваемся с людьми, искренне убежденными, что все это не слишком важно и не стоит поднимать шум из-за таких пустяков. Мало кто способен распознать деепричастный оборот и возразить против его употребления в безличном предложении — тем более, что большинство читателей не заметят ошибки и все равно поймут, о чем речь. Так стоит ли вообще давать себе труд писать правильно? У меня есть на это очень хороший ответ. Вот он: если читатели не замечают наших ошибок, они не станут возражать и против правильно построенной фразы. А если мы напишем правильно, то доставим удовольствие тем, кто все-таки обращает внимание на такие вещи, — и в итоге все будут счастливы.

Простой пример: больше всего в английском языке мне сейчас досаждает глупейшая путаница между «мог» и «мог бы». «Без расшифровок Блетчли-парка Британия могла проиграть Вторую мировую войну»[5], — частенько говорят люди, будто они не уверены, проиграла она ее или нет. На самом деле в виду имеется «… могла бы и проиграть», — так почему бы, черт возьми, не выражать свои мысли корректно? Когда я вижу, что человек понимает такие нюансы, во мне растет уверенность, что его словам действительно можно доверять.

Разумеется, своих персонажей мы можем заставить говорить как угодно. В прошлом писатели-снобы так подчеркивали разницу между персонажами, которыми полагалось восхищаться, и теми, кого следовало презирать. Думаю, сейчас мы уже это переросли, но когда нынешний писатель слышит разницу между «bored with» и «bored of»[6] и пользуется ею с филигранной точностью для обозначения разницы не столько между социальными классами, сколько между поколениями (как, например, Нил Гейман в своей блестящей «Коралине»), он проявляет ответственность перед языком именно в том смысле, о котором я говорю.

Заботиться нужно не только о словах, но и о выражениях, об идиомах. Нужно слышать, что и как ты говоришь; повесить у себя в уме некий колокольчик, который станет звонить всякий раз, как с языка слетит выражение не первой свежести, затертое от слишком активного употребления. Основная задача языка — просвещать, прояснять и раскрывать, а не затемнять, скрывать и вводить в заблуждение. В наших руках язык должен чувствовать себя в безопасности — куда больше, чем, скажем, в руках политиков. Надо стараться, чтобы после нас он не обеднел, не утратил изящество и не потерял точности.

Нужно всегда стремиться к ясности. Многим кажется, что если какой-то пассаж сложен для понимания, то он, вероятно, очень глубок. Но если вода мутная, дно вполне может оказаться и в дюйме от поверхности — как знать? Лучше писать так, чтобы читатель видел всю толщу насквозь, но и это еще не все: там, внизу, должно быть на что посмотреть. Когда сочиняешь историю, нужно придумать несколько интересных событий, расположить их в наилучшем порядке, чтобы выявить взаимосвязи, и рассказать о них как можно яснее и понятнее. И если последнее нам удастся, то замаскировать недостатки замысла мы уже не сможем, и в этом-то — главная сложность, с которой нам приходится сталкиваться.

Когда мы имеем дело с языком фантазии, с богатым и изобретательным образным рядом, нужно быть начеку. Но в первую очередь остерегаться следует чрезмерной осторожности. Никогда не говорите себе: «Вот хороший образ, это очень умно, но, пожалуй, слишком умно для этой книжки — прибережем-ка его для чего-то поважнее». Есть человек, который никогда такого не делал, который вкладывал во все, что писал, самые лучшие плоды своего воображения, и этот человек — великий Леон Гарфилд. Вот отрывок из одной его книги, одной из моих самых любимых, — «Сад наслаждений» (1976):

Миссис Брэй была владелицей Тутового сада. ‹…› Хотя вдовству ее уже минуло семь лет, она все еще одевалась в черное, и траур придавал ее внушительной фигуре некую таинственность. Иногда непросто было отличить, где кончается она и начинается ночь. Доктор Дорманн, стоя рядом с ней, выглядел тоньше обычного: просто какой-то ломтик человека — быть может, даже отхваченный от миссис Брэй неосторожно захлопнутой дверью.

Есть язык — фаст-фуд и есть язык — икра. Одна из обязанностей взрослых по отношению к детям — научить их наслаждаться утонченным и сложным. Один из способов добиться этого — сделать так, чтобы они видели, как наслаждаемся мы, а потом запретить прикасаться к источнику блаженства на том основании, что для них он слишком взрослый, слишком крепкий и разум их пока не готов справиться с такой задачей: они просто сойдут с ума от странных, не поддающихся контролю желаний. И если, услышав это, дети не захотят немедленно попробовать сами, их уже ничто не заставит.

Следующей в моем списке того, за что мы отвечаем, идет честность — эмоциональная честность. Нельзя даже пытаться претендовать на эмоциональный ресурс, если ваша книга не имеет на него морального права. Несколько лет назад мне довелось читать один роман — ничем не примечательную семейную историю, где автор, пытаясь выжать из публики слезы, внезапно и беспричинно вводил тему Холокоста. Никакого отношения к повествованию она не имела и появлялась с одной только целью: вызвать у читателя определенную реакцию и перенести ее на всю книгу. Эмоциональная реакция — великая драгоценность; это некий дар читателя писателю, и читатель не должен терять доверие к вызывающему ее стимулу. Можно (трудно, но можно!) написать честную историю про Холокост, про рабство или любое из тех издевательств, которым одни люди подвергали других, — но та книга, о которой я говорю, была бесчестной. История должна сама зарабатывать слезы, а не красть их у других историй.

Когда дело доходит до чистого мастерства изображения, описания, рассказа о событиях, уместно вспомнить режиссера и драматурга Дэвида Мэмета, который сказал нечто весьма интересное. Основной вопрос повествования, по его словам, состоит в том, куда поставить камеру.

И ответ на этот захватывающий, бездонно интересный вопрос отчасти раскрывает нашу ответственность перед ремеслом. Кинематограф — отличная метафора литературного повествования: вокруг каждого объекта есть триста шестьдесят градусов пространства и бесконечное количество точек обзора, от очень близких до самых далеких, от низких до высоких. В каждую из этих точек можно поместить камеру — и великий режиссер, великий рассказчик мгновенно и без лишних раздумий понимает, какая из них лучшая. Для него это так же бесспорно, как для нас — то, что листва на деревьях зеленая.

Хороший режиссер выберет одну из полудюжины лучших позиций. Плохой потеряется в догадках и станет двигать камеру по площадке, пробуя то один угол, то другой, возясь с разными затейливыми планами и оригинальными способами рассказать историю и забывая о том, что назначение камеры — не привлечь внимание к себе, а максимально отчетливо показать объект.

Но на самом деле это только кажется, будто великий режиссер мгновенно выбирает лучший кадр. Записные книжки великих писателей и композиторов полны сомнений, ошибок и зачеркиваний. Возможно, главное отличие великого мастера от заурядных состоит именно в том, что он не успокаивается, пока не найдет лучшую точку. И тем из нас, кто не слишком хорош и не слишком плох, остается лишь подражать лучшим, внимательно изучать, что они делают, и самим поступать так же.

Дальше я хочу поговорить о подходе, который, пожалуй, можно назвать тактичностью. Мы, рассказчики, должны относиться к своей работе скромно и не считать, что читатель, проявляющий к ней интерес, тем самым проявляет интерес и к нам лично. Рассказчик, по моему мнению, должен оставаться невидимым, и самый лучший способ добиться этого — сделать саму историю настолько интересной, чтобы тот, кто стоит за ней, просто… исчез. Когда я в свое время помогал студентам превратиться в преподавателей, я всячески поощрял их рассказывать в классе истории — не читать их по книжке, а извлекать из нее, вставать и излагать своими словами, перед всеми, ни за что не прячась. Студенты всегда сильно нервничали, пока не решались попробовать. Они думали, что просто растекутся лужей от смущения и неловкости под устремленными на них детскими взглядами. Но потом самые смелые все-таки попробовали и, придя на следующей неделе, с удивлением доложили, что у них все получилось. А получилось потому, что дети следили вовсе не за рассказчиком, а за историей, которую он рассказывал. Рассказчик исчезал, и в результате история производила куда более сильное впечатление — без него.

Конечно, для начала нужно найти очень хорошую историю, но на это способны мы все. В мире тысячи хороших историй, и всякий молодой учитель может набрать себе десятка три и выучить достаточно хорошо, чтобы потом рассказывать — раз в неделю, на протяжении всего учебного года. И снова мы приходим к ответственности: я восхищаюсь теми, кто собирает народные сказки и возвращает их людям. Я снимаю перед ними шляпу! «Любимые сказки со всего мира» Джейн Йолен — великолепный тому пример, и таковы же собрания Алана Гарнера, Кевина Кроссли-Холланда, Нила Филипа, Кэтрин Бриггс. Еще совсем недавно казалось, что традиции устного рассказа на грани вымирания. Но они не погибли: новые поколения рассказчиков сохранили им жизнь. И многие из тех, кто рассказывает нам истории сегодня, узнали их не от собственной бабушки и не от Старого Боба из «Красного льва», а из книг.

В сказках нет ничего эксклюзивного, снобского, высокомерного. Они чувствуют себя как дома абсолютно везде. Рассказчик-ирландец в наши дни может выучить австралийские сказки, африканец — индонезийские, поляк — эскимосские. Надлежит ли нам, рассказчикам, хранить и передавать дальше багаж нашей собственной культуры? Да, безусловно. Это наш первейший долг. Но обязаны ли мы рассказывать только те истории, которые отражают наш собственный культурный фон? Следует ли нам избегать историй родом из других земель на том лишь основании, что мы не имеем права присваивать чужой опыт? Конечно же, нет. Культура, которая никак не контактирует с другими, сначала становится интровертной, затем останавливается в развитии, а затем начинает загнивать. Мы все в ответе (да, снова это слово!) за то, чтобы впускать свежий ветер историй со всего мира в нашу родную культуру, приветствовать чужой опыт и предлагать свой в качестве ответного дара.

И снова я повторю, что здесь очень важна невидимость. Лучшие рассказчики — это рассказчики тактичные, которые не обременяют аудиторию своим смятением и страхом, будь то простая нервозность перед публичным выступлением или сложный интеллектуальный постмодернистский ужас перед ненадежностью культурных маркеров и скользкой природой взаимоотношений между текстом написанным и произнесенным. Что бы там ни творилось у нас в голове, стоит временно отодвинуть это в сторону и просто рассказать, что случилось, кто это сделал и что произошло потом. Это всё. Единственный способ справиться со смущением — притвориться, что мы нисколько не смущены. Давайте не будем нагружать слушателя своей растерянностью. Именно это я и имею в виду под ответственностью как формой такта. Она помогает вести себя любезно и предупредительно по отношению к читателям и слушателям.

И это подводит меня к следующему предмету, о котором я хотел бы сказать. К ответственности перед аудиторией. Учитывая, что наша аудитория включает в себя детей (заметьте, я не сказал «состоит из детей», поскольку всякую детскую книгу читают еще и взрослые), с какой позиции мы должны рассказывать свои истории? До каких пределов простирается наша ответственность?

Некоторые комментаторы — не слишком хорошо информированные, но зато очень громогласные — утверждают, что в детских книгах не место таким темам, как секс, наркотики, жестокость, гомосексуальность, аборты или насилие над малолетними. Табу со временем меняются. Всего пару поколений назад редко можно было встретить детскую книгу, в которой упоминался бы развод. Другие возражают, что у детей должна быть возможность найти в возрастной литературе все, с чем они могут столкнуться в реальной жизни. Они все равно знают об этих вещах, говорят о них, задают вопросы, а иногда и обнаруживают их прямо у себя дома — так почему же им нельзя об этом читать?

По моему ощущению, о чем бы мы ни рассказывали в своих книгах, главное показать, что у поступков всегда есть последствия. Как пример приведу роман Мелвина Берджесса «Дурь» (1998), получивший медаль Карнеги. Когда он только появился, предсказуемые журналисты написали совершенно предсказуемые вещи, и вокруг книги разразился скандал. Я выступил в защиту Берджесса — потому что в своем романе он проявляет именно ту ответственность, о которой я здесь говорю. Это высокоморальная история, ибо она показывает, что соблазн воистину соблазнителен, а всякий поступок имеет последствия.

Есть и другие виды ответственности перед аудиторией. Некоторые авторы чувствуют, что не должны описывать мир в чересчур мрачном свете: сколь бы темна и пасмурна ни была история, в финале читателя непременно нужно оставить хотя бы с проблеском надежды. Полагаю, у этого подхода есть свои плюсы, но не будем забывать, что и трагедия тоже возвышает — если показывает человеческий дух с лучшей стороны. «Истинная цель литературы, — сказал в свое время Сэмюэл Джонсон, — это научить читателя больше наслаждаться жизнью или более стойко ее переносить». И детям нужно помогать и в том, и в другом — собственно, как и взрослым.

То, что я сказал об ответственности перед описанием жизни в целом, можно отнести и к описаниям людей. Недавно у Уолтера Сэвиджа Лэндора мне встретилась одна мысль — поистине наилучшее определение такого вида ответственности: «Не стоит увлекаться живописанием неприятных сторон человеческой натуры, потому что так мы внушаем дурным людям мысль, что они ничем не хуже других, а хорошим — что доброта их тщетна». Дешевый цинизм ничуть не ближе к истине, чем дешевый оптимизм, хотя юные охотно предпочтут первый.

И потому, описывая персонажей, которые стараются поступать — и действительно поступают — хорошо, или которых искушают алчность и слабость, но им удается устоять, мы, рассказчики, дарим читателю друзей. Друзей, чьи благородные поступки и умение ценить храбрость, упорство или щедрость в других задают образец достойного поведения. Так хотя бы можно надеяться, что после нас этот мир останется не хуже, чем был.

Но как насчет ответственности перед читателями в более простом и прямолинейном смысле этого слова? Они пишут нам, и писем бывает очень много. Должны ли мы всем отвечать? Вряд ли писатель, получивший первое в жизни письмо от фаната, усомнится хоть на секунду. Конечно же, надо ответить! Это ведь так замечательно — кто-то там, во внешнем мире, меня любит! Но вместе с известностью растет и количество писем, и мы все больше времени тратим на то, чтобы ответить каждому ребенку. Надо ли продолжать отвечать в том же режиме независимо от количества писем и от того, сколько времени на это уходит?

Трудный вопрос. Контакт между рассказчиком и читателем — очень близкий и личный. Со стороны читателя — особенно, потому что читатель знает и кто он такой, и кто такой я, а я знаком только с собой. И нет разочарования горше, чем у автора, получившего восхитительное письмо от ребенка… который забыл указать обратный адрес. Он так хочет получить ответ — он заслуживает ответа!.. я и сам этого хочу… и если я не отвечу, он подумает, что я злой и надменный.

Что же можно сделать в такой ситуации? Еще совсем недавно ничего сделать было нельзя, но вот на днях я получил письмо от девочки, которая живет где-то в Америке. Она мне все о себе рассказала: и как ей нравятся мои книги, и как она играет на скрипке… проблема только в том, что издатель переправил мне письмо без конверта, так что адреса я не получил. Мой сын предложил попробовать Google, мы набрали имя девочки — и вот вам, пожалуйста (тут так и просится что-нибудь вроде: «Се! узрите же!») — некая школа в Пенсильвании сообщала о концерте, где соло на скрипке будет исполнять… и дальше оно, то самое имя. Ну, разве не удивительно? Так благодаря школьному объявлению я смог ответить ребенку, ожидавшему моего письма.

Но на переписку нужно время — и тем больше, чем шире становится круг наших читателей. Я совершенно не против потратить несколько минут на поиски, но куда менее добросовестно отношусь к письмам, где, например, говорится:

«Нам задали сочинение на дом и написать письмо писателю и я взял вас потому что больше никто не взял. Вы должны мне ответить потому что иначе мне поставят плохую отметку и можно мне еще фотографию и книгу „Янтарный телескоп“ с автографом и вот мои вопросы. Откуда вы берете идеи? Какой ваш любимый цвет? У вас есть домашние животные? Что такое телескоп?»

Или вот еще недавно было приятное письмо от одного мальчика:

«Мы в школе изучаем некрологи и должны теперь написать некролог кого-нибудь знаменитого и я выбрал вас. Не могли бы вы написать мне как вы хотели бы умереть и пожалуйста со всеми подробностями?»

Я ответил ему, что пусть природа сама сделает свое дело.

Рано или поздно я отвечаю всем, но на это нужно время.

И один из последних пунктов в моем списке ответственностей. Нужно обращать самое пристальное внимание на то, чем приятно заниматься нашему воображению. По причинам, зарытым слишком глубоко, чтобы их стоило откапывать, лично я всегда считал, что реализм — более высокий жанр, чем фантастика. Однако если я сам пишу в реалистическом ключе, у меня возникает чувство, будто я пытаюсь ходить в свинцовых башмаках. А стоит мне подумать, скажем, о маленьком народце с ядовитыми шпорами, который разъезжает верхом на стрекозах, свинцовые башмаки сами собой спадают, а на пятках отрастают крылья. По многим причинам (которые, как я уже сказал, не подлежат эксгумации) я сожалею об этой склонности своего воображения, но отрицать ее не могу. Иногда наша природа мудрее сознательных убеждений, и дело пойдет хорошо, только если слушать ее голос.

А сейчас я подхожу к самой важной из всех форм ответственности. Ее труднее всего объяснить, но именно она представляется мне самой значительной. Это последняя ответственность, которую нам предстоит рассмотреть, и каждый рассказчик должен очень хорошо ее понимать, тем более что она затмевает все остальные. Мы ответственны перед самой историей, которую рассказываем. Сам я впервые осознал это, когда заметил, что у меня завелась привычка сутулиться, чтобы спрятать работу от досужих глаз. У сгорбленных плеч и округленной, ревниво закрывающей лист руки есть много аналогов: если мы работаем на компьютере, это манера оставлять после текста побольше пустого места, чтобы можно было мгновенно нажать на кнопочку, отсылающую в конец файла, и получить на экране чистую страницу, если в комнату кто-то войдет.

Мы защищаем свой текст. В нем есть нечто хрупкое, мимолетное; оно показывается только нам, потому что только нам доверяет это свое полурешенное, полуоформленное состояние, которое нельзя выносить на резкий свет чужого внимания. Посторонний взгляд либо обратит его в бегство, либо навеки пригвоздит к месту, зафиксирует в том виде, в котором он, быть может, вовсе не хотел бы остаться.

Иными словами, на нас возложен долг защитника, почти родителя. Такое ощущение, что история — еще даже не облекшаяся в слова, не раскрывшая ясно ни своих событий, ни персонажей; история, которая пока — всего лишь мысль, дуновение, ускользающее предчувствие будущего, — пришла к нам на порог и несмело постучалась в дверь (или даже была оставлена под дверью в люльке). Разумеется, мы должны позаботиться о ней — что еще нам остается делать?

Кажется, я подхожу к выводу — практически против собственной воли, — что истории приходят к нам откуда-то извне. Рационально объяснить это довольно трудно, потому что в «откуда-то извне» я не верю. Никакого «где-то снаружи» в моей картине мира нет. Здесь — это все, что у нас есть. Да, рождение истории ощущается так, будто она приходит ко мне, но, возможно, она приходит из меня, из моего собственного бессознательного… Я этого не знаю и не могу ничего утверждать наверняка. Но с точки зрения ответственности эта разница все равно несущественна: в любом случае об истории нужно заботиться. Я должен оберегать ее от любых внешних вмешательств, пока она не станет более уверенной в себе и не утвердится в форме, которую сама выбрала.

Да, которую выбрала по собственному желанию! Истории очень четко знают, чем хотят быть, даже когда еще не могут внятно это сформулировать. Они с легкостью движутся в одном направлении и решительно сопротивляются другому, а почему — мне неведомо. Остается только пожать плечами и сказать: «Ладно, ты здесь главная». И вот на этом-то этапе ответственность принимает форму служения. Не рабства, не постыдного и безжалостно навязанного труда, но именно служения, свободного и честного. Служение — дело добровольное и почетное, и когда я говорю, что служу своей истории — эти слова звучат гордо.

И как слуга я должен делать то, что положено хорошему слуге. Я должен регулярно исполнять свои обязанности. Должен предугадывать, куда хочет пойти сюжет, и стараться облегчить ему дорогу — например сопутствующими исследованиями: посещая библиотеки, беседуя с людьми, узнавая новое. Я должен быть трезв на работе и пребывать в добром здравии. Я должен избегать посторонних дел: невозможно служить двум господам сразу. Я должен советоваться с самой историей: у нас есть свои секреты, и выдать их чужаку — значит грубейшим образом нарушить установившееся между нами доверие. (Иногда мне приходит в голову, что единственный способ выжить в творческой литературной среде — это писать параллельно две истории: фальшивую, которую можно показывать товарищам по перу и подставлять под критику, и настоящую, над которой работаешь в тишине и хранишь только для себя.)

И, конечно, нужно быть готовым к своенравию и причудам нанимателя: в конце концов, все классические сюжеты о господине и слуге показывают первого в виде эдакого флюгера, которым вертят, как хотят, ветра минутных капризов и страстей, а второго — как незыблемый якорь здравого смысла. Я слишком уважаю классику, чтобы идти против столь почтенной и успешной модели. Иными словами, всегда стоит ожидать от истории некоторой степени безумства.

— Нет, господин хороший! Это всё мельницы, а никакие не великаны!

— Мельницы? Брось, говорю тебе, это великаны! Но не тревожься, я с ними живо разберусь.

— Ну, как скажете, сударь. Великаны так великаны, пусть будет по-вашему.

Как бы глупо это ни звучало, история все равно знает лучше.

И, наконец, как верный слуга я должен знать, когда выпустить историю из рук. И очень разборчиво относиться к другим рукам — в которые я ее передаю. Моим историям всегда везло с редакторами — или, раз уж я сам претендую на ответственность, везло, что я всегда вручал их нужным людям. Думаю, последний и самый ответственный поступок всякого служителя истории — это вовремя понять, что большего ты уже не сделаешь, и признаться самому себе, что чьи-то чужие глаза теперь могут увидеть ее яснее твоих.

Достичь такого величия, чтобы не давать другим редактировать свой текст (любому придет на память несколько подобных примеров), — значит показать себя не хорошим слугой, а плохим.

Вот и все, что мне известно об ответственности.

Но я еще не закончил. Не хочу, чтобы вы думали, будто кроме ответственности в нашем деле ничего нет. Что за тягостная жизнь была бы, связывай нас с работой только забота и долг! Правда в том, что я люблю свою работу. Никакая другая радость не сравнится с волнением от прихода новой идеи — многообещающей, полной возможностей… Разве что радость разглядеть, наконец, путь к решению после долгих размышлений, недоумения, затруднений и разочарований. Или радость, когда кто-то из персонажей вдруг изрекает что-то куда более остроумное, чем мы могли бы придумать сами… А ведь есть еще неторопливое, ровное удовольствие, которое получаешь, глядя, как исписанных страниц становится все больше… Или честное удовлетворение, венчающее хорошо сделанную работу: искусно выписанный поворот; диалог, не только раскрывающий характер персонажа, но и двигающий сюжет вперед; образ, ненавязчиво отражающий и проясняющий тему всей книги.

Все это — глубокие и долгие радости. И в самой ответственности тоже есть радость — знать, что, живя на этой земле, мы делаем что-то на пределе своих способностей и стремимся к добру и истине. Искусство — о какой бы его области ни шла речь — подобно таинственной музыке, о которой величайший писатель на свете сказал: «Этот остров полон звуков и голосов отрадных и безвредных»[7]. Отвечать за то, чтобы нести отраду и не вредить, — одна из величайших привилегий, доступных человеку. И я не прошу для себя ничего, кроме возможности делать это и дальше, до конца моих дней.

Эта речь была прочитана в сентябре 2002 года в Лидсе, на конференции группы авторов и иллюстраторов детских книг (британское Общество авторов).

Есть, конечно, и другие виды ответственности. За годы, прошедшие с тех пор, как я написал эту речь, мир издателей и книготорговцев очень сильно изменился. Если бы мне пришлось говорить обо всем этом сейчас, я непременно упомянул бы о необходимости сберечь лучшие составляющие издательского процесса (такие как внимательное ведение книги редактором, сохранение мидлиста и бэклиста [8] , взаимное уважение между автором и издателем и понимание того, что их связывают общие интересы) и книжной торговли (опыт и рвение частных торговцев книгами, а также возможность освободить их от чрезмерного давления рынка, загоняющего в однообразный и узкий коммерческий ассортимент). Мир книг — не конгломерат случайных и сугубо частных интересов, а живая экологическая система. Во всяком случае, он был такой системой раньше и должен оставаться впредь. И всякий раз, увидев, что мы можем изменить положение дел в какой-то сфере к лучшему, мы отвечаем за то, чтобы взять и изменить его.

Как сочинить историю

Как придумать и записать ее

О том, какие решения приходится принимать писателю (в частности, о выборе точек зрения, временных рамок и моделей повествования), — на примере начальных страниц «Северного сияния» и других отрывков из трилогии «Темные начала»

Сегодня я хочу поговорить не о том, как читать книги вообще и детскую литературу в частности, а о том, как сочинять истории. Тридцать пять лет назад в стенах этого университета (если не в этой же самой аудитории) я понял, что литературного критика из меня не выйдет. Но за прошедшие тридцать пять лет я на практике узнал кое-что о том, как сочинять истории. Так что сегодня я поделюсь с вами собственным опытом, из первых рук. Я расскажу, что приходится принимать во внимание и какими соображениями руководствоваться; расскажу, каково это — застрять посреди истории, которую уже начал рассказывать, и что делать, если ты застрял, и так далее, и тому подобное.

Я говорю «истории», а не «романы», потому что о своих романах я думаю в первую очередь как об историях и только потом — как о книгах, и уж совсем потом — как о романах. Кроме того, я опубликовал несколько историй, которые никак не назовешь романами, однако сочинять их было ничуть не менее сложно и интересно, — я имею в виду сказки вроде «Часового механизма» или «Дочери изобретателя фейерверков». Вы, наверное, почувствовали, что я провожу какое-то различие между историями и литературой — или, если угодно, между сочинением и записыванием… или, скажем так, между событиями и высказываниями. Разница действительно есть, и нарратология — теория повествования — определенно признаёт ее. Достаточно взглянуть, сколько терминов было введено, чтобы подчеркнуть эту разницу: содержание и форма, план содержания и план выражения, история и дискурс, фабула и сюжет, и так далее.

Полагаю, можно было бы пойти дальше и провести границу между книгами, отдающими предпочтение первым элементам из этих пар противоположностей, и книгами, в которых более важное место отводится вторым, — иначе говоря, между книгами, в которых история важнее слов, и книгами, в которых слова важнее истории. Так мы получим новые пары противоположностей: например, жанровая литература и мейнстрим, популярное искусство и высокое искусство, ну и прочее в этом духе. Именно это разграничение подразумевал Г. К. Честертон, когда сказал, что литература — это роскошь, а беллетристика — необходимость. Можно соглашаться с ним или нет, но граница, которую он проводил, вполне ясна.

Так вот, на практике ни одна книга не принадлежит в полной мере ни к первой группе, ни ко второй — это попросту невозможно. И, конечно же, многие писатели стараются, чтобы в их сочинениях было поровну и от того, и от другого. Но наша природа, природа нашего индивидуального таланта, редко оказывается настолько уравновешенной, как нам бы того хотелось, и некоторое время назад я осознал, что принадлежу к вульгарной части литературного спектра. Наверно, было бы здорово, если бы мы могли вернуть свои таланты по месту получения и затребовать другой набор, но так не бывает. Какой тебе достался деймон, с таким ты и живешь (как в свое время узнала Лира). Но я смирился со своими ограничениями: да, мне нравится записывать истории, и я стараюсь делать это как можно лучше, но все-таки сочинять я люблю больше, чем записывать.

Так что сегодня я буду говорить в основном о сочинительской части, но неизбежно скажу кое-что и о части писательской, тем более что отделить одно от другого иногда нелегко.

И начну я с самого первого предложения первой части «Темных начал»:

Лира со своим деймоном тихо двигались по полутемному Залу, держась поближе к стене, чтобы их не увидели из Кухни.

Северное сияние, с. 3 [9]

Всякая история должна с чего-то начинаться. Из мешанины событий, идей и образов, персонажей и голосов, толпящихся у вас в голове, вы, рассказчик, должны выбрать один, самый подходящий момент, и принять его за начало. Разумеется, с точки зрения хронологии начать можно с любого места — например, с середины, in medias res, это будет вполне солидным, классическим решением. Но, так или иначе, с чего-то начать надо. Одному из предложений придется стать первым.

Итак: с чего вы собираетесь начать и что хотите сказать?

Когда я об этом думаю, мне вспоминается один полезный образ, почерпнутый из естественных наук. Между прочим, Кольридж посещал научные лекции, чтобы пополнить свой арсенал метафор. Разумеется, мне и в голову бы не пришло заявить, что главное предназначение науки — производство метафор, которые получат дальнейшее развитие в искусстве; но все же наука — чертовски полезный источник идей. В данном случае нам поможет идея фазового пространства — ну, насколько я сам ее понимаю. Фазовое пространство — это понятие из термодинамики, подразумевающее чрезвычайную сложность изменчивых систем. Это такое умозрительное пространство, которое заключает в себе не только актуальные, но и все возможные следствия нынешнего положения дел. Например, фазовое пространство игры в крестики и нолики содержит в себе все возможные результаты каждого из возможных начальных ходов, а реальный ход игры будет отображаться в нем линией, начинающейся с первого реально сделанного хода и не затрагивающей ни один из тех ходов, которые так и не были сделаны.

Роберт Фрост:

С тех давних пор уже прошли года,

Со вздохом вспоминаю первый путь:

В густом лесу тогда их было два,

Я выбрал тот, что меньше хожен был,

И это изменило жизни суть[10].

Да, разумеется, это все изменило! И выбирать действительно приходится: пойти можно только одним путем. Уверен, что многих других писателей, как и меня, преследует отчетливое чувство, что вокруг каждого написанного предложения так и вьются призраки предложений, которые я мог бы написать, но не стал. Эти призраки обитают в фазовом пространстве тех высказываний, которые мы могли бы сделать. (И вот одно из преимуществ работы на бумаге перед работой на компьютере: некоторые из отвергнутых предложений на бумаге сохраняются, и в случае чего их можно воскресить — поднять из могилы вычеркиваний.)

Итак, вместе с первой фразой истории рождается фазовое пространство. Например, вы написали: «Все знают, что…»[11]

Ну, так и что же знают все? Фазовое пространство, открывающееся за этими словами, поистине безмерно. Можно вообразить, как Джейн Остин говорит себе: «До чего здорово! Потрясающе! Какое начало! Но что я скажу дальше?» И никто бы не помешал ей сказать дальше так: «… все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Да-да, Джейн Остин пишет первую фразу «Анны Карениной»: забытые мгновения из истории литературы. А потом она посмотрела на эту фразу и тотчас ее вычеркнула: «Какая чушь! Нет, это никуда не годится».

Но тут надо поостеречься, потому что такие размышления запросто могут вогнать в ступор. Если увязнуть в мыслях обо всем, что вы могли бы сказать, станет очень трудно сказать хоть что-то. А если вы к тому же отдаете себе отчет, что ваши читатели не глупее вас и тоже представляют себе, сколько всего можно было бы сказать после такого начала, то есть опасность, что вы начнете представлять, с каким недоумением они уставятся на то, что вы в конечном счете скажете. От этого вы застесняетесь еще больше и сделать правильный выбор станет еще труднее.

Ваша собственная психика знает немало способов помешать вам писать, и парализующее стеснение — один из самых эффективных ее приемов. Единственное, что тут можно сделать, — не обращать на него внимания и не забывать о том, что сказал в одном из своих писем Винсент Ван Гог по поводу страха, который испытывают художники перед чистым холстом: холст, сказал он, боится художника еще больше.

Итак, вы решили начать. В том примере, который мы взяли, я хотел как можно раньше вывести на сцену главную героиню, Лиру. История начинается с ее имени — и им же заканчивается вся трилогия. Это нужно для того, чтобы героиня сразу завоевала симпатию читателя. Альфред Хичкок сказал кое-что интересное по этому поводу: если фильм начинается с того, что грабитель вламывается в пустой дом, и мы смотрим, как он роется в выдвижных ящиках, а потом в окно внезапно ударяет свет фар хозяйского автомобиля, мы невольно думаем: «Скорее! Сейчас они будут здесь!» Мы хотим, чтобы грабитель не попался. Мы приняли его сторону, потому что начали именно с него. Вот и я хотел, чтобы читатель с самого начала принял сторону Лиры.

Следующий важный момент: с самого первого предложения Лиру сопровождает ее деймон. На самом деле он появился не сразу. Я приступал к первой главе раз десять — и ничего не получалось, потому что на этом этапе у Лиры еще не было деймона. Я еще не знал, что существуют деймоны. Лира пробиралась в Комнату Отдыха Иордан-колледжа в одиночку, и из-за этого история не складывалась: не хватало динамики. Ия не понимал, в чем дело, пока, наконец, не появился деймон. И теперь Лира могла бы сказать: «Пойдем посмотрим», — а он бы возразил: «Нет, нам туда нельзя». А она бы ему сказала: «Ты трус!» И он бы уступил: «Ладно, давай, только быстро», — ну и так далее. Чтобы сцена заиграла, нередко приходится добавлять в нее персонажей.

Вдобавок помогло то, что это оказалось неожиданностью для меня самого. Раймонд Чандлер дело говорил, когда советовал писателям: «Если не знаете, что будет дальше, пусть дверь откроется и войдет человек с пистолетом». В роли этого «человека с пистолетом» может выступать кто угодно: почтальон с важным письмом, телефонный звонок от кого-нибудь, кто велит героине немедленно связаться со своим адвокатом, или, как в нашем случае, часть личности самой героини. Кто это будет — неважно; главное, чтобы вы — то есть рассказчик — не знали об этом заранее. Вы этого не планировали. «Человек с пистолетом» застает вас врасплох — и открывает новые возможности, вынуждает вас к таким поворотам сюжета, которые без этого просто не пришли бы вам в голову.

Позже появляются предложения или группы предложений, которые раскрывают какие-то качества того конкретного фазового пространства, которое возникло с первой фразой.

Таков был мир Лиры и таковы ее радости. Она была грубой и жадной дикаркой — по большей части. Но всегда смутно ощущала, что это не весь ее мир, что какая-то ее часть принадлежит великолепию и ритуалу Иордан-колледжа и где-то в ее жизни есть связь с миром высокой политики, олицетворяемой лордом Азриэлом. Хватало ей этого знания только на то, чтобы напускать на себя важность да командовать другими ребятами. Дальше ее интересы не шли.

Северное сияние, с. 37

Дежурный подозрительно посмотрел на нее, но при необходимости Лира умела прикинуться такой вежливой, послушной и вместе с тем туповатой девочкой, что его подозрения рассеялись: он кивнул ей и снова уткнулся в свою газету.

Чудесный нож, [12] с. 86

Очень много интересного об историях и о том, как они работают (не забывайте, я сейчас рассуждаю с технической, прикладной точки зрения), мне довелось услышать от людей, работающих в области кино. По моему опыту, кинематографисты обычно обсуждают истории гораздо подробнее, чем писатели, и мне всегда любопытно послушать, что они скажут. Одну поразительную мысль, как я уже говорил в другом своем выступлении, высказал Дэвид Мэмет. В книге «Как снимается фильм» он пишет: «Главные вопросы, на которые должен ответить режиссер, таковы: „Куда поставить камеру?“ и „Что сказать актерам?“»

Вопрос насчет актеров, разумеется, для романиста не имеет значения, но о том, «куда поставить камеру», нужно задуматься очень серьезно. По-моему, это самый главный вопрос для любого рассказчика. С какой точки вы смотрите на сцену? О чем из того, что вы видите, вы хотите рассказать читателю? Какое место вы занимаете по отношению к персонажам?

Все это — трудные вопросы. Куда более трудные, чем может казаться, до тех пор пока вы не попытаетесь на них ответить. Один из способов уклониться от ответа (насколько я вижу, набирающий в наши дни популярность среди молодых романистов, особенно среди тех, кто пишет для детей) — рассказывать историю от первого лица и в настоящем времени. Я и сам, случалось, использовал настоящее время, но очень редко, потому что этот прием кажется мне каким-то нечестным и скользким. Я отдаю себе отчет, что делаю это только для того, чтобы избежать трудного выбора, отказаться от той или иной твердой позиции: ведь «камера» рассказчика снимает события не только в пространстве, но и во времени, а отыскать подходящую точку во времени еще труднее, чем в пространстве. Поэтому меня ничуть не удивляет, что некоторые писатели выбирают настоящее время: оно не только помогает сохранять нейтралитет, чувствовать себя невовлеченным и объективным, но и спасает от ошибки при выборе места для камеры.

Но делать выбор все равно приходится. Выбора не избежать. Это неотъемлемое свойство повествования: вы отдаете предпочтение этому, а не тому, просто в силу того, что сосредоточиваетесь именно на этом. И когда вы пишете в настоящем времени, приходится отказываться от всего того, что вы могли бы сказать, если бы пользовались всеми возможностями грамматики — богатым арсеналом самого времени: времени, длящегося непрерывно, и времени с промежутками, времени того, что когда-то было и чего теперь больше нет, или времени того, что может случиться когда-нибудь (а может и не случиться). Вспомните 32-ю главу из «Ярмарки тщеславия», «в которой Джоз обращается в бегство, а война подходит к концу»[13]: камера, то есть внимание рассказчика, мечется, как стрекоза, и не только по всему Брюсселю и окрестностям, но и по реке времени — то назад, в прошлое, то вперед, в будущее. Вот мы читаем о том, что происходило еще до начала главы, а вот взмываем высоко над самим потоком событий и обозреваем жизнь персонажа целиком: «Едва ли какие-нибудь другие полчаса в жизни Джоза стоили ему столько денег», — и снова спускаемся пониже, чтобы взглянуть на кутерьму в охваченном паникой городе; еще несколько фраз — и мы уже созерцаем прошлое раненого прапорщика Тома Стабла, когда юноша в бреду возвращается мыслями в дом своего отца-священника; и, наконец, устремляемся в далекое будущее, воображая, как «пройдут столетия, а мы, французы и англичане, будем по-прежнему бахвалиться и убивать друг друга…».

Чтобы добиться подобного эффекта, нужно пользоваться всей грамматикой языка и в особенности глагола, так хорошо приспособленного для передачи разных времен и отношений со временем. А читать роман, написанный целиком от первого лица и в настоящем времени, — это, по-моему, все равно что сидеть в комнате за окном, на котором висят вертикальные жалюзи: от всего, что снаружи, остаются только узенькие полоски, и ничего больше не видно.

Да, молодые романисты часто пугаются, когда дело доходит до выбора лучшей временнóй точки обзора, и цепляются за настоящее время потому, что оно кажется самым безопасным. Но на самом деле такой выбор лишь выдает с головой, как они боятся и нервничают.

Еще одна составляющая вопроса «Куда поставить камеру?» — вопрос о личности рассказчика. Кто рассказывает эту историю? Чьи слова мы читаем? Чей голос слышим? В прошлом была одна фигура, хорошо известная нарратологам (и, пожалуй, не хуже — полицейским), как всезнающий рассказчик. Фигура эта долгое время вызывала подозрения: в конце концов, у каждого есть свои скрытые мотивы, никто не беспристрастен, никто не может знать всего, и так далее. Рассказчик-всезнайка — все равно что одинокий пожилой джентльмен, подкрадывающийся к детской площадке: как пить дать задумал недоброе.

Но я хотел бы сказать несколько слов в его защиту. Во-первых, я не могу припомнить ни одного писателя, который заявлял бы прямо, что его рассказчик знает все. Во-вторых, даже если рассказчик не всеведущ, он все равно знает гораздо, гораздо больше, чем персонажи X или Y, которые находятся внутри истории и не могут видеть ничего, кроме того, что открыто лично им. На мой взгляд, рассказчик — это самый сложный, удивительный, тонкий и загадочный персонаж во всей истории литературы, превосходящий этими достоинствами даже Гамлета или Фальстафа. Сама возможность взять на себя роль этого бестелесного и безвозрастного, андрогинного, аморального, мудрого, категоричного, чуткого, проницательного, пристрастного, здравомыслящего, нежного, легковерного и циничного существа — такая большая честь, что ради нее можно с радостью поступиться многим; и когда писатель, наоборот, избегает подобной роли на том лишь основании, что современная публика слишком искушена для такого простодушного и старомодного подхода, я, к сожалению, не всегда могу расценивать это не как недостаток мужества, — или, по выражению Умберто Эко, не как боязнь, что тебя примут за Барбару Картленд.

Но как уже было сказано в начале лекции, я и ломаного гроша не дам, чтобы прослыть искушенным. Я совершенно доволен своим местом в кругу простых, вульгарных сочинителей — вроде Джеффри Арчера или Даниэлы Стил… среди всего этого сора под кроватью настоящей литературы. Поэтому меня вполне устраивает, что мой рассказчик имеет определенную точку зрения и может называть Лиру грубой и жадной дикаркой, если она того заслуживает; и если ей самой не пришло бы в голову охарактеризовать ту маску, которую она нацепила для дежурного, как «вежливую, послушную и вместе с тем туповатую», то мне — пришло, и я убежден, что от этого сцена стала только лучше. Мой рассказчик — на стороне Лиры, но он не ограничен ее восприятием; и это именно та точка, в которой я разместил свою камеру.

Далее: с камерой вы работаете по большей части сознательно — но не всегда. Уследить за всем невозможно. Следующие два предложения — пример того, что ускользало от моего сознания до тех пор, пока я не прочитал одну книгу:

Это было странное и мучительное чувство — когда твой деймон натягивает связь между тобой и им: физическая боль глубоко в груди и вместе с ней пронзительная печаль и любовь.

Северное сияние, с. 194

И она оттолкнула его, так что он скорчился на грязной земле, жалкий, озябший и испуганный.

Янтарный телескоп, [14] с. 284

Это пример того, как работают паттерны — устойчивые, повторяющиеся структуры, стоящие за текстом. Для начала надо объяснить, что такое деймон: это часть вашей собственной личности, вынесенная наружу и получившая внешнюю физическую форму — облик того или иного животного. Скорее всего, хотя и не обязательно, ваш деймон будет противоположного по отношению к вам пола. Пока вы остаетесь ребенком, ваш деймон может принимать форму любого животного. Когда вы взрослеете, он перестает меняться, останавливается на одной-единственной форме и сохраняет ее до конца ваших дней.

В связи с теми отрывками, которые я привел, важно понимать, что вы не можете уйти от своего деймона далеко. Он может свободно перемещаться вокруг вас в радиусе нескольких футов, но если попытаться увеличить это расстояние, вам обоим станет больно — именно так, как и описано в этих цитатах. Вы не расстаетесь со своим деймоном (а он — с вами) не только потому, что просто этого не хотите (ваш деймон — это часть вашего «я», с которой можно общаться, которой можно полностью доверять и так далее), но и потому, что разлука с ним причиняет физическую боль. В детстве, конечно, все пробуют отойти от деймона подальше, чтобы посмотреть, что из этого получится, — но вряд ли кто-то ставит такие эксперименты слишком часто.

Дальше, приняв это к сведению, обратимся к отрывку из книги когнитивного психолога Марка Тернера:

Как мы узнаём предметы, события, истории? Ответ на этот вопрос отчасти связан с понятием образной схемы ‹…› Образные схемы — это повторяющиеся схематические паттерны нашего сенсорного и моторного опыта. Примеры образных схем — движение по дороге, пребывание в замкнутом пространстве, равновесие и симметрия.

Тернер — не только когнитивный психолог, но и профессор английского языка. Его книга называется «Литературное мышление», и я купил ее, предположив, что она посвящена литературе. Но оказалось, что это, скорее, книга об историях и о том, как мы их понимаем, распознаем и предугадываем, как соотносим с ними свой собственный опыт и так далее. Я взялся за нее, когда дописал «Чудесный нож», вторую книгу своей трилогии, и собирался приступить к третьей. И вот, когда я прочитал про эти образные схемы, эти абстрактные паттерны опыта, у меня как будто звякнул колокольчик в мозгу: я внезапно распознал один из таких паттернов в истории, над которой работал. Когда две трети трилогии уже остались позади, я вдруг понял, что в тексте снова и снова повторяется один и тот же паттерн: два предмета, которые были связаны друг с другом настолько тесно, что действовали как одно целое, по той или иной причине разделяются и впредь действуют по отдельности. Полагаю, это разновидность бинарного деления. Например:

Лира и ее дом: ей приходится покинуть Иордан-колледж.

Лира и ее лучший друг Роджер: ее лучшего друга похищают, и он пропадает без вести.

Родители Лиры: лорд Азриэл и миссис Колтер остаются вместе лишь до тех пор, пока не появляется Лира, а затем расстаются.

Ведьма Серафина Пеккала и ее возлюбленный, цыган Фардер Корам.

Родители Уилла: его отец пропадает без вести.

Уилл и его мать: он любит ее и хочет защитить, но вынужден покинуть ее и уйти.

… и так далее. Примеров еще немало. Самое драматическое и, как мне говорили многие, самое шокирующее из проявлений этого паттерна — эпизод, когда мы узнаем, что похищенных детей насильно разделяли с деймонами: отрезали их от деймонов при помощи специального аппарата, похожего на гильотину.

Это открытие оказывается настолько шокирующим не случайно: я намеренно к этому вел. Во-первых, я как можно раньше постарался внушить читателям мысль о теснейшей, неразрывной связи между деймоном и человеком: деймоны всегда остаются рядом со своими людьми, и невозможно даже представить, чтобы они ходили где-то сами по себе. Во-вторых, я подбросил ложный намек, употребив слово severed — «разрезанный, рассеченный». Лира слышит какие-то зловещие разговоры о «разрезанных» детях, не понимая, что это значит. Но, по нашему лингвистическому опыту, за словом severed часто следует head, «голова». У Айрис Мердок даже есть роман под названием «A Severed Head»[15]. Конечно, это неточное выражение, потому что в действительности при отрубании головы рассекают не голову, а шею; но так уж мы привыкли говорить — и, увидев в тексте слово severed, подспудно ожидаем, что речь пойдет о голове. Из-за этого мы идем по ложному следу, и откровение о том, что в действительности детей отрезают от их деймонов, застает нас врасплох. Но это очередной пример того же самого паттерна, о котором я говорил, — бинарного деления.

Читая у Марка Тернера о том, как работают образные схемы в восприятии повествования, я понял, что с полным правом могу сделать в третьей книге то, что хотел. Я обнаружил в первых двух книгах паттерн, которого не замечал прежде, но вот я распознал его и получил возможность использовать снова — но теперь уже осознанно. Отправляясь в мир мертвых, Лира должна была оставить своего деймона, Пантелеймона. До сих пор я не знал, смогу ли написать об этом, — нет, не в эмоциональном смысле: я не знал, насколько осмысленным будет такой поворот истории. Но теперь, разглядев паттерн, я понял, что это будет не просто осмысленным, а очень важным, — и, наоборот, если я этого не напишу, то потеряется формальный смысл, смысл паттерна.

И тут мне на руку сыграли еще два момента: еще в начале трилогии Магистр Иордан-колледжа предсказывает, что Лиру ожидает великое предательство, и добавляет, что предательницей окажется она сама и это станет для нее ужасным ударом. Когда я писал эти слова, я думал, что предательством станет то, что Лира поведет Роджера на смерть. Она будет верить, что спасает Роджера, но невольно приведет его в самое опасное место, где он и погибнет. Но через несколько лет, дойдя до эпизода с путешествием в мир мертвых, я понял, что слова Магистра с тем же, а то и с большим успехом могли означать, что Лира предаст Пантелеймона. И, конечно, я тут же подумал: как хитро! Я опять направил читателей по ложному следу: они, верно, решили, что уже видели великое предательство Лиры, а она возьмет и совершит нечто еще более страшное. Ничего-то они не знали! Хотя, конечно, это я ничего не знал.

Вторым подспорьем мне стали ведьмы. Одна из причин, по которым ведьмы кажутся людям вроде Лиры такими странными и даже сверхъестественными, — в том, что ведьмы могут расставаться со своими деймонами. Деймон может на время покинуть ведьму и отправиться в дальние странствия, но при этом сохранять с ней тесный мысленный и эмоциональный контакт. Каким образом им это удается и почему, я не знал; первоначально это была просто эффектная деталь, подчеркивавшая необычность и чужеродность ведьм. Но когда (опять-таки гораздо позже) я задумался, как воссоединить Лиру с Пантелеймоном, я вспомнил эту деталь и задним числом придумал инициацию, которую проходят молодые ведьмы: они уходят в пустынное, безлюдное место, куда деймонам путь закрыт, и добровольно переносят муки разделения со своим деймоном. Но в отличие от насильственного отсечения человека от деймона это мучительное испытание дает им особую силу — способность сохранять связь с деймоном даже на большом расстоянии. Эту же силу обретают Лира и Уилл — для них это своего рода компенсация за страдания, которые они перенесли, оставив своих деймонов на берегу и отправившись в страну мертвых. Вот как полезно бывает оставлять много «хвостов», когда пишешь длинную историю: подойдя к финалу, можно подобрать их все и аккуратно увязать друг с другом разные линии.

И наконец — возвращаясь к образной схеме бинарного деления, — Лира теряет способность понимать алетиометр, а затем происходит то, из-за чего многие юные читатели огорчились больше всего, — Лире приходится расстаться с Уиллом. Но такой финал сильнее, чем если бы они остались вместе; и, на мой взгляд, одна из причин, по которым он лучше другого, более радостного финала, — в том, что он следует главному формальному паттерну всей истории: принципу разделения того, что было единым целым.

Итак, Марк Тернер и его теория образных схем подвернулись мне под руку в самый подходящий момент: благодаря им я увидел то, чего не замечал раньше, и смог сознательно это усилить. А следующая цитата хорошо иллюстрирует обратную ситуацию — то, что происходит, когда в неподходящий момент в вашу работу вмешивается критик:

«Она выглядит не только растерянной, но и решительной», — с восхищением подумала леди Ханна, а Магистр заметил и кое-что еще: детская, неосознанная грация исчезла и Лира стесняется своего повзрослевшего тела.

Янтарный телескоп, с. 518

Не знаю, как устроены другие сочинители, но лично я никогда не начинаю историю с темы. Конечно, все мои истории о чем-то повествуют, но я никогда не знаю заранее, о чем. Это выясняется только в процессе. Поэтому мне приходится начинать с картин, образов, сцен, настроений — словно с обрывков сновидения или фрагментов полузабытого фильма. Все мои истории начинаются именно так. Так было и с трилогией: я не понимал, о чем она будет, пока не открыл для себя деймонов (а как я их открыл — скоро расскажу). Точнее говоря, я понял, о чем будет моя история, когда обнаружил, что у детей деймоны меняют облик, а у взрослых — нет. Вот тут-то идея и тема ринулись навстречу друг другу, как искра и струя бензина. На самом деле я не знаю, что из них возникло первым, но стоило им встретиться, как они вспыхнули ярким огнем.

Тема моей истории — конец невинности. Вся трилогия, все 1200 страниц, — это такой громоздкий комментарий к изумительному очерку Генриха фон Клейста о театре марионеток (позже я вернусь к нему и расскажу подробнее), а сам очерк в свою очередь — необыкновенно изящный комментарий к третьей главе Книги Бытия. И об этом же повествует восьмая Дуинская элегия Рильке.

Историю Адама и Евы я считаю основополагающим мифом о том, почему мы такие, какие есть. Вкусив плод от древа познания, мы отделились от природы, потому что приобрели способность размышлять о ней и о самих себе. Это и есть изгнание из райского сада. И вернуться обратно мы не можем, потому что путь нам преграждает ангел с огненным мечом; если мы хотим снова обрести блаженство, которое испытывали, когда были едины со всем сущим, надо идти не назад, а вперед (говорит Клейст), чтобы обойти весь мир по кругу и вернуться в рай, так сказать, с черного хода. Иными словами, о невинности надо забыть — ее больше нет; нет смысла тосковать о прошедшем детстве и упиваться нездоровой ностальгией; надо повзрослеть. Надо оставить в прошлом бессознательную благодать детства и отправиться на поиски совершенно другого качества — а именно мудрости. А чтобы обрести мудрость, нам придется усвоить весь опыт, доступный человеку. Придется идти на компромиссы, пачкать руки, страдать, трудиться в поте лица и учиться.

В невинности никакой мудрости нет; мудрость не может быть невинной. И это очень больно и очень трудно, но это — единственный путь; и в конце этого пути мы обретем — если не сдадимся и не опустим руки — новое понимание мира, более глубокое, полное и богатое, чем было у нас до того, как мы вкусили плод познания добра и зла.

Именно поэтому Лира перестает понимать алетиометр. Эта способность была у нее врожденной; она приобрела ее без всякого труда, словно некий дар свыше; но дар этот уходит безвозвратно — остается только память о том, как легко, уверенно и быстро она когда-то читала символы. Но моя история — вовсе не о том, как прекрасно быть ребенком, и главный ее принцип — не сожаления и ностальгия по прошлому. Это история о том, что необходимо взрослеть, и главный ее принцип — реализм и надежда.

Так вот, я собирался рассказать, что происходит, когда сталкиваешься с критиком в неподходящий момент. Случилось это из-за того, что раздумья о грехопадении и обо всех смыслах этого мифа естественным образом навели меня на мысль о гностицизме. Очень модная тема этот гностицизм: сейчас он у всех на слуху. Изначальный гностический миф повествует о том, как некий лжетворец Демиург создал наш материальный мир, чтобы заточить в нем искры истинной божественности, отпавшие от настоящего Бога — невообразимо далекого от нас истинного Бога, — в котором был их источник и дом. Соответственно, задача тех, кто познал истину, — задача гностиков, заключается в том, чтобы вырваться на свободу из материального мира и отыскать обратный путь.

В наши дни к этому мифу обращаются многие: на высоколобом конце спектра — именитый литературный критик Гарольд Блум со своими «Знаками нового тысячелетия», а на популярном — «Секретные материалы», «Матрица» и «Шоу Трумана» (да, и то, и другое, и третье — гностицизм чистой воды!). Весь этот мир (как бы говорят они нам), мир, который можно увидеть и потрогать, мир власти, политики и правительства, официальных заявлений и международных корпораций, — все это лишь иллюзия и фальшивка, огромный заговор с целью поработить нас и держать в невежестве. «Истина там, за пределами»[16], — говорит агент Малдер в «Секретных материалах».

Гностический миф — очень мощная история: он глубоко драматичен и ставит в центр всего происходящего нас, людей, и ситуацию, в которой мы оказались. И он как будто бы объясняет, почему столь многие из нас несчастны, чувствуют себя не у дел, ощущают себя оторванными от мира и от всего, что приносит радость и смысл жизни. Мы не чувствуем себя в этом мире как дома, говорит он, потому что этот мир — не наш дом. Но тот, кто знает правду, может отыскать выход.

Чтобы еще глубже погрузиться в этот завораживающий миф, нам не хватит времени, но меня, разумеется, заинтересовала его связь с историей грехопадения, потому что и то, и другое — это истории о знании. Единого и официально принятого гностического учения не существовало, но некоторые секты, время от времени оказывавшие влияние на раннехристианскую мысль (до тех пор пока христиане не осудили все варианты гностицизма разом как еретические), поклонялись тому самому Змею, который помог Адаму и Еве увидеть истину, спрятанную от них демиургом, ложным богом.

Поэтому я с большим интересом читал все высоколобые книжки о гностицизме, какие удавалось найти, и, разинув рот, поглощал всю популярную продукцию на ту же тему. И вот, когда я уже дописал «Янтарный телескоп» до середины, мне попалась книжка Э. Д. Наттела под названием «Альтернативная Троица: гностическая ересь в сочинениях Марло, Мильтона и Блейка». Это оказался настоящий кладезь полезной информации, удачных догадок и неожиданных взаимосвязей; я схватил ее с восторгом и прочел, не отрываясь, а когда дочитал, внезапно обнаружил, что не могу писать дальше. «Альтернативная Троица» загипнотизировала меня и ввергла в полную неподвижность. Наттел так интересно рассуждал и приводил такие убедительные примеры, что под его влиянием я невольно начал сомневаться в собственной истории: «Да, пожалуй, тут я немного ошибся… и, конечно же, стоило немного четче провести линию офитов… и он, должно быть, прав: Мильтон говорит о Сатане то-то и то-то, а значит, нужно еще раз подумать, что сказать насчет того-то и того-то… а если Блейк относился к змею неоднозначно, то я, пожалуй, вступлю на зыбкую почву, когда примусь за следующую главу…»

Одним словом, после книги Наттела я только и мог, что ползать мышью по дому чужого интеллекта, стараясь ничего не нарушить, не нашуметь и не наделать ошибок. И все из-за того, что книга попалась мне в неподходящий момент, когда моя история еще не оформилась окончательно.

Из этого тупика меня вывел Блейк (о чем я рассказываю подробнее в эссе «Я должен сотворить Систему»). Я вспомнил его строчку: «Я должен сотворить Систему, чтоб не стать рабом чужих систем»[17], — и все как рукой сняло. Я подумал: а ведь и правда! Я могу говорить, что хочу. И если я разойдусь во мнениях с Мильтоном, Блейком и Э. Д. Наттелом — что ж, тем хуже для них. Бывают такие времена, когда к критике стоит относиться так же, как бессмертный Берти Вустер из книг П. Г. Вудхауса полагал нужным относиться к сыпи. Принимая ванну однажды утром, он заметил, что у него на груди появились пятнышки. «Я бы не рекомендовал чесать их», — сказал Дживс. «Ты неправ, — возразил Берти. — Этим пятнышкам требуется твердая рука»[18]. Так вот, по моему мнению, критикам тоже иногда требуется твердая рука.

Чтобы закрыть тему гностического мифа, добавлю, что моя система (мой собственный миф, если угодно) в одном определяющем отношении противостоит гностической: в моей истории первостепенную, абсолютную важность имеет «физический мир», потому что «он — наша истинная родина и всегда был ею», как говорит один из духов в стране мертвых. Лира узнаёт об этом случайно, когда духи начинают упрашивать ее рассказать что-нибудь о мире живых, напомнить им о ветре и солнечном свете; и Лира понимает, что на этот раз ее фантазии — все эти нагромождения нелепых выдумок — будут неуместны. И она рассказывает духам кое-что из того, что происходило на самом деле, изо всех сил стараясь передать слушателям запахи, звуки и образы, все чувственные впечатления, всю осязаемую ткань реального мира. Она расстается с фантазиями и становится реалисткой. (И то же самое происходит с историей в целом: она движется от фэнтези к реализму. Именно поэтому в финале трилогии Лира отправляется в школу: поистине жестокое разочарование для некоторых критиков, ученых и даже учителей, для которых, похоже, само понятие образования утратило все свое благородство и моральную ценность и перестало вызывать чистый и страстный восторг.)

Так или иначе, рассказывая свою правдивую историю, Лира, к своему изумлению, видит, что гарпии, сторожившие и мучившие духов в стране мертвых, бросили все свои дела и тоже внимательно слушают. Оказывается, они тоже изголодались по правде — правде о мире, правде о жизни. И Лира заключает с ними сделку: отныне каждый дух, пришедший в страну мертвых, должен будет рассказать им свою историю — честную историю о себе и о своей жизни. И тогда гарпии проводят этого духа к выходу в верхний мир, где он наконец-то сможет раствориться в живой физической вселенной и освободиться от скорби и тоски — неизменных спутников бессмертия. Итак, моя ересь — в том, что вечную жизнь я считаю не наградой, а жесточайшим наказанием, которому Бог подвергает нас за греховное стремление взрослеть и набираться мудрости.

Кроме того, подразумевается, что если вы всю жизнь будете бездельничать, смотреть телевизор и играть в компьютерные игры, вам не найдется о чем рассказать гарпиям в мире мертвых, и вы останетесь там навсегда.

Последний отрывок, который я хочу прокомментировать, — это совершенно простой и прямолинейный диалог. Лира бежит от миссис Колтер и останавливается у кофейного киоска, где привлекает к себе внимание мужчины, изображенного здесь на иллюстрации.

Иллюстрация автора к 6-й главе «Северного сияния»

Деймон, сидящий у него на плече, — лемур. Теперь представьте себе, что этот персонаж говорит благородным, хорошо поставленным голосом Лесли Филлипса, — и вы сразу поймаете верную интонацию.

Итак, он заводит разговор с Лирой:

— Куда же это ты идешь, одна?

— Мне надо встретиться с отцом.

— А кто он?

— Он убийца.

— Кто?

— Я же сказала: убийца. Это его профессия. Сегодня у него заказ. Тут у меня чистая одежда, потому что после работы он обычно весь в крови.

— А! Ты шутишь.

— Нет.

Лемур пискнул и, спрятавшись за голову мужчины, выглянул оттуда. Лира невозмутимо допила кофе и доела сэндвич.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Я вижу, отец выходит. Вид у него немного сердитый.

Северное сияние, с. 101

На примере этого отрывка я коротко объясню, почему диалог писать проще, чем повествование. Когда персонажи прочно обоснуются в вашем воображении, вы без особого труда начнете слышать, что они говорят друг другу. Они сами будут подсказывать слова, вам останется только записывать. Видеть, что они делают, тоже можно, но это будут не слова, а картинки, зрительные образы. Слова для описания этих картинок вам придется подбирать самостоятельно, а это уже не так просто. Как лучше написать: «Она остановилась у кофейного киоска…»? Или «Лира увидела кофейный киоск и остановилась…»? Или, может быть, так: «Увидев кофейный киоск, Лира решила остановиться…»? Описать эту ситуацию можно сотнями способов, и всякий раз приходится выбирать, какой из вариантов сохранить, а какие — отвергнуть.

Я в итоге остановился на следующем:

На перекрестке возле большого универсального магазина, чьи окна ярко освещали мокрый тротуар, стоял кофейный киоск: маленький домик на колесах с прилавком, [над которым поднимался деревянный навес]. Оттуда шел желтый свет и пахло кофе. Хозяин в белом халате, облокотившись на прилавок, разговаривал с двумя или тремя покупателями.

Лиру потянуло туда. Они бродили уже час, было холодно и промозгло.

Северное сияние, с. 100

Я последовал принципу целесообразности: добавил несколько визуальных деталей (желтый свет, сияние витрин, мокрый тротуар), чтобы при желании любой смог представить себе эту сцену в красках, — но не слишком много, чтобы они не тормозили ход событий и читателю не пришлось дожидаться, пока я продемонстрирую все свое мастерство в сочинении описаний. Но каждую фразу пришлось продумывать и отбрасывать альтернативы. И вот теперь, глядя на этот отрывок снова, я понимаю, что про деревянный навес лучше было бы написать, что он был подвешен, а не поднимался, потому что «поднимался» подразумевает движение, а навес, естественно, был неподвижным. Такого рода вещи приходится обдумывать постоянно — и никто не застрахован от ошибок. На самом деле это не так-то просто.

Но когда Лира говорит: «Я же сказала: убийца», — и так далее, тут особо думать было не о чем. Я внес всего одну поправку на весь диалог: после слов «Я вижу, отец…» я начал было писать «уже здесь», но остановился, не дописав, и переправил на «выходит». Так получилось живее, как будто он не просто стоит где-то поблизости, а приближается. И на этом все. Диалоги мне даются гораздо легче повествовательных отрывков.

И, думаю, в этом я не одинок. Даже не думаю, а точно знаю. Когда я преподавал в школе, детям в возрасте примерно от десяти до тринадцати лет, я обратил внимание: когда они пишут сочинения, с диалогами многие справляются гораздо лучше, чем с описаниями. Во многих случаях они, сами того не подозревая, писали не сочинения, а киносценарии, хотя и не понимали, как делать переходы между сценами и как описывать то что, видели мысленным взором, — короче говоря, не умели добавлять режиссерские ремарки. А вот что у них получалось очень хорошо, так это переносить на бумагу то, что они слышали у себя в голове, потому что эти слуховые образы с самого начала были облечены в слова. Может быть, диалоги давались им легче описаний, потому что эти дети всю жизнь смотрели кино и телевизор, а может, диалоги по самой своей природе пишутся легче, — не знаю.

Но самое важное — удерживать все это (все, о чем я сегодня говорил, — сочинительскую часть и часть писательскую; формальные паттерны и тему, как только вы ее осознаете; правильную точку для постановки камеры, позицию рассказчика по отношению к персонажам и все такое прочее) в относительном равновесии. Честно говоря, в формате романа добиться этого в совершенстве невозможно. Если хотите написать нечто совершенное, пишите хокку. В любом достаточно объемном тексте что-то обязательно пойдет не так: будут отрывки с неправильно расставленными акцентами; будут места излишне мрачные или, наоборот, чересчур оптимистичные; будут персонажи, которые так и не оживут. И когда через год-другой вы перечитаете свою книгу, все эти недостатки бросятся вам в глаза. Но это значит только одно: в следующий раз нужно постараться сделать лучше.

И если вы делаете то же, что и я, — пишете не литературу, а истории, — постарайтесь убрать себя с глаз долой. Читателям (в особенности юным) вы совершенно неинтересны — равно как и ваша мучительная постмодернистская рефлексия и беспокойство обо всем том, о чем полагается беспокоиться при работе с текстом. Читатели просто хотят знать, что будет дальше.

Вот и расскажите им.

А для того чтобы это сделать, чтобы рассказать историю, нужно придумать какие-нибудь интересные события, выстроить их в правильном порядке, выявив взаимосвязи, а затем изложить все это как можно более внятно. При этом надо снабдить читателя визуальными подсказками, чтобы он понимал, где именно разворачивается та или иная сцена, кто в ней присутствует, в какое время суток это происходит и откуда падает свет; и если вы ясно укажете, кто из персонажей говорит те или иные слова и какие именно; если вы поставите камеру в самое лучшее место и не будете передвигать ее без необходимости, — короче говоря, если вы более или менее справитесь со всеми этими задачами, то можно надеяться, что читатель (если повезет) останется с вами до самого конца истории, а когда выйдет ваша следующая книга, купит и ее.

Ну вот, полагаю, я сказал достаточно. Спасибо, что выслушали. Если будут какие-то вопросы, я попытаюсь на них ответить, а если не буду знать ответов, не волнуйтесь — я их сочиню.

Эта лекция была прочитана в Оксфорде, в колледже Сент-Кросс 21 мая 2002 года.

Мне всегда казалось занятным, что кинематографисты говорят об историях так много, а писатели, наоборот, так мало. Отчасти, конечно, это объясняется тем, что фильм — это коллективное предприятие, в которое к тому же вкладывают много денег, а люди, вложившие во что-то свои деньги, особо склонны беспокоиться о том, чтобы получить их обратно с прибылью. Разумеется, они горячо заинтересованы в том, чтобы история получилась без сучка и задоринки.

Но важно еще и то, что книги мы пишем в одиночестве. Мы не обязаны обсуждать их с кем-то до тех пор, пока не допишем, — и, более того, этого вообще лучше не делать. Лично я просто не могу ни с кем говорить о романе, над которым еще работаю, потому что все, кроме того предложения, которое я пишу прямо сейчас, остается условным и может измениться в любой момент, — даже в том, как закончится это конкретное предложение, я и то не уверен.

Генрих фон Клейст: о театре марионеток

Изящество утраченное и вновь обретенное

Об одном необычайно сильном и вдохновенном эссе — и о том, как оно повлияло на «Темные начала»

Подчас благодаря счастливому случаю или судьбе, а то и воле непостижимого рока на нашем пути точно в нужное время попадается нужное произведение искусства — и производит сильнейшее впечатление. Мы открываем над головой зонтик со стальными спицами за секунду до того, как с небес грянет молния.

Именно это и произошло со мной в один прекрасный день 1978 года, когда в литературном приложении к «Таймс» я наткнулся на автора, о котором никогда раньше не слышал. Его имя было Генрих фон Клейст, а статья называлась «О театре марионеток» (перевод и предисловие Идриса Перри). Клейст написал это эссе в 1810 году, когда ему было тридцать три года. Еще через год он умер.

Для меня оно стало настоящим откровением. Это необычное эссе, совсем короткое и на первый взгляд очень простое: небольшая история в виде диалога двух друзей. Два вдумчивых, интеллектуальных господина по обыкновению вдумчиво, хотя и непринужденно беседуют о куклах, об изяществе, о человеческом разуме — и о том таинственном мгновении, когда мы вдруг обретаем самосознание. Такое случается с каждым, в отрочестве, — совсем как в этой чудесной зарисовке Клейста:

Года три тому назад я познакомился на купаниях с одним молодым человеком, необычайно изящным во всех проявлениях. Лет ему было около пятнадцати, но на нем уже лежала легкая тень того тщеславия, что рождается благосклонностью женщин. Так вышло, что незадолго до того мы видели в Париже статую мальчика, вытаскивающего из ноги занозу. Литые копии ее встречаются очень часто и имеются почти во всех немецких собраниях. Изваяние пришло ему на память перед большим зеркалом — он как раз поставил ногу на табурет, чтобы вытереть ее, и увидел свое отражение. Юноша улыбнулся и поделился своим открытием со мной.

Я тоже заметил сходство одновременно с ним, однако… сам не ведаю почему, то ли желая испытать уверенность его грации, то ли из стремления умерить его тщеславие, пока не поздно… одним словом, я рассмеялся и сказал, что все это лишь игра воображения. Он покраснел и снова поднял ногу — нарочно, чтобы мне показать, — но попытка, как и следовало ожидать, не удалась. В смятении он принялся задирать ногу — в третий раз, в четвертый, в десятый, но все было тщетно. Юноша оказался совершенно не способен воспроизвести то самое движение. К чему это я? Все его потуги выглядели так смехотворно, что я лишь с огромным трудом сумел удержаться от хохота.

С того дня — с того самого мгновения — мальчик необычайно переменился. Теперь он целыми днями простаивал перед зеркалом. Очарование облетало с него лепесток за лепестком. Нечто незримое и непостижимое сковало, будто стальной сетью, свободную игру его жестов, и уже через год от той милой грации, что дарила живейшее наслаждение всякому, кто на него смотрел, не осталось и следа. Есть еще один человек, поныне живущий и ставший свидетелем этой странной и прискорбной перемены, — он может подтвердить мой рассказ слово в слово.

Тема заинтересовала меня, во-первых, из-за «Песен невинности и опыта» Уильяма Блейка, которые я чту и люблю: Блейк говорил, что написал их, чтобы показать два эти противоположные состояния человеческой души. Во-вторых, потому что мои собственные детство и отрочество вспоминались еще совсем свежо и мучительно, хоть и остались позади уже пятнадцать лет назад. И в-третьих, потому что в 1978 году я работал учителем в школе, и ученики у меня на глазах переживали именно те изменения, о которых писал фон Клейст.

Всякий преподаватель знает, с какой замечательной свободой и выразительностью (вот оно, то самое природное изящество!) дети, например, занимаются живописью: они размазывают краску, не зная ни колебаний, ни сомнений, ни какой-либо неуверенности в себе, — ничто их не смущает. Но вот дети вырастают, и происходит нечто странное: они начинают видеть разницу между тем, что умеют они, и тем, что умеют состоявшиеся, опытные художники. До них внезапно доходит, что их картины выглядят неуклюже, неловко, наивно — одним словом, по-детски, и ребенок в одночасье теряет способность творить свободно. Словно какой-то паралич сводит ему руки. «Нет, я совсем не умею рисовать и никогда не умел», — говорит он. И больше за кисть не берется.

Былая непринужденность тает, как дым. Выражаясь словами фон Клейста, нечто незримое и непостижимое сковывает, будто стальной сетью, свободную игру его жестов.

Конечно, это смущение, эта неловкость связаны еще и с сексуальным пробуждением. Тело начинает меняться, в крови бушуют незнакомые гормоны, и нам каждый божий день приходится сражаться с величайшей социальной проблемой — собственным смущением.

Как бы там ни было, я очень хорошо замечал этот странный эффект, эту стальную сеть, сковывающую моих учеников, этот мучительный переход — и вспоминал свое собственное отрочество и прелюбопытное двойственное ощущение, которое я тогда испытывал: ужасную неразбериху в делах физических и одновременно невиданное расширение умственных горизонтов. Именно тогда я открыл для себя живопись и поэзию — и это было как открытие нового континента: новые формы знания, новые способы понимания, необозримые перспективы возможностей.

И тогда я понял, почему Клейст решил увязать эти два столь различных образа: марионеток на рыночной площади и историю об искушении и грехопадении в Эдемском саду. Еву соблазнили не богатство и любовь — ее соблазнило знание. Отведай этого плода, сказал Змей, и станешь подобна богам, знающим добро и зло. И тогда, соблазненные головокружительным обещанием знания, первые люди отведали запретный для них плод.

Первым следствием их поступка стало смущение. «И узнали они, что наги», — потому что раньше им это в голову не приходило. За новое знание всегда приходится платить. Как медведь (он появляется у фон Клейста позже) без труда отражает удар меча, потому что разум его не смущен знанием; как марионетки с непринужденной грацией болтаются на веревочках, потому что собственной воли у них вообще нет; как прекрасный юноша, не раздумывая ни секунды, принимает позу не менее прекрасного произведения искусства, — так и Адам с Евой в изначальном своем состоянии были полны невинности и изящества. Но стоило им отведать плода, как разум их открылся, а вместе с самосознанием пришли рефлексия, неловкость, смущение, страдание и боль.

Это действительно происходит с каждым — каждый день, повсюду вокруг нас. Всякое дитя рождается в Эдемском саду, и всякое дитя рано или поздно из него изгоняют — и обратного пути больше нет. Как совершенно справедливо отмечает фон Клейст, однажды утратив невинность, ее уже не вернуть: ангел с огненным мечом стережет врата потерянного рая. Идти остается только вперед — в жизнь, в самую ее глубину, навстречу трудностям, компромиссам, предательствам и разочарованиям, которые неизбежно встретятся нам на пути.

Но не все так мрачно. Есть и награда, и она поистине велика. Говоря словами фон Клейста, мы можем в конце концов вернуться в свой рай — с черного хода, обойдя мир вокруг. Благодать и изящество, которых мы лишились, обретя знание, бывают двух видов: изящество и благодать марионетки, не обладающей разумом, — с одной стороны, и благодать и изящество бога, чей разум бесконечен, — с другой. Невинность на одном конце спектра — и мудрость на другом. Но если мы хотим найти мудрость, которая приходит лишь с опытом, невинность придется оставить позади.

Очень долго эссе фон Клейста и все его скрытые и явные смыслы не шли у меня из головы, хотя писать об этом я не собирался. Что можно добавить к тому, что и так совершенно? Оно просто стало неотъемлемой частью моего образа мыслей.

А потом в один прекрасный день я начал сочинять длинную историю, жанр которой можно определить только как фэнтези — никогда раньше я на подобное не замахивался. Там был другой мир, были арктические пустыни и готические интриги; там были колоссальные фигуры, воплощающие моральную тьму и свет, — хотя причины и следствия их титанического конфликта были мне пока совершенно неясны. А начиналось все с маленькой девочки, которая вошла в комнату, куда ей нельзя было заходить. Когда вслед за ней вошел кто-то еще, ей пришлось спрятаться и невольно подслушать разговор, значение которого она не вполне поняла, — но эти слова наполнили ее восторгом и ужасом…

Смею предположить, что многие писатели начинают работу над книгой с темы, которую хотят осветить, и только потом подыскивают подходящий сюжет и персонажей, способных воплотить разные стороны внутреннего конфликта. Но у меня так никогда не получалось. Этот подход кажется мне механистическим, надуманным. Я понятия не имею, какова тема моей книги, пока история не наберет обороты.

И лишь изрядно продвинувшись с этой историей, набросав больше дюжины версий первой главы и узнав, что у Лиры есть деймон по имени Пантелеймон, который умеет менять облик и является частью ее личности, я понял, о чем будет моя книга. Тема открылась мне в тот момент, когда я осознал, что детские деймоны могут меня форму, а взрослые — уже нет.

Я уже знал достаточно о том, как устроены истории, чтобы понимать: если какой-то элемент не помогает развитию, он будет ему мешать. Если деймоны всех персонажей будут постоянно превращаться в разных животных, читателю это вскоре наскучит — а вместе с ним и мне, потому что никакого смысла в этом не будет. Получится просто глупая декорация, бесцельная и невыразительная.

Зато если разница между детьми и взрослыми окажется настолько буквальной и наглядной…

И если темой всей книги станет именно этот переход от невинности к опыту…

Тогда передо мной откроются поистине безграничные возможности — в том числе и шанс через столько лет воздать по заслугам темам, так легко, так изящно поднятым в эссе фон Клейста о театре марионеток. Если мы хотим мудрости, придется отказаться от невинности…

Именно это и происходит, когда Лира в финале «Темных начал» перестает понимать алетиометр: ее невинность осталась позади. И с писателями так называемого золотого века детской литературы я не согласен именно в этом — в их понимании невинности. Слишком многие из них считают детство изначальным раем, а его утрату — трагедией, на которую мы обречены всю жизнь оглядываться с ностальгией и скорбью.

Подобную точку зрения я не разделяю. Будь это так, Лира осиротела бы навеки и до конца своих дней оплакивала бы потерю дара и смерть детства. Думаю, к взрослению можно и нужно относиться более светло — и даже найти в себе силу приветствовать его приход, а вместе с силой — и надежду. В чудесном эссе Клейста я обрел ключ к тому, как это сделать.

Один из друзей, беседовавших о куклах, оказался танцором, и танцу он прилежно учился. Понадобилось много трудов, усилий и дисциплины, чтобы после долгих мук и разочарований хотя бы начать обретать мастерство. Кукла в его жизни осталась позади — теперь он был на пути к тому, чтобы стать богом. И вот здесь-то, подумалось мне, и скрыт ключ для Лиры. Взрослые толкуют символы алетиометра с помощью справочников — иными словами, посредством разума. Им приходится искать значения и осознанно проводить между ними связи — в отличие от юной Лиры, которая проделывает все это интуитивно, со стремительностью и грацией зверька или птички. Такой рассудочный способ работы с алетиометром наверняка представлялся ей ужасно неуклюжим, медленным, приземленным, прозаическим.

Но рано или поздно, говорят ей друзья, после долгих трудов и учения она сможет работать с инструментом гораздо лучше и глубже, а ее толкования станут вернее, осознаннее и во всех отношениях богаче, чем в детстве. На пути к этой цели ей предстоит много работы, много страданий и неудач — но зато у нее будет цель и этой цели можно достичь.

Здесь-то на сцену и выходит надежда. Надежда любой человеческой жизни — что мы можем научиться чему-то правильному, чему-то истинному, и передать это умение дальше.

Я признателен фон Клейсту не только за эту позаимствованную у него тему. В его эссе есть медведь — и в моей истории он тоже появился. Я даже украл у его медведя один эпизод и подарил своему. Да простится мне эта кража, тем более, что я все равно не смог бы присвоить эту сцену, не привлекая внимания к первоисточнику. Моя история куда длиннее, чем у Клейста, но это потому, что я не так гениален, как он. Клейст сумел втиснуть в две с половиной тысячи слов то, на что у меня ушла тысяча двести страниц. Но я все же думаю, что в моей истории найдется несколько событий, способных развлечь читателя, и несколько персонажей, достойных сочувствия и интереса.

Во всяком случае, я на это надеюсь. Таков мой способ поблагодарить провидение, случай или судьбу за ту незабываемую молнию.

Это эссе составлено из двух источников: из речи, прочитанной в 2004 году в Национальном театре перед постановкой «О театре марионеток», и из предисловия к изданию «Темных начал» (Folio Society, 2008).

Как я уже говорил, эссе фон Клейста впервые попалось мне в 1978 году, когда информация хранилась только на физических носителях. Поэтому мне пришлось вырезать статью с этим эссе из литературного приложения к «Таймс» и обклеить скотчем со всех сторон (бумага постепенно изнашивалась и обтрепывалась по краям). То были далекие времена; еще совсем недавно, чтобы оставить какой-то текст себе, его вообще нужно было переписывать от руки — почти как в Средние века. Но к тому времени, когда я смог отдать фон Клейсту дань уважения в послесловии к «Янтарному телескопу», уже настала эпоха Интернета, и всякому заинтересовавшемуся читателю достаточно было набрать название в поисковике — и уже через секунду он получал текст в свое распоряжение. Это действительно великая победа, и где бы я был без нее, но я до сих пор помню, как держал в руках настоящее сокровище — по-трепанную газетную страницу с бесценным грузом слов. Она и сейчас у меня.

Потерянный рай

Предисловие

О поэтике, сюжете и настроении великой эпической поэмы Мильтона — и о том, как она повлияла на «Темные начала»

Есть такой старый анекдот: пожилой сельский джентльмен, эдакий полуграмотный пропойца, сидит у камина (веке в восемнадцатом) и слушает, как читают вслух «Потерянный рай». Сам он никогда его не читал и сюжета не знает, но сидит и увлеченно слушает — надо полагать, рядом на столе стоит кружка портера, а распухшая от подагры нога пристроена на скамеечку. И вдруг, в какой-то момент, — бабах кулаком по подлокотнику! И как заорет: «Да чтоб меня! Не знаю, чем дело кончится, но этот Люцифер — чертовски славный парень. Надеюсь, он победит!»

И я того же мнения.

Хоть я и взялся писать предисловие к поэме, я отдаю себе отчет, что по стезе академического образования ушел ненамного дальше этого пожилого джентльмена. Многие сравнения я буду брать из популярной литературы и кино, а не из каких-то высокоинтеллектуальных источников. Образованные — по-настоящему образованные — критики уже исследовали «Потерянный рай» вдоль и поперек. Они уже нашли в нем такое, чего я сам не заметил бы никогда; они связали его с другими произведениями, которых я не читал; они доказали истинность таких утверждений о Мильтоне и его поэме, до каких я бы в жизни не додумался, а если бы и додумался, все равно ни за что бы не доказал.

Поэтому я просто расскажу о том, как я читаю эту великую книгу.

История как поэма

Начну со звучания. Я читаю «Потерянный рай» не только глазами — я проговариваю строки.

Вот отрывок из книги II, строки 636–649:

…Так, сдается, что вдали,

Над морем, в тучах, корабли парят,

Когда их равноденственный муссон

Уносит от Бенгальских берегов

Иль островов Терната и Тидора,

Откуда пряности везут купцы

И, море Эфиопское пройдя,

На Кап кормила держат; Южный Крест

Им правильный указывает путь.

Так выглядел парящий Архивраг

Издалека…[19]

Мне посчастливилось изучать первую и вторую книги еще в средней школе, причем класс у нас был маленький, а наша учительница, мисс Энид Джонс, была привержена прозорливому и старомодному убеждению, что мы хорошо прочувствуем поэму, если первым делом прочтем ее вслух. И вот, сидя в этом крошечном кабинете для шестиклассников в школе Асгол Ардидвей, на равнине под огромной скалой, на которой высился замок Харлех, мы читали «Потерянный рай» по очереди, запинаясь, бормоча себе под нос и путаясь в словах, а мисс Джонс, устроившись за учительским столом, терпеливо помогала нам с произношением, но даже не пыталась обременить наши головы смыслом.

Я уже не помню, достался ли тогда этот отрывок мне или его прочел кто-то другой, но он задержался у меня в памяти на годы и годы и до сих пор внушает мне трепет. «Южный Крест им правильный указывает путь…» — в этих словах мне слышался скрип канатов и досок, и неустанный плеск воды за бортом, и стенания ветра в снастях; виделся пенный след за кормой, тускло поблескивающий зеленым; и темные валы, что вздымаются на горизонте, вечно отступающем вдаль; и неподвижные, верные звезды в бархатном небе; и среди этого всего — рулевой за штурвалом, единственный из всех на корабле, кто не спит и твердой рукой ведет своих спящих товарищей и драгоценный груз через глухую пустыню ночи.

Но для того чтобы увидеть и услышать все это по-настоящему ярко и отчетливо, мне нужно чувствовать строки во рту и произносить их вслух. Достаточно даже шепота — вовсе не обязательно горланить во всю мочь и беспокоить соседей, но обязательно нужно ощущать, как воздух скользит по языку и проходит сквозь губы. Нужно, чтобы в чтении участвовало тело.

Не мало мрачных, вымерших долин

Они прошли, не мало скорбных стран

Угрюмых миновать им довелось,

И огненных и ледовитых гор,

Теснин, утесов, топей и болот,

Озер, пещер, ущелий, — и на всем

Тень смерти; целый мир, где только смерть

Владычествует, созданный Творцом

В проклятие, пригодный лишь для Зла;

Где живо мертвое, мертво живое,

Где чудищ отвратительных родит

Природа искаженная, — одних

Уродов мерзких; даже страх людской

Таких не мог измыслить; в сказках нет

Подобной жуткой нежити: Химер

Убийственных, Горгон и гнусных Гидр.

Книга II, строки 618-628

Читать стихи вслух, не вполне понимая их смысл, — это очень занятный и непростой опыт. Это как если бы вы внезапно открыли, что умеете играть на органе. Перезвоны и раскаты звука, мощные ритмы и богатые гармонии — все это теперь в вашей власти; и по ходу чтения вы начинаете понимать, что само звучание слов, которые вы произносите, — не последняя из причин, по которым эти слова стоят на своих местах. Само звучание — часть смысла, и эта часть оживает лишь тогда, когда вы читаете вслух. И на этом этапе действительно неважно, понимаете ли вы все до конца: вы уже гораздо ближе к поэме, чем любой, кто сидит над нею молча, выискивая смыслы и отсылки и трудясь над выписками и примечаниями.

Кстати, если при этом еще и слушать музыку в наушниках, вы не поймете вообще ничего.

И об этом не следует забывать — особенно тем, кто работает в сфере образования. Мне встречались преподаватели и студенты, учившиеся на преподавателей, которые полагали, будто поэзия — это всего лишь причудливый способ облечь простую мысль в слова таким образом, чтобы она показалась сложной, а задача педагога — помогать ученикам переводить стихи на простой английский язык. В результате классная комната превращается в камеру пыток, в которой безжалостно уничтожается и расчленяется все, что делает стихотворение живым. Никто не объяснил вовремя подобным людям, что поэзия — это, в сущности, волшебство; что форма ее далеко не случайна, потому что именно форма творит магию; и что всякий раз, когда им кажется, будто стихотворение водит их за нос и сбивает с толку, на самом деле оно их околдовывает. И если они уступят, поддадутся чарам и согласятся принять их с радостью, то поймут стихотворение гораздо лучше.

Но коль скоро сами они об этом не догадываются, научить других им тоже не под силу. Все, что им остается, — это нагнетать вокруг поэзии атмосферу подозрений, неприятия и враждебности и допрашивать стихи с пристрастием, пока те не признаются, о чем они. Да только признание, вырванное пыткой, недорогого стоит, и все, что можно получить таким способом, — жалкие обрывки информации, банальности и общие места. Впрочем, допросчиков это не волнует. Главное — они сделали все по инструкции, а результаты допроса тщательно записали и свели в таблицу в соответствии с государственной программой. И это мы называем образованием!

Но, как я уже сказал, к счастью меня научили любить «Потерянный рай» до того, как заставили его объяснять. А когда любишь что-то по-настоящему, попытки понять это превращаются из унылой рутины в удовольствие. И если подойти к изучению «Потерянного рая» с этой стороны, то станет очевидно, насколько он богат идеями и суждениями. Даже если бы мы изложили его прозой, он все равно сохранил бы глубочайшую интеллектуальную мощь. Но великим произведением искусства его делает именно поэзия — магическая, заклинательная сила поэзии. Еще в те далекие годы, на школьной скамье, я узнал, что строки «Потерянного рая» способны вызывать не только умственный, но и физический отклик: сердце пускается вскачь, волосы на голове встают дыбом, по коже бегут мурашки. С тех пор именно это и служит для меня критерием настоящей поэзии. И тут я не одинок: этим же критерием пользовался А. Э. Хаусман, который боялся даже думать о стихах во время бритья — чтобы не порезаться.

Поэма как история

«С чего должна начаться моя история?» Как известно всякому сочинителю, это неимоверно важный и в то же время неимоверно трудный вопрос.

Допустим, наша история начнется «давным-давно», как предписывает формула волшебной сказки, но что же именно произошло в эти давние, незапамятные времена? То, с чего вы начнете, предопределит все, о чем вы будете рассказывать дальше, и не только с точки зрения организации событий, но и в плане интонации рассказчика, а также не в последнюю очередь пробудит у читателя симпатию к одним персонажам и антипатию — к другим.

Итак, история «Потерянного рая» начинается после воззвания к «Музе горней», и мы тут же оказываемся в Аду, где терзаются в огне падшие ангелы. И в значительной мере это предопределяет наше отношение ко всем дальнейшим событиям. «Потерянный рай» — это история о демонах, а не о Боге. Падшие ангелы и их предводитель — главные герои поэмы, а небесные ангелы, Бог Отец, Бог Сын, Адам и Ева — лишь вспомогательные персонажи. Кроме того, история начинается с середины, in medias res, — когда первая великая битва уже проиграна и мятежные ангелы только-только начинают приходить в себя после головокружительного падения. Какое великолепное начало! И какой пейзаж!

…Он теперь обвел

Угрюмыми зеницами вокруг;

Таились в них и ненависть, и страх,

И гордость, и безмерная тоска…

Мгновенно, что лишь Ангелам дано,

Он оглядел пустынную страну,

Тюрьму, где, как в печи, пылал огонь,

Но не светил, и видимою тьмой

Вернее был, мерцавшей лишь затем,

Дабы явить глазам кромешный мрак,

Юдоль печали, царство горя, край,

Где мира и покоя нет, куда

Надежде, близкой всем, заказан путь,

Где муки без конца и лютый жар

Клокочущих, неистощимых струй

Текучей серы…

К. С. Льюис отмечает, что для многих читателей важны не просто события истории, а мир, который рождается на страницах книги и в котором происходят эти события. Он сам, например, полюбил романы Фенимора Купера о Кожаном Чулке не просто за «сиюминутную интригу»: его очаровал «весь мир, в котором она разворачивалась, — снег и снегоступы, бобры и каноэ, тропы войны, вигвамы и имена из „Гайаваты“».

Так же относятся к историям и некоторые писатели. Их привлекает определенная атмосфера, определенный род ландшафта; еще не понимая, о чем будет сама история, они уже мечтают побродить по миру, рожденному их фантазией, насладиться его особыми вкусами и звуками. Я не знаю, относился ли к числу таких писателей и Мильтон, но нетрудно заметить, что описание адских пейзажей доставляло ему большое удовольствие, и это бросается в глаза уже с самого начала, с первой сцены, в которой Сатана обозревает свою «пустынную страну».

Первая и вторая книги поэмы полны великолепных и ужасающих ландшафтов, а когда повествование добирается, собственно, до Рая, в книге четвертой, описания достигают таких высот осязаемого наслаждения, что мы как будто ощущаем эти картины на вкус.

Но одних лишь пейзажей и атмосферы для истории недостаточно: должны происходить какие-то события. И если мы хотим, чтобы история получилась достаточно насыщенной и энергичной, немаловажно, чтобы сам главный герой задавал событиям ход, проявлял инициативу. При таком построении сюжета интерес к протагонисту развивается и может превратиться в настоящее восхищение и обожание. Именно это и происходит в поэме Мильтона, когда падшие ангелы, превратившиеся в демонов, собираются вместе и, очнувшись от потрясения, начинают строить планы отмщения.

Месть, как известно, — превосходная тема для истории, во все времена вдохновлявшая сочинителей самого разного толка, от Гомера, Эсхила и Шекспира до Джеффри Арчера. Но нам с вами интересно понять, как управляется с повествованием Мильтон. Хорошо ли он рассказывает историю мести?

На мой взгляд, никто не справился бы лучше. После первой сцены в огненном озере падшие ангелы сходятся на совет в Пандемониуме, чертоге Сатаны, где перед нами в ярких красках предстают один за другим их вожди: Молох — бесстрашный и свирепый воин; Велиал — прекрасный, лживый и пустой, предлагающий «постыдное бездействие»; Маммон, которого заботят лишь золото и прочие богатства… Наконец, Вельзевул, о котором не без уважения говорится, что он «и падший был велик», подводит итог всем высказанным мнениям и призывает собратьев обратиться к другому миру («счастливому жилищу существа, / Прозваньем — Человек») и избрать его мишенью своего возмездия. Мы видим и слышим, как замысел падших ангелов приобретает очертания и плоть; мы ощущаем, как этот замысел вливает силы и решимость в Сатану и его соратников. И мы волей-неволей увлекаемся. Нам становится интересно, как же они осуществят свой план. И даже если мы прекрасно знаем, чем в итоге все кончится, это ничуть не мешает нам любопытствовать. («День Шакала» Фредерика Форсайта — наглядное тому доказательство: даже если мы знаем заранее, что покушение на генерала де Голля оказалось неудачным, нам все равно интересно читать о том, как его пытались убить.)

При этом Мильтон не забывает напомнить нам, что этот замысел впервые пришел в голову не Вельзевулу, а Сатане, и что именно Сатана первым устремляется в опасный путь через пустоши Ада на поиски нового мира. У героя все под контролем.

Итак, с чего начнется история — очень важно. Но по-своему не менее важно и то, чем заканчивается каждая из ее частей (глав, песен и так далее). Здесь главная задача автора — зарядить возникающую паузу напряжением и ожиданием. Популярные сочинители твердо владеют этим приемом: например, именно это проделывает Конан Дойл в конце первого эпизода «Собаки Баскервилей», опубликованного в журнале «Стрэнд» в августе 1901 года. Доктор Мортимер только что описал загадочную смерть сэра Чарльза Баскервиля и упомянул, что рядом с телом остались чьи-то следы. «Мужские или женские?» — спрашивает Холмс, а доктор Мортимер отвечает: «Мистер Холмс, это были отпечатки лап огромной собаки!»

И на этом эпизод заканчивается. Разумеется, от желающих приобрести сентябрьский номер «Стрэнда» не было отбоя.

Общие принципы повествования не зависят ни от темы, ни от выбранных средств и носителей информации. Рассчитайте паузу правильно — и публика сойдет с ума, жаждая узнать, что будет дальше. И тот перерыв в повествовании, который наступает после второй книги «Потерянного рая», создает такую мощную напряженность именно потому, что Мильтон следует этому правилу. Добравшись до врат преисподней и встретившись с их стражами — Грехом и Смертью, Сатана выходит в мир земной — и высоко над головой его взору открывается необъятный простор небес:

И рядом — мир повис на золотой

Цепи, подобный крохотной звезде

В сравнении с Луной. Лелея месть

Неутолимую, проклятый Дух

Торопится туда в проклятый час.

Тут вторая книга заканчивается, и на некоторое время мы остаемся один на один с этим образом. Новорожденный мир, подвешенный на золотой цепи, такой прекрасный и юный… Он еще не знает о том, что ему грозит. Но мы-то знаем! Цитируя Альфреда Хичкока, который разбирался в саспенсе куда лучше, чем большинство других сочинителей, можно показать четверых человек, сидящих за столом и спокойно играющих в карты, а зритель будет ерзать в кресле, сходя с ума от напряжения, — и все потому, что зрителю известно нечто такое, что неизвестно игрокам (например, что под столом у них бомба с часовым механизмом, которая вот-вот взорвется). Так вот, Мильтон тоже это понимал.

Доказательства того, что Мильтон обладал великим даром рассказчика, рассеяны во множестве по всей поэме — перечислить их все просто невозможно. Но стоит взглянуть хотя бы на одно, которое обнаруживается в самом конце «Потерянного рая». Конец — не менее важное место истории, чем начало; настолько важное, что для него тоже возникла традиционная сказочная формула. Но эта формула «и с той поры они жили долго и счастливо» в данном случае явно не подходит. Адам и Ева ослушались веления Божьего, и теперь перед ними открываются последствия сделанного выбора — не только в форме их личного опыта (чувства вины и стыда), но и в видении будущего, которое открывает им ангел Михаил. Первым людям предстоит покинуть Эдем: рай для них потерян безвозвратно. Эту часть истории иллюстрировали многие художники: с визуальной точки зрения сцена и впрямь полна мощного драматизма. Мужчина и женщина заливаются слезами, ангел с огненным мечом изгоняет их из рая — одним словом, все, как на гравюре Медины.

Но при этом история завершается совершенно иным настроением — нежной эмоциональной гармонией, кристально ясной и в то же время глубокой и сложной. Отчасти эта сложность объясняется непростым взаимодействием прошлого и будущего, сочетанием надежды и сожалений, а такую смесь времен и чувств очень трудно передать средствами изобразительного искусства.

Гравюра Майкла Берджесса по рисунку Джона Баптиста де Медины, иллюстрация к двенадцатой книге «Потерянного рая»

Лучший способ ощутить это настроение во всей полноте — прочитать последние строки поэмы вслух (как я советовал выше) и добровольно поддаться их чарам, потому что именно в этой точке поэзия и история сливаются друг с другом в совершенстве и образуют идеальный союз:

Высоко перед строем пламенел,

Пылая словно гневная комета,

Господень меч; его палящий жар

И жгучие пары, как знойный ветр

Ливийский, начинали иссушать

Приятный воздух райский. Михаил

Поспешно предков медлящих повел,

Взяв за руки, к восточной стороне,

К Вратам, и столь же быстро со скалы

Спустился с ними в дол; потом исчез.

Оборотясь, они в последний раз

На свой недавний, радостный приют,

На Рай взглянули: весь восточный склон,

Объятый полыханием меча,

Струясь, клубился, а в проеме Врат

Виднелись лики грозные, страша

Оружьем огненным. Они невольно

Всплакнули — не надолго. Целый мир

Лежал пред ними, где жилье избрать

Им предстояло. Промыслом Творца

Ведомые, шагая тяжело,

Как странники, они рука в руке,

Эдем пересекая, побрели

Пустынною дорогою своей.

«Целый мир лежал пред ними». Эти слова подразумевают не только конец одной истории, но и начало чего-то нового. За первой историей последует еще много других.

«Потерянный рай» и его влияние

Поэма — это вам не какая-нибудь лекция; история, которую рассказывает сочинитель, — не ученый трактат. Поэмы и вымышленные истории воздействуют на нас не посредством логики: они очаровывают, волнуют, трогают душу и вдохновляют. Спору нет, твердая интеллектуальная основа помогает истории устоять под градом интеллектуальных вопросов (как это, несомненно, удается «Потерянному раю»), но все же главная задача истории — повлиять на наше воображение.

Именно так произошло, например, с величайшим из толкователей Мильтона — Уильямом Блейком, всю жизнь черпавшим вдохновение в «Потерянном рае». «Мильтон полюбил меня еще в детстве и показал мне свое лицо», — утверждал Блейк, а в «Бракосочетании Неба и Ада» высказал, пожалуй, самое тонкое и определенно самое лаконичное из всех известных мне суждений о «Потерянном рае»: «Причина, по которой Мильтон писал весьма сдержанно о Боге и об Ангелах и весьма свободно об Аде и о Диаволе, заключается в том, что был он истинным Поэтом и, сам того не ведая, принадлежал партии Диавола»[20]. Непреходящий и страстный интерес Блейка к Мильтону вылился в длинную (и, откровенно говоря, сложную) поэму, которая так и называется «Мильтон», а иллюстрации, созданные Блейком к «Потерянному раю», входят в число самых красивых и изысканных его акварелей.

Влияние Мильтона испытали и другие поэты того периода, в особенности Вордсворт, один из сонетов которого начинается со слов:

Мильтон! Зачем тебя меж нами нет?

Британии ты нужен в дни паденья![21]

Кроме того, в начальных строках своей великой поэмы «Прелюдия» Вордсворт, как будто принимая у Мильтона эстафету, намеренно вторит одной из завершающих строк «Потерянного рая»: «Весь мир передо мной».

С первой публикации «Потерянного рая» прошло почти три с половиной столетия, но влияние его как будто только набирает силу. На сценах театров появляются новые драматические адаптации поэмы, в издательствах выходят новые иллюстрированные издания. «Потерянный рай» по-прежнему помнят и любят.

Что касается меня, то трилогия, которую я назвал «Темные начала» (позаимствовав это выражение прямо из поэмы «Мильтона», из строки 916 второй книги, и приведя соответствующий отрывок в эпиграфе[22]), началась отчасти с воспоминаний о том, как давным-давно мы читали эту поэму вслух на школьной скамье. Когда я обсуждал это с издателем, он вспомнил, что в шестом классе тоже изучал «Потерянный рай», после чего мы некоторое время обменивались любимыми строками, а когда закончили, я обнаружил, что вроде бы согласился написать длинное фэнтези для юных читателей, которое, как мы надеялись, передаст — хотя бы отчасти — атмосферу мильтоновской поэмы, так восхищавшую нас обоих.

Итак, ландшафт и атмосфера «Потерянного рая» стали для меня отправной точкой. Но по мере того как повествование разворачивалось, я заметил, что не только заимствую дух поэмы, но и невольно (возможно, под действием притяжения светила, гораздо более крупного, чем я сам) рассказываю ту же самую историю, что и Мильтон. Впрочем, это меня не смутило: я прекрасно знал, что одну и ту же историю можно рассказать самыми разными способами, а эта история вдобавок была очень хороша и достойна самых разнообразных пересказов.

Однако в любом пересказе неизбежно дают о себе знать личные пристрастия рассказчика. Они проявляются и в расстановке акцентов, и в окраске, которую повествователь придает тем или иным составляющим истории. В моем случае наглядно видно, как живо меня интересует тема искушения и грехопадения и ее подлинный смысл. Что, если запрет на познание добра и зла объяснялся не чем иным, как жестокой ревностью, а нарушение этого запрета следует понимать как отважный и добродетельный поступок? Что, если грехопадение в действительности достойно не сожалений и осуждения, а славы и похвалы? И по мере того как я думал об этом, моя история постепенно превращалась в роман о необходимости повзрослеть и об отказе оплакивать утрату невинности. Я как будто поймал себя на том, что заявляю своим романом: истинная цель человеческой жизни — не спасение милостью выдуманного Сына Божьего, а обретение и передача мудрости, и если мы хотим принести хоть какую-то пользу этому миру, детство нужно оставить в прошлом.

Таков один из возможных способов, которыми современный писатель может рассказать эту великую историю. Я не сомневаюсь, что ее будут рассказывать еще, снова и снова, и всякий раз — по-другому. Мне кажется, что это — самая главная история нашей жизни, история, которая яснее любой другой повествует о том, что значит быть человеком. Но сколько бы раз ее ни пересказали в будущем и сколько бы различных интерпретаций ей ни дали, я не думаю, что кому-то удастся превзойти ту версию, которую создал Мильтон — ослепший, стареющий поэт, потерпевший крах на политическом поприще, но продолжавший диктовать свою поэму дочери, которая день за днем прилежно записывала ее.

Предисловия к двенадцати книгам «Потерянного рая»

Книга первая

Меня восхищает смелость этого зачина — откровенный кураж, с которым Мильтон заявляет о своем намерении обратиться к «возвышенным предметам ‹…› / Нетронутым ни в прозе, ни в стихах» и «пути Творца пред тварью оправдать». Кого оставит равнодушным такое начало? Какого читателя не расположит к себе поэт, отважившийся заявить нечто подобное?

Сама история начинается с картины Ада: мятежные ангелы, потерпевшие поражение, низвергнуты в преисподнюю, в море огня. Разве не очевидно, что с ними покончено навсегда? О чем тут еще рассказывать? Но когда мы доходим до великолепного описания Сатаны, созывающего свои легионы, и читаем, как он закидывает на спину щит, подобный луне, и опирается на копье, по сравнению с которым самая высокая сосна покажется жалкой тростинкой, становится ясно, что история — в надежных руках. Мятежники воздвигают подземный дворец, блистательный и ужасный Пандемониум, и собираются на совет. Они еще поборются. «Итак, — объявляют они, — Открытая иль тайная война!»

Книга вторая

Предводители мятежных ангелов обсуждают планы предстоящей войны и принимают решение соблазнить и переманить на свою сторону новое «существо, / Прозваньем — Человек».

Сатана в одиночку отправляется в путь, чтобы исполнить эту задачу, которая пока еще кажется непосильной. Остаток второй книги посвящен его путешествию к вратам Ада и дальше, через бездну предвечного Хаоса. В заключительных строках взору Сатаны предстает далекий новый мир, подвешенный к небесам на золотой цепи, «подобный крохотной звезде / В сравнении с Луной» и еще не подозревающий о том, какое зло грядет на него из преисподней.

Что не перестает изумлять и волновать меня во второй книге (не считая этого волшебного клиффхэнгера), так это чувственная мощь ее поэтического языка — от начальных строк, в которых мы видим престол Сатаны, затмевающий собою блеск «…расточительных восточных стран, / Что осыпали варварских владык / Алмазами и перлами», и на всем пути через грозные препятствия преисподней, которые Сатана превозмогал так решительно и с такими трудами: «Одолевал болота и хребты, / Стремясь вперед сквозь множество стихий / Разреженных, и плотных, и густых, / И твердых; пробивался головой, / Руками, крыльями, ногами; он / Летел, нырял, пускался вплавь и полз». Никто, даже сам Шекспир, не превосходит Мильтона во владении звуками, музыкой, весом, вкусом и текстурой английского языка.

Книга третья

Третья книга открывается гимном свету и напоминанием о слепоте самого поэта, но тут же — с великолепной уверенностью в себе — Мильтон называет по именам слепых поэтов классической древности, включая ни много ни мало Гомера (Меонида), и вопреки смиренному признанию их превосходства («О, если б равной славы мне достичь!») спокойно заявляет о своем праве числиться среди них.

В этой книге мы встречаем Бога Отца и начинаем понимать, что имел в виду Блейк: первым делом этот Бог предрекает грехопадение человека, после чего немедленно восклицает: «По чьей вине? / Ужели не по собственной?» — и это раздражает, как противное нытье ребенка, пойманного за руку на озорстве и тут же пытающегося переложить свою вину на кого-то другого.

Сатана между тем проникает в земной мир, обхитрив ангела Уриила, — ибо «Притворство разгадать / Ни Ангелам, ни людям не дано; / Из прочих зол единое оно / Блуждает по Земле и, кроме Бога, / По попущенью Господа, никем / Не зримо…». Перед нами одно из доказательств того, что Мильтон стремился, среди прочего, соблюдать психологическую достоверность.

Книга четвертая

Тема психологии продолжается: четвертая книга открывается сценой жестокой внутренней борьбы, разворачивающейся в душе Сатаны. «Везде / В Аду я буду. Ад — я сам», — восклицает он и подводит итог своим размышлениям: «Отныне, Зло, моим ты благом стань». Эта знаменитая речь Сатаны функционально подобна монологам шекспировских героев: она одновременно и движет действие, и раскрывает внутреннюю жизнь персонажа. Не исключено, что это — одно из напоминаний о том, что первоначально Мильтон собирался написать историю грехопадения в форме драмы. Однако никакие декорации и сценические механизмы той эпохи не позволили бы изобразить райский ландшафт — во всей его обширности и со всеми бесчисленными деталями — настолько же подробно и богато, как в поэме.

Описав место действия, Мильтон вводит в повествование Адама и Еву. Первые люди «одарены / Величием врожденным» и предстают «в наготе / Своей державной»; надо полагать, последнее обстоятельство тоже было бы непросто передать на сцене той эпохи, а между тем оно играет во всей истории чрезвычайно важную роль. Сатана наблюдает за их невинной прелестью и восторгом, с которым они принимают все чудеса природного мира, — и душевные муки его уступают место самообману. Сатана принимается подыскивать политические оправдания своему поступку: «… но велят / Общественное благо, честь и долг / Правителя ‹…› / Такое совершить, что и меня, / Хоть проклят я, приводит в содроганье».

Ангелы, подчиненные Гавриилу, начинают подозревать неладное. Облетев дозором райский сад, они находят Сатану, который принял обличье жабы и нашептывает на ухо спящей Еве слова соблазна. Будучи разоблачен, Сатана возвращается к своему истинному облику и дает ангелам отпор, демонстрируя романтический бунт против небесной власти и в то же время раскрывая психологическую сложность собственной натуры: «…и посрамленный Дьявол / Почувствовал могущество Добра. / Он добродетели прекрасный лик / Узрел и об утраченном навек / Печалился…» Хоть Мильтон в итоге и решил писать не для сцены, его повествование осталось глубоко драматичным.

Книга пятая

Предчувствие беды задает тон началу пятой книги. Сатана своими тайными речами внушил Еве тревожные сны. Сам он в этой книге не появляется, как и в трех последующих, но остается главной движущей силой повествования: весь ход событий задан его действиями и все разговоры ведутся только о нем.

Адам и Ева возносят молитву, и Бог посылает к ним ангела Рафаила, чтобы тот предупредил Адама о грозящей опасности и ясно дал ему понять, что в случае чего он не сможет оправдаться, сославшись на неосведомленность. И снова что-то заставляет Мильтона показать Бога Отца как мелочного формалиста (хотя Бога Сына он изображает совсем иначе). В описание встречи Адама и Евы с ангелом Мильтон вставляет любопытные строки, в которых с чрезмерным (на мой взгляд) буквализмом рассуждает о том, способны ли ангелы принимать пищу, и если да, то что происходит с пищей, которую они съели. Вот что происходит, когда повествователь на минуту забывается и теряет из виду динамику истории.

Остаток пятой книги занимает рассказ Рафаила о причинах войны на небесах: Бог Отец объявил о рождении Сына и тем самым пробудил ревность в душе Сатаны и некоторых других ангелов. Мятежные ангелы удалились на север, чтобы обсудить план восстания, и только один из них, Абдиил — «единый Серафим, / Соблюдший верность средь неверных Духов», — выступает против бунтовщиков и возвращается в Божье воинство.

Книга шестая

Рафаил продолжает свой рассказ о войне. Абдиил, ставший избранным воином Бога, бросает вызов Сатане и наносит ему могучий удар, а Михаил отдает небесным войскам приказ атаковать врага и собственноручно поражает его мечом. Рана мгновенно затягивается, но гордость Сатаны глубоко уязвлена.

Далее Рафаил повествует, как в ту же первую ночь войны мятежные ангелы принялись добывать металлы из недр земли; как они «пену серную нашли, / Селитряную пену, и, смешав, / Хитро сгустили…» и изготовили из этой смеси порох, а из металла отлили пушки и ядра. Описание действия этих военных орудий поражает мощью: «Небо заревом зажглось / И тотчас потемнело от клубов / Густого дыма из глубоких жерл, / Что диким ревом воздух сотрясли, / Его раздрали недра и, гремя, / Рыгнули адским пламенем и градом / Железных ядер и цепями молний…» Под натиском пушек Михаил и его войска поначалу отступают в смятении, но вскоре снова собираются с силами; так проходит второй день войны.

На третий день, согласно замыслу Бога Отца, в битву вступает Сын — и торжествует победу. Он низвергает мятежных ангелов в Ад, где мы и застали Сатану и его соратников в начале первой книги.

И снова читатель ловит себя на мысли, что трудно сочувствовать такому Богу, который равнодушно созерцает страдания своих воинов, намеренно выжидая момент, когда Сын сможет выйти на сцену максимально эффектно — «Чтоб слава окончания борьбы / Твоя была…». Это не божество, это какой-то пиарщик. Но мы не можем с уверенностью утверждать, что Мильтон выстроил такой отталкивающий образ нарочно: часто бывает так, что писатель не вполне понимает, какое впечатление произведет его персонаж на читателя. Блейк полагал, что Мильтон выступал на стороне Сатаны, сам того не ведая.

Книга седьмая

Мильтон призывает на помощь Уранию, которую в древности почитали как музу астрономии, но тут же заявляет, что она не входит в число классических девяти муз. По его мнению, это какая-то другая муза, сестра Мудрости. Но помощь покровительницы астрономии и впрямь необходима, потому что в седьмой книге Рафаил повествует о том, как Бог сотворил мир — не только Землю, но и Вселенную в целом, «Простор, почти безмерный, полный звезд, — / Миров, которые когда-нибудь, /Возможно, ты захочешь населить».

Сатана по-прежнему остается за кулисами, и самое интересное, что мы находим в седьмой книге, — это великолепное описание зарождающегося природного мира: «…и статные стволы / Деревьев, словно в пляске, наконец, / Восстали, простирая ветви крон, / Сплошь в завязях обильных и плодах». И еще: именно в обращении к Урании Мильтон признаётся, в каком бедственном, почти отчаянном положении находится он сам: «…до черных дней, / До черных дней дожить мне довелось. / Я жертва злоречивых языков, / Во мраке прозябаю, средь угроз / Опасных, в одиночестве глухом». Но он утешается мыслью о том, что Урания будет «руководить его песней» и сыщет для нее «достойных слушателей, пусть немногих» (эта последняя фраза впоследствии поддержала многих и многих одиноких писателей).

Книга восьмая

Четыре центральные книги «Потерянного рая», из которых эта — последняя, составляют своего рода ретроспективу: в них описываются события, предшествовавшие основной истории. Это не флешбэк в строгом терминологическом смысле, потому что основной обрамляющий нарратив продолжает развиваться, но, тем не менее, мы воспринимаем эти книги именно как флешбэк, поскольку персонажи основного повествования в них заняты исключительно разговорами о том, что было в прошлом.

Здесь, в книге восьмой, Адам и Рафаил продолжают беседовать о происхождении всего сущего, и Адам проявляет характерную пытливость, которая уже стала главным свойством человека. Рафаил советует ему умерить любопытство: «…не томись / В разгадыванье сокровенных тайн / ‹…› пребудь / Смиренномудрым…» Легче сказать, чем сделать, подумает читатель. К тому же Рафаил и сам проявляет известную любознательность — просит Адама рассказать, каким образом он, первый человек, появился на свет (ангел пропустил это событие, поскольку отсутствовал по делам). И Адам рассказывает о том, как он пробудился и почувствовал себя одиноким и как в ответ на его просьбу Бог сотворил Еву. На этом месте Рафаил снова предостерегает Адама, советуя ему не слишком обольщаться красотой женщины: «…Она, сомненья нет, / Прекрасна и твоих достойна ласк, / Любви, благоговенья, нежных слов, / Отнюдь не подчиненья…» Но Адам продолжает любопытствовать и спрашивает Рафаила, способны ли ангелы выражать свою любовь в плотском союзе. От этого вопроса ангел заливается краской смущения: очевидно, ангелы умеют не только есть (как мы видели в пятой книге), но и наслаждаться своего рода эфирными соитиями. И на этом пространное отступление, занявшее целых четыре книги, подходит к концу.

Книга девятая

Это самая длинная книга поэмы — и, в некоторых отношениях, самая потрясающая. В описании встречи Сатаны с Евой мильтоновский дар драматического повествования достигает вершины. И сам процесс соблазнения (как с психологической, так и с нравственной стороны), и последующие реакции Адама и Евы, и их взаимные упреки показаны настолько живо и достоверно, что я смело могу утверждать: ни в одном романе или драме я не встречал ничего подобного.

И снова мы убеждаемся в том, насколько Сатана как персонаж интереснее Бога. Например, при виде невинного изящества Евы он испытывает совершенно неожиданные (для врага рода человеческого) чувства:

…любым

Движением, она смиряла в нем

Ожесточенье, мягко побудив

Свирепость лютых замыслов ослабить.

Зло на мгновенье словно отреклось

От собственного зла, и Сатана,

Ошеломленный, стал на время добр…

И Мильтон, этот непревзойденный мастер образа, использует здесь все доступные ему приемы в полной мере. Сатана приближается к Еве «…путем окольным», «как бы страшась, но алча»:

…так моряк

Искусный, управляя кораблем,

Близ мыса или устья, где ветра

Непостоянны, изменяет курс,

Частенько перекладывая руль

И паруса…

Их встреча — кульминационная точка, к которой постепенно подводило нас все предшествующее повествование. Я представляю себе, как Мильтон предвкушал эту грандиозную сцену с того момента, как впервые ее замыслил; представляю, как он примеривался к ней, оценивал свои силы, и наконец, сочтя, что задача ему все-таки по плечу, принялся за работу, исполненный яростной и хладнокровной радости.

Книга десятая

И вот начинают разворачиваться все прискорбные последствия этой кульминационной сцены. Бог видел всё. Он прощает ангелов, поставленных сторожить райский сад, потому что предотвратить злодеяние Сатаны им и впрямь было не под силу. Судить падших людей он посылает Сына (гораздо более склонного к сочувствию, чем Бог Отец), а сам предает проклятию Змея.

Помимо неослабевающего — и выраженного чрезвычайно тонко — психологического интереса к тому, как развиваются в душах Адама и Евы чувство вины и раскаяние и как первые люди с горечью осознают, что жизнь их отныне изменится бесповоротно, мы наблюдаем, как отразился их поступок на мироздании в целом. Бог повелевает ангелам наклонить земную ось, чтобы на место вечной весны, которая «улыбалась [Земле] круглый год», пришли «язвящая стужа» и «знойная духота».

Мало того, Грех и Смерть, достроившие исполинский мост между земным миром и преисподней, входят в мир и начинают сеять раздор среди живых существ: «…Зверь восстал / На зверя, птицы кинулись на птиц, / И рыбы ополчились против рыб. / Отвергли все растительную снедь / И начали друг друга пожирать».

В этой книге мы в последний раз встречаем Сатану, который возвращается в Ад и возвещает о своем торжестве, но, к своему изумлению, слышит вместо восхищенных возгласов и рукоплесканий «свирепый свист / Несметных языков — презренья знак / Всеобщего…». Он сам и его приспешники превращаются в змей, но и этим наказание не ограничивается: в Аду появляется дерево, подобное райскому Древу познания, но плоды его оказываются на вкус горьки, как пепел. Эта средневековая комически-гротескная сцена полного уничижения — поистине прискорбный финал для великого романтического героя. Поэма же продолжается — но все внимание автора отныне принадлежит человечеству и его грядущей истории.

Книга одиннадцатая

Бог объявляет Адама и Еву изгнанниками и посылает ангела Михаила привести приговор в исполнение. Но прежде чем они покидают Рай, Михаил открывает Адаму видение будущего и показывает все, что произойдет с его потомками вплоть до Потопа. Насколько это интересно современному читателю, трудно судить, но лично для меня совершенно захватывающими остаются развивающаяся человечность Адама и Евы и тонкая игра эмоций (надежда подогревает страх, решимость смягчает горе), характеризующая новое — падшее — состояние человека.

Книга двенадцатая

Михаил продолжает открывать будущее и доходит до рассказа о жизни и смерти Христа, а затем излагает некоторые дальнейшие события, выражая резкую протестантскую точку зрения на историю церкви: «…придут / На смену волки лютые, приняв / Личину пастырей, и обратят / Святые таинства Небес на пользу / Корысти и гордыни…» Но в конце концов по прошествии многих столетий все устроится к вящему благу: «…Земля / И Небо новые произошли. / Наступят бесконечные века, / На правосудье, истине, любви / Основанные прочно; их плоды: / Отрада и блаженство без предела». Ева, проспавшая весь разговор ангела с Адамом, пробуждается и рассказывает, что ее посетил утешительный сон: «…произойдет / ‹…› Обещанное Семя от меня / И все потерянное возвратит».

И за ее словами следуют двадцать пять заключительных строк этой великой поэмы, которые нам остается только читать и восхищаться. «Они невольно / Всплакнули — не надолго» — эти строки так просты, правдивы и благородны, что при виде их мы вспоминаем: ни одну книгу нельзя назвать по-настоящему великой, если она не рассказывает о нас самих — и не говорит нам о том, что значит быть живыми.

Послесловие

Читать эту поэму можно разными способами, но если она вас очарует, вы наверняка захотите понять ее как можно лучше — то есть, по меньшей мере, выявить все образные паттерны, выяснить значение всех отсылок к античности, разобраться в космологии, местами довольно запутанной, и осмыслить риторические структуры, определяющие форму всего произведения в целом.

Если просто взять и прочесть «Потерянный рай» так, как это сделали мы, десятки тысяч драгоценных камней, хранящихся в ее сокровищнице, останутся незамеченными.

Даже скудные комментарии лучше, чем полное их отсутствие, — разумеется, при условии, что они точны. Но лично я пока не нашел более основательного и подробного руководства, чем аннотированное издание Аластера Фоулера, вышедшее в серии «Лонгман». Комментарии Фоулера обширны, исчерпывающи и неизменно полезны; это великолепный образец того, какими вообще должны быть комментарии и какого кристально ясного понимания может добиться критический ум.

Эти предисловия были впервые опубликованы в издании «Потерянного рая», вышедшем в серии «Мировая классика» (Oxford University Press, 2005).

Классная комната — это пыточная камера, в которой поэзию допрашивают до тех пор, пока не вырвут у нее признание. Для меня этот образ по-прежнему актуален.

Рождение вселенной

История глазами науки и религии: ответ на лекцию Стивена Хокинга

Мифы о сотворении мира и теории происхождения вселенной; экстаз науки, ошибки фундаменталистов и лежащая на нас ответственность

Рассказ профессора Стивена Хокинга о рождении Вселенной — поистине блестящая и предельно понятная история. «Зачем мы здесь?», «Откуда мы пришли?» — это очень хорошие вопросы; мы все задаем их, когда начинаем взрослеть. В детстве нас занимают совсем другие проблемы: мы хотим знать, почему нельзя еще мороженого, почему нужно идти спать прямо сейчас и почему все устроено так нечестно… но стоит начать превращаться во взрослых (а случается это обычно в раннем отрочестве), как вопросы профессора Хокинга вдруг сами собой выходят на первый план. Разумеется, некоторые люди в какой-то момент перестают расти, а значит, и перестают интересоваться такими вещами. «Что сегодня вечером по телевизору?» — спрашивают они теперь. Или: «Куда бы вложить деньги, чтобы они побыстрее дали прибыль?»

Лекция Стивена Хокинга началась с рассказа о великом боге Бумбе и его пищеварительных проблемах — признаюсь, я никогда о нем раньше не слышал. В мифах бошонго говорится, что у Бумбы как-то заболел живот, а потом его стошнило — солнцем, луной, звездами и разными живыми существами, включая первых людей. Эта изобретательная гастротеологическая теория очень хорошо объясняла, и почему мы здесь, и откуда пришли. Недостаток у нее был только один — выдуманность. Или, по крайней мере, маловероятность. Насколько я понимаю физика-теоретика Ричарда Фейнмана (о взглядах которого сужу по сборникам занимательных историй), великий бог Бумба вполне может существовать и благополучно делать свое дело где-то там — но только не в нашем уголке необозримой Вселенной.

Слушая лекцию, я поражался, насколько доклад профессора Хокинга интереснее мифа бошонго. Я имею в виду не только более правдоподобен, более убедителен, удачнее аргументирован — хотя и это тоже: он был именно более интересен, гораздо лучше рассказан. Мне не терпелось узнать, что будет дальше и почему. В нем было гораздо больше увлекательных персонажей и сцен. Стационарное состояние[23], например, живо представлялось мне эдакой картинкой из рекламы пятидесятых годов: отец семейства с трубкой в зубах уютно расположился в гостиной рядом с радиолой; жена смиренно вяжет на заднем плане; маленький сын возится на ковре с металлическим конструктором. Отец вынимает трубку изо рта, многозначительно подмигивает и говорит: «Еще бы, ведь мы застрахованы в „Стационарном состоянии“!» — а внизу бежит надпись: «С полисом Стационарного состояния вы всегда знаете, где находитесь!»

Там были и другие замечательные персонажи — например, Общая теория относительности, Микроволновое излучение первых дней Вселенной на экране вашего телевизора и Спонтанное квантовое возникновение маленьких пузырьков, которые потом вырастают в целые вселенные — или не вырастают, это как повезет.

История профессора Хокинга отличается от истории племени бошонго еще и нашим к ней отношением. Вопрос в том, как мы — аудитория академической лекции, прихожане церкви, жюри присяжных в зале суда, слушатели у костра посреди ночной саванны, — относимся к историям, которые слушаем. Разные истории требуют разной аудитории и определенного отношения с ее стороны. Я сейчас говорю не об уважении и симпатии, хотя любому рассказчику они придутся по сердцу. Что-то в самих обстоятельствах изложения и восприятия подсказывает нам: «Это нужно понимать буквально» или «а вот это уже метафора: здесь одно обозначает другое».

В обыденной жизни все во многом зависит от того, знаем мы, как полагается воспринимать ту или иную историю, или нет. Свидетель в суде может говорить правду или лгать, а присяжные должны поверить ему или нет, — но им даже в голову не придет, что он может изъясняться метафорами. Если обвинитель скажет: «Сообщите суду, что сделал обвиняемый у вас на глазах», — и свидетель ответит: «Он вонзил нож жертве в сердце», — присяжным совершенно не обязательно гадать, не значит ли это случаем: «Он написал разгромную рецензию на последнюю книгу жертвы». Нет, присяжным предстоит решить, правда это или нет, но не к какому типу относится это высказывание. В такой ситуации ему по умолчанию полагается быть буквальным.

Нам совершенно не известно, сочли ли первые слушатели историю про великого бога Бумбу правдивой в буквальном смысле слова или нет. Возможно, и да. Но мне думается, если люди сумели эволюционировать до такой степени, чтобы начать рассказывать друг другу истории, это свидетельствует о наличии у них на тот момент достаточно сложного интеллектуального аппарата, для которого разница между буквальным и фигуральным смыслом рассказа была вполне очевидной. В конце концов, каждый бошонго на своем жизненном пути наверняка хоть раз отведал дохлого гну (или еще какой-нибудь продукт, из-за которого у него возникли разногласия с собственным организмом), и последствия оказались совсем не похожи на солнце, луну, звезды, разных зверей и так далее. Вероятно, им могло прийти в голову, что расстройство желудка бога Бумбы и его результаты в чем-то были точно такими же, как у них, людей, а в чем-то кардинально отличались. Иными словами, бошонго вполне могли мыслить по аналогии — то есть метафорически.

Пока у человека остается эта интеллектуальная способность, он может представлять себе и описывать мир не одним способом, а несколькими — и это поистине великий дар. На пике тенденции, которую можно было бы назвать «линией Бумбы», находится возвышенный поэтический рассказ Мильтона о сотворении мира, известный как «Потерянный рай». Архангел Рафаил в поэме Мильтона беседует с Адамом и Евой и объясняет им, что было до того, как их создали. Его слова прославляют чувственную, физическую красоту мира так красочно и живо, что читателя — по крайней мере того атеиста, который пишет сейчас эти строки, — невольно подхватывает и уносит волна художественного сопереживания. Я знаю, что в буквальном смысле это неправда, но все равно могу наслаждаться рассказом. Большинство из нас вполне способны к такому двойному видению, и умение это развилось не на прошлой неделе. Я полагаю, что лет ему столько же, сколько и самому языку, — и человеческому роду вместе с ним.

Проблемы начинаются, когда на сцену выходят фундаменталисты и принимаются настаивать, что ни метафор, ни аналогий не существует (или же все метафоры суть зло и порождение Сатаны), и понимать все истории о рождении мира нужно только буквально. Библия — это окончательная дословная истина. Мир был создан за шесть дней. Так сказал Совет по народному образованию штата Канзас. Верующие в Бумбу, насколько мне известно, до такого извращения не дошли. Они не стали ограничивать смысл истории столь прямолинейным и оригинальным образом — на подобную глупость способны лишь последователи Яхве и Аллаха.

В лекции профессора Хокинга и в его же восхитительной книге «Краткая история времени» мне больше всего нравится то, что его можно увлеченно слушать или читать и в то же время понимать совершенно буквально. Эта сказка о героических подвигах, интеллектуальном дерзновении и полете воображения не знает себе равных, и те из нас, кто, подобно мне, играет тему Бумбы с вариациями, пытаясь по мере способностей приблизиться к тому концу спектра, где обитает Мильтон, могут лишь почтительно снять шляпу перед мастерством рассказчиков вроде Стивена Хокинга — тех, кто не только рассказывает истории, но и сам принимает в них участие: кто приоткрывает покров тайны, проливает во тьму свет, узнает нечто такое, чего никто раньше никогда не видел, — и сообщает об этом другим.

Истории этих великих героев современной науки (и здесь я использую термин «герой» совершенно осознанно и корректно) имеют нечто общее с историями Бумбы — в техническом, структурном смысле. Я говорю о том, как они заканчиваются. Большинство историй из романов, волшебных сказок, кинофильмов и театральных пьес сочиняются с прицелом на определенный финал. Все события должны вести к возможности сказать: «Они жили долго и счастливо» или «О читатель, я вышла за него замуж!»

Ну, или к последнему предложению «Скотного двора» Джорджа Оруэлла:

Звери снаружи перевели взгляд со свиньи на человека, потом опять на свинью и снова на человека — однако понять, где кто, уже было невозможно.

Такие истории ведут нас долгим путем через созвучия и разлады, через точки напряжения и снятия напряженности, но в конце концов мы неизменно приходим к развязке. История завершилась, все хвосты подобраны, сказать больше нечего.

Но истории о том, откуда пришел человек, — истории, которые рассказывают религия и наука, — так не работают. В них нет ни чувства, что сюжет завершен, возникающего в финале романов и пьес, ни эстетической и моральной полноты, присущей классическим волшебным сказкам. У историй о рождении и сотворении мира нет этой устремленности к концу. Многие истории религиозного типа рассказывают, что нас породил великий небесный отец (или, в случае с Бумбой, великий мастер бурчать животом), после чего обычно вводят читателя или слушателя в некие отношения с Создателем. Мы все — его дети и обязаны платить родителю благодарностью, поклонением и послушанием. Другая разновидность историй, научная, повествует об эволюции материи, начиная с первых мгновений Вселенной: о формировании атомов, о том, как одни атомы соединяются с другими, образуя все более сложные структуры и в конце концов порождая жизнь, а затем — о том, как развивается сама жизнь посредством естественного отбора.

Либо мы — дети небесного отца, либо мы сделаны из того же материала, что звезды.

И в том, и в другом случае эти истории сначала объясняют, как мы сюда попали, а потом вдруг заявляют: «Но на этом мы не заканчиваемся — дальше все зависит уже от тебя».

И сознаем мы это или нет, нравится нам или нет, мы оказываемся в тесных моральных отношениях с источником нашего бытия, будь то Бог или природа. Истории о божественном происхождении объясняют все предельно просто: делай то, не делай этого. У научных историй тоже есть свои выводы, но они изложены более тонко, косвенным образом — можно даже сказать, более демократично. Они зависят от нашего участия, от того, сделаем ли мы усилие, чтобы понять и согласиться.

Правдивые истории стоит рассказывать и стоит правильно понимать. И мы должны относиться честно к таким историям — и прежде всего к самой науке. Наука вообще существует лишь благодаря честности и храбрости. Птолемееву картину Солнечной системы постоянно подрывали и корректировали более честные и точные научные данные: да, мы знаем, что планетам полагается водить вокруг Земли идеальные хороводы, но если протереть глаза и приглядеться, мы увидим не это. А увидим вот это. Как вы думаете, почему они так себя ведут? И что на самом деле происходит там, наверху?

Храбрость таких, как Галилей и иже с ним, — это храбрость тех, кто не побоялся стать жертвами гонений и пугливой человеческой узколобости. Я невольно вздохнул с облегчением, когда узнал, что профессор Хокинг избежал когтей инквизиции во время визита в Ватикан: еще четыреста лет назад он бы живым оттуда не ушел, а учитывая масштабы времени, о которых мы сегодня слушали, что такое четыре сотни лет? Жалкая доля секунды. Мы подчас забываем, как нам повезло — жить в этом крошечном временнóм пузырьке, все еще согреваемом фоновой радиацией эпохи Просвещения. Мы можем слушать профессора Хокинга, и для этого не надо встречаться тайно, под покровом ночи, не надо носить маски, придумывать пароли, бояться предательства, ареста, пыток. И причина не только в интеллектуальном гении великих героев науки, прошлой и настоящей, но и в их беспримерной отваге.

Профессор Хокинг закончил свою лекцию обзором текущего состояния космологии и предрек, что мы, судя по всему, приближаемся к ответу на вопросы вековой давности: зачем мы здесь? откуда мы пришли? Кого-то страшит даже мысль о том, что на эти вопросы можно получить окончательный ответ: они полагают, что мироздание разом лишится и тайны, и радости. Как же они ошибаются! Чем больше мы узнаем о нашей Вселенной, тем чудеснее она становится, и если мы здесь для того, чтобы любоваться и дивиться ей, то мы — во многом часть ее истинной сущности. К тому же вряд ли у нас после этого кончатся важные вопросы. Узнав, откуда мы пришли, мы, вполне возможно, всерьез заинтересуемся тем, куда идем и что должны делать дальше.

История на этом не заканчивается, и остальное действительно зависит от нас. Я бесконечно признателен науке в целом и Стивену Хокингу в особенности — за то, что они озарили наш путь в настоящее таким ясным светом, таким дерзновенным интеллектом и неподражаемым остроумием.

Эта статья впервые увидела свет в журнале Эксетер-колледжа «Эксон» осенью 2006 года. Она была написана в ответ на лекцию, посвященную памяти Денниса Сиамы, прочитанную Стивеном Хокингом в марте 2006 года.

Тропа через лес

Как работают истории

О «фазовом пространстве» мира истории и о тропе, которую прокладывает через него писатель, с некоторыми замечаниями о «Золушке» и с рассказом о том, как я придумал мулефа — колесных существ из «Янтарного телескопа»

Огромное спасибо, что вы меня сюда пригласили. Во плоти я приехал в Финляндию всего во второй раз, но в воображении я посещаю ее гораздо чаще. Для меня большая честь, что вы захотели послушать мое выступление, и я надеюсь, что смогу рассказать вам что-нибудь интересное.

Но говорить я могу только о том, что знаю. Перед поездкой я попытался вспомнить все, что знаю, и обнаружил, что этого хватит минут на сорок пять. Удачное совпадение! Потому что именно столько времени мне и отведено. В конце вы сможете задать мне вопросы, но если кто-то спросит о чем-то, чего я не знаю, мне придется выдумывать ответ прямо на месте.

Итак, о научной фантастике я говорить не стану, потому что знаю о ней слишком мало. Не так уж много я знаю и о фэнтези. В интерактивных мультимедийных историях, которые стали развиваться с появлением компьютерных игр, я вообще не разбираюсь. А разбираюсь я в том, что напечатано на бумаге и создано мыслью одного человека. У таких вещей есть начало, середина и конец (хотя, как верно заметил кто-то, вовсе не обязательно, что они следуют именно в таком порядке), или, как выразился Филип Ларкин, «начало, мешанина и конец». Возможно, многослойный интерактивный мультимедийный нарратив во всех отношениях лучше; возможно, за ним — будущее; возможно, он сотрет роман с лица земли и населит планету своим потомством, но я все равно буду говорить о романе.

При этом я как романист буду обращаться к собственному опыту, но в связи с этим хочу сделать предупреждение. У меня есть друзья, которые тоже пишут книги, и меня всегда удивляет, насколько по-разному мы работаем. Один писатель составляет подробный план, показывает его издателю, чтобы тот сделал замечания, затем исправляет план в соответствии с этими замечаниями, разрабатывает сценарий подробнее и наконец доводит текст до полной готовности. Другой начинает писать с ходу, не имея ни малейшего представления о том, к чему это все приведет. Я работаю по своему методу, и он не похож ни на первый, ни на второй. Правда, в конце концов все мы производим на свет готовые книги, и при этом каждый из нас в глубине души убежден, что единственный разумный способ писать книги — тот, которым пользуется лично он, но на этом всякое сходство между нами заканчивается. Поэтому, когда я начну описывать свой подход к работе, пожалуйста, имейте в виду, что я никому не навязываю его как единственно верный, безошибочный или лучший из всех возможных. Просто это — мой личный подход, вот и все.

Теперь я хочу вернуться к названию своей речи — «Тропа через лес». Возможно, некоторые из вас знают стихотворение Роберта Фроста «Неизбранный путь» (кстати, недавно вышел сборник его стихов под этим же названием). Фрост пишет о том, как он идет через лес, приходит на развилку и вынужден выбирать, каким путем пойти дальше. Стихотворение заканчивается так:

С тех давних пор уже прошли года,

Со вздохом вспоминаю первый путь:

В густом лесу тогда их было два,

Я выбрал тот, что меньше хожен был,

И это изменило жизни суть[24].

Итак, перед нами — две идеи: лес и тропа. Лес, или, если угодно, чаща, — это дикое пространство. Пространство неструктурированное. Пространство, полное возможностей. Такое пространство, где может случиться все что угодно (и зачастую действительно случается, как напоминает нам песня из великолепного фильма «Ад раскрылся»). В лесу водятся чудовища и невиданные, небывалые существа. Там водятся кварки, нейтрино и виртуальные частицы; одним словом, чар и странностей там хоть отбавляй. К тому же лес не линеен. Он просто растет — и все тут.

И наоборот, тропа — это некая структура. Кроме того, у нее есть предназначение: она ведет отсюда туда, из точки А в точку Б. И она в высшей степени линейна: даже если она делает петли и пересекает саму себя, это, надо полагать, происходит не без причины. Она как бы говорит: «Я знаю, куда я иду, даже если вы этого не знаете». И, наконец, она не выросла сама: ее кто-то проложил.

Полагаю, вы уже поняли, к чему я клоню. Каждый роман, каждая история — это тропа (потому что история линейна, потому что она начинается на странице первой и продолжается на всех остальных страницах по порядку, пока не доберется до конца), ведущая через лес. А лес — это мир, в котором живут персонажи; это сфера всего того, что теоретически может с ними случиться; это умозрительное пространство, в котором существуют их истории и в котором их жизнь будет продолжаться и после того, как история дойдет до последней страницы.

(На этом месте практикующие специалисты по теории литературы всплеснут руками и с отвращением уставятся на меня. У персонажей нет своих историй, скажут они; вся их жизнь заключена в словах на страницах книги; это не настоящие люди, а всего лишь литературные конструкты; принимать персонажей романа за людей, которые действуют в реальной жизни, — грубейшая категориальная ошибка; это наивность, граничащая с глупостью, — и так далее, и тому подобное. Этим дамам и господам-теоретикам я отвечу: «Спасибо большое и до свидания; возвращайтесь, когда сможете сообщить мне что-нибудь полезное».)

Итак, лес, или чаща, — это сумма всех возможностей, и, как я уже упоминал в другой речи, в одной книжке по физике элементарных частиц мне попался термин, ласкающий слух своим наукообразием. Это термин «фазовое пространство». Я вроде бы улавливаю его суть и имею некоторое смутное представление о том, что он означает, но понять теоретическое объяснение так и не смог, а когда мой семнадцатилетний сын попытался растолковать мне это своими словами, я запутался окончательно. Так что объяснить вам, что это такое, я не смогу, но не сомневаюсь, что сама идея некоторым из вас уже знакома. Это что-то вроде совокупности всех последствий, которые могут произойти из данной конкретной причины.

И у каждой истории, какую мы только можем рассказать, имеется свое фазовое пространство, свой собственный лес — не такой, как леса других историй. Чтобы вы увидели нагляднее, что я имею в виду, рассмотрим историю, которую мы, англичане, называем «Синдерелла», а французы — «Сандрильон». В знаменитом собрании братьев Гримм она фигурирует под немецким названием «Aschputtel», и на каком бы языке мира ни рассказывали эту сказку, имя героини звучит по-своему, но означает всегда одно и то же: «Золушка». Это одна из самых известных историй на свете, поэтому ее так удобно взять в качестве примера.

В мире Золушки много всякой всячины. В этом мире есть молодая девушка, которую тиранят сестры. Есть дворец, в котором живет прекрасный юный принц. Есть крысы, тыквы и фея-крестная. Есть приглашение на бал… и так далее. Обо всем этом мы знаем из самой истории.

Но если чуть-чуть расширить область того, о чем мы знаем наверняка, то станут видны и некоторые другие вещи, имеющиеся в этом мире, — то, что лежит в стороне от тропы, то есть от истории как таковой. Мы знаем, что в истории есть бал — значит, должны быть и музыканты. Должен быть целый оркестр. Мы знаем, что Золушка делала всю грязную работу на кухне и из-за этого ей дали прозвище, связанное с золой, — значит, в этой истории нет газовых плит и центрального отопления, а есть старинные очаги с дымоходами. Дымоходы надо чистить. Значит, должен быть трубочист, услугами которого регулярно пользуются.

Итак, Золушкин мир — Золушкин лес — разрастается по мере того, как мы его разглядываем. Можно представить себе и некоторые другие вещи, расположенные еще дальше от тропы-истории. Как насчет города, в котором жили персонажи? Был ли там мэр и городской совет? Была ли там полиция? А департамент по борьбе с вредителями — например, крысами?

Можно было бы придумать миллион всевозможных фактов о мире Золушки, и каждый из них был бы связан с остальными. Каждый из них Золушка могла бы знать, к каждому могла бы иметь какое-то отношение. Этот мир, или лес, можно сделать сколь угодно подробным и богатым.

Но тропа — то есть история самой Золушки — идет из одной точки в другую, проходя только через определенные участки леса. И задача рассказчика, или романиста, на мой взгляд, — работать с тропой, а не с лесом.

Но эта тропа не обязательно должна принадлежать именно Золушке. Моя книга «Я был крысой!» начинается с рассказа о двух старичках, муже и жене. Зовут их Боб и Джоан. Боб — сапожник, а Джоан — прачка. У них никогда не было детей, хотя они были бы рады завести ребенка. И вот однажды вечером они тихонько сидят на кухне — и тут раздается стук в дверь. За дверью стоит маленький мальчик в костюме пажа, грязном и потрепанном, и когда ему открывают, он произносит одну-единственную фразу: «Я был крысой!» Потом выясняется, что у него даже имени нет. Он не помнит, откуда пришел, и утверждает, что от роду ему три недели, хотя на вид ему можно дать лет девять.

Старички принимают его в семью — и начинается история. История мальчика, который раньше был крысой, — это еще одна тропа через Золушкин лес, и с ее жизнью, жизнью Золушки, она пересекается в двух местах, хотя с историей Золушки — только в одном. Точка пересечения этих двух историй — тот эпизод, в котором фея-крестная превращает крыс, ящериц и тыкву в карету, лошадей и кучеров. Но помимо взрослых крыс фее подворачивается под руку маленький крысенок, с которым Золушка играла и кормила его хлебными крошками. Фея превращает его в пажа, которому полагается открывать дверцу кареты, опускать ступеньки и так далее.

И вот они все отправляются на бал, но крысенок-паж не успевает вернуться в карету вовремя. И обратного превращения не происходит: он остается мальчиком — и попадает из-за этого в большие неприятности.

Между тем история Золушки продолжается — где-то в другой части леса — и доходит до победного конца: свадьбы с принцем. Это конец Золушкиной истории — Золушкиной тропы, но жизнь Золушки на этом не заканчивается. И это очень хорошо, потому что бедному мальчику-крысенку в какой-то момент понадобится dea ex machina[25], способная спасти его от ужасной судьбы, к которой, по всей видимости, ведет тропа его собственной истории. И кто управится с этим лучше, чем прекрасная молодая принцесса? В общем, все почти как в жизни.

Но так или иначе, разница между лесом и тропой теперь стала понятнее. Это разница между миром истории и линией истории. И я хотел бы подчеркнуть еще раз, что задача рассказчика — работать с линией истории, с тропой. Вы можете сотворить сколь угодно богатый и разнообразный лес истории — ваш воображаемый мир, — но будьте очень, очень осторожны: не поддавайтесь соблазну свернуть с тропы. Вспомните о другой тропе через лес — другой лес, не Золушкин. Помните злого Волка, который искушал Красную Шапочку сойти с тропы, чтобы нарвать прелестных цветочков? Ну так вот: не делайте этого! Не поддавайтесь! Не сходите с тропы. Можете восхищаться цветочками сколько хотите, можете даже немного замедлить шаг — но ни в коем случае не сворачивайте с тропы!

Почему нет? Все очень просто: если вы свернете с тропы, читатель отложит книгу. Он вдруг вспомнит, что нужно сделать важный звонок; или заглянет в газету с программой — проверить, что сейчас идет по телевизору; или подумает, что неплохо бы выпить чашечку кофе, и отправится на кухню… А там посмотрит в окно и увидит живую изгородь, которую надо было подстричь еще вчера; или включит радио — послушать футбольного комментатора; или полезет в холодильник за молоком — и обнаружит, что закончился сыр и ужинать нечем, а значит, надо срочно идти в магазин…

А книга так и останется лежать. Потому что вы свернули с тропы. Потому что вы поддались очарованию леса. Потому что вам стало слишком интересно придумывать мир своей истории во всех деталях, которые только может подбросить воображение.

Одним словом — нет! Не сворачивайте с тропы — ни за какие коврижки!

Но это правило действует лишь тогда, когда вы, собственно, рассказываете историю. Когда вы просто говорите о том, как надо рассказывать истории, — вот как сейчас говорю я, — можно бродить по лесу сколько вам вздумается. И многие любители научной фантастики и фэнтези любят исследовать леса и чащи различных миров, придуманных писателями. В Канаде и в других странах ко мне обращались люди, играющие в игру, в основу которой положен мир «Золотого компаса» (то есть «Северного сияния»)[26]. Мне это кажется довольно странным времяпрепровождением, но им, похоже, нравится. Впрочем, я никогда не любил играть: ни компьютерные игры, ни карточные, ни шахматы, ни «Монополия» совершенно не привлекают меня, — возможно, для этого нужен особый склад ума, не такой, как у меня. Я охотно вхожу в чужие вымышленные миры и иду по тропе, которую для меня проложили другие авторы, но у меня не возникает желания свернуть с этой тропы и бродить, как дурак, между деревьями. Лучше я придумаю собственный мир и там уже буду бродить, как дурак, в свое удовольствие. Впрочем, если в чужом лесу что-нибудь плохо лежит, я не постесняюсь подобрать это и использовать без малейших угрызений совести. Если не хотите, чтобы я заимствовал что-то из ваших историй, не надо меня туда звать — вот так я смотрю на вещи.

Но я собирался рассказать вам кое-что о мире, который я сочинил для третьей книги трилогии «Темные начала» — трилогии, которая начинается с «Золотого компаса», продолжается «Чудесным ножом» и завершается «Янтарным телескопом». Если уж ты назвал первую книгу трилогии по принципу «Такое-то что-то», а вторую — «Такое-то что-то еще», то и для третьей придется подобрать похожее название. Американский иллюстратор Эрик Роман, создававший обложки для моих книг, предложил вариант «Хитроумный гаечный ключ», но мне эта идея не понравилась.

Трилогия в целом основывается на принципе параллельных миров. Мы точно знаем, что вселенные, параллельные нашей, существуют, потому что (насколько я вообще могу об этом судить) результаты одного эксперимента, ставшего краеугольным камнем физики XXI века, объясняются только так: никаких альтернативных теорий быть не может. Согласно физику Дэвиду Дойчу, знаменитая демонстрация двойственной, корпускулярно-волновой природы света — эксперимент с двумя щелями, в котором одиночные фотоны интерферируют с чем-то таким, чего мы не можем наблюдать, и в результате ведут себя как волны, — ясно показывает, что Вселенная, которую мы видим и осязаем, окружена бесчисленным множеством других вселенных.

Для меня этого вывода вполне достаточно. Не понимаю, почему, но мне бы и в голову не пришло с этим спорить. Единственная проблема — как попасть из одной вселенной в другую.

В некотором смысле это основополагающая проблема всей научной фантастики: как попасть отсюда, где мы живем, туда, где происходят всякие странные вещи. И сколько на свете романистов — столько и способов решения этой проблемы. Один из моих любимых способов описан в великолепном, загадочном, мощном, странном и неподражаемом романе Дэвида Линдсея «Путешествие к Арктуру», впервые опубликованном в 1920 году. Маскалл, герой романа, рассматривает какие-то странные бутылочки в форме торпеды, содержащие бесцветную жидкость и закупоренные пробками, похожими на сопла. Процитирую:

Теперь он разобрал на большей бутылке слова «Обратные солнечные лучи», и после некоторых сомнений ему показалось, что на другой он может различить нечто вроде «Обратные арктурианские лучи».

Он поднял глаза и вопросительно уставился на друга. ‹…›

— Что это за обратные лучи?

— Свет, возвращающийся к своему источнику, — пробормотал Найтспор.

— И какого рода этот свет?

Найтспор, казалось, не хотел отвечать, но, поскольку Маскалл все сверлил его глазами, он выдавил:

— Если бы свет не тянул так же, как он давит, как бы цветы ухитрялись поворачивать головки вслед за солнцем?[27]

Каково, а? Чтобы долететь до Арктура, только и остается, что сесть на космический корабль, заправленный обратными арктурианскими лучами. Обратный свет потащит корабль прямиком к своему источнику, и всего за девятнадцать часов путешественники доберутся до цели (надо полагать, что назад свет движется еще быстрее, чем вперед).

Разумеется, это полный бред, — и, разумеется, какая разница, бред это или не бред? Ведь на самом деле важно не то, как они туда доберутся, а что они будут делать, когда окажутся там: важен не лес, важна тропа. Поэтому, когда мне понадобился способ путешествовать из одной вселенной в другую, я не стал тратить время на какие-то хитроумные выдумки, а просто взял и прорезал дыру. Во второй книге моей трилогии мальчику Уиллу достается чудесный нож — настолько острый, что лезвие его проходит между молекулами воздуха. И вскоре Уилл понимает, как им пользоваться. Цитирую:

Теперь дело пошло быстрее. Почувствовав то, что нужно, он уже знал, что искать, и меньше чем через минуту нашел в воздухе крошечную помеху. Это было похоже на осторожное нащупывание острием скальпеля едва заметного промежутка между двумя стежками. Он потрогал препятствие ножом, отвел нож немного назад, снова потрогал для пущей уверенности, а потом, как велел ему Джакомо Парадизи, наискось разрезал воздух серебристым лезвием.

Старик не зря предупреждал Уилла, чтобы он не удивлялся. Мальчик не выронил нож — прежде чем дать волю своим чувствам, он аккуратно положил его на стол. Лира уже вскочила на ноги; от изумления у нее отнялся язык, потому что перед ними, посреди пыльной комнаты, возникло точно такое же окно, как на лужайке под грабами. Это была дыра в воздухе, сквозь которую они могли видеть другой мир.

Чудесный нож, с. 193

И так далее. Если у тебя есть чудесный нож, ты можешь открыть дорогу в любой из других миров, и проблема путешествий решается раз и навсегда.

Для «Янтарного телескопа» — третьей, заключительной книги трилогии — мне понадобился новый мир, такой, в который Лира и Уилл еще не попадали. Если вы читали «Чудесный нож», то, возможно, помните, что доктор Мэри Малоун покидает свой (то есть наш) мир, потому что ей сказали, что она должна сделать нечто важное в другом месте. Часть «Янтарного телескопа» посвящена ее путешествию в этот новый мир и изготовлению инструмента, название которого стало названием книги. Мэри отправляется туда, чтобы подготовить дорогу для Уилла и Лиры, хотя еще не понимает, зачем это нужно.

Мир этот населен существами на колесах, и сейчас я хочу рассказать немного о том, как я их создал. (Тут самое место вспомнить, что я очень плохо знаю научную фантастику. Совершенно не исключено, что проблему колесных существ решили задолго до меня — в любом из тех научно-фантастических романов, которые я так и не прочитал; и, более того, решили куда изящнее и умнее, чем я. Но факт остается фактом: я могу рассказать вам только о том, что знаю. А потому — приступим!)

Поначалу я не знал, откуда у этих созданий взялись колеса: это была загадка, и мне стало интересно разгадать ее. Как у живого существа могут появиться колеса? Колесо — это фактически прообраз всех человеческих изобретений, первая масштабная технологическая идея. Главная проблема, естественно, состоит в том, что колесо должно быть съемным — иначе оно просто не сможет вращаться. Колесо может соприкасаться с осью только через подшипник. Оно не может быть частью оси.

Мы с Томом, моим сыном, отправились на утреннюю прогулку вокруг озера Блед (это в Словении), и я решил обсудить с ним эту проблему. Тому тогда было пятнадцать. Обычно я ни с кем не говорю о своих книгах, пока они не дописаны, но этот вопрос относился не к тропе, а к лесу. Обсуждать лес я могу и в ходе работы над книгой, это мне не мешает.

Мы с Томом рассуждали так: колеса либо связаны с организмом в целом, либо нет. Иными словами, либо эти существа могут снимать свои колеса, либо колеса — неотъемлемые части тела. Во втором случае колеса должны состоять из живых тканей. Значит, они нуждаются в кислороде, питательных веществах и так далее; спрашивается, откуда они могут все это брать?

Можно было бы представить себе кровеносные сосуды из какого-то бесконечно растяжимого и гибкого материала — такие, чтобы они могли сколько угодно наматываться на ось при вращении колеса, но не занимали много места. Однако эта идея показалась нам неуклюжей, и мы ее отвергли. Был еще такой вариант: кровь или ее эквивалент поступает в отверстие ступицы через отверстие в оси, а края этих отверстий соединяются друг с другом, как бескамерная шина — с автомобильным колесом (коротко говоря, в основе этой механики лежит давление).

Но я чувствовал, что назревает какая-то принципиально другая идея, и хотел продумать вариант со съемными колесами. Какого они происхождения — искусственного или природного? По берегам озера, где мы гуляли, росло много деревьев, и в какой-то момент идея семенной коробки практически упала мне на голову. Семенные коробки! Очень большие… плоские, идеально круглые… очень твердые, но с мягкой сердцевиной, сквозь которую можно продеть коготь — ось колеса. Симбиоз — отличная задумка: колесные существа зависят от деревьев, которые снабжают их семенными коробками, а деревья в свою очередь зависят от этих существ как от разносчиков семян. Если много ездить на таком колесе, коробка в конце концов лопнет, семена разлетятся и вырастут новые деревья. Вдобавок где-то рядом маячила еще одна мысль… но ухватить ее пока не удавалось.

Как должны выглядеть эти существа? Примерно как мы? Позвоночные с четырьмя конечностями, на каждую из которых надевается колесо и получается эдакий живой автомобиль? Мне это не нравилось. Мне казалось, они должны двигаться быстро и очень маневренно, а если у них будет по колесу на каждой конечности, то чем они будут отталкиваться от земли, чтобы катиться вперед? Конечно, не обязательно ограничиваться четырьмя конечностями — можно дать им сколько угодно рук и ног. Но четыре — это аккуратно и экономно.

С другой стороны, почему они должны быть устроены так же, как мы? Допустим, эти существа выглядят как мотоциклы — с двумя колесами, расположенными друг за другом. Так они могут и быстро передвигаться, и легко удерживать равновесие. А еще две конечности растут у них по бокам, и ими они могут отталкиваться от земли. Но как это может быть, если основой скелета служит позвоночник, расположенный по центру? Никак. Значит, надо придумать скелет другой формы: например, ромбовидный каркас, по углам которого крепятся конечности. Ну вот, почти готово! (Но та другая, все еще неясная мысль напоминала о себе все настойчивее…)

Между тем Том указал мне на одну очень важную деталь, которую я чуть было не упустил из виду. В нашем мире колесо распространилось так широко, потому что мы проложили много дорог, по которым можно ездить. Но что толку от колес в мире, полном скал и камней, болот, зыбучих песков и лесов с густым подлеском? Одним словом, для чего этим колесным существам могут понадобиться колеса, если нет дорог? Значит, должны быть дороги. Мы задумались: искусственные ли это дороги или все-таки природного происхождения?

Конечно, со временем наши существа могли научиться прокладывать дороги или улучшать уже имеющиеся. Но все-таки изначально в этом мире должны были иметься гладкие от природы и достаточно длинные участки поверхности, по которым можно ездить на колесах. Иначе у наших созданий не было бы никакой эволюционной причины заинтересоваться семенными коробками. Хорошо; допустим, в этом мире много вулканов, и лава их по составу такова, что может растекаться по ландшафту, как реки. И, предположим, средняя температура воздуха такова, что лавовые потоки остывают с нужной скоростью и образуют твердую гладкую поверхность, а не разламываются на кристаллические колонны (вроде базальтовых столбов на ирландской Дороге гигантов).

Мы с Томом решили, что в этом нет ничего невозможного. Значит, пусть так и будет. Проблема дорог была решена. Можно было бы, конечно, посоветоваться с геологами (вот одно из преимуществ жизни в Оксфорде: специалисты по любому вопросу, какой только взбредет в голову, всегда под рукой — на расстоянии велосипедной поездки). Можно было бы упросить кого-нибудь вычислить точную комбинацию минералов, из которых должна состоять лава, и точную температуру воздуха, которая должна давать такой результат… Но я так и не собрался это сделать. Может, когда-нибудь соберусь, а может, и нет. Вопрос в том, тропа это или лес. Если тропа — то рано или поздно соберусь, а если лес — то все это ни к чему.

Точно так же я мог бы углубиться в вопрос об эволюции ромбического скелета. В сущности, это было бы несложно: например, одна маленькая случайность в эпоху сланцев Бёрджес — и на нашей планете так бы и не появились позвоночные. И, возможно, мы, и наши предки, и все родственные нам формы жизни ходили бы на семи парах ног и жили в кремниевых раковинах.

Итак, мне не составило бы особого труда — если бы я захотел — придумать цепочку случайностей и вероятностей, которая привела бы к развитию скелета, основанного не на гибком позвоночнике, а на жестком каркасе. На самом деле ромбовидная форма скелета допускает большое разнообразие биологических видов: так, в придуманном мной мире есть большая морская птица с двумя ногами-веслами по бокам и двумя длинными крыльями, впереди и сзади, которые она поднимает и использует как паруса. Она может и мчаться по ветру, и лавировать, а ноги обеспечивают ей маневренность и скорость. И если дать себе труд, можно придумать еще великое множество вариаций на тему ромбовидного скелета. Все эти вариации обитают в фазовом пространстве — где-то в чаще леса.

Кроме того, не все живые существа в этом выдуманном мире имеют ромбовидные скелеты — точно так же, как и в нашем мире обитают не только позвоночные. В том мире позвоночные тоже есть — например, змеи, о которых я еще скажу позже.

Но вернемся к основному разумному населению этого мира — к существам на колесах. Чтобы они достигли необходимого уровня мыслительного и технологического развития, нужно, чтобы им было чем держать инструменты: какой-то эквивалент отстоящего большого пальца. Но как быть, если все четыре конечности заняты передвижением? Готовое решение этой проблемы обнаруживается в животном царстве нашей планеты: кончик слоновьего хобота. Он мускулистый и сильный, он пронизан нервными окончаниями, он почти бесконечно гибкий и чувствительный. Вот и отлично: пусть у наших колесных созданий будут хоботы!

И тут наконец всплыла та самая мысль, о которой я уже упоминал. Всю дорогу она маячила где-то рядом и дразнила меня, но никак не давалась в руки. Но стоило подумать про хоботы, как эта идея вспыхнула всеми красками прямо у меня перед глазами — да так, что отмахнуться от нее я уже не мог.

Идея эта связана с тем, о чем я толкую с самого начала, — с разницей между тропой и лесом. Придумывать таких существ — хорошее развлечение для прогулки с сыном по берегу озера в Словении, но какое отношение они имели к истории, которую я писал? В чем смысл? Добавят ли эти колеса к истории нечто важное или останутся чисто декоративным элементом? Иными словами, останутся ли они частью леса или смогут стать частью тропы?

Разумеется, они должны были стать частью тропы, иначе я не стал бы тратить на них время! Образно говоря, колеса должны были как-то двигать историю. История должна была как-то зависеть от колес. Напомню: если колеса остаются просто живописной подробностью, всего лишь частью леса, читатель откладывает книгу.

Мулефа. Модель Эрика Дюбуа

Итак: одна из важных тем истории, заданная с самого начала, — тема загадочной субстанции, которую я назвал Пылью (с большой буквы «П»). Мэри Малоун, доктор физики из нашей Вселенной, отождествляет ее с темной материей — предметом своих научных изысканий. Но во вселенной Лиры Пыль вызывает у властей серьезную озабоченность, потому что Лира живет в теократическом мире. По мнению богословов, Пыль — это физическое проявление первородного греха: человек начинает притягивать к себе Пыль, когда становится взрослым и поддается так называемым мирским соблазнам; попросту говоря — соблазну познания. Во вселенной Лиры есть свой вариант Книги Бытия, и в нем говорится, что Пыль принес в мир тот самый змей, который искусил Еву отведать плод с Древа познания добра и зла. Поэтому Пыль страшна и ненавистна.

Однако Лира придерживается иной точки зрения (которую, по странному совпадению, разделяю и я). Она твердо убеждена, что Пыль — это добро. Это не значит, что она становится на сторону зла, принимая его за добро; нет, она просто понимает, что коль скоро потеря невинности неизбежна, остается только принять эту потерю с радостью как начало нового этапа на пути развития, а не прятать голову в песок. Познать добро и зло — не значит встать на сторону зла, что бы ни думала по этому поводу Церковь, полагающая, будто ей известны ответы на все вопросы,

Так или иначе, поскольку сама Пыль, и тайна ее предназначения, и вопрос о том, как к ней относиться, занимают столь важное место в истории, я подумал: а что, если использовать моих колесных существ для прояснения этой тайны? Если это получится, то они уж точно не свернут с тропы повествования и не заблудятся в лесу. Хорошо, но как соединить колеса с темой Пыли?

Посмотрим. Мои колесные существа — разумны, наделены самосознанием, как и мы с вами (иначе о них было бы неинтересно писать). Они тоже подвержены воздействию Пыли. Они связаны с Пылью, как и мы. С религиозной или мифологической точки зрения наша связь с Пылью объясняется Искушением и Грехопадением и толкуется как нечто такое, от чего нас должен освободить Спаситель, способный очистить людей от последствий познания. С эволюционной же точки зрения эта связь возникает с появлением дара речи или с развитием способности к осмыслению собственного опыта.

Колесные существа тоже могут объяснять свою связь с Пылью при помощи какого-нибудь мифа, но с точки зрения физики связь эта должна иметь физическое происхождение. Предположим, в тот момент, когда эти существа открыли для себя колеса, случилось нечто важное: возник не только физиологический, но и умственный и нравственный симбиоз? Но я стараюсь всеми силами избегать мистицизма. Я терпеть не могу дуалистическую идею о разделении всего сущего на материю и дух и стараюсь находить всему объяснения в физическом мире. Поэтому я принялся размышлять не о добре и зле, не о совести и чувстве вины, а об осях, подшипниках и смазке.

Дело в том, что колесо не будет вращаться на оси без подшипника. Для гладкого вращения требуется шариковая обойма, игольчатый ролик или еще что-то в этом роде. Если в центре семенной коробки есть отверстие, может ли в нем находиться нечто подобное? Может быть, сами семена играют роль шарикоподшипников? Но нет, это как-то чересчур затейливо. Мне это не понравилось. Но что насчет гладкой поверхности? Если внутренняя поверхность отверстия семенной коробки и нижняя сторона когтя (та, на которую приходится вес тела, когда существо вставляет коготь в коробку) будут прилегать друг к другу идеально и будут гладкими и твердыми, как тефлон, то никакого подшипника и не понадобится. К тому же сама семенная коробка, подобно древесине алойного дерева, может содержать масло, которое будет смазывать эти поверхности и делать их еще более гладкими.

Ага! А не может ли это растительное масло быть носителем Пыли? И не может ли оно соединяться с животным маслом, которое выделяют когти моих колесных существ, и так попадать в кровоток, а затем… Похоже, я оказался на верном пути. И теперь стало понятно, зачем нужен симбиоз и как он работает: эти существа получают свои колеса только тогда, когда становятся взрослыми, по-настоящему сознательными и ответственными. Пока они не выросли, колеса им просто-напросто велики. До тех пор, пока они не получат колеса, они остаются невинными, как человеческие дети, — потому что никак не соприкасаются с Пылью. Пыль, или развитое, зрелое сознание, или познание добра и зла, приходит тогда, когда эти существа начинают полноценно взаимодействовать с миром: вступают в симбиоз с деревьями. Чтобы в полной мере осознать самих себя, эти существа нуждаются в семенных коробках. Мы тоже не осознаём себя по-настоящему до тех пор, пока не начинаем взаимодействовать с миром.

И тут я понял еще кое-что: хоботы подразумевают взаимозависимость и необходимость в сотрудничестве. Технология колесных существ основывается на обработке дерева, а не металла. Существа эти научились выращивать самые разнообразные деревья и выводить новые сорта и порода. Из растительного сырья они делают все, что им нужно, в том числе веревки и рыболовные сети. Но чтобы сплести сеть, нужно вязать узлы, а вязать узлы одной рукой — или, в данном случае, хоботом — слишком трудно. Нужно два хобота. Поэтому двое существ становятся лицом к лицу и работают в паре. Все, что они делают, подразумевает сотрудничество.

Когда среди них появляется Мэри Малоун — позвоночное существо с двумя конечностями, не задействованными для опоры, способное вязать узлы без посторонней помощи, — ее самодостаточность поражает их и одновременно пугает. Точно так же пугается Лира, впервые увидев Уилла — мальчика из нашего мира: ведь у него нет деймона, из-за чего он кажется Лире не вполне человеком.

Но деймоны относятся к другой части тропы, хотя и они по-своему помогают раскрыть концепцию Пыли. Я же хочу договорить про колесных существ и прочитать вам один короткий отрывок, объясняющий название книги — «Янтарный телескоп».

Чтобы вам было понятно, о чем пойдет речь: Мэри Малоун изучала некие новооткрытые элементарные частицы, которые называла Тенями. Возможно, они и были так называемой темной материей, а возможно — и нет. Но они определенно были каким-то образом связаны с человеческим сознанием. После многих приключений Мэри попадает в тот самый пасторальный мир, населенный колесными существами. Каким-то образом — сейчас неважно, как, — она находит с ними общий язык. И вот в один прекрасный день она обнаруживает, что эти существа тоже кое-что знают о Тенях, о тех самых элементарных частицах, — одним словом, о Пыли. Вот разговор Мэри с ее подругой Аталь:

Но Аталь удивила ее, сказав:

— Да, нам понятно, о чем ты говоришь, мы называем это… — И она произнесла слово, по звучанию напоминавшее слово свет на их языке.

Мэри переспросила:

— Свет?

И Аталь сказала:

— Не свет, а… — Она произнесла слово медленнее и объяснила: — Как свет на воде, когда там маленькая рябь, а солнце садится и отражается маленькими яркими лоскутками, — так мы их называем, но это или-слово.

Мэри уже знала, что или-словом они называют метафору. И сказала:

— То есть на самом деле не свет, но вы это видите, и это похоже на отражение закатного солнца в воде?

— Да. У всех мулефа это есть. И у тебя тоже. Так мы и поняли, что ты похожа на нас, а не на травоядных, у них этого нет. Хотя ты выглядишь странно и жутко, ты такая, как мы, потому что у тебя есть… — И Аталь опять произнесла слово, которого Мэри не могла хорошо расслышать и воспроизвести: что-то вроде шраф или сарф, сопровождаемое коротким движением хобота влево ‹…›

Она [Мэри] спросила:

— Как давно появились мулефа?

Аталь сказала:

— Тридцать три тысячи лет назад. ‹…› С тех пор как у нас есть шраф, у нас есть память и чуткость. До этого у нас ничего не было.

— Как случилось, что у вас появился шраф?

— Мы узнали, как пользоваться колесами. Однажды безымянное существо обнаружило семенную коробку, она стала с ней играть, и во время игры она…

— Она?

— Да, она. До этого у нее не было имени. Она увидела, как змея пролезает через отверстие в семенной коробке, и змея сказала…

— Змея говорила с ней?

— Нет! Нет! Это или-слово. В предании говорится, что змея сказала: «Что ты знаешь? Что ты помнишь? Что ты видишь впереди?» И она сказала: «Ничего, ничего, ничего». Тогда змея сказала: «Продень ногу в отверстие семенной коробки, с которой я забавлялась, и станешь мудрой». И она продела ногу туда, куда проползла змея. И в ногу ее проникло масло, и она стала видеть яснее, и первое, что она увидела, был шраф. Было это так странно и приятно, что ей захотелось поделиться новостью со всеми сородичами. Она и ее супруг взяли первые коробки и тогда узнали, кто они, узнали, что они мулефа, а не травоядные. Они дали друг другу имена. Назвали себя мулефа. Они дали имя колесному дереву и всем животным и растениям.

— Потому что они стали другими, — сказала Мэри.

— Да, другими. И дети их тоже, потому что, когда падали семенные коробки, они показали детям, как их использовать. И когда дети подросли, они тоже стали испускать шраф, а когда стали такими большими, что смогли ездить на колесах, шраф вернулся с маслом и остался с ними. Так они поняли, что должны сажать новые колесные деревья, ради масла, но коробки были крепки, и семена очень редко прорастали. И первые мулефа поняли, как надо помочь деревьям — ездить на колесах, чтобы они лопались. Так мулефа и колесные деревья всегда жили вместе.

Янтарный телескоп, с. 222

Разумеется, эта история напоминает доктору Малоун что-то знакомое — и не только библейский миф. И вот она принимает решение: нужно попытаться увидеть этот шраф. Увидеть Тени, увидеть Пыль. Аталь сравнила шраф с игрой отраженного света на воде, и Мэри предположила, что Тени, должно быть, в чем-то ведут себя как свет — что они тоже поляризуются. Значит, можно попробовать изготовить зеркало для телескопа, при помощи которого можно будет их увидеть.

Как я уже сказал, мулефа не работали с металлом: их технологии были основаны на древесине и веревках, коре и соке деревьев, а также на животном сырье — кости и роге. Используя все подручные материалы, Мэри изготавливает прозрачную пластину из древесного лака. Та получается плоской, как настоящее зеркало, и желто-коричневой, как янтарь: вот вам и янтарный телескоп.

Но, посмотрев сквозь пластину, Мэри по-прежнему не видит Теней, хотя и наблюдает множество необычных оптических эффектов. Тогда она разламывает пластину пополам и получает две пластины, но и это не помогает.

Аталь приходит посмотреть, чем занимается Мэри, хотя на самом деле ей это не очень интересно: Аталь хочет, чтобы подруга поухаживала за ее когтями. Мулефа занимаются этим каждый день — чистят и смазывают друг другу когти и отверстия в колесах.

И вот что происходит дальше:

Мэри ‹…› отложила свои пластинки и провела пальцами по когтям Аталь и внутри колесного отверстия, более гладкого и скользкого, чем тефлон. Контуры его и когтя совпадали в точности, и когда Мэри проводила пальцами внутри отверстия, никакой разницы в фактуре не ощущалось: мулефа и семенная коробка как будто представляли собой единый организм и только чудом могли разниматься и снова складываться.

Мэри ‹…› с удовольствием очищала отверстия в колесах от набившейся туда пыли и грязи и смазывала душистым маслом когти, между тем как Аталь хоботом разглаживала ей волосы.

Удовлетворенная Аталь надела колеса и поехала готовить ужин.

Мэри снова занялась пластинками и сразу же сделала открытие.

Она раздвинула пластины сантиметров на двадцать, так, чтобы они снова дали яркое изображение, но на этот раз произошло кое-что еще.

Посмотрев сквозь них, она увидела окружавший фигуру Аталь рой золотых искр. Они видны были только через маленький участок пластины, и Мэри поняла почему: в этом месте она дотрагивалась до поверхности масляными пальцами.

— Аталь! — позвала она. — Вернись! Скорее!

Аталь повернула и поехала назад.

— Дай мне немного масла, — сказала Мэри. — Смазать лак.

Аталь охотно позволила ей провести пальцами по поверхности отверстий в колесах и с любопытством наблюдала, как Мэри смазывает одну из пластинок прозрачным душистым маслом.

Потом она сложила пластины, потерла одну о другую, чтобы масло распределилось равномерно, и опять раздвинула сантиметров на двадцать.

Посмотрела сквозь них — все изменилось. ‹…› Куда бы она ни посмотрела, всюду было золото, как описывала Аталь, — блестки, где-то плававшие в воздухе, а где-то двигавшиеся направленно, потоком. А среди них тот мир, который она могла видеть невооруженным глазом: трава, река, деревья, но там, где находилось разумное существо, кто-нибудь из мулефа, рой блесток был гуще и двигались они энергичнее. ‹…›

— Не представляла, что это так красиво, — сказала Мэри подруге.

— Ну конечно, — ответила Аталь. — Удивительно, что ты их не видела. Посмотри на малыша…

Она показала на ребенка, игравшего в высокой траве, — он неуклюже прыгал за кузнечиками, вдруг останавливался, чтобы рассмотреть лист, падал, поднимался, подбегал к матери и что-то говорил ей, потом его внимание привлекала какая-то палочка, он пытался поднять ее и, обнаружив, что по хоботу ползут муравьи, взволнованно трубил… Вокруг него плавал золотой туман, так же как вокруг навесов, рыболовных сетей, вечернего костра ‹…› в нем все время возникали маленькие потоки и вихри намерений, они клубились, разделялись, отплывали в сторону, исчезали, сменяясь новыми.

Вокруг его матери золотые искры роились гораздо гуще, и потоки их были гораздо сильнее и постояннее. Она занималась стряпней: сыпала муку на плоский камень, раскатывала тесто для тонких лепешек, посматривая между тем на ребенка, и Тени, или шраф, или Пыль, омывавшая ее, казалась овеществленной ответственностью и мудрой заботой.

— Ну вот, ты видишь наконец, — сказала Аталь. — Тогда пойдем со мной.

Мэри посмотрела на подругу озадаченно. Непривычный был тон у Аталь: она как будто говорила: ты готова наконец; мы ждали этого; теперь кое-что изменится.

Со всех сторон приближались мулефа — с холма, от своих сараев, с реки, — члены ее группы, но и чужие, незнакомые, смотревшие на нее с любопытством. Их колеса катились по утрамбованной земле с низким, ровным звуком.

— Куда я должна идти? — спросила Мэри. — Почему все едут сюда?

— Не беспокойся, — сказала Аталь, — иди со мной, тебя никто не обидит.

Янтарный телескоп, с. 229

Вот так доктор Малоун и находит способ увидеть Пыль, и вот почему книга называется «Янтарный телескоп». И вот почему существа на колесах — это часть тропы, а не только леса; они принадлежат к линии истории, а не только к ее миру. Помимо всего прочего, мне самому гораздо интереснее, когда что-то из мира истории прочно вписывается в саму историю. Ведь история — это не просто последовательность событий. Это еще и система паттернов (по крайней мере, потенциально). Линия истории может принять такую форму, которая окажется красивой сама по себе, в отрыве от содержания, — эстетически привлекательной независимо ни от чего.

Создавать паттерны — это особое удовольствие, и в этом — одна из причин, по которым я сочиняю истории. Есть и много других причин: сочинительство приносит мне деньги; благодаря ему я стал достаточно известным, чтобы меня, например, пригласили сюда, в Финляндию; кроме того, я не умею делать ничего другого настолько же хорошо. Но все же одна из важных причин, по которым люди вообще занимаются искусством того или иного рода, — это возможность создавать паттерны.

Некоторые паттерны историй — очень древние, основанные на традиционном фольклоре. Например, тройственность событий или предметов: три желания, трое братьев, три подарка и так далее.

Другие паттерны прочно связаны с самими основами нашего мировосприятия. Например, американский критик Марк Тернер провел потрясающее исследование из области нарративной и когнитивной теории. В своей книге «Литературное мышление» он объясняет, какую роль в наших механизмах обработки психологических событий играют так называемые «образные схемы». Не вдаваясь в детали, скажу только, что образная схема — это схематический паттерн какой-нибудь простой перцептивной структуры (например, движение по дороге, или наливание жидкости в сосуд, или появление чего-то нового, или пребывание под каким-то предметом).

Понимание явлений возникает тогда, когда мы проецируем свое знакомство с этими микроскопическими нарративами на предметы и события реального мира, на поток сенсорных впечатлений. И тогда вместо хаоса мы начинаем видеть крохотные фрагменты истории, которые можно соединить друг с другом и превратить в историю побольше.

Впрочем, теория образных схем — это не просто другая тропа, это вообще другой лес. Я всего лишь хочу сказать, что паттерны красивы и что создавать их — дело занятное и увлекательное. Например, я невероятно обрадовался, когда увидел, что могу завязать конец своей огромной истории той же нитью, которая вплелась в нее в самом начале, три книги тому назад. Но что это за нить, я вам не скажу: если вы хотите это узнать, придется вам самим прочитать все тысячу двести страниц, отделяющие конец от начала.

Вот что я подразумеваю под тропой, и вот что я подразумеваю под лесом. Спасибо за внимание!

Эта речь была прочитана в Университете Турку в августе 1999 года на конвенте научной фантастики «Финнкон».

Конвенты научной фантастики и фэнтези время от времени оказывали мне честь и приглашали выступать с речами. Но на таких собраниях я всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке, хотя меня принимали очень радушно. Дело в том, что я вообще не фанат чего бы то ни было, хотя мне нравится многое. Участники этих конвентов поражают меня своей эрудицией, хотя иногда я перестаю понимать, как люди, которые тратят столько времени на собрания, ухитряются успевать что-то еще. Есть и еще одна причина, по которой я чувствую себя немного неуютно: на таких конвентах ко мне относятся как к автору фэнтези, а между тем я всегда настаивал на том, что «Темные начала» написаны в жанре твердого реализма. Ну вот. Я очень рад, что мне представилась возможность сказать об этом еще раз.

Грезы шпилей

Оксфорды: реальный и воображаемый

О невероятности Оксфорда в целом; о том, как он влияет на воображение, и об Эксетер-колледже и Иордан-колледже в частности

Пару лет назад я дописал «Янтарный телескоп», последнюю книгу трилогии «Темные начала», действие которой частично происходит в альтернативной вселенной, где есть свой собственный — воображаемый — Оксфорд. Но, быть может, и Оксфорд нашей реальности — тоже во многом воображаемый. Оксфорд — такое место, где всякая вероятность растворяется и улетает, как дым. Когда книга, о которой я говорю, должна была вот-вот выйти из печати, руководство Колледжа Всех Душ объявило, что накануне вечером профессора и студенты провели торжественное шествие и пронесли вокруг здания колледжа деревянную утку на шесте[28]. Действительно, как еще скоротать вечер здравомыслящему человеку? Жаль, мне не пришло в голову начать трилогию с такого парада.

А впрочем, не стоит пугать читателя прямо на первой странице — лучше подождать, пока он расслабится. Так что моя история начинается куда проще: профессора Иордан-колледжа в моем воображаемом Оксфорде ужинают в Зале, а потом переходят в Комнату Отдыха выпить кофе — все почти как в жизни.

Иордан-колледж в Оксфорде Лиры (юной героини моей истории) находится там же, где в реальном Оксфорде стоит Эксетер-колледж. Только Иордан занимает гораздо больше места. Именно в Эксетере я учился много лет назад, а потому подумал: кто мешает мне сделать мой колледж самым большим и величественным? Иордан, в стенах которого растет Лира, строился не по плану, а по частям, мало-помалу расширяясь. В нем постоянно что-нибудь ветшает, приходит в негодность и обрастает строительными лесами, так что в целом, несмотря на все свое богатство, колледж производит впечатление какого-то беспорядочного и неряшливого великолепия. Мало того:

…над землей находилась лишь небольшая часть Колледжа. Словно огромный гриб, чья грибница пронизывает гектары и гектары земли, Иордан (теснимый на поверхности Колледжем Святого Михаила с одной стороны, Гавриила с другой и Университетской библиотекой сзади) начал еще в Средние века расти под землю. Туннели и шахты, подвалы, погреба, лестницы настолько издырявили землю под самим Иорданом и на несколько сот метров вокруг, что воздуху там было чуть ли не больше, чем на поверхности; Иордан-колледж стоял на чем-то вроде каменной губки.

Северное сияние, с. 48

Не знаю, есть ли такие подземелья и в Эксетере, но хорошо помню, на чем основана эта конкретная выдумка. В студенческие годы (1965–1968) у меня были друзья-бездельники, которые тратили свое и мое время на букмекеров, выпивку и валяние на диванах. Чтобы валяться было не так скучно, мы развлекались страшными байками. Например, сказками про Бодлианскую библиотеку: мы уверяли друг друга, будто Гитлер собирался устроить там свою канцелярию, когда захватит Англию. И будто бы подземелья библиотеки тянутся во все стороны на целые мили и уходят в глубь на много этажей; и каждый подземный этаж помечен буквой алфавита, и каждый следующий — секретнее предыдущего. На самом глубоком уровне, под литерой «L», скрывается несказанное зло. Там обитает жуткая раса каких-то недочеловеческих созданий, и эту страшную тайну сообщают только очередному вице-канцлеру, когда тот заступает на пост.

Но между корпусом Кларендон и башней Палмера в Эксетер-колледже есть заброшенные шахты и забытые подземные ходы. И время от времени эти существа пробираются по ним на поверхность. Если приложить ухо к подвальной стене под лестницей № 9, можно услышать, как они там скребутся и воют. Я лично слышал — может, и вам повезет.

Лира не только исследует подземелья, но и проводит немало времени на крыше колледжа, плюется оттуда сливовыми косточками на головы проходящих внизу ученых или ухает по-совиному под окнами, где идут занятия. Эти детали тоже основаны на воспоминаниях об Эксетере. На втором курсе меня поселили в комнате на самом верху лестницы № 8, по соседству с жилой башней. Мой приятель Джим Тейлор обнаружил, что за окном моей комнаты проходит очень удобная водосточная труба, скрытая за парапетом: по ней можно было проползти в окно к соседям. Я, в отличие от Лиры, высоты боюсь, но трубой все-таки пользовался, и неоднократно, — особенно когда соседи закатывали вечеринку.

Один из плюсов писательского ремесла в том, что можно работать, не вставая из-за стола. Если лень подняться и пойти что-то выяснить, можно просто взять и придумать вместо этого что-то другое. Но иногда я все-таки даю себе труд выяснять всякие вещи, и если нахожу что-нибудь интересное, но такое, что не пригодится мне прямо сейчас, то приберегаю эту деталь до следующей книги и сочиняю для нее подходящий контекст. Вот, например, что происходит в Комнате Отдыха Иордан-колледжа после трапезы:

Магистр зажег спиртовку под маленькой серебряной жаровней и растопил в ней масло, после чего срезал пяток маковых коробочек и высыпал туда мак. После Трапезы всегда подавали мак: он прояснял ум, оживлял речь и способствовал содержательной беседе. По традиции его готовил сам Магистр.

Северное сияние, c. 19

Боже упаси, чтобы ректор Эксетер-колледжа чувствовал себя обязанным подавать опиум после ужина, — но, в конце концов, это же альтернативная вселенная! Эту пикантную подробность я извлек из дневника одной английской леди, жившей в Индии до восстания сипаев. Я искал нечто совершенно другое, но приберег описание маковой церемонии на потом — и вот, спустя десять лет, оно мне пригодилось.

Романист (по крайней мере, тот, что пишет сейчас эти строки) проводит свои «исследования» совершенно по-другому, чем это требуется для академической карьеры, — ничего общего с последовательным, сосредоточенным, дисциплинированным изучением литературы по теме! Хоть я и проучился три года в Оксфорде, но зрелым подходом к чтению так и не овладел — ни тогда, ни впоследствии. Вместо этого я порхаю от книги к книге, от предмета к предмету, с места на место, отвлекаясь то на яркое пятно, то на какой-нибудь интересный запах или образ, а подчас не нахожу в себе сил противиться порыву ветра, сносящему меня на обочину. И только позже, в тишине и одиночестве, я постепенно начинаю переваривать все накопившиеся впечатления и превращать их во что-то новое, — и это долгий и трудоемкий процесс.

Разумеется, художественная литература позволяет сколько угодно превращать что угодно во что угодно. Район Оксфорда под названием Иерихон[29] (чье имя, кстати, навело меня на мысль назвать вымышленный колледж Иордан-колледжем) в реальной жизни очень респектабелен: в викторианских домиках, некогда построенных для рабочих, теперь живут семьи молодых профессионалов; колокольня Святого Варнавы — подлинный шедевр викторианского итальянского стиля, а огромное здание университетского издательства многие по ошибке принимают за еще один солидный колледж (и не только туристы: я знаю издателей, которые тоже так думали). Но, несмотря на это, мне всегда казалось, что у Иерихона есть второе дно — другая, скрытая личность, куда более живая и беспутная, не чуждая и барышничеству, и мелкой преступности, и ярмарочной богемности. Вот этот второй Иерихон я и описал в своей трилогии.

Схожая метаморфоза постигла в моих книгах чрезвычайно респектабельную улицу Линксайд, что проходит к северу от Сандерленд-авеню и засажена странными деревьями — вроде бы грабами, но какими-то искусственными на вид. За рядом аккуратных домов прячется симпатичное озерцо, на берегу которого когда-то давно стояла кирпичная фабрика. И вот как я описал жизнь и развлечения Лиры в компании оксфордских детей:

…Ученые не подозревали о соглашениях и разрывах, союзах и распрях, наполнявших жаром жизнь ребенка в Оксфорде. ‹…› Во-первых, дети одного колледжа (малолетние слуги, дети слуг и Лира) воевали с детьми другого. Но если на одного из них нападали городские, эта вражда забывалась: тогда все колледжи объединялись и вступали в битву с городскими. Распря эта была давней, тянулась уже сотни лет и приносила большое удовлетворение. Но даже она прекращалась, когда приходила угроза со стороны. Один враг был вечный и постоянный: дети кирпичников, которые жили на Глинах и были одинаково презираемы и колледжскими, и городскими. В прошлом году Лира заключила временное перемирие кое с кем из городских и совершила набег на кирпичников: они забросали тамошних тяжелыми кусками глины, развалили их мокрый замок, а самих их валяли в липкой грязи, которая доставляла им пропитание, покуда и побежденные, и сами победители не превратились в стаю вопящих големов.

Северное сияние, с. 36

Все это пришло мне в голову в тот самый момент, когда я начал писать процитированный абзац, — и ни секундой раньше. Мне нужно было подыскать для Лиры такого врага, который составил бы яркий контраст с другим врагом — увертливым, нечистым на руку, неуловимым и непостоянным: врагом из Иерихона, которого я намеревался описать в следующем абзаце. А поскольку я живу в десяти минутах ходьбы от того самого озера, полагаю, оно мне припомнилось само собой. Враг должен быть совершенно другим: тупым… медленным… тяжелым на подъем… тяжесть… грязь… глина… кирпичи… ага, придумал! Линксайд! Битва на Глинах очень пригодилась мне 1034 страницы спустя, но я и представить себе этого не мог, когда писал третью главу первой книги.

Писателям постоянно задают один и тот же вопрос: откуда вы берете идеи? Вот вам честный ответ: не знаю. Они сами приходят мне в голову. Но для того, чтобы бродить с раскрытым ртом и смотреть по сторонам остекленевшими глазами в ожидании, когда это случится, трудно найти место лучше, чем Оксфорд, — и многие романисты узнали это на собственном опыте. Я списываю это на туманы, поднимающиеся от реки: они оказывают растворяющее действие на реальность. В общем, как я уже сказал: город, где Южный Парад находится на севере, Северный Парад — на юге, а Парадиз потерялся под огромной автостоянкой[30], где гаргульи колледжа Магдалены слезают по ночам со стен и отправляются на битву с гаргульями Нью-Колледжа, — это такое место, где всякая вероятность растворяется и улетает, как дым.

Я до конца своих дней буду благодарен Эксетер-колледжу за то, что он принял меня и открыл мне глаза на это явление действительности (если оно действительно имеет какое-то отношение к действительности).

Эта статья была впервые опубликована в газете The Guardian 27 июля 2002 года.

Добавлю, что я учился бесплатно и, более того, получал от одного местного учреждения пособие, покрывавшее расходы на жизнь. Но с подобными чудесами у нас давно покончено. А ведь казалось, будто живем в цивилизованной стране.

Намерение

Что вы имели в виду?

О вопросах, которые чаще всего задают писателям, и немного о «Чучеле и его слуге»

Что вы хотели сказать этой книгой?

Что вы имели в виду в абзаце на странице 108?

Что, по-вашему, должен чувствовать читатель, дочитав вашу книгу?

Какое послание читателю содержится в этой книге?

Авторы романов, особенно романов для детей, часто сталкиваются с такими вопросами. Это довольно-таки удивительно, тем более что после выхода знаменитого эссе Уимсатта и Бердсли «Интенциональное заблуждение» (Sewanee Review, 1946 г.) прошло уже шестьдесят с лишним лет… но в то же время совершенно не удивительно, потому что никакие долгие и страстные дискуссии в среде литературных критиков ни в малейшей степени не влияют на то, как большинство читателей воспринимают большинство книг. Очевидно, что для публики авторское намерение до сих пор имеет значение: чтобы книга доставила читателю удовольствие (или, быть может, облегчила его тревоги и страхи), он считает необходимым понять автора правильно — или, по крайней мере, не вчитать в текст ничего такого, что противоречило бы гипотетическому авторскому намерению. Не так давно я отвечал онлайн на вопросы читателей «Темных начал», и среди этих вопросов попался такой: позволительно ли интерпретировать с религиозных (христианских) позиций текст, который задуман как атеистический?

По-видимому, здесь мы имеем дело с ощущением, что чтение — это своего рода экзамен, который читатель может либо сдать, либо не сдать, в зависимости от того, насколько его интерпретация совпадает с тем, что вкладывал в книгу автор. Это ощущение легко критиковать или даже высмеивать, но оно совершенно искреннее. Оно приходит из того же источника, что и негодование, которое читатель испытывает, когда книга, которую он принимал за правдивые воспоминания об исторических событиях, вдруг оказывается художественным вымыслом, и почти наверняка сродни ярости ребенка, неожиданно узнавшего то, что остальным домочадцам было известно уже долгие годы, — например, что он им неродной. Это желание не попасть впросак, не оказаться в дураках, не выставить себя единственным, кто не в курсе очевидной для прочих истины.

На самом деле это совершенно естественное человеческое чувство. Люди думают, что где-то есть единственно точный и правдивый ответ. Больше всего авторское намерение волнует самых молодых и простодушных читателей. Конечно, у обладателей степени по английской литературе дискуссии об интенциональном заблуждении — и еще доброй дюжине прочих разновидностей заблуждения — уже навязли в зубах. Но можно ли ожидать такой осведомленности от каждого читателя? Это было бы абсурдно. Людям есть чем интересоваться и помимо литературных тонкостей. Но что же нам делать с этой?

Здесь я хотел бы разобраться вот в чем: какую роль в написании книги играет намерение автора и полезно ли читателю знать, каково было это намерение. К несчастью, авторы далеко не всегда правдивы, когда рассказывают о своих намерениях. Во-первых, они могут их не помнить; во-вторых, они могут не хотеть раскрывать свою настоящую подноготную; в-третьих, контекст вопроса часто определяет форму и смысл ответа. Вопросы такого рода любят задавать на литературных фестивалях, где перед писателем стоит задача не столько открыть какую-то глубокую и сложную истину, сколько развлечь аудиторию — и перед лицом этой аудитории наш инстинкт рассказчика выходит на первый план и лепит из горстки полузабытых фактов и щепотки изобретательности последовательный и интересный рассказ — сказку о прошлых намерениях.

Но на самом деле они… Они? Я хотел сказать мы или даже я. Я, мы и они поступаем так со всеми вопросами — и в особенности со старым добрым «откуда вы берете идеи?».

Мы делаем это, потому что так нужно. Один из производственных рисков, с которыми приходится иметь дело современному писателю, — это пресс-туры, и именно для них нам необходимы такие быстрорастворимые истории об историях. Потому что на каждом интервью, в каждом книжном магазине, перед любой аудиторией нам задают одни и те же вопросы — по двадцать, пятьдесят, сто раз, так что из чистого самосохранения мы ставим для себя маленький спектакль с серией безобидных анекдотов, острот, афоризмов и готовых ответов. Одно из следствий этой стратегии «останови-безумие» заключается в том, что аудитория (по большей части состоящая из тех, кто любит читать, но совсем не обязательно интересуется сложностями литературной теории) начинает верить (или укрепляется в уже готовой вере), что на вопрос «что вы хотели сказать, когда писали эту книгу?» существует простой ответ и этот ответ непременно нужно знать для адекватного прочтения.

Здесь, надеюсь, мне уже можно бросить традицию готовых остроумных ответов и сказать чуть больше — или даже все, что я знаю, — о том, какие намерения стояли за одной из моих книг, а именно за «Чучелом и его слугой».

В ней рассказывается об огородном пугале, которое таинственным образом вдруг ожило, наняло на службу мальчика по имени Джек и отправилось путешествовать по стране, похожей на Италию, только сказочную. После ряда перипетий, в ходе которых за парочкой тайно следит адвокат, представляющий интересы зловещей корпорации Буффалони, они узнают, что, согласно завещанию, которое создатель Чучела спрятал в его набивке, оно теперь является наследником и настоящим владельцем фермы в местечке под названием Весенняя долина. Буффалони, незаконно захватившие землю, в конце оказываются посрамлены и изгнаны а Чучело и его слуга живут долго и счастливо до конца своих дней.

Эта история превратилась в книгу из двухсот сорока страниц с рисунками пером и тушью, выполненными Питером Бейли. Я говорю здесь об этом потому, что в мои намерения входило сделать книгу с картинками, а Питер Бейли уже иллюстрировал мои предыдущие работы и совершенно замечательно справился с этим. Иными словами, я с самого начала держал Питера в голове и собирался написать историю, хорошо сочетающуюся с его легким и фантастическим стилем.

На самом деле под «собирался» я, скорее, подразумеваю «надеялся» — и это первое, что необходимо сказать о намерениях в писательском деле: собираться написать историю того или иного типа — совсем не то же самое, что собираться сгрести палую листву на газоне, или позвонить кузену, или купить внуку подарок. Мы можем быть совершенно уверены, что сможем проделать все эти простые действия. Но удастся ли нам написать историю, которая окажется забавной, трогательной или захватывающей, мы наверняка знать не можем, хотя и надеемся на это изо всех сил. Все, что мы, откровенно говоря, собираемся сделать — это попытаться.

Дальше встает вопрос о теме, персонажах, среде. Это тоже непросто объяснить с точки зрения намерения. Я помню, как мне впервые пришла в голову идея истории про чучело: это случилось в Лондоне в 1999 году, когда я смотрел «Кандида» в постановке Леонарда Бернстайна в Национальном театре. Меня заинтриговали отношения между Кандидом и его слугой Какамбо; я сразу задумался о других литературных парах «хозяин-простак и умный слуга» — например, о Берти Вустере и Дживсе. Мне нравилась внутренняя динамика того, что между ними происходит. Значит ли это, что я намеревался написать что-нибудь про такую пару? Пока нет, но на моем горизонте показалась возможность. Образ отозвался отчетливым резонансом, а это, как я уже на собственном опыте знал, намекало, что я, возможно, и вправду соберусь об этом написать.

Я помню еще два источника вдохновения. Одним послужила книга репродукций молодого Тьеполо — восхитительно живые наброски Панчинелло пером и коричневой краской. Панчинелло, или Пульчинелла, — один из персонажей комедии дель арте; мое Чучело — конечно, не Пульчинелла в чистом виде, однако у него есть кое-что общее и с ним, и с другими героями этого жанра, а именно — то, что психологически он не выпуклый, а плоский. Я обнаружил, что, когда пишешь волшебные сказки такого сорта, отсутствие психологической сложности у протагониста — поистине большое достоинство, а живой и яркий характер, присущий комедийным маскам (их мгновенные, предсказуемые реакции и абсурдные попытки мыслить и вести себя более тонко), как нельзя лучше соответствовал наметкам Чучела, уже начинавшим зарождаться у меня в голове. Здесь совершенно невозможно провести границу между намерением как таковым и другими внутренними процессами — все той же надеждой или простым увлечением: смотрите, вот новый персонаж, и с ним можно играть! Ну, и конечно, комедия дель арте сама по себе задавала Италию, которая вскоре стала неотъемлемой частью замысла.

Вторым источником оказался альбом акварельных этюдов, присланный мне одним из друзей — поэтом и художником из Японии: он увлекался пугалами, которые ставят на полях японские крестьяне. Для этих пугал годится все что угодно: розовый резиновый сапог, игрушечный самолетик на веревочке, кукла с цветными лентами — настоящее буйство импровизации. Мой друг зарисовал несколько десятков таких пугал. Их бесконечное разнообразие тоже сыграло свою роль в одном важном сюжетном повороте книги, когда адвокат Буффалони пытается доказать, что пугало на свидетельской скамье в суде — не то же самое, что было упомянуто в завещании, так как все его составные части с тех пор уже были заменены другими.

На каком же этапе я решил ввести эту идею в сюжет? Неужели с самого начала? Нет, вряд ли. Кажется, я наткнулся на нее, когда писал сцену в суде, — и сам удивился и обрадовался. Скорее всего, мой разум втихомолку, без моего ведома готовил для нее почву, и таким образом намерение у меня действительно было — но бессознательное. И тогда, уже осознав его, я смог вернуться по фабуле назад и сделать необходимые приготовления: обеспечить, чтобы в каждом приключении Чучело теряло или ногу, или руку, или одежки — а его слуга Джек каждый раз находил им замену. Вот это намерение я помню.

Вполне может статься, что большие решения нам вообще неподвластны, а те намерения, которые мы все-таки осознаем, касаются лишь деталей повествования. И прежде всего это относится к тому, о чем именно мы вообще собираемся написать. Уже довольно давно я пришел к выводу, что нельзя с самого начала пытаться спокойно и рационально рассмотреть весь спектр возможностей, оценить их сравнительные достоинства и недостатки и решить: мы будем писать вот такую книгу, а не вот этакую. Та часть нашей личности, которая хочет написать именно эту книгу, а не какую-нибудь другую, нередко на такое совершенно не способна, а та, что умеет писать книги, не желает возиться именно с этой.

Среди этих больших решений, которые принимаются за нас, находится вопрос тона и точки зрения. Я не могу заявить, что «намерен» писать от третьего лица, хотя, как правило, почти всегда выбираю именно этот способ. И точно так же я не собирался делать авторский голос «Темных начал» отличным по тону от романов о Салли Локхарт, а оба их — от голоса, которым рассказаны «Чучело и его слуга» и другие мои сказки. В каждом случае я находил тот голос, которого требовала сама история, и хотя мне кажется, что все они разные, все же смею предположить, что если бы кто-то дал себе труд пропустить несколько моих произведений через компьютер, чтобы сделать стилистический анализ, программа бы показала, что у меня есть свои привычки, особенности и характерные черты, которые всегда меня выдадут, какой бы голос и тон я не выбрал для книги. Но поскольку мне неизвестно, что это за черты, я не могу сказать, что имею в этом отношении какие-то осознанные намерения.

Пожалуй, больше всего читателей волнует такой аспект авторского намерения, как «послание». После того, как свет увидели первая и вторая книга «Темных начал» (но определенно до появления третьей), мне неоднократно задавали вопрос, какие из моих персонажей плохие, а какие — хорошие; кому следует аплодировать, а в кого кидаться помидорами? Они, читатели, были явно разочарованы отсутствием четких сигналов со стороны автора и самой книги или хотя бы издателей (есть же, в конце концов, и реклама!) и чувствовали себя, так сказать, брошенными посреди бурного моря без руля и ветрил. Ответ я дал такой: «Этого я вам не скажу, но история еще не закончена. Подождите, пока прочитаете до конца, и тогда решайте сами. Но что вы будете делать, если персонаж, которого вы считали плохим, вдруг сделает что-то хорошее? Или хороший — что-то плохое? Может, лучше сосредоточиться на плохих и хороших поступках, а не персонажах? Люди — вообще существа сложные».

Судя по всему, аудитория этим удовольствовалась и вопрос задавать перестала, а с тех пор, как вышла последняя книга, меня уже редко спрашивали об этом в такой форме. Но в наши дни религия и мораль вызывают особенно острую тревогу, поэтому в том или ином виде вопрос этот все равно возникает. В частности — и в том, который я уже упоминал: «Можно ли думать вот это, если автор, очевидно, хотел сказать то? Какой угол зрения, какой ответ — правильный?» Люди и правда считают, что изначальное намерение автора важнее всего и что писатель может рассказать, как нужно читать его книгу.

Последняя сторона намерения, которую я собираюсь рассмотреть, связана с аудиторией в целом. «Для какого возраста предназначена эта книга?» У разных авторов на этот счет бывают самые разные мнения. Кто-то с радостью скажет: «Для шестиклассников и семиклассников» или «От тринадцати лет и старше» — а кто-то этого сделать решительно не сможет. В 2008 году большинство британских издателей детской литературы объявили, что в целях повышения продаж они теперь будут указывать на каждой книжной обложке возраст (5+, 7+, 9+ и так далее) — чтобы взрослые покупатели в неспециализированных магазинах могли разобраться, станет ли та или иная книга хорошим подарком для ребенка. Эта инициатива встретила горячий отпор целого ряда авторов, которые восприняли это как то, что издатели противятся их стремлению писать книги для читателей самых широких возрастных категорий, и считали, что возрастные маркеры отвратят многих детей от чтения книг, которые вполне могли бы им понравиться. Эта дискуссия продолжается до сих пор, демонстрируя в том числе и спорную природу самого «намерения». Действительно ли возрастные рекомендации любого сорта подразумевают, что книга предназначена для определенной категории читателей? Лично я придерживаюсь той точки зрения, что единственный подходящий глагол здесь будет «надеяться», но никак не «намереваться». У нас нет права рассчитывать на какую бы то ни было аудиторию. Сама идея сортировать читателей еще до того, как они увидят хотя бы первое предложение книги, представляется мне в высшей степени самонадеянной.

И в заключение. Авторское намерение в отношении книги — материя сложная и неуловимая; честно и полно объяснить его не всегда возможно. Следует ли думать, что читатель все равно захочет узнать эту сложную и неуловимую правду? Будет ли ему от нее хоть какая-то польза? Возможно, да — если его искренне интересует процесс сочинительства со всеми его двусмысленностями, противоречиями и неясностями; и, скорее всего, нет, если он хотел получить простой ответ и избавиться от сомнений, правильно ли он понял то, о чем говорится в книге.

Однако было бы слишком легкомысленным утверждать, что авторское намерение совсем ничего не значит. В других сферах деятельности оно значит очень много. Если мы случайно сбросим горшок с цветком с шестого этажа кому-нибудь на голову, это будет несчастный случай; если намеренно — это будет убийство. Суд очень хорошо различает разницу в таких делах. С этим непосредственно связан и вопрос ответственности. Если писатель сочинил историю, разжигающую, к примеру, расовую ненависть, может ли он снять с себя ответственность, заявив, что каковы бы ни были его намерения, дело совершенно не в них, да и вообще намерения не имеют значения? Заведомо отвергая значимость намерения и ответственности, мы низводим автора до искусной программки распознавания звуков, пишущей под диктовку из какого-то незримого источника. Разумеется, наши намерения до некоторой степени важны — просто временами бывает очень трудно сказать, в чем же они заключаются.

На практике наши ответы на вопросы читателя зависят от того, как мы оцениваем его потребности, возраст, степень зрелости и интеллектуальные способности, а также ситуацию, в которой эти вопросы были заданы. Если нам повезло и перед столом выстроилась целая очередь юных читателей, желающих получить автограф на только что купленной книге, времени на ответы у нас не так уж много. С небольшой группой хорошо подкованных студентов-филологов в университетской аудитории дело обстоит совсем иначе.

И все же когда мне зададут такой вопрос, я попытаюсь объяснить (обычно я так и делаю), что намеревался сочинить как можно лучшую историю и как можно лучше ее написать. И заодно воспользуюсь случаем поговорить о демократической природе чтения. Я скажу, что каково бы ни было мое намерение, смысл книги к нему не сводится. Он раскрывается во взаимодействии между словами, которые я расположил на странице в определенном порядке, и разумом прочитавшего их человека. Если человек в результате пришел в замешательство, лучше всего обсудить книгу с кем-то еще, кто ее прочитал, и дать смыслу естественным образом всплыть и проявиться в беседе — на демократических началах. Я готов и хочу участвовать в таких беседах, потому что я тоже прочел книгу, и если меня в процессе спросят о моих намерениях как автора, любой ответ тоже станет частью общего дискурса. Но убедить читателей, что мое прочтение не более авторитетно и окончательно, чем любое другое, бывает очень нелегко.

Возможно, я не слишком прояснил вопрос для тех, кто желал узнать о моих авторских намерениях. Зато я ввел понятие читательской реакции, а оно, на мой взгляд, куда более полезно.

Это эссе впервые увидело свет в книге «Ключевые слова в детской литературе» под редакцией Филипа Нелла и Лиссы Пол (New York University Press, 2011).

В 1986 году мне повезло устроиться на работу в Вестминстерский колледж, который теперь стал составной частью Университета Оксфорд Брукс. Моим коллегой был некто Гордон Дэннис. Я очень многое от него узнал — в том числе и то, что о детских книгах можно говорить ничуть не менее интересно, чем о книгах, предназначенных исключительно для взрослых. Я горячо приветствую рост интереса к детской литературе как предмету академического изучения, даже несмотря на то, что далеко не уверен в собственной способности изъясняться академически — как о том говорится в следующем эссе.

Детская литература без границ

Историям не нужны паспорта

Об историях, детях и взрослых

Эта беседа, по крайней мере, частично будет посвящена детской литературе — так говорится в программе. Я с самого начала хочу подчеркнуть, что не стал бы рассматривать вопрос в академическом ключе, даже если бы мог: мне трудно сколько-нибудь долго (или хоть сколько-нибудь глубоко) думать о чем-то, что не имеет для меня практического применения. Моя способность говорить о детских книгах строго ограничена тем фактом, что я сам их пишу, так что это будут размышления человека, который сочиняет истории и анализирует, как он это делает, а не филолога, досконально изучившего предмет с академической точки зрения.

Я собирался начать с попытки объяснить, что же такое детская литература, но это оказалось не так-то легко. Мы думаем, будто понимаем, что она собой представляет, — об этом написано немало книг; можно даже стать профессором в этой области, но термин все равно останется довольно скользким. Детская литература решительно не похожа ни на какую другую.

Если взять, например, большой книжный магазин, его ассортимент можно будет разместить в торговом зале множеством разных способов. Обычно книги делятся по жанрам: хоррор, детективы, научная фантастика и так далее, но детская литература в этом смысле — не жанр.

Между тем в зале вам попадутся полки, маркированные как «женская литература», «черная литература», «гей- и лесбийская литература». Может быть, детская тоже из таких?

Увы, эта классификация тоже не годится, потому что все такие книги пишутся людьми, которые принадлежат к указанным группам, о них и для них. Все эти таблички на полках вошли в обиход по одной простой причине: люди хотели получить право говорить самим, а не только слушать. Это не «Напишите для нас еще что-нибудь!» — это «Мы пишем и хотим, чтобы нас читали!»

Но детскую литературу пишут не дети. Ее пишут, редактируют, иллюстрируют, публикуют, печатают, продают, рекламируют, критикуют, читают, преподают на всех уровнях от дошкольного до университетского, и чаще всего покупают именно взрослые. Роман, написанный ребенком, — очень редкое явление. Мы охотно принимаем ситуацию, когда ребенок успешно раскрывает свои дарования в музыке, в шахматах или в математике, потому что все эти виды деятельности основываются на распознавании абстрактных паттернов. Но литература состоит из совершенно иного вещества — из жизненного опыта. Десятилетний ребенок, написавший, к примеру, «Танец под музыку времени», «Гордость и предубеждение» или «Том и полночный сад», — это уже не вундеркинд. Это чудовище.

Я говорю сейчас о романах — не о поэзии. Стихи — по крайней мере, в той степени, в которой они представляют собой устойчивые паттерны, — более доступны юному уму: все мы неоднократно видели действительно выдающиеся стихи, написанные маленькими детьми под руководством хороших учителей (таких как Джил Пирри, автор книги «Точки соприкосновения: программа по обучению стихосложению», 1987). Правда, когда я сам учил детей, мне частенько приходило на память одно наблюдение, сделанное философом-досократиком Ионом Хиосским. Он в свое время сказал: «Удача не имеет ничего общего с умением, но приносит плоды, которые невозможно отличить от плодов умения». Я никогда не забываю, какую роль удача играет в моей собственной работе, — и было бы странно, если бы она ничего не значила в работе других. Надо просто давать детям больше возможностей поймать удачу за хвост.

Итак, детская литература — это не то же самое, что женская или черная. Но есть и еще одна существенная разница. Принадлежность к остальным упомянутым группам — дело в общем и целом постоянное: я всегда был белым гетеросексуальным мужчиной, и хотя нельзя быть на сто процентов уверенным в завтрашнем дне, могу с известной уверенностью утверждать, что таким и останусь. Но когда-то я был ребенком, и другие взрослые, занимающиеся детской литературой, — тоже. А те, кто сейчас ее читают, — дети, рано или поздно повзрослеют. Иными словами, между ними, детьми, и нами, взрослыми, нет никакой непреодолимой пропасти — равно как и между книгами для детей и для взрослых. Здесь сохраняется известного рода континуальность: нам, взрослым, должны быть интересны книги для любого возраста, потому что наш собственный жизненный опыт включает все возрасты.

По крайней мере, так кажется. Но, увы, это так не работает. Глядя на сегодняшний мир детской литературы, впору подумать, что это какое-то совершенно отдельное явление — своего рода независимое государство, в котором разные важные люди (литературные редакторы и критики) решают, кому куда пойти и зачем. Они словно охраняют какую-то важную границу: расхаживают с очень серьезным видом, сверяются со списками, изучают документы, решают проблемы, выносят вердикты. Вы идите туда, а вы, будьте добры, стойте здесь. Недавно в литературном приложении к «Таймс» мне встретился превосходный пример. Некий известный поэт и критик обозревал роман, вышедший во взрослой категории. Критик назвал его «слишком простым», сравнил со сказкой Киплинга «Ваш покорный слуга пес Бутс» (уровень «ниже некуда»), заметил, что «словарь австралийского сленга совершенно устарел и чересчур буквален», и поверх всего этого от души припечатал обвинением в сентиментальности.

Впрочем, заключил он свой обзор, «в качестве детской книги вполне сойдет».

Получается, что детские книги — это плохо сделанные книги для взрослых. Если вас угораздило написать не слишком хорошую книгу, отлично, мы поставим ее вон там, вместе с теми, которые читают дети.

Такой подход отнюдь не уникален для нашей страны и вдобавок не ограничивается собственно книгами. Авторы детской литературы ведь тоже не слишком хороши. Год или два назад я видел статью Роберта Стоуна в The New York Review of Books: он писал про последний роман Филипа Рота. Сначала Стоун похвалил Рота за выдающиеся литературные достижения на протяжении последних тридцати лет, воспел весомость его голоса, энергию, маниакальную, но хорошо модулированную виртуозность и все остальное. После чего заявил — и это его подлинные слова — что «рядом с таким серьезным автором все прочие современники выглядят детскими писателями».

Это сразу поставило меня на место. Можете себе представить, как мне стало неудобно за собственную несерьезность и недостаточно весомый голос, не говоря уже о виртуозности, одновременно трезвой и недостаточно модулированной.

За такой позицией стоит совершенно линейное представление критиков о том, как растет человек. Вероятно, они думают, что мы взрослеем, двигаясь вдоль прямой времени, как мартышка, карабкающаяся по шесту. Мне же переход от детства к взрослости представляется, скорее, не движением вперед, а движением наружу, вовне — постепенным расширением сферы восприятия. К. С. Льюис, когда не писал романы, говорил весьма разумные вещи по поводу книг и чтения. В своем эссе «Три способа писать для детей» он замечает: «Сейчас я люблю белый рейнвейн, который, уверен, не слишком понравился бы мне в детстве. Но и содовая с лимонным соком мне тоже все еще нравится. Я называю это ростом или развитием, потому что в результате я стал богаче, чем был: раньше у меня было только одно удовольствие, а теперь их два».

Но стражи границы ничего подобного не потерпят. Они очень суровы и свирепы. Они чеканят шаг с выражением беспримерного презрения на лице, кривят губы, сверяются с документацией и отрывисто отдают приказы. Они ужасно заняты, потому что сейчас в их ведении находится область большого международного напряжения. Многие взрослые нынче стали говорить о детских книгах. И нередко они делают это лишь ради того, чтобы осудить других взрослых, которые их читают и от этого становятся инфантильными, потому что детские книги — сейчас я процитирую недавнюю статью в The Independent — «не способны даже приблизиться к пониманию истин морального, сексуального, социального и политического порядка». В то время как даже в «самой легковесной фантастике и самом омерзительном хорроре ‹…› присутствует понимание сложной человеческой психологии». В детских романах подобного психологического понимания нет, а «между хорошими ребятами и плохими проведены славные, хорошо видимые невооруженным глазом, белые разделительные полосы» (Джонатан Майерсон, The Independent, 14 ноября 2011 года).

Из этого следует вывод: всякий взрослый, читающий подобное барахло, пытается на самом деле убежать от реальности, и за это ему должно быть стыдно.

Впрочем, на той же самой неделе один известный журналист и общественный обозреватель сказал, что детские книги очень даже стоит читать, потому что «люди соскучились по историям, а в нашей постмодернистской, деконструированной, чересчур интеллектуальной культуре старую добрую историю презирают, и хорошее чтиво найти не проще, чем бабочку в темной комнате» (Мелани Филлипс, The Sunday Times, 11 ноября 2001 года).

Как видите, обстановка на границе и вправду весьма напряженная: сплошная гордыня, подозрения, резкие выпады и опасные инциденты. Пламя может вспыхнуть в любую секунду.

Но если отойти на пару шагов от контрольно-пропускного пункта, за спину пограничникам, и оглядеться по сторонам, мы увидим удивительную картину. Стража совершенно не замечает, что люди кругом радостно гуляют туда-сюда через границу и в ус не дуют. Впору подумать, что никакой границы тут и нет. Взрослые с удовольствием читают детские книги, и, более того, дети охотно читают книги для взрослых. Один мой знакомый мальчик тринадцати лет с упоением прочел «Безутешных» Кадзуо Исигуро. И только позавчера я разговаривал с детьми в Оксфордской публичной библиотеке и обнаружил, что, среди всего прочего, они читают книги Дороти Сэйерс, Агаты Кристи, Рут Ренделл, Иэна Рэнкина, Стивена Кинга, Дэвида Эддингса и Хелен Филдинг. Значительная часть этих книг относится к жанру фантастики, но все они поголовно прописаны по взрослую сторону границы.

К тому же я очень хорошо помню собственное детство, когда в моей библиотеке были Олдос Хаксли и Лоренс Даррелл, Супермен с Бэтменом, Артур Рэнсом и Туве Янссон, вместе с ними — Джозеф Конрад и П. Г. Вудхаус, а Капитан Мопсомой соседствовал с Джеймсом Бондом — настоящий калейдоскоп литературы, совершенно определенно взрослой и совершенно определенно нет. Большое впечатление на меня и моих юных однокашников произвел «Любовник леди Чаттерлей». Мы ценили эту книгу так высоко, что она все время ходила по рукам и, как большинство экземпляров этого романа, сама собой открывалась на особенно увлекательных страницах.

Сейчас подобное чтение без границ часто критикуют на том основании, что оно происходит «из неправильных побуждений». Взрослые, дескать, читают «Гарри Поттера», чтобы не отставать от моды или чтобы вернуться в сладостное состояние детской безответственности. Учитель, конфисковавший в свое время нашу «Леди Чаттерлей», думал, что нас интересует не литература, а социология. Ну, то есть я думаю, что он сказал тогда именно это — просто он выражался по-валлийски.

Чтение из неправильных побуждений — стражи границы этим никогда не грешат, зато другие люди грешат постоянно, если за ними не надзирать должным образом. Я смотрю на это так: даже если и существуют правильные и неправильные побуждения, когда читаю я, мне они неведомы, — так что уж говорить о других людях? Более того, это вообще не мое дело. И вдобавок все гораздо сложнее, чем мы думаем. Недостойная причина вполне может обратиться достойной: социология «Леди Чаттерлей» меня, помню, ужасно заинтриговала, но не менее захватывающим оказалось и то, как Лоуренс составлял из слов предложения.

Такая путаница происходит сплошь и рядом, и не только в литературе, но и в других областях знания. Сейчас мы любуемся, как Дега работал пастелью по бумаге, а через мгновение уже пытаемся представить, каково бы это было — поцеловать модель. Но тут мы замечаем что-то интересное в диагоналях композиции, и мысль тут же перескакивает на японскую гравюру на картине Ван Гога на другой стене галереи, а пока мы думаем про японское искусство, на память приходит та чрезвычайно социологическая гравюра с женой рыбака и осьминогом… и мы понимаем, что, пожалуй, уже время обедать. Но на выходе из зала наш взгляд снова падает на Дега, и мы восхищаемся, как же изысканно он все-таки обращается с пастелью: кладет один цвет рядом с другим и получается нечто совершенно третье. А со словами так можно, думаем мы? И что бы из этого вышло?

И так далее. Какие побуждения здесь правильные, а какие нет? Те и другие нерасторжимо перемешаны друг с другом, и никто в целом свете не сможет сказать, что с нами теперь делать — презирать за низменные мотивации или восхвалять за возвышенные. Так что пусть уж все лучше занимаются своим делом, а не чужим.

Точно так же я считаю совершенно бессмысленными попытки решать, кому следует читать вот эту книгу, а кому — вон ту. Откуда решающим знать? Лучше даже не пытаться управлять этим процессом, а просто предоставить ему идти своим чередом. Среди прочих вопросов, о которых мы с вами сегодня говорим, есть и такой: что общего между детской и взрослой литературой? А общее между ними и вправду есть — тот факт, что ту и другую, что бы они собой ни представляли, читают обе возрастные группы — что бы собой в свою очередь не представляли они. Но как я уже говорил, к сочинительству и тому, что ему способствует, я подхожу с сугубо практической стороны. А моему сочинительству способствует видение рынка.

Литературный рынок я представляю себе как настоящий базар — торговую площадь, запруженную народом, который покупает и продает, пьет и ест, останавливается посплетничать или идет себе насквозь куда-то еще — или просто носится между рядами и во что-то играет. В одном углу кто-то наяривает на скрипке, в другом выступает жонглер, а в третьем сидит на коврике сказочник, положив перед собой шляпу, и что-то рассказывает.

И вокруг него собираются слушатели.

У них в руках тяжелые корзины и сумки, и надолго они не останутся, но все же им стало интересно и хочется знать, что будет дальше, так что они, пожалуй, постоят еще минутку… а потом еще одну — просто чтобы выяснить, чем все обернется. Вон старик опирается на палку, а рядом малыш сосет леденец, и оба слушают во все уши. Люди вытягивают шею и привстают на цыпочки, пытаются протиснуться между соседями, заслоняющими вид, толпятся, напирают — и жадно слушают. Другие просто идут мимо, прислушиваются на мгновение, решают, что им это не нужно, и следуют дальше своей дорогой. А третьи спешат и даже не замечают, болтают о чем-то между собой, не слышат историю. Или вот кто-то, кому пора по делам, бежит на автобус и, завидев по дороге друга, бросает ему на ходу: «Вон там хорошую сказку рассказывают — сходи, послушай!»

Когда сказка заканчивается, в шляпу падает несколько монет. Сказочник переводит дух, вытягивает ноги и усаживается поудобнее, чтобы начать новую.

Так выглядит история в некоем воображаемом континууме: один рассказчик, одна сказка, одна аудитория — и никаких границ между кем бы и чем бы то ни было. Ситуация действительно воображаемая, поскольку я намеренно оставляю за рамками разницу между сочинением устной истории и письменной, между чтением и слушанием. Мы имеем дело с абстракцией, и я игнорирую эту разницу с конкретной целью, до которой мы дойдем через минуту.

В реальном мире литературный рынок совсем не так прост и уютен, как тот, который я только что описал. Помимо рассказчика и слушателя в нашем бизнесе много других людей.

Есть, к примеру, такие, которые приходят к рассказчику и говорят: «У меня долгосрочная аренда вон на то козырное место под деревьями, рядом с фонтаном, где ходит много народу. Я гарантирую тебе большую аудиторию, если ты поделишься со мной деньгами из шляпы. Вообще-то я и аванс тебе предложить могу».

Есть и другие. Они приходят к рассказчику и говорят: «Это все очень хорошо, но что это за дележ деньгами, о котором он толкует? Сколько-сколько? Позволь, я сам займусь этой сделкой — я гарантирую тебе куда более высокую прибыль. И возьму, кстати, всего десять процентов».

Что же говорят третьи? «Слушай, ты собираешь большие толпы, но половина уходит, не заплатив. Давай я буду продавать на тебя билеты — так мы точно сможем сделать приличные деньги. Я что, сказал мы? Ты, конечно. Мне просто надо будет покрыть расходы».

А некоторые, верно подметив количество народа, ищущего хорошие истории, с одной стороны, и количество рассказчиков в бизнесе — с другой, организуют консультационную службу. «Я слушал всех этих рассказчиков, — доверительно сообщают они клиенту, — и за весьма небольшую плату готов подсказать вам действительно хороших. Возле цветочных рядов сейчас травят совершенно первоклассные байки — юный талант, очень даже стоит взглянуть. А вон тот, что у автобусной остановки, уже который день перетирает одно и то же, вы все это явно слышали. Честно — я бы не стал тратить на него внимание».

Более того, в последние годы профессиональные услуги стали предлагать и рассказчикам. «Сейчас уже недостаточно просто рассказывать истории — надо привлекать внимание к себе. „Заплатите мне, и я сделаю так, чтобы о вас заговорили. Я не могу купить вашей истории хорошие отзывы от консультантов, но зато могу обещать, что публика станет интересоваться вами. Кстати, вам бы неплохо подстричься… и наденьте завтра что-нибудь голубое“».

Большинство этих чужаков, вклинивающихся между рассказчиком и слушателем, руководствуются самыми лучшими побуждениями. Мало кто из нас там, в реальном мире, захотел бы обойтись без всего того, что делают издатели, книготорговцы, литературные агенты и критики. Я рад, что они есть. Но среди прочих посредников на нашем воображаемом базаре, к несчастью, встречается и охрана. Это еще одно подразделение той же организации, что надзирает за границей. Аудитория интересует их куда больше историй. Их дело — выносить вердикт: «Эта история — только для женщин», или «Эта книга предназначена исключительно для очень умных людей», или «От этой сказки получат удовольствие только те, кому еще не исполнилось десяти».

Они сортируют публику и отправляют этих сюда, а тех — туда, и если бы они только могли, они заставили бы всех выстроиться в очередь и вести себя тихо. Некоторые не отказались бы даже дать читателям по окончании книги несколько проверочных тестов… но о нашей нынешней образовательной системе я больше не скажу ни слова.

В результате вместо описанной выше аудитории, где все вперемешку (стар и млад, мужчины и женщины, образованные и необразованные, черные и белые, богатые и бедные, занятые и праздные), вместо этого демократического коктейля мы получаем сегрегацию: по гендеру, по сексуальным предпочтениям, национальности, образованию, финансовой обеспеченности и, прежде всего прочего, — по возрасту.

Но как я уже сказал, никому на самом деле не известно, что творится в голове человека, который читает или слушает историю. Никто не знает, выбираем ли мы книгу из правильных побуждений или из неправильных, — и вообще, что такое правильно и неправильно. Никто не вправе определять, кто готов, а кто нет, кто умен, а кто нет, кому книга придется по вкусу, а кому не понравится.

Но и это еще не все. Неужели мы и правда думаем, что мужчинам нечему поучиться на историях, написанных женщинами и о женщинах? Что белые люди уже знают все, что нужно, о том, как живут черные? Сегрегация всегда блокирует больше, чем допускает. Заявляя, что книга предназначена для такой-то группы, мы на самом деле говорим (и на самом деле слышим), что больше ни для кого она не годна. Как было бы хорошо надеяться, что нормальное человеческое любопытство заставит нас распахнуть пошире свой разум и поглотить любой доступный опыт — послушать каждого рассказчика на базаре! Не говоря уже о том, как было бы здорово хоть иногда читать в рецензиях на взрослые издания что-нибудь вроде: «Эта книга так интересна, так ясно и красиво написана, что дети тоже получат от нее большое удовольствие».

Но в ближайшем будущем такое вряд ли случится.

Освободимся ли мы когда-нибудь от ярлыков и стереотипов? А если нет, то какой смысл фантазировать про этот всем открытый рынок, которого на самом деле не существует?

С моей точки зрения смысл есть — и при этом совершенно практический. Рассказчики могут поступать как им заблагорассудится. Те, кто хочет говорить исключительно со взрослыми, вольны поступать так, и я охотно остановлюсь послушать. Те, кто желает обращаться только к детям, тоже совершенно свободны в своих действиях, и если их речи будут мне неинтересны, я просто пройду мимо.

Но я и сам рассказчик, и моя ипотека, продуктовая корзина и сбережения на старость напрямую зависят от содержимого шляпы. Поэтому я не хочу, чтобы кто-то выбирал мне аудиторию — напротив, мне нужно, чтобы она была как можно шире. Я хочу, чтобы меня могли слушать все. Чем больше толпа, тем больше в шляпе денег.

К тому же так гораздо интереснее. Заставить слушать смешанную аудиторию — это технически увлекательная задача.

И потому я поддерживаю этот образ свободного рынка из чисто практических побуждений — потому что он на удивление созвучен «естественному состоянию», о котором говорит Джон Ролз в своей «Теории справедливости». Ролз полагает, что в «естественном состоянии» мы находимся как бы за завесой невежества и не знаем, какое положение в социуме на самом деле занимаем. Оттуда, из-за завесы, мы определяем, на каких принципах должно быть основано общество, справедливое и честное для всех, при том что, выйдя, можем оказаться в нем абсолютно на любой позиции. В реальной жизни занимаемая позиция нам известна, а на выбор ее влияют самые разные соображения (и не только эгоистического толка). Иными словами, когда нас отвлекает осознание своего реального положения, понять, как добиться справедливости для всех, становится гораздо сложнее.

Вот так же и на воображаемом базаре, где идея естественного состояния (образ рассказчика, которому необходимо удержать внимание смешанной аудитории, но которого ни в коей мере не касаются причины, по которым люди решают остановиться и послушать, — и неважно, правильные это причины или неправильные) помогает мне адекватно воспринимать то, что я делаю, о чем рассказываю, и как мне делать это самым эффективным образом.

Например, чтобы люди продолжали вас слушать, нужно очень хорошо знать свою историю. Нужно думать о ней, крутить в голове и довести до такой отточенной ясности, чтобы в итоге вы знали ее сюжет не хуже, чем маршрут от своей двери до автобусной остановки. Под сюжетом я подразумеваю связь между событиями. Мир, в котором Красная Шапочка встречает Волка, состоит из всевозможных событий, фактов и историй, и будь у нас время, мы могли бы придумать их все, но сказка под названием «Красная Шапочка» безжалостно игнорирует большую их часть. Она следует сюжету — четкой линии от одного события к другому, и у хорошего рассказчика они расположены в самом эффективном порядке, сменяя друг друга легко и быстро. Все важное окажется на месте, а все неважное — за бортом.

То же самое можно сказать о любом великом романе. Если события происходят в городке Миддлмарч и вокруг него, одноименная книга должна как можно лучше рассказать его историю. Вдобавок она расскажет и о многом другом, но именно эта задача стоит на первом плане.

Еще одно преимущество мышления из точки «естественного состояния» — в том, что оно помогает сделать историю как можно понятнее. Оставив в стороне все прочие соображения, кроме «аудитории, которая включает детей, но не состоит из них целиком», можно работать над своей историей как мастер-ремесленник — спокойно и неторопливо выполняя поставленную задачу и не навязывая ей ни своих целей, ни даже своей личности. Хотите, чтобы вас слушали, не отвлекаясь? Тогда стоит убрать подальше все, что, по вашему мнению, сделало бы интересным вас.

Дело в том, что вы — интеллектуальный, начитанный, образованный рассказчик со всеми своими постмодернистскими размышлениями о нарративе и фикциональности и со всем своим страхом перед наслаждением, — никогда не вызовете у смешанной аудитории такого интереса, как персонажи и события истории, которую вы рассказываете. И понимание этого простого факта очень помогает, когда нужно преодолеть мучительное смущение, свойственное многим сочинителям и рассказчикам историй на протяжении веков — я прекрасно его понимаю, а совсем недавно и разделял. Дело в том, что когда вы рассказываете историю слушателям, среди которых встречаются дети, вы становитесь почти невидимым. Вы больше ничего не значите. И можете теперь относиться к тому, что делаете, безлично.

Эта безличность подводит меня к нашему следующему пункту — а именно к вопросу стиля. Как мы складываем слова в предложения? Какой голос слышим при этом у себя в голове? И какого голоса хочет история?

Отчасти это вопрос вкуса. Но прозрачность и ясность — поистине великая добродетель. Если взять правильный тон, никому не покажется, что ваша история предназначена для кого-то другого. Никто не останется за воротами. Нет никаких специальных приемов, которыми нужно овладеть, чтобы понимать, что в ней происходит. Об этом уже многократно говорили до нас. У. Х. Оден и Джордж Оруэлл сравнивали хорошую прозу с чистым оконным стеклом: вы смотрите сквозь него, а не на него.

А из этого естественным образом вытекает следующий вопрос: на что именно вы приглашаете свою аудиторию посмотреть сквозь стекло вашего рассказа? Что вы ей показываете?

Если хотите, чтобы вашей смешанной аудитории было интересно, нужно придумывать интересные вещи. Вот вам интересная сцена. В маленьком кабачке сельский доктор о чем-то толкует за трубкой и стаканчиком, а в другом углу громко распевает пьяный морской капитан.

Между тем капитан, разгоряченный своим собственным пением, ударил кулаком по столу. Это означало, что он требует тишины.

Все голоса смолкли разом; один только доктор Ливси продолжал свою добродушную и громкую речь, попыхивая трубочкой после каждого слова. Капитан пронзительно взглянул на него, потом снова ударил кулаком по столу, потом взглянул еще более пронзительно и вдруг заорал, сопровождая свои слова непристойною бранью:

— Эй, там, на палубе, молчать!

— Вы ко мне обращаетесь, сэр? — спросил доктор.

Тот сказал, что именно к нему, и притом выругался снова.

— В таком случае, сэр, я скажу вам одно, — ответил доктор. — Если вы не перестанете пьянствовать, вы скоро избавите мир от одного из самых гнусных мерзавцев!

Капитан пришел в неистовую ярость. Он вскочил на ноги, вытащил и открыл свой матросский складной нож и стал грозить доктору, что пригвоздит его к стене.

Доктор даже не шевельнулся. Он продолжал говорить с ним не оборачиваясь, через плечо, тем же голосом — может быть, только немного громче, чтобы все могли слышать. Спокойно и твердо он произнес:

— Если вы сейчас же не спрячете этот нож в карман, клянусь вам честью, что вы будете болтаться на виселице после первой же сессии нашего разъездного суда.

Между их глазами начался поединок. Но капитан скоро сдался. Он спрятал свой нож и опустился на стул, ворча, как побитый пес.

— А теперь, сэр, — продолжал доктор, — так как мне стало известно, что в моем округе находится подобная особа, я буду иметь над вами самый строгий надзор днем и ночью. Я не только доктор, я и судья. И если до меня дойдет хоть одна самая малейшая жалоба — хотя бы только на то, что вы нагрубили кому-нибудь… вот как сейчас, — я приму решительные меры, чтобы вас забрали и выгнали отсюда. Больше я ничего не скажу.

Вскоре доктору Ливси подали лошадь, и он ускакал. Но капитан весь вечер был тих и смирен и оставался таким еще много вечеров подряд.[31]

Разумеется, это «Остров сокровищ». А вот и другая интересная сцена примерно в таком же ключе — возвращение Одиссея на Итаку и большой лук, который оказался не в силах натянуть ни один из женихов Пенелопы.

Так женихи говорили. Меж тем Одиссей многоумный

Взял огромный свой лук и его оглядел отовсюду.

Как человек, искусный в игре на форминге и в пеньи,

Может на новый колок струну натянуть без усилья,

Свитую круто овечью кишку у концов закрепивши,

Так натянул Одиссей тетиву без усилья на лук свой.

После того он ее попробовал правой рукою.

Звон прекрасный струна издала, словно ласточка в небе[32].

Эту историю я как-то рассказывал своему пятилетнему сыну, и он слушал так взволнованно и напряженно, что когда тетива издала прекрасный звон (словно ласточка в небе), он прокусил стакан, из которого пил. Вряд ли на свете бывает больший интерес.

Сцены такого рода — беспроигрышные по своей природе. В них есть опасность, напряжение, отвага и решимость, а на эти обстоятельства и качества реагируют читатели и слушатели всех возрастов. Не во всякой истории должно рассказываться о великих приключениях, но ни один успешный рассказчик не боится очевидного — конфликта и его разрешения, верности и предательства, желания и осуществления. Если ваша история шарахается от сцен, которые рискуют показаться вам банальными; если вы придирчиво морщите нос и отказываетесь следовать за персонажами туда, куда они сами хотят идти (поскольку не желаете, чтобы вас приняли за другого писателя, похуже, из тех, что здесь уже бывали до вас), — будьте готовы к тому, что ваши слушатели пойдут искать себе другого рассказчика. У которого больше куража и меньше самомнения.

В естественном состоянии мы можем найти и еще один важный фактор, а именно — взгляд. Это не то же самое, что голос, и не то же самое, что точка зрения… скорее, это сочетание места, где, так сказать, располагается камера, и направления эмпатии. Недавно я перечитал кое-что из историй об Уильяме писательницы Ричмал Кромптон и нашел ее взгляд гораздо более интересным, чем он мне в свое время запомнился. Рассказ о первой встрече Уильяма и Изгоев с Вайолет Элизабет Ботт заканчивается тем, что они притворяются, будто спасают ее, и получают награду. К несчастью, деньги оказываются слишком незначительным утешением за стыд от того, что ими все утро беззастенчиво манипулировали.

Они зашагали по дороге к дому.

— Ну, по крайней мере, кончилось все хорошо, — мрачно заметил Рыжий, мусоля десятишиллинговую бумажку в кармане. — А ведь могло бы и по-другому повернуться. Утро, можно сказать, совершенно испорчено — если бы не деньги.

— С девчонками всегда так, — отозвался Уильям. — В жизни больше не стану иметь дело ни с одной старой девчонкой.

— Енто ты так говоришь, — заметил Дуглас, на которого нынче утром неотвратимость и настойчивость вопросов пола произвели неизгладимое впечатление. — Енто ты так говоришь. Только они-то с тобой станут.

— И я в жизни не женюсь ни на одной старой девчонке, — закончил свою мысль Уильям.

— Енто ты так говоришь, — мрачно возразил Дуглас и на это. — Да только какая-нибудь старая девчонка наверняка женится на тебе.

Здесь мы видим очень тонкую и динамичную смесь сочувствия и сатиры, симпатии и насмешки, отстраненного знания и воспоминаний о том, каково это — не знать. Это искусство быть рядом с персонажами, но не одним из них, — и именно такой взгляд как нельзя лучше работает со смешанной аудиторией.

В нем непременно есть место и вежливости: с одной стороны, мы не считаем читателя простаком, которому все нужно разжевать помельче, а с другой — не отпускаем шуток о том, что кругом одни дураки, но нам-то повезло оказаться среди умников, читающих книги. Из свежих писателей, которых читают в том числе и дети, истинным воплощением вежливости подобного рода была Генриетта Брэнфорд. Увы, ее ранняя кончина лишила литературу автора, который с моей точки зрения вполне мог превзойти всех нас.

И последнее, что я хочу сказать. В по-настоящему хорошей истории — такой, которая вызывает стремление самому сделать что-то подобное или даже превзойти, — события не толкуются, а просто пересказываются. «Сами события, — сказал Исаак Башевис Зингер, — гораздо мудрее, чем любой комментарий к ним». Не надо рассказывать публике, в чем смысл вашей истории. Никто из нас не может знать, что творится в голове у другого человека, так что подобные попытки все обречены на провал.

Искать смысл — личное дело читателя. Писателю негоже навязывать ему свое видение. Любой из нас надеется когда-нибудь сочинить историю, которая прозвучит, как музыкальная нота во всем богатстве обертонов и гармоний. Какие-то из них лучше расслышит вот этот человек, какие-то — вон тот. Среди обертонов найдутся и такие, которых не слышал и не подразумевал даже сам рассказчик. Более того, слушатель будет взрослеть, и со временем одни обертоны поблекнут, а другие, наоборот, станут слышаться яснее. Именно это и происходит с по-настоящему великими сказками: в шесть лет вы понимаете «Красную Шапочку» вот так, а в сорок — уже совсем по-другому. Самый лучший способ рассказать историю — это объяснить, что случилось сначала и что было потом… и вовремя заткнуться.

Когда я только начал обдумывать тему детской литературы, готовясь к этой беседе, меня вдруг со всех сторон окружили образы сада. «Алиса в Стране чудес» полна садов, а уж «Зазеркалье» и подавно. Хамфри Карпентер назвал свое исследование детской литературы так называемого «золотого века» «Таинственные сады», в честь романа Фрэнсис Ходжсон Бернетт. О садах поется и в детских песенках: именно в саду злосчастная дева лишилась носа в пользу дрозда[33], а в «Мэри, Мэри»[34] описывается преображение сада, которым гордился бы сам Алан Титчмарш[35].

Сад — это безопасное, укрытое место; место красоты, в конце концов. Вы охотно отпустите детей там поиграть. С садом связаны идеи роста, развития, обучения, воспитания, взращивания, поддержания порядка, прополки, аккуратности внешнего облика и всего прочего в том же духе; это теплица, которую можно будет покинуть, когда станешь достаточно сильным, чтобы выжить во внешнем мире. Словом, причин связывать детей и детскую литературу с образом сада поистине великое множество.

И поэтому, когда меня попросили поговорить о детской литературе, я принялся искать метафору сада, с которой можно было бы начать, — но этот подход не сработал, потому что в голову с завидным постоянством лез безумный, хаотический сад из гениального «Великого Панджарабана»:

Так что она пошла в сад срезать себе капустный лист на яблочный пирог. Но тут огромная медведица, как раз проходившая по улице, сунула голову в магазин.

— Как? Мыла нет?

Так он и умер, а она крайне неблагоразумно вышла за цирюльника. И там были пикнинни и юбилеи, и горуйли, и сам Великий Панджарабан с маленькой круглой пимпочкой сверху, и все принялись играть в «как попало», пока у них порох не кончился на каблуках.

Сэмюэл Фут, 1775 [36]

Так что вот она, моя метафора сада. Что же мне теперь с ней делать? Это вам не какой-нибудь мирный и безопасный садик, где все растения ведут себя хорошо, а главное — предсказуемо. Здесь, если хочешь испечь яблочный пирог, изволь нарвать капусты. Да и люди в нем умирают с бухты-барахты — надо думать, от потрясения, — а по полу рассыпаны опасные и взрывчатые вещества. Такого просто нельзя допускать. Кто-то должен положить этому конец.

И кто-то пытается. Большая медведица требует чистоты и порядка. Очевидным образом, она — страж границы в штатском, или, может быть, школьный инспектор. Правда единственное, чего ей удается добиться, — это гибель ни в чем не повинного прохожего.

Утешает то, что никто не обращает на это никакого внимания, и, насколько я могу судить, свадьба — благоразумная или нет — идет своим чередом, а вместе с ней и игра в «как попало». Я, пожалуй, присоединюсь к ней, если встречу эту компанию.

Эта речь была произнесена в Королевском литературном обществе 6 декабря 2001 года.

Идея границ, пограничников, стражей, таможенных пошлин, паспортов, виз и «пропускных писем» (воображаемого документа, который надо получить героям фильма «Касабланка», чтобы отбыть в спасительный Лиссабон) полна метафор. В наши дни «брексита» и политически инспирированной паранойи по поводу диких орд беженцев, которые наверняка все террористы, желание «вернуть контроль над нашими границами» цветет пышным цветом. Увы, вся эта машина взаимных подозрений никак не помогает людям нормально сосуществовать друг с другом. Во многих странах писателям становится все труднее издавать книги, не опасаясь тюремного заключения или еще чего похуже, — и это, к сожалению, уже совсем не метафора.

Напишем это красным

Практика письма

Писательское дело как игра по правилам: как начинать и как заканчивать, как сочинять отдельные части и записывать их, а также о том, что далеко не все нужно писать красным

Меня попросили выступить на чтениях памяти Патрика Харди. Признаюсь, для меня это большая честь. Я никогда не знал его лично, но как читатель «Сигнала» отдавал себе отчет, сколь качественными были предыдущие лекции и сколь многими достоинствами обладали те, кто их читал, — сплошь выдающиеся и неизменно интересные люди, которым есть что сказать о нашем огромном мире — мире детской литературы. Об «огромном мире» я говорю без малейшей иронии: на нынешнем этапе нашей литературной истории для детских книг по самым разным причинам характерны широта и диапазон (в ментальном и моральном смысле), от которых взрослая художественная литература, кажется, уже отказалась. Но сегодня я не намерен снова заводить этот спор. Вместо этого я, пожалуй, начну с некой истории, продолжу обзором некоторых принципов сочинительства и закончу признанием.

История эта вполне реальна, она произошла лично со мной — вернее, я стал ее свидетелем — примерно год назад. (Сама эта фраза наглядно показывает, как поразительно трудно бывает говорить об историях. Разумеется, история как таковая ни с кем не происходила — произошли события. История случилась позже, когда я выбрал некоторые из этих событий и пересказал. С тех пор я делал это уже не раз, потому что события показались мне совершенно захватывающими, но сегодня собираюсь сосредоточиться на их последствиях и сделать это более последовательно.)

Я ехал на поезде из Оксфорда в Ньюкасл. Вагон был переполнен, и рядом со мной сидела молодая женщина с шестью детьми. Не уверен, что все они были ее: как минимум несколько приходились друг другу кузенами, так что юная леди была сразу и мама, и тетя. Самого маленького она кормила, а четырехлетке вручила огромный пакет чипсов, так что эти двое были очень заняты. Еще двое — мальчики лет одиннадцати — менялись футбольными вкладышами, так что тоже были при деле. А вот двум девочкам, восьми или девяти лет, я полагаю, было решительно нечем заняться, и они немного нервничали.

Мама выдала им цветные карандаши и альбомчик и сказала:

— А давайте вы напишете какую-нибудь историю?

Взгляд мой был прикован к тому, что я сам в тот момент читал (а именно к документам по Центру Детской Книги, который теперь известен как «Семь историй» — ради него я, собственно, и ехал в Ньюкасл), но сорока, которая сидит у всякого писателя на голове, немедленно повернула голову и уставилась на девочек глазками-бусинками. «Чем тут можно поживиться? — осведомилась она. — Что можно украсть? Что забрать к нам в гнездо?»

(На самом деле насест у меня на голове делят две птицы: сорока и еще одна — пыльный, душевно надломленный, безнадежно старомодный филин, который раньше работал учителем. Он тоже приоткрыл один глаз и приклонил слух — если совы вообще такое умеют, — желая выяснить, чему школа успела научить этих детей.)

Сначала девочки решали, как будут звать их героиню и где она будет жить, как зовут ее подруг, в какую школу она ходит и все такое прочее. Так они дошли до пролога к истории, и одна спросила другую:

— А разрешается писать, что она умеет колдовать?

Вот именно так она и сказала. Не «давай напишем, что она умеет колдовать», а «разрешается».

Филин открыл второй глаз. Сорока так свесила голову набок, что чуть не свернула себе шею.

В общем, они решили, что героиня умеет колдовать, и исписали целую страницу, все время советуясь по поводу дальнейших событий. Филин остался очень доволен тем, что писали девочки, аккуратно и правильно расставляли знаки препинания — и даже делили текст на абзацы. Сорока тем временем отчаянно пыталась читать написанное вверх ногами.

Тут вторая девочка сказала:

— Я знаю! Когда будут волнующие события, давай писать про них красным!

Сорока и филин в немом восхищении воззрились друг на друга. Думаю, пора уже оставить метафорических птиц в покое, так как эти две части меня пребывали в совершенном согласии со всеми остальными: мое уважение к великим восьмилетним писательницам было столь велико, что я бы непременно попросил у них автограф, если бы только осмелился. Увы, они вышли на следующей станции, и больше я ничего не услышал.

Сами видите, какова мораль сей басни. Юные леди самостоятельно открыли два основополагающих принципа сочинительства, о которых я сейчас вам расскажу, а потом добавлю к ним третий — он и так уже присутствовал в том, что они делали, хотя и не в том, что говорили.

Первый принцип таков: правила существуют.

Девочки сели за сказку по собственной воле, чтобы провести время, поиграть, получить удовольствие. Это не было ни домашней работой, ни школьным заданием, единственная цель которых — утолить голод этой британской заразы, этой образовательной чумы, Всеобщей национальной программы обучения. Они могли делать абсолютно все, что хотели — и все же одна спросила: «Разрешается ли…» Никто не наказал бы ее и не поставил плохую отметку, если бы она сделала то, что не разрешается. Нет, она хотела знать, чтó именно разрешается — не для того, чтобы избежать наказания, а чтобы именно это и сделать. Она хотела играть по правилам.

С этой аналогией между сочинением историй и играми нужно быть поосторожнее, потому что в большинстве игр у вас есть противник, и цель игры — побить его. С писательским делом все по-другому — если только вы не считаете рассказчика инкарнацией Шахерезады. В таком случае противником будет Султан (подставьте сюда слушателя, читателя или критика, если хотите), а целью игры — не дать ему вас убить (отложить книгу, написать плохую рецензию). Но это только одна сторона медали. Другая заключается в том, что рассказчик и слушатель сотрудничают и вместе играют в «представь, как будто…». Но и у этой игры тоже есть правила: нельзя, например, начать представлять что-то новое, не сказав другим.

Как мы знаем по всем другим играм, играть гораздо приятнее по правилам, чем без них. Если мы хотим поиграть в футбол на детской площадке, нужно сначала договориться, где у нас будет боковая линия, а где ворота. После этого можно приступать и к игре, и ее полную свободу будут поддерживать и защищать несущие конструкции правил. Первое и последнее (и, как правило, единственное) открытие, которое суждено сделать жертвам анархии, таково: нет правил — нет и свободы.

Итак, вот некоторые правила сочинительства, в том виде, в каком я их знаю и применяю. Они расположены в весьма приблизительном порядке, и список, безусловно, далеко не полон — хотя, мне думается, ни один такой список и не может быть полон, так как один его конец теряется во мгле сущей глупости, а другой — в дымке неисповедимой тайны. Тем не менее эти правила я счел лично для себя самыми полезными.

Первое: история должна начаться. Из хаоса событий, идей, образов, персонажей и голосов, царящего у вас в голове, вы, рассказчик, должны выловить один-единственный момент — самый лучший, конечно, — с которого все и начнется. Он может находиться где угодно с точки зрения хронологии: можете начать с середины, in medias res[37], как Гомер, или, если угодно, с конца, как Д. Д. Баллард в одном из своих рассказов — со смерти героя, а потом продвигаться назад, к его рождению. Но если только вы не пытаетесь создать одну из этих, сейчас уже старомодных, несшитых тетрадей, которые можно тасовать и читать в любом порядке, одна из страниц волей-неволей должна будет стать первой, а одна из фраз — положить начало книге. И отсюда вытекает вопрос: с чего вы хотите начать? И о чем намерены говорить дальше?

Здесь самое время ввести в наш дискурс идею из мира науки, которую мне уже неоднократно доводилось упоминать. На своем веку я прочел куда больше научных текстов, чем в итоге понял, но всегда думал, что один из величайших даров науки всем нам — невероятное изобилие метафор для описания искусства. И сейчас я намерен пустить в ход «фазовое пространство». Это термин из теории динамики, означающий некое гипотетическое пространство, которое содержит не только все возможности настоящего момента, но и все возможности вообще. Фазовое пространство игры в крестики-нолики, к примеру, будет содержать всякий возможный результат всякого возможного первого хода, а актуальный ход игры можно представить в виде траектории, начинающейся с того хода, который действительно был сделан первым.

Иными словами, начало вашей истории создает целое фазовое пространство. Например, такое:

Алиса сидела со старшей сестрой на берегу и маялась: делать ей было совершенно нечего, а сидеть без дела, сами знаете, нелегко; раз-другой она, правда, сунула нос в книгу, которую сестра читала, но там не оказалось ни картинок, ни стишков. «Кому нужны книжки без картинок — или хоть стишков, не понимаю!» — думала Алиса.[38]

Первую зарубку надо где-то поставить. Историю нужно с чего-то начать. Занимая четкую позицию по отношению к героине и сообщая читателю о ее серьезном и решительном мнении по вопросу о том, какие книги не стоят внимания, первое же предложение «Алисы» открывает множество возможностей — но и закрывает не меньше. Оно утверждает, что мы будем знать ее мысли; это не значит, что мысли других персонажей мы знать не будем, но эта первая привилегия носит неотменяемый характер. Мы на стороне Алисы и смотрим ее глазами.

(У меня есть и одно персональное правило, представляющее собой вариацию этого: я никогда не начинаю новую историю с местоимения. «Она стояла у окна, глядя вниз, на…» После такого начала я начинаю злиться, не успев еще толком вникнуть в сюжет. Кто стоял у окна? Как ее зовут? Откуда мне знать, кто она такая и что там делает?)

Следующее правило касается последовательности. Когда мои попутчицы спросили: «А разрешается писать, что она умеет колдовать?» — на самом деле имелось в виду: «Дозволителен ли такой ход в рамках данной конкретной истории?» То есть, иначе говоря, не будет ли такой ход нарушать единство, портить настроение, противоречить предпосылкам?

Заметьте, речь не о том, что надо соответствовать ожиданиям, а, скорее об ощущении того, какую именно историю вы рассказываете, о верности своему видению, о необходимости защищать ее от вторжений — от элементов других историй, которые вы пытаетесь вставить в эту, чтобы облегчить себе задачу.

Единство — вот чего мы ищем и чем наслаждаемся, например, у того же Артура Рэнсома. Мы совершенно точно знаем, что на Острове Дикого Кота в «Ласточках и амазонках» не будет никакой волшебной пыли. Автору строжайшим образом не разрешается писать, что капитан Нэнси умеет колдовать. Что же за власть дает или не дает такое разрешение? Это сама история, власть контекста и прежде всего то, как автор его ощущает. Рэнсом настолько ясно понимает, что делает, что возникни у него хоть малюсенькая идея магии (а из его писем мы знаем, каких трудов ему стоило, чтобы сюжет развивался как надо), затрепещи она хоть на мгновение мотыльком на самом краю его разума, верный инстинкт рассказчика тут же отогнал бы ее, не позволив даже задуматься о такой возможности.

Еще одно требование — последовательность тона. Откройте Леона Гарфилда буквально на любой странице, и, обещаю, вы не найдете ни единого прозаичного, скучного слова. Фантасмагорические сумерки — да; мрак, пронзенный косыми лучами самого гротескного юмора, — безусловно; тьму, глубокую и бархатную, словно тени на старом меццо-тинто, — наверняка, но ничего трезвомыслящего, скучного, будничного. Здесь роскошно все, от и до — и даже самый первый абзац, начинающийся вроде бы как путеводитель, превращается в причудливый рокайль образности:

К востоку от Клеркенуэлла лежит увеселительный Тутовый парк ‹…› мерцают фонарики, развешанные на деревьях, и десятки мотыльков вьются и гибнут в тенистой зелени, воображая, что пьяны звездным светом…

Сад наслаждений, 1976 г.

Эта книга должна быть доступна людям всегда. Лучший способ поддержать детскую литературу — не печатать почтовые марки с гномом Нодди, которого придумала Энид Блайтон, а потратить немного денег на то, чтобы книги великих писателей не пропадали из печати. Страна поменьше и победнее, чем мы, именно так и поступила бы. Почему бы нам не последовать ее примеру?

Гарфилд знал, что он делает, и в этом-то и заключается правило: чувствуйте и понимайте, какого рода историю вы рассказываете, и тогда у вас не возникнет вопросов, разрешается вам написать, что героиня умеет колдовать, или нет. К этому чувству примыкает ощущение того, в чем лично вы хороши как рассказчик. Если хорошенько поразмыслить о том, что вы делаете, станет ясно, что вам удается лучше всего — смешное или волнующее, или, может быть, бытописательное? Первым делом развивайте уже имеющиеся у вас таланты, а когда уверитесь, что поле битвы осталось за вами, приступайте к расширению границ.

Есть и еще одно очень важное правило. Настолько важное, что я написал его на листке бумаги и прилепил над своим рабочим столом. «Не бойся очевидного» — гласит оно.

Когда вы решаете заняться сочинительством всерьез, очень соблазнительно начать все усложнять. Отчасти это объясняется естественным желанием любого, кто хочет быть хорошим писателем, не прослыть по ошибке плохим. Вы же не хотите, чтобы читатель решил, будто вы пишете какое-то барахло? Вот и принимаетесь шарахаться от стандартных ситуаций, стереотипных персонажей, избитых сюжетных поворотов и всех тех очевидностей, которыми битком набита мусорная литература. Но эту привычку нужно держать в узде. «Встроенный ударопрочный бредодетектор», как его называл Хемингуэй, — хороший слуга, но плохой хозяин. Он должен предупреждать, но не принимать за вас решения. Если слишком уж на него полагаться, вашей основной задачей станет не рассказать историю, а всем популярно объяснить, что вы слишком изысканная и разборчивая личность, чтобы пользоваться банальными, лежащими на поверхности и мелкими идеями. Результатом стремления избегать очевидностей часто становится эдакая брезгливая жеманная аффектация — с моей точки зрения, безнадежно портящая произведения людей, которых больше всего превозносят за то, как умнó они пишут. Как я однажды выразился, это все равно что щипцами рассказ поворачивать.

«Бог мой, да! — как говаривал Э. М. Форстер. — Роман, представьте себе, еще и историю рассказывает».

Если позволите, приведу пример из собственной книги, где мне удалось не дать себе шарахнуться от очевидного: в «Северном сиянии» есть медведь. Я с самого начала знал, что он должен быть великолепнее обычного белого медведя, и поэтому одел его в доспехи. Однако я и понятия не имел, насколько он на самом деле великолепен, пока он не встал на задние лапы и не заговорил. Ну, а когда он и этот фокус исполнил, мне в голову пришла идея: почему бы не сделать его не просто каким-то медведем, а королем всех медведей? И вдобавок в изгнании? Потому что тогда он сможет бороться за то, чтобы вернуть себе трон. И героиня, Лира, будет ему помогать, что в свою очередь усилит ее линию и т. д.

Тут же голос у меня за плечом завел шарманку: «Нет! Не будь глупцом. Это слишком очевидно и предсказуемо. Такое уже сто раз делали до тебя. Ты же на самом деле ищешь какой-нибудь нетривиальный ход: пусть он притворится, что помогает, а сам предаст ее. Пусть он играет храбреца, а на самом деле будет трусом. Не надо пользоваться очевидными приемами».

К счастью, теперь я знаю, как сопротивляться этому голосу. Я поглядел на свой листочек и сделал очевидное. Думаю, история от этого только выиграла. Тот же импульс попробовал взять надо мной верх и в случае с родителями Лиры. Ее отец — лорд Азриэл, а мать — миссис Колтер… но это же так очевидно, правда? Куда умнее было бы, если бы Лира сама так думала, а потом вдруг выяснила, что ошибалась… Но и с этим искушением мне тоже удалось совладать. Не надо бояться очевидного, потому что истории — они про жизнь, а жизнь вообще полна очевидностей — таких как еда, сон, любовь, храбрость, и мы не перестаем нуждаться в них, даже если мы хорошие читатели.

Существует великое множество других правил, о которых можно разговаривать очень долго, — например, «То, что не прибавляет, — отнимает», или «Плюсквамперфект — не лучшее время, чтобы в нем рассказывать истории», или «Три интересных закона подвига: задание героя должно быть а) трудновыполнимым, б) легко понятным и в) от исхода должно зависеть очень многое».

Однако я позволю себе сказать еще об одном правиле. Я называю его «тропинка через лес». Это линия, по которой движется история в своем мире. А всякая тропинка — это тропинка куда-то. У нее есть цель.

Дело в том, что у каждой истории должен быть конец. Иногда вы еще до начала знаете, каков он будет — что ж, очень хорошо. Иногда вам это неизвестно, и тогда приходится долго блуждать по событиям, пока вы не сумеете разглядеть финал. Но как только цель станет ясна, к ней надлежит устремиться прямым ходом — а потом вернуться назад, чтобы расчистить дорогу и убедиться, что каждый поворот находится именно там, где нужно: отсюда открывается чудесный вид на окрестности; вон тот изгиб дороги иллюстрирует судьбу кого-то похожего на нашего главного героя; а вот за этим оказывается весьма романтическая пропасть — и, подумать только, как раз в тот момент, когда вам понадобилось добавить сюжету немного возвышенности. И все это должно двигать историю к финалу. Проще говоря, вам надо так проложить маршрут, чтобы он вел к месту назначения как можно увереннее и эффективнее.

Один из лучших финалов в современной детской художественной прозе — это последняя страница «Природы зверя» Джанни Хоукер (1985). Эта превосходная книга — самый лучший портрет 1980-х, какой только можно встретить во взрослой или детской литературе. В самом ее конце молодой Билл Кауард, стоя, можно сказать, на руинах собственной жизни, произносит такие слова:

Хаверстонский Зверь мертв. Я сам видел его последние минуты. Как бы я хотел, чтобы он был еще жив! Чтобы неслышно прошел по Хай-стрит!..

Хаверстонский зверь мертв — так, по крайней мере, думают люди.

В следующий вторник меня здесь не будет.

У меня есть духовое ружье, и сумка собрана. Если я им нужен, пусть приходят. Им придется погоняться за мной.

Только не говорите им: я собираюсь в Хардэйл.

Хаверстонский Зверь умер.

Они еще ничего не видели.

Я начну там, где закончил Зверь.

Ничего-то они еще не видели!

Поразительный по силе и воздействию ритм. И какое восхитительное завершение: вот он, конец пути, к которому мы шли, следуя за всеми его поворотами и извивами. Все, что было в жизни Билла — пьянство деда, жестокость отца, закрытие мельницы, — все в том мире, который он знал, сложилось, как головоломка, чтобы привести его именно в эту точку — вооруженного и с докрасна раскаленной ненавистью в сердце. Это финал. Это то, к чему история должна была прийти.

Но довольно о правилах. Займемся тем, что сказала вторая писательница в поезде. Помните, где-то на половине истории она воскликнула: «Я знаю! Когда будут волнующие события, давай писать про них красным!» (Так и представляю себе одного предприимчивого актера четыре сотни лет назад, который, сидя за кулисами чьей-то чужой высокопарной драмы в стихах и царапая на пергаменте что-то свое, окунает в чернильницу перо… и тут ему в голову приходит идея: «Ага! Когда будут какие-нибудь смешные события, давай-ка напишем их прозой!»)

Речь здесь идет о форме, и моя юная коллега очень четко понимает, что форма, во-первых, не равна содержанию, а во-вторых, не произвольна по сути своей, а служит выразительным средством. Форма — явление не случайное. Помню, несколько лет назад один спортивный комментатор очень меня веселил: описание, скажем, танца Джейн Торвилл и Кристофера Дина[39], он сопровождал собственным толкованием. Но хорошее выступление уже само по себе интерпретация. Дополнительное толкование ему не требуется — если его добавить, это будет ложь, аффектация, переигрывание. Точно так же если форма не отражает содержание, она бесполезна и только мешает.

Здесь имеет место очень важная двойственность, для описания которой теория повествования пользуется парами на первый взгляд противоположных друг другу определений: содержание и форма, суть и выражение, история и дискурс, фабула и сюжет. Проще говоря, это события и то, что вы о них рассказываете. Есть лес и есть тропинка. У сочинителя и писателя разные роли, но (и это мы запишем красным) именно от писателя зависит, насколько полно будет выражено содержание.

Обычно придумывание и записывание истории происходят более или менее одновременно. Вы обдумываете идею, и она сразу идет в комплекте с неким готовым набором слов. Раньше я думал, что в этом весь процесс и заключается: история и есть литература, а литература состоит из языка, и в соответствии с принятым стилем того времени de hors-texte[40] нет ровным счетом ничего. Но в один прекрасный день, еще в бытность мою учителем, я пригласил выступавшую у нас в городе маленькую театральную труппу прийти к нам в класс и показать спектакль. Труппа называлась — и называется до сих пор — «Théâtre de Complicité»[41], но сейчас вам уже вряд ли удастся встретить их в четверг во второй половине дня в Марстонской средней школе. Увиденное в тот день поразило меня до глубины души — меня, порабощенного идеей, что историй не бывает без языка, без речи. Нашим глазам предстала настоящая история (забавная, трогательная, пугающая, абсурдная, заставляющая думать), и аудитория поняла в ней каждый нюанс — при том, что со сцены не прозвучало ни единого слова.

Изобразить мою реакцию было бы проще всего в виде комикса — с облачком для мыслей над головой, в котором красуется один только восклицательный знак.

Я понял: чтобы рассказать историю, слова вообще не нужны. De hors-texte есть еще очень много всего. Истории сделаны не из языка, а из чего-то другого. Немного раньше я сказал, что истории — они про жизнь… Так, может быть, они сделаны из жизни?

Теперь я сочиняю и пишу, отдавая себе отчет, что между тем и другим действием все-таки есть разница. Не уверен, кстати, что писатели достаточно обсуждают между собой сочинительскую часть. Лучшее, что на настоящий момент о ней сказано, сформулировано не романистами, а деятелями кино. Пример можно найти в книге «Кто, черт возьми, это сделал?» под редакцией Питера Богдановича (1997).

Вот текст Аллана Дуона, который обучался ремеслу еще в эпоху немого кино.

Все, что я делал, принимало для меня форму треугольников. Если я придумывал историю и в ней было четверо персонажей, я их всех рисовал в виде точек, и если из точек никак не образовывались треугольники, если любая из них так и болталась на странице, не имея никаких значимых отношений ни с какой другой, я знал, что ее нужно выкинуть, она будет только отвлекать. Люди связаны между собой исключительно треугольниками и линиями. Если я связан с другим человеком, а вы нет, в наших отношениях что-то не так. Один элемент болтается. Возникает вопрос: как мне привязать этого человека к вам? Как довести эту линию до конца?

Если обращать на это внимание, принцип оказывается очень полезным. Рисуете ли вы точки на странице или держите все в голове, или, как я, пользуетесь маленькими желтыми клейкими бумажками, чтобы двигать персонажей, идеи и сцены по большому листу ватмана, пока они не сложатся в наилучшем порядке, — некая графическая, пространственная выжимка отношений помогает прояснить и укрепить историю. Иными словами… о, знаю! Когда надо выяснить, кто есть кто, рисуйте картинки.

Вот и Фриц Ланг говорит о том же:

Я искренне верю, что каждое движение камеры должно иметь причину. Нельзя двигать камеру просто так, это неправильно: трехсотградусная панорама — это технический прием, и только. Любое движение камеры должно что-то выражать.

Форма выразительна. Если вы не собираетесь сказать ничего волнующего, не беритесь за красный карандаш.

Но смысл и средства его выражения, суть и форма далеко не всегда приходят одновременно или одно следом за другим. Иногда первое подразумевает второе или второе — первое. Я стесняюсь снова приводить в пример свою работу, но вы, надо думать, пригласили меня прочесть эту лекцию, потому что опыт сочинителя историй позволяет мне сказать что-то по делу.

Итак…

Речь пойдет о книге «Часовой механизм, или Всё заведено» (1996). Первая моя идея была… о чем-то, похожем на часовой механизм. Я люблю смотреть, как работают механизмы. Как-то раз я долго стоял в Музее науки, запоминая все сочленения и передачи огромных старых часов с церковной колокольни. Мне ужасно нравилось, как вот эта деталь движется в этом направлении и из-за этого вон та движется в том. Это ничего не значило само по себе, потому что часы только отмеряют время, а я смотрел на них совсем не для того, чтобы выяснить, который час. Вопрос был исключительно технического свойства.

И вот я подумал: а что, если попробовать вот так же рассказать историю… — как бы это стало работать? Если вот этот элемент спрятать в том, но при этом связать вон с тем, третьим, который находится вообще в другом конце схемы, — как мне увязать их всех друг с другом? И как заставить остальные двигаться, когда двинется самый первый?

Вот с этого я и начал — просто с подгонки деталей. Чисто формальный подход, который сам по себе ничего не значил.

Только позже, после нескольких попыток, мне удалось заставить работать связи между элементами. И тогда, увидев, как шестеренки гладко сцепляются друг с другом и эта деталь вращает вон ту, я начал понимать, что это могло бы означать. Я осознал, что мог бы воспользоваться этой историей, чтобы сказать что-то о неотменяемой природе ответственности. Если у вас есть ребенок, о нем надо заботиться. Если вы даете обещание, его надо держать. Если начали какое-то дело, его нужно закончить. Если вы принялись рассказывать историю и люди пришли вас слушать, вам нужно рассказать ее до самого конца, а не сбегать на полпути. (В «Часовом механизме» мой рассказчик Фриц, наоборот, глубоко безответственен, потому что думает, будто сможет сыграть историю без репетиций. Если бы он ее отрепетировал, никаких проблем у него бы не возникло.)

Вот так, найдя внутреннюю идею, которую смогла бы выразить внешняя форма истории, я смог вернуться назад и помочь ей выполнить свою задачу. Но вначале была все-таки форма. Иначе говоря: смотри-ка! У нас есть красный карандаш. Что я могу им написать?

Самая эффективная форма, по-моему, та, что позволяет рассказать историю как можно яснее и прозрачнее.

Вот слова еще одного деятеля кино, Говарда Хоукса:

Лучшее, что можно сделать с историей, — рассказать ее так, словно ты ее видишь. ‹…› Просто расскажи нормально. Моя камера теперь чаще всего остается на уровне глаз. Время от времени я передвигаю ее, будто человек идет и видит что-то на ходу. Ну, или она наезжает или отъезжает, чтобы сделать акцент на происходящем, если не хочется менять кадр. Я пользуюсь самой простой камерой на свете.

Легко сказать, но очень трудно сделать. В этом случае куда больший акцент делается на сочинении (где и в самом деле сосредоточена вся жизнь), чем на написании. Как было бы здорово — рассказать историю в незнакомом ключе! Как отрадно — потратить время на возню с углами обзора камеры, а не на борьбу с истиной!

Буквально на днях я столкнулся с иллюстрацией этого принципа. Раз в неделю я хожу на занятия по рисованию с натуры. Мы сидим кружком, в центре — модель. За два часа сеанса она (обычно это она) принимает с полдюжины поз, так что ты рисуешь фигуру в нескольких разных ракурсах. Особенно приятно бывает столкнуться с незнакомым, непривычным углом зрения — скажем, если она лежит головой к тебе, так что видно волосы и, возможно, тыльную сторону руки, а дальше — только какие-то неопределенные округлости, которые могут оказаться и бедрами, и плечами, и чем угодно еще. Мне нравится рисовать с необычного ракурса — и вот давеча я как раз понял, почему: причина оказалась весьма низменного свойства — по такому рисунку, даже когда ты его закончил, труднее сказать, выполнен он хорошо или плохо. «С ума сойти, как умнó было нарисовать ее в таком ракурсе!» — э-э-э, нет. На самом деле: «С ума сойти, насколько же проще рисовать, когда никто не может сказать, плох твой рисунок или хорош!»

Когда натурщица стоит или сидит в полный фас или профиль в какой-нибудь простой, классической позе, зритель вряд ли станет сомневаться, на месте ли у нее коленки и не слишком ли длинны руки — очевидное не спрячешь. И точно так же, если история рассказана с неожиданного ракурса или в какой-нибудь затейливой манере (например, во втором лице), или с альтернативным началом и открытым концом; или если она прошита насквозь экскурсами в прошлое и будущее, и флешбэками внутри флешбэков — вам будет не так-то легко заметить, что она выстроена плохо и из негодного материала. Нет, попробуйте рассказать ее прямо и безыскусно, и если она после этого устоит — что ж, значит, она построена хорошо. Для рисовальщика самый большой вызов — классическая поза, а для сочинителя — история, рассказанная очень просто.

Скажем иначе: если вы не умеете рисовать (или писать) простым карандашом, у вас тем более ничего не выйдет с красным.

(Конечно, я не сказал здесь ничего оригинального. Доктор Джонсон процитировал в свое время по этому поводу коллегу-преподавателя: «Перечитайте свое сочинение и, найдя пассаж, который покажется вам особенно удачным, вычеркните его».)

Если история — это тропа, то вам, чтобы идти по ней, придется безжалостно игнорировать все, что искушает с нее свернуть. Ваше дело как рассказчика — именно тропа, а не лес. Но лес полон чар, и это всегда так соблазнительно — попробовать передать все богатство этого фазового пространства, пустив поток сознания от первого лица или введя некоторое количество рассказчиков из разных точек и ситуаций, сделав эти рассказы ненадежными, с частичным знанием контекста, с конфликтующими намерениями и планами… О, да, очень соблазнительно. Сопротивляйтесь!

Небольшой пример искушения, которому я всегда стараюсь противиться, — это настоящее время. Да, я стараюсь бороться с ним, хотя прекрасно отдаю себе отчет, что множество первоклассных авторов написало немало превосходных книг в настоящем времени. Но сам я не в силах заставить этот прием работать. Я уже говорил, что настоящее время похоже на венецианские шторы, у которых вместо горизонтальных планок — вертикальные. Мне неприятно находиться в комнате с таким шторами, потому что смотреть в ней можно только вверх или вниз. Но жизнь организована не вертикально, а горизонтально. Друзья, соседи, кошки, собаки, машины и почтальоны приходят по дороге, а не спускаются с неба. Вот и с настоящим временем так же: оно дает вертикальный срез горизонтальной жизни. Пользуйтесь им умеренно. Если у вас есть красный карандаш, это еще не причина все писать только им.

Еще одно формальное открытие — то есть открытие, относящееся к форме, — состоит в том, что иногда, чтобы создать более сильное впечатление, можно оставить происходящее за кадром. Можно провести очаровательную параллель между Квентином Тарантино и Энтони Троллопом, которая очень наглядно все показывает. Одно из самых прославленных своих визуальных решений Тарантино использует в фильме «Бешеные псы», где мистер Блонд или мистер Уайт (не помню точно, какого он цвета) отрезает полисмену ухо. Мы видим наезд камеры, знаем, что сейчас произойдет, но в самый критический момент камера отъезжает в сторону и специально показывает стену, а потом возвращается обратно, когда все уже кончено.

Тот же самый эффект (вплоть до способа привлечь внимание к происходящему) есть в «Барчестерских башнях». Троллоп только что показал, как мистер Слоуп увещевает епископа Прауди восстать против миссис Прауди, но вот наступает вечер, мистера Слоупа рядом больше нет, и миссис Прауди ждет у себя в спальне, чтобы разобраться с епископским ухом.

…и вот часы на камине предупредили его, что надвигается тихая ночь; он перевел взгляд на подсвечник, зная, что должен пустить его в ход, — но сердце его снова упало. ‹…› Выпив пару стаканчиков шерри, он взошел по лестнице. Да не последуем мы за ним дальше, читатель. Есть вещи, к которым не стоит и приступать ни романисту, ни историку; даже поэт, и тот не дерзнет живописать некоторые эпизоды жизненной драмы. Пусть же то, что случилось между доктором Прауди и его супругой в эту ночь, останется строго между ними.

На следующее утро епископ спустился вниз печальным и задумчивым. Выглядел он ослабевшим, можно даже сказать, изнуренным. Он даже как-то постарел.

Чем не «Бешеные клирики», а? Скажем так, иногда сцена становится только краснее, если вообще не пользоваться красным карандашом.

Можно еще многое сказать про красный карандаш, но я хочу перейти к третьему принципу писательского дела. Он с самого начала присутствовал в том, что делали девочки в поезде. Я говорю о знании. Они думали, что в сочинительстве есть вещи, который нужно просто знать, — что это обсуждаемое, изучаемое и практикуемое ремесло. И в этом я с ними полностью согласен.

Однако эти писательницы были еще очень молоды и, скорее всего, пока недостаточно изощренны, чтобы постепенно обретаемое знание уже начало подставлять им ножки. Есть прямая аналогия между тем, чем занимаемся мы, и центральным мифом иудео-христианской культуры — историей об Адаме, Еве и грехопадении (Книга Бытия, глава 3). В своем выдающемся эссе «О театре марионеток» (1810) Генрих фон Клейст, говоря о куклах и танцах, раскрывает ее с поистине филигранной точностью.

Вкратце, он пишет, что первейшее следствие знания есть самосознание и смущение. Кукла себя не осознает и поэтому танцует с идеальным изяществом и свободой движений. Куклу нельзя обвинить в аффектации и наигранности, потому что аффектация возникает там, где душа (или движущая сила) пребывает не в естественном гравитационном центре движения, а где-то еще. В отличие от куклы человек-танцор оказывается навеки заклеймен самосознанием и смущением.

Взгляните на девушку, играющую Дафну. Преследуемая Аполлоном, она оглядывается посмотреть на него, и в этот миг ее душа, кажется, пребывает точно в поясничной области. Склоняясь, она выглядит так, будто сейчас сломается. ‹…› Или возьмем молодого человека, что исполняет роль Париса. Вот он стоит меж трех богинь и предлагает яблоко Венере. Его душа сейчас находится у него в локте, и это поистине пугающее зрелище.

Когда вы ловите себя на том, что рассказываете историю, и смущаетесь, вашей душе ничего не стоит переместиться куда-нибудь в локоть. Но чтобы избавиться от смущения и стыда, нужно не вернуться обратно к невинности (путь туда преграждает ангел с пылающим мечом), а переместить фокус интереса с того, как вы выглядите в глазах слушателей, на предмет рассказа. А там ведь столько всего интересного!

Есть, например, такой захватывающий прием, как неожиданность, сюрприз. Тут полезно понимать, что сюрприз — прямая противоположность саспенсу, тревожному ожиданию. Неожиданность случается, когда вы ее не ждали; саспенс, напротив, не случается, когда его ждут. Сюрприз — это когда вы открываете шкаф и оттуда на вас падает тело. Саспенс — когда вы точно знаете, что в шкафу есть тело, вот только непонятно, в каком. Вы открываете первый… ф-фух, не в этом. И саспенс продолжает нарастать.

Перейдем к следующему пункту — к вариациям. У нас есть тема — с какими вариациями ее можно сыграть? В рецензии на книгу Лоренса Дрейфуса «Бах и модели сочинительства» (1996) пианист и критик Чарльз Розен очень интересно говорит об этом:

Некоторые современники [Баха] свидетельствовали о его умении, получив две разные музыкальные темы, немедленно увидеть все способы, которыми их можно играть вместе, вкупе со всеми полифоническими комбинациями. Он мгновенно понимал, что можно сделать с любой отдельно взятой темой. Его сын Карл Филипп Эммануэль как-то показал отцу фугу, над которой работал, и спросил, возможны ли в ней какие-то еще вариации. Бросив лишь краткий взгляд на партитуру, Бах твердо ответил: «Нет».

Вот к такому знанию мы (я имею в виду не только писателей, но и редакторов, критиков, преподавателей) и должны стремиться в отношении сочинительства. Получив в свое распоряжение идею о персонаже и его отношениях с другим (или с двумя другими, чтобы вышел треугольник), мы должны научиться взглянуть на нее и тут же увидеть все возможности развития, его последствия и результаты. Дальше эта рощица отношений вырастет в целый лес, через который нам и предстоит проложить тропинку истории.

Очень полезно также уметь видеть потенциал: что из чего может вырасти. Вот перед нашим мысленным взором встают смутные очертания главной героини… На чей силуэт это больше всего похоже — на Красную Шапочку или на Золушку? Потому что фазовое пространство Красной Шапочки совсем не похоже на фазовое пространство Золушки. А если все-таки на Золушку, то на какую из ее вариаций? На милую и затюканную Двуглазку из сказки про Одноглазку, Двуглазку и Трехглазку? Или на дерзкую и бойкую деву в плаще из моха?

Дальше встает вопрос собственно о сочинительстве.

Снова из Чарльза Розена:

Сочинение было для Баха ключевым словом, как и для многих современных ему немецких музыкантов. Бах настаивал, что для молодого студента важнее всего научиться «хорошо сочинять». Часто слово «сочинение» означает первоначальную тему, мотив, мелодию, но Дрейфус показывает, что оно может иметь куда более широкий смысл. Сочинение фуги подразумевает не только открывающую тему, но и все те интересные вещи, которые с ней можно проделать. Можно ли ее обратить (так, чтобы все интервалы, которые шли вверх, теперь шли вниз, и наоборот), увеличить (снова имеются в виду интервалы — то есть сыграть в два раза медленнее), уменьшить (в два раза быстрее), сделать стретту (второй голос начинает тему еще до того, как ее закончит первый, так что мелодию ведут одновременно два и больше голосов, но со сдвигом)? Можно ли сыграть стретто одновременно оригинальную и обращенную тему? Можно ли сыграть стретто увеличенную форму с оригинальной? Хорошо сочинять означает производить с помощью всех этих приемов красивую гармонию, не противоречащую простым законам полифонии. Сочинять — значит делать фугу интересной. Дрейфус вслед за музыкальными теоретиками XVIII века отличает сочинение от украшения и от расположения (упорядочивания): эти два приема делают работу приятной и приемлемой — но блеск и очарование идут от сочинения.

Все как я и говорил.

Знание, за которое я ратую, — это знание историй. Мне повезло: я зарабатывал на жизнь, преподавая в школе, еще до того, как Британию, будто Красная смерть из рассказа Э. А. По, накрыла Всеобщая национальная программа обучения. Никакие ключевые этапы, компоненты и подпункты не мешали мне, стоя в классе, рассказывать те истории, которые я хотел. Я мог в свое удовольствие находить, заучивать и рассказывать детям десятки мифов и сказок. Так я и стал рассказчиком. (Кстати, я понятия не имею, откуда возьмется следующее поколение детских писателей, но готов предсказать, что не из учителей. Молодым преподавателям сейчас приходится выполнять слишком много всяких глупых дел, чтобы под конец дня у них еще оставалось время и силы что-то написать. Национальная образовательная программа строго воспрещает им идти по моим стопам и рассказывать детям истории, когда захочется и из чистой любви к процессу.)

Но мы должны знать истории — десятки разных историй. И самый лучший источник их — мифы и сказки. Антологии Кевина Кроссли-Холланда, Алана Гарнера и Нила Филипа заслуживают награды: во-первых, их надо переплести в золото и носить в церемониальных процессиях как национальное достояние; во-вторых — печатать за счет казны тиражами в сотни тысяч экземпляров и раздавать бесплатно всем молодым учителям.

Мы должны полировать истории до блеска, чтобы выглядели как новые, а для этого — рассказывать их опять и опять. Как ни странно это звучит, мы никогда от них не устанем. Рассказывайте их детям, рассказывайте друзьям. Если у вас нет друзей, отправляйтесь на долгую прогулку и рассказывайте своей собаке. Не читайте с листа — поселите их у себя в голове и рассказывайте. Тед Хьюз советует учить стихи наизусть — отличная идея! Прозу тоже прекрасно можно учить.

Я сделал особый акцент на важности сочинительской части, но ведь и о писательской тоже нужно немало знать.

Снова Фриц Ланг:

Камерой нужно рассказывать историю. Следовательно, вы должны знать свою камеру и то, что она умеет делать. Вы должны быть хорошо знакомы с инструментами, с помощью которых собираетесь создавать историю.

Для тех из нас, кто рассказывает истории в книгах, основной инструмент — это язык, речь. Я уже говорил, что истории делаются не только из речи, но те, кто ею пользуются, все равно должны хорошо знать свой инструмент. И заботиться о нем. Внешний мир слишком небрежно обращается с языком.

Вот возьмем, например, слово, которым пользуются для обозначения людей вроде нас с вами на британских железных дорогах: они называют нас потребителями — видимо для того, чтобы подчеркнуть коммерческую сторону этого взаимодействия и замаскировать все остальные. Но когда вы платите деньги отелю, он называет вас гостем. А когда вы платите деньги адвокату, он называет вас клиентом. Дантист назовет вас пациентом. Это простые слова, и они всем понятны; но нетрудно было бы понять и тот простой факт, что, заплатив деньги железной дороге, вы становитесь пассажиром. Вытеснить из употребления это слово и заменить его по идеологическим соображениям куда более непонятным значит лишить живой язык его богатства и заменить какой-то монокультурой.

Мы не можем остановить других — но можем остановить себя. Больше всего я люблю сравнивать речь с огромной лесной чащей. Она живая, она куда больше нас; мы рождаемся в самом ее сердце и, пока растем, узнаем все лучше и лучше. Она дарит нам крышу над головой, пищу и удовольствия. Этот лес — фазовое пространство всего, что мы в принципе можем сказать. К сожалению, за прошедшее время его частично выжгли, а местами он страдает от недостатка света и воды, но самое ужасное заключается в том, что теперь мы обрели сознание и сама природа леса изменилась.

Как сказал Уоллес Стивенс в стихотворении «Рассказ банки»:

Я банку водрузил на холм

В прекрасном штате Теннесси,

И стал округой дикий край

Вокруг ее оси[42].

Присутствие банки — искусства, сознания — меняет природу окружающего пространства. Словами поэта, «оно забрало власть повсюду». Невозможно симулировать невинность пред лицом языка — точно так же, как пред лицом знания. Мы сознаем себя, а, следовательно, несем ответственность. Нравится нам это или нет, но лес речи — уже больше не дикая и девственная чаща. Его активно культивируют, возделывают, и некоторая его часть возделывается явно из рук вон плохо.

И ответственность лежит на нас — на людях истории, на людях поэзии, на людях книги. Мы отвечаем за те части леса, где живем. Никто кроме нас не станет расчищать мертвый подлесок клише или обеспечивать нормальную среду обитания для великого разнообразия живых слов и выражений, или следить, чтобы никакой вид животных или растений не посмел вытеснить все другие и превратиться в монокультуру, где все — потребители, и никто не смеет называться как-то иначе. Если этого не сделаем мы, этого не сделает никто.

В любом случае я собираюсь закончить признанием, как и обещал. Впрочем, боюсь, оно не из тех, что могли бы заинтересовать The News of The World.

Иногда я хожу в школы, чтобы поговорить с детьми о своей работе. И всякий раз стараюсь держать в голове, что моя миссия — информировать, образовывать и просвещать. Но это мотивация второго порядка. А о мотивации первого я вам уже рассказывал: подобно Шахерезаде, я не хочу, чтобы меня убили. И для этого пользуюсь ее методами.

Я рассказываю детям истории о том, как рассказывают истории. И как любая другая история, эта должна начинаться в правильный момент, показывать всякие интересные картинки и длиться не менее пятидесяти минут. Другими словами, она должна иметь форму. Есть то, о чем я им не скажу, — зверский труд, скука, занимающая большую часть времени, отчаянная тоска, наступающая, когда книга окончена, и финансовые соображения, от которых зависит, писать мне сейчас вот эту книгу или вон ту, и так далее. То, что я им рассказываю, — не совсем чистая правда в юридическом смысле этого слова. Это история. Другие писатели, уверен, хорошо понимают, что я имею в виду.

Вот и вам я рассказывал что-то похожее. Зато сейчас намерен выразиться предельно ясно и сказать правду в юридическом смысле. Еще немного, и ваш рассказчик станет совершенно благонадежным. Слушайте же. Те маленькие девочки в поезде… — они действительно сделали почти все, что я рассказал. Они и правда написали историю, и первая спросила: «А разрешается писать, что она умеет колдовать?»

Но вторая не предлагала: «Давай писать про них красным!» На самом деле она сказала: «Давай писать про них синим!» Потому что красного карандаша у них не было.

И вот, раздумывая об этой истории, я ее немножко отредактировал. Синий карандаш отлично отражает суть — но красный отражает ее еще лучше. С красным история выйдет интереснее. А сейчас эта история — красная, синяя, черная, белая или любая другая — подошла к концу, и, надеюсь, мы все будем жить долго и счастливо.

Эта речь была произнесена на чтениях памяти Патрика Харди на собрании Кружка детской книги (Англоговорящий союз, Лондон) 3 ноября 1997 года и напечатана в «Сигнале», № 85, январь 1998 г.

Таблоида The News of The World больше не существует. Как приятно сознавать, что даже к самым оскорбительным пассажам придется в конце концов делать пояснительные сноски.

Эпосы

Большие истории о чем-то большом

О стилистике, предназначении, смысле и персонажах эпической литературы

Эпос — это, во-первых, большая история. Во-вторых, это история о чем-то большом: о смерти, отваге и чести, о войне, позоре или отмщении. О серьезных делах, касающихся многих людей: о судьбах наций, о возвращении короля, о военной победе, о происхождении народа. Персонажи эпоса больше обычных людей и, пожалуй, проще: это ведь герои. Сохранение эпоса важно не просто для отдельных любителей — это задача национального значения. Эпос не так изощрен, как авторская литература, но более ценен.

Эпос не зависит от личности своего создателя. Нет, разумеется, в конце концов кто-нибудь записывает сказание, долго передававшееся из уст в уста: иногда — изысканным, отточенным слогом, иногда — в форме поэтического шедевра, а иногда — грубо и неуклюже, с множеством повторов, противоречий или пропусков. И порой к записанному эпосу прирастает чье-то имя, но чаще всего это имя совершенно бессмысленно, как «Гомер», — потому что, спрашивается, кто сочинил «Илиаду»? Гомер. А кто такой Гомер? Автор «Илиады». Возможно. А другие эпосы так и остаются анонимными: у «Гильгамеша» нет даже такого «Гомера».

В современном мире автор — это наше всё: книжные туры, присутствие в СМИ, онлайн-интервью, литературные фестивали, автограф-сессии, дискуссионные форумы при поддержке культурных организаций — все это с тем же успехом можно было бы проводить и в отсутствие книг. Единственное, что имеет значение для подобных мероприятий, — это именитый автор в качестве приглашенной знаменитости. Но в случае с великим эпическим произведением все, что нам остается, — это принять с благодарностью труд того, кто его записал, и по мере возможности привести в порядок дошедшие до нас источники. И отсутствие автора со всеми его появлениями на публике, сведениями из личной жизни и прочей рекламной шумихой чудесным образом приводит нас в чувство и проясняет голову — как ветер из пустыни, который наконец-то не пахнет ничем.

Возможно, в некотором отношении эпос — прямая противоположность романа, который зародился как жанр письменной литературы, окончательно сформировался уже в эпоху книгопечатания и изначально был предназначен для спокойного домашнего чтения в уединении и тишине. В древнейших эпосах, напротив, есть нечто такое, что требует декламации: они лучше воспринимаются при чтении вслух и в компании, чем про себя и в одиночестве. Подобно театру, эпос — арена для героя. На страницах романа великим героям неуютно: взгляд романиста — слишком пристальный, слишком бесцеремонный, слишком точно настроенный на то, чтобы вылавливать всевозможные мелкие недостатки («пятна заурядности», по знаменитому выражению Джордж Элиот). Для романиста нет героев. У эпического героя, само собой, тоже есть недостатки, но они грандиозны, как и он сам. Чтобы увидеть героя в таком обрамлении, которое будет соответствовать величию его характера и поступков, на него нужно смотреть издалека.

Более того, эпические герои как будто сами смотрят на себя издалека. Осознание этого факта в свое время навело Джулиана Джейнса на одну экстравагантную, но соблазнительно перспективную мысль. В своей книге «Происхождение сознания в результате распада двухпалатного разума» (издательство Allen Lane, 1976 год) Джейнс выдвинул оригинальную гипотезу о том, что человек обрел сознание в современном смысле этого слова лишь около 4000 лет назад. До того, как это случилось, люди воспринимали внутренние голоса своей совести, искушений или вдохновения как голоса богов, звучащие откуда-то извне, а не как порождения собственной психики. В качестве примера он приводит известный эпизод из «Илиады»: свое собственное нежелание вступить в поединок с Агамемноном Ахиллес воспринимает как вмешательство богини Афины, которая хватает его за золотые кудри и оттаскивает прочь.

Схожим образом Джейн Смайли, рассуждая об исландских сагах, указывает, что они

…по-видимому, очень далеки от современной литературной субъективности, но при этом пересуды и замечания других персонажей обеспечивают вполне эффективный и понятный нам психологический контекст. Персонажи высказываются сами, говорят о том, чего они хотят и каковы их намерения. Другие персонажи спорят с ними и судят их. Иногда автор саги сообщает, какое мнение о том или ином персонаже сложилось в обществе. В результате саги обретают психологическую сложность, но сохраняют экономность в средствах психологического анализа.

Джейн Смайли, предисловие к «Исландским сагам», издательство Viking, 2000

В эпических произведениях люди взаимодействуют друг с другом у всех на виду. Между ними, так сказать, гуляет свежий ветер: нет ничего тайного, ничего затхлого и душного.

И, наконец, эпическая точка зрения трагична. Рассуждая о переводе «Гильгамеша» в The New York Review of Books, Джаспер Гриффин отмечает: «Счастливой концовки быть не может — даже для могучих героев, близких к богам. ‹…› Это подлинно эпический взгляд на вещи ‹…› С точки зрения древнейшей мудрости и правдивейшей поэзии самое высокое благородство и самая глубокая истина неотделимы в конечном счете от поражения (пусть даже героического) и смерти» (9 марта 2006 года).

Поэтому Беовульф погибает в миг торжества над драконом; поэтому король Артур и рыцари Круглого стола терпят поражение в последней битве; и, как говорит Хьяльти в «Скандинавских мифах и сагах» из этой коллекции, «нелегко ни судьбу повернуть, ни противостоять природе»[43]. Одиссей, благополучно вернувшийся домой после двадцати лет сражений и странствий, не останется в своем освобожденном и мирном дворце навсегда: вскоре он снова пустится в путь, хотя и знает, что «Смерть замыкает всё» (выражаясь словами Теннисона, вложенными в его уста)[44]. И даже Синдбад, несравненный и неутомимый искатель чудес, вынужден смириться с тем, что «Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, которая разрушает дворцы и воздвигает могилы»[45], рано или поздно положит конец его странствиям.

Эпос — не место для тех, кто надеется «жить долго и счастливо»: он повинуется такому реализму, который этого не допустит.

Это эссе впервые было опубликовано как предисловие к коллекции из двадцати эпических произведений, выпущенных издательством Penguin в 2006 году.

Народные сказки Британии

Реки историй, текущие сквозь года

О великолепном трехтомном собрании британских народных сказок, составленном Кэтрин М. Бриггс, и об устной сказочной традиции Британских островов

«Народные сказки Британии» — одна из величайших книг нашей страны. У каждого народа должно быть свое собрание народных сказок, и самое полное и компетентное из всех собраний, которые есть у нас, — этот трехтомник. Откройте его на любой странице — и вы провалитесь в бездну народной памяти. Здесь собрано все, что запомнилось людям за все времена: от овечьего дерьма до космических спутников, от дядюшек-злодеев до хитроумных портняжек, от Профессора Знаков до тайного агента в Уэльсе. По-хорошему, Кэтрин М. Бриггс, собравшей все эти чудеса, стоило бы поставить памятник на главной площади каждого города Британии, но увы! Мы, британцы, уже не вполне уверены, кто мы такие и о чем нам следует помнить, а потому имя ее далеко не так известно, как оно того заслуживает. Впрочем, будем надеяться, что это переиздание ее великого труда напомнит нам о чем-то важном.

Кэтрин Бриггс родилась в 1898 году. Ее семье принадлежал рудник, приносивший немалый доход, а потому Кэтрин не приходилось думать о том, как заработать себе на жизнь. Она была вольна посвятить все свое время и силы образованию. И Кэтрин поступила в Оксфорд. В 1922 году она защитила докторскую диссертацию по фольклорным элементам в литературе XVII века. Фольклором она интересовалась с самого детства и до конца своих дней: ее отец, актер-любитель и собиратель фольклора, часто рассказывал дочерям сказки и заразил их своим увлечением. Любительский театр они тоже обожали и всю жизнь сочиняли и ставили пьесы. В области научных исследований Кэтрин со временем полностью сосредоточилась на фольклоре и стала президентом Фольклорного общества, которое впоследствии учредило ежегодную премию в ее честь. Умерла Кэтрин в 1980 году.

Ее познания были необыкновенно глубоки, но она несла их легко, как мешок с пухом чертополоха. Ее книга «Фэйри в традиции и литературе» — серьезный академический труд, производящий при этом такое впечатление, будто автор лично знакома с теми, о ком пишет. А ее «Словарь фэйри» — последнее и решающее слово в этой области. Кроме того, Кэтрин написала два романа для детей: «Хобберди Дик» и «Кейт-Щелкунчик». Обе эти книги основаны на фольклорных сюжетах, но события их помещены в реальный исторический контекст и, главное, по ним видно, какое удовольствие доставила Кэтрин сама возможность рассказать увлекательную историю.

Кстати, вот уж чего-чего, а историй в этом трехтомнике предостаточно! Вошедшие в него сказки условно распределены по пяти разделам, но внутри самих разделов сгруппированы по той же системе, которую Тед Хьюз и Шеймас Хини использовали в своей великолепной антологии «Погремушка», а именно — по названиям в алфавитном порядке. Это очень хорошая система: она обеспечивает демократическую непредсказуемость. Никогда не знаешь, что будет дальше.

Вдобавок это означает, что книгу можно открывать наугад, словно совершая sortes Virgilianae[46], старинный обряд библиомантии — гадания на книгах. Лично мне этот способ нравится больше всего: ведь если, например, читать последний раздел, «Шутливые сказки», по порядку, то шутливое настроение снимет как рукой. И наоборот, если раскрыть книгу на случайной странице, то можно сразу же наткнуться, например, на «Старого Джона и молодого Джона» — славную, почтенную сказку, отслужившую свое и в Древнем Риме, и в Германии, и в Китае, и в Ирландии, и наверняка еще во многих других странах, и к тому же не только в «низком» жанре устного народного творчества, но и в «высоком» литературном контексте. А это в свою очередь напомнит нам о том, что у каждой сказки — своя богатая и сложная история, в ходе которой эта сказка могла откочевать очень далеко от родных мест.

Достаточно только взглянуть на одну эту сказку и справочный аппарат к ней, чтобы понять, какую глубокую и серьезную работу проделала Бриггс. Из комментариев мы узнаем, где она нашла ее. Узнаем, что это сказка относится к типу № 1510, — и сможем отыскать этот номер в алфавитном указателе сказочных типов в первом томе (вы знали, что существует так много типов сказок? Я — нет). А еще узнаем, что она содержит два мотива, для которых тоже приведены какие-то устрашающие номера. Номера эти относятся к статьям грандиозного труда под названием «Указатель фольклорных сюжетов: классификация повествовательных элементов в составе народных сказок, баллад, мифов, басен, средневековых романов, поучительных рассказов, фаблио, анекдотов и местных легенд». Это каталог, составленный финским фольклористом Антти Аарне в 1910 году и дополненный в 1955–1958 годах американским исследователем Ститом Томпсоном. Он занимает шесть больших томов и включает в себя все мыслимые мотивы или элементы сказок, выстроенные по порядку с исключительным тщанием и вниманием. В настоящее время этот каталог полностью доступен в Сети. (Если «Народные сказки Британии» напоминают полную сокровищ пещеру Али-Бабы, то «Указатель» Аарне-Томпсона — это та же самая пещера, но только после того, как разбойники нашли бедолагу Касима и развесили куски его тела по стенам.)

Обязательно ли читать все эти комментарии к каждой сказке? Конечно, нет. Многие пропустят их, даже не задумавшись. Но какие же молодцы — те, кто придумал размещать комментарии сразу после каждой сказки, а не прятать их где-то в конце тома! Теперь справочный аппарат всегда под рукой — на тот случай, если нам все-таки станет интересно.

Кроме того, может сработать принцип счастливой случайности: нам попадутся на глаза комментарии не только к «Старому Джону и молодому Джону», но и к предыдущей сказке. Эта сказка под названием «Старый фермер и его жены» была записана со слов некоей Евы Грей в 1915 году, и Кэтрин Бриггс высказывается на ее счет весьма сурово. «Ева Грей сочинила эту сказку сама, — утверждает она. — Вторая половина не соответствует первой ни по настроению, ни по содержанию». И она права: история и впрямь никудышная. Никакого сравнения со «Старым Джоном и молодым Джоном». Но, тем не менее, она тоже попала в сборник, и бедная Ева Грей все-таки ухватила свою минуту славы — пусть хотя бы в качестве примера того, как не надо рассказывать сказки.

Тем не менее та же самая Ева Грей появляется в другом месте коллекции и полностью искупает свою вину сказкой с великолепным названием «Кровавый подвал». Кто устоит перед таким названием? Сказка приведена в форме более или менее кратких заметок: похоже, поспевать за суматошным воображением Евы Грей было нелегко. На самом интересном месте повествование становится совсем лаконичным: «Позвонили в Скотленд-Ярд. Приехали детективы, переодетые фермерами. Девушка, переодетая в парня. Все рассказывают свои сны. Девушка — последней».

Эту историю записали в 1914 году. Любопытно наблюдать, как в сказку старинного и широко распространенного типа «Жених-разбойник» проникает Скотленд-Ярд. Очевидно, воображение Евы Грей питалось бульварными ужасами и прочей низкопробной литературой, — и этот пример наглядно показывает, что народные сказки развиваются естественным путем, вбирая любые влияния окружающей среды.

Если читать эти сказки моим любимым способом, раскрывая книгу наугад, то довольно скоро замечаешь потрясающее разнообразие голосов. Некоторые сказки записаны в точности со слов сказителя (с сохранением диалектных выражений и тому подобного) и при необходимости дополнены пояснениями в квадратных скобках:

Ишол [шёл] когдась человек по горам, ишол сибе и [сбился с пути], ишол он, ишол, и тута видит — огонек ясный светит, отож и пошел за ним.

Лев, прокаженный и жаба

Сижу я в пивной за столиком — в Линкольне эт’ было, прям’ у речки. Подходит ко мне один такой, садицца. Ну, мы с ним то да се, дунули по пиву.

Как один паренек ходил дураков искать

Записи сделаны скрупулезно и по всем правилам. Благодаря этому удалось сохранить многие диалектные слова и словоформы, которые иначе могли бы бесследно исчезнуть.

Конечно, невозможно отрицать, что читать истории, записанные подобным образом, нелегко. Но я нашел способ, как с ними управиться: набираю их в рот и жую понемногу, не торопясь. Такие сказки предназначены не только для глаз, но и для рта и ушей: читать без помощи голосовых мышц такую дивную историю, как «Лисютка-малютка», — значит без нужды усложнять и без того непростую задачу. И не надо бояться, что кто-нибудь увидит, как вы шевелите губами над книгой: иногда нужно читать именно так!

Вдобавок, по большому счету, все эти сказки — маленькие театральные представления. Кэтрин Бриггс сама была превосходной рассказчицей, и я завидую тем, кому довелось ее послушать. Маргарет Ходжс в журнале Children’s Literature in Education («Детская литература в образовании») вспоминает о ее «чувстве юмора, остроумии, сценическом таланте и замечательной памяти, благодаря которым она блестяще владела искусством устного рассказа, ныне почти забытым: „Впервые я увидела Кэтрин в 1974 году, в „Домус Академикус“ в Хельсинки, на Международном конгрессе фольклористов. Я сидела в самом дальнем ряду огромной аудитории, но ее голос, низкий и прекрасно поставленный, с детских лет отточенный актерскими упражнениями, даже туда доносился ясно и отчетливо, нисколько не теряя в силе“».

Дальше Маргарет Ходжс вспоминает, как Бриггс рассказала сказку «Кейт-Щелкунчик» и закончила ее такими словами: «И они счастливо жили и померли сыто: хлебать не пришлось из пустого корыта». А затем добавила от себя: «Этот безыскусный стишок, завершающий сказку, подчеркивает традиционную для таких сюжетов житейскую простоту: простоту крохотного королевства, где королева — на дружеской ноге с птичницей, а принцессу запросто посылают в курятник за яйцами… но, самое главное, простоту маленькой героини — такой сумасбродной, честной и любящей» (Маргарет Ходжс, Children’s Literature in Education [ «Детская литература в образовании»], декабрь 1981 года).

Некоторые сказки из этого собрания похожи на краткие заметки, которые опытный рассказчик может взять за основу выступления, щедро приукрасив их импровизацией. Такова, например, сказка под названием «Прекрасней всех на свете», записанная со слов цыганки Тайми Босуэлл в 1915 году. Эта странная коротенькая история (всего на один абзац) содержит широко известные мотивы (героиню, запертую в ящике, бросают в море; кольцо падает в воду, но возвращается в желудке выловленной рыбы), но нетрудно представить себе, что хороший рассказчик сумеет нарастить плоть и кожу на этот голый скелет, а затем оживить свое творение и придать ему неповторимую индивидуальность.

Между прочим, отличный пример такой способности к изобретательному наращиванию деталей являет сама Тайми Босуэлл — в одной из лучших на свете сказок, великолепной «Пестрой Шкурке». Запись этой истории — настоящее чудо. Мы как наяву слышим голос рассказчицы, как она нанизывает одну мелодичную фразу на другую, играя на сюжетном скелете, и словно джазовый музыкант — какой-нибудь Арт Тэйтум, Чарли Паркер или Коулмен Хокинс — рождает из горстки аккордов новую музыку, улетая так далеко, что, кажется, будто связь с исходной структурой потеряна безвозвратно, но всякий раз с идеальной точностью приземляется на верную ноту — причем как раз тогда, когда мы меньше всего ожидали. И, слыша это, мы смеемся от восторга. Нечто подобное происходит и в тот момент, когда туфелька приходится Пестрой Шкурке впору (да, это вариант «Золушки»), и молодой господин, истомившийся от любви к неизвестной красавице, которую встретил на балу, протягивает руки, чтобы заключить ее в объятия, и тут…

— Постой, — говорит она и убегает. И возвращается обратно — в том своем атласном платье с золотыми веточками и в золотой короне, и обе серебряные туфельки — у нее на ногах.

Молодому господину неможется, так он хочет обнять ее.

— Постой, — говорит она и опять убегает. И возвращается в платье шелковом, цветом как перья всех птиц небесных. И теперь уж она не говорит ему «постой», и тут он на нее как кинется! Как говорится, чуть заживо не съел.

Судя по всему, Тайми Босуэлл была на удивление забавной и изобретательной рассказчицей, и эта ее версия «Пестрой Шкурки» стала классической — как «Тело и душа» в исполнении Коулмена Хокинса и отчасти по тем же причинам. Мастерство тайминга, будь то непогрешимое чувство ритма или идеальное чутье на момент, когда можно вставить шутку, — вот что роднит хороших сказителей с хорошими джазменами; и в «Пестрой Шкурке» Тайми Босуэлл мы находим еще один пример блестящего тайминга, выражающегося на сей раз в точно рассчитанных переходах между временами. Когда нужно просто описать происходящее, спокойно и без напряжения, Тайми ведет свой рассказ в прошедшем времени:

Решили, что на кухне она пригодится — помогать поварихе. И вот пришла госпожа за ней в ее каморку, и привела ее на кухню, и сказала прочим слугам: вот, теперь она будет как одна из вас.

Но в самые яркие, драматичные моменты она переключается на настоящее время:

И вот она входит в бальную залу, Пестрая Шкурка наша. А молодой господин уж давно ее ждет да высматривает. И как увидел, сразу к отцу: вели, мол, послать за самой быстрой лошадью, какая есть у нас на конюшне…

Когда история рождается прямо в процессе повествования, такие переходы между временами воспринимаются как совершенно естественные, ненатужные, почти незаметные. Тем современным романистам, которые ограничиваются настоящим временем, есть чему поучиться у настоящих художников вроде Тайми Босуэлл.

Впоследствии «Пестрой Шкурке» отдали должное многие другие издатели народных сказок (так, Алан Гарнер и Кевин Кроссли-Холланд включили ее в свои замечательные сборники), да и сам я попытал с ней счастья. Впрочем, ничего удивительного: это классика.

Еще одного великолепного сказочника, представленного в трехтомнике Бриггс, знают все. Чарльз Диккенс рассказывает жуткую сказку «Капитан Душегуб» (еще одно дивное название в духе бульварных ужасов!) именно так, как мы от него и ждем, — красочно, сочно, смакуя каждую подробность. Оказывается, у него была няня, которая в детстве запугивала его этой сказкой. Может быть, от той же няни он впервые услыхал и «Сделку с дьяволом» — редкий пример народной сказки, в которой дьявол выходит победителем. Жалко маленького Диккенса: слушать такие истории на ночь — то еще удовольствие. Но с другой стороны, можно порадоваться за няню. Интересно, детям до сих пор рассказывают страшные сказки? Или обходятся фильмами ужасов перед сном?

Отличная страшная сказка, которую хорошо рассказывать вслух, — «Разбойники и экономка». Если бы я преподавал сказительское искусство, я бы посоветовал студентам внимательно изучить этот пример: драматизм и напряжение сохраняются здесь от начала и почти до конца, но по какой-то причине финал скомкан. Что пошло не так? И можно ли это исправить?

Никто ведь не мешает нам вносить улучшения и правки от себя! Более того (и об этом ни в коем случае нельзя забывать!), мы обязаны это делать, если хотим, чтобы сказка продолжала жить и здравствовать. Итало Кальвино в предисловии к своему великолепному сборнику «Итальянских сказок» приводит старинную тосканскую пословицу: «Сказка не будет хороша, если к ней ничего не добавить». У каждого — своя сказительская манера, свои достоинства и недостатки; кто-то заставит слушателей смеяться, кто-то — дрожать от страха, кто-то — заливаться слезами, а лучшие из нас умеют и то, и другое, и третье. Но для того, чтобы это получилось, мы должны пропускать сказки через себя: что-то добавлять, что-то убирать, поворачивать под новым углом, украшать и приспосабливать к современности. Печатная версия — это лишь отправная точка, а не пункт назначения.

Я начал с того, что это собрание сказок — одна из величайших книг Британии. Подчеркну: речь не только об Англии, а о Британии в целом. В наши дни вопрос национальной идентичности вызывает много споров и недоразумений. В Эдинбурге теперь есть свой парламент; значит ли это, что изменилось содержание самого понятия «шотландец»? Можно ли считаться «англичанином», если ты чернокожий, — или в этом случае ты должен называть себя «британцем»? И какое отношение имеет мусульманский ребенок, родившийся и живущий в арабском квартале Бирмингема, ко всем этим сказкам про мальчишек по имени Джек и про подвыпивших крестьян, возвращающихся домой с ярмарки?

Если бы не усердный труд и глубокие познания преданных своему делу ученых, эти сказки были бы утрачены навсегда. Поэтому мы должны чтить и славить их имена — имя Кэтрин Бриггс и всех собирателей фольклора, работавших с народными сказителями и терпеливо расшифровывавших аудиозаписи.

Но все-таки у сказок, представленных в виде книги, есть свои недостатки. На страницах научного труда живые истории неподвижно застывают. Удостоившись столь серьезного академического подхода, сказки превращаются в музейные древности. Теперь мы как будто должны ходить вокруг них на цыпочках и говорить потише, чтобы ничего не нарушить. Как будто мы обязаны навсегда сохранить их неизменными.

Но для таких историй, как эти, нет ничего опаснее неизменности: если оставить их как есть, они завянут и умрут. Поэтому их обязательно нужно выводить на свет, чтобы они прогулялись, подышали воздухом и потанцевали. Отличный тому пример — переложение старинной сказки «Тэм Лин» в форме даб-поэзии: Бенджамин Зефанайя переносит эту причудливую историю в мир диджеев, секса на заднем сиденье и нелегальных иммигрантов. Так из чего-то старого рождается что-то новое, но старое при этом не умирает: оно остается жить вместе с новым и в один прекрасный день сможет вдохновить еще какого-нибудь рассказчика.

Короче говоря, эта книга — подлинная сокровищница. Это богатейший из всех когда-либо выходивших на английском языке сборников старых сказок — забавных, грубых, зловещих, прекрасных, простецких, нежных, жестоких, хитроумных и таинственных. Но богатства не должны лежать без дела. Их нужно тратить. И самое странное — то, что богатства такого рода от этого только растут и множатся: чем больше отдашь — тем больше у тебя останется.

Это эссе было впервые опубликовано как предисловие к трехтомнику «Народные сказки Британии» (под редакцией Кэтрин М. Бригс, Folio Society, 2011).

Это и следующее эссе были написаны по заказу. И это два самых приятных заказа из всех, что я получал за свою жизнь.

Прозрачно, как вода

О подготовке нового издания сказок братьев Гримм

О братьях Гримм, об их собрании сказок и о природе народной сказки вообще

Пресытившись давно многообразьем

Затейливых и модных небылиц,

Которыми нас кормит современность,

Я начал тосковать о том простом,

Бесхитростном, наивном изложенье,

Что мы встречаем в сказках и легендах, —

Чей слог так гладок, словно за столетья

Его отшлифовали языки

Бесчисленных сказителей былого —

От старца до юнца, как на подбор,

Спокойных, безмятежных, безымянных.

… Итак

Мое повествованье захотело

Быть ясным, связным, цельным и прозрачным,

А персонажи — самыми простыми:

Условные, шаблонные, фигуры,

Почти совсем свободные от груза

Накопленного опыта и качеств:

Отшельник, ведьма, парочка влюбленных, —

Мы помним их по сказкам братьев Гримм,

По Юнгу, Верди и комедии дель арте.

Так пишет американский поэт Джеймс Меррил во вступлении к «Книге Эфраима» — первой части своей необыкновенно длинной поэмы «Переменчивый свет над Сандовером» (1982). Рассуждая о том, как он намеревается рассказать свою историю, Меррил выделяет две, по его мнению, важнейшие характеристики волшебной сказки: «безмятежный и безымянный» голос повествователя и «условные, шаблонные фигуры» персонажей.

Когда Меррил упоминает братьев Гримм, все становится ясно без лишних слов: мы прекрасно понимаем, что он имеет в виду. Ведь за последние два с половиной столетия «Детские и семейные сказки» братьев Гримм оставались для большинства западных читателей и писателей первоисточником и основой самого жанра западной волшебной сказки, колыбелью всех его неповторимых особенностей, делающих сказку сказкой, и величайшим из всех собраний сказочных историй, переведенным на все языки.

Но если бы братья Гримм не собрали все эти сказки, за них это наверняка сделал бы кто-то другой. Более того, другие это и так делали. В начале XIX века Германия переживала мощный интеллектуальный подъем: исследователи права, истории и языка увлеченно спорили о том, что значит быть немцем, когда, собственно, и Германии как таковой еще не было, а было лишь сотни три независимых государств: королевств и княжеств, эрцгерцогств и просто герцогств, ландграфств и маркграфств, курфюршеств, епархий и тому подобного, — одним словом, раздробленные осколки Священной Римской империи.

Биография братьев Гримм ничем особым не примечательна. Якоб (1785–1863) и Вильгельм (1786–1859) были старшими из выживших сыновей Филиппа Вильгельма Гримма, преуспевающего стряпчего из Ханау (герцогство Гессенское), и его жены Доротеи. Братья получили классическое образование и были воспитаны в традиции реформатской кальвинистской церкви. Умные, прилежные и вдумчивые, они намеревались пойти по стопам отцам и, без сомнения, добились бы немалых успехов на юридическом поприще; однако в 1796 году Филипп Вильгельм внезапно умер, и семья, в которой теперь насчитывалось уже шестеро детей, вынуждена была обратиться за поддержкой к родственникам Доротеи. Тетка Якоба и Вильгельма, Генриетта Циммер, фрейлина при герцогском дворе в Касселе, устроила их в лицей (высшую школу), который они закончили с отличием, в числе лучших учеников. Но денег было мало, и когда братья поступили в Марбургский университет, им приходилось экономить на всем.

В Марбурге на них оказал большое влияние профессор Фридрих Карл фон Савиньи, отстаивавший теорию о том, что право естественным образом вырастает из языка и истории народа и не должно произвольно навязываться сверху. Эта идея побудила братьев Гримм заняться филологией. Кроме того, благодаря Савиньи и его жене Кунигунде Брентано они завели знакомства в кругу друзей ее брата, Клеменса Брентано, и Ахима фон Арнима (женатого на другой сестре Брентано, писательнице Беттине). Среди прочего, эта группа интересовалась немецким фольклором — причем настолько серьезно, что фон Арним и Брентано выпустили сборник народных песен и стихов под названием «Волшебный рог мальчика. Старинные немецкие песни». Первый том собрания увидел свет в 1805 году и сразу же завоевал популярность.

Братья Гримм, естественно, проявили интерес к этой книге, но подошли к ней критически: в мае 1809 года, в письме к Вильгельму Якоб выразил недовольство тем, как Брентано и фон Арним обходятся с материалом, сокращая, добавляя, модернизируя и переписывая его по собственному усмотрению. Любопытно, что впоследствии на том же основании — за чересчур вольное обращение с первоисточниками «Детских и семейных сказок» — будут критиковать самих братьев Гримм (и Вильгельма в особенности). Но так или иначе, принятое ими решение собирать и публиковать сказки не было уникальным: в то время фольклором увлекались многие.

Братья полагались на источники разного рода — и устные, и письменные. Некоторые сказки им присылали уже в записанном виде; например, два особенно интересных текста на нижненемецком языке — «О рыбаке и его жене» и «Можжевеловое дерево» — прислал художник Филипп Отто Рунге, и братья Гримм включили их в сборник в неизменном виде. Но большинство сказок они записывали со слов различных представителей среднего класса, в том числе друзей семьи. Среди них была и будущая супруга Вильгельма — Дортхен Вильд, дочь аптекаря. Сейчас, по прошествии двухсот лет, трудно сказать, насколько точно велись записи, — но так же обстоит дело и со всеми прочими собраниями народных сказок или песен, составленных до изобретения аудиозаписи. Важно не столько это, сколько сила и живость опубликованных версий.

Впоследствии братья Гримм внесли огромный вклад в развитие филологии. Закон Гриммов, сформулированный Якобом, описывает некоторые фонетические изменения в германских языках; кроме того, братья начали совместную работу над первым большим словарем немецкого языка. В 1837 году произошло самое, пожалуй, драматичное событие в их жизни: Якоб и Гримм вместе с пятью своими университетскими коллегами отказались принести присягу новому королю Ганновера, Эрнсту Августу, который незаконно отменил конституцию. В результате братья лишились своих постов и вынуждены были перейти в Берлинский университет.

Но прежде всего братьев Гримм знают и помнят как составителей «Детских и семейных сказок». Первое издание вышло в 1812 году; за ним последовало еще шесть (на этом этапе основную редакторскую работу выполнял Вильгельм), и к моменту седьмого (последнего прижизненного) издания книга приобрела невероятную популярность. Она сравнялась известностью со сказками «Тысячи и одной ночи» и стала одной из двух самых значительных и влиятельных коллекций народных сказок за все времена. От издания к изданию сборник пополнялся, а сами сказки под пером Вильгельма становились более пространными, в некоторых случаях — более продуманными и затейливыми, иногда — более пуританскими и определенно более благочестивыми, чем исходные версии.

Эти двести десять сказок стали богатейшим источником материалов для исследователей литературы и фольклора, культурной и политической истории, а также всевозможных направлений и школ интерпретации: фрейдистской, юнгианской, христианской, марксистской, структуралистской, постструктуралистской, феминистской, постмодернистской и так далее. Но лично меня сказки братьев Гримм всегда интересовали как истории. Поэтому я решил пересказать лучшие и самые увлекательные из них, убрав все лишнее — все, что мешает свободному ходу повествования. Я не стал переносить их в современную обстановку, не стал предлагать какие-то собственные интерпретации или поэтические вариации на тему оригиналов; я всего лишь хотел создать версию, которая будет прозрачной, как вода. «Как бы я рассказал эту историю сам, если бы услышал ее от кого-то другого и захотел передать дальше?» — вот каким вопросом я руководствовался.

В сказке нет психологии. Внутренняя жизнь персонажей бедна; движущие причины их поступков ясны и очевидны. Если какой-то человек хороший, то он определенно хорош, если плохой — то столь же определенно плох. Даже в случае с неблагодарной принцессой из «Трех змеиных листочков», которая необъяснимым образом воздает мужу злом за добро, мы узнаем о ее злодеянии сразу же, как только оно происходит. Нет никаких секретов. Нет никаких душевных метаний и загадок человеческой психики, тихих голосов памяти, полуосознанных сожалений, сомнений или желаний, занимающих столь важное место в современном романе. Создается впечатление, будто персонажи сказок вообще действуют неосознанно.

Мало у кого из них есть личные имена. Чаще всего их различают просто по профессии, положению в обществе или по манере одеваться: мельник, принцесса, корабельщик, Медвежья Шкура, Красная Шапочка… А если у кого-то и оказывается собственное имя, то это, как правило, Ганс (точно так же, как героя любой английской сказки непременно зовут Джеком).

Самым удачным художественным отображением сказочных персонажей, на мой взгляд, служат не прекрасные иллюстрации к различным изданиям сказок братьев Гримм, вышедшим за многие годы, а простые картонные фигурки для кукольного театра. Они не объемные, а плоские. Зрителю они видны только с одной стороны — именно с той, с которой нужно. Вторая сторона остается нераскрашенной. Кроме того, персонажи на этих картонках изображены в таких позах, которые говорят либо о каком-то активном действии, либо о переживании сильного чувства. Поэтому отведенную им роль в спектакле без труда можно угадать даже на расстоянии.

Некоторые сказочные герои предстают не в одиночку, а группой, состоящей из более или менее одинаковых персонажей. Двенадцать братьев из одноименной сказки, двенадцать принцесс из «Стоптанных туфелек», семь гномов из «Белоснежки» — все они мало чем отличаются друг от друга. Отсылка Джеймса Меррила к комедии дель арте здесь особенно уместна: в знаменитой серии рисунков Джандоменико Тьеполо (1727–1804) один из персонажей этого жанра, Пульчинелла, изображен как целая толпа одинаковых простачков. На одном рисунке дюжина Пульчинелл одновременно пытаются варить суп, на другом — с изумлением разглядывают страуса. Реализм не справляется с понятием множественности персонажа: двенадцать принцесс, каждый вечер стаптывающих туфельки на балу, или семь гномов, спящих бок о бок в своих кроватках, принадлежат к совершенно иному миру, сверхъестественному и в то же время абсурдному.

Для сказки быстрое развитие сюжета — огромное достоинство. Хорошая сказка мчится от события к событию так же стремительно, как сменяют друг друга картины сновидения, а если и замедляет ход, то лишь настолько, чтобы сказать самое необходимое. Лучшие сказки — отличные примеры того, что нужно, а чего не нужно для хорошей истории; заимствуя образ у Редьярда Киплинга, можно сказать, что лучшая сказка — это огонь, который горит так ярко, потому что из очага выгребли всю золу.

Посмотрим, например, как начинается сказка. Стоит нам увидеть слова «Жили-были» — и нас уже захватил поток истории:

Жил да был на свете такой бедняк, что ему нечем было прокормить даже своего единственного сына.

И сын сказал ему: «Отец, я вижу, что дома от меня никакой пользы. Я вам только в тягость. Уж лучше я пойду и попытаюсь сам заработать себе на хлеб».

Три змеиных листочка

А через несколько абзацев он уже женится на королевской дочери.

Или вот:

Жил-был крестьянин. Денег и земли у него было много, но одного ему недоставало для счастья: не было у них с женою детей. Встретит он, бывало, других крестьян в городе или на рынке, а они давай над ним потешаться и спрашивать, отчего это ему с женой не удается того, с чем легко справляется даже его скотина. Может, они не знают, как это делается? И вот, наконец, однажды он рассердился и, вернувшись домой, воскликнул: «Будет у меня ребенок! Хоть бы и еж, а будет!»

Ганс-мой-Еж

Сочиняя сказку такого рода, не всегда легко понять, какие события необходимы, а какие будут лишними. Но всякому, кто хочет научиться рассказывать сказки, стоило бы изучить «Бременских музыкантов». Это маленькая нелепая побасенка и в то же время настоящий шедевр повествовательного искусства, в котором нет абсолютно ничего лишнего, и каждый абзац продвигает историю вперед.

В сказках нет никакой образности, кроме самой очевидной. Бела, как снег, румяна, как кровь — ничего более. Нет в них и подробных описаний природы или людей. Лес — дремучий, принцесса — прекрасная, волосы у нее — золотые, и действительно, что еще нужно? Когда вы хотите поскорее узнать, что случится дальше, красивые описания только раздражают.

Впрочем, в одной истории есть такое место, где красивое описание сочетается с изложением событий, причем настолько эффективно, что одно без другого просто бы не сработало. Я имею в виду сказку «Можжевеловое дерево», а отрывок, о котором идет речь, начинается после того, как женщина загадывает желание родить ребенка, румяного, как кровь, и белого, как снег. Ход ее беременности описывается на фоне сменяющихся времен года:

Месяц прошел — и растаял снег.

Прошло два месяца — и все зазеленело.

Прошло три месяца — и вся земля укрылась цветами.

Четыре месяца прошло — и ветви деревьев окрепли и переплелись между собой, и весь лес зазвенел от птичьего пения, и опали с деревьев цветы.

Прошло пять месяцев — и женщина снова пришла к можжевеловому дереву. И так от него сладко пахло, что сердце забилось у нее в груди быстро-быстро, и она упала на колени от радости.

Шесть месяцев прошло — и плоды на деревьях вызрели и налились соком, и женщина стала спокойнее.

Когда прошел седьмой месяц, нарвала она можжевеловых ягод и съела так много, что заболела и опечалилась.

Когда же прошел восьмой месяц, она позвала своего мужа и со слезами сказала ему: «Если я умру, похорони меня под можжевеловым деревом».

Это прекрасно, но не просто прекрасно, а в особом смысле: улучшить это при пересказе почти невозможно. Придется или пересказать в точности, как есть, или, по крайней мере, подобрать другие месяцы с другими свойствами, которые бы так же осмысленно соотносились с развитием ребенка в утробе матери, а оно, в свою очередь, — с можжевеловым деревом, благодаря которому героиня сказки — дочка этой женщины — в конце концов воскреснет.

Однако это — редкое исключение, которое лишь подчеркивает правило. В большинстве сказок описания природы отсутствуют — точно так же, как у персонажей отсутствует глубина. Правда, в поздних изданиях Вильгельм усложняет некоторые тексты, делает их более красочными и замысловатыми, но, по большому счету, сказка интересна лишь тем, что происходит сейчас и что случится потом. Формулировки настолько традиционны, невнимание к деталям настолько привычно, что эта фраза из «Йоринды и Йорингеля» вызывает настоящее потрясение:

А вечер выдался славный: солнце ярко светило сквозь деревья, согревая темную лесную зелень, и горлинки печально курлыкали на ветвях старых буков.

История внезапно перестает звучать как народная сказка и превращается во что-то вроде сказки литературной: такую мог бы сочинить писатель-романтик наподобие Новалиса или Жана Поля. Спокойное и безличное перечисление событий уступает место индивидуальным чувствам: сквозь описание проглядывает личность автора, который воспринял эти впечатления, увидел эти подробности мысленным взором и записал их. Владение образностью и способность к описанию делают писателя уникальным, но народная сказка не рождается целиком и полностью в уме какого-то отдельно взятого автора. Уникальность и оригинальность для нее не имеют значения.

«Прелюдия» Уильяма Вордсворта, «Улисс» Джеймса Джойса и любое другое литературное произведение — это прежде всего текст. Слова на странице. Обращать внимание на конкретный выбор этих слов, выявлять разночтения между разными изданиями и следить за тем, чтобы текст дошел до читателя в точности, целости и сохранности, — это задача редактора или литературного критика.

Но народную сказку нельзя рассматривать как текст такого же рода. Народная сказка записывается со слов того или иного рассказчика, и на конечный результат может повлиять что угодно. Сегодня рассказчик может изложить события более красочно и ярко, а завтра он окажется уставшим или не в настроении. У того, кто записывает, тоже свои проблемы: например, если он простужен, то может плохо расслышать какое-то слово или что-то пропустит из-за насморка или кашля. А бывает и так, что хорошая сказка доходит до нас из уст не самого лучшего рассказчика.

Личность рассказчика играет огромную роль: у каждого — свои таланты, свои приемы, свое отношение к делу. Например, на братьев Гримм произвела большое впечатление способность Доротеи Фиманн рассказывать сказку во второй раз теми же самыми словами, что и в первый. Так было гораздо легче записывать; и сказки, записанные с ее слов, отличаются исключительно четкой и точной структурой. Когда для этой книги я работал с ее сказками, меня это тоже восхитило.

Точно так же у одного рассказчика может обнаружиться комедийный талант, у другого — склонность к драматизму и саспенсу, а у третьего — к пафосу и сантиментам. Вполне естественно, что каждый из них будет выбирать сказки, соответствующие его дарованиям и предпочтениям. Рассказывая сказку, великий комик (назовем его Икс) будет выдумывать смешные подробности и забавные эпизоды, которые хорошо запомнятся слушателям и станут передаваться дальше, так что под его влиянием сказка немножко изменится. А какая-нибудь мастерица саспенса (назовем ее Игрек) будет дополнять сказку страшными подробностями, нагнетая ужас. И все дополнения, которые она внесет, войдут в традицию пересказа этой истории — и останутся в ней до тех пор, пока не забудутся или не подвергнутся новым изменениям. Народная сказка постоянно находится в процессе становления и преображения. Остановиться на какой-то одной версии или одном переводе — все равно что запереть малиновку в клетку. Сказка — это не текст.

Способен ли писатель, пересказывающий в своей книге народную сказку, хотя бы приблизиться к тому идеальному тону, о котором говорит Джеймс Меррил, — «безмятежному, безымянному»? Ну, во-первых, не каждый писатель к этому стремится. На свете полным-полным (а со временем станет еще больше) авторских версий, насыщенных личными навязчивыми идеями, или яркими чертами характера, или политическими пристрастиями писателя. Сказки это переживут. Но даже если мы действительно этого хотим, достичь пресловутой безмятежности и безымянности в полной мере, по-моему, невозможно: сами того не сознавая, мы будем оставлять на каждой странице отпечатки своего индивидуального стиля.

На мой взгляд, единственное, что остается, — стремиться к ясности и перестать беспокоиться на этот счет. Пересказывать сказки братьев Гримм — это такое удовольствие, что было бы обидно испортить его пустыми опасениями. На писателя, осознавшего, что он не обязан ничего выдумывать, нисходят удивительное облегчение и покой — точь-в-точь как на молодого принца из сказки «Гусятница у колодца», прилегшего отдохнуть на свежем воздухе. Содержание сказки — уже у него в руках, подобно тому, как у джазового музыканта с самого начала имеется последовательность аккордов. Так что наша задача — просто переходить от аккорда к аккорду, от события к событию, со всей доступной нам легкостью и мастерством. Искусство сказочника — это сценическое искусство, как и джаз. И искусство писателя — тоже.

И, наконец, я хочу сказать всем, кто пожелает взяться за пересказ этих сказок: не бойтесь быть суеверными. Если у вас есть «счастливая» ручка, пишите ею. Если вы говорите ярче и остроумнее, когда на одной ноге у вас красный носок, а на другой — синий, так и одевайтесь. Лично я всегда очень суеверен в работе. И в первую очередь мои суеверия связаны с тем, какой голос обретет история в моем пересказе. Я верю, что у каждой истории есть собственный дух-хранитель, голос которого мы воплощаем, когда беремся ее изложить, и если мы будем относиться к этому духу с должным уважением и почтением, история в нашем пересказе выйдет лучше. Эти духи бывают самые разные — молодые и старые, мужского пола и женского, сентиментальные и циничные, скептичные и легковерные, и так далее. Но самое главное, они совершенно беспринципны: подобно тем воздушным духам, которые помогают Могучему Гансу выбраться из пещеры, духи историй готовы служить любому, у кого окажется кольцо, — любому, кто возьмется пересказывать сказку. На все обвинения в том, что это полная ерунда и что рассказчику вполне достаточно простого человеческого воображения, я отвечаю: «Разумеется. Мое воображение именно так и работает».

Впрочем, с этими сказками никогда не знаешь заранее. Может случиться и так, что мы сделаем все, что в наших силах, но даже этого окажется недостаточно. Подозреваю, что лучшим сказкам присуща та же особенность, которую великий пианист Артур Шнабель приписывал сонатам Моцарта: для детей они слишком просты, а для взрослых — слишком сложны.

Так или иначе, эти пятьдесят историй, которые я выбрал для пересказа, — на мой взгляд, лучшее из всего, что есть в «Детских и семейных сказках». Я постарался сделать все возможное, чтобы не разочаровать их духов-хранителей, — точно так же, как в свое время постарались Доротея Фиманн, Филипп Отто Рунге, Дортхен Вильд и прочие рассказчики, чьи труды дошли до нас благодаря великим братьям Гримм. И я надеюсь, что теперь мы все — и рассказчики, и слушатели этих сказок — будем жить долго и счастливо.

Это эссе было впервые опубликовано как предисловие к «Сказкам братьев Гримм» в пересказе Филипа Пулмана (Penguin, 2012).

Со сказками братьев Гримм я познакомился как следует уже после того, как перестал преподавать в школе, — и я жалею об этом. Я много раз пересказывал своим ученикам, двенадцати-тринадцатилетним школьникам, «Илиаду» и «Одиссею»; но если бы я преподавал по сей день, то обязательно добавил бы к этим историям несколько лучших сказок братьев Гримм. Хотя, конечно, мне бы это запретили: в современной школьной программе не предусмотрена возможность получать удовольствие от учебы.

Бар в Фоли-Бержер

Модернизм и повествование

О загадках великой картины Мане

Эту картину Эдуард Мане писал в свои последние два года, когда сильно страдал от последствий болезни, убившей его в 1881 году на пятьдесят втором году жизни. Причиной его состояния был неизлеченный сифилис. Одним из первых владельцев картины, возможно, был композитор Эммануэль Шабрие.

Это вся биографическая информация, которой я собирался с вами поделиться: отныне мы сосредоточимся исключительно на картине. Неизвестно, где мы закончим, но начнем, по крайней мере, с внимательного разглядывания того, что у нас перед глазами, — а значит, с самого правильного.

Картина делает именно то, что предполагает название: показывает бар в мюзик-холле или театре (сложно подобрать точный английский эквивалент) под названием «Фоли-Бержер». Зритель (а вместе с ним и мы) стоит перед стойкой бара — возможно, это клиент, готовый сделать заказ. Перед нами мраморная столешница с выстроившимися на ней разнообразными бутылками, стеклянной чашей с апельсинами или мандаринами и двумя цветками в стакане с водой.

Эдуард Мане, «Бар в Фоли-Бержер»

За стойкой, опираясь обеими руками о край, стоит молодая женщина в серой юбке и темном застегнутом на пуговицы бархатном жакете с низким вырезом, окаймленным кружевом. Ее светлые волосы спереди подстрижены челкой, а сзади собраны. На черной бархотке вокруг шеи висит крупный золотой медальон. На правой руке у нее золотой браслет, в ушах маленькие сережки, на корсаже — букетик розовых цветов.

Картина написана блестяще и смело, с неподражаемыми текстурами: бархат жакета, восковая кожица апельсинов, мятая золотая фольга на горлышке шампанских бутылок — все это передано изумительно. Отражения в стеклянных поверхностях особенно живы и убедительны.

За спиной барменши — большое зеркало; нижний край золоченой рамы виден как раз над мраморной стойкой и тянется параллельно ей во всю ширину полотна. Видимо, он находится всего в нескольких дюймах позади девушки, и места для движения у нее не так уж много. Большую часть картины занимает то, что отражается в зеркале… — и вот тут-то начинаются загадки.

Потому что находящееся перед зеркалом, то есть по нашу его сторону, довольно легко описать объективно, как я только что и сделал, но то, что за ним или внутри него, уловить уже гораздо сложнее. Да и зеркало ли это вообще? В некоторых отношениях оно ведет себя, как и полагается зеркалу, а в других нет. Но давайте предположим, что это все-таки зеркало, и рассмотрим, что оно отражает.

Перемещая взгляд снизу вверх, от золотой рамы, мы видим отражение мраморного стола и левый его край, который в пространстве перед зеркалом остается за рамками композиции. Мраморная доска — приблизительно в дюйм толщиной и с закругленным углом. На ней стоит несколько бутылок, включая бутылку пива «Басс», видную на первом плане на стойке, какое-то красное вино или ликер и несколько бутылок шампанского, по большей части скрытых рукой барменши. Однако те, что в зеркале, находятся совсем не там, где им следует быть: на переднем плане красный ликер и пиво стоят вровень друг с другом, а в зеркале «Басс» значительно ближе к нам.

В правом регистре картины, за вазой с мандаринами, мы снова видим фрагмент золотой рамы зеркала. Но и здесь все очень странно, так как линия рамы с этой стороны на дюйм-два ниже, чем слева, и, видимо, идет чуть-чуть наклонно справа налево. Если бы девушки на картине не было, мы бы увидели, что части рамы между собой не стыкуются. (На самом деле эта часть рамы отклоняется от горизонтали ровно настолько же, насколько голова девушки — по вертикали.) Над линией рамы видна спина молодой женщины — отражение барменши, как его обычно называют, — которая, в отличие от той, что смотрит на зрителя и стоит прямо, немного наклоняется вперед и, видимо, общается с мужчиной в цилиндре, который по большей части тоже не вошел в композицию. Его лицо написано схематично и очень близко к ее лицу. К девушке мы скоро вернемся.

Дальше, за ближайшим планом отражения с его бутылками и прилавком, мы видим интерьер театра: зрителей за золоченым бордюром балкона, люстры, светильники на колоннах, облако табачного дыма между головой девушки и ее отражением, а высоко, в верхнем левом углу картины — трапецию и ноги артистки в крайней точке амплитуды, прямо над балконной публикой, готовые качнуться обратно, в нашу сторону.

Здесь тоже немало загадок, но чтобы сориентироваться в этом пространстве, нам нужно знать, каково было внутреннее устройство «Фоли-Бержер». Зрительный зал там имел форму подковы. Вдоль всей его дуги шел балкон, поддерживаемый чередой колонн. В задней части балкона располагался променад с барами вроде этого, а за каждым баром на стене висело большое зеркало. Видимо, зеркала дальнего плана размещаются как раз в промежутках между большими колоннами позади зрителей.

Однако…

Если мы — посетители театра и зрители картины — стоим на таком же балконе, как тот, что виден на заднем плане, то где же он находится? Если снова перевести взгляд на отражение стойки, мы увидим, что бар ничто не поддерживает — он парит в воздухе прямо над толпой внизу, и, судя по всему, мы тоже — если стоим перед ним. Если эта часть балкона имеет такой же бортик, как тот, на который опирается локтями женщина на заднем плане, то он остается невидим. Он должен быть там, за отражением стойки, а вместе с ним и отражения сидящих на этой стороне зрителей — таких же, как напротив.

Но вернемся к отражению барменши, о котором шла речь минуту назад. Если зеркало идет параллельно поверхности картины, отражение девушки должно быть точно у нее за спиной и, следовательно, невидимо для нас. Между тем оно находится сбоку. И возникает вопрос, где на нашей стороне стоит мужчина, приблизивший лицо к девушке, — мужчина, чье отражение мы видим с той стороны? Эти две фигуры — мужчина и отражение девушки — показаны так, словно, во-первых, он стоит прямо перед ней, и во-вторых, зеркало расположено под углом к нам: правая сторона ближе, а левая дальше. Но легкий наклон рамы внизу, о котором я уже говорил раньше, доказывает, что если зеркало и висит под углом, то явно в противоположную сторону — левая сторона ближе, а правая дальше.

Все это очень таинственно, если воспринимать увиденное буквально — если считать картину окном в некое пространство. Это пространство явно не имеет смысла. В ливерпульской Walker Art Gallery есть картина — один из их самых популярных экспонатов, — куда больше известная своим названием, чем именем написавшего ее художника.

Уильям Фредерик Йимз, «Когда ты в последний раз видел отца?»

Ее автор — Уильям Фредерик Йимз, а называется она «Когда ты в последний раз видел отца?». Вам она, скорее всего, известна. Это сюжетное полотно, показывающее сцену времен Английской гражданской войны. На нем маленького мальчика лет, наверное, шести допрашивают офицеры круглоголовых.

Действие происходит в комфортабельной гостиной большого усадебного дома. Мальчик одет в яркие голубые шелка, его золотые волосы аккуратно причесаны, руки вежливо сложены за спиной. Он дает показания, стоя на невысокой скамейке для ног. Дрожащая мать и сестры ждут на втором плане, отчаянно надеясь, что честный парнишка не выдаст отца. Круглоголовые — их тут семеро, и каждый подробно выписан — явно люди прямые и умеющие действовать эффективно, но при этом не грубые и не звери. Сержант круглоголовых, кажется, даже утешает старшую сестру малыша, которая плачет.

Картина безупречна по композиции: кажется, что опытный режиссер дал актерам стоп-кадр. Рисунок очень уверен, краски лежат идеально. Здесь работает все, от перспективы комнаты, где разыгрывается сцена, и блика на сержантском стальном шлеме, до бледного мальчишеского профиля на фоне стенной панели из темного дуба.

Йимз был всего на пару лет младше Мане, а его картина написана в 1878 году — на год-два раньше «Бара в Фоли-Бержер». Художники жили и работали одновременно, но их полотна воплощают два совершенно противоположных способа понимания искусства. Они практически принадлежат к двум разным мирам.

Основная разница между ними, с моей точки зрения, попадает прямо в яблочко того, что мы сейчас называем модернизмом в искусстве — и не только в изобразительном. Она связана с тем, какова цель искусства — о чем оно. Картина Йимза — о людях, о персонажах в контексте некой историко-драматической ситуации. Это буквальное искусство, в нем связь между образом и реальностью однозначна, понятна и легко читаема. Но оно еще и очень литературно: картина вполне могла бы служить иллюстрацией к какому-нибудь историческому роману. Полагаю, именно так ее читали и воспринимали первые зрители — и, вероятно, миллионы тех, кто потом видел репродукцию.

Вот вам простой мыслительный эксперимент. Давайте представим себе исчерпывающее описание этого эпизода Гражданской войны в словах. Сейчас у нас нет времени самим составить его, но представьте, что кто-то сделал это за нас. Задача совершенно возможная и реальная. В картине нет никаких загадок с зеркалами, отражениями и предметами, которые упорно отказываются находиться на положенных им местах. Все прочитывается очень легко и непосредственно.

Представим теперь, что мы дали такое же словесное описание другому мастеру, равному по качеству рисунка и композиции, столь же опытному в обращении с красками и в передаче характера через выражение лица, как Йимз, который написал картину в той же технике и на холсте того же размера. Это будет совсем другая картина… но будет ли она существенно отличаться в том, как работает и воздействует на зрителя? Вряд ли. Функционально это будет та же самая картина. Она окажет на зрителя точно такое же влияние. То, что так восхищает в полотне Йимза — мастерство художника и его способность пробуждать сострадание и сочувствие к персонажам — точно так же сработает и в этом случае.

Теперь давайте попробуем провести тот же эксперимент с Мане.

Как думаете, нам это удастся? Мы более или менее достоверно расскажем о том, что находится перед зеркалом, но о том, что за ним… мы уже поняли, как это трудно. В картине слишком много неоднозначного: что это, например, за мазок светлой краски под мраморной столешницей в зеркале, между правой рукой барменши и бутылками шампанского? Это ножка стола или что-то происходит уровнем ниже, среди зрителей? Скорее всего, ни то, ни другое, потому что, если приглядеться как следует, станет ясно, что расположено это нечто перед столешницей в зеркале, а не под ней. На самом деле это отражение света в стекле. И есть еще сама поверхность картины, ее красочный слой, который играет огромную роль в производимом ею впечатлении, — и его видно, только если мы смотрим на оригинал полотна, а не на репродукцию. Обратите внимание на лессировку краски для передачи цветов на корсаже барменши… на то, как выполнены большая люстра и толпа зрителей на балконе. Это типичный почерк Мане, его рука, его мазки — вот что здесь важно. Не уверен, что нам удалось бы описать эту картину в словах с той же точностью и аккуратностью, что и «Когда ты последний раз видел отца?».

Получается, что методика, идеально сработавшая с Йимзом, отказала при первом же приближении к Мане. А ведь мы еще даже не добрались до возможности написать эквивалентную картину по словесному описанию этой — мы даже не смогли внятно рассказать, что на ней изображено, и составить словесный портрет.

Все важное, что есть в Йимзе, можно прекрасно изложить словами. Все важное, что есть в Мане, никаким словам не поддается.

Именно поэтому я могу встать перед Йимзом, описать его работу, и ее суть пройдет через мои слова к вам. Но я не могу прийти в Walker Art Gallery, описать вам Мане и надеяться, что вы уловите суть картины, самое важное, что в ней есть. Картина Йимза представляет собой окно к чему-то, что находится за рамой, внутри нее, — и это сюжет и персонажи. Здесь важны они. Поверхность особого значения не имеет — она выполняет свою репрезентативную функцию, не сбивая с толку, не путая зрителя и не смущая его двусмысленностями. В картине Мане поверхность так же важна, как то, что изображено. Если бы Мане хотел написать окно, он бы прекрасно справился с этой задачей. И если бы это действительно было окно, все загадки оказались бы разрешены, а пространство композиции стало прозрачным, ясным и легко читаемым. Но Мане не интересовали окна.

Вот в этом-то и состоит разница, о которой я говорил раньше, — бездна, отделяющая модернизм от того, реакцией на что он явился. Модернистов в живописи — от импрессионистов, через Сезанна до Пикассо, и дальше, — интересовали не только предметы, изображенные на картине: их интересовала сама природа изображения, описания. В их руках живопись стала самосознающей, самодостаточной.

Модернисты в литературе — Джеймс Джойс, Вирджиния Вулф — точно так же подают нарратив. Чтобы тебя принимали всерьез, больше не нужно брать великий, благородный, исторический, религиозный сюжет для своего художественного или литературного произведения: мысли, текущие в сознании обычного мужчины в обычный дублинский день, или обычной женщины, идущий покупать цветы в Лондоне, или то, как свет дробится и мигает в зеркале, или то, как сияет солнце, заходящее за облаком дыма на железнодорожной станции, — сама суть повседневной жизни, и особенно жизни современной во всем ее блеске и разнообразии, стала более чем достаточным материалом для работы нового самосознающего разума.

Немного позднее Пикассо предпринял самые глубокие и революционные исследования природы видения и изображения, опираясь именно на обыденные повседневные предметы — трубку, бутылку, газету на столе.

И именно поэтому единственное в картине Мане, что хоть сколько-нибудь похоже на сюжет, на историю — коммуникация между мужчиной и барменшей в правой части композиции, — передано настолько схематично и небрежно. Если бы Йимз или его коллеги по нарративной викторианской живописи рисовали бар в «Фоли-Бержер», можно биться об заклад, что эта коммуникация оказалась бы в самом центре полотна, а картина получила бы название «Соблазн» или что-нибудь в этом духе, а нас с вами автор приглашал бы отгадать, соблазняет ли девушка мужчину выпить или это он соблазняет ее пойти с ним и потерять остатки добродетели. Для Мане все это было не важнее апельсинов на стойке.

И это я еще ни словом не обмолвился о самой главной загадке, о тайне столь глубокой, что найди мы даже способ описать словами всю остальную картину, и то нам осталось бы лишь поднять руки в знак поражения и признать свою полную неспособность понять, что означает выражение лица барменши. О чем думает эта девушка на картине? Как, черт возьми, можно описать это — самое нечитаемое лицо во всей мировой живописи, куда более таинственное и загадочное, чем та улыбающаяся флорентийка, которую мы знаем под именем Моны Лизы?

Посреди этого мира удовольствий, искрящегося света, чувственной роскоши дюжины разных текстур, обещания изысканных яств и напитков, музыки (с картины почти слышно оркестр!), разговоров, смеха, аплодисментов бесстрашной акробатке, раскачивающейся прямо над зрительным залом, намеков на договорной секс («Фоли-Бержер» был этим знаменит) — так вот, посреди этих сверкающих поверхностей, в геометрической точке, к которой ведут наш взгляд линии рук и пуговиц на жакете, находится миловидное юное лицо, выражающее глубокую, необъяснимую… печаль? Сожаление? Тревогу? Отчужденность? Что это на самом деле? Девушка на картине зарделась — может быть, ей просто жарко от всех этих огней… Или это румянец ребенка, которому слишком долго не дают пойти спать. Нет, она, конечно, не ребенок, но полнота скованной корсетом фигуры подчеркивает молодость облика. Девушка выглядит невинной, и, однако, мы бы совсем не удивились, если бы беседа, которую ведет в зеркале ее отражение с мужчиной в цилиндре, действительно касалась ее доступности для услуг иного рода, чем разливание напитков и продажа апельсинов.

Но, возможно, здесь скрыт ключ. Какая девушка реальна — та, что за прилавком, или та, что в зеркале? Отражение не на своем месте — может, и сама она тоже, но по-другому? Странная, чуждая всему, мистер Хайд для доктора Джекила (Стивенсон написал о них всего через год или два после появления этой картины). Может быть, она — сразу два человека? Один плоский, пустой, как мужчина в шляпе, — как все остальное в зеркале, глубиной лишь с само стекло; не более присутствующий, вещественный, чем прочие образы на этой мерцающей поверхности, потому что это всё — поверхность, и только, а другой — сложный и глубокий, как выражение ее лица, не поддающееся решительно никакому описанию.

Я сказал, что «Когда ты в последний раз видел отца?» могла бы быть иллюстрацией к роману. «Бар в Фоли-Бержер» на иллюстрацию не похож совершенно. Это, скорее, сам роман, сжатый до одного-единственного образа. Никакой метр короче романа не сумел бы измерить глубину персонажа, который терпеливо стоит перед нами, думая о чем-то своем, — мечтательный, отстраненный, за много миль отсюда (все, что соответствует выражению «не здесь»). Та, что в зеркале, и в самом деле не здесь, но и та, что реально присутствует, в действительности тоже отсутствует. Она где-то витает — думает, возможно, о своем возлюбленном, о своих долгах, о родителях в деревне, откуда она приехала и куда уже много месяцев не писала… о маленькой сестричке, у которой чахотка. Или вообще ни о чем не думает. Хотя вообще-то думать девушка не может, потому что она нереальна — просто покрытая краской поверхность, как и отражение, которое совсем не отражение.

И вот эти-то отражения реальности (от отражений нам с вами, видимо, никуда не деться) и составляют самую суть модернизма, удивительного явления во всех видах искусств, чью почву удобрил Бодлер и засеяли импрессионисты; оно охватило своими побегами всю последнюю четверть XIX века и расцвело пышным цветом в Пикассо, Браке, Стравинском и Джойсе.

У Уоллеса Стивенса есть изумительное стихотворение о модернизме — «Человек с синей гитарой». В нем гитариста обвиняют в том, что он играет вещи не такими, как они есть.

Человек ответил: «Вещи как они есть

Изменяются от синей гитары».

И тогда они сказали: «Нет, сыграй нам

Мелодию, которая не мы, но все же мы,

Мелодию на синей гитаре

О вещах в точности как они есть».

Они хотели «Когда ты в последний раз видел отца?», а получили «Бар в Фоли-Бержер», «Больших купальщиц» Сезанна, «Девушек из Авиньона» Пикассо — а еще «Весну священную», «Улисса», «Бесплодную землю», и джаз, и кино, и весь этот колоссальный рог изобилия, исторгающий красоту, странность и правду ХХ века, а вместе с ними новое художественное сознание, которое на деле представляло собой переработку старого и просто выставило напоказ то, что всегда знали истинные художники любого исторического периода: что произведение искусства рассказывает не только о том, что показывает, но и о себе самом.

Как сказал Уоллес Стивенс в том же стихотворении,

Поэзия — предмет стихотворения,

Из нее стихотворение рождается

И в нее возвращается.

В этом и состоит отличие искусства от науки. Наука зиждется на прогрессе: она опровергает то, что было раньше, предлагая новое, более верное объяснение. Новая наука всегда лучше предшествующей.

Но в искусстве прогресса нет. Новое искусство ничем не лучше предшествующего. Всякая революция в искусстве — импрессионизм, кубизм, все течение модернизма — пытается не шагнуть вперед, а вернуться к тому, что искусство давно потеряло из виду.

Художники, расписывавшие гробницы в Древнем Египте, хотели не только изображать повседневную жизнь — охоту на птиц на болотах, скачки на колесницах, танцы — но и рисовать красивые узоры на плоской поверхности.

В начале XVI века Леонардо да Винчи заботился не только о том, как достовернее передать черты женщины, о которой я так грубо отозвался несколько минут назад, но и о том, как так положить краски, чтобы воздух словно бы набрасывал тонкую вуаль на горы вдали.

В середине XVII века Вермеера очень интересовала внешность юной девушки с жемчужной сережкой и полуоткрытым ртом — и точно так же его интересовало, как передать трехмерность при помощи блика в ее левом глазу, помещенного чуть-чуть не так, как в правом.

Китайский художник династии Цинь, написавший ветку бамбука на фарфоровой вазе, пытался не только заставить ее выглядеть как настоящий бамбук, но и как можно красивее расположить на изогнутой поверхности — даже если это ничего само по себе и не значило.

Штрихи мягкого черного карандаша по грубой бумаге, сделанные Сёра в 1884 году, складываются, как он того и хотел, в фигуру женщины, но вместе с тем мы видим и глубокое чувственное удовольствие, которое автор испытывал, кладя пигмент, и то, как свет смягчается и собирается по краям, где пигмент цепляется за выпуклости бумаги, оставляя крошечные впадинки в первозданной белизне.

Неведомые и бесконечно древние гении, нарисовавшие дикого быка, лошадей и львов на стенах пещер Ласко и Шове двадцать и тридцать тысяч лет назад, очень ответственно отнеслись к задаче изобразить зверей как можно более похожими на оригинал, но это не было их единственной задачей. Мы чувствуем, с каким наслаждением они задавали ритм расположению фигур, ощущали контуры пространства и учитывали их, чтобы добавить живости и динамичности силуэтам, раскрашенным охрой и углем.

Все эти великие художники — современники не только друг другу, но и нам с вами. Прогресс в искусстве заключается не в исправлении, усовершенствовании того, что было раньше, — не в том, чтобы сделать с ним то, что сделала химия с алхимией. Нет, в этом смысле прогресса в искусстве не существует. Великое искусство всегда сохраняло эту двойственность: умение, способность смотреть сразу и на мир вокруг, и на себя. А самое великое искусство — очевидно, то, где оба этих начала явлены в идеальном равновесии.

Вот в этом и состоит подлинная разница между «Баром в Фоли-Бержер» и «Когда ты в последний раз видел отца?». Йимз и прочие викторианские художники-нарративисты интересовались ровно половиной того, чем надо интересоваться. А Мане интересовался обеими. «Бар в Фоли-Бержер» рассказывает о баре в Фоли-Бержер; еще он рассказывает о тайне непостижимого выражения на лице совершенно обычной молодой женщины; еще — о ногах, болтающихся на самом конце гимнастической трапеции; о шампанском, апельсинах, табачном дыме, люстре и модном платье; но еще эта картина — об умении видеть и передавать, как мерцает отблеск света на боку апельсина и как вещи в зеркале отличаются от тех, что находятся у нас перед глазами. Она о зрении и тайнах воспроизведения увиденного. О самой живописи как она есть.

Это эссе впервые было опубликовано в сборнике «Из чего получается шедевр: встречи с величайшими произведениями искусства» под редакцией Кристофера Делла, 2010 г.

Благодаря современным технологиям печати мы можем взять альбом с репродукциями знаменитых картин и рассматривать мельчайшие детали. Когда мы смотрим на них в Интернете на сайтах великих музеев и художественных галерей, ощущение сияющего сквозь полотна света делает их еще живее. Но ощутить масштаб таким образом невозможно. Важной частью физической встречи, например, с «Постоянством памяти» Дали и его знаменитыми плавящимися часами, является шок от того, насколько картина на самом деле мала. Точно так же встреча с «Осенним ритмом» Джексона Поллока не будет полной без созерцания картины издалека, через весь зал, и потом совсем близко — чтобы рассмотреть, как затейливо переплетаются струйки краски. В книге каждая картина будет такого размера, какого позволяет страница.

Poco a Poco [47]

Фундаментальные частицы повествования

Об одной такой частице: как она себя проявляет в разных историях

Прежде всего я хочу сказать спасибо Тринити-колледжу, пригласившему меня войти в число тех выдающихся писателей, которым довелось выступить на чтениях памяти Ричарда Хиллари. Мои предшественники охватили немало важных тем, но, думаю, у меня найдется еще несколько тем, о которых можно поговорить. Сегодня я не собираюсь делать никаких авторитетных заявлений — скорее, хочу рассказать об одном своем открытии, над которым еще работаю. Время от времени — довольно часто — я открываю для себя нечто новое об искусстве сочинителя, и когда это случается, я стараюсь остановиться и пересмотреть свои прежние представления. Поэтому, как я и сказал, сегодня я представлю вам не какой-то окончательный вывод, а лишь отчет о том, как продвигается мое исследование.

Итак, любая лекция, как и сама речь, воспринимается последовательно, а не одномоментно, и всякий раз, как мы собираемся о чем-нибудь рассказать, возникает проблема: в каком порядке расположить свои высказывания? Если выстроить их вот в такой последовательности, получится одна история, если в какой-то другой — другая. «Какую именно историю я хочу рассказать?» — вот о чем мы должны себя спросить.

Так вот, сегодня я хочу рассказать историю о фундаментальных частицах: о фундаментальных частицах повествования. Мы увидим, что они собой представляют и как работают, из чего состоят и какой заряд могут нести. Мы пройдем неблизкий путь от Волшебной страны до Вавилона и от реки Иордан до склонов Парнаса, — и будем утешаться тем, что в конце этого пути нас ожидает чашка чая.

Для начала я прочту вам два коротеньких отрывка из моих собственных книг. Речь о них пойдет позже, но я хочу познакомить вас с ними заранее, чтобы потом не пришлось прерывать разговор.

Первый отрывок — из сказки «Часовой механизм». Карл — молодой и недовольный жизнью ученик часовщика — беседует в таверне с неким зловещим незнакомцем:

— Принесите моему компаньону стакан, — велел доктор Кальмениус, — а потом можете нас оставить.

Хозяин таверны поставил на стойку бутылку и второй стакан и удалился. Всего пять минут назад в таверне бурлила жизнь, а теперь доктор Кальмениус и Карл остались с глазу на глаз, и в помещении стало так тихо, что Карл мог слышать шепот огня в печи, несмотря на громкое биение собственного сердца.

Доктор Кальмениус налил в стакан бренди и подтолкнул его к Карлу. Карл молчал. Он выдерживал взгляд незнакомца почти целую минуту, а потом стукнул кулаком по стойке и крикнул:

— Черт возьми, чего вы хотите?[48]

Второй отрывок — из сказки под названием «Я был крысой!» Старички Боб и Джоан решают приютить Роджера, мальчика-пажа, который уверяет, что прежде был крысой. Они дают ему миску хлеба с молоком, и Роджер, к их изумлению, пытается лакать прямо из миски.

— Что ты творишь? — воскликнула Джоан. — Боже мой, боже мой! Так нельзя! Возьми ложку!

Мальчик поднял голову — брови у него были в молоке, хлеб набился в нос, с подбородка капало.

— Бедняжечка! Совсем ничего не умеет, — вздохнула Джоан. — Ну-ка, пойдем умоемся, милый. Приведем тебя в порядок. Ох, а руки-то какие грязные! Только посмотри на себя!

Мальчик попытался посмотреть на себя, но тут же снова уставился на миску с молоком и хлебом.

— Это вкусно, — пробормотал он. — Мне нравится…

— Никуда твоя миска не денется, — заверил его Боб. — Я за ней присмотрю. Не волнуйся, я уже поужинал.

Мальчик страшно удивился — и как будто не поверил. Пока Джоан подталкивала его к кухонной раковине и наливала горячую воду из чайника, он то и дело оглядывался на Боба и миску, и даже когда старушка принялась умывать его, так и норовил вывернуться у нее из-под рук, чтобы посмотреть, держит ли Боб свое слово.

— Так-то лучше, — сказала Джоан, вытирая его полотенцем. — А теперь будь так добр, возьми ложку. Странно, что тебя не научили манерам, когда ты был пажом.

— Я был крысой, — объяснил мальчик.

Теперь, как и было обещано, мы попробуем отыскать кое-какие фундаментальные частицы и связанные с ними силы — понять, что эти частицы собой представляют и что они делают. Поиски фундаментальных частиц материи — невероятно увлекательная история: каждое следующее открытие перечеркивало предыдущие. Все состоит из воды, сказал Фалес. А вот и нет, все состоит из огня, сказал Гераклит. Да нет же, на самом деле есть четыре первоэлемента — огонь, вода, земля и воздух. Ничего подобного, фундаментальная частица — это атом, само название которого означает «неделимый». Как бы не так! Разделить атом можно, и он состоит из еще более мелких частиц — электронов, протонов и нейтронов. Но и это еще не предел: мы идем дальше, погружаемся еще глубже в микромир — и открываем уйму всякой экзотической мелочи: кварки, нейтрино и тому подобное, — причем с такими странными свойствами, что их даже толком и представить невозможно. И вот одна из последних теорий: оказывается, самые маленькие из этих частиц — вовсе и не частицы, а петли вибрирующих струн… Поиски ответа на вопрос, из чего состоит материя, продолжаются по сей день: насколько я понимаю, уже и теорию струн кто-то ставит под сомнение.

Но из чего состоят истории? Может быть, из слов? На первый взгляд вроде бы да: ведь многие истории действительно доходят до нас в форме слов, письменных или устных. Да, историю можно рассказать в словах. Но картинки тоже неплохо справляются с этой задачей. В некотором приближении, пусть и условно, это удается даже балету: танцовщики тоже могут показать, что происходит сейчас и что за этим следует. Но все-таки речь — одно из лучших средств для передачи истории, потому что она по природе своей последовательна. Речь разворачивается во времени, как и сама история: одно событие влечет за собой другое и следует из предыдущего. Кроме того, времена встроены в саму грамматику языка, а это позволяет с высокой точностью обозначать и порядок событий, и их продолжительность, и так далее.

И все же мы не вправе утверждать, что истории состоят из речи. На мой взгляд, они не могут состоять из средства, которое используется для их передачи. Сразу выскажу свою точку зрения: я полагаю, что истории состоят из событий. Фундаментальные частицы истории — это самые маленькие события, какие только можно найти. Настолько маленькие, что их фактически можно считать абстрактными. Масштаб, в котором мы живем, масштаб нашего тела и обыденного, повседневного сознания, находится примерно посередине между космическим масштабом и квантовым уровнем, и одна из характеристик этого среднего масштаба — индивидуальные различия. Каждый человек, каждое лицо, каждая история обладают собственной индивидуальностью и отличаются от всех остальных. Конечно, некоторые книги очень похожи друг на друга, но если нам, к примеру, попадется какой-нибудь роман, полностью идентичный другому, то мы назовем это плагиатом. Но если мы перейдем на уровень микромира, то увидим, что в этом новом масштабе все объекты одинаковы. Все они абстракты, нейтральны, лишены каких-либо оттенков или эмоциональной окраски, — примерно как параллелограмм или математическое уравнение. Некие абстрактные частицы повествования.

На одной из таких маленьких абстрактных частиц я и хочу сегодня сосредоточиться. И это будет… коротенькая история о выливании какой-либо жидкости из сосуда. Только и всего. У нас есть жидкость, и мы ее куда-то выливаем.

Одна из причин, по которым меня так интересуют эти фундаментальные частицы, в том, что они помогают объяснить нечто такое, что без них остается непонятным. А именно: в наш мозг ежесекундно поступает огромное количество информации, особенно через глаза, но, несмотря на это, мы без труда и практически бессознательно извлекаем из повествования самую его суть. Каждый квадратный миллиметр нашего поля зрения чем-то занят. Иными словами, через глаза в нас непрерывно вливается ниагарский водопад информации, но мы почему-то не тонем.

Ян Вермеер, «Молочница»

А не тонем мы потому, что наше бессознательное непрерывно сортирует и интерпретирует всю эту информацию. И проделывает это так ловко, что мы даже не замечаем, как это происходит: нам кажется, будто вся информация сортируется сама по себе. В сущности, мы находимся в положении какого-нибудь немыслимого богатого монарха-самодержца, наподобие Людовика XIV, за которого все повседневные дела выполняют тысячи слуг, обязанность которых — справляться идеально со своей работой и оставаться невидимыми. Каждого из нас днем и ночью обслуживает грандиозный штат дворецких, лакеев, экономок, кухарок, садовников, секретарей и делопроизводителей. Они раскладывают для нас по полочкам всю поступающую информацию, отделяя важное от неважного во всей непрерывно меняющейся череде форм и красок, которые проходят у нас перед глазами. Благодаря им мы понимаем суть происходящего, даже не замечая всей этой напряженной бессознательной деятельности. И среди прочего они соотносят различные элементы всей этой мешанины с фундаментальными частицами нарратива — чтобы мы, например, взглянули на картинку и сразу поняли: «Ага! Тут кто-то поливает цветы».

В сущности, любой наш опыт подобного рода сводится к одному фундаментальному событию. Когда мы наливаем молоко в миску с кукурузными хлопьями; когда официант в кафе наливает кофе из кофемашины в чашку; когда мы читаем о том, как Шерлок Холмс капает химикаты в пробирку, или как Дживс наливает коктейль Берти Вустеру; когда мы видим на сцене спектакль внутри спектакля, в котором кое-кто вливает яд в ухо жертве, и так далее, — все подобные процессы мы понимаем только благодаря тому, что нам уже знакома простая, основополагающая история о выливании жидкости из сосуда. Если мы знаем паттерн, то можем распознавать его в различных проявлениях и быстро вычленять из повествования, не увязая в деталях и не упуская из виду главное. Более того (и тут уже становится по-настоящему интересно), эти крошечные паттерны, многие из которых основаны на опыте деятельности в трехмерном пространстве, можно использовать и для понимания вещей, не имеющих к пространству ни малейшего отношения. Но к этому мы вернемся позже.

Итак, эта маленькая, изначальная, схематичная история, то есть сама фундаментальная частица, развивается непосредственно на основе нашего телесного опыта — благоприобретенного знания о том, как ведут себя вещи в пространстве друг относительно друга и как с ними взаимодействуют наши конечности и органы чувств.

Фундаментальные частицы вроде идеи выливания жидкости из сосуда, которую я привел в пример, иногда называют образными схемами. Интерес к ним у меня пробудился благодаря книгам Джорджа Лакоффа, Марка Тернера, Марка Томпсона и других специалистов по когнитивной лингвистике, но в типичной для меня манере легкомысленного мотылька я взял из их исследований то, что мне было нужно, и унес с собой, чтобы использовать, как захочу. Помните, что говорил о своем методе Мухаммед Али? Я, мол, порхаю, как бабочка, но жалю, как пчела. Вот и я могу сказать о себе нечто подобное: я читаю, как бабочка, но пишу, как пчела. Примерно в таком же духе, порхая с цветка на цветок, словно траурница, повинующаяся непредсказуемым порывам переменчивого летнего ветерка, я и продолжу свой рассказ об этой крохотной частице повествования, — и будь что будет.

Для начала рассмотрим нашу фундаментальную частицу в самом буквальном ее проявлении: как картинки и рассказы о выливании какой-либо жидкости из сосуда.

Вот несколько примеров того, что можно сделать с этим маленьким паттерном, этой фундаментальной частицы истории.

Один из способов понять, в чем заключается смысл того или иного действия, — соотнести это действие с контекстом. Посмотрим на деталь карикатуры из журнала The New Yorker:

«Бедняжка! Подумать только! До сих пор некому было взять тебя под крыло!». Уоллес Морган, карикатура из журнала The New Yorker

Перед нами сцена, разыгрывающаяся в каком-то многолюдном модном ресторане или, возможно, клубе. Сама по себе шутка — не первой свежести. Однако можно задаться вопросом: почему джентльмен за столиком на заднем плане наливает себе что-то из фляжки? Почему бы ему просто не сделать заказ? Ну, ответить несложно. Этот номер журнала вышел в 1926 году, когда в Америке действовал сухой закон. Так что джентльмен наливает себе контрабандное спиртное. Вероятно, это не просто ресторан, а подпольный бар, и в любой момент сюда может нагрянуть полиция. История с выливанием жидкости из сосуда расположена не в центре, а на периферии происходящего. Это часть контекста, часть окружающей обстановки. Всего лишь мелкая проходная деталь, ее задача — как бы подмигнуть нам и сказать: «Ну, вы же понимаете, где мы с вами находимся».

А вот еще одна карикатура из The New Yorker, на сей раз — работы великого Чарльза Аддамса.

Поскольку мы способны без труда (то есть без всяких сознательных усилий) соотнести нашу маленькую историю о выливании жидкости с более общим контекстом происходящего — благодаря все той же армии нейронных секретарей, делопроизводителей и пр., — мы можем взглянуть на картинку и увидеть не только то, что происходит на ней в данный момент. Мы можем догадаться, что произойдет потом, и предположить, что происходило раньше.

Чтобы понять эту карикатуру (любой из нас способен на это без труда), мы мгновенно вспоминаем не только о том, что — согласно нашему опыту — происходит, когда переворачиваешь сосуд с жидкостью, но и о том, что такое рождественские гимны. Мы знаем, зачем эти люди собрались и стоят в снегу; знаем, что они делают. И мы понимаем контраст между невинной чистотой их намерений, с одной стороны, и коварными планами Мортиции, Гомеса и прочих представителей семейки Аддамсов, собравшихся на крыше, — с другой. Понимаем мы и графическую образность: струя белого пара, изображенная над котлом, подсказывает нам, что там, в котле, — не просто холодная вода, а кипяток. Скорее всего — кипящее масло. И, наконец, все это вписано в более общий контекст иронической интерпретации, благодаря которой картинка вызывает смех, а не ужас и отвращение. Мы понимаем, что это карикатура. Что это все понарошку. Что все это происходит в контексте пародии на готические романы — и пародии традиционной, той самой, которая давно уже неотделима от имени своего создателя, Чарльза Аддамса. И более того, на этой карикатуре, в отличие от первой, акт выливания жидкости — не проходная деталь, а центральная, заключающая в себе самую соль шутки.

Чарльз Аддамс, «Рождественский гимн»

И еще обратите внимание на то, как важно правильно рассчитать время. Момент, изображенный на картинке, вызывает смех; мысленно перенесемся на долю секунды раньше или позже — и уже будет не так смешно.

Акт выливания жидкости из сосуда сам по себе эмоционально нейтрален, как и всякая фундаментальная частица. В зависимости от более общей ситуации он может принимать любую окраску, любое эмоциональное наполнение.

Вот пример того, как наша фундаментальная частица становится легкомысленной: это серия изображений из грандиозной коллекции Эдварда Мейбриджа, чьи эксперименты в области пофазовой фотографии движения предвосхитили изобретение кинематографа.

Мейбриджу удалось запечатлеть на фотографиях различные фазы движения бегущей лошади и тем самым разрешить загадку, над которой бились все художники-анималисты, — есть ли такой момент, в который лошадь отрывает от земли все четыре ноги? Оказалось, да. В своем исследовании «Фигура человека в движении» Мейбридж собрал фотографии движущихся мужчин и женщин — бегущих, прыгающих, бросающих различные вещи, идущих, встающих и садящихся, — причем все эти движения запечатлены пофазно, с перерывами в доли секунды. Эта книга стала бесценным подспорьем для художников, работающих с изображением человеческого тела. Правда, я не уверен, что за все прошедшие века хоть один художник по-настоящему задавался вопросом, как это выглядит со стороны, когда на молодую женщину, сидящую в лохани, выливают ведро воды, — но на тот случай, если это кому-то может понадобиться, у Мейбриджа все показано очень наглядно.

Эта серия снимков, как и все прочие замечательные опыты Мейбриджа, на самом деле имеет исключительно важное значение для истории сочинительства. Выше я уже отмечал, как важны время и язык, но эти фотографии — так же как и в работа братьев Люмьер, вскоре последовавшая за экспериментами Мейбриджа и положившая начало настоящему кинематографу, — впервые позволили показать течение времени в картинках без помощи языка. Теперь стало возможным воплотить и изобразить течение времени просто в серии фото- или кинокадров — без единого слова. Разумеется, нарисовать последовательность картинок, изображающих движение, можно было и раньше, но мало кто занимался чем-то подобным: слишком уж это было трудоемко. Фотоснимки требовали на порядок меньше усилий. И среди всех сотен и тысяч фотоснимков Мейбриджа, запечатлевших движения различных живых существ, нашлось место и для выплеснутой воды.

Серия фотографий Эдварда Мейбриджа, фиксирующая различные фазы движения

Следующая картина принадлежит кисти Рембрандта и показывает тот момент, когда царь Валтасар видит появляющиеся на стене письмена — пророчество о том, что сам он будет убит, а его великий город — разграблен и разрушен.

В этой драме наша маленькая история, наша фундаментальная частица, играет совершенно иную роль. Встревоженный появлением таинственной надписи, царь резко оборачивается и опрокидывает золотой сосуд, проливает вино. Этот мотив повторяется дважды: женщина на переднем плане тоже льет вино мимо кубка.

Здесь в отличие от сцены, изображенной на карикатуре Чарльза Аддамса, выплескивание жидкости не занимает центрального места в сюжете. Оно остается частью декораций, подобно фляжке с первой карикатуры из журнала The New Yorker, — но разница все же есть: на картине Рембрандта это не только деталь окружающей обстановки, но еще и метафора. Ведь это те самые золотые и серебряные сосуды, которые отец Валтасара, Навуходоносор, забрал из Иерусалимского храма, и присутствие их на картине, так же как и мотив пролитого вина, можно истолковать как символ излишеств, утраты контроля, порядка и умеренности: они предвещают кровопролитие, которое случится в ту же самую ночь.

Харменс ван Рейн Рембрандт, «Пир Валтасара».См. также цветную вклейку.

И здесь наша маленькая история о выливании или выплескивании жидкости начинает раскрывать свою подлинную силу. Ведь она, как и все прочие фундаментальные частицы подобного рода, обладает не только буквальным значением: помимо самого этого действия, она может означать и что-то еще. Некоторые фундаментальные частицы материи несут в себе электрический заряд. А фундаментальные частицы истории, такие как эта, могут нести в себе заряд метафорический. Чуть позже мы вернемся к этому и поговорим подробнее.

А пока посмотрите еще на одну картину. Это Гойя, и в отличие от Рембрандта, у которого все понятно и прозрачно и все отсылки совершенно ясны (при условии, что нам известна библейская история), здесь, наоборот, все чрезвычайно таинственно и неясно. Какой-то мужчина (может быть, священник) наливает жидкость (вероятно, масло) в светильник, который протягивает ему демон. При этом все вокруг буквально пропитано тьмой и исполнено сверхъестественной угрозы. Мужчина испуганно смотрит на нас, зажимая себе рот рукой. Он как будто хочет сказать, что принимает участие в каком-то запретном ритуале или заключает некую зловещую сделку, и он прекрасно отдает себе в этом отчет, но призывает нас хранить молчание. Картина пронизана тем мрачным и таинственным духом потустороннего ужаса, который Гойя умел передать как никто другой. Эта сцена могла бы послужить иллюстрацией к теме осуждения души на вечные муки. И наливание жидкости здесь опять-таки не просто элемент обстановки, а тема картины в целом. Это картина о том, как человек наливает масло из масленки в лампу.

Разница между наполнением светильника на картине Гойи и пролитым вином на картине Рембрандта в том, что здесь мы можем лишь догадываться, что означает это наливание масла. Мы понимаем, что оно насыщено неким смыслом, но смысл этот остается неясным. Это загадочный и парадоксальный образ. Свет — традиционный символ добра, а наливание масла в светильник — символ предусмотрительности и благоразумия: на ум приходит евангельская притча о мудрых девах, запасшихся маслом для светильников, и девах неразумных, которые не захватили с собой масла и не попали на брачный пир. Наливание масла в светильник, источник света, следовало бы понимать как праведный поступок, однако здесь он почему-то вызывает страх и чувство вины. Может быть, этот светильник призван озарить дорогу к греху? Или показать нам такие вещи, которые лучше было бы оставить незримыми? А если нет, то что же он означает? Метафорический заряд несомненно присутствует; для чего-то он определенно нужен… но для чего?

Франсиско Гойя, «Насильно околдованный» (деталь)

Опыт рассмотрения этой картины (по крайней мере, в моем случае) — полезное напоминание о том, что и картина Рембрандта в наши дни вызывает у большинства зрителей такое же недоумение. Люди моего поколения, знающие Библию с детства, смотрят на Валтасара как на старого знакомого: мы отлично понимаем, что происходит. Но для многих людей Рембрандт останется таким же причудливым и таинственным, как Гойя, пока они не прочитают музейную табличку рядом с картиной или пояснительный текст в альбоме с репродукциями. Обратившись к подобным пояснениям по поводу картины Гойи, мы обнаружим, что на самом деле это иллюстрация к сцене из комедии Антонио де Саморы «Насильно околдованный»: оказывается, на ней изображен глупый и трусливый дон Клаудио, доливающий масло в лампу, от которой якобы — как ему внушили — зависит его жизнь. Короче говоря, перед нами — легковерный простофиля. Теперь мы это знаем… но тут возникает вопрос: не портит ли это впечатление от картины? На мой взгляд, портит. Некоторые истории остаются богаче и глубже, если их не объяснять.

Я уже упоминал, что фундаментальная частица сама по себе нейтральна, ничем не нагружена и поэтому может принимать любую эмоциональную окраску. Мы видели, как нашу крохотную историю о выливании жидкости можно сделать смешной или, напротив, драматичной, а теперь посмотрим, какой еще она может оказаться в другом контексте. Следующая картина, «Крещение Христа» Пьеро делла Франчески, в целом создает торжественную и благоговейную и атмосферу. Любопытно, как истолковал бы эту картину умный, но несведущий зритель? Что бы здесь ни происходило, мы безошибочно чувствуем, что это некое важное действо; наша фундаментальная частица занимает центральное место в композиции (центральнее некуда!), и благодаря всем сопутствующим деталям, ритуальной обстановке и спокойному достоинству, читающемуся в позах и лицах всех участников, мотив выливания жидкости приобретает исключительную серьезность. Для чего бы один человек ни лил воду на голову другому, можно не сомневаться, что в этом действии заключен глубокий смысл.

Пьеро делла Франческа, «Крещение Христа». См. также цветную вклейку

Здесь наша фундаментальная частица действует совершенно по-иному, чем в предыдущих примерах. Кстати сказать, ранние христиане полагали, что для полноценного крещения человек должен погрузиться в воду полностью, а православные придерживаются этой точки зрения и по сей день. «Если крестимый столь тяжко болен, что полное погружение поставит его жизнь под угрозу, то допустимо ограничиться крещением через окропление лба; во всех прочих случаях пренебрегать погружением недозволительно», — пишет Тимоти Уэр в книге «Православная церковь». Западные церкви (по крайней мере, большинство из них) ограничиваются окроплением, и в этом обряде наша фундаментальная частица действует, так сказать, метонимически — часть обозначает целое. Что касается картины, то смысл ее заключается не только в том, что на ней изображено, но и в том, что символизирует это изображение.

Итак, нам нужно знать, что означают те или иные вещи, но в некоторых случаях лишние объяснения могут испортить восприятие. Посмотрим на следующую картину в нашей маленькой галерее — на гравюру из «Собрания эмблем» Джорджа Уитера.

Джордж Уитер, «Эмблема мая»

К 1635 году, когда вышла эта книга, мода на сборники эмблем уже держалась около ста лет, но интерес к подобным стихотворно-художественным зарисовкам не угас. На одной странице разворота обычно помещалась иллюстрация, а на другой подробно разъяснялась ее символика. Как и в случае с Гойей, здесь зачастую лучше было бы обойтись без пояснений: сама по себе картина кажется бесконечно загадочной и многозначительной, но сопутствующие стихи сводят ее к смысл к какой-нибудь вопиющей банальности. Тем не менее «Эмблема мая» — еще один пример того, как можно использовать нашу фундаментальную частицу. Смысл гравюры — в том, что некоторые вещи лучше делать постепенно, шаг за шагом, poco a poco, а не пытаться добиться всего и сразу: «Когда придешь в Мае / В пышный Сад, увидишь его во всей красе; / И, глядя на высокие Деревья, на прекрасно подстриженные Беседки, / На Клумбы, украшенные вязью прелестных цветов, / На все убранство и тонкие изыски, / Свойственные этим земным Эдемам, / Даже и не думай, что все это можно было устроить за день или два…»

И так далее, в том же духе.

В общем, если в 1635 году вам больше нечем было заняться, полагаю, вы могли бы не без пользы потратить час-другой на осмысление этой глубокой истины, а потом не одну неделю донимать друзей назиданиями на сей счет. Такое впечатление, что в XVII веке у людей было гораздо больше свободного времени.

Примерно тогда же французскому художнику Лорану де ла Иру заказали украсить одну жилую комнату аллегориями семи свободных искусств. Вот это — «Грамматика»: см. илл на с. 313.

Сразу видно, что грамматика в те времена воспринималась совсем не так, как ее видит современное британское министерство образования. По мнению последнего, грамматика — это такая система правил, в которой надо натаскивать и экзаменовать детей, чтобы по результатам экзаменов школе можно было присвоить тот или иной рейтинг. Лоран де ла Ир придерживался куда более гуманной точки зрения и выразил ее с помощью метафоры полива: «Юные умы надобно поливать, как растения, и в этом состоит обязанность Грамматики». По крайней мере, так утверждается в «Иконологии» Чезаре Рипы — грандиозной энциклопедии аллегорических картин и стихотворений.

Лоран де ла Ир, «Аллегория Грамматики»

Когда я учился на педагога, нам говорили, что в прошлом к детям относились как к пустым сосудам, а задача преподавателя заключалась в том, чтобы наполнить эти сосуды знаниями. «Но, разумеется, теперь мы так не считаем», — твердо добавил лектор. Какая метафора пришла на смену этой, я не помню, хотя совершенно уверен, что к поливу растений она не имеет отношения. Но мне метафора с поливом нравится. В ней есть что-то живое.

Итак, наша крохотная частица повествования переместилась из мира буквальных смыслов (где есть физический сосуд, содержащий ту или иную физическую жидкость — к примеру, воду или контрабандное спиртное, — и вы эту жидкость из него выливаете) в мир метафор. Здесь мы переносим эту идею на виды деятельности, никак не связанные ни с физическими горшками и кувшинами, ни с физической водой или вином.

Однако провести четкую границу между картинами или историями того и другого типа невозможно. Как мы видели, буквальное выливание жидкости из сосуда может иметь и метафорическое значение. Как указывает Эрнст Гомбрих, выдающийся исследователь символов и иконографии, «язык в целом тяготеет к сумеречной зоне между буквальным и метафорическим. Всегда ли мы можем сказать, где заканчивается одно и начинается другое?»

Эта неопределенность, эта сумеречная зона, и есть то средство, при помощи которого наши фундаментальные частицы порождают метафоры. В частности, выливание жидкостей породило в языке немало образных выражений — настолько привычных, что в них уже трудно распознать метафоры:

Подливать масло в огонь.

Окатить холодной водой.

Сделать денежное вливание.

Капля в океане.

Облить презрением.

Излить душу.

Чувствовать себя полностью опустошенным.

Или вот, например, идея Весны, воплощенная в картине «Источник».

Жан Огюст Доминик Энгр, «Источник»

И это — та самая точка, в которой наша фундаментальная частица раскрывает весь свой потенциал: метафора источника, родника, fons et origo[49]. Вместе с ней сразу же возникают еще две ассоциации: кормящая мать, чьи груди полны молока, и образ крови Христовой: «Сие есть кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание». Основной смысл этой метафоры — излияние чего-то хорошего из некоего источника: возникновение полезной, оплодотворяющей, освежающей, питающей, животворной влаги (ведь если бы эта влага изливалась туда, где она не нужна, источник не имел бы никакого смысла). Кроме того, влага источника — это дар, который дается безвозмездно, от щедрот, от полноты, стремящейся наполнить пустое; от неистощимого изобилия, стремящегося восполнить чью-либо нужду: даровать жизнь безжизненному, напоить жаждущего, оросить пересохшую землю.

Подумайте о том, как часто образ сухости служит метафорой эмоциональной или духовной смерти! У Т. С. Элиота он встречается постоянно: «…мысли сухого мозга в сухую пору»[50]; или «…где солнце палит, / И мертвое дерево тени не даст, и сверчок не утешит, / Из-под камня сухого вода не забьет»[51].

И одна из областей, в которых мы видим это излияние обновляющей, живительной, действенной благодати, — это ситуация, в которой актер, художник, композитор, поэт или прозаик жаждет, ищет и подчас обретает милость Музы. Разумеется, можно работать и без вдохновения. Единственный способ стать профессионалом в искусстве любого рода — научиться эффективно работать даже тогда, когда вдохновением и не пахнет.

Но бывают такие периоды сухости, омертвения, отчаяния, которые не имеют ничего общего с обычной рутиной. И тогда у нас возникает потребность в чем-то большем. Тогда нам требуются воды источника, который некогда высек своим копытом Пегас на склоне горы Геликон. Вообще говоря, таких полезных источников было несколько. Был источник Аганиппы (тоже на горе Геликон), даровавший вдохновение тому, кто изопьет из него воды. Был источник Пиерид на горе Олимп, обладавший теми же свойствами. Это о нем писал Поуп:

И полузнайство ложь в себе таит;

Струею упивайся пиерид:

Один глоток пьянит рассудок твой,

Пьешь много — снова с трезвой головой[52].

Был, наконец, Кастальский источник на горе Парнас, посвященный Аполлону.

Что касается моих жизненных принципов, то я одновременно скептичен и легковерен — и это меня полностью устраивает. В данном случае я легковерен. И даже немножко суеверен — во всем, что касается вдохновения. Может быть, об этом даже опасно говорить вслух; может быть, источник иссякнет, если заявлять о нем во всеуслышание. Но я знаю, что людям интересно знать, как сочиняются истории, потому что мне и другим писателям очень часто задают вопрос: «Откуда вы берете идеи?» Но есть и другой вопрос, порожденный тем же интересом: «Откуда мне взять вдохновение?»

Как и многие другие писатели, я не знаю ответов на эти вопросы, а потому обычно отвечаю сдержанно или уклончиво. «Откуда вы берете идеи?» — спрашивают меня, а я, например, отвечаю: «Не знаю, откуда они приходят, но могу сказать, куда: они приходят к моему письменному столу, а если меня не окажется на месте — поворачиваются и уходят». Ответ совершенно бесполезный, но, по крайней мере, честный. Способность подолгу сидеть за столом, скучать, терпеть и ждать, разочаровываясь снова и снова, решительно необходима писателю, но людям не нравится об этом слушать — им подавай прекрасный идеал вдохновения.

Поэтому я сейчас попробую кратко описать, каково это — чувствовать вдохновение (в том смысле, который обычно вкладывают в это слово). На самом деле я говорю об этом очень редко и, насколько помню, ни разу не обсуждал этого с другими писателями. Но вот как это чувствую я: не как изобретение, а как открытие. Как будто история, которую я пишу, уже где-то существует в некоем платоновском смысле, а мне лишь время от времени дается к ней доступ. Занавес ненадолго поднимается; луна выходит из-за туч и озаряет пейзаж, прежде скрывавшийся во тьме; в общем, что-то в этом роде.

Происходит нечто необъяснимое — и наступает миг совершенной ясности: я внезапно замечаю в истории, которую пытаюсь писать, — в этом огромном и неуклюжем сгустке хаоса и тьмы, — разнообразные возможности и связи, паттерны и соответствия, о существовании которых даже не подозревал. Я внезапно замечаю выход из тупика. Я понимаю, что нужно сделать, чтобы свести такого-то персонажа с таким-то. Я нахожу ответ на вопрос, как подобрать все «хвосты» в самом финале. Я вижу совершенство формы и понимаю, что ради него стоит и дальше сражаться с этим неподатливым материалом, из которого я пытаюсь ее вылепить.

Такое состояние — чувство вдохновения, или как бы мы его ни назвали, — длится недолго, но этого вполне достаточно: ведь вам всего-то и нужно, что увидеть возможности. Это здорово поднимает настроение, и вы возвращаетесь к работе с новыми силами.

И это действительно… Не хочу впутывать сюда рассуждения о духовном, но это действительно воспринимается как благодать. Примерно такое же удивительное чувство испытываешь, когда долго идешь по горам в жаркий день, а бутылка с водой уже опустела — и вдруг тебе на пути попадается прохладный, чистый родник. Это чувство облегчения, благодарности и блаженства великолепно передано в коротеньком стихотворении Леонида Тарентского из «Греческой антологии»:

Здесь, на лугах, в углубленьях, наполненных илом, не пробуй

Ты тепловатой воды, путник, и дальше ступай,

Тут недалеко; взойди на вершину, где телки пасутся;

Рядом приют пастухов — пиния гордо растет.

Сразу увидишь источник, текущий, журча, из утеса;

Струи его холодней гиперборейских снегов[53].

Я хотел сказать правду о том, что чувствую, — и вот она, эта правда. Вот на что это похоже. И еще: этому всегда сопутствует ощущение, что там, откуда это пришло, осталось еще больше. Что где-то там есть неистощимый источник силы, истины, смысла, ободрения и счастья. Чувствуешь себя так, словно на тебя и впрямь сошла благодать. Словно что-то пришло откуда-то извне, чтобы утешить меня, укрепить и придать сил. И что бы это ни было, оно не скупится: не то чтобы мне нацедили каплю-другую и сказали, что на этом — всё, потому что запас у них ограничен, а другим людям тоже это нужно, и посоветовали экономить, потому что свой лимит на текущий финансовый год я уже выбрал. Нет, ничего подобного! Там, откуда приходит вдохновение, его всегда хватает на всех. И это само по себе — потрясающий источник надежды и силы. Вот видите — источник! Этот образ пробрался в мои рассуждения так ловко, что я едва заметил. Перед нами снова наша фундаментальная частица — такая крохотная, что ее очень легко упустить из виду, если не присмотреться.

Образ вдохновения как источника и тема его связи с сочинительством ярко представлены в двух великих поэмах Сэмюеля Тейлора Кольриджа — «Сказание о Старом Мореходе» и «Кубла-хан». В основе композиции «Кубла-хана» лежит образ священной реки Альф, что бежит «сквозь мглу пещер гигантских, пенный, / Впадает в сонный океан»[54].

В центральной части этой поэмы Кольридж описывает расщелину в горном склоне, называя ее «пленительным местом»: «О, никогда под бледною луной / Так пышен не был тот уют лесной, / Где женщина о демоне рыдала». Эта женщина, рыдающая о демоне-возлюбленном, появляется лишь однажды, возникнув непонятно откуда: очевидно, образ ее использован просто для описания местности. Она не входит в число действующих лиц — это просто такой персонаж, которого можно встретить в этой местности, потому что местность к этому располагает. Правда, есть старинная шотландская баллада под названием «Демон-любовник», и Кольридж наверняка ее знал (известно, что он читал шотландские баллады), но там отношения между женщиной ее возлюбленным демоном совершенно иные, чем в «Кубла-хане». И все же эта женщина, которая, говорит нам Кольридж, так удачно вписывается в изображенный им романтический пейзаж, — персонаж некой истории (что-то привело ее сюда, и у этого будут какие-то последствия), пусть даже и неизвестной. И прямо в этой истории — зачарованное место, где из-под земли вырывается бурный поток:

…Из него,

В кипеньи беспрерывного волненья,

Земля, как бы не в силах своего

Сдержать неумолимого мученья,

Роняла вниз обломки, точно звенья

Тяжелой цепи: между этих скал,

Где камень с камнем бешено плясал,

Рождалося внезапное теченье…

Из этой расщелины поток мчится дальше «на пять миль, изгибами излучин», а затем снова скрывается под землей, в пещерах. На середине пути между расщелиной и пещерами Кубла-хан построил свой «дворец любви и наслажденья», — «И странно-слитен был размер / В напеве влаги и пещер». Сама река щедра и плодородна; ее окружает благодатный оазис:

Садами и ручьями он украшен,

В нем фимиам цветы струят сквозь сон…

Достигнув пещер, «где человек не мерял / Ни призрачный объем, ни глубину», поток впадает в «безжизненный океан», но, изливаясь в него водопадом, порождает новые истории — на сей раз о будущем: «Рождались крики: вняв им, Кубла верил, / Что возвещают праотцы войну».

Описание вдохновения в последних строфах поэмы уже не имеет ничего общего с реками или источниками. Поэт рассказывает, как ему однажды явилась в видении абиссинская дева, играющая на гуслях, и восклицает:

О, когда б я вспомнил взоры

Девы, певшей мне во сне ‹…›

Дух мой вспыхнул бы в огне,

Всё возможно было б мне.

В полнозвучные размеры

Заключить тогда б я мог

Эти льдистые пещеры,

Этот солнечный чертог.

Иными словами, «я мог бы рассказать об этом так, что все это появилось бы на свет от одних моих слов»:

Их все бы ясно увидали

Над зыбью, полной звонов, дали,

И крик пронесся б, как гроза:

— Сюда, скорей сюда, глядите,

О, как горят его глаза!

Пред песнопевцем взор склоните,

И, этой грезы слыша звон,

Сомкнемся тесным хороводом,

Затем, что он воскормлен медом

И млеком Рая напоен!

Итак, перед нами другие образы вдохновения: один из них основан на музыке из грез, другой — на вкушении некой магической или священной пищи. (Впрочем, насчет райского млека возникает вопрос: откуда оно берется? Из чьих сосцов течет это млеко Рая? Может, в Раю есть священная корова?)

Но главный, самый желанный для поэта образ — тот, который он хотел бы воплотить в жизнь, — это образ «солнечного чертога», из которого слышны одновременно «напевы влаги и пещер»; шум реки, вырывающейся из-под земли и снова скрывающейся из виду; рыдания женщины, плачущей о своем возлюбленном демоне, и голоса праотцов, возвещающие войну, — истории из прошлого и будущего.

В «Сказании о Старом Мореходе» — действие которого, как известно, происходит в море и на протяжении всей поэмы у нас «кругом вода, но не испить / Ни капли, ни глотка»[55], — источник появляется в тот самый момент, когда мучения морехода достигают предела, и этот источник несет с собой спасение и благодать в самом буквальном смысле. Мореход страдает в одиночестве на неподвижном корабле, среди трупов своих товарищей, с подвешенным на шею мертвым альбатросом: его терзают жажда и чувство вины, но он не находит в себе сил молиться о прощении. Над гладью недвижного моря сияет месяц.

Но, красных отсветов полна,

Напоминала кровь волна

В тени от корабля.

А там, за тенью корабля,

Морских я видел змей.

Они вздымались, как цветы,

И загорались их следы

Мильонами огней.

Везде, где не ложилась тень,

Их различал мой взор.

Сверкал в воде и над водой

Их черный, синий, золотой

И розовый узор.

О, счастье жить и видеть мир —

То выразить нет сил!

Я ключ в пустыне увидал —

И жизнь благословил.

Я милость неба увидал —

И жизнь благословил.

И бремя сбросила душа,

Молитву я вознес,

И в тот же миг с меня упал

В пучину Альбатрос.

Любовь приходит в образе живительной воды, и мореход обретает спасение. Он возвращается домой и посещает лесного отшельника, а тот, выслушав рассказ морехода, отпускает ему грех. Но отныне мореход должен снова и снова рассказывать свою историю:

Брожу, как ночь, из края в край

И словом жгу сердца

И среди тысяч узнаю,

Кто должен исповедь мою

Прослушать до конца.

Создается впечатление, что история старого морехода (как и любая другая история) — это некий сосуд, до краев наполненный драгоценной влагой, нести который надо очень осторожно, чтобы не расплескать. Но вот, наконец, находится подходящее место, в котором эту влагу можно излить не без пользы, — и только тогда мореход рассказывает свою историю. Однажды я почти бессознательно использовал этот образ в разговоре с человеком, который хотел, чтобы я бросил работу и поехал в Америку выступить на какой-то конференции. Я сказал ему: я и так едва несу свою историю, как чашу, полную до краев, через поле, усеянное препятствиями, а вы бросаете мне новые камни под ноги!

Ну что ж, мы прошли долгий путь, и я обещал вам под конец чашку чая. Конец уже близок — мы вот-вот вернемся туда, откуда начали. В самом начале выступления я прочитал вам два отрывка из своих книг, и вот теперь наконец хочу показать, каким образом эта наша фундаментальная частица, крохотная история о выливании жидкости, принимает в записанной истории различные значения в зависимости от контекста и как она задает паттерны — повторяющиеся действия, подчеркивающие смысл и эмоциональную окраску всей истории.

И, разумеется, очень многое зависит от того, какую именно жидкость мы наливаем.

В первой истории, «Часовой механизм», таинственный часовщик доктор Кальмениус знакомится в таверне с подмастерьем Карлом, сложным молодым человеком, и наливает ему стакан бренди. В общем виде акт наливания бренди может иметь самые разные коннотации — например, выступать проявлением гостеприимства, но в данном случае он подчеркивает зловещую власть часовых дел мастера. Власть принадлежит тому, кто предлагает дар, а не тому, кто его принимает. Кроме того, следует учитывать характер его дара, то есть свойства того напитка, который он наливает: старший человек наливает крепкое спиртное тому, кто гораздо моложе, когда хочет одурманить его, обмануть или подчинить себе. Таким образом, акт наливания жидкости здесь символизирует опасность, опьянение, путаницу и даже, возможно, небытие.

Тот же самый акт наливания спиртного повторяется еще раз ближе к концу сказки. Он превращается в паттерн, повторение которого усиливает все перечисленные смыслы. Малышка Гретель пробирается ночью в комнату, где злосчастный молодой сочинитель в отчаянии пакует дорожный саквояж. Это из-за него в городке стали происходить странные события: он привел их в движение, рассказав в таверне одну из своих историй. Гретель пришла, чтобы уговорить его закончить историю как положено:

— И все-таки ты должен рассказать окончание этой истории, — настаивала Гретель, — иначе случится что-нибудь ужасное. Ты должен это сделать.

— Я не могу!

— Ты должен!

— Я не сумею.

— Тебе придется!

— Это невозможно, — метался Фриц. — Я больше не могу ею управлять. Я завел ее, как часы, она пошла и должна закончиться сама собой. Я умываю руки. Я уезжаю!

— Ты не можешь уехать! Куда ты собрался?

— Всё равно куда! Берлин, Вена, Прага — чем дальше, тем лучше!

Он налил себе еще стакан сливовицы и проглотил ее одним махом.

Итак, эти маленькие поступки — акты наливания спиртного в стакан в начале истории и ближе к ее концу — задают и усиливают эмоциональный паттерн, связанный с отчаянием и утратой власти над происходящим.

Во втором отрывке, если вы помните, речь шла о том, как Роджер, бывший крысенок, не умеющий есть ложкой, перемазался до ушей в молоке с хлебом. Джоан ведет его к кухонной раковине и наливает немного воды из чайника.

Чайник здесь появляется потому, что в мире этой истории современные вещи вроде кранов с горячей водой были бы не к месту. Что делают чайники в сказочном мире, всем нам известно: они тихонько стоят себе и греются на плите или на краешке очага. Они обещают тепло, домашний уют и сытную еду. «Полли поставила чайник…» Итак, в начале нашей истории Джоан наливает горячую воду в раковину, чтобы умыть мальчика, который весь перепачкался в молоке и вдобавок пришел с грязными руками. Чайник — символ чистоты и порядка, домашней гармонии, противостоящей хаосу внешнего мира, где в грязи бегают крысы.

А в самом конце истории, после того как Роджер пережил множество приключений и едва не погиб из-за жадности, страха и невежества обитателей этого внешнего мира, принцесса спасает его и возвращает в приемную семью. И вот они все втроем — Роджер, Боб и Джоан — снова сидят на кухне. Роджер понял, чем крысы отличаются от людей, и рассказывает об этом:

— Крысой быть проще, — сказал он. — Если б только тебя еще не стребляли! Но я так больше не хочу. Человеком быть тяжело, но если тебя считают за человека, тогда полегче. Пожалуй, стану-ка я сапожником.

— Мудрое решение, — одобрил Боб. — На хорошего мастера всегда будет спрос. Страшно даже подумать, что бы случилось, если бы я не умел мастерить туфельки.

Чайник вскипел, и Джоан налила всем по чашке чаю, а Боб поджарил по кусочку сыра, и все уютно устроились вокруг очага. Мир за дверью — опасное место, но дома у них был поджаренный сыр, любовь и старое доброе ремесло, а значит, бояться было нечего.

Повторяющийся образ снова создает паттерн, усиливающий эмоцию. Чайник и все, что вы с ним делаете, все, что вы из него наливаете, — верный признак безопасности, тепла и тихого домашнего счастья.

Итак, подведем итоги. Мы рассмотрели этот крошечный повествовательный паттерн, эту фундаментальную частицу, в самых разных проявлениях, формах и контекстах и поняли кое-что о том, как он может работать. Есть еще немало других фундаментальных частиц такого же рода — например, путешествие как задача, заключающаяся в том, чтобы добраться из одной точки в другую; или равновесие, которое нарушается или, наоборот, восстанавливается; или повторения и отзвуки; или цикличность, движение по кругу, возвращение в ту же точку, с которой начался путь. Те, кто читал «Темные начала», смогут найти еще одну фундаментальную частицу, лежащую в основе всей этой большой истории, а именно — маленькую историю о том, как две вещи, которые были тесно связаны друг с другом, разделяются и идут каждая своей дорогой. Паттерн разделения возникает снова и снова на протяжении всей трилогии, хотя моей заслуги в этом нет: я заметил его уже тогда, когда история закончилась.

И в заключение хочу пояснить, почему я считаю, что эти крохотные фундаментальные частицы повествования — очень многообещающая и полезная тема для размышлений. Все дело в том, что они тесно связаны с нашим физическим опытом, с нашими движениями и телесными ощущениями, которые мы испытываем при взаимодействии с миром, — с тем, как мы льем воду из кувшина, или идем по дороге, или открываем дверь и входим в комнату. Иными словами, в основе многих и многих метафор и теорий лежат простейшие, базовые физические действия. Если бы меня спросили, какую идею я хотел бы оставить в памяти у читателей «Темных начал», я бы сказал: мне будет приятно, если читатели запомнят, какая огромная ценность и первостепенная значимость придаются в моей трилогии физическому опыту. Ангелы завидуют живым и ярким впечатлениям, которые получают люди благодаря своим нервам и органам чувств. Как говорит Уилл в конце «Янтарного телескопа», «ангелы мечтают о теле. По их словам, ангелы никак не могут взять в толк, почему мы не наслаждаемся жизнью по-настоящему. Иметь такую же плоть и такие же чувства, как у нас, — это их заветное желание».

Ян Вермеер, «Молочница» (деталь)

Мы не должны забывать, что человек — это не какой-то там дух в машине; мы не сидим у себя в голове, словно астронавт в командном отсеке. Мы и есть наши тела. Тело и разум — одно. Или, как сказал Уильям Блейк, «Нет Человеку Тела отдельно от Души его; ибо именуемое Телом есть частица Души, отличенная пятью Чувствами»[56].

Как я уже говорил, фундаментальных частиц такого рода еще немало, и о каждой из них можно было бы сказать много интересного, но, пожалуй, на сегодня достаточно одной. Спасибо, что пригласили меня выступить с этой лекцией, и спасибо, что выслушали.

Эта лекция памяти Ричарда Хиллари была прочитана в Оксфорде, в Тринити-колледже в феврале 2007 года.

Вот еще некоторые из абстрактных фундаментальных частиц повествования:

Выход откуда-то — Вход куда-то

Движение вверх — Движение вниз

Увеличение в размерах — Уменьшение в размерах

Переноска чего-либо

Удар по чему-либо

Передача чего-либо кому-либо

Сборка частей в одно целое — Разборка целого на части

… и так далее.

Классический тон

Тактичность рассказчика и другие классические добродетели

О рассказчике (очень необычном персонаже!), времени и точке зрения в связи с книгой Филиппы Пирс «Том и полночный сад»

Прошедшее и нынешнее время

Заключены в грядущем, может статься,

Грядущее же в прошлом заключалось.

И если времена живут друг в друге,

То ни одно из них не поправимо.

И всё, что не сбылось, — лишь умозренье,

Что существует вечно как возможность

Лишь в области абстракций и гипотез.

Но всё, что не сбылось, и всё, что было,

Ведут к единой цели, сущей вечно.

Я слышу эхо в памяти: шаги

По той тропе, куда мы не свернули,

К калитке, что осталась неоткрытой,

За нею — сад и розы…

Т. С. Элиот, Четыре квартета: Бернт Нортон

Я начал с этой цитаты, потому что она имеет прямое отношение к тому, о чем я собираюсь говорить сегодня вечером. Речь пойдет о книге «Том и полночный сад», и если мы попытаемся одним словом определить тему этой книги, то это будет слово «время».

«Том и полночный сад» — великолепно сработанная история, но это еще не все (хотя от хорошей истории, в сущности, не требуется быть чем-то еще, кроме самой себя). Это линза, сквозь которую можно яснее рассмотреть кое-что интересное, а именно — то загадочное явление, которое мы называем временем. Старинные часы, отбивающие в полночь тринадцать ударов вместо двенадцати, отменяют обычное время — время бодрствования и каждодневных дел — и дарят нам целый час совершенно иного времени, протекающего где-то (или когда-то) еще. И происходит это благодаря личности Тома, переживающего переходы из одного времени в другое, и благодаря спокойному, доброму голосу рассказчика, повествующего о Томе.

Впервые я прочел эту книгу еще в детстве и, подобно многим другим читателям, поддался ее чарам, хотя и не запомнил ее толком. Тогда же у меня сложилось впечатление, что дневная жизнь Тома относится к далекому прошлому относительно того времени, в котором жил я сам. Я знал, что книга была написана совсем недавно, и предположил, что писательница намеренно перенесла ее действие назад во времени. На этот вывод меня натолкнули некоторые мелочи, вроде того, насколько серьезно взрослые относились к кори — словно это была какая-то жуткая смертельная болезнь, перед которой медицина бессильна. Возраст Тома в книге не сообщается, но я предположил, что ему примерно столько же лет, сколько и мне. Если бы я заболел корью, никто бы и не подумал так беспокоиться. Но в прошлом, судя по всему, еще и не так беспокоились. Кроме того, люди в этой книжке говорили странно. «Как мило с вашей стороны поставить мне в комнату цветы», — благодарит Том свою тетю Гвен. А в другом месте он говорит ей: «Мне бы не хотелось завтра возвращаться домой». Я с интересом отмечал такие вещи, как признаки давних времен. В свое время я ни разу не слышал, чтобы люди так выражались.

«Том и полночный сад», первое британское издание

Итак, действие книги разворачивалось в прошлом с самого начала — еще до того, как в ней появился сад, относящийся к еще более глубоким слоям прошлого. Недавно я перечитал «Тома…» и понял, что ошибался: на самом деле Филиппа Пирс писала историю о своей современности, о 50-х годах XX века. Просто эта история получилась немного старомодной, как и сама писательница, которая была привязана к прошлому сильнее многих. Кроме того, мне удалось разглядеть некоторые приемы, которыми она пользовалась, и от этого книга понравилась мне еще больше.

В наши дни выходит на удивление много романов, как для взрослых, так и для детей, написанных в настоящем времени. Недавно я побывал на презентации молодых писателей в одном университете; каждый из выступавших представил свой роман или часть романа, и почему-то почти все они были написаны в настоящем. (Когда я спросил их преподавателя, что он думает по этому поводу, он признался, что до сих пор этого даже не замечал.) От издателей художественной литературы я тоже слышал, что большинство книг, которые литературные агенты предлагают им, написаны в настоящем, а многие вдобавок еще и от первого лица. И точно так же обстоит дело с большинством книг, которые присылают мне на отзыв.

Очевидно, с нашими представлениями о художественной литературе или о прошлом произошло что-то такое, из-за чего молодые люди, да и многие зрелые писатели предпочитают рассказывать в настоящем времени о том, что определенно происходило в прошлом. Возможно, причиной тому влияние кино- и телефильмов: ведь любая драма, в том числе кинематографическая, происходит сейчас, а не когда-то, и сценические ремарки всегда формулируются в настоящем времени. Но если так, то писатели должны были переключиться на настоящее время гораздо раньше, — а этот процесс, насколько я могу судить, начался только в 90-е годы XX века. В 50-е, когда Филиппа Пирс сочиняла книгу о Томе, прошедшее время, в котором она писала, было общепринятым; настоящим временем писатели пользовались довольно редко, а когда такое случалось, на это всегда имелись веские причины. Например, Диккенс в «Холодном доме» и в других своих романах иногда прибегал к настоящему времени. Я и сам это делал, хотя и нечасто. Но в наши дни в настоящем времени пишут все кому не лень.

Я заговорил об этом для того, чтобы подчеркнуть контраст между той беспокойной, назойливой, суматошной атмосферой, которую создает постоянное употребление глаголов в настоящем времени, и классическим стилем Филиппы Пирс, во многом опирающемся на характер рассказчика. В ее повествовании чувствуется какое-то отстраненное и рассудительное спокойствие — именно этот тон в наши дни все чаще воспринимается как старомодный (в значительно большей степени, чем все нюансы, связанные с лечением кори или с особенностями речи некоторых персонажей). Я очень люблю этот классический тон, всегда им восхищаюсь и стараюсь добиться его в своих книгах. Одна из важных его составляющих — это голос рассказчика.

В нарратологии способ изложения, который она использует (через минуту я еще вернусь к этому «она»), называется свободной косвенной речью. Подразумевается, что рассказ ведется с такой точки зрения, откуда видны и происходящие события, и мысли и чувства персонажа по поводу этих событий. Многим читателям этот стиль кажется совершенно естественным, но сложился он не так уж давно. В английской художественной литературе первой его начала устойчиво употреблять Джейн Остин: нам сообщается не только о том, что происходит в романе «Эмма», но и о том, что об этом думает героиня романа, Эмма Вудхаус.

Однако точка зрения рассказчика не полностью совпадает с точкой зрения Эммы. Рассказчик может ясно и отчетливо выражать и другие точки зрения. Голос, повествующий о событиях в жизни Эммы, сообщает нам и то, что сама Эмма, возможно, предпочла бы от нас утаить:

Здесь, правду сказать, и таился изъян в положении Эммы; излишняя свобода поступать своевольно, склонность излишне лестно думать о себе…[57]

Затем эта язвительная сторонняя оценка юной леди естественно и легко сменяется описанием собственных чувств и мыслей Эммы:

Он неверно истолковал чувства, которые не давали ей повернуться к нему лицом, сковывали язык. На себя, одну себя она сердилась, глубокая жалость и стыд владели ею. Это они помешали ей говорить, и, сев в карету, она на миг бессильно откинулась назад, но тотчас — браня себя, что не простилась, не отозвалась, что уезжает с недовольным видом…

Этот метод повествования настолько ловок и гибок, что большинство читателей, вероятно, просто не замечают, как взгляд рассказчика перепрыгивает с одной точки на другую. И тот же самый процесс мы наблюдаем в книге «Том и полночный сад».

Вот голос, рассказывающий о Томе со стороны:

Он еще дорисовывал детали, когда снова услышал бой старинных часов. Да, звук доносился снизу громко и отчетливо, можно было легко сосчитать удары. Том снисходительно улыбнулся, часы опять пробили совершенно неверное, просто невероятное время[58].

Сомневаюсь, что Том употребил бы по отношению к себе слово «снисходительно», даже если бы знал его. Рассказчик судит о нем со стороны. И этот сторонний рассказчик хорошо знает, как устроен мир. Например, ему принадлежит это рассуждение о Лонгах — родителях Тома:

У бездетных Китсонов денег было побольше, чем у Лонгов, — двое детей обходятся недешево.

Но такие ситуации, которые не касаются Тома напрямую, — ситуации, в которых мы не слушаем его мысли и не следим за его действиями, — встречаются редко. Всего пять или шесть раз за всю книгу рассказчик отвлекается от Тома, чтобы сообщить о чем-то, что происходит с другими персонажами и в других местах:

Алан Китсон расстроился бы, узнай он, что миссис Бартоломью сладко-сладко спит. Вставные зубы в стакане с водой на прикроватной тумбочке злобно скалились в лунном свете, но беззубый рот счастливо улыбался приятному сну. Старушке снилось детство.

Или вот, мама Тома и Питера смотрит на спящего Питера:

Ему явно что-то снилось, он улыбнулся, потом вздохнул. Вдруг на лице мальчика появилось такое отсутствующее выражение, что мать наклонилась над ним, желая разбудить и позвать обратно, но так и не решилась.

Но за исключением этих редких моментов мы, читатели, остаемся с Томом. Фактически, мы сидим у него в голове. Мы отождествляемся с ним настолько полно, что, к примеру, одна любопытная деталь из следующего отрывка, скорее всего, проходит для нас совершенно незамеченной:

[Мысли Тома снова вернулись к саду: сейчас он думал он нем постоянно.] Он был на волосок от того, чтобы выдать тайну.

Что означает это «сейчас»? Какой-нибудь педант, без сомнения, заявил бы, что вместо «сейчас» следовало написать «на этом этапе». Ведь мы читаем о времени Тома, а не о нашем собственном, тогда как понятие «сейчас» принадлежит нашему времени, а не его. Но с другой стороны, и это не вполне справедливо: ведь мы живем в XXI веке, а книга написана в 1958 году. Так что, по большому счету, понятие «сейчас» должно относиться не к нашему времени и не ко времени Тома, а ко времени создания книги.

Но, разумеется, мы воспринимаем это слово иначе. К тому моменту, как это слово появляется в повествовании, мы успели сблизиться с Томом настолько, что его время становится нашим (по крайней мере, на то время, которое мы проводим за чтением о Томе). Мы отождествились с ним, мы сочувствуем ему, и его мысли — а заодно и его «сейчас» — отчасти становятся нашими.

И тут начинается самое интересное, потому что (как я уже упомянул в связи с «Эммой») хороший писатель рассказывает историю так, что мы не замечаем переходов между взглядом на Тома со стороны и взглядом самого Тома, взглядом Тома «тогда» и взглядом Тома «сейчас», взглядом с точки зрения Тома как такового и нашим собственным взглядом, окрашенным мыслями и чувствами Тома, с которым мы частично отождествились. Если не присматриваться специально, мы просто не обращаем на все это внимания. Все подобные переходы, плавные и легкие, кажутся совершенно естественными, хотя на самом деле это сложные психологические маневры.

Но кто их совершает?

«Что значит „кто“? Конечно, Филиппа Пирс!» — воскликнет мистер Здравый Смысл, он же Читатель-которого-не-одурачишь. Но если мистер Здравый Смысл действительно так считает, он уже благополучно одурачил себя сам. Минуту назад я говорил о рассказчике и употребил по отношению к нему местоимение «она». Мистер Здравый Смысл проглотил это, не поморщившись, полагая, что я имел в виду автора. А вот и нет! Я имел в виду именно рассказчика — и с таким же успехом мог бы обозначить его местоимением «он». Действительно, что мешает этому бесплотному голосу рассказчика оказаться мужским?

«Но разве автор и рассказчик — не одно и то же?» — вопрошает мистер Здравый Смысл, едва скрывая негодование.

Отвечаю: нет! Рассказчик — это персонаж, придуманный автором, точно так же как Том и Хетти, дядя Алан и тетя Гвен или, если уж на то пошло, как мистер Вудхаус и Эмма, мистер Найтли, мисс Бейтс и все остальные персонажи романа. Однако нужно иметь в виду, что рассказчик — персонаж очень необычный: он проявляется только в форме бесплотного голоса. Лично я полагаю, что на самом деле рассказчик вообще не человек, и его отношения со временем — одна из особенностей, выдающих его (или ее) сверхъестественную, нечеловеческую природу.

Задумаемся о том, на что способен рассказчик. Он, как мы уже видели, может перепрыгивать из одного сознания в другое. Люди такого не умеют. Он может носиться взад-вперед во времени, ныряя в его поток то там, то сям, — стремительно, как зимородок. Как я уже говорил по другому случаю, мой любимый пример повествования с точки зрения так называемого всеведущего рассказчика — знаменитая глава из «Ярмарки тщеславия» Теккерея, в которой описывается паника в Брюсселе во время битвы при Ватерлоо. Рассказчик охватывает взглядом всю панораму происходящего, сосредоточиваясь то на одной, то на другой детали, то забегая вперед на несколько дней, то возвращаясь к событиям, предшествовавшим битве, а временами устремляясь в далекое прошлое или в столь же отдаленное будущее. И, наконец, в последнем абзаце он снова окидывает взором всю панораму, после чего дает крупным планом двух главных героев, один из которых не знает, что сталось с другим, а другой больше не может знать ничего:

В Брюсселе уже не слышно было пальбы — преследование продолжалось на много миль дальше. Мрак опустился на поле сражения и на город; Эмилия молилась за Джорджа, а он лежал ничком — мертвый, с простреленным сердцем.

Эта способность повествователя переноситься из точки в точку со скоростью мысли, окидывать взглядом целостную картину, а миг спустя уже пикировать, как стрекоза, к какой-нибудь избранной точке и концентрироваться на ней с предельной точностью, и вдобавок свободно перемещаться вперед и назад во времени — одно из самых необыкновенных изобретений человечества. Мы привыкли к ней и принимаем ее как должное, но, по-моему, она заслуживает внимания и отдельной похвалы. Не знаю, изумляет ли она в такой степени кого-то еще, но лично мне при виде подобного хочется протереть глаза и воскликнуть: «Вот так чудо!» Читая книгу, автор которой настолько блестяще управляет рассказчиком — этим призрачным, сверхъестественным существом, чей голос так похож на человеческий, — я всякий раз прихожу в восторг при мысли об открывающихся перспективах и, в том числе, возможностях для мистификаций.

(Небольшая реплика в сторону: только что я упомянул о «так называемом всеведущем рассказчике». Именно так его часто называют, но это не вполне точно: чтобы доказать всеведение рассказчика, понадобился бы текст, повествующий буквально обо всем на свете, и рассказ этот продлился бы дольше, чем отпущено жизни нашей Вселенной. Тем не менее рассказчик действительно знает немало, а потому его стоило бы называть многознающим. Вполне достойное слово; я даже решил полюбопытствовать, что говорится о нем в моем любимом словаре — переработанном издании «Словаря Чемберса» за 1959 год, уже сильном потрепанном и неоднократно подклеенном, удобным по формату и полным всевозможным маленьких проказ, столь милых сердцу всех поклонников «Чемберса». Я открыл его и обнаружил слово «многознание», multiscience, которое определялось попросту как «осведомленность о многих вещах». Чтобы проверить, не вышло ли это слово из употребления, я заглянул в самого свежего из имеющихся у меня «Чемберсов» — десятое издание, за 2006 год, размерами примерно с микроволновку, — и обнаружил, что искомого слова больше нет. Зато мне попалось на глаза определение слова mullet, которым я не могу с вами не поделиться: «стрижка, короткая спереди, длинная сзади и нелепая со всех сторон».)

А теперь рассмотрим в общих чертах еще формы повествования, всем нам хорошо знакомые в разных контекстах.

Первая — это повествование от первого лица:

Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни или это место займет кто-нибудь другой, должны показать последующие страницы. Начну рассказ о моей жизни с самого начала и скажу, что я родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили, и я этому верю). Было отмечено, что мой первый крик совпал с первым ударом часов[59].

Так начинается роман Диккенса «Дэвид Копперфилд». Повествование от первого лица дает массу преимуществ. Оно кажется естественным: очевидец событий рассказывает о них прямо и непосредственно. Этот тип повествования сложился давно (его использовал в своем «Робинзоне Крузо» еще Даниэль Дефо, которого иногда называют отцом-основателем английского романа) и по сей день остается очень популярным. Он как нельзя лучше подходит для триллеров, но при этом достаточно гибок, чтобы его можно было использовать даже в самых изысканных и высокохудожественных текстах: «Давно уже я стал ложиться рано…»[60]. Он до сих пор вполне устраивает читателей, и даже более того: один американский читатель, друг моего друга, попросту отказывается читать художественные книги, написанные не от первого лица, потому что не понимает, кто в них выступает рассказчиком. Он не может доверять голосу, за которым не стоит никакого имени.

Тем не менее у повествования от первого лица есть и свои недостатки. Сам я редко пользуюсь этим способом изложения, потому что не могу перестать задаваться вопросом: почему персонаж, рассказывающий эту историю, говорит голосом, настолько похожим на мой? А голос неизбежно оказывается похожим, как я ни стараюсь. Кроме того, встает вопрос правдоподобия. Не счесть, сколько романов для детей я забросил, так и не окончив: предполагалось, что рассказчиком этих историй должен выступать ребенок или подросток, а между тем все в них так и кричало о хитрых манипуляциях тоном и структурой, на какие способен только опытный взрослый человек, хорошо присмотревшийся к рынку. Правдоподобие нужно сохранять и в том, какими знаниями может располагать ваш рассказчик. Конан Дойл решил эту проблему, сделав доктора Уотсона не таким сообразительным, как Шерлок Холмс, — и в результате рассказчик, как и читатель, остается в полном неведении до тех пор, пока Холмс не объявит, каким именно образом бедную мисс Стоунер (или кого-нибудь еще) постигла столь ужасная участь.

Можно ли рассказать историю о Томе и полночном саде от первого лица? Разве что с большой натяжкой. Том слишком молод (или, по крайней мере, изображен слишком молодым), чтобы из него получился правдоподобный рассказчик. Можно было бы, конечно, написать книгу от лица повзрослевшего Тома, вспоминающего удивительную историю, которая приключилась с ним в детстве. Это было бы достаточно правдоподобно… но к чему подобные ухищрения? Они бы пригодились, если бы мы хотели рассказать о его взрослой жизни. Но это была бы совсем другая история. Наша история — о том, что происходит с Томом сейчас, а не о Томе, погрузившемся в воспоминания детства.

Теоретически роль рассказчика могла бы взять на себя Хетти, но для этого пришлось бы разбить историю на две части: вначале рассказать о странном мальчике-призраке, приходившем к ней в детстве, а затем — о том, как они снова встретились через много-много лет. И тогда пропало бы все волшебство — волшебство, которым пронизано медленное, постепенное знакомство с полночным садом; волшебство, к которому мы шаг за шагом приобщаемся вместе с Томом; которое оказывается еще чудеснее на фоне всех предшествующих разочарований и огорчений, — а их мы тоже переживаем вместе с Томом, и все это — благодаря тому, что Филиппа Пирс выбрала для этой истории свободную косвенную речь. Одним словом, просить, чтобы историю рассказала Хетти, тоже не стоит. И вдобавок по всей повести разбросаны эпизоды с участием других персонажей, о которых ни Том, ни Хетти просто не могут ничего знать. Так что история эта рассказана единственно возможным… нет, лучшим из возможных способов.

Вторая форма повествования, о которой я хотел поговорить, — та, с которой мы сталкиваемся в народных сказках. Я имею в виду сказки вроде тех, которые собирали братья Гримм, а не авторские сказки наподобие тех, что писал Андерсен.

«Жил да был мельник, и была у него красавица-дочь…»

«Жил да был на свете король, и было у него три сына…»

«Жили-были два брата, один — богатый, другой — бедный…»

Короче говоря, «жили-были». Когда-то давным-давно. Стилистическими изысками сказки не блещут, но так и должно быть: ведь это не литературные произведения, а устное народное творчество. Какими именно словами рассказана история, не так важно: единственно верного аутентичного текста не существует, есть только записи устных пересказов, иногда в точности следующие изложению, иногда подвергнутые цензуре, иногда улучшенные. Кроме того, разные сказители могут излагать одну и ту же сказку по-разному. Так или иначе, важны не слова, а последовательность событий.

И эта последовательность не просто важна, а очень важна. Если вы перечитаете все сказки братьев Гримм, как недавно сделал я, и если структура некоторых историй покажется вам особенно стройной и четкой, то велика вероятность, что это окажутся сказки, записанные со слов Доротеи Фиманн. Эта вдова моряка, торговавшая овощами и фруктами, подарила братьям Гримм тридцать пять историй, в числе которых такие замечательные, как «Верный Иоганн», «Черт с тремя золотыми волосками» и «Гусятница». По словам братьев Гримм, Доротея обладала необыкновенным талантом: сперва она рассказывала сказку живо и ярко, а потом повторяла ее с самого начала точно в тех же самых словах, но уже не торопясь и делая паузы, чтобы можно было записать все дословно. Надо полагать, прежде чем приступить к рассказу, она прокручивала каждую сказку в голове много раз, убирая все лишнее и расставляя в самом лучшем порядке все необходимое.

И, разумеется, не добавляя ничего литературного. Большинство современных литературных сказок, на мой взгляд, откровенно чудовищны: они жеманны, искусственны и демонстративны; они хвастливы, снисходительны или грубы; они как будто пихают нас локтем в бок или подмигивают — посмотри, мол, как мы умны, или полны сострадания, или политкорректны. Ну их! Великим народным сказкам и дела нет до всех этих ухищрений. Как сказал американский поэт Джеймс Меррил, их «слог так гладок, словно за столетья / Его отшлифовали языки / Бесчисленных сказителей былого — / От старца до юнца, как на подбор, / Спокойных, безмятежных, безымянных».

Вот пример подобного слога из сказки братьев Гримм «Братец и сестрица»:

Наступила полночь, и все уже спали; и вот увидела мамка, сидевшая в детской у колыбели, — она одна только в доме не спала, — как открылись двери и в комнату вошла настоящая королева. Она взяла на руки из колыбели ребенка и стала его кормить грудью. Потом взбила ему подушечку, уложила его опять в колыбельку и укрыла одеяльцем.

Но не забыла она и про козлика, заглянула в угол, где он лежал, и погладила его по спине. Потом тихонько вышла через дверь; мамка на другое утро спросила стражу, не заходил ли кто ночью в замок, но сторожа ответили:

— Нет, мы никого не видали.

Так являлась она много ночей подряд и ни разу при этом не обмолвилась словом. Мамка каждый раз ее видела, но сказать о том никому не решалась.

Можно было бы открыть сборник сказок братьев Гримм на любой странице и привести в пример любой отрывок, но мне захотелось найти такой, в котором будет слово «полночь» — в продолжение темы, заданной Дэвидом Копперфилдом, и в честь старинных часов из повести Филиппы Пирс.

Так или иначе, этот слог — безымянный, безмятежный и не ведающий ни тени сомнения — словно говорит нам: «Вот что произошло». События определенно остались в прошлом — когда-то давным-давно. Голос рассказчика точно знает, что это были за события, в какой последовательности они происходили и как изложить эти события ясно и недвусмысленно. (Для литературного текста двусмысленность вполне может быть достоинством. Кто, например, способен с полной уверенностью сказать, что именно подразумевает Генри Джеймс в тех или иных пассажах? Привидения из «Поворота винта» — это объективная реальность или плод расстроенного ума несчастной гувернантки? Этого не знает никто, и насколько менее интересной стала бы история, если бы мы это знали!)

Но в народной сказке нет никаких двусмысленностей. Королева из сказки «Братец и сестрица» вне всякого сомнения мертва; мы даже знаем, где спрятано ее тело. Так что кормить ребенка приходит привидение: мы знаем это наверняка. Яснее некуда!

Но поскольку события народной сказки излагаются нам с такой кристальной ясностью, они должны быть интересны сами по себе — иначе история не произведет на нас никакого впечатления. Они должны быть драматичными, бурными и красочными. Представьте себе, во что превратилась бы «Эмма», если бы мы попробовали рассказать ее в стиле народной сказки:

Жил да был на свете богач, и была у него дочка-красавица…

На этом, я полагаю, вы остановитесь и приметесь чесать в затылке. Если попытаться пересказать «Эмму», «Ярмарку тщеславия» или «Тома и полночный сад» в форме народной сказки, выйдет сущий кошмар: роман — слишком сложное произведение, и многие его события — в отличие от той беспощадной мелодрамы, к которой сводится народная сказка, — происходят в душе персонажей, скрытно, не на виду.

На всякий случай оговорюсь: под беспощадной мелодрамой я имею в виду исключительно события народной сказки. Голоса рассказчика это не касается. Напротив, в голосе лучших сказок братьев Гримм (или, если уж на то пошло, сказок из собраний Кэтрин Бриггс, Итало Кальвино, или Александра Афанасьева, или баллад наподобие «Сэра Патрика Спенса») чувствуется то же достоинство, которое присуще стилю Филиппы Пирс, — «классический» тон, отмеченный ясностью, уверенностью и спокойной отстраненностью.

Но «Том и полночный сад» — не народная сказка, и он рассказан по-другому — опять-таки лучшим из возможных способов, какими можно было рассказать такую историю.

Прежде чем завершить свое краткое выступление на тему таинственного персонажа, которого мы называем рассказчиком, я хотел бы немного подробнее остановиться на том, как именно может действовать рассказчик внутри самого повествования.

Всякое повествование с чего-то начинается, и всякий, кто пытался написать рассказ или роман, прекрасно знает, что правильно начать труднее всего. С чего именно начать — с какой точки из жизни персонажей? Подумаем о точках на прямой времени, с которых могла бы начаться история Тома. Можно было бы начать с того, как Том и Питер собираются построить домик на дереве, и затем описать, как эти планы терпят крушение. Или, например, начать с первых симптомов кори, разлучившей братьев на целое лето. Или с того, как Алан Китсон и Том приезжают к Китсонам, в квартиру многоэтажного дома, окруженного новостройками, — дома, рядом с которым не видно никакого сада и в котором вскоре начнутся полночные приключения Тома. Или с того, как мама Тома пишет Китсонам и просит приютить Тома на некоторое время, пока Питер не поправится. Все это вполне годные отправные точки для нашей истории. Но на деле история начинается с того, как Том собирается в дорогу с дядей Аланом и ужасно сердится и досадует, что ему придется уехать из дому. Чем же это начало лучше других? И лучше ли оно? Может быть, стоило начать с далекого прошлого, с Хетти, с рассказа о том, как маленькая девочка викторианской эпохи с изумлением разглядывает одетого в пижаму мальчика, которого кроме нее больше никто не видит?

Ну, на мой взгляд, начать с Хетти было бы ошибкой — как минимум, потому что это история Тома, а не Хетти. Ведь первый персонаж, с которым мы сталкиваемся, всегда воспринимается как главное действующее лицо — как тот, кому в некотором смысле принадлежит эта история. Одна из особенностей классического стиля — в том, что он не боится очевидного и никогда не старается быть оригинальным. Это история о Томе и его приключениях; зачем же начинать ее с кого-то другого? Что касается вопроса «когда?» — вопроса о том, какой момент из жизни Тома лучше взять за отправную точку, то от него зависит буквально все. И Филиппа Пирс выбирает исключительно правильный момент — ту самую точку, в которой мы видим прошлое Тома (дом, где он жил до сих пор, и людей, с которыми ему вот-вот предстоит расстаться, в особенности брата, по которому он будет так сильно скучать), и в то же время машину и дядя Алана, которые увезут его в будущее. Выражаясь словами Т. С. Элиота, которого я процитировал в самом начале лекции, —

Прошедшее и нынешнее время

Заключены в грядущем, может статься…

— и это «грядущее» — наше с вами будущее время; время, на протяжении которого мы будем читать историю Тома.

Начало у всякой книги только одно, но это не значит, что все ваши проблемы решатся сразу, как только вы найдете лучшее из возможных начал. Каждую следующую фразу придется серьезно обдумывать, выбирая самое удачное местоположение для рассказчика. Насколько близко к персонажам стоит рассказчик? Ну, по крайней мере, достаточно близко, чтобы рассмотреть их во всех подробностях.

Если книга начинается со слов «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», то автору стоит поскорее подыскать какую-нибудь конкретную семью и на ней сосредоточиться, иначе читатель решит, что перед ним не роман, а учебник по социологии. Роман должен показывать людей с близкого расстояния.

В заключение приведу три примера того, как Филиппа Пирс показывает своих персонажей именно с такого, близкого расстояния и с каким великолепным тактом она это делает — то есть находит лучшую из возможных точек обзора и выбирает лучший из возможных моментов для показа.

Первый пример — эпизод, в котором Том спрашивает дядю Алана о природе времени. Дядя Алан (о чем рассказчик нигде не сообщает прямо, но, тем не менее, показывает абсолютно ясно) — чванливый всезнайка, наслаждающийся властью над своей женой и желающий добиться такой же власти над Томом.

— А что такое Время, дядя Алан?

Дядюшка отложил книгу в сторону, тетя нервно бросила вязанье.

— Том, — начала она, — тебе не следует мучить дядю такими странными вопросами. Он устал после целого дня работы.

— Нет-нет, Гвен. На вопросы детей всегда надо отвечать. В вопросах Тома меня немного смущает только то, что в них порой недостает связности и, может быть, серьезности. Возьмем первый вопрос: можно ли пройти сквозь дверь, вернее, как можно пройти сквозь дверь?

Тетя вздохнула с облегчением, она явно не прислушивалась к беседе, имевшей место ранее.

— Ну, это понятно — тут большого ума не надо. — Дядюшка только поднял брови, и жена поспешила поправиться: — Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, — мы же каждый день проходим сквозь двери.

И дальше в том же духе. По этому диалогу совершенно понятно, что делает рассказчик: он изображает дядю Алана напыщенным домашним тираном, но не напрямую, а показывая нам тетю Гвен и ее нервные реакции на все, что говорит или собирается сказать ее муж.

(Отмечу еще два небольших штриха, при помощи которых рассказчик окончательно уничтожает Алана Китсона в наших глазах. Ближе к концу книги, когда Том, не обнаружив за дверью сада, будит весь дом отчаянными криками, Алан объясняет соседям, что племянник его жены ходит во сне, тем самым перекладывая часть вины на Гвен. Разумеется, Том и ему приходится племянником, пусть и не кровным, — спрашивается, что ему стоило сказать «мой племянник»?

А на следующий день, когда миссис Бартоломью требует извинений за ночной переполох и тетя Гвен собирается встать на защиту Тома, Алан пытается ее остановить: «Гвен, успокойся. Она наша квартирная хозяйка. Не надо ее сердить».

Так, всего несколькими прицельно точными взглядами рассказчик препарирует и преподносит нам на блюдечке этого домашнего тирана.)

Второй пример взгляда с близкого расстояния и с правильно выбранной точки относится к последнему совместному приключению Тома и Хетти, когда они отправляются на коньках в Или и поднимаются на башню кафедрального собора. Сначала мы смотрим глазами Хетти:

В тот самый момент Хетти обернулась посмотреть, куда делся Том. Вместо одного мальчика стояли два — оба в пижамах и очень похожие друг на друга. Второй мальчик казался таким же тонким, каким с недавнего времени стал Том — парапет просвечивал сквозь них обоих. Хетти ничего не могла понять.

— Том, ну где же сад? — недовольно спросил Питер. — Я думал, вы с Хетти сейчас в саду.

Том ответил без обиняков, потому что всем сердцем почувствовал — времени мало и с каждой минутой становится все меньше.

— Сад остался там, — он показал в направлении Каслфорда, — зато Хетти здесь.

— Где? Я ее не вижу.

Том показал пальцем, и Питер увидел, что одна-единственная посетительница на другом краю крыши смотрит в их сторону.

— Вот она, прямо напротив тебя, держит в руках коньки.

— Да ты что! — возмутился Питер. — Это не Хетти, а какая-то взрослая тетка.

Том взглянул на Хетти, словно увидел ее в первый раз, да так и остался стоять с раскрытым ртом.

— Время! — объявил смотритель. — Прошу вас, леди и джентльмены, пора спускаться!

В этот момент нам, читателям, нужно посмотреть на Хетти не глазами Тома, а еще чьими-нибудь. Единственный персонаж, который видел ее и может, сам того не понимая, донести до Тома смысл увиденного, — это Питер. И еще я представляю себе, как обрадовалась Филиппа Пирс, когда нашла такую удачную реплику для смотрителя — «Время!»

Закончу лекцию тем же, чем заканчивается книга, — этим волшебным заключительным абзацем (волшебным в прямом смысле — удивительным, чудесным, невероятным). Вот он:

Потом тетя Гвен так описывала это мужу:

— Они обнялись, как будто знали друг друга долгие-долгие годы — а ведь познакомились только сегодня утром! И еще кое-что, Алан, хотя это звучит совершенно бессмысленно… Конечно, миссис Бартоломью такая согнутая, маленькая старушка, не выше Тома, но знаешь, на прощание он обнял ее просто как ровесницу.

Почему рассказчик не сообщает нам об этом прямо, а вкладывает рассказ о происшедшем в уста тети Гвен? И почему не показывает эту сцену глазами тети Гвен непосредственно в настоящем, а перескакивает в некое неопределенное будущее, которое описывается словом «потом»?

На мой взгляд, это все равно, что спросить: «А почему Моцарт поставил здесь именно эту ноту, а не ту?» Единственно возможный ответ: «Потому что он — Моцарт». При виде совершенства нам остается только признать его таковым и приветствовать аплодисментами. А этот знаменитый последний абзац — действительно само совершенство, и не в последнюю очередь — благодаря идеальному такту рассказчика, самому классическому из всех достоинств.

Представьте себе, как бы это выглядело, если бы книга закончилась такими словами рассказчика: «На прощание он обнял ее просто как ровесницу». До чего бы это было фальшиво! Катастрофическая ошибка! Из уст рассказчика это прозвучало бы до омерзения слащаво, тогда как нам сейчас больше всего нужны тепло и глубина искреннего чувства. Разумеется, гениальность этого отрывка — в том, что Гвен выражает это необходимое чувство, сама не понимая, о чем говорит, и предоставляя нам сделать выводы самостоятельно. И это действительно должно произойти не сразу, а потом: нам нужно не стороннее описание чувств, которые испытывает Гвен, а непосредственное выражение этих чувств, идущее изнутри. И Гвен выражает их собственными словами, когда рассказывает мужу о происшедшем. В некотором отношении тетя Гвен — эта добросердечная женщина, нервная, подчас глуповатая, но куда более отважная и бесконечно более восприимчивая, чем ее муж, — и есть настоящая героиня книги. Подобно садовнику Авелю, единственному, кроме Хетти, обитателю прошлого, который способен видеть Тома, тетя Гвен ухитряется заглянуть в прошлое и увидеть ту маленькую девочку, которой когда-то была миссис Бартоломью, а затем поделиться своим откровением с мужем — прекрасно зная, что он сочтет это «совершенно бессмысленным».

Что ж, тем хуже для тех, кому хватает ума распознавать бессмысленное и отмахиваться от него, не теряя времени даром. И — честь и хвала тем, кто все-таки делится своими откровениями с этими умниками, хотя и понимает, что до них не достучаться.

Об этой книге и о таинственной, теневой фигуре рассказчика, равно как и о прочих персонажах можно было бы говорить еще очень и очень долго. Но автор и рассказчик — не единственные участники процесса чтения. Есть еще и настоящий, живой читатель. И есть читатель имплицитный — тот, на которого предположительно рассчитана книга. И, наконец, есть самая таинственная из всех теневых фигур — имплицитный автор (или, как я предпочитаю его называть, подразумеваемый автор).

Да, чуть не забыл! Есть еще наш мистер Здравый Смысл, он же Читатель-которого-не-одурачишь. Но он не ходит на лекции, так что о нем и вправду можно забыть с чистой совестью, — да и в любом случае отпущенное мне время подошло к концу.

Эта лекция памяти Филиппы Пирс была прочитана в Хомертон-колледже Кембриджского университета в 2011 году.

После лекции одна из слушательниц (которая оказалась дочерью Филиппы Пирс) подошла ко мне и спросила, знаю ли я о том, что эта знаменитая последняя глава обязана своей славой редактору. Я не знал, и она рассказала мне, что первоначально за этой главой следовала еще одна, но редактор посоветовал убрать ее, сочтя известный нам финал идеальным. Филиппа Пирс прислушалась к его совету. Иногда мне кажется, что фамилию редактора — наряду с фамилиями верстальщика и дизайнера — следовало бы указывать на каждой книге.

Чтение в Пограничье

Чтение, книги и иллюстрации

О пространстве между внутренним миром читателя и книгой, которую он читает, а также о некоторых иллюстрированных книгах, в Пограничье которых мне особенно нравится гулять

Пограничье, то есть область, которая начинается непосредственно за границей, — это пространство, формирующееся между индивидуальной психикой читателя и книгой, которую он читает. Для каждого человека это пространство будет особым, потому что некоторые части Пограничья принадлежат книге, а некоторые — конкретному читателю, то есть нам: нашим воспоминаниям; ассоциациям, которые у нас вызывает то или иное слово или пейзаж; тем элементам повествования, которые находят особый отклик у нас лично. Поэтому сколько бы ни было у книги читателей, среди них никогда не найдется даже двоих, которые восприняли бы эту книгу одинаково. Но мы всегда можем поговорить об этом с другими читателями; можем рассказать им о своих впечатлениях и сравнить нашу пограничную область с чужими.

Эта тема напрямую связана с понятием «лиминальность», или опыт пороговых состояний. Отправляясь в Пограничье, мы переходим из одного состояния сознания в другое, или, если угодно, с одного экзистенциального плана на другой. Обратившись к Википедии (в 2010 году) за ответом на вопрос, что такое лиминальность, я нашел определение, которое, на мой взгляд, едва ли можно улучшить: лиминальность — это «состояние, характеризующееся неоднозначностью, открытостью и неопределенностью. Наше чувство „я“ отчасти растворяется ‹…› Это переходный период, в котором обычные границы мысли, самоопределения и поведения становятся более гибкими; это ситуация, способная открыть перед нами новые перспективы».

Это подвижное, переходное, неоднозначное состояние великолепно изображено на картине Гвен Джон «Выздоравливающая».

У Гвен Джон были верный глаз и твердая рука, и на многих ее картинах изображены женщины за чтением; похоже, это была ее любимая тема. Выражение лица у читающей женщины — увлеченное, внимательное и спокойное: она сосредоточена на книге и в то же время совершенно расслаблена. Мир вокруг нее как будто растворяется в бледной, призрачной дымке грезы или сна. Мы не знаем, сколько времени она уже провела за книгой: пять минут или пять часов. Мир, в котором она сейчас живет, остается для нас невидимым; женщина находится в том самом Пограничье, и все, что мы видим, — это небольшое замкнутое пространство между ее глазами и книгой у нее в руках. Она сейчас одна — и в то же время не одна. И она совершенно довольна своим состоянием, как и мужчина на картине Домье.

Гвен Джон, «Выздоравливающая». (См. также цветную вклейку.)

Оноре Викторен Домье, «Читающий мужчина в саду»

В сценах, подобных этой, есть некая идеальная самодостаточность. Читатель, книга, окружающая обстановка… мы с вами — тоже читатели книг, и смотрим на все это с удовольствием и узнаванием. Это совершенная гармония: деятельность и покой, внутренний мир Пограничья и внешний мир сада, пронизанного солнцем, расслабленность и сосредоточенность. Когда мы видим кого-то, настолько погруженного в книгу, мы, любители книг, узнаем в нем родную душу: мы понятия не имеем, кто он такой, и вместе с тем понимаем, что у нас с ним много общего. Мы разделяем и одобряем его желания; то, что приносит ему удовольствие, нравится и нам. Мы бы тоже с радостью посидели на этой удобной скамейке в тени деревьев, испещренной пятнами света.

Точно так же нам понятна и свирепая страсть читательницы, изображенной на картине Бальтюса. Эта девушка похожа на хищное животное, выслеживающее книгу, как добычу. Кошка, с виду так невинно сидящая рядом, на самом деле только кажется безобидной: просто у нее сейчас нет мыши, с которой можно было бы поиграть. А у девушки такая мышь есть: эта книга, которую она обхватила одной рукой и ни за что на свете не отпустит. Эта картина, как и многие другие работы Бальтюса, полна двусмысленностей, загадок и сексуальных подтекстов, а подчас и откровенностей: почему вторая девушка спит, положив себе на колени футляр от виолончели? Почему на нижнем конце этого футляра стоит кувшин? Глядя на молодую читательницу, устроившуюся на полу, вполне можно предположить, что вторая девушка на самом деле мертва, а вовсе не спит.

Бальтюс, «Гостиная»

Дело в том, что когда вы читаете с такой самозабвенной страстью, все остальное становится неважно. Будем честны: навязчивое, беспощадное, одинокое, беспринципное, почти что дикарское поглощение текста, практически уничтожающее для нас внешний мир, — это одно из тех состояний, которое мы когда-то наверняка испытывали сами.

На последней иллюстрации в этой коротенькой серии — на плакате из коммунистического Китая — изображено счастливое собрание рабочих и крестьян, которые учатся читать. Здесь тоже показано, как может выглядеть чтение при взгляде со стороны, но это чтение совершенно иного рода. Здесь одиночеством и не пахнет: чтение — это социальный императив; это ваш долг перед партией; когда вы научитесь читать, вы сможете изучить труды Мао Цзэдуна, из которых узнаете верные ответы на все вопросы, — и тогда, подобно солнцу на востоке, над миром воссияет диктатура пролетариата.

С точки зрения китайских коммунистов чтение — занятие коллективное. Поэтому не удивительно, что режимы, подобные этому, активно осуждают и подавляют саму идею частного, одинокого чтения, примеры которого мы видели на картинах Домье, Гвен Джон и Бальтюса. Такое чтение мыслится как антисоциальное; оно граничит с государственной изменой. Оно означает, что вы повернулись спиной к воле общества. Оно означает, что вы предаете партию. И поэтому такое сильное впечатление производят книги наподобие чудесного романа Дай Сы-цзе «Бальзак и портниха-китаяночка», воспевающего то уединенное, почти тайное погружение в книгу, которое изображено на первых трех иллюстрациях.

Дэн Шу, «Учимся читать и писать»

Все эти картины чтения — и уединенного, и коллективного — показывают его со стороны. На них мы видим, что остается в этом мире, когда кто-то отправляется путешествовать в Пограничье. Человек оставляет здесь свое тело, но его воображение, его сопереживание и сознание отчасти переносятся куда-то в другое место. Мы знаем, чем они занимаются — эти странные неподвижные фигуры над книгами, потому что мы тоже читаем книги и нам тоже доводилось странствовать в Пограничье, но мы не видим того, что видно им, потому что Пограничье у каждого свое. Чтобы показать, как это выглядит изнутри, нужны картины совершенно иного рода.

«Странник над морем тумана» Каспара Давида Фридриха — практически идеальный образ того пространства, которое я называю Пограничьем. Странник на этой картине одинок; никто, кроме нас, не видит того, что видит он; только он один сумел добраться до этой горной вершины, и то, что открылось его глазам — еще одна горная гряда, вздымающаяся над облаками, и дальние хребты, уходящие куда-то за горизонт, в бесконечность, — принадлежит только ему. Не стану отрицать, это чрезвычайно романтичный образ. Но я романтик во всем, что касается чтения, образования и многих других вещей, — и меня это совершенно устраивает.

На мой взгляд, картина Фридриха хорошо передает самую суть чтения: она показывает одновременно и объективный пейзаж, видимый страннику, и его субъективную реакцию на этот пейзаж. При этом одно эквивалентно другому: скалистые уступы, до половины скрытые туманом, — это трудности и препятствия, которые пришлось одолеть страннику по дороге к горной вершине. Читать хорошие книги бывает нелегко: для этого требуются сосредоточенность и настойчивость. Дерево на дальнем утесе, в направлении которого указывает локоть странника, — почти зеркальное отражение самого героя картины, подчеркивающее, насколько глубоко он отождествляется с природой. Дерево смотрит на него точно так же, как он смотрит на дерево: он не просто созерцает пейзаж, он — часть природы и в свою очередь объект ее созерцания. Читая великие произведения литературы, мы наблюдаем за людьми, похожими на нас, в таком контексте, который придает глубину и смысл нашей собственной жизненной ситуации. Горы на заднем плане, поднимающиеся еще выше, олицетворяют нравственный призыв: это еще не все, как бы говорят они, можно идти дальше! Впереди тебя ждут еще более высокие цели, новые вершины, с которых откроются еще более величественные виды!

Каспар Давид Фридрих, «Странник над морем тумана»

Вот это и есть Пограничье. Но главное, ради чего я выбрал эту картину, — то, что ее герой, или образ читателя, как я его называю, совершенно одинок. Каждый из нас вступает в Пограничье в одиночку — и в одиночку же исследует его и все то, что открывается в его пределах и дальше. Разумеется, мы можем вернуться и рассказать о том, что увидели, и если наш рассказ будет хорошим, правдивым и интересным, то, быть может, нам удастся заманить в Пограничье прочитанной книги и других читателей. Но они тоже отправятся туда в одиночку и будут исследовать Пограничье самостоятельно — до тех пор, пока в свою очередь не вернутся и не расскажут нам о собственных странствиях. И может статься, они найдут там несравненные сокровища, которых мы не заметили, — или, наоборот, поразившие нас чудеса покажутся им банальными и не стоящими обсуждения.

Подобные различия в восприятии одной и той же книги нередко возникают между родителями и детьми. Ребенок вечер за вечером требует читать ему вслух одну и ту же книгу, а взрослому она до смерти надоела: кажется, из нее уже выжато все до последней капли.

— Послушай, солнышко, у меня есть такая замечательная книга! Называется «Война и мир». Может, попробуем лучше почитать ее?

— Нет! Нет! Я хочу опять «Веселого кролика»!

Какая-то магия Пограничья зовет их возвращаться снова и снова.

А теперь я сделаю внезапный поворот на девяносто градусов и расскажу о некоторых книгах, которые оказались важными лично для меня и в Пограничье которых мне особенно нравилось странствовать. Здесь очень важную роль играют иллюстрации. Лет тридцать назад, когда я только вступал на поприще романиста, в детском книгоиздании произошли прискорбные перемены: иллюстрировать детские романы стало немодно. Меня это глубоко огорчает — и, полагаю, не меня одного.

С одной стороны, стала гораздо более доступной цветная печать, благодаря чему появилось множество замечательных книг с картинками. Но с другой — издатели больше не приглашают к сотрудничеству художников-графиков, таких как Энтони Мейтленд, Фриц Вегнер, Робин Жак, Чарльз Кипинг или Виктор Амбруш, создававших черно-белые иллюстрации для книг Леона Гарфилда, Филиппы Пирс, Розмари Сатклифф и так далее. На мой взгляд, это очень печально.

Но как бы то ни было, мои любимые картинки к моим любимым книгам — это замечательные образы Пограничья. И, разумеется, они воздействуют иначе, чем слова. Они похожи на окна: мы можем заглянуть в такое окошко, можем опереться на подоконник и помечтать; можем открыть окно и выпустить свое воображение наружу, чтобы оно полетало, как птица, над теми пейзажами, которые нам подарила чья-то щедрая фантазия.

Вот обложка к одному из моих любимых романов Леона Гарфилда — к «Саду наслаждений». Это иллюстрация создана блестящим художником Фрицем Вегнером (мне всегда хотелось, чтобы когда-нибудь он украсил своими работами и мои книги). Поскольку мы говорим о Пограничье, то есть о пространстве пересечения между мной и книгой или картинкой, то я буду беззастенчиво субъективен: я расскажу о своей реакции на эту картинку и о том, за что я ее люблю.

Обложка книги «Сад наслаждений», иллюстрация Фрица Вегнера. См. также цветную вклейку

Итак, что мне тут нравится? Не считая всей этой восхитительно романтичной атмосферы (фонарики на деревьях, влюбленные на скамейках, оркестр на эстраде и так далее), мне нравится поразительное мастерство художника. Мне нравится невероятное разнообразие мелких деталей и движений. Вы только посмотрите, как Вегнер вырисовывает листья на деревьях — и не только на тех, что поближе к зрителю! Посмотрите на аркаду, изображенную на дальнем плане: парочки или целые компании сидят за столами, над головами у них горят фонарики, и каждый стол накрыт скатертью — какая милая деталь! Посмотрите на решетки шпалер между проемами аркады и обратите внимание, как отличается их фактура от штриховки, использованной для теней или для темного неба. Посмотрите на лиственный орнамент и флероны, украшающие псевдоготический павильон для оркестра; посмотрите, на восхитительно абсурдное сочетание ориентальных арок с протянувшейся над ними зубчатой стеной, и обратите внимание на то, какое разнообразие текстур воссоздает художник при помощи одного только пера и чернил: здесь и муслиновые платья, и бархатные пиджаки, и кора деревьев, и все это показано так убедительно, что не составляет труда вообразить, какими они окажутся на ощупь. А еще — посмотрите внимательно на самих персонажей: как они движутся или стоят, беседуя друг с другом или слушая музыку (особенно впечатляют молодые денди, щеголяющие стройными ляжками).

Вот как начинается сам роман:

К востоку от Клеркенуэлла, за стенами между Рэг-стрит и Нью-Призон-уок, лежит увеселительный Тутовый парк: шесть акров тенистых прогулочных дорожек, павильонов и беседок, обсаженных самшитом и терном и увитых лозами. С наступлением ночи сад открывает глаза: мерцают фонарики, развешанные на деревьях, и десятки мотыльков вьются и гибнут в тенистой зелени, воображая, что пьяны звездным светом…

До чего же повезло иллюстратору, которому дали поиграть с таким текстом! И до чего же повезло писателю, которому попался иллюстратор, не уступающий ему талантом!

Следующая иллюстрация создана другим художником, у которого таланта (я имею в виду художественный талант) не было вовсе. Артур Рэнсом — замечательный писатель; все его истории, начиная с самой первой книги, «Ласточки и амазонки», исключительно хороши, но, на мой взгляд, они потеряли бы в качестве, если бы их взялся иллюстрировать человек, умеющий рисовать, — кто-нибудь вроде Фрица Вегнера. Часть обаяния, присущего книгам Рэнсома, как раз и заключается в дилетантских, корявых, неуклюжих рисунках: без них было бы уже не то.

Посмотрите на эту картинку к его книге «Пикты и мученики». Да, Рэнсом понятия не имел, как работает плечо или, например, как выглядит дерево в нижней части, у самой земли, но, тем не менее, содержание его рисунков удивительным образом гармонирует с формой. И совершенно очевидно, что Рэнсом всей душой любит пейзажи, которые пытается перенести на бумагу. Его грубые, схематичные рисунки вот уже пятьдесят лет остаются частью моего личного Пограничья, и я бы не хотел изменить в них ни единого штриха.

Артур Рэнсом, иллюстрация из книги «Пикты и мученики»

Туве Янссон, напротив, не смогла бы провести корявую линию, даже если бы захотела. Туве Янссон — совершенно уникальное явление: другой такой нет и не будет. Необыкновенный, чарующий и даже смущающий своим очарованием мир, который она создала из образов финской земли и особенно моря, одновременно фантастичен и реалистически приземлен (или лучше сказать «приводнен»?). Все эти тысячи островков, которыми усеян Финский залив, выглядят в точности так, как у нее на рисунках. Не знаю, насколько важно приобщиться к атмосфере ее книг, когда ты еще мал (сам я обнаружил их в общественной библиотеке Баттерси, когда мне было девять), но стоит только проникнуться ею — и она остается с тобой на всю жизнь. Безвизовый въезд в мир муми-троллей открывается раз и навсегда.

Туве Янссон, иллюстрация из книги «Мемуары Муми-папы»

Следующая картинка — иллюстрация из детского французского романа Поля Берна «Сто миллионов франков», опубликованного в конце пятидесятых. Иллюстрации на самом деле не французские: их создал Ричард Кеннеди по заказу британского издательства Puffin. Но я этого не знал, когда впервые читал эту книгу, и мне было все равно. Она попалась мне примерно в том же возрасте, когда я влюбился в муми-троллей, или, может, позже на год-другой, и я просто не мог себе представить ничего более французского, чем эти рисунки.

Созданные Кеннеди образы парижских рабочих кварталов — все эти ветхие стены, покосившиеся крыши, рваные плакаты, подъемные краны, строительные площадки, обочины железных дорог, дымное небо, залатанные на скорую руку дома, — одним словом, вся эта атмосфера разрухи казалась необычайно волнующей и экзотичной. Я снова и снова разглядывал эти картинки мира, в общем-то не так уж и не похожего на мой (потому что Лондон в то время еще не залечил шрамы, оставшиеся от бомбардировок, и в моем районе тоже попадались полуразрушенные дома и проплешины в городской застройке, поросшие сорной травой и усыпанные ржавыми железками), но почему-то мир на картинках представлялся более насыщенным, и сексуальным, и не в пример более интересным.

Ричард Кеннеди, иллюстрация из книги «Сто миллионов франков»

И даже еще не сознавая, почему мне так нравится разглядывать эти рисунки, почему к ним хочется возвращаться снова и снова, я уже полюбил свободный и изящный стиль Ричарда Кеннеди — да, если угодно, грубоватый, но совсем по-другому, чем выстраданные тяжелым трудом рисунки Артура Рэнсома. В отличие от Рэнсома Кеннеди рисовал быстро и уверенно. И я точно знаю, что эту девочку с рисунков Кеннеди, снова попавшуюся мне на глаза сорок лет спустя, звали Лирой.

Я часто рассказывал людям об этом книге, и вот однажды кто-то решил показать мне, что она и вправду достойна всяческого восхищения, — и прислал мне экземпляр оригинального французского издания, в котором книга и называлась по-другому («Лошадь без головы»), и выглядела совсем иначе.

Пьер де Эй, иллюстрация к книге «Лошадь без головы»

Иллюстрации Пьера де Эя оказались неплохи, но я сомневаюсь, что в детстве они пленили бы меня так же, как рисунки Ричарда Кеннеди.

А вот кое-что совершенно в другом духе. Благодаря линогравюрам Дэниса Уоткинса-Питчфорда, более известного под псевдонимом «Би-Би», я узнал и полюбил те глухие уголки, где все еще жили последние гномы Англии. Это иллюстрация к его книге «Серые человечки»[61].

Би-Би был одним из величайших детских писателей-натуралистов; например, его «Брендонский лес» полон чудесных лирических описаний лесной природы, на лоне которой герои книги проводят целое лето. Можно возразить, что его талант был немного однобок, но честность и страсть, с которыми он пишет, искупают все. Лучшие его тексты пронизаны такой любовью к природе и в особенности к пейзажам английской глубинки, что остаться равнодушным просто невозможно.

Би-Би, иллюстрация к книге «Серые человечки»

И вот пока я говорил это, до меня вдруг дошло, что мое личное Пограничье действительно может сильно отличаться от того, которое знакомо многим другим читателям. Еще один пример истории, которая вызывает у меня сильный отклик, — «Медвежонок Руперт».

Альфред Бестолл начал рисовать и писать истории о Руперте в 30-е годы XX века и довольно скоро выработал собственную композицию комиксовой страницы, совершенно оригинальную и неизменно подразумевающую место для изящнейших и очаровательных воображаемых пейзажей. Эта композиция была очень узнаваемой (думаю, любой британец, который был ребенком в те времена, когда еще выходили комиксы о Руперте, до сих пор распознает ее с первого взгляда) и производила отличное впечатление — не в последнюю очередь потому, что на странице умещалось много информации.

Благодаря этому можно было читать историю несколькими разными способами, и это заставляло возвращаться к ней снова и снова. Но больше всего меня завораживали пейзажи. В них было полно всяких странностей: например, эти причудливые сооружения на столбиках, торчащие из моря, — не что иное, как тюремные камеры. Бестолл был настоящий фантазер: мне кажется, это слово как нельзя лучше передает неповторимую легкость, изящество и очарование его историй и картинок.

Альфред Бестолл, «Руперт кланяется королю». См. также цветную вклейку

Но пока я размышлял о Пограничье и думал, какие бы картинки показать вам для примера, я внезапно понял, что есть и такие детские книги, которые — при всех своих неоспоримых достоинствах и замечательных иллюстрациях — совершенно неинтересны с точки зрения пейзажа. Это не значит, что они мне не нравились или нравились меньше тех, о которых я сказал выше; нет, просто они были другими.

Литературная карьера Уильяма, героя книг Ричмал Кромптон, оказалась еще длиннее, чем у Руперта (и за все это время он не состарился ни на один день). Первым иллюстратором этой серии книг был Томас Генри, и именно он создал того вечно растрепанного мальчишку со сбитыми коленками, которым Уильям останется для нас навсегда. Генри, как и Ричмал Кромптон, очень интересовался людьми и с удовольствием изображал всевозможных детей и взрослых, с которыми сталкивался Уильям в своих приключениях, однако фон при этом оставался очень условным, почти непрорисованным. Редко от какой иллюстрации возникает ощущение, что перед нами — какое-то реальное место со своей особой атмосферой, своей глубокой и яркой индивидуальностью, вроде Парижа у Ричарда Кеннеди или Озерного края у Артура Рэнсома.

Томас Генри, иллюстрация из книги «И снова Уильям»

Кто-то, кому было больше нечем заняться, однажды попытался определить, где именно жила семья Уильяма. Опираясь на разные указания из самих историй — например, во сколько мистер Браун возвращался домой с работы, какие магазины имелись в городке и так далее, — этот исследователь пришел к выводу, что семейство Браунов проживало в Бромли. Мне это кажется не очень убедительным, но на самом деле Брауны могли жить где угодно. Это просто некая условная английская семья, принадлежащая к среднему классу. Просто ни Кромптон, ни Томас Генри не интересовались пейзажами, поэтому местность, в которой разворачиваются истории об Уильяме, не имеет особого значения.

Еще одна из самых моих любимых книжек и важная часть моего Пограничья — «Эмиль и сыщики».

Разумеется, приключения Эмиля происходят в Берлине, но по рисункам Вальтера Триера этого не скажешь, хотя они, вне всякого сомнения, чудесны. Выше я упоминал об особом, узнаваемом стиле разных иллюстраторов — о стиле Кеннеди, Вегнера, Туве Янссон. Так вот, стиль Вальтера Триера тоже узнается с первого взгляда — и он потрясающе живой и выразительный. Но эти дети, которых мы видим на рисунке, могли бы сидеть где угодно: фона нет вообще; комната, в которой они собрались, остается невидимой. Может быть, они в Аризоне. А может, на Луне. Но вы только посмотрите на эти линии! Какая лаконичность! Какое разнообразие! Какое изящество и остроумие! Как они рифмуются друг с другом! Вот — волосы на голове у мальчишки, вот — выпуклый бок кофейника, вот — спинка стула, вот — тени под столом… и все это изображено почти одинаковыми коротенькими штришками! При этом все персонажи выглядят по-разному, а между тем их на рисунке десять — целых десять! И все уместились за одним круглым столиком. Да, и еще — торт! Просто гениально.

«Пони-Шапочка бегала с огромным кофейником от одного к другому и разливала какао»

А еще посмотрите на репортеров на следующем рисунке. Каждый из них — совершенно особая личность. И посмотрите, как ловко Триер расположил их в пространстве: взгляд сам собой движется от Эмиля к редактору, сидящему за столом с сигарой в руке. Посмотрите, какими скупыми средствами изображается кабинет: настольная лампа и намек на какой-то аппарат вроде телефона. Может, это пишущая машинка или телетайп, неважно. Достаточно лишь намека, чтобы мы живо представили себе деловую и напряженную атмосферу в редакции современной газеты (ну, то есть газеты 30-х годов).

Вальтер Триер, «Репортеры засыпали Эмиля вопросами»

Но Вальтера Триера, так же как Томаса Генри, иллюстрировавшего книги об Уильяме, пейзаж и обстановка интересовали не сами по себе, а только как место, в котором что-то происходит; с таким же успехом можно было бы использовать театральные декорации. Эти истории интересны не пространствами, не местами, которые в них описываются, а людьми, которые действуют в них, движутся и говорят. На месте маленького городка Бромли с таким же успехом мог бы оказаться Андовер или Джеррард-Кросс; на месте большого города Берлина — Вена или Амстердам. А вот истории Артура Рэнсома совершенно немыслимы вне особой, уникальной обстановки, в которой они происходят, — вне пейзажей Озерного края с их озерами, болотами и огромными, безмолвными холмами, которые Рэнсом любил всей душой.

И мне хотелось бы понять, есть ли какое-то глубинное различие между двумя этими типами писателей, двумя типами иллюстраторов, двумя типами детских книг. Для авторов одного типа важны характер и действия персонажа, а обстановка более или менее случайна. Для другого типа обстановка и ландшафт — неотъемлемая часть истории: без них никакой истории попросту бы не получилось.

Думаю, нечто подобное имел в виду К. С. Льюис, когда писал о двух типах читателей: одних интересует только действие и напряжение, им нет дела до того, происходит ли история в Камелоте, на Марсе или в Лос-Анджелесе; для других же, к которым Льюис относил и себя, важнейшую часть удовольствия составляли вещи наподобие «снегоступов, дремучих лесов и имен, как из „Гайаваты“». Не могу найти эссе, в котором он это говорил, и не уверен, точно ли я цитирую, но по существу я полностью с ним согласен.

Что касается разницы между двумя типами книг, не могу сказать, глубинное это различие или поверхностное, и не знаю, насколько оно важно. Могу сказать лишь, что оно важно лично для меня, потому что мне интересно, как это устроено.

А теперь я опять сделаю крутой поворот и скажу несколько слов еще о двух иллюстраторах, один из которых — великолепный Питер Бейли, работавший с несколькими моими книгами.

Питер Бейли, «Лира» (слева) и «Лира знакомится с алетиометром» (справа). По заказу Folio Society. См. также цветную вклейку

Это две иллюстрации к изданию «Северного сияния», выпущенному издательством Folio Society, которое продолжало публиковать иллюстрированные книги даже после того, как большинство коммерческих, массовых издательств давно от этого отказалось. Когда я получил предложение насчет «Темных начал» из Folio Society, я очень обрадовался — и не в последнюю очередь потому, что у меня появился еще один шанс увидеть свои книги с иллюстрациями Питера Бейли. К тому времени он уже проиллюстрировал четыре моих сказки, и я был в совершенном восторге от его работы, но одно дело — короткие истории, а другое — целая трилогия. На этих рисунках мы видим Лиру в начальной сцене «Северного сияния» и Лиру, которая впервые увидела алетиометр и пытается в нем разобраться. На мой взгляд, Питеру замечательно удается передать и характер Лиры, и обстановку, в которой она находится.

И последние три рисунка, которые я хочу вам показать, — мои собственные. Когда «Северное сияние» готовили к печати, издатель предложил мне сделать заставку — особый декоративный элемент в начале каждой главы. Мне удалось убедить его, что все заставки должны быть разными и, более того, что я нарисую их сам. Я, конечно, не художник, но предполагалось, что в печатном виде заставки будут совсем крошечными, так что я все равно бы ничего не испортил. Поэкспериментировав немного, я подобрал подходящий размер для исходных рисунков — квадрат шесть на шесть дюймов — и графический стиль, основанный на сплошных пятнах черного и белого цвета, которые уж наверняка не потерялись бы при печати (я знал, что в книге эти заставки будут не крупнее почтовой марки, а бумага предполагалась довольно дешевая и грубая, так что слишком тонкие линии на ней бы просто не пропечатались). Эти заставки — тоже разновидность Пограничья, только на сей раз — между книгой и ее автором.

Филип Пулман, иллюстрации к 14-й и 21-й главам «Северного сияния»

А вот так выглядела последняя из заставок к «Северному сиянию».

На нее ушла целая вечность — я перепробовал сотни вариантов, пока, наконец, лицо Лиры не получилось более или менее правильным. Лира смотрит вверх, на раскрывающуюся у нее над головой Вселенную; она дивится этому невероятному зрелищу и одновременно боится того, что ей теперь предстоит сделать, но твердо знает, что совершит это во что бы то ни стало… Я постарался отразить эти чувства в ее лице, и, по-моему, у меня получилось. Но самое главное — то, чего на этом рисунке нет. Все предыдущие заставки были в рамках. А эта — нет. Все преграды сокрушены, границ больше нет, Вселенная распахнулась во всю ширь: Лира вырвалась из клетки.

Ну и в заключение — самый последний рисунок. Как можно было выразить тему последней главы «Янтарного телескопа», в которой Лире приходится расстаться с Уиллом? Они прощаются друг с другом в оксфордском Ботаническом саду, и я пошел туда, чтобы нарисовать эту последнюю заставку, но ничего не получалось. В конце концов я решил, что слишком буквальный рисунок тут не годится — ведь эта глава, в сущности, не о каком-то месте или пространстве, а о любви и утрате. Так что для нее лучше подойдет более абстрактная, чисто символическая заставка.

Филип Пулман, иллюстрация к 38-й главе «Янтарного телескопа»

Разумеется, можно было бы нарисовать куда изящнее (Фриц Вегнер несомненно справился бы с этой задачей), но что вышло, то вышло. Лира и Уилл связаны любовью, но им придется навсегда отвернуться друг от друга. Выразить это можно было только с помощью эмблемы, что я и сделал. Этим я завершил трилогию — и, по-моему, стоит этим же завершить свою речь.

С этой речью Филип Пулман выступил в Эксетерском университете 21 января 2010 года.

Если бы в молодости я научился рисовать как следует, то, вероятно, стал бы создавать комиксы или иллюстрировать книги других писателей. Мне очень нравится все, что связано с рисованием, — карандаши, бумага, чернила и так далее, — но я осознаю, что мои возможности ограничены. Кроме того, если бы мне пришлось заниматься рисованием для заработка, а не для развлечения, вполне возможно, оно бы мне разонравилось. А может, и нет.

Оливер Твист

Предисловие

Об энергии, убийстве, благовидности, мелодраме и мифе

Энергичность, чистая, ничем не ограниченная сила и мощь. Энергия столь изобильная, что от нее летят искры живого веселья и случаются спонтанные возгорания. У Диккенса множество неоспоримых достоинств (хотя есть ряд качеств, которых ему недостает), но больше всего в нем именно этой изначальной энергии во всех ее проявлениях.

Представьте себе молодого двадцатичетырехлетнего писателя в 1836 году. Он как раз переживает первый большой успех — «Записки Пиквикского клуба». Ему только что предложили возглавить новый ежемесячный журнал «Альманах Бентли», и он согласился давать в каждый выпуск по шестнадцать страниц нового материала (не уточняя, какого рода материал это должен быть), хотя уже договорился с одним издателем на трехтомный роман и с другим — сразу на два, того же объема. И это не считая еще двенадцати выпусков «Пиквика», продолжения серии «Очерки Боза» и либретто комической оперетты «Сельские кокетки».

Да и какая разница? Разумеется, он в состоянии написать шестнадцать дополнительных страниц в месяц. Диккенс подписывает контракт и приступает к работе. Первый его творческий взнос — рассказ в жанре фарса. Так вышло, что и первый выпуск «Альманаха Бентли» и сын писателя появляются на свет в одну и ту же неделю, что, скорее всего, лишь добавляет новоиспеченному отцу энергии и пришпоривает его фантазию. Что, если некое дитя рождается при таинственных обстоятельствах?… И его мать, хранящая некий секрет, сразу же умирает?… И возможно даже, все это происходит в работном доме?…

Нетрудно себе представить, как привлекательна была эта тема для молодого Диккенса. «Пиквик» имел широко и жизнерадостно комический характер. Эта новая история могла сыграть совершенно другую ноту — темную, мрачную и мелодраматичную и даже использовать самый жуткий и отвратительный мотив из всех — убийство. (В возрасте пяти лет юный Диккенс был страшно увлечен и напуган историями про Капитана Душегуба, которые рассказывала ему нянька. Отчасти это перемешанное с ужасом восхищение сопровождало его долгие годы — возможно, до самого конца жизни.)

Новый сюжет для писателя — то же, что новая краска для живописца. Что с ней можно сделать? Как она будет смотреться с той, другой краской, которую мы открыли в прошлый раз? Комедия и убийство бок о бок, в одной и той же истории — сработают ли они? Мало что в жизни сравнится с ощущением, что совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки бродит новая история, еще почти не различимая, но такая близкая. Двадцатичетырехлетний Диккенс, должно быть, чувствовал, как все его нутро тянется к ней, будто магнит к стальному пруту.

И вот в январе 1837 года он приступил к работе и некоторое время писал по кругу и попеременно сразу два романа. Первые две недели месяца он занимался «Оливером Твистом», а вторые — «Пиквикским клубом». К ноябрю того же года «Пиквик» подошел к концу, а три месяца спустя, после нескольких других коротких произведений, Диккенс начал свой следующий роман, «Николас Никльби», и теперь уже работал по очереди над ним и «Оливером».

С тех пор все его романы писались и публиковались в формате сериала. В отличие от других новеллистов Диккенс не писал всю историю до конца, чтобы затем выпускать по частям: нет, он именно работал и параллельно знакомил мир с результатами работы. За шесть месяцев до того, как сериализация «Оливера Твиста» добралась до финала, на лондонской сцене уже игрались параллельно две ее адаптации. Впрочем, как сказал сам автор в письме к одному театральному деятелю: «Никто не может знать, что я намерен сделать со своими персонажами, так как я сам пока этого не знаю».

Конечно, в этой ремарке сквозит некое лицемерие. Известно, что позже, на следующем этапе своей карьеры (во времена «Холодного дома», написанного в 1852 г.) Диккенс вел подробные записи по композиции текущей работы, но это все равно не отменяет атмосферы юношеской импровизации, которой проникнут «Оливер Твист». Родственник писателя Генри Бернетт вспоминал один вечер, когда они с женой пришли с визитом к миссис Диккенс. Чарльз присоединился к ним во время беседы, но сел отдельно за маленький столик — писать. «Время от времени он вставлял какую-нибудь забавную реплику — при этом перо его продолжало стремительно скакать по бумаге. Было так интересно украдкой наблюдать, как разум и мускулы работают (или, если угодно, играют) заодно, роняя на бумагу все новые и новые мысли».

Видно ли это в законченном тексте? Возможно, при более обдуманном подходе автор бы меньше полагался на совпадения как средство продвижения сюжета. Взять хотя бы упражнения Оливера в карманном воровстве в компании Ловкого Плута. Насколько вероятно, чтобы первая же их жертва оказалась старейшим другом покойного папеньки Оливера?

Иллюстрации Джорджа Крукшенка «Оливер просит добавки»

Иллюстрации Джорджа Крукшенка «Феджин в камере смертников» (слева)

Или вот, скажем, экспедиция в Чертси. В радиусе тридцати миль от Лондона расположены тысячи домов с более чем соблазнительным столовым серебром. Но именно сюда устремляется Билл Сайкс, и именно здесь в Оливера стреляют и ранят, после чего его берут под опеку обитающие там добрые женщины. Насколько правдоподобно, что одна из них непременно окажется сестрой покойной маменьки главного героя?

Ответ — крайне маловероятно и совершенно неправдоподобно. Совпадения бывают и в реальной жизни, но пользоваться ими как приемом настолько беспардонно — значит растягивать достоверность далеко за пределы возможного. Но возникает и куда более важный вопрос: а так ли уж это важно? Проявляющаяся здесь художественная модель, возможно, стоит того, чтобы пожертвовать ради нее достоверностью. Оливер внутренне борется с каждым преступлением, в которое его втягивают, и всякий раз оказывается, что жертва имеет самое непосредственное отношение к его собственной никому не известной истории — к нему лично. Агенты зла и порока снова и снова вовлекают мальчика в события, угрожающие его душевной целостности, и каждый раз эта самая целостность наносит ответный удар и спасает его. Лишь позднее мы узнаем, что за всем этим скрыто: сводный брат Оливера, зловещий Монкс, намеренно пытается его испортить. И это только символично, что все преступления специально задуманы так, чтобы причинить вред персонажам его личной истории.

Впрочем, на этом совпадения не заканчиваются. Возьмем главу сорок вторую, где в повествование возвращаются Ноэ Клейпол и Шарлотт. Кругом десятки пабов, куда можно зайти освежиться, — какова вероятность попасть именно в тот, где их обнаружит злодей Феджин? («Изо всех питейных заведений во всех городах всего мира…»)

Но хотя от такого хода впору вздернуть брови, когда видишь его на печатной странице, он произведет совершенно иное впечатление в обрамлении арки просцениума, залитый бледным театральным светом. Я уже упоминал ранние сценические адаптации «Оливера Твиста», и в этом контексте ремарка, сделанная Диккенсом через двадцать лет после окончания романа, очень хорошо иллюстрирует его подход к сочинительству. В речи к Королевскому театральному фонду в 1858 году он сказал: «Всякий автор художественной литературы, даже не выбирая драматическую форму, пишет в конечном итоге все равно для сцены».

Всю жизнь Диккенса влекло к театру. Он участвовал в любительских постановках, дружил с профессиональными актерами, публично — и чрезвычайно выразительно — читал собственные произведения. Все это свидетельствует о его большой любви к сцене. Нас здесь занимает то, как влияло это страстное увлечение на способ, которым Диккенс рассказывал свои истории. Он с завидным постоянством придумывал сцены и персонажей, чьи блеск и сила (или, вернее, преувеличенность и шум) требуют кромешной тьмы и резкого света прожекторов, подмостков и зала, полного зрителей, чтобы раскрыться полностью и произвести наибольшее впечатление.

Частично это вопрос пространства и масштаба: чтобы их было видно издалека, все сценические приемы должны быть достаточно широки и крупны — так что с близкого расстояния они могут показаться довольно грубыми. В этом, я думаю, и кроется причина специфического диккенсовского мелодраматизма. Его истории требуют яркого света, глубокого мрака и значительной громкости, чтобы события и участвующие в них люди были видны самому дальнему зрителю на последнем ряду. И его колоссальная энергия была вполне под стать этой задаче. Отсюда и драматический колорит таких сцен, как та, например, где Оливер просит добавки, или где мальчики практикуются в карманных кражах под руководством Феджина, или где убивают Нэнси.

Дальше Диккенс фактически писал для средства передачи информации, которое на тот момент еще не существовало: для кино. Первая глава «Холодного дома» или ужин в доме Венирингов из «Нашего общего друга» представляют собой почти полноценные сценарии вкупе с углами камеры и режиссерскими ремарками — всё в очень подходящем к ситуации настоящем времени. Одна выразительная деталь доказывает, что мы находимся в мире кинематографа, а не театра: Диккенс проявляет себя здесь как мастер «наезда», крупного плана (дым в чашке шкиперской трубки в «Холодном доме»; мятый воротник сорочки мистера Подснепа в «Нашем общем друге»). На сцене крупных планов не бывает. По мере того, как рос его писательский опыт, драматические эффекты у Диккенса становились все богаче и утонченнее, но они всегда подчинялись единственной цели: заставить зрителя увидеть.

В «Оливере Твисте», несмотря на всю его выразительную силу, все еще встречается некоторая авторская неловкость, когда дело доходит до мастерства режиссера-постановщика. В главе тридцать девятой есть такой неуклюжий момент — во время сцены между Феджином и Нэнси. Входит Монкс и требует поговорить с Феджином наедине; они уходят наверх. Перепуганная и желающая раскрыть тайну Нэнси поднимается за ними по лестнице как можно тише и неслышнее и теряется в царящем на втором этаже мраке. Нас приглашают последовать за ней? Нет. Автор оставляет зрителя глазеть на голую, лишенную актеров сцену. Комната остается пустой целую четверть часа или даже больше, после чего девушка возвращается назад той же бесплотной походкой. Почему Диккенс бросает нас в комнате, где ровным счетом ничего не происходит, хотя прекрасно мог бы взять наверх, к Нэнси, и дать подслушать что-нибудь важное? Да просто потому, что читателю еще рано узнавать то, что узнала она. Однако, как бы там ни было, — пустая комната! На целую четверть часа! Возможно, писатель отвлекся и его внимание уплыло куда-то еще. Возможно, посреди абзаца к нему зашел родственник.

Помимо размашистой мелодрамы и крупных эффектов неистощимая энергия Диккенса порождает еще и россыпь крошечных деталей поведения, мельчайших событий, которые, кажется, капают с конца его пера и обретают жизнь в то мгновение, когда оно касается бумаги. Вот униженный мистер Бамбл рассеянно и автоматически дает в ухо мальчику, открывшему перед ним ворота; вот пес Сайкса виляет перед ним хвостом, хотя прекрасно чувствует, что Сайкс хочет его убить; вот Нэнси наклоняется поцеловать уста одурманенного Сайкса, перед тем как уйти и выдать Монкса Розе; вот Сайкс после убийства возвращается на остров Джекоба:

Он положил руку на спинку стула, стоявшего посреди комнаты, но, когда собирался опуститься на него, вздрогнул и, бросив взгляд через плечо, придвинул стул к стене — так близко, как только мог, — придвинул вплотную и сел[62].

Сайкс трет стулом об стену, словно пытаясь стереть призрак Нэнси, — кто смог бы хладнокровно и заранее придумать такую подробность? Вряд ли что-нибудь могло бы с большей живостью передать весь ужас сцены. Стремительность и энергичность ее столь велики, что создается впечатление, будто Диккенс написал ее спонтанно, с ходу, как только его подвело к ней развитие сюжета.

Когда в первом издании книги, где она только-только открывает себя миру, есть иллюстрации, на них всегда стоит обращать внимание, так как текст явно писался с учетом того, что на странице помимо слов будут еще и картинки. В случае с «Оливером Твистом» художником выступил Джордж Крукшенк, уже проиллюстрировавший несколько «Очерков Боза» и ставший другом писателя. Потом, позже, они поссорились и дружба сошла на нет. Когда Диккенс умер, Крукшенк начал утверждать, что это он придумал Оливера Твиста и подарил писателю сюжет и героев, а вовсе не наоборот. Эта версия событий представляется мне маловероятной, но как бы все ни было на самом деле, известно, что Крукшенк работал над «Оливером Твистом» в тесном сотрудничестве с Диккенсом.

Результатом стала серия иллюстраций, практически не уступавших слову в живости и запоминаемости. Жилистый, тонкий штрих Крукшенка вьется в темноте, извлекая на свет разнообразные гротески. У художника дар выбирать в сюжете самые выразительные моменты и выводить их на сцену во всей красе, которая, как и сама проза, зависит именно от деталей. Обратите внимание на взгляды персонажей на картинке, где Оливер просит добавки: вытаращенные глаза семерых мальчиков (один из них изображен спиной и отчаянно пытается тем временем переправить остатки содержимого своей миски в рот); ужас на лице мистера Бамбла, чья голова выделяется на фоне более светлого фрагмента стены.

Или положение тела Феджина в камере смертников: он в отчаянии грызет пальцы одной руки, а вторую прижимает к груди: колени его тесно сдвинуты, пятки, кажется, оторваны от пола, словно он беспомощно и бессознательно репетирует то, что случится завтра утром.

Или вот перед нами пес Сайкса, который не хочет подходить к хозяину, потому что тот его утопит, — есть ли на свете более жалкое создание, чем бедняга Фонарик? Хвост его поджат между задних лап, а одна передняя поднята не то для защиты, не то в мольбе, а Сайкс в это время прячет за спиной камень и платок.

Первые читатели «Оливера Твиста» воспринимали картинки и слова одновременно, так что они с самого начала оказались неразделимы для публики. Кинорежиссер Майкл Пауэлл («Красные башмачки», «Вопрос жизни и смерти») понимал важность соединения слов и картинок в популярной художественной культуре. Он утверждал, что «немые фильмы, звуковые фильмы, цветные фильмы, телевидение, видеозаписи и все прочие аудиовизуальные изобретения следующих девяноста лет восходят к иллюстрациям Сидни Пэджета к рассказам Конана Дойла о Шерлоке Холмсе, издававшимся в The Strand Magazine. Картинки вместе с текстом создали бессмертный фольклорный образ».

Думаю, это чистая правда, но Дойл и Пэджет не первыми выступили с таким творческим сотрудничеством, очаровавшим воображение публики. За шестьдесят лет до Шерлока Холмса «Оливер Твист» обрел такую же двойную жизнь благодаря Диккенсу и его художнику, и с тех пор всякий раз представляя себе Билла Сайкса, Феджина, мистера Бамбла или Ловкого Плута, мы видим персонажей Крукшенка, и именно его образность стоит за каждой театральной или киноадаптацией диккенсовского материала.

Роман мгновенно стал невероятно популярным. Молодой сенсационный автор «Пиквикского клуба» оказался не просто гением-однодневкой, но писателем поистине широко репертуара, недюжинной энергии и бесконечной изобретательности.

Как чудесно было читать все это в те времена, когда «Пиквик» близился к завершению, «Оливер Твист» выходил регулярно каждый месяц, а «Николас Никльби» только начинался! С тех пор Диккенс пользовался постоянной, неослабевающей любовью публики — возможно, как ни один другой писатель до или после него.

Иллюстрация Джорджа Крукшенка «Сайкс пытается убить свою собаку»

И почти не будет преувеличением сказать, что именно «Оливер Твист» и убил его тридцать лет спустя. В последние несколько лет жизни Диккенс все больше тяготел к непосредственному общению с аудиторией: публичные чтения текстов стали для него источником не только заработка, но и своеобразной психологической подпитки. Аплодисменты, смех, слезы, похвалы, которыми его осыпали, даже вскрики ужаса и обмороки, — все это снова и снова влекло его на сцену, на свет рампы.

В 1868 году он выбрал для чтения сцену убийства Нэнси из «Оливера Твиста». Сын и друзья, зная, какое скверное действие этот эпизод оказывает на состояние его ума и тела, уговаривали писателя отказаться от этой затеи, но он настоял на своем. Возможно, так Диккенс изгонял детские страхи перед Капитаном Душегубом или пестовал некую подсознательную страсть, об истоках которой нам теперь остается только гадать… В общем, он отыграл эту сцену с таким неистовством, чтобы не сказать безумием, что не только перепугал аудиторию, но и серьезно подорвал собственные силы. Через полтора года его не стало.

Но книга продолжает жить — такая же энергичная и здоровая, как всегда. И даже более, чем всегда, — потому что подобно немногим другим персонажам мировой романистики (воюющему с мельницами Дон Кихоту; Хитклифу и Кэти на пустоши; капитану Ахаву в безумной погоне за белым китом; Доктору Джекилу, пьющему зелье, которое превратит его в мистера Хайда), юный Оливер Твист, который просит добавки, уже вышел за пределы литературы как таковой и вступил в царство мифа.

Это эссе было впервые опубликовано в качестве введения к изданию «Оливера Твиста» в серии «Современная библиотека», 2001 г.

Ни одно издание Диккенса не должно обходиться без иллюстраций. То же самое можно сказать о большинстве книг XIX века — и в особенности о «Ярмарке тщеславия», которую проиллюстрировал сам Теккерей. Его рисунки часто опровергают или тонко комментируют то, что рассказывают слова. Любая критика, оставляющая без внимания картинки, не выполняет своей непосредственной задачи.

Притворимся, будто…

Романы, фильмы и театр

Об историях и разных формах историй: буквальной, метафорической и магической

Однажды я услышал от Кристофера Хэмптона очень интересную мысль о романе, театре и кино. Он сказал, что роман имеет гораздо больше общего с фильмом, чем со спектаклем, и основная причина тому — «наезд», крупный план. Писатель и кинорежиссер могут смотреть куда угодно и как угодно близко, а мы при этом смотрим их глазами. У каждого зрителя в театральном зале при этом фиксированное расстояние до сцены и сократить его никак не возможно. В театре крупных планов не бывает.

Для рассказываемой истории эта разница очень важна — как и для ее адаптаций. В некотором смысле романы с большей легкостью адаптируются для экрана, чем для сцены, особенно те, что написаны в последнюю сотню лет, с тех пор как кино и его беглый, подвижный, быстро говорящий и резко умолкающий нарратив начал влиять на наше восприятие того, как работают истории.

Но стоит ли вообще перекладывать истории одного вида искусства для другого? Не получается ли у нас при этом история из вторых рук, продукт второй свежести?

Некоторые относятся к этому вопросу весьма сурово. Ряд критиков во главе с почтенным Майклом Биллингтоном, пишущим о театре для газеты The Guardian, не одобряют адаптаций, предпочитая, чтобы для сцены писались новые пьесы, а не адаптировались старые книги. Проблема в том, что сам театр куда менее рафинирован, чем ревнители его чистоты и благородства. Он всегда охотно заимствовал любые хорошие истории, попадавшиеся ему на пути. Одним из любимых источников был, например, Диккенс. «Оливер Твист» шел на лондонских подмостках параллельно в двух адаптациях еще до того, как ежемесячная сериализация романа подошла к концу.

Сегодня само собой разумеется, что если роман был успешен, за ним вскоре должна последовать экранизация. Специфика взаимоотношений между литературой и кино уже стала общим местом: понятно, что лучшие фильмы нередко получаются из очень посредственных книг, что экранизировать рассказы лучше, чем романы, и что модель киностудии Merchant Ivory — «наше наследие» — единственный достойный способ снимать английскую классику. И особенно та тенденция, что экранизация очень любимого публикой романа непременно многих разочарует, потому что она так не выглядела, а он этого никогда не говорил, а еще они выкинули из сценария моего любимого персонажа и зачем-то перенесли действие из Вулверхэмптона в Сан-Франциско, и вдобавок изменили финал. Все это о книгах и кино мы с вами хорошо знаем.

Из-за всесилья кинематографа романы теперь куда реже добираются до сцены. Когда это все-таки происходит, они привлекают много внимания и публика гораздо пристальнее следит за процессом, особенно когда дело происходит в субсидируемом театре.

Отчасти это, конечно, вопрос социального бухгалтерского учета: разумно ли расходуются общественные деньги? Стоит ли налогоплательщикам поддерживать новую работу, когда можно продолжать крутить старую? Тот факт, что романы адаптируются для сцены в основном когда они уже популярны и успешны, только усиливает эту тенденцию. Никто не торопится инсценировать истории, которые публике уже точно не понравились. Один из аргументов против постановки бестселлеров на субсидируемой сцене состоит в том, что коммерческий театр лучше подходит для такого рода спектаклей, так как этим книгам не нужен еще один шанс принести автору кучу денег. Аргумент за таков: общественные деньги стоит тратить на истории, которые публике уже совершенно точно понравились, а не на высоколобое искусство, интересное только самопровозглашенной элите. Этот спор идет уже так давно, что машинку можно завести, и она будет крутиться сама по себе, до бесконечности.

С детскими книгами ситуация несколько иная. Здесь иногда играет аргумент качества: хорошо, когда дети знакомятся с классическими историями вроде «Острова сокровищ», «Льва, колдуньи и платяного шкафа» или «Тайного сада», поэтому их надо адаптировать для сцены, ведь если детям понравится постановка, они смогут потом прочитать и книгу — или хотя бы продемонстрировать поверхностное знакомство с ней в школьных домашних заданиях и на экзаменах. Ценность здесь, иными словами, чисто образовательная. Пьеса в таком случае оказывается не местом назначения, а всего лишь дорожным указателем: истинная ценность и важность опыта не в ней, а где-то там, дальше.

Качественный подход ставит спектакль выше фильма. Поход в кино дешевле и случается чаще, чем поход в театр. Манеры тоже имеют значение. В театре люди ведут себя достойнее, чем в кино: не рассыпают вокруг попкорн, не разговаривают во весь голос, не закидывают ноги на спинку стоящего впереди кресла. Если вовремя приучить детей к театру, есть шанс, что их манеры станут лучше.

Я всецело за улучшение детских манер и уверен, что к образованию нужно подходить очень тщательно. Проблема с привлечением театра к решению этой задачи только в том, что вообще-то это — не задача театра. Я думаю, что театр должен заниматься тем, что у него лучше всего получается, — что может делать только он. Дабы понять, что же это такое, обратимся к еще одному различию между сценой и экраном: экран буквален, а сцена метафорична. В эпоху компьютерного волшебства и спецэффектов это может звучать парадоксально, но кино — по большей части реалистичный художественный инструмент. И когда нужно воспроизвести что-нибудь буквально и точно, экран оставит сцену далеко позади.

Вот вам пример из «Темных начал». Если я покажу в книге деймона, превращающегося из кошки в змею, или гигантского медведя в доспехах, или десять тысяч ведьм, летящих по небу Арктики, кино сможет именно это и воспроизвести — очень точно и во всех подробностях. У театра этого не получится.

Зато театр побьет кино в силе метафоры и работы со зрительской фантазией. Кукла с фонарем внутри представляет живого деймона; при известном воображении нетрудно представить себе, что когда свет меркнет и потом гаснет, деймон умирает. Кукла двигается не сама, а при помощи кукловода. Оденьте кукловода в черное, закройте ему лицо черной маской, и мы сможем поверить — не в то, что он невидим, а в то, что он «невидим». Лодка появляется из темноты на платформе, медленно опускающейся на сцену, и поворачивается так, что становится видно лицо лодочника: немного фантазии, и мы увидим, как она скользит к нам по черному зеркалу вод. В театре нам приходится притворяться, и более того, притворяться всем вместе. С современными видео и DVD опыт общения с фильмом переживается уже не в большом общем пространстве, а в частном порядке. Но упаковать театр и взять его с собой домой при всем желании не удастся. В театр надо идти и делить его с другими. И, оказавшись там, придется волей-неволей сидеть в темноте, вести себя тихо и всем вместе работать с воображением.

Короче говоря, театр лучше и сильнее всего в том, чтобы рассказывать истории с помощью магии, ритуала, волшебных чар. Это происходит далеко не всегда. Бывает, что пьеса не работает или могла бы сработать, но в пространстве поменьше или просто в другом — но, увы, не в том, в котором ее дают; бывает, что актеры устали или упали духом, и играют в итоге поверхностно или небрежно. Иногда и аудитория оказывается неспособна исполнить свою роль и сидит в зале, излучая глухую враждебность и не обеспечивая артистам никакой отдачи.

Но когда все работает хорошо, между зрителями и спектаклем происходит что-то таинственное, мистическое — и это явление никак не сводится к сумме составных частей. Оно может родиться и из фантастики, и из самого дотошного реализма — оно случается на спектаклях и по Эдмону Ростану, и по Бернарду Шоу, и с оригинальными пьесами, и с адаптациями. Что-то происходит, и все вокруг преображается. Можно назвать это научным термином «возникновение», а можно старомодным словом «колдовство», но как ни назови, бесполезно даже пытаться объяснить этот феномен тем, кому требуется функциональное оправдание всему сущему, кто видит ценность только в том, что приносит деньги или помогает сдавать экзамены. Они все равно никогда не поймут. Если хотите убедить их, вам придется подыскать другой язык.

И вот это странное и необъяснимое явление и есть суть и цель театра. Вот за этим он нам и нужен.

Это эссе впервые было опубликовано в газете The Guardian 24 ноября 2004 года, когда в лондонском Национальном театре как раз шли репетиции «Темных начал», а в театре «Лирик Хаммерсмит» вот-вот должна была пойти «Дочь изобретателя фейерверков».

Школам следует водить детей в театр, и этот вид деятельности нужно субсидировать. У детей должна быть возможность играть в молодежном театре рядом с домом и изучать театральное дело во всех его аспектах. И это тоже нужно субсидировать на государственном уровне. Всё это не роскошь, а необходимый элемент нашего благополучия.

«Дочь изобретателя фейерверков» на сцене

История истории

О том, как история стала пьесой, потом книгой, а потом снова пьесой

Очень-очень давно, когда я еще работал учителем, я каждый год писал по пьесе, чтобы ставить у себя в школе. Предполагалось, что это делается для учеников, — но на самом деле я писал для себя. Работа над материалом начиналась обычно в конце лета и зависела от того, какая атмосфера мне была нужна к концу осеннего семестра. В один год это была готика: демонический охотник, мрачный замок, пещеры в заснеженном лесу; в другой — викторианские грошовые ужасы с улицами, окутанными туманом, опиумными притонами и невыразимыми злодействами; в третий — «Тысяча и одна ночь» и птица с волшебным пером.

Каждый год я добавлял какой-нибудь новый театральный прием: интерлюдию с теневыми куклами; декорации, нарисованные на прозрачной ткани, которые волшебным образом исчезали, если поднять прожектора сзади и опустить спереди; ветродуй, который создает настоящую бурю.

И вот как-то раз я захотел использовать фейерверки. Вообще-то это нельзя — по крайней мере, не в школьном спектакле и не в помещении. В конце концов, есть же правила пожарной безопасности. Но я все равно хотел фейерверков. Ярких огней, сверкающих ракет, грохота и… индонезийской музыки! Гонгов, ксилофонов — и непременно танцев, масок — и слона! Да, мне был просто необходим слон!

И я все это сделал. Пьеса тогда называлась совсем не «Дочь изобретателя фейерверков». Давным-давно, в какой-то библиотеке я видел эскизы декораций для некой пьесы под названием «Сиамский слон, или Огненный демон». Ее написал Уильям Монкриф, драматург первой половины XIX века. Самый успешный его опус назывался «Водопад на Ганге» — и у него на сцене был самый настоящий водопад. Умели в ту эпоху ставить пьесы, что и говорить. Не уверен, что «Сиамского слона» вообще опубликовали — во всяком случае, найти текст пьесы мне так и не удалось, но то, что я запомнил из сценографии, мне очень понравилось. Огонь, скалы, экзотические танцовщицы — думаю, эти образы тоже сыграли свою роль, когда я решил, что хочу пьесу с фейерверками. И вот я решил написать ее под стать этому пышному названию — «Сиамский слон, или Огненный демон».

Для начала нужно было нащупать сюжет, в котором нашлось бы место и слону, и демону. А это в свою очередь означало, что нужно придумать огненного демона и разобраться, что он мог бы делать в этой истории. Некоторое время я крутил в голове эту идею, а потом отложил и занялся слоном. Я слыхал о знаменитых белых слонах из Сиама и о том, что король дарил их тем, кого хотел уничтожить. Этих редких и величественных животных было так дорого кормить и содержать, что несчастная жертва королевской милости просто-напросто разорялась. Итак, что же, спрашивается, мне делать на сцене с белым слоном?

Мысль пришла почти сразу: граффити. Так много пустого белого пространства — это же очень соблазнительно. Если слона поручат заботам какого-нибудь гадкого мальчишки, он вполне может брать с других гадких мальчишек деньги за возможность написать у слона на боку что-нибудь вроде «БАНГКОК — ЧЕМПИОН!» или «ЧАНЬ + ЛОТОСОВЫЙ БУТОН = ЛЮБОВЬ». А слон, предположим, — натура тонкая, артистическая, и его это ужасно расстраивает… что может быть лучше?

Так, со слоном разобрались. Оставался еще огненный демон — достаточно важная особа, чтобы писать его имя с большой буквы. С Огненным Демоном можно будет от души порезвиться с танцами, масками и, возможно, даже какой-нибудь пиротехникой. (Человек, которого я каждый год нанимал для сценических эффектов, всегда охотно рассказывал, что у них в цеху появилось новенького, а я охотно пользовался его идеями. Большая часть бюджета постановки уходила именно на это. Мы с ним отлично ладили.) Пусть Огненный Демон у меня будет богом огня. Кому-нибудь придется отправиться к нему в пещеру и пройти сквозь пламя. Так, а откуда у него вдруг взялась пещера? Ну, честно говоря, мне просто нравится это слово, и я стараюсь вставлять его куда только могу. В общем, ему была просто необходима пещера — и, естественно, в вулкане. Из всего этого как-то сами собой вытекали фейерверки… кому-то нужно что-то, чтобы делать фейерверки — но что? Какая-то особенная вещь, которую можно получить только у Огненного Демона…

Вот история и начала собираться. Однако первая Лила была вовсе не дочкой изобретателя фейерверков — она была принцессой, дочерью короля, который отдал ее в учение Лалчанду, мастеру по фейерверкам. Все это, конечно, под большим секретом, потому как принцессам не полагается заниматься всякими интересными делами вроде изготовления фейерверков, и если бы это вдруг открылось, их с Лалчандом обоих ждала бы смерть. (Там еще был вечно жалующийся палач с огромным топором. «Куда мне их столько!» — протестовал он, когда ему велели казнить банду Рамбаши.)

Побочная сюжетная линия включала нашествие врагов, задуманное королевой Китая, насколько я сейчас помню. Впрочем, нужна она была исключительно для того, чтобы оправдать гигантское побоище с участием пирогов с кремом в финале.

Музыка тоже была очень важна. Я хотел целый индонезийский оркестр-гамелан — какая разница, что музыка эта не тайская и даже не китайская? Белые слоны вообще-то тоже не разговаривают. Мне нужны были гонги и барабаны, и я твердо намеревался их раздобыть. Мой друг, Тони Диксон, блестящий инженер, соорудил нам квазигамелан из автомобильных дисков и отрезков стальных и медных труб, а его жена Рейчел, преподававшая музыку в школе, написала саундтрек. Конструкция вышла такая хорошая, что мы установили ее на сцене, одели музыкантов в костюмы и превратили их во что-то вроде греческого хора, который попеременно строил то изумленные, то одобряющие, то веселые, то угрожающие рожи — в зависимости от того, что требовалось по сюжету.

И маски! Я никому не позволил заниматься масками и приберег все удовольствие для себя. Богиню Изумрудного озера я изготовил из папье-маше, а Огненного Демона (у которого на тот момент уже появилось имя — Развани) — из переплетной клеенки, которую я порезал на полоски, вымочил в клее и сформовал на пластилиновой основе. Такую маску можно надстраивать, пока она не станет толстой и жесткой, как кожа, — а потом расписывать. Маска Развани все еще со мной — живет у меня в кабинете на книжной полке.

Пьеса была поставлена, а потом сошла со сцены, как это водится у пьес. Но я всегда думал, что история заслуживает новой жизни, и переделал ее в роман, попутно немного изменив. Лила стала дочкой изобретателя фейерверков, королева Китая сгинула, а битву на пирогах с кремом пришлось заменить на состязание мастеров по фейерверкам. Так получилось даже лучше, потому что от финала всегда зависит что-то важное и настоящее — и отчаянное.

Лишь переделывая эту историю в книгу, я понял ее истинный смысл. Так у меня всегда: я никогда не начинаю с темы и не пишу потом историю, чтобы проиллюстрировать ее. Первыми у меня идут краски, звуки, атмосфера, потом постепенно всплывают события и персонажи; они собираются вместе, и последней, когда все уже почти готово, поспевает тема и с нею смысл.

До меня дошло, что я пишу книгу о том, как рождается искусство. Лила должна предпринять опасное и жуткое путешествие в пещеру Огненного Демона, чтобы добыть Королевскую серу, без которой ее фейерверки никуда не годятся. Она не знает, что должна принести с собой три дара для Развани. Эти три дара — три качества, которыми должен обладать любой мастер фейерверков, и вообще любой художник. Каковы они, Лила узнает только в самом конце, когда обнаруживает, что они у нее действительно есть, и посвящает их Развани. В ответ он благословляет ее Королевской серой, которая… В общем, что это такое, Лила узнает тоже только в самом конце.

Думаю, это очень хороший урок. И еще я думаю, что сказки — а это настоящая волшебная сказка — очень хорошо умеют говорить правду без лишнего пафоса и назидательности. Сказки начинаются с удовольствия, а заканчиваются истиной. Но если начать с того, что вы считаете истиной, закончить удовольствием вряд ли удастся: оно работает только в одну сторону, но не в другую. Начинать всегда нужно с веселого.

И вот сейчас история прошла полный цикл и снова стала пьесой. Я очень счастлив, что моя история, Лила, Чулак и слон Гамлет, богиня Изумрудного озера и Огненный Демон Развани обретут жизнь на сцене. Уверен, что призрак Уильяма Монкрифа тоже выйдет на финальный поклон. И какой из всех театров мира подойдет для нее лучше того, что назван в честь алхимического сосуда для плавления руд и очищения металлов? В самом сердце мастерской любого изобретателя фейерверков всегда стоит Тигель.

Это эссе было написано для программки спектакля «Дочь изобретателя фейерверков», поставленного в шеффилдском театре «Крусибл» в марте 2003 года.

И повторю еще раз: начинать всегда нужно с веселого.

Воображаемые друзья

Правда ли, что все истории антинаучны?

В ответ на утверждение Ричарда Докинза, что сказки могут оказывать на детей пагубное воздействие, с отсылкой к опыту чтения и воображения, накопленному автором

Книга Ричарда Докинза «Магия реальности» — настоящий tour de force[63], в котором автор пересказывает мифы (например, о сотворении Земли и радуги или о том, откуда взялись животные) и вслед за этим дает научное объяснение рассматриваемого явления, показывая, насколько увлекательными могут быть знание и научное исследование и какое глубокое ощущение чуда они нам дарят. Эту книгу я непременно подарю моим внукам — через год-два. В жизни не видел лучшего введения в науку для юных читателей.

Однако она напомнила мне об опасениях, высказанных Докинзом в одном телеинтервью два-три года назад. Они касались сказок, в которых лягушки имеют обыкновение превращаться в принцев. Докинз сказал, что хотел бы иметь в своем распоряжении научные данные о том, как сказки влияют на детей — не оказывают ли они случаем пагубного воздействия на них? В особенности его беспокоило, что сказки могут вести к формированию антинаучного склада ума, так что люди потом будут верить, будто одни вещи могут превращаться в другие. А поскольку я сам в последнее время много работаю со сказками братьев Гримм, феномен сказок и того, как мы их читаем, очень меня занимает.

Итак, какие данные есть в нашем распоряжении для решения этого непростого вопроса?

Мы верим в самые разные вещи — разным образом и по разным причинам. Во-первых, есть надежный, как камень, личный опыт: если сунуть палец в огонь, точно обожжешься, — и это самая ранняя разновидность веры, которой научается человек. Далее есть логическое убеждение, которое мы усваиваем не в последнюю очередь с помощью школьного курса математики, вместе с теоремой Пифагора или чем-нибудь вроде того. Если столкнуться с логикой в нужное время в нужном месте, она врывается в сознание, подобно восходу, и вся Вселенная гремит величественным аккордом в до-мажоре.

Существуют и другие способы поверить — например, свидетельство доверенных друзей (я знаю этого человека, и он не лжет); правдоподобие по аналогии, основное на личном опыте (когда случается ровно то, чего ты ожидал); слепая вера религиозного толка (это правда, потому что Господь так сказал, а его святая книга лгать не может) и т. д. Некоторые из этих способов заключают в себе возможность спокойного скептицизма (я его знаю, и он не лжет — но он может ошибаться).

Итак, есть не один способ поверить во что-то, а целый спектр. Мы не требуем и не хотим научных доказательств для всего, во что верим, не только потому, что предоставить их попросту невозможно, но и потому, что во многих случаях это не нужно или неуместно.

Каким образом можно исследовать то, как дети воспринимают сказки? Существуют ли методы объективного изучения детских переживаний во взаимодействии со сказкой? Как ни странно, да. Несколько лет назад Гордон Уэллс и его коллеги из Бристольского университета провели весьма интересный эксперимент на эту тему и поделились его результатами в книге под названием «Маркеры смысла: дети учатся говорить и пользуются речью для обучения» (1986).

Уэллс и его команда задались вопросом, какое влияние на речь детей оказывает то, что они слышат вокруг. Они включили в выборку довольно большое количество семей с детьми в возрасте двух-трех лет, и наблюдали за ними до конца начальной школы. Детям выдали незаметные легкие микрофоны, которые можно было носить под одеждой и которые улавливали не только то, что говорили сами дети, но и то, что говорили родители и другие находящиеся рядом люди. Микрофоны включались через случайные промежутки времени, на девяносто секунд за раз; результаты записывались и расшифровывались, после чего подвергались самому тщательному анализу.

Вкратце ученые открыли вот что: чем больше дети включались в разговоры и болтовню вокруг, тем быстрее и полнее они овладевали любыми языковыми навыками. Среди всего прочего они подметили интереснейший момент: одним из самых богатых и плодотворных опытов для детей явились неограниченные по времени беседы исследовательского типа после того, как им прочитали сказку. В книге «Язык и обучение: интернациональная перспектива» (1985) Уэллс и его коллега Джон Николс пишут: «Некоторые исследователи отметили, насколько сложнее как семантически, так и синтаксически становилась речь в этом контексте. ‹…› Более того, если детям часто читают, это с высокой степенью вероятности позволяет прогнозировать хорошую успеваемость в школе».

Иными словами, можно проверить экспериментальным путем, как дети осваивают разные способы понимания, и выяснить много всего интересного. Но, возвращаясь к Докинзу и его вопросу: если ли такой метод, с помощью которого можно было бы проверить, как на детей влияют сказки?

Времени на такое исследование понадобилось бы гораздо больше, чем на бристольский опыт: оно оказалось бы длиной в целое детство. Есть и еще один важный отличительный момент: для него потребовалась бы контрольная группа. Бристольских ученых интересовало, что происходит естественным образом в жизни ребенка, тогда как в этом гипотетическом эксперименте пришлось бы взять группу детей со свободным доступом к волшебным сказкам, фэнтези и так далее, и другую — без него.

И, увы, пришлось бы вести очень жесткую политику (что само по себе совершенно недопустимо): никакого тайного «Гарри Поттера» под одеялом; никаких детских стишков со всякими фантастическими образами вроде прыгающей через луну коровы. Ученые наблюдали бы за детьми на всем протяжении школы, вплоть до выпускных классов, дабы выяснить одну простую вещь: получили ли те, кого ревностно охраняли от волшебства и магии, заметное преимущество в понимании науки.

Разумеется, никто не будет ставить такой эксперимент. Это было бы форменным насилием над ребенком. Дабы удостовериться, что объект никогда не имел ни малейшего контакта ни с какими сказками, пришлось бы содержать его практически в тюремных условиях. Докинзу это прекрасно известно; он не стал бы настаивать ни на чем неразумном, невозможном или тем паче жестоком. Заявляя, что он хотел бы получить какие-то научные данные, Докинз, я полагаю, готов достаточно широко понимать природу этих самых данных.

Единственный способ понять, что происходит в голове у того, кто прочел сказку или историю, это принять на веру то, что он сам говорит о своем опыте, сравнить с тем, что переживали мы, и посмотреть, есть ли между этими двумя картинами что-то общее. И в вопросе, который интересует Докинза, — а именно в вопросе детской веры в сказки, магию и волшебство, опираться мы можем исключительно на веру и доверие. Данные, которые искал Докинз, это единственный вид данных, который у нас есть, и в большинстве коммуникаций с другими людьми нам его обычно вполне достаточно.

Так верят ли дети тому, что читают в сказках, или нет? А если верят — то как? Вот что я обо всем этом думаю.

Детское чтение больше похоже на игру, чем на что-нибудь еще. «Давай как будто…» Когда мне было лет восемь-девять — наша семья тогда жила в Австралии, мы играли, как будто мы — персонажи фильмов или комиксов, и разыгрывали всякие истории, основанные на приключениях наших героев. Тогда был очень популярен Дэви Крокетт — у каждого мальчишки в западном мире была шапка, как у Дэви Крокетта. Я хорошо понимал, что я — не он, но мне нравилось играть, как будто я делаю всякие вещи, которые Дэви Крокетт делал на экране, — при осаде Аламо, например.

Мы сражались со страстью и умирали с героической помпой. Мое тело делало все, что только может восьмилетнее человеческое тело, чтобы выбежать из-за стены, выпалить из ружья, схватиться за грудь, пошатнуться, рухнуть наземь, медленно, дрожащей рукой вытащить револьвер из кобуры, уложить еще шесть мексиканцев и только потом испустить дух.

Всем этим занималось мое тело — а что же разум? Думаю, я чувствовал себя как эдакий клочок героя: маленький, порхающий на ветру, дешево отпечатанный, неаккуратно вырванный откуда-то клочок — но героя. Я на собственном опыте ощущал, каково это — быть храбрым и гибнуть под пятой судьбы. Эта интенсивность чувств — одновременно топливо и награда детских игр и детского чтения. Когда дети играют в кого-то, кем они восхищаются, кто совершает важные и благородные поступки, они тем самым подключаются к таким областям и к таким глубинам чувств, достичь которых никак иначе невозможно. Воодушевление, героизм, отчаяние, решимость, победа, благородное самоотречение, жертва — отыгрывая все это, мы переживаем эмоции в миниатюре, так сказать, в безопасном режиме.

Но за все эти бесконечные часы детских игр я ни разу не поверил, что являюсь кем-то еще, а не собой. Иногда я был я, а иногда это был я, который играл в Дэви Крокетта. Хотя на самом деле сейчас, по зрелом размышлении, я понимаю, что все было несколько сложнее. Когда я играл с братом и друзьями, я был почти целиком Крокетт, Бэтмен, Дик Трейси или кто-нибудь еще (кстати, я помню игры, когда по окрестным садам носились сразу шесть разных Бэтменов). Только играя в одиночку, сам по себе, я мог при этом оставаться собой, но это все равно был другой я — близко друживший с самим Дэви Крокеттом, сиживавший рядом с ним у костра в пустыне, охотившийся на медведей в нехоженых лесах вокруг Аделаиды. Бывало, я выручал его из беды, а бывало — он меня, но мы об этом не слишком трепались. Каким-то образом я в этих играх был больше собой, чем когда-либо, — более сильным, уверенным в себе, остроумным, определенным, состоявшимся, знаменитым собой. Таким, на кого Дэви Крокетт вполне мог бы положиться в трудную минуту.

Кстати, он ценил меня больше, чем друзья и семья. Он видел во мне такие качества, которых их слабые глаза разглядеть не могли. И Дэви Крокетт был не единственным, кто так ко мне относился: помнится, Король Артур и Супермен тоже были обо мне весьма высокого мнения.

Сейчас я думаю, что этот опыт очень сильно повлиял на мое этическое формирование и способствовал развитию воображения. Разыгрывая истории о героизме, самопожертвовании и (пользуясь изысканным выражением, превратившимся в последнее время в клише) сохранении достоинства в трудных обстоятельствах, я встраивал в свою моральную картину мира правильные модели того, как себя вести и чего ждать от окружающей реальности. И если бы я сам угодил в такие обстоятельства, я бы, вполне возможно, не справился, но, по крайней мере, знал бы, как должен поступить.

И вот эти-то одинокие игры даже больше, чем коллективные, кажутся мне похожими на то, что с нами происходит, когда мы читаем — по крайней мере, читаем ради собственного удовольствия. И особенно когда мы читаем в детстве. Я вполне отдаю себе отчет, что, будучи взрослым, читаю уже немного по-другому, так как некая часть моего читающего разума теперь неизменно и критически следит не только за событиями, о которых рассказывает история, но и за тем, как она это делает.

Ребенком я обычно думал: «Хочу туда, в эту историю». Это была такая игра, где я сам оказывался с Дэви Крокеттом в диких землях, потому что мог одновременно быть собой здесь и собой там. Я не хотел и не собирался переставать быть собой; я хотел сам оказаться в этой истории и пережить происходящие в ней события. И в том частном, тайном, недоступном больше никому мире, который чудесным образом распахивался между страницей книги и моим юным разумом, все это происходило сплошь и рядом. Это состояние сознания, в котором можно услышать голос своего деймона. Деймоны, скорее всего, разговаривают с нами до сих пор, только мы разучились их слышать.

Как сейчас помню, особенно ярко это происходило с муми-троллями. Маленькие создания, похожие на миниатюрных бегемотиков, которые живут на острове в Балтийском море? Смешно. И однако же к муми-семейству и их друзьям я чувствовал, ни много ни мало, настоящую любовь. Я любил их так сильно, что ни за что не предложил бы друзьям: «А давайте играть, как будто мы — муми-тролли». Это было просто немыслимо. Как будто ты признаешься в чем-то очень личном и тайном, о чем не говоришь даже себе, и вдруг оказываешься у всех на виду, смущенный и растерянный. Уверен, за стыдом разоблачения тут же последовал бы куда более острый и продолжительный стыд — стыд предательства. Чтобы спасти лицо, мне пришлось бы немедленно начать издеваться и насмехаться над этими моими любимейшими друзьями — и над любым мальчишкой, настолько глупым и… и маленьким, чтобы любить сказки о них.

Но когда я оставался один и открывал книгу о муми-троллях и между моим разумом и страницами возникал мой великий и тайный мир, я безудержно наслаждался их обществом, я путешествовал вместе с ними в плавучем театре, я отправлялся в горы, чтобы посмотреть на комету, я спасал фрекен Снорк от Морры — и никто в целом свете не смог бы, глядя на меня, сказать, чем там втайне занят мой разум.

И вот вам тест: верил ли я, что муми-тролли настоящие? Конечно, нет. Я прекрасно знал, что они выдуманные. Нет, я играл, как будто они настоящие, чтобы всласть пообщаться с ними в своих фантазиях. Опасность перепутать их с реальной жизнью не грозила мне ни в малейшей степени. Удовольствие от общения с муми-троллями было глубокое, сложное. Объяснялось оно отчасти их чудесными характерами, отчасти нежной и простой лаконичностью иллюстраций в книге, отчасти бесконечной изобретательностью их создательницы, Туве Янссон, и отчасти очарованием северного пейзажа, в котором они обитали. И ничто из этого не зависело от того, настоящие эти существа или нет.

Точно так же я не верил, что у слонов длинные хоботы, потому что один из их предков решил поиграть в перетягивание каната с крокодилом, как о том рассказывал Редьярд Киплинг. Если бы меня совершенно серьезно спросили, почему у слона длинный нос, я бы почесал в голове и честно сказал: «Не знаю». Даже в глубокой юности я понимал: «Потому что крокодил ухватил слоненка за нос и тянул, и тянул, и тянул» — это неправильный ответ.

Настоящий ответ показался бы мне ничуть не менее потрясающим, хотя и по-другому, но это совершенно не уменьшило бы моего удовольствия от сказки, в котором присутствовало и наслаждение бормотать сами слова, катать их на языке: ненасытное любопытство слоненка, великая серо-зеленая река Лимпопо, заросшая по берегам деревьями, от которых веет лихорадкой. Я знал, что все эти истории, все эти игры нереальны, но это не имело никакого значения, потому что и я не хотел, чтобы они были реальными, — я хотел, чтобы они были веселыми. Или увлекательными. Или волнующими. Или трогательными. Они могли быть именно такими и вдобавок реальными — или именно такими и вдобавок воображаемыми, и я прекрасно понимал разницу, и нет, это было неважно.

Я согласен, что если бы родители и правда воспитывали детей в вере, что лягушки превращаются в принцев, это было бы совсем другое дело. И некоторые родители действительно воспитывают детей в вере, что одни вещи могут превращаться в другие — хлеб в плоть и вино в кровь, например, и что они, дети, обязательно попадут в ад, если не будут в это верить. Некоторые родители даже воспитывают детей в вере, что мир был создан шесть тысяч лет назад, а ученые врут, когда пытаются рассказывать нам об эволюции, и им нельзя преподавать в школе. И я полностью согласен с Докинзом, когда он говорит, что это вредно и пагубно влияет на детей.

Но между всем этим и ребенком, просто читающим сказку, есть огромная разница. Никто не говорит ему: «Ты должен верить, что лягушка превратилась в принца, потому что это правда, и только злые и порочные люди не верят в нее». Дети вообще очень рано научаются понимать, что бывают разные виды историй и разные виды веры.

И если вас интересуют научные данные, я думаю, что дело совершенно не в них. Нам просто нужно доверять тому, что говорят нам люди, и проверять это, сравнивая с собственным опытом. Если они говорят, что истории и сказки от самых реалистичных до самых волшебных питают их воображение и помогают сформировать моральное понимание, то мы должны принять эту правду. Рискну высказать предположение: то, какие именно истории рассказывают детям, оказывает куда меньше влияния на их развитие, чем то, рассказывают ли им истории вообще. И те дети, чьи родители сидят с ними и читают книжки, а потом беседуют о них — не как лекторы в университете, а просто разговаривают, как у Уэллса, — эти дети вырастают куда более свободными и уверенно чувствуют себя не только в языке и речи, но и в любой другой интеллектуальной деятельности, включая и научную. Те же, кто был лишен этого общения и мира сказок в целом, скорее всего, так никогда и не расцветут.

К какому роду можно отнести эти данные, я понятия не имею — но я в них верю.

Эта статья впервые вышла в журнале The New Statesman 13 декабря 2011 года.

В том, как мы верим в то или другое, известную роль играет еще и темперамент. Некоторые люди просто от природы склонны верить более буквально, чем другие, и из-за этого постоянно разочаровываются. Другие, наоборот, ни во что не верят; их скептицизм очень скоро превращается в цинизм, а уж он-то разочарований не ведает по определению. Как говаривал Уильям Блейк, никогда не знаешь, что такое достаточно, пока не получишь больше, чем достаточно.

Маус

Под масками

О мастерстве, эмоции и истине в иллюстрированной истории Холокоста Арта Шпигельмана

Со времени первой публикации в 1987 году «Маус» обрел славу, какой могут похвастаться очень немногие комиксы. Но говорить об этой работе до сих пор крайне сложно. Прежде всего, что это вообще такое? Комикс? Биография? Художественная литература? К какой области искусства она относится: к литературе, к графике или к обеим? Мы пользуемся для нее термином «графический роман», но может ли текстовый жанр романа работать в графической форме? Слова и картинки функционируют по-разному — в состоянии ли они играть заодно, не перетягивая канат нашего внимания каждый в свою сторону?

В предисловии к «Западному канону» Гарольд Блум, пытаясь дать определение «Книгам и школе всех времен», сказал: «На вопрос о том, что делает автора или сочинение каноническим, ответ, как правило, был — странность, такая форма самобытности, которая либо не поддается усвоению, либо сама усваивает нас и перестает казаться нам странной».

Это точнейшее описание того, как я отношусь к «Маусу». С одной стороны, он бесспорно принадлежит к комиксовой традиции по ряду формальных признаков: это история про антропоморфных зверюшек, рассказанная последовательно в серии прямоугольных панелек по шесть штук на страницу, с облачками для прямой речи и закадровыми титрами, где все слова написаны большими буквами и есть звукоподражания для передачи звуковых эффектов — например, для ружейной стрельбы и т. д. То есть выглядит это очень похоже на комикс.

В «Маусе» есть и отсылки к более старым формам. Лаконичные черно-белые рисунки; линия, местами такая толстая, словно сошла с гравюры на дереве, — все это очень похоже на бессловесные романы Франса Мазереля с их экспрессионистской печатью с деревянной доски, которые в свою очередь уходят корнями в еще более древнюю североевропейскую традицию книжной печати Гольбейна и Дюрера. Рассказывая о Германии, Шпигельман пользуется подчеркнуто немецкой техникой.

Однако в «Маусе» есть глубинная и безошибочная «странность», пользуясь термином Блума. Отчасти она заключается в том, что евреи изображены в виде мышей, немцы — кошек, поляки — свиней и т. д. Это шокирует тех, кто впервые открывает эту книгу, и до сих пор шокирует меня, даже после нескольких прочтений. Весьма рискованная художественная стратегия — она подразумевает некий эссенциализм, который многие читатели сочтут предосудительным. Кошки убивают мышей, потому что они кошки и такова их природа. Но входит ли убийство евреев в природу немцев?

Страница 125 из «Мауса» Арта Шпигельмана

Вопрос остается в подвешенном состоянии до самого конца и прямого ответа так и не получает. Напротив, сам сюжет постоянно напоминает, что именно так (как разные биологические виды) в ту эпоху и воспринимали человеческий род те, кто обладал властью управлять ходом вещей. Но к концу книги эта максима постепенно и ненавязчиво опровергается — тем, что персонажи могут сколько угодно выглядеть как мыши, кошки или свиньи, но на самом деле они люди. Они сложные и неожиданные, как люди, а люди… способны решительно на все.

В центре сюжета находятся трудные, мучительные отношения между Артом и его отцом Владеком, пережившим Освенцим, — маниакальным, злым, выжившим из ума, беспомощным, сварливым и совершенно невыносимым стариком, за жизнью которого мы наблюдаем сразу в двух мирах: в современности Нью-Йорка и Катскильских гор (названия имеют значение), где он на пенсии и считает каждую полушку, и в прошлом оккупированной Польши и концентрационных лагерей. Все в целом построено как воспоминания Арта, где он беседует с Владеком о его жизни при нацистах. Владек рассказывает свою историю, и реплики Арта (первое лицо, прошедшее время) уступают место репликам Владека, так что большая часть нарратива технически представляет собой флешбэк.

Имена и названия, как я уже сказал, имеют значение. Арт, герой истории, — тот же Арт, что значится на титульном листе? Арт Шпигельман — человек, а Арт-персонаж выглядит как мышь. В одном поистине удивительном фрагменте, когда примерно две трети истории уже рассказано, Арт вдруг заводит речь об искусстве (англ. «art») — о своем искусстве и о том, что оно делает с художником и с предметом его творчества.

Арт на этом этапе — не мышь, а человек в мышиной маске, и журналисты, явившиеся донимать его своими интервью, — такие же люди, просто в масках кошек и собак, но определенно НЕ кошки и собаки. Этот Арт — автор, не совпадающий с Артом-рассказчиком. И вот на протяжении целых шести страниц, читая, как Арт беспокоится о своем искусстве, мы уже пребываем в совершенно ином мире, отличном от тех двух, где развивается история. Только в этой линии слова написаны маленькими буквами.

Форма предметов, размер букв и расположение картинок на фоне — все это важно для комикса. Комикс — это не просто роман в картинках, а нечто совсем другое.

Само по себе наличие картинок в печатном тексте — дело отнюдь не новое. Уже Уильям Кэкстон включал гравюры в свои первые английские книги, а некоторые наши величайшие романы с самого начала задумывались в сопровождении иллюстраций. «Ярмарка тщеславия» была бы неполной без рисунков Теккерея, расширяющих и комментирующих текст. Карьера Диккенса как романиста фактически началась с текстов к гравюрам Роберта Сеймура, изображающим «сладкую жизнь» кокни. Из них, собственно, и родился «Пиквикский клуб». Диккенс в нашем восприятии неотделим от Фица (Хэблота Брауна) — его самого плодовитого иллюстратора, а тому, как мы воспринимаем мир Шерлока Холмса, мы в равной мере обязаны рисункам Сидни Пэджета и словам Конана Дойла.

Иными словами, адекватная критика комикса как жанра подразумевает, что критик должен отказаться от негласной установки, что картинки — это не для взрослых, что они нужны только людям, не умеющим как следует читать, и что умная и серьезная публика интересуется исключительно текстом. Чтобы сказать хоть что-нибудь о комиксах, где от картинки зависит значительная часть смысла, придется принимать в расчет «формы вещей» — хотя бы ту же полную луну, на фоне которой изображены силуэты персонажей в самых важных сюжетных точках «Мауса», словно это постер к кинофильму.

В самом начале старый Владек говорит, что юный Владек был романтичен и удал, но кино — это искусство иллюзий и полная луна столь же горька, сколь и сладка. Это не истина, а лишь то, чего очень хочется. Никакого «долго и счастливо» не вышло: пережитое так никогда и не отпустило Аню, и в 1968 году она покончила с собой. Образ луны глубоко ироничен, это чувствуется с первого взгляда.

Возможно, самый сильный момент наступает ближе к концу, и передать его иначе, чем картинкой, вряд ли получилось бы. Из Освенцима Владек добирается домой, к Ане, и письмом сообщает ей, что он уже в пути. В конверт он вкладывает фотографию. Старый Владек говорит Арту: «Я как-то проходил мимо фотостудии, и там была лагерная униформа — новенькая и чистая — специально для фото на память…»

И вот она, фотография. Мы видим персонажа, которого вместе с Артом научились любить и ненавидеть, доводящего нас обоих до отчаяния, — но не в облике мыши. Перед нами мужчина, красивый, сильный, гордый и недоверчивый мужчина в самом расцвете сил, перенесший ужасные страдания и оставшийся в живых — не в последнюю очередь благодаря тем самым качествам, из-за которых его так сложно любить и принимать. Мы видим человека во всей его требовательной и утомительной сложности.

— Здесь его фотография! — восклицает Аня, открывая письмо. — Боже… Владек и в самом деле жив!

Он в самом деле жив. И история — чистая правда. Воздействие этой фотографии на читателя и зрителя просто ошеломительно.

Да, комиксы — это современная форма искусства, но у нее древние корни. В самом начале войны молодой Владек идет в польскую армию, и его берут в плен немцы. Он бежит, находит дорогу домой, пытается взять на руки маленького сына Рышо, но тот пугается и кричит.

Вот что происходит у Гомера на стенах Трои:

… сына обнять устремился блистательный Гектор;

Но младенец назад, пышноризой кормилицы к лону

С криком припал, устрашася любезного отчего вида,

Яркою медью испуган и гребнем косматовласатым,

Видя ужасно его закачавшийся сверху шелома[64].

Как видно, мужчины в военной форме тысячелетиями пугали своих детей. В конце истории имя Рышо появляется снова, хотя он умер сорок лет назад. Владек, больной и находящийся на пороге смерти, говорит Арту: «Выключи, пожалуйста, свой магнитофон… Я так устал говорить, Рышо, хватит пока историй…»

Страница 294 из «Мауса» Арта Шпигельмана

Арт стоит у его кровати и молчит, потому что искусство только что растворилось в чем-то большем — в самой жизни, и сказать ему больше нечего.

Я начал с нескольких вопросов и до сих пор не уверен, что на них когда-нибудь получится ответить. «Маус» — настоящий шедевр. Шедевры создают вокруг себя тайны, это в их природе; они ставят гораздо больше вопросов, чем дают ответов. Но если само понятие канона имеет какой-то смысл, «Маус» будет в самом его сердце. Подобно всем великим историям, он рассказывает нам о нас самих куда больше, чем мы могли подозревать.

Это эссе — расширенная версия отрывка из главы, написанной Пулманом для антологии «Детское книгоиздание в Британии с 1945 года» (под редакцией Рейнольдса и Такера, Scolar Press, 1998). Впервые в настоящем виде оно было опубликовано в газете The Guardian в 2003 году.

Помимо всего прочего, «Маус» еще и чудесно издан. Он очень комфортно ложится в руку; бумага плотная, матовая; печать четкая и внушительная: черный — по-настоящему черный, а та самая фотография — резкая и сияющая. Все книги должны быть такими.

Дебаты на воздушном шаре[65]

Почему художественная литература так важна

Аргументы в пользу того, чтобы оставить художественную литературу на воздушном шаре (со специальным отступлением по вопросу о ее развлекательной стороне)

Я здесь, чтобы поговорить о художественной литературе, попробовать показать, как она важна и нужна, и заодно объяснить, почему ее стоит непременно оставить на воздушном шаре. И первое же, о чем придется сказать, — что здесь я оказываюсь жертвой собственной профессиональной деформации, так как, будучи рассказчиком, не собираюсь никого убеждать. Я не привык доказывать чью-то правоту. Романы и рассказы не имеют ничего общего со спором, с дискуссией; их задача — не убеждать, а развлекать. Когда вы пишете историю, вы не стараетесь ничего доказать или продемонстрировать достоинства одной сюжетной линии или недостатки другой. Говоря совсем просто, вы придумываете ряд интересных событий, располагаете их в наилучшем порядке, чтобы показать, как они между собой связаны, и пересказываете как можно понятнее. Вы намереваетесь тронуть читателя и доставить ему достаточно приятных минут, чтобы он захотел купить следующую вашу книгу, когда она появится на рынке.

Однако художественная литература не просто развлекает — как будто развлечение когда-нибудь было простым делом. Истории учат нас и делают это многими разными способами. На самом очевидном плане они показывают, как неразрывно связаны между собой характер человека и его действия: действия проистекают из особенностей характера и вместе с тем сами помогают его формировать. Хороший пример тому — «Лорд Джим» Конрада.

Еще они учат нас позиции, отношению, мироощущению — темпераменту на самом деле. Темперамент одного писателя, например, подразумевает страстный интерес к физическому миру, и рассказчик истории, как следствие, подмечает все цвета, запахи, звуки и очень живо и наглядно передает их читателю. Для другого автора может быть характерен острый, сардонический бытовизм в описании человеческого поведения, и здесь мы узнаем, каково это — видеть людей такими. Эта разница во взгляде неотделима от самой природы формулы «жили-были…», и выбор, что написать дальше, после нее — личное дело каждого автора. В этом суть нарратива.

Истории учат не только отношению к миру, но и вере — не в том смысле, что вера в то-то и то-то истинна… а в том, как себя чувствуешь, когда веришь. Читая новеллу Честертона, к примеру, познаешь на собственном опыте, каково это — видеть мир глазами того, кто верит в Бога. А обращаясь к произведениям Джордж Элиот, оказываешься во вселенной, где правят моральные принципы, но при этом она лишена уверенности настоящей веры.

И, что, наверное, важнее всего, художественная литература занимается вопросами смысла. Она спрашивает, есть ли смысл у жизни? Откуда мы пришли? Почему нам так тревожно и неуютно в этом мире? Чтобы ответить на это, художественная литература рассказывает новые истории или пересказывает старые с новой точки зрения.

Впрочем, на то, что у нее есть готовые ответы на все эти вопросы, претендует еще и религия. Когда во главе угла оказывается последний из этих вопросов: почему жизнь в этом мире так для нас нелегка? (он особенно меня интересует, как интересовал и великого психолога Уильяма Джемса), так вот, когда речь заходит о нем, христианство уверенно отвечает, что все дело в первородном грехе. Иными словами, в отношениях между нами и Вселенной есть некий изначальный изъян, и вина в этом исключительно наша. Нас сотворили, чтобы мы были едины со всей природой и не задавали лишних вопросов, но мы соблазнились дополнительным знанием, поддались искушению, и результатом стали несчастье, грех, смерть и все такое прочее. Это, если что, был миф об Адаме и Еве в Эдемском саду.

Лично я думаю, что это очень интересная история, но в отличие от Церкви всячески поддерживаю первородный грех. Еву, на мой взгляд, нужно прославлять, а не проклинать. В своей трилогии «Темные начала» я хотел рассказать об этом с другой моральной точки зрения — так, чтобы Ева оказалась героиней, — и показать, что в некотором роде знание, обретенное нами в результате ее любопытства (а также щедрости, мудрости и альтруизма Змея, рискнувшего вызвать гнев Господа, но все же передать другим то, что он знал), стало началом всей человеческой мудрости.

И да, этот эпизод навеки отделил нас от природы: теперь мы — самосознающие существа. Первое, что почувствовали по этому поводу Адам и Ева, — смущение и растерянность, ибо заметили, что они наги. В самосознании лежит корень нашей способности думать о себе, о скоротечности жизни, о глубокой тайне и абсолютной красоте физического мира. И Падение случилось не единожды когда-то давно — шесть тысяч лет назад, или тридцать, сорок, пятьдесят тысяч лет назад — когда первые человеческие существа задумались о смерти, о жизни, о том, кто они такие, и принялись изобретать узоры, знаки и образы, чтобы зафиксировать ход своей мысли. Падение происходит в жизни каждого из нас в подростковом возрасте. Мы навек оставляем несамосознающую благодать детства позади и делаем первые нетвердые шаги сквозь хаос и трясину жизни в сторону мудрости — насколько мы в состоянии ее обрести, ибо наша задача на этом пути — приумножить ее и передать дальше. Если у эволюции никакой специальной цели и не было, то она определенно есть у индивидуальной жизни, и мы только что эту цель назвали.

Но сам я не стал бы оставлять художественную литературу на шаре, если бы она умела только учить. То, как она учит, — вот что стучится к нам в умы и сердца. И работает она посредством проекции: мы проецируем историю, которую услышали или прочли, на свой опыт, на свою ситуацию, а дальше понимаем ее самыми разными способами, каждый — тем, который ему доступен. То, как юный слушатель переживает «Красную Шапочку» — с восторгом, потрясением, ужасом и триумфом, совсем не похоже на реакцию родителя, взрослого. «Это могло бы случиться и со мной!» — думает ребенок. «Это могло бы случиться и с моим ребенком, — думает родитель. — Как я могу защитить его?» «Настоящих волков наверняка уже не осталось, — думает дитя. — Надеюсь, в наших краях их уж точно нет». «Настоящие волки так себя не ведут, — думает взрослый, — зато некоторые люди — очень даже ведут». А еще он думает: «Что-то сказка слишком страшная. Я, пожалуй, не буду ее больше рассказывать некоторое время». А дитя тем временем думает: «Какая хорошая сказка! Надеюсь, мне ее расскажут еще раз сегодня же вечером».

Потому что истории прежде всего дарят удовольствие. С этого я начал и к этому же прихожу в самом конце: они должны развлекать, очаровывать, околдовывать, наводить чары, уводить за собой. Они отвлекают детей от игр, а стариков — от теплой печки. Это желание узнать, что было дальше и кто это сделал; как Одиссей и его люди спаслись из пещеры циклопа; что значат загадочные слова «пестрая лента» и «черная метка»; удастся ли одинокому джентльмену с приличным состоянием жениться на Элизабет Беннет, как мы все надеемся; что скажет мистер Бамбл, когда Оливер Твист попросит добавки, и что Ахилл станет делать теперь, когда Гектор убил Патрокла.

Желание узнать это страстно и всеобъемлюще. Оно выходит за рамки юности и старости; ему нипочем образование или его отсутствие; оно развлекает простые натуры и очаровывает умудренные. И его могущество простирается в равной мере на озаренные костром пещеры и на семинарские аудитории.

С одной стороны, силы в художественной литературе не больше, чем в паутинке: в конце концов, она сделана всего лишь из слов, из колебаний воздуха, из черных значков на белой бумаге. И, тем не менее, она бессмертна. Вам все равно не удалось бы выкинуть ее с воздушного шара, даже если бы вы захотели. Сделайте это, а потом оглянитесь: она все еще здесь, в корзине, а вы усердно рассказываете самому себе историю о том, как она упала на землю или отрастила крылышки и улетела, или ее склевала птица, которая потом отложила яйцо, из которого вылупилась… еще одна, новая история. И вы ничего не сумели бы с этим поделать — так уж вы устроены.

И наконец — если только атеист может выступить в этом ключе достойным свидетелем — мне бы хотелось привести вам в пример самого Иисуса, одного из величайших рассказчиков всех времен. Он прекрасно знал одну вещь: если вы хотите, чтобы слушатели запомнили ваши слова, расскажите им историю. «Делай так» и «не делай эдак» легко игнорируются и быстро забываются, а вот «жили-были» живет вечно.

Такова моя речь в защиту художественной литературы.

Эти дебаты на воздушном шаре состоялись на конференции «Море веры» в Лестере в 2002 году.

Моим оппонентом на этих дебатах выступил Дон Кьюпитт. Очень хорошо помню, как он сказал, что если бы я выстроил свою аргументацию чуть-чуть иначе, то выиграл бы вчистую и оставил его без защиты. Увы, какой аргумент он имел в виду, я уже не помню.

Анатомия меланхолии

Предисловие к книге, не знающей себе равных

Об искрометном языке и фантастическом воображении, крепком здравом смысле и животворной личности Роберта Бертона

Эта книга очень длинная. Кроме того, в ней нет ни картинок, ни разговоров — прямо как в той книге, которую в небезызвестный летний день читала сестра Алисы. В довершение упомянутых недостатков она местами написана на латыни. И наконец (как будто этого мало!), она опирается на совершенно устаревшие понятия об анатомии, физиологии, психологии, космологии и прочих «логиях».

Так чего ради, спрашивается, нам ее читать? Почему она не просто достойна прочтения, но поистине великолепна, увлекательна (настолько, что оторваться невозможно) и приносит бесконечную радость и утешение?

Главная из причин, по которым читать ее действительно стоит, почти не имеет отношения к литературе. Причина эта в том, что «Анатомия меланхолии» раскрывает перед нами изумительную личность: настолько живую и щедрую, веселую и человечную, толерантную, сумасбродную и мудрую, а вдобавок набитую под завязку всевозможными причудливыми фактами вперемешку с трогательными и абсурдными историями из жизни разных людей, что одного часа в ее обществе уже достаточно, чтобы душа воспряла для новых свершений.

Бертон (или Демокрит Младший, как он себя называл) в своем кратком (подумаешь, всего каких-то сто шесть страниц!) предисловии может сколько угодно отстаивать право автора на роль чревовещателя: «Так ведь это не я, а Демокрит, Democrirtus dixit[66], поэтому вам следует поразмыслить над тем, что значит говорить от своего лица или от лица другого человека, склад ума и имя которого ты присвоил; поразмыслить над различием между тем, кто притворяется или исполняет роль государя, философа, судьи, шута, и тем, кто является им на самом деле…» («Демокрит Младший — читателю»)[67] — но даже если мы сделаем вид, будто поверили, что голос, звучащий на протяжении всех тринадцати сотен страниц книги, принадлежит не самому Бертону, а выдуманному им персонажу, персонаж этот все равно стоит того, чтобы с ним познакомиться.

Читатели, знакомые на личном опыте с тем психическим расстройством, которое сейчас называют депрессией, прекрасно знают, что противоположность этого прискорбного состояния — не радость, а бодрость. Бодрость заразительна. Ее можно подхватить от других людей. И Бертон — один из тех, кто способен приободрить любого. Он энергичен, как Рабле, и оказывает на читателя такое же воздействие: ускоряет потоки природных сил (которые вырабатываются в печени), стимулируя тем самым жизненные силы (которые созидаются в сердце), а они, в свой черед, придают энергию силам животным (тем, что образуются в мозгу). Одним словом, тонизирует.

О том, что Бертон переполнен кипучей энергией, свидетельствует, среди прочего, нескончаемый поток его рассуждений. Поток этот то и дело уходит в сторону, увлеченный всевозможными отступлениями, но ни одно из них не ведет в стоячее болото: рано или поздно ручеек поворачивает назад и снова вливается в главное русло.

Бертон прекрасно осознает эту свою привычку и без колебаний встает на ее защиту:

Хотя подобная манера прибегать к каким бы то ни было отступлениям некоторым не по вкусу и они находят их легкомысленными и нелепыми, я все же держусь мнения Бероальдо: «Такие отступления доставляют огромное удовольствие и освежают уставшего читателя, они подобны соусу для больного желудка, и я поэтому с тем большей охотой к ним прибегаю» (1.2.3.2)[68].

Самое длинное из таких отступлений — великое отступление «о воздухе» — содержится в третьем подразделе второго раздела первой части книги. И вы только посмотрите, с каким эпическим размахом оно начинается:

Как длиннокрылый сокол, будучи спущен с кулака, взмывает ввысь и чертит в воздухе круг за кругом удовольствия ради, воспаряя все выше и выше, пока, наконец, не достигнет положенного ему предела, а затем, приметив добычу, камнем падает вниз, так и я, достигнув, наконец, этих необозримых воздушных просторов, в коих могу распространяться и разглагольствовать беспрепятственно обо всем, чего пожелает душа, намереваюсь постранствовать по миру вдоволь и подняться ввысь до эфирных пределов и сфер небесных, оттуда же вновь устремиться долу, к тем предметам, о которых рассуждал до сих пор.

И, верный своему слову, он пускается в путь — и на протяжении тридцати пяти страниц разглагольствует о «том необычном Циркницком озере в Карниоле, которое после засухи наполняется водой так стремительно, что прилива того не обгонит даже всадник на быстром коне»; о том, куда деваются птицы на зиму (и не может ли оказаться так, что они пролеживают до весны на дне озер, задержав дыхание); о найденном в Берне окаменевшем корабле с сорока восемью трупами на борту; о дождях из лягушек, мышей и крыс, «которые в Норвегии называют „леммер“»; о том, возможна ли жизнь на других планетах; о том, что Колумб открыл Америку отнюдь не случайно, а по Божьему изволению; о сходстве между воздухом в той или иной местности и характером ее обитателей («В Перигоре, во Франции, воздух нежен, здоров и редко несет в себе заразные болезни, но бесплоден и подобен горному; люди же там крепки, подвижны и полны сил, а в некоторых областях Гиени, где много болот и топей, жители унылы, вялы и подвержены многим недугам»); о том, что строить дома желательно в таких местах, «где нет никакой гнили, ни топей и болот, ни навозных куч»; о том, как полезен меланхоликам можжевеловый дым, «которым у нас в Оксфорде многие подслащают воздух в своих покоях», и как важны хорошая освещенность и хорошая компания: «…восковые свечи по вечерам, опрятные покои, жаркий огонь зимой, веселые товарищи; хоть меланхолики и любят уединение и темноту, но надобно помнить, что темнота немало способствует выработке этого гумора[69]».

Во всех этих бертоновских отступлениях важно не то, насколько далеко ему удается отойти от основной темы, а то, насколько уверенно и точно он возвращается назад. Он постоянно держит в уме весь ход рассуждений, и каждый пример, каждая цитата, каждый экскурс вырастают на почве основного повествования естественным путем. Как я уже сказал, отступления показывают присущую Бертону бодрость духа, но что не дает книге рассыпаться на части и превратиться в бестолковую подборку разрозненных фактов и исторических анекдотов, так это его интеллектуальная мощь — сила памяти и талант к сопоставлению.

В этом отношении Бертон напоминает мне еще одного великого англичанина — художника Джона Констебла. Многие его картины, такие как «Мельница в Стрэтфорде» (1819–1820) или «Парк Уайвенхо» (1816), основаны на сложной игре светотени, в которой каждое пятнышко тени на траве, каждый блик солнца в листве деревьев, каждый отблеск неба в воде осмысленны и подчеркнуты ровно настолько, насколько это необходимо в пропорции ко всему остальному. Констебл помнил, какого цвета камыши у воды под ярким солнцем; помнил, как блестит вдалеке, среди деревьев, фасад белого дома; и каждой из этих и других деталей он придавал в точности такое значение и вес, какие они должны были иметь в одно-единственное мгновение летнего полдня, выхваченное из череды непрестанных перемен. Создание картины занимало часы, дни, недели, но в итоге на ней представал лишь один точно выбранный момент.

Вот так же и Бертон крепко держит в памяти, на каком месте он остановился, чтобы украсить свои рассуждения точно подобранной цитатой, занятной историей или сардонической ремаркой, а затем как будто без малейших усилий возвращается к основной линии и продолжает в точности с того же места.

Кроме того, подобно Констеблу, он проделывает это на удивление стремительно и лихо. Еще немного, и о них обоих можно было бы сказать, что они работают грубо, — но обоих спасают блестящий ум и уверенность в себе. Более того, сама способность осознанно удерживать в уме невероятно сложную конструкцию и располагать все детали в точном соответствии с целостной картиной — это внешний, видимый признак блистательного интеллекта. Если бы Бертон и Констебл были компьютерами, можно было бы сказать, что у них огромная оперативная память.

У Бертона об этой могучей памяти на взаимосвязи наглядно свидетельствует изобилие цитат на каждой странице. Такое впечатление, что Бертон прочел все книги на свете и запомнил их дословно. Замечательный пример того, как уместно он подбирает цитаты, мы встречаем в начале раздела, посвященного любовной меланхолии. Абзац начинается так: «Константин, de agric. Lib. 10, cap. 4, приводит пример из „Георгик“ Флоренция, где говорится о пальме, питавшей страстную любовь…» Влюбленная пальма? Казалось бы, и одного такого примера достаточно, чтобы произвести на читателя сильное впечатление. Но, не довольствуясь ссылкой на Константина, цитирующего Флоренция, Бертон принимается сыпать цитатами из Аммиана Марцеллина, Филострата, Галена, Иовиана Понтана, Пиерия, Мельхиора Гиландина, Зальмута, Мизальдуса и Сандиса, о которых современный читатель едва ли когда-то слыхал, но у которых — у всех без исключения — находятся свои истории о влюбленных пальмах. И как бы предвосхищая наше недоверие, Бертон твердо настаивает на том, что все это чистая правда:

Если же кто решит, что все это выдумки, то пусть прочет историю о двух италийских пальмах — мужской, что росла в Брундизии, и женской, росшей в Отранто ‹…› они не давали плодов, и так продолжалось до тех пор, пока они не выросли высоко и не смогли друг друга увидеть, хотя их и разделяло множество стадий (3.2.1.1.).

История о влюбленных пальмах сама по себе настолько очаровательна, что читателю фактически все равно, существовали ли эти Мизальдус, Сальмут и Мельхиор Гиландин на самом деле или их породило воображение Бертона. В другом месте (1.2.1.4), опасаясь навлечь на себя подозрения в чем-то подобном, Бертон заверяет нас, что он ничего не выдумает:

Однако я, возможно, докучаю вам этими пустяками, их можно счесть нелепыми и смехотворными, и они вызывают у некоторых людей слишком уж суровое осуждение, однако тем смелее я включаю их сюда, ибо они заимствованы мной не у бродячего сброда [circumforanean rouges] и цыган, но из сочинений достойных философов и врачей (некоторые из них здравствуют и поныне) и верующих профессоров прославленных университетов, способных отстаивать то, что ими сказано, и защитить себя от всяческих придир и невежд[70].

В общем, я вряд ли когда-нибудь узнаю о Мельхиоре Гиландине что-то еще, помимо того, о чем прочел у Бертона, но про эти влюбленные пальмы я не забуду никогда. И если мне понадобится упомянуть где-то о «бродячем сброде», я непременно вспомню замечательное слово circumforanean.

В поиске примеров Бертон не ограничивается письменными источниками. С таким же успехом он подбирает на удивление уместные случаи из собственной жизни. В том подразделе первой части, где утрата свободы рассматривается как одна из причин меланхолии, одно рассуждение начинается так:

Сколько же в таком случае мучений претерпевают те, кто трудится на золотых рудниках под началом жестоких надсмотрщиков (подобно 30 000 рабов-индейцев в Потоси в Перу), добывает олово и свинец в глубоких шахтах, камень — в карьерах, уголь — в копях, подобно многочисленным подземным кротам, обреченным на каторжный труд, на непрерывное изнуряющее напряжение, голод, жажду, бичи без малейшей надежды на избавление![71]

Но на этом Бертон не останавливается. Еще страницу с лишним он продолжает приводить все новые и новые примеры того, какими страданиями чревата для людей потеря свободы, — после чего завершает главу с характерной внезапностью, которой любители этой книги улыбнутся, словно знакомой причуде старого друга:

Впрочем, все это столь же очевидно, как солнце, и не нуждается ни в каких дальнейших подтверждениях (1.2.4.5)[72].

Примеры, которыми он иллюстрирует свои рассуждения, зачастую не вполне приличны (иногда настолько, что во многих изданиях их предпочитают благопристойности ради оставить на латыни, без перевода). Однако время от времени на тех же примерах из жизни Бертон напоминает нам, как опасна чрезмерная застенчивость. Взять хотя бы случай с одним злополучным голландцем, «степенным и ученым священником», который, гуляя в поле, «был неожиданно схвачен поносом или дизентерией, а посему вынужден был устремиться к близлежащей канаве, однако был застигнут там врасплох почтенными дамами, прихожанками его прихода, проходившими как раз мимо того места; священник был настолько этим пристыжен, что никогда с тех пор не осмеливался появляться публично или проповедовать за кафедрой, а угасал от меланхолии» (1.2.3.6)[73].

Не ограничиваясь примерами обычного человеческого позора, Бертон упоминает и о случаях одержимости бесами — как произошло с одной молодой девушкой, которую вырвало живыми угрями длиной в полтора фута, после чего «в течение двух недель она дважды в день извергала по двадцать четыре фунта разного цвета отвратительной мерзости, после чего испражнялась большими клубками волос, деревянными щепками, голубиным пометом, пергаментом, гусиным пометом, углем, а после этого двумя фунтами чистой крови, а потом опять углем и камнями размером с грецкий орех, причем на некоторых из них были даже надписи, осколками стекла, меди и пр.». «Не будучи в силах принесть ей облегчение с помощью лекарств, ее препоручили заботам духовенства», — сокрушенно добавляет Бертон (1.2.1.2)[74].

Тот факт, что в книге Бертона находится место подобным сверхъестественным историям, не должен нас удивлять. Первое издание «Анатомии меланхолии» вышло в 1621 году, всего за семь лет до того, как Уильям Гарвей опубликовал свой трактат о кровообращении, совершивший революцию в медицине, и вскоре после того, как Галилей выступил в поддержку теории Коперника, но, тем не менее, картина мира, которую описывает Бертон, во многом остается средневековой. Он не выказывает ни тени сомнения в существовании милосердного Бога (атеизм — это «ядовитая меланхолия», утверждает он в 3.4.2.1) и злых духов, как в примере с бедняжкой, которую рвало живыми угрями, и не забывает ссылаться на авторитетные источники по вопросу о гоблинах и прочих «земных дьяволах» («Парацельс насчитывает немало местностей в Германии, где они обычно прогуливаются в коротких кафтанах около двух футов длины»[75], 1.2.1.2).

Однако в целом ссылок на подобные верования в трактате Бертона оказывается значительно меньше, чем можно было бы ожидать. «Звезды склоняют, но не принуждают», — как отмечает он в 3.2.5.5. Интерес и сочувствие у Бертона вызывают в первую очередь не суеверия («эта великая пытка, этот адский недуг, поражающий смертных», 3.4.1.3), а факты, относящиеся к реальной человеческой жизни и человеческим чувствам. «Главной целью моего трактата, — утверждает он в первой главе, — изложить накопленные человечеством знания „более простым и доступным пониманию любого человека, содействуя тем общему благу“[76] (1.1.1.3)».

В сущности, Бертон выступает на стороне человеческой природы. В наши дни само существование так называемой «человеческой природы» стало предметом горячих дискуссий: эволюционные психологи отстаивают одну точку зрения, теоретики постмодернизма — другую. Интересно, что сказал бы по поводу этих споров Демокрит Младший? Но так или иначе, нет сомнения, что он прекрасно понимал человеческие страсти, страхи, влечения и страдания и полагал, что к естественным наклонностям человека следует относиться снисходительно, а подавлять их ни в коем случае нельзя:

Сколь отвратительны и ужасны эти суеверные и безрассудные уставы католических монастырей, с помощью которых насильственно обязывают мужчин и женщин дать обет девственности, вести одинокую жизнь, против всяких законов природы, вопреки религии, благоразумию и гуманности… (1.3.2.4)[77].

О том, что Бертон питал искреннее сочувствие к человеческой природе, как нельзя лучше свидетельствует отрывок из третьей части книги, посвященной любви и ревности. В предисловии к этой части Бертон пишет о том, с каким облегчением он переходит к теме любви «после трудной и малоприятной беседы о меланхолии, все это время испытывавшей ваше терпение и изрядно утомившей автора». «Любовь, — добавляет он, — есть предмет комический», и успешно доказывает нам это на сотнях страниц и на тысячах примеров. И каким искрометным языком! Вот как он начинает знаменитое рассуждение о том, что любовь слепа:

Всякий влюбленный обожает свою возлюбленную, хоть бы она и была совершенно нехороша собой: неопрятна, морщиниста, прыщава и с сальною кожей, бледна, красна, желта или смугла, одутловата лицом или, напротив, с лицом худым и постным…

…и так далее, и наконец, после сотни с лишним эпитетов, заключает:

…все равно она ему милее всех на свете (3.2.3).

Когда пишешь такое предложение, как это, невозможно не получать удовольствие от самого процесса. Мужчин Бертон тоже не пощадил; нелепые порывы старческой похоти особенно часто пробуждают в нем красноречие: «Сколько же рыщет повсюду этих дряхлых старцев, убеленных сединами и изборожденных морщинами, хриплоголосых, пузатых, кривобоких, беззубых, лысых, сонноглазых, бессильных и жалких?» — вопрошает он в 3.2.1.2. Точно такого старца я не так давно видел собственным глазами в Нью-Йорке: он подавал руку какой-то прелестной девушке, выходившей из лимузина. Может, конечно, это была его внучка, но вряд ли.

С другой стороны, даже с подобным, казалось бы, безнадежным материалом любовь может творить чудеса:

Такого рода чувство подчас овладевает и старцами наравне со всеми прочими людьми: жар любви способен разогреть их застывшее сердце и растопить лед прожитых лет, так что, будь им даже за шестьдесят или того более, они покажутся не старше тридцатилетних (3.2.3).

А искренняя любовь, внушенная красотой, вызывает у Бертона самое сердечное одобрение:

Великий Александр женился на Роксане, дочери бедняка, только потому, что полюбил ее саму. И в этом Александр поступил как герой; за это я им восхищаюсь (3.2.2.2).

В сущности, несмотря на то, что «Анатомия» проводит перед нами целую вереницу разнообразных негодяев, вроде епископа Бевентина, того «елейного мерзавца» (suave scelus), который восхваляет содомию как божественный акт и утверждает, что нет другого достойного способа отдавать дань Венере (3.2.1.2.); и несмотря на то, что Бертон не уступает обличительным пылом Бену Джонсону, когда описывает крайности человеческих страстей, — как в 3.3.2, где он посвящает почти три страницы красочному изображению ревнивца, одержимого подозрениями («Он заглядывает в каждый уголок, высматривает каждую мелочь, даже случайного волоска не упустит из виду ‹…› Уж не мужчина ли это, переодетый женщиной? А не притаился ли кто вон в том сундуке, или за одеждой на вешалке, или, быть может, вон в тех больших бочках? ‹…› Мышь ли пробежит, ветер ли дунет, дверь ли заскрипит на петлях, — а ему все чудится, что это он, разбойник, себя наконец выдал»); так вот, несмотря на все это, книга в целом производит исключительно здравое и уравновешенное впечатление, потому что автор определенно сочувствует обычным человеческим желаниям, несчастьям и радостям. Один из примеров тому — история о честном деревенском пареньке из королевства Неаполитанского: когда его жену похитили пираты, он изъявил готовность пойти к ним в рабы и стать гребцом у них на корабле, лишь бы только оставаться рядом с нею, — и пираты так растрогались, что «освободили обоих и дали им денег» (3.2.5.5.).

И в последнем разделе, который посвящен меланхолии, вызванной религиозным помешательством, гуманизм Бертона достигает поистине ураганной мощи. Эта разновидность безумия, пишет он,

…дурманит и пьянит человека более, нежели любая из вышеназванных, и за всю историю она нанесла людям больше вреда, причинила человечеству больше страданий и (так уж хитроумно устроил дьявол) распяла больше душ человеческих, нежели войны, болезни и моровые поветрия, засухи, голод и прочие бедствия вместе взятые (3.4.1.1).

Этот могучий ветер, разумеется, дует со стороны англиканской церкви, но это можно вынести за скобки; и да, безусловно, если бы кто-то из ныне живущих авторов позволил себе такие высказывания о других религиях, какие допускает Бертон, он навлек бы на себя страшные неприятности, но в данном случае важно, что речь идет не об отдельных религиях, а о религиозном помешательстве в целом. Слепой фанатизм, по словам Бертона, — это обезьяна, передразнивающая религию. Лекарствами от этого рода меланхолии (как и от многих других) служат умеренность, доброта и надежда, и, на мой взгляд, бертоновский рецепт действительно хорош.

Но что в итоге? Действительно ли книга Бертона в каком-то смысле способна исцелить от меланхолии? Ведь это и впрямь крайне мучительное состояние: «…если существует на земле ад, то его следует искать в сердце меланхолика» (1.4.1) — и с тех пор, как были написаны эти слова, ничего не изменилось. Наше слово «депрессия» всегда казалось мне каким-то претенциозным, жеманным эвфемизмом для этой жестокой и беспощадной душевной пытки. Поэтому полезно знать обо всем, что способно хотя бы немного смягчить ее, и к тому же ни у какого другого недуга определенно не обнаружится настолько разнообразной, забавной, замысловатой и причудливой анатомии.

Многие психологические наблюдения Бертона по сей день не утратили своей ценности: утверждение о том, что «при частом повторении многие склонности становятся привычкой» (1.2.4.7), предвосхищает теорию американского психолога Уильяма Джеймса, а рассуждения об известной притягательности, которой обладает меланхолия на ранней стадии, позднее отзовутся в некоторых рассказах Эдгара По, а те в свою очередь произведут огромное впечатление на Бодлера — первого меланхолика эпохи модерна.

Некоторые современные врачи принимают и поддерживают рекомендацию Бертона относительно зверобоя, «божественная сила которого изгоняет бесов»: полагают, что это растительное средство — мягкая, но эффективная версия прозака. А что касается совета отвлекаться от душевных страданий, занимая себя полезным делом, то с этим и вовсе не поспоришь.

Но, пожалуй, самое надежное свидетельство того, насколько эффективна бертоновская «Анатомия», — это похвалы, которых удостоил ее великий меланхолик Сэмюэл Джонсон, единственный человек, который взял на себя смелость улучшать Бертона: «Что такое корабль, как не тюрьма?» («Анатомия», 2.3.4); «Тому, кто не стремится засадить себя в темницу, не следует идти в моряки: быть на борту корабля — все равно что сидеть в тюрьме, рискуя, к тому же, что эта тюрьма утонет» (Босуэлл, «Жизнь Сэмюэла Джонсона», 16 марта 1759 года).

Свой грандиозный труд Бертон завершает превосходным советом: «Не избегай людей; не живи в праздности». Эта рекомендация выше всяких похвал, отмечает Джонсон, но добавляет, что ее стоило бы поправить: «Если ты живешь в праздности, не избегай людей, а если избегаешь людей, то не предавайся праздности». Под этими словами уверенно подписались бы многие из тех, кто страдает от меланхолии, и бесчисленные читатели, которым посчастливилось познакомиться с «Анатомией» за прошедшие четыреста лет, охотно согласились бы с Джонсоном, что «рассуждениям Бертона присущи великий дух и великая сила».

В этой книге нет ни одной лишней фразы, ни одной лишней цитаты или примера из жизни: примеров этих — тысячи и тысячи, но все они абсолютно уместны. «Анатомия меланхолии» — одна из тех редких книг, обойтись без которых невозможно, и, на мой взгляд, лучшая из них.

Это эссе было впервые опубликовано как предисловие к «Анатомии меланхолии» Роберта Бертона, опубликованной издательством Folio Society в 2005 году.

Пока я работал над этим предисловием, обнаружилась еще одна вещь, обойтись без которой решительно невозможно. Это такие желтые клейкие бумажки для заметок. Мой блокнот распух от них почти вдвое, хотя и с самого начала был не худенький.

Нежная ночь Беулы

Мировидение Уильяма Блейка

О влиянии и могуществе поэта, который вдохновлял и пленял меня на протяжении полувека

Иногда нам попадается какой-нибудь поэт, художник или музыкант, который словно ключиком отпирает новую, неведомую часть нашей личности. Это не значит, что мы вдруг начинаем ценить нечто такое, что раньше казалось нам трудным или скучным, — как если бы, например, мы попытались осознанно оценить «Королеву фей» и пришли бы к выводу, что да, по здравом размышлении, в ней все-таки немало интересного и даже восхитительного. Скорее, это какое-то нутряное, почти физическое ощущение, и ярче всего оно чувствуется тогда, когда мы еще молоды. Что-то внутри нас пробуждается ото сна: открываются двери, которые до сих пор были заперты; в нашей душе вспыхивает всеми окнами настоящий дворец, о существовании которого мы до сих пор и не подозревали.

Так и случилось со мной в начале 1960-х, когда мне было шестнадцать лет и я открыл для себя Уильяма Блейка. И произошло это благодаря Аллену Гинзбергу, чью поэму «Вопль» я прочитал со смесью омерзения и упоения. Конечно, я и раньше слыхал про Блейка и даже знал наизусть одно из его ранних стихотворений («В полях порхая и кружась…»); и наверняка мне попадался на глаза «Тигр» в какой-то из школьных антологий. Но тут я понял: если Блейк способен вызвать этот сумасшедший, адский восторг, от которого так вопил Гинзберг, я просто обязан его прочесть. Адский восторг — именно то, чего мне больше всего не хватало!

И я отправился в ближайший книжный — в сетевой магазин У.  Г. Смита в Бармуте (бывшее графство Мерионетшир). Блейка там не оказалось. Местная библиотека тоже не смогла мне помочь. И только дождавшись одной из редких по тем временам поездок в Лондон на выходные, я раздобыл, наконец, «Избранное» Блейка в карманном американском издании в мягкой обложке — под редакцией Рутвена Тодда, в поэтической серии «Лорел» издательства Dell Press. Если бы я купил эту книгу в США, она обошлась бы мне в 35 центов; сколько за нее взяли в магазине «Фойлс», я не помню, но наверняка меньше фунта.

Она и сейчас лежит передо мной на столе — потрепанная, рассыпающаяся, с истончившейся и пожелтевшей от времени дешевой бумагой. Это самая драгоценная из всех моих книг. Через пару лет после того, как я раздобыл ее, мне досталось в качестве школьного приза «Полное собрание стихотворений и прозы Уильяма Блейка» под редакцией Джеффри Кейнса (Nonesuch Press) — прекрасное издание в твердом переплете, сейчас уже почти такое же потрепанное и пожелтевшее и почти такое же драгоценное. Но делловского «Блейка», в отличие от этого, можно было носить в кармане — что я и делал годами.

Благодаря этим книгам и благодаря своему знакомству с поэмой Гинзберга, а еще благодаря местному комитету по образованию, где заседали просвещенные люди, придумавшие систему передвижных библиотек для школьников — фургонов с книгами, разъезжавших по всему Мерионетширу (на полке одного из таких фургонов я и нашел антологию Дональда Аллена «Современная американская поэзия: 1945–1960», которая переиздается до сих пор и все еще не знает себе равных и на страницах которой мне, собственно, и попался «Вопль»), — одним словом, благодаря всему этому я обрел свою веру. На некоторые строки из «Песен невинности и опыта», из «Бракосочетания Неба и Ада», из «Прорицаний невинного», из «Европы» и «Америки» я отзывался душой и телом с радостной, счастливой непосредственностью. Понимал я далеко не всё; не уверен, что вполне понимаю даже сейчас. Но тогда я и не пытался осмыслять и размышлять, анализировать и сравнивать; мне и в голову не приходило как-то со всем этим работать. Я просто знал, что все это — правда. Знал с такой же уверенностью, с какой сознавал, что я живу. Я очутился в новой стране, в которой внезапно почувствовал себя как дома: я инстинктивно говорил на ее языке, и все ее обычаи и традиции были мне знакомы и удобны, как собственная кожа.

С тех пор прошло пятьдесят лет. За это время у меня сложились и не раз изменились мнения о самых разных вещах; я поверил в Бога, а потом разуверился; я очаровывался некоторыми писателями и поэтами, а потом постепенно разочаровывался и в конце концов приходил к выводу, что они совершенно банальны; случалось и обратное — я совершал удивительные открытия, находил необыкновенно глубокие сокровища мысли в романах или стихах, на которые мне прежде не хватало терпения.

Но первое интуитивное ощущение истины, которое я испытал благодаря Уильяму Блейку, сохранилось неизменным, хотя время от времени я о нем забывал. Более того, к этому первому ощущению добавились другие, не менее яркие, и я полагаю, что буду перечитывать Блейка и узнавать из него все больше и больше до конца своих дней.

Одно из таких ощущений связано с устройством мироздания в целом. В самом ли деле мир двойствен? Действительно ли он состоит из материи и духа — или материя и дух на самом деле едины? Если верно последнее, то как объяснить, откуда взялось сознание? В начале поэмы «Европа: пророчество» Блейк задает вопрос Эльфу: «Тогда скажи мне, что есть Мир Материи — и мертв ли?» В ответ Эльф обещает спеть ему «о жизни мира, / Где радость дышит и живет в любой пылинке праха». Эта позиция близка панпсихизму — философскому учению о том, что сознанием наделено все сущее. На протяжении тысячелетий эту теорию оспаривали, опровергали и выдвигали вновь. Если только мы не станем отрицать, что сознание вообще существует, нам придется либо поверить в так называемый дух, порождающий сознание, либо предположить, что сознание каким-то образом возникает, когда материя достигает того уровня сложности, которым отличается человеческий мозг. Но возможен и третий вариант: встать на точку зрения Эльфа и признать, что вся материя изначально обладает сознанием.

Почему бы и нет? Что мешает сознанию быть таким же естественным свойством материи, как масса? Что, если и впрямь любая пылинка праха дышит радостью? Я не пытаюсь это доказать; просто я так чувствую.

Живые существа, сколь угодно маленькие, способны испытывать еще больше радости, чем пылинки праха:

Откуда знать тебе в своей темнице чувств, что в каждой птице,

В небе круг чертящей, — скрыт бесконечный Мир Блаженства?

Бракосочетание Неба и Ада

Такое мировосприятие заключает в себе нравственный посыл, яснее всего выраженный в «Прорицаниях невинного» — стихотворении, которое было впервые опубликовано уже после смерти Блейка. На мой взгляд, это одно из величайших политических стихотворений, написанных на английском языке: оно страстно отстаивает право на жизнь и свободу без всяких условий и утверждает, что все существа, большие и малые, соединены друг с другом нравственными связями:

Если птица в клетке тесной —

Меркнет в гневе свод небесный.

Ад колеблется, доколе

Стонут голуби в неволе.

Дому жребий безысходный

Предвещает пес голодный.

‹…›

Заяц, пулей изувечен,

Мучит душу человечью.

Мальчик жаворонка ранит —

Ангел петь в раю не станет[78].

Каждая строфа — словно удар молотка в руке судьи, провозглашающего правосудие для всех живых существ и возвещающего правду о власти:

Литая сталь вооруженья —

Людского рода униженье.

Это не из тех утверждений, которые нужно доказывать. Это либо чувствуешь, либо нет. Либо видишь, либо не видишь. А коль скоро речь зашла о мировидении, то мы должны научиться видеть две противоположности и признавать истинность обеих: «В отсутствие Противоположностей никакого движения нет» («Бракосочетание Неба и Ада»), — и не обращать внимания на все насмешки рационалистов, отвергающих все, что логически противоречит их однобокой точке зрения.

Об однобокой точке зрения Блейк отзывался сурово:

Ныне я созерцаю четвероякое видение.

Четвероякое зрение дано мне:

Четверояко я вижу, когда овладевает мною высший восторг,

Трояко — в нежной ночи Беулы,

Двояко же — Всегда. Храни нас Бог

От Однобокого взгляда и Ньютонова сна!

Письмо к Томасу Баттсу

Четвероякое зрение — это состояние экстатического или мистического блаженства.

Троякое зрение естественно проистекает из Беулы, как в мифологии Блейка именуется место поэтического вдохновения и мечты, в котором «Противоположности в равной мере Истинны» (У. Блейк, поэма «Мильтон»).

Двоякое зрение — это способность видеть не только глазами, но прозревать контексты, ассоциации, эмоциональные смыслы и взаимосвязи.

И, наконец, однобокое зрение — это буквальная, рациональная, отрешенная и поверхностная точка зрения на мир, основанная (судя по всему) на функциях левого полушария мозга — при условии, что мы игнорируем функции правого полушария, обеспечивающего контекстуализацию, эмпатию, воображение и эмоциональное мышление. Этому наблюдению я обязан замечательной книге Родерика Твиди «Бог левого полушария» (2002) и труду Иэна Макгилкриста «Хозяин и его посланец» (2009) — глубокому исследованию, посвященному различиям между левым и правым полушариями мозга.

Я разделяю мнение Блейка. Однобокое видение мира смертельно опасно. Те, кто ставит рациональное мышление превыше всех прочих способностей или утверждает, что другие точки зрения на мир (художественная, поэтическая и т. д.) хороши на своем месте, но единственно верна лишь научная точка зрения, сочтут эту позицию нелепой. Но ни одна симфония, картина или поэма, ни одно произведение искусства за всю историю человечества не появилось благодаря одному лишь рациональному мышлению, а я с ранних лет твердо знал, что посвящу свою жизнь искусству того или иного рода. И однобокая точка зрения для этого не годилась. «Я не стану Рассуждать и Сравнивать: мое дело — Творить» (У. Блейк, поэма «Иерусалим»).

Положим, я не знал этого на собственном опыте, когда был молод. Но зато знаю сейчас. И яснее всего мы понимаем, насколько это верно, когда двоякое или троякое зрение отказывает нам, и мы приходим в состояние, которое У. Б. Йейтс, этот великий последователь Блейка, описывал как «волю, пытающуюся выполнять работу воображения». Смею предположить, что большинство писателей и художников время от времени испытывают это состояние на собственной шкуре. А от этого безотрадного места, где вдохновение нас покидает, — всего один шаг до еще более темного лабиринта, который в наши дни известен под совершенно неадекватным названием «депрессия».

Это мучительная, нестерпимая тяжесть; это душевная пустота; это зло, подтачивающее самые корни нашей жизни. И если мы когда-то испытали нечто подобное, то знаем на опыте, что противоположность этого чудовищного состояния — не счастье, а энергия. «Энергия и есть единственно жизнь, и есть от Тела; Рассудок же есть ограничение или внешний предел дозволенного достижения Энергии. Энергия есть Вечное Блаженство» («Бракосочетание Неба и Ада»).

Это блейковское уравнение (Энергия = Вечное Блаженство) говорит о вещах не менее глубоких и важных, чем эйнштейновское E = mc2. В отсутствие энергии всякое добро, разум и красота (и рациональное мышление — тоже) превращаются в безжизненные и бесполезные призраки, алчущие живительной крови. Когда меня самого угораздило провалиться в бездну меланхолии (еще одно неадекватное название!), меня спасло, помимо прочего, издание писем Бернарда Шоу, которые, как выяснилось, полны кипучей энергии. С тех пор я очень люблю Шоу.

Двоякое зрение помогает понять, как можно верить в две противоположные вещи одновременно. Троякое зрение, или вдохновение, исходящее из бессознательного, из Беулы, позволяет на самом деле поверить в эти противоположности. За долгие годы я понял, что мой писательский подход — изложение истории с точки зрения так называемого всеведущего рассказчика — дает такую свободу, которая и не снилась авторам, пишущим от первого лица. Работая по этому методу, можно входить в самые разные воображаемые состояния. Голос всеведущего рассказчика излагает мои истории не от лица человека, похожего на меня, а от лица некоего существа, соединяющего в себе оба пола и одновременно доверчивого и скептичного, циничного и сентиментального, старого и молодого, полного надежд и дрожащего от страха. Существо это знает, что было в прошлом и что случится в будущем, — и вместе с тем понятия не имеет ни о том, ни о другом. И оно всем сердцем страстно верит в противоположности: оно благоговеет одновременно и перед наукой, и перед магией. Для этого существа логика и рассудок — всего лишь приятные игрушки и в то же время бесценные инструменты, при помощи которых оно строит свои воздушные замки и гроты. Оно презирает тех, кто верит в привидения; оно боится привидений до смерти, и оно же любит вызывать их в глухую полночь, чтобы потом посмеяться над ними от души. Оно знает, что все его занятия — сущие пустяки, но оно все равно их любит.

И благодаря гению Уильяма Блейка оно знает, что «все Божества гнездятся в груди человеческой» и что «плоды времени возлюблены Вечностью» («Бракосочетание Неба и Ада»). И оно полагает, что обо всем этом стоит знать.

Это эссе было впервые опубликовано в газете «Гардиан» 26 января 2015 года, когда в оксфордском Музее Эшмола проходила выставка «Уильям Блейк: подмастерье и мастер» (4 декабря 2014-1 марта 2015).

Один из признаков хорошей поэзии (не единственный, но все равно верный) — то, насколько хорошо она запоминается. Лирика Блейка, в особенности та, что входит в сборник «Песни невинности и опыта», проходит это испытание с блеском. Кому еще удавалось высказать нечто настолько же простое и одновременно глубокое в таких незабываемых словах, как Блейку в его «Больной розе»?

О роза, ты больна!

Во мраке ночи бурной

Разведал червь тайник

Любви твоей пурпурной.

И он туда проник,

Незримый, ненасытный,

И жизнь твою сгубил

Своей любовью скрытной[79].

У меня был студент, которому удалось перевести это стихотворение на голландский. Получилось идеально, почти слово в слово.

Как писать фэнтези правдоподобно

Фэнтези, реализм и вера

Заявление о том, что фэнтези — просто груда старого мусора, если только она не служит целям реализма

Спасибо, что пригласили меня, и спасибо, что продемонстрировали мою самую любимую добродетель. Самая важная из добродетелей — это, конечно, Милосердие, но лично я больше всего наслаждаюсь обществом Надежды. Очевидно, пригласив меня выступить на конференции на тему религии, вы надеетесь, что мне есть что сказать. Я, несомненно, тоже на это надеюсь, но в моем случае надежда сдерживается опытом, тогда как ваша еще совсем юна, энергична и не потрепана жизнью. Я постараюсь тоже не слишком ее потрепать.

Название этой конференции — «Вера и фэнтези» — отсылает нас к третьей великой христианской добродетели. И тут же нас поджидает первое разочарование: вынужден признаться, что хотя я определенно что-то знаю о фэнтези и совсем немного о надежде и милосердии, мне почти ничего не известно о вере. Я не в состоянии поведать вам, ни как обрести ее, ни как это ощущается, когда она у вас есть. И поэтому мне пришлось крепко подумать над тем, что бы такого вам сказать и чтобы оно при этом а) не повторяло слишком уж явно то, что я уже говорил раньше; б) имело хоть какое-то отношение к вашему предмету; в) не наступало бы слишком явно на хвост тому, что я собираюсь писать дальше. Если я болтаю о том, о чем буду писать, оно исчезает. Болтать о том, что уже написано, куда безопаснее.

И вот в процессе размышления обо всех этих вещах я с большой пользой для себя прочел Дона Кьюпитта, видного исследователя христианской теологии и религиозного философа. Ему есть что сказать об историях и том, как они могут помочь нам понять совершенно бесформенный поток жизни. Даже когда он упрекает меня за чрезмерную приверженность к сверхъестественному, его слова все равно стоят внимания.

Однако в названии конференции фигурируют не абы какие истории, а именно фэнтези. Меня очень беспокоит тот факт, что фэнтези мне в общем-то безразлично. Я уже попадал из-за этого в неприятности: учитывая, что жанр, в котором я пишу, считается фэнтези, мне полагалось бы быть его защитником. Но я начал писать фэнтези не потому, что был заядлым его читателем и пожизненным фанатом орков, эльфов и выдуманных языков. Если вы большой любитель Толкина, должен предупредить, что немного позднее я намерен довольно сурово высказаться насчет «Властелина колец». И к своим «Темным началам» я приступил нерешительно, с большими сомнениями, и очень удивился (причем не самым лестным для себя образом), когда мое воображение буквально расправило крылья, очутившись в мире, где у каждого человека есть личный деймон, белые медведи куют доспехи, а шпионы ростом в три дюйма разъезжают на стрекозах.

Оно действительно обрело свободу. Неким странным образом — и мне до сих пор неудобно это признавать — я даже почувствовал, что вернулся домой. Здесь я был в прочном контакте со всем, из чего черпал силу; здесь сам воздух, которым я дышал, был полон знакомых и блаженных ароматов; ноги мои прочно стояли на земле, в которой покоились кости предков; звучащий кругом язык был тот самый, на котором я говорил, думал и видел сны; здесь все манеры и обычаи были мне родные — но вы и сами прекрасно знаете, что такое дом. Так вот, этот мир был домом, как ни один другой, о котором мне когда-либо довелось писать, — даже Лондон конца XIX века, который я знаю достаточно хорошо. Это был даже больше чем дом, что несказанно меня удивило, ошеломило и застигло врасплох.

Ошеломление часто говорит о том, что происходит нечто важное, что какое-то откровение стучится в дверь. У тех из нас, у кого кожа белая, о таком состоянии нередко сигнализирует румянец — мы покраснели, а красный — самый тревожный из цветов. Еще Дарвина поражало это явление. «Умение человека краснеть — самое примечательное и самое человечное из его мимических выражений». Дарвин полагал, что оно имеет социальную функцию — предупреждает других, что покрасневшему индивидууму доверять не стоит, так как он только что нарушил правила группы или даже совершил какое-то противоправное деяние.

И вот, я был совершенно смущен и ошеломлен, что чувствую себя настолько дома в жанре фэнтези, так как раньше все время считал фэнтези низким жанром, не слишком интересным и обладающим невеликим потенциалом. Я всегда полагал (и полагаю до сих пор), что самые сильные, глубокие, самые великие прочитанные мной романы относятся к реализму, но никак не к фэнтези.

Возьмем наивысший пример литературного реализма — «Миддлмарч» Джордж Элиот, великий роман, в котором нет ничего хоть сколько-нибудь фантастического. Все события «Миддлмарча» могли случиться в реальной жизни, и не в последнюю очередь сила этого произведения заключается как раз в узнавании сходства между ситуациями, описанными автором, и нашим собственным жизненным опытом. Мне довелось читать курс по викторианской литературе для студентов-педагогов, и у самых молодых «Миддлмарч» пошел очень туго. Зато учащиеся более зрелого возраста — в основном женщины лет тридцати-сорока (чьи дети уже отправились в школу и дали матерям возможность впервые за двадцать лет заняться собственным образованием) — просто упивались книгой, показывавшей им то, о чем они уже успели узнать из первых рук: брак, несовместимость характеров, разочарование, компромисс, умение жить дальше, нереализованные амбиции, страстную надежду, нежность и т. д. Они наслаждались книгой, потому что узнавали в ней свою жизнь, потому что она была реалистичной, она походила на реальность. Писатели, которых мы считаем величайшими из всех, — Шекспир, Толстой, Пруст, сама Джордж Элиот, как раз и создавали самые правдоподобные изображения реальных людей в реальных человеческих ситуациях. Чем глубже и могущественнее воображение художника, тем более близкие к реальности формы оно создает. Не далекие от нее, а именно близкие.

Так я всегда думал и продолжаю думать сейчас.

И, однако же, сам оказался в ситуации, когда мое воображение вело меня в прямо противоположную сторону. Разумеется, я постоянно думал о том, что со мной происходит, гадал, почему так себя чувствую в этом жанре, — и в чем, в конце концов, разница между реализмом и фэнтези.

Персонажи «Миддлмарча» тоже ведь никогда не существовали на свете — во всяком случае, не более чем Фродо Бэггинс. Не было ни Доротеи, ни Казобона; доктор Лидгейт и мистер Брук не жили в этом мире во плоти; Мэри Гарт и Фред Винси — просто призраки. Как и Бог, они не-реальны.

Но они кажутся реальными, потому что обладают некой психологической сложностью, глубиной и непредсказуемостью, как и любой из нас. Так, может быть, в этом и состоит проблема фэнтези: не в том, что она рассказывает об эльфах, а в ее психологической недостоверности? Потому что, думая о прочитанном мной фэнтези, о Толкине и тысячах его подражателей, я вынужден признать, что это крайне неглубокая литература. Там решительно нечем питаться. «Добра в нем мало», — как говаривала моя бабушка про консервированный суп в банках. Изобретательности хоть отбавляй — сплошь странные создания, выдуманные языки и необозримые горизонты, и фильм «Властелин колец» очень изобретателен как раз в этом смысле слова, но на самом деле выдумывать такое совершенно не трудно. Персонажи подобного рода множатся сами собой, без особых усилий со стороны писателя, потому что состоят по большей части из абсолютно произвольных деталей.

Во всем «Властелине колец» не найдется ни единого персонажа, обладающего хотя бы десятой долей сложности, интересности и увлекательности любого из откровенно второстепенных персонажей «Миддлмарча» вроде Мэри Гарт. В ней нет ничего произвольного, все до последней подробности необходимо и органично. Под этим я подразумеваю, что она действительно живая, а не собрана из набора деталей. Она просто поразительна!

Дело не только в прорисованности характеров, но и в моральной правдивости. Во всем «Властелине колец» с его эпическими битвами, героями, древней магией, титаническими столкновениями добра со злом не сыщется ни единого эпизода, приближающегося по этической силе и чистому моральному потрясению к сцене из «Эммы» Джейн Остин, где мистер Найтли упрекает главную героиню за бездумное обращение с бедной мисс Бейтс. Стыд Эммы — один из тех судьбоносных моментов, когда герой прозревает, и ничто уже никогда не будет прежним. В этой сцене Эмма по-человечески выросла, и если мы внимательно следили за происходящим, то и мы выросли вместе с ней. Вот что умеет делать реалистическая художественная литература и чего категорически не умеет фэнтези Толкина.

Именно это меня и смущало — что я теперь пишу вещи выдуманные, поверхностные, произвольные, тривиальные, ничем на внешнем плане не отличающиеся от тысячи других толстых книг, заполонивших полки с фэнтези в наших книжных и называющихся «Меч судьбы: хроники, том 17», или «Рунный квест», или «Истребитель орков». Но еще больше меня волновало то, что, возможно, мою книгу и внутренне ничего не будет от них отличать. Я боялся, что начну теперь собирать своих персонажей случайным образом из конструктора и не смогу сказать о них ничего по-настоящему важного.

В конце концов все это уварилось и я понял, что делаю то, во что сам не особенно верю, — потому что именно об этом растерянность обычно и говорит: о недостатке веры, о внутренних колебаниях, о смущении, возникающем, когда ты пойман в тот момент, когда делаешь что-то ненастоящее, неубедительное. Перефразируя саму Элиот, это когда между мыслью и действием вдруг падает черная тень.

Я знал, что «Темные начала» будут очень долгой историей. Чтобы рассказать ее до конца, потребуется больше тысячи страниц: не месяцы, но годы работы. И одна мысль о том, чтобы провести эти годы (как оказалось в итоге, семь лет), делая то, во что я не верю, казалась мне совершенно ужасной. Мы должны верить в свою работу. Подчас единственное, что хоть как-то облегчает ее бремя, это ощущение, что она имеет значение, что мы занимаемся чем-то действительно важным и даже если не сумеем победить, то хотя бы с честью потерпим поражение.

Итак, на одной чаше весов оказалось воображение, тянувшее меня в мир ведьм и говорящих медведей, а на другой — смятение или что-то еще, шептавшее мне прямо в ухо: «Ты в это не веришь. Ты не считаешь это делом, достойным себя. Какой смысл трудиться над тем, чего ты все равно потом будешь стыдиться?»

Но если я что и знаю о том, как пишутся истории, так это один простой факт: ты должен делать то, чего хочет воображение, а не то, к чему склоняется твой разборчивый литературный вкус или с чем чувствует себя комфортно твой лощеный оценочный аппарат, — и уж подавно не то, что советует желание получить похвалу критиков. Добрые намерения еще ни разу не написали истории, достойной прочтения, — на это способно только воображение. Так что воображению было суждено победить и на сей раз — если я еще намеревался иметь с ним дело в будущем. И чтобы помочь ему победить, мне нужно было нейтрализовать свои страхи насчет фэнтези как жанра. А чтобы добиться этого, я должен был найти способ заставить фэнтези служить делу реализма.

Если подумать, ничто не мешает фэнтези быть реалистичным в психологическом смысле — именно против отсутствия такого реализма я и протестовал в творчестве большого Толкина и множества маленьких толкиных. Ведь если взять, например, «Потерянный рай», там есть изрядная доля психологического реализма наряду с фантастическими элементами (ангелами, демонами, пейзажами преисподней, свиданием Сатаны с Грехом и Смертью и т. д.), всего лишь символизирующими состояния человеческого разума. Они не нереальны, как тот же Гэндальф; они просто не-реальны, как Мэри Гарт, то есть правдивы и убедительны во всем, за исключением действительного бытия.

Так я понял, что есть способы сказать что-то важное при помощи фэнтези, и их-то мне и предстоит применить — или хотя бы попытаться, — если я хочу пережить ближайшие семь лет. Мне предстояло воспользоваться всеми своими выдуманными созданиями — деймонами, бронированными медведями, ангелами, чтобы сказать что-то правдивое и важное о нас, людях: о том, что такое быть человеком, расти, жить и умирать. Мои выдумки не имели отношения к реальности, но я надеялся, что смогу сделать их не-реальными, а не нереальными.

Вот в чем состоит в конечном итоге ценность и важность фэнтези: это прекрасный инструмент, когда служит делу реализма, и куча старого мусора, когда нет.

Должен еще заметить, что хотя я совершенно счастлив подчеркнуть достоинства собственной работы, я отнюдь не собираюсь закрывать глаза на ее недостатки. В моей трилогии есть вещи, которые я был бы рад изменить, специально вернувшись ради этого назад во времени: приглушить кого-то из персонажей, усилить какие-то контрасты. Могу даже сказать, в чем была моя самая крупная ошибка — в мотивации председателя Дисциплинарного Суда Консистории, отца Макфейла. В книге как она есть сейчас, им движет в основном жажда власти. Я жалею, что еще тогда, в процессе написания, не разглядел, что куда более эффективной мотивацией была бы любовь — что он делал все эти ужасные вещи из чистого сострадания. Он убивал людей, чтобы спасти их души. Если бы я написал историю под этим углом, читателю было бы легче понять, что главный конфликт в ней — совсем не между добром и злом (это было бы слишком просто). Мы и так знаем, на какой мы стороне — в этом нет никаких сомнений, с тем же успехом можно было читать Толкина. Гораздо интереснее и гораздо реалистичнее, когда борьба идет между добром и добром. Между разными видами добра.

Но как бы там ни было, никакое литературное произведение размером заметно больше хокку не может быть совсем лишено недостатков. Они есть даже у «Миддлмарча». Но хотя заканчиваем мы часто разочарованием, что мешает нам снова начинать надеждой? И писатели, и читатели, приступая к новой книге, мы надеемся, что на сей раз она окажется хороша от начала и до конца.

Спасибо, что пригласили меня сюда, и спасибо, что слушали.

Эта речь была произнесена на национальной конференции «Море веры» в Лестере 24 июля 2002 года.

Этот текст был написан для того же мероприятия, что и «Дебаты на воздушном шаре». Мне всегда интересно послушать людей религиозных — некоторых даже дольше, чем других. К тому же те, кто ассоциирует себя с религиозной позицией «Моря веры» (состоящей, грубо говоря, в том, что Бог не-реален), больше других склонны послушать в ответ и тебя.

История о добром человеке Иисусе и негоднике Христе

Ответ озадаченным читателям

О том, как рассказать известную историю под новым углом

Некоторые писатели (одним из таких, очевидно, был Уильям Голдинг) твердо убеждены, что читать их книги можно каким-то одним, единственным верным способом, и воюют с читателями, которые, по их мнению, неправильно их понимают. Я придерживаюсь строго противоположной точки зрения. Читатели вправе понимать мои книги как им угодно. Так они и делают — кто во что горазд. Некоторые даже подмечают связи, паттерны и скрытые смыслы, о которых я и не подозревал. Если какие-то из подобных наблюдений находят у меня отклик, я, естественно, заявляю, что так и было задумано с самого начала.

Проблема в другом. Если я сам начинаю говорить людям, что означает, по моему мнению, та или иная история, то моя интерпретация становится своего рода решающим аргументом, прекращающим дискуссию раз и навсегда: если уж сам автор утверждает, что какая-то вещь означает X, она попросту не может означать Y. Но я сторонник демократического чтения, и мне не по душе эта тоталитарная тишина, воцаряющаяся после того, как прозвучит авторское мнение.

Поэтому я, как правило, стараюсь не обсуждать содержание своих сочинений. Но «Добрый человек Иисус и негодник Христос» — книга особого рода, не похожая на другие мои истории. Это не роман в чистом виде, но все-таки художественное произведение. Однако оно относится к тому жанру, который в наши дни можно встретить нечасто. Можно сказать, что это своего рода аллегория, но не такая прямолинейная, какими обычно бывают аллегории. И в какой-то момент до меня дошло, что есть читатели, которых эта книга всерьез озадачила. Она им не просто не понравилась: они приняли ее за что-то другое.

Вдобавок главный герой этой истории придуман не мной: он принадлежит истории и культуре последних двух тысячелетий, и его история — это не просто сказка, а основополагающий нарратив христианской религии. Для многих и многих людей она слишком важна, и потому я вынужден нарушить свое обычное правило. На сей раз я все-таки скажу кое-что о том, как я обошелся с этой историей, и объясню, так сказать, из чего я исходил.

Мой образ мысли сформировало христианство. В детстве я не был как-то особенно благочестив, но твердо верил в Бога, о котором мне рассказывали, и принимал все, что говорилось на воскресных проповедях, за чистую монету. Я не сомневался ни на миг: я по умолчанию полагал, что все это такая же правда, как и то, что меридианы и параллели, начерченные на географических картах, действительно существуют, хотя их невозможно увидеть на суше или воде. К девятилетнему возрасту я четырежды пересек экватор, и все четыре раза — по морю, и всякий раз при этом устраивали шуточную церемонию: кого-то из матросов переодевали в царя Нептуна, а пассажиров макали в плавательный бассейн.

Соответственно, я знал, что взрослые ведут себя так, будто экватор существует на самом деле, хотя его невозможно увидеть. И понимал, что у экватора есть не только шуточный, но и серьезный смысл: ведь экватор используется для навигации. Взрослые верили, что существуют широта и долгота, и, опираясь на это знание, благополучно перевозили меня по морю с места на место. Я доверял им, и мое доверие оправдывалось. Так отчего бы не верить и в остальном? И когда они говорили, что существует Бог (хотя Его тоже невозможно увидеть), что в жизни Иисуса происходили всякие невероятные события и что я попаду в рай, если буду хорошим мальчиком, я верил каждому слову.

Вдобавок в те времена христианское учение еще излагали на языке Библии короля Иакова, «Книги общей молитвы» и гимнов, а я всегда был очень чувствителен к музыке речи. Ритмы киплинговских сказок научили меня читать, и я никогда не боялся непонятных слов, при условии, что знал, как они произносятся. Даже наоборот: в том, чтобы петь, декламировать или просто шептать непонятные слова, для меня заключалось какое-то особое чувственное удовольствие. Меня ничуть не смущало, что многое из того, о чем говорили в церкви, оставалось загадочным. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»: для меня это почти не имело смысла, но звучало великолепно. Строка о том, что «девство Марии Он не повредил» из гимна «Придите, все верные», оставалась непостижимой тайной, но петь ее было одно удовольствие.

Так или иначе, традиции и язык христианства угнездились у меня в памяти, нервах и мышцах так глубоко, что избавиться от них я бы не смог даже хирургическим путем.

О других религиях я ничего не знаю. Если бы я, допустим, попытался написать что-то об исламе, то наделал бы уйму дурацких ошибок и сам бы того не понял — просто потому, что эта традиция мне совершенно чужда. Вот именно поэтому (отвечая на вопрос одного читателя) я так и не написал книги под названием «Добрый человек Мухаммед и негодник Аллах».

Итак, христианство во многом сформировало мою личность — но вера не может держаться на одних лишь воспоминаниях. Подростком я, наконец, понял, что верить больше невозможно: я познакомился с научной картиной мира, и до меня дошло, что истории о шести днях творения и о непорочном зачатии нужно понимать метафорически, а не буквально. И стоило мне это понять, как чудеса исчезли и не осталось ничего, кроме Бога как такового. Еще некоторое время я вел с Ним беседу — довольно сердитую и совершенно одностороннюю: ответом мне было полное молчание.

Сейчас я твердо уверен, что на месте, которое должен был бы занимать Бог, нет ровным счетом ничего. Я убежденный материалист. На мой взгляд, материя сама по себе достаточно необычна, удивительна и загадочна, чтобы обойтись без всякого так называемого духа. Даже разговоры о «духовном» выбивают меня из колеи. Когда я слышу выражения наподобие «мой духовный путь», «я не религиозен, но духовен» или «такой-то — глубоко духовный человек», или даже какие-нибудь вполне респектабельные платонические формулировки, наподобие «вечная реальность высшего блага», мне становится физически плохо. Это не столько интеллектуальное недоумение, сколько телесная реакция: у меня начинает кружиться голова, как будто я стою на краю обрыва, над пропастью. И там, внизу, нет ничего — только пустота.

Поэтому все грандиозное и замысловатое здание христианской теологии представляется мне чем-то вроде Птолемеевой теории эпициклов: и то, и другое — бессмысленные и неоправданно сложные умопостроения, в основе которых лежит фундаментальная ошибка. Когда астрономы поняли, что планеты вращаются вокруг Солнца, а не вокруг Земли, великолепная простота истины развеяла эпициклы в прах: оказалось, все прекрасно работает и без них.

Стоит только понять, что Бога нет, и та же участь постигает все богословские теории — об искуплении, о непорочном зачатии Девы Марии, о первородном грехе, Троице, оправдании верой, предвосхищающей благодати, и так далее. Оказывается, что все это — лишь обрывки паутины, пыльные лохмотья, жалкая выцветшая ветошь: за ними ничего не скрывается, они ничего не украшают и не значат для меня ровным счетом ничего.

«Но посмотрите, сколько пользы принесла людям Церковь! — говорят мне. — Посмотрите на все эти больницы, сиротские приюты и школы! А сколько шедевров архитектуры, живописи и музыки было вдохновлено Церковью или создано по ее заказу!»

Да, и все это действительно хорошо и полезно. До некоторой степени это уравновешивает те ужасы и беды, которые Церковь навлекла на человечество: крестовые походы, охоту на ведьм и узколобое фанатичное рвение, так стремительно и естественно овладевающее некоторыми людьми у власти, когда они находят оправдание в вере.

Однако люди, прибегающие к этому аргументу, как будто подразумевают, что до появления Церкви люди попросту не умели ни творить добро, ни создавать произведения искусства, ни поступать бескорыстно, и более того, даже в наши дни никто бы не стал делать добрые дела, если бы его не поддерживала религия. Я отказываюсь в это верить.

Но вычеркнуть из своей жизни христианское воспитание я не могу. Кроме того, я — сочинитель. Каждый писатель пишет о том, что он знает, опираясь на собственный опыт. Поэтому я подумал, что было бы интересно перечитать Евангелия еще раз и посмотреть, сумею ли я пересказать старую, всем известную историю под другим углом. И вот я снова взялся за Библию. Точнее, за три сразу: Библию короля Иакова, Новую английскую Библию (публикация которой наделала много шума, когда я был маленьким) и Новый пересмотренный стандартный перевод. Не владея греческим, я решил, что должен, по крайней мере, произвести триангуляцию между разными английскими версиями, чтобы от меня не ускользнули тонкости смысла.

Я начал с Библии, потому что четыре канонических Евангелия — это самые важные источники сведений о жизни Иисуса. Канон Святого Писания установился в IV веке, когда решением церковного собора в состав Нового Завета были включены Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Они и составляют основу ортодоксальной христианской веры.

Но существуют и многие другие Евангелия; одни из них были известны на протяжении столетий, другие открыты сравнительно недавно. Я подумал, что их тоже стоит использовать. Одну из возможных точек зрения на этот вопрос выразил писатель М. Р. Джеймс, автор замечательных рассказов о привидениях, в 1924 году опубликовавший свой перевод различных апокрифических Евангелий:

Некоторые по сей день заявляют: «Но ведь эти апокрифические, как вы их называете, Евангелия и Деяния не менее интересны, чем канонические! В Новый Завет они не вошли лишь по чистой случайности или по чьей-то прихоти». Лучший ответ на подобные досужие разговоры, какой только можно дать, — это предоставить текстам говорить самим за себя. И очень скоро обнаружится, что никто не исключал их из Нового Завета специально: они сами себя исключили.

Иными словами, Джеймс утверждает, что апокрифические Евангелия оставляют желать лучшего. И это правда. Те из них, которые вошли в собрание Джеймса, по большей части далеко уступают Матфею, Марку и Луке ясностью и силой, а Иоанну — поэтичностью. В них тоже попадаются замечательные отрывки, но в основном это просто мешанина не слишком интересных историй, изречений, увещеваний и сказок, читать которые — занятие трудное и малоприятное.

Другую точку зрения на ценность «исключенных» из канона Евангелий отстаивает Элейн Пейджелс — издательница «Гностических евангелий» (1979), благодаря которым многие читатели познакомились с текстами, найденными в Наг-Хаммади (Египет) в 1945 году. Опираясь на новые источники (доступа к которым, разумеется, не было у М. Р. Джеймса), Пейджелс намекает, что эти Евангелия были объявлены неканоническими по другой причине: «Почему эти тексты были исключены из канона и запрещены как „еретические“? Из-за чего их сочли настолько опасными?»

Некоторые из этих новооткрытых Евангелий очень увлекательны. Но меня интересовали не столько ереси и опасности, сколько простое и ясное повествование, и в первую очередь я хотел вновь обратиться к тем историям, которые знал еще ребенком. Так что я вернулся к Матфею, Марку, Луке и Иоанну.

Я посмотрел на Евангелия просто как на истории, и меня поразило, насколько они не похожи на большинство других нарративов. Это не биографии: слишком уж многое из жизни главного героя евангелисты оставляют без внимания, сосредоточиваясь, по существу, на последних двух годах его деятельности. Это и не романы: здесь нет ни типичного для романов психологизма, ни внимания к эмоциональной жизни персонажей, ни описаний внешности. Как выглядел Иисус? Неизвестно. Нет и пейзажей; в одном из эпизодов речь идет о буре, но других упоминаний о погоде мы в Евангелиях не найдем, а между тем романисты обожают описывать погоду. Лаконичностью и повышенным вниманием к развитию событий Евангелия напоминают народные сказки и баллады, однако цель у них совершенно иная: они рассказывают нам о том, во что мы должны верить.

Проблема, однако, в том, что многие вещи, в которые они требуют верить, противоречат друг другу.

В Евангелии от Иоанна Иисус изгоняет торговцев из храма на начальном этапе своего пути, а остальные Евангелия утверждают, что это произошло незадолго до распятия. В одном месте Иисус призывает своих слушателей не заботиться о завтрашнем дне, а в другом осуждает неразумных дев, позабывших запастись маслом для светильников. Сегодня он благословляет миротворцев, а завтра заявляет, что пришел принести не мир, но меч.

Разумеется, у Церкви было две тысячи лет, чтобы разрешить подобные парадоксы, и в наши дни уже нет недостатка в гладких и прилизанных интерпретациях, вкладывающих в евангельские истории ясный, непротиворечивый смысл — на тот случай, если вам интересно.

Во что верю лично я? Я верю, что в начале нашей эры в стране, которая позже стала называться Палестиной, жил человек по имени Иисус.

Я верю, что он был необыкновенно проницательным и мощным духовным учителем, а также замечательным рассказчиком и гениальным афористом. Чтобы сочинить, например, историю про доброго самаритянина — такую историю, которую, единожды услышав, сможет пересказать любой и которая доносит до слушателя свой нравственный посыл с незабываемой силой, — нужно быть гением. Чтобы велеть слушателям вынуть бревно из собственного глаза, прежде чем осуждать пылинку в чужом глазу, нужна блестящая находчивость оратора в сочетании с чисто земным чутьем на физическую реальность, а такое сочетание — тоже признак гениальности. По-видимому, последние пару лет своей жизни Иисус странствовал по дорогам Галилеи, Самарии и Иудеи, проповедуя и собирая вокруг себя учеников, пока, наконец, оккупационные римские власти не схватили и не казнили его по политическим причинам.

Один из главных пунктов учения Иисуса, по-видимому, заключался в том, что Царство Божье на земле должно наступить очень скоро. Полагаю, на этот счет он ошибался: прошло уже две тысячи лет, а Царство Божье так и не настало. И если бы Иисуса не казнили, скорее всего, ему пришлось бы объяснять, почему его пророчество не сбылось, а это в свою очередь могло бы сказаться роковым образом на всей его проповеди.

Кроме того, меня интересовала еще такая вещь: в Евангелиях есть места, которые воспринимаются как художественный вымысел. В основном евангельское повествование описывает такие эпизоды, в которых, помимо Иисуса, присутствуют и другие люди, выступающие очевидцами событий. Даже такие странные и маловероятные происшествия, как Преображение, происходят при свидетелях. Всегда есть кто-то, кто может засвидетельствовать правдивость повествования.

Но в двух ситуациях Иисус изображен в одиночестве. Первая из них — эпизод в пустыне, когда к Иисусу приходит Сатана и безуспешно пытается искусить его. Откуда авторы Евангелия узнали, что ответил Сатане Иисус? По логике вещей, они могли об этом узнать только со слов самого Иисуса, но как, по-вашему, насколько это вероятно? Ведь Иисус никому ничего не рассказывает о себе.

Вторая ситуация — когда Иисус в ночь перед арестом приходит с тремя учениками (Петром, Иаковом и Иоанном) в Гефсиманский сад. Здесь он велит ученикам подождать его, а сам отходит в сторону, на расстояние броска камня, и возносит молитву. В Евангелиях приводятся слова, в которых он молился, а Лука сообщает даже, что пот его был как капли крови, падающие наземь. Для таких подробностей нужен взгляд очевидца, стоящего совсем рядом. Но все три евангелиста, описывающих моление Иисуса, — Матфей, Марк и Лука, утверждают, что ученики при этом заснули, и Иисусу пришлось будить их. Если все они спали, то ни один из них не мог услышать молитву, увидеть капли пота, похожие на кровь, и узреть ангела, который, по словам Луки, сошел к Иисусу с небес, чтобы укрепить его. Рассказать ученикам о происшедшем Иисус тоже не мог: на это просто не было времени. Его сразу же схватили и увели, и говорить с ним ученикам больше не довелось. Откуда же евангелисты все это узнали?

Так или иначе, эти два отрывка мне кажутся художественным вымыслом. Первый слишком похож на примитивные дебаты в школьном дискуссионном кружке, а второй исполнен глубокого и трогательного психологического драматизма, но коль скоро евангелисты не удосужились представить хоть какие-нибудь свидетельства или назвать имена очевидцев, я не могу относиться к этому эпизоду иначе, как к вымышленному.

Далее, в самом имени «Иисус Христос» заключена проблема. У меня сложилось впечатление, что Иисус и Христос — это не одно то же. Был человек по имени Иисус, о котором повествуют Евангелия, а был некто иной — Христос, то есть Мессия, который фигурирует главным образом, в Деяниях апостолов. В посланиях Павла термин «Христос» встречается около ста пятидесяти раз, а имя «Иисус» — всего около тридцати. Очевидно, Христос интересовал Павла больше: со времени распятия прошло уже целое поколение, и человек начал уступать место мифу.

Раздумывая над этими проблемами и противоречиями в Евангелиях, я предположил: может, они объясняются тем, что Иисус разрабатывал свое учение, так сказать, на ходу, непосредственно в процессе проповеди, но рядом с ним звучал некий второй голос, «поправлявший» его слова, чтобы придать им больше связности? А если так, то можно ли представить себе, что в Евангелиях на самом деле два главных героя: человек (и не более чем человек) по имени Иисус и некий вымышленный Христос? Эта идея меня заинтриговала. Интересно, получится ли сделать из этого историю?

Само собой, я понимал, что этот второй персонаж, Христос, не может быть Богом. Я не могу писать о том, во что не верю хотя бы на каком-то уровне. Нужно было найти какой-то другой способ ввести его в повествование. При этом хотелось, чтобы этот Христос как можно полнее выражал собой все те изменения, правки и цензуру, которым Церковь, стремящаяся нажиться на смерти Иисуса и его предполагаемом воскресении, впоследствии подвергнет его слова.

С тем, что произошло дальше, сталкивались многие писатели: по мере того, как я писал, и история рождалась у меня под руками, персонаж начал действовать, говорить и думать независимо от моих замыслов. И этот Христос развился в неожиданную для меня сторону: оказалось, что у него есть совесть, что он испытывает соблазны, терзается внутренними противоречиями и идет на компромиссы. И, в конце концов, причиной его поступков становится стремление рассказать историю, вот только он больше не считает, что рассказанная им история будет правдивой: Незнакомец поведал ему, что истина и история — это разные вещи. Истина трансцендентна и вечна, не подвержена превратностям времени и случайности, и задача рассказчика — при необходимости подправлять историю так, чтобы она служила делу это высшей истины. Сам Незнакомец, разумеется, придерживается той позиции, которую выражала бы Церковь, будь она единой и обладай голосом. Если время от времени начинает казаться, что он рассуждает как дьявол, я тут ни при чем.

История, лежащая в основании христианства, ведет к распятию, но им не заканчивается. Крест — яркий и четкий визуальный образ, исполненный драматизма. Во многом именно поэтому он оказался таким удачным символом (великолепный образчик того, что наши современники назвали бы брендингом!), но ни один христианин не станет утверждать, что кульминацией христианской истории стала смерть на кресте. Кульминация — это воскресение. Именно к нему подводят все остальные события.

Что касается воскресения, то во всех четырех Евангелиях оно описано с поразительным тактом и чутьем. Мы не видим самого воскресения; мы наблюдаем только его последствия. Рассказ о мертвом теле, которое внезапно ожило и своими ногами ушло с кладбища, прозвучал бы убого, отвратительно и гротескно. Не в пример лучше звучат все эти путаные и сбивчивые рассказы о том, что случилось наутро после субботы, когда какая-то женщина — или две женщины, или три — пришли в гробницу и увидели, что она опустела. Подобный тип повествования хорошо знаком каждому, кому доводилось работать в суде и выслушивать противоречивые свидетельства очевидцев. Реалистичность этого великолепно выписанного эпизода подводит некоторых христиан к заключению, что сами противоречия в свидетельствах доказывают истинность главного притязания: ведь если бы ученики все это выдумали, разве они не позаботились бы первым делом о том, чтобы рассказы очевидцев совпадали во всех деталях? Лично я полагаю, что со стороны евангелистов это был очень смелый ход — отказаться от связности и единообразия. Столь беспардонная дерзость заслуживает восхищения, но даже такое искусно сработанное правдоподобие не перевешивает абсолютной невероятности того, на что они претендуют.

В историю о воскресении я верю в том же смысле, в котором верю в рассказ о том, как Приам в «Илиаде» приходит в шатер Ахиллеса. Обе истории в равной мере трогательны и убедительны; когда я читаю их, мне кажется, что если бы описываемые события произошли на самом деле, то это случилось бы именно так, как описано.

Но это всего лишь история, всего лишь вымысел. Геза Вермеш, выдающийся исследователь жизни Иисуса, рассматривает в своей книге «Воскресение» (2008) шесть возможных объяснений того, почему гробница была найдена пустой, и ни одно из них не считает удовлетворительным, а в заключение утверждает, что лучшее из возможных толкований этого события — думать о нем как о «воскресении в сердцах человеческих». Как жаль, что христианам не хватило мудрости на этом остановиться!

Тем не менее после смерти Иисуса и исчезновения его тела произошло нечто такое, что чрезвычайно взволновало и потрясло его учеников. Они уверовали, что Иисус остался жив (пусть даже они больше не смогли с ним увидеться или, по другой версии, пусть даже те из них, которым он все-таки явился, поначалу его не узнали) и вскоре после своего воскресения вознесся на небеса. Этой веры — вкупе с растущей уверенностью в том, что человек, которого они знали, действительно был сыном Божьим, — хватило, чтобы зажечь в сердцах учеников энтузиазм и отвагу, с которыми они затем отправлялись в далекие странствия с проповедью Иисусова учения, претерпевали всевозможные тяготы и гонения, собирали группы последователей в разных городах и странах и начинали приближаться к сложным построениями христианского богословия.

Как мне кажется, в этом отношении христиане тоже проявляют своего рода дерзость. «Это были простые люди, не имеющие ни образования, ни опыта, — говорят они. — Как бы они смогли создать такую грандиозную организацию, как христианская церковь, если их и в самом деле не вдохновлял Бог?» Мой ответ: «Легко!» Создать религию вовсе не так трудно, как кажется: посмотрите, например, на сайентологию. И все мы знаем, как легко внушить людям мощные религиозные чувства, которые затем можно поставить на службу политическим целям.

Я полагаю, что Церковь, которая развилась на основе деятельности ранних христиан и со временем достигла вершин мирского могущества и богатства; которая разделилась на враждующие фракции, преследовавшие друг друга с чудовищной жестокостью; которая покровительствовала великим художникам и композиторам; которая открывала школы и больницы; которая помогала нищим и умирающим; которая на протяжении столетий оставалась единственным местом, где бедняки могли соприкоснуться с образцами художественной, музыкальной и архитектурной красоты; которая поддерживала диктаторов во многих странах третьего мира и ополчалась против своих же служителей, когда те выступали в защиту обездоленных; которая скрывала преступления священников и монахинь, подвергавших насилию несовершеннолетних; которая утешала больных и одиноких; которая подвергала дискриминации женщин и гомосексуалов; которая одной рукой поддерживала великих философов и ученых, а другой затыкала им рот; одним словом, Церковь, которая на протяжении всей своей истории творила самое разнообразное добро вперемешку со злом, — это организация, сложившаяся совершенно естественным путем. Это целиком и полностью творение рук человеческих.

В деле формирования этой организации воображаемая фигура Христа, на мой взгляд, сыграла куда более важную роль, чем историческая личность Иисуса, и если мы хотим понимать историю христианства достаточно ясно, следует различать, о котором из двух этих персонажей идет речь в каждом конкретном случае. Например, говорить «Иисус родился в Вифлееме», а не «Христос родился в Вифлееме»; или «Христос был Сыном Божьим», а не «Иисус был Сыном Божьим». Наверное, христиане возразят, что это одно и то же, но на самом деле нет: происхождение и функции двух этих персонажей различны.

Люди склонны искать причины и объяснения всему, что окутано тайной, и если никаких других причин не найдется, они предпочтут приписать тому или иному явлению сверхъестественную причину, лишь бы не пришлось смириться с тем, что причины нет. Это вовсе не значит, что люди глупы или злы: просто это их естественное свойство. Но никакая вера, пусть даже самая страстная, не превратит заблуждение в истину. Христианская теология со всеми своими сложными и тонкими умопостроениями — это плод человеческого воображения, а не результат поисков истины.

Но что насчет Иисуса?

Я снова возвращаюсь мыслью к человеку, которого две тысячи лет назад предали, подвергли бичеванию и распяли на кресте.

И вот что мне представляется: перед моим мысленным взором движется процессия призрачных фигур, посетивших Иерусалим на Страстной неделе. Это призраки из будущего: тени римских пап и священников, прелатов и проповедников, кардиналов и архиепископов, всех этих почтенных старцев и отцов Церкви, во всем великолепии высокого сана, при всех регалиях, в казулах, альбах и мантиях, с пекторалями, с драгоценными перстнями на пальцах, в митрах, в костюмах, сшитых на заказ, со всеми своими «кадиллаками», золотыми зубами и пышными шевелюрами.

И я представляю себе, что каждый из этих призраков мог бы, если бы только захотел, обнять и поцеловать Иисуса — прямо как Иуда, только с другой целью: этот поцелуй перенес бы его чудесным образом куда-нибудь в Александрию, в Афины, Багдад или Рим и тем самым спас бы ему жизнь. Иисус избежал бы ужасной смерти на кресте. Он бы остался жить. Он канул бы в безвестность; или продолжил бы свою проповедь, добавив немало новых удивительных и необыкновенных речей ко всем тем, что мы знаем; или даже написал бы книгу. Но, так или иначе, он бы остался в живых и избежал бы страшной казни.

И вот я представляю себе, как каждый из этих призраков смотрит на человека по имени Иисус, занятого своими гневными трудами — изгоняющего торговцев из храма, спорящего с книжниками и первосвященниками и бичующего их презрением и насмешкой, и с каждым днем все приближающимся к предательству и смерти, к тому финалу истории, который прекрасно известен всем этим призракам.

И мне представляется, как призраки шепчут:

«В конце концов, это ведь Божья воля…»

«Он сам это предсказал…»

«Я не имею права вмешиваться…»

«Да, конечно, это больно и грустно; но ведь через три дня…».

«Изменится весь ход человеческой истории! Весь мир пойдет в совершенно другом направлении! Я не могу принять на себя такую ответственность!..»

«Но как же все мое величие и богатство? Великолепие моего собора? Чудесная музыка, которую исполняют в моем хоре? Мой долг — позаботиться о том, чтобы все это сохранилось…»

«В общем и целом, если смотреть объективно, Церковь без Иисуса лучше, чем Иисус без Церкви. Пусть умирает…»

«Без этой смерти не будет Церкви, а без Церкви некому будет утешить умирающего ребенка, с которым я говорил в хосписе…»

И все они смотрят на человека и видят его натруженные руки и грязные ногти, слышат его хриплый голос, чувствуют сладкий запах масла, смешавшийся с запахом его пота, видят, как яростно сверкают его глаза, когда он дает отпор фарисеям… И каждый из призраков может сделать шаг, протянуть руки и спасти его от смерти, до которой остается всего два дня, или день, или считаные часы.

Но у каждого находится причина, одна из тысячи причин, чтобы удержаться от этого шага и отвернуться. И вот они все, один за другим, горделиво или брезгливо, смиренно или с тяжестью на сердце, бормоча дипломатичные соболезнования или преисполнившись искренним состраданием, отступают и возвращаются назад, в свое родное время, ко всем привычным удобствам и обрядам своей любимой Церкви, а человек Иисус остается один на один с неминуемой смертью.

Мне бы хотелось предложить этот мысленный эксперимент каждому христианину: если бы вы могли вернуться в прошлое и спасти этого человека от страшной смерти на кресте, как бы вы поступили? И если вы скажете: «Пусть он умрет, лишь бы Церковь жила», — то чем вы отличаетесь от Иуды?

Это эссе составлено из заметки «Как следует читать „Доброго человека Иисуса и негодника Христа“» и послесловия к изданию «Добрый человек Иисус и негодник Христос», выпущенному издательством Canongate в 2011 году.

Это книгу я написал для серии «Мифы», выходившей в издательстве Canongate. Сама идея пересказать какой-нибудь миф мне понравилась. Я попытался подступиться к нескольким историям из разных традиций, но потом понял, что все время возвращаюсь мыслями к центральному персонажу христианской религии. Разумеется, я был не первым, кто решился рассуждать об Иисусе как о мифе, — об этом говорят уже сто с лишним лет. Но это не помешало нескольким десяткам человек, прочитавшим анонс моей книги, написать мне, что вскоре я предстану перед Божьим судом и отправлюсь в ад. Как ни странно, стоило книге выйти из печати, как письма прекратились. Полагаю, их авторы решили, что теперь уже слишком поздно.

Кошка, резец и надгробный камень

Нужна ли теория человеческой природы, чтобы понять, как писать истории?

О том, как писателю догадаться, что история пошла куда-то не туда (учитывая, что писать лучше все-таки вдоль волокон, а не поперек, и предполагая, что сочинение историй — это великая школа нравов)

В общем и целом я нахожу теории любого рода вредными. Сразу же уточню, что это чужие теории вредны. Мои-то просто превосходны. Например, у меня есть теория насчет науки: весьма вероятно, что существуют утверждения, которые верны, и большая часть того, что говорит нам наука, относится именно к этой категории. При этом я совершенно не утверждаю, что наука — единственный верный для нас культурно сконструированный способ мышления; для кого-то в другом месте и в другом времени она вполне может быть и неверна.

Я верю в науку. Но когда я пишу, я не мыслю научно. Когда я сочиняю историю, единственное, что имеет значение: помогает мне то или иное явление или мешает. Я приветствую все — даже любые суеверия, — когда сижу за столом с ручкой в руке. Да, я до сих пор пишу ручкой, потому что у меня есть одна, счастливая. И в этот момент мне нужна не теория человеческой природы или эволюции, а теория призраков, демонов, духов, гоблинов, магических ритуалов и одержимости дьяволом.

И поскольку единственное, что я доподлинно знаю: каково это — писать историю, на этом я и сосредоточусь. Ведь если пристально смотреть на какой-то предмет, на краю поля зрения становятся смутно видны и всякие другие вещи, которые обычно ускользают, если смотреть прямо на них. Там, в сумраке, порхает парочка тем, имеющих, как мне кажется, некоторое отношение и к человеческой природе.

Мне сказали, что у меня всего двадцать минут — этого вполне хватит на один вопрос, одно наблюдение и одну эпитафию.

Итак, приступим. Вопрос: как узнать, что история вдруг свернула куда-то не туда? Если я сочиняю что-то совершенно новое, есть ли правильный и неправильный способ делать это, правильная и неправильная форма истории? Ощущение в таких случаях очень сильное и отчетливое — ошибиться невозможно. Мне приходит в голову несколько возможных причин, и сейчас я перечислю вам пять из них.

Во-первых, возможно, где-то существует Платоново царство абсолютного совершенства, и в нем — идеальные образы всех историй, какие когда-либо расскажет человек. Возможно, каким-то таинственным образом я, когда пишу, получаю прямой доступ к нему и чувствую «тепло» или «холодно», близок я к конкретной истории в ее чистом виде или далек от нее.

Во-вторых, возможно, здесь работает культурная обусловленность: я прочел или услышал множество историй определенного сорта, невольно пришел к ощущению, что такова единственная естественная форма моей истории, и теперь мне не по себе, когда я удаляюсь от знакомого образца. Сформулируем по-другому: правильная форма истории может носить совершенно произвольный характер — просто мы к ней привыкли.

В-третьих, это может быть эхо, слабое предчувствие того, что обычно находится за порогом осознанного восприятия. Все слышали об экспериментах, когда мышцы начинают движение еще до того, как разум принял решение. Вполне возможно, моя пишущая рука уже решила, что это будет за история, и внутреннее удовлетворение или дискомфорт по поводу развития сюжета объясняется приближением к этому решению или удалением от него. Иными словами, ощущение правильности и неправильности формы может на деле представлять собой осознание простого факта: явление, казавшееся сознательным процессом принятия решений, оказалось иллюзией. На самом деле мои действия обусловлены или даже запрограммированы тем, чего я сознательно даже не воспринимаю.

В-четвертых, (и это вариант «в-третьих») меня, возможно, ведет некая высшая сила. Не так давно одна особа, настоящий эксперт в своем деле, сообщила мне, что я провожу в наш мир истины мира духовного, а другая, тоже очевидный эксперт, заявила, что мои работы представляют собой неопровержимые свидетельства бессознательных попыток проработать Эдипов комплекс. Ни в том, ни в другом случае я — мое сознательное «я» — за результаты не отвечаю. Так что чувство, о котором я тут пытаюсь говорить, может объясняться и тем, что мной руководят извне.

В-пятых, есть вероятность, что нервы и мускулы рассказчика у меня так замечательно развиты, что я, подобно футболисту, который тренировался до упаду и теперь с первой попытки может забить мяч в угол ворот, просто очень хорош в своем деле. В этом случае мои «Нет, так неправильно» и «Да, так правильно» — это просто полуавтоматические настройки и вычисления, которые любой профессионал, занимающийся каким-то сложным видом деятельности, осуществляет все время и которые совершенствуются с практикой.

Как бы там ни было, ощущение «что-то пошло не так» или «да, вот так будет хорошо» (появляющееся самостоятельно или вслед за первым) может объясняться любой из этих причин. Из чистого самолюбия я предпочитаю одни из них другим. И вообще-то думаю, что одни более вероятны, чем другие.

И хотя я не знаю, откуда это ощущение берется, я могу его вкратце описать. Оно похоже на чувство довольства, которое мы испытываем, когда вешаем картину, выбрав лучшее место на стене — просто потому что есть места лучше и хуже. Речь идет о некоем ощущении гармонии, равновесия, доступном нам еще до того, как мы прочитаем о золотом сечении, которое еще называют божественной пропорцией, — системе отношений, известной художникам и архитекторам еще со времен Древней Греции. В золотом сечении интересно то, что оно непреложно. По-другому быть просто не может. Например, то, что у нас, в Англии, движение левостороннее, — чисто произвольное явление; в других странах люди не менее успешно ездят по правой стороне. Так вот, золотое сечение воспринимается по-другому — это истина, которую мы до сих пор только интуитивно ощущали, а теперь ясно видим и понимаем.

Нечто похожее происходит и со звуком: когда научаешься слышать, что две струны строят не идеально, или различать кварту, квинту и прочие интервалы — это не какие-то произвольные категоризации, которые вы затем накладываете на неструктурированное или незаконченное информационное поле, — нет, вы учитесь воспринимать порядок, который и так уже существует в природе. Который просто есть, независимо от вас.

Вот и в нарративе дело обстоит так же. Одни повествовательные формы лучше, а другие хуже. Форма классической трагедии (великий герой поднимается к вершинам славы, а затем низвергается вниз из-за какого-нибудь своего фундаментального изъяна) — очень хороший пример. Она превосходна для истории. Настолько хороших форм существует совсем немного — не настолько хороших гораздо больше, и вы постепенно учитесь их распознавать. Они ощущаются. И когда вы действительно сочиняете историю, этот фактор чувствуется не как то, что могло бы быть так, а могло и иначе, — он непроизволен.

Но откуда он берется, я не знаю. Хотя суть не в этом. До сих пор я подбирался к цели, следя за ней боковым зрением, глядя на другой объект. Но вот, наконец, и самое главное: я действительно не знаю, откуда берется это ощущение, но это и не важно, потому что мне нравится находиться в состоянии, где я верю во все сразу. Не знаю, то ли это состояние, в котором создаются теории, но определенно оно лучше всего подходит для сочинения историй. Однако чтобы достичь его, придется научиться пребывать в нескольких противоречащих друг другу состояниях ума одновременно — не «сначала в одном, а потом в другом» и не «в одном подольше, а потом в другом поменьше», а во всех этих и многих других сразу, в полной мере, не судя и не выбирая между ними. На самом деле вам придется научиться быть кошкой Шредингера, которая одновременно жива и мертва, пока кто-то не откроет ящик.

Итак, больше всего писать истории мне помогает именно эта способность к глубочайшему скепсису и в то же время к глубочайшей доверчивости — абсолютно противоположным состояниям, в которых следует находиться одновременно. Имеет ли это какое-то отношение к теории человеческой природы, не знаю, но кошки это точно умеют.

Это был вопрос. Теперь наблюдение: идти нужно вдоль волокон, а не поперек.

Когда я был моложе, я потратил кучу времени и усилий, пытаясь писать истории в жанре, где был не особенно хорош. Я пробовал себя в том, что претендовало на некую литературную, а не просто коммерческую или жанровую ценность, и должен признаться, получалось у меня довольно скверно.

Только начав учить двенадцати-тринадцатилетних детей и писать пьесы для школьного театра, я обнаружил направление, которым мог заниматься свободно и с наслаждением. Я сочинял мелодрамы, волшебные сказки и готические новеллы, и мне это несказанно нравилось. В конце концов я переделал одну из этих школьных историй в роман — потом еще одну, и еще, и вскоре к собственному удивлению обнаружил себя автором книг для детей.

Тут я очутился в противоположном углу той же западни, где сидел уже очень давно. Я искренне полагал, что должен работать в жанре реализма, потому что это куда более высокая литература, чем сказка и мелодрама. Я написал пару таких романов, они до сих пор печатаются, но в целом не представляют собой ничего особенного.

Это была поистине тяжелая работа — совершенно определенный вид тяжелой работы. Не собираюсь притворяться, что писать романы очень легко, но никакого удовольствия эта работа мне не доставляла. Не то что бы я хотел сказать, будто каждое мгновение жизни писателя — это фейерверк веселья и счастья, но я чувствовал: что-то не так в самой сути происходящего.

Я не понимал, что именно, пока не приступил к «Темным началам». Это была история — фэнтези или нет, как угодно, — крайне далекая от реализма повседневности. И вот тут-то я и почувствовал, что, как ни странно, возвращаюсь домой, словно нечто внутри меня протянуло руки навстречу именно такому виду сочинительства, — и теперь, придумывая деймонов и человечков шести дюймов ростом, носящих отравленные шпоры и разъезжающих на стрекозах, я чувствовал счастливую и спокойную уверенность. Этот жанр был для меня родным — настолько же, насколько реализм не был, как бы я его ни любил.

Это ощущение было очень похоже на другое — то, которое возникает при попытках резать по дереву. Пусть и дерево совершенно ровное, без сучков, и резец такой острый, каким только может быть после двадцати минут прилежной заточки, но если работать поперек волокна, у вас станет на одну серьезную проблему больше. Поверните брусок на 180 градусов, режьте вдоль волокон — и инструмент пойдет с непринужденной точностью, а с поверхности станут подниматься послушные и гладкие завитки стружки.

Нужно понять, как расположены волокна вашего таланта, и идти вдоль, а не поперек. Нужно внимательно и честно наблюдать за собой и подмечать, в чем вы действительно хороши, что вам нравится и что действительно хорошо выходит вот с этим, лично вам отпущенным воображением. Некоторые писатели похожи на самшит: их таланту свойственно тугое и совершенно однородное волокно, которое отлично режется в любом направлении, им дано легко переключаться с исторического романа на комедию, а потом на трагедию. Другие похожи на строительную древесину мягких пород — обычно хвойную: у нее грубая текстура, она легко щепится и не подходит для тонкой резьбы. такие авторы могут создавать крепкие конструкции — большие, прочные и долговечные. Но тут речь уже о плотницком деле и о гвоздях — а не о тонкой столярной работе.

Но какого бы сорта ни был ваш талант, вам придется познать его природу и резать по волокну. В противном случае вас ожидают постоянная фрустрация и неудовлетворенность, потому что заставлять волю выполнять работу воображения — дело грустное и неблагодарное. И вдобавок полученный результат не отразит природу материала, из которого он сделан. Из еловой доски, например, получится плохая шкатулка для драгоценностей — или слишком хрупкая, или слишком неуклюжая. Точно так же делать в доме перекрытия из черного дерева — значит зря разбазаривать красоту дорогого и красивого материала там, где его все равно никто не увидит.

Я обещал вам закончить эпитафией. Я нашел ее на одном захоронении в церкви Святого Питера Мэнкрофта в Норвиче. Всякий раз, оказавшись в этом городе, я отправляюсь к ней в сентиментальное паломничество. Это могила молодой женщины; надпись на ней гласит:

Этот камень посвящен талантам и добродетелям Софии Энн Годдард, скончавшейся 25 марта 1801 года в возрасте 25 лет. Первые просияли невероятным блеском и влиянием в великой школе нравов, ТЕАТРЕ, вторые же насытили частный круг ее жизни чувством, вкусом и манерами, по сию пору живущими в памяти дружбы и любви.

О Софии Годдард мне не известно ничего сверх того, о чем сообщает эпитафия, но ее явно любили и ею восхищались.

Вероятно, вы уже поняли, к чему я веду. «Великая школа нравов, ТЕАТР» — вряд ли можно надеяться услышать подобное определение в наши дни. Оно принадлежит определенному периоду в истории театра и, в широком смысле, в истории художественной литературы и нарратива вообще. На память приходит знаменитый и совершенно современный комментарий в «Нортенгерском аббатстве» Джейн Остин: роман — это произведение, где читатель находит «самое подробное знание человеческой натуры и счастливейший очерк различных ее обликов». Читатели и зрители той эпохи видели в нарративе весьма подходящий инструмент нравственного просвещения и искали в нем не только удовольствия, но и наставлений. У пуритан, закрывавших театры за сто пятьдесят лет до кончины Софии Годдард, были, надо заметить, совершенно иные взгляды на этот вопрос.

Хотя, возможно, не такие уж иные — потому что и пуритане, ненавидевшие аморальность театра, и аплодировавшая мисс Годдард аудитория конца XVIII века очень серьезно относились к идее, что нарративное искусство очень правдиво и осмысленно связано с человеческой жизнью. Они принимали как данность, что поведение человеческих существ во всем его многообразии можно точно отобразить в тексте, а текст оказывает на читающего нравственное (хорошее или плохое — это уже другой вопрос), эмоциональное и интеллектуальное воздействие.

Так же думаю и я. Вместе со всеми, кто прочел за свою жизнь хотя бы одну книгу, я нахожу такой способ восприятия текста совершенно естественным. Что же до человеческой натуры и того, что она означает, сдается мне, это сочетание данного нам изначально и плодов наших собственных усилий. А культура, частью которой являются и технология, и нарративное искусство, — это то, с помощью чего мы себя создаем. То, что мы представляем собой сейчас, есть отчасти результат приручения огня нашими далекими предками, что в свою очередь означало возможность мигрировать в более холодные регионы, изменение формы тела и цвета кожи для адаптации к другим климатическим условиям и другому рациону. Также это результат обдумывания и применения, или, наоборот, избегания моделей поведения, описанных для нас Гомером, Шекспиром, Остин, Джордж Элиот, Достоевским и пр., не говоря уже о великих сказках и передаче извлеченной из них мудрости детям.

Итак, нужна ли вам теория человеческой природы, чтобы писать истории? Я полагаю, нужна — теория вашей собственной природы. Впрочем, познать ее не так просто, как кажется. Можно годами искренне верить, что вы интересуетесь тем-то и тем-то, чтобы потом обнаружить, что оно никогда не было вам по-настоящему интересно. Вы просто думали, что это должно быть так. Самопознание завоевывается с большим трудом.

И еще я думаю, что вам понадобится способность очень легко относиться к теориям других людей. Крадите из них, что вам нужно, играйте с ним, балуйтесь от души, но никогда и ни за что не становитесь его рабом. Помните про кошку: подчас, чтобы свободно и полностью быть людьми, нужно оставаться немножечко кошками.

Впервые эта речь была произнесена на симпозиуме «Наука, литература и человеческая природа» в Институте современного искусства 8 мая 2004 года.

Помимо всего прочего (а я до сих пор стою на тех же позициях, о которых говорю в этом тексте), «Кошка, резец и надгробный камень» — лучшее из придуманных мной названий.

«Я должен сотворить Систему…»

Творчество Уильяма Блейка с точки зрения мотылька

О различных «системах» — религиозных, теоретических, мифологических, научных и прочих — и о том, нужны они нам или нет

Я вижу, эта лекция указана в программе под названием «Темные начала Блейка». Однако второе правило из учебника для лекторов гласит: «Никто не заставляет вас строго придерживаться заранее объявленной темы». Не знаю, насколько темны начала Блейка, но говорить я буду отчасти о Блейке, а отчасти — о религии.

Учитывая место, в котором мы собрались, эта тема вполне уместна. Правда, вы можете подумать, что она неуместна в устах человека, завоевавшего себе репутацию насмешника, циника или, в лучшем случае, критика религии. Но я пришел сюда не для того, чтобы высмеивать или критиковать. Впрочем, и не для того, чтобы отречься от своих убеждений. Я очень серьезно интересуюсь религией и считаю, что понять ее — исключительно важная задача. Я всю жизнь пытаюсь разобраться в ней и полагаю, что время от времени полезно привести свои мысли в порядок, но сразу могу сказать, что Бога я не полюблю никогда.

Кроме того, хочу с самого начала отметить, что я очень рад возможности прочитать эту лекцию в Обществе Блейка — великолепной организации, которую я совершенно незаслуженно возглавляю как президент. До сих пор я не сделал ничего, чтобы хоть как-то оправдать занимаемую должность, и потому с огромной радостью сказал «да», когда мне предложили выступить с этой лекцией. Как нам всем известно, Уильяма Блейка посещали настолько поразительные и глубокие откровения о природе религии, находившие такое мощное и ясное выражение в его поэзии, что свериться с его мнением на этот счет всегда полезно. Поэтому сейчас я начну порхать вокруг Блейка, как мотылек вокруг фонаря, стараясь не обжечь крылышки и в то же время рассмотреть своими мотыльковыми глазками, что же освещает этот фонарь. В роли мотылька я очень похож на того пьяницу из анекдота, который потерял ключи неизвестно где, но ищет их под фонарем, потому что там светлее. В этом ночном мотыльке есть кое-что и от бабочки, и от пчелы, но к вопросу о его неопределенном месте в мире насекомых я вернусь ближе к концу лекции — после того, как изложу его убеждения в форме семи аксиом.

Но для начала расскажу об одном странном происшествии, случившемся со мной несколько лет назад. В то время я с головой погрузился в работу над романом «Янтарный телескоп» — заключительной частью трилогии, которая называется «Темные начала». Поскольку название трилогии я украл из «Потерянного рая» и поскольку мое понимание Мильтона сложилось под влиянием Блейка, я, естественно, интересовался всем, что говорят и пишут об этих двух авторах. Поэтому, увидев в магазине новую книгу под названием «Альтернативная Троица: гностическая ересь в сочинениях Марло, Мильтона и Блейка», я тотчас ее купил. Слово «гностическая» тоже привлекло мое внимание. Правда, о гностицизме у меня как будто и так было довольно ясное представление, но познакомиться с новой точкой зрения всегда интересно.

Книгу эту написал Э. Д. Наттел, профессор английского языка и преподаватель оксфордского Нью-колледжа. И книга оказалась очень хорошей. Настолько хорошей, что я начал читать ее сразу же и не мог оторваться. Но вместе с тем я словно слышал какой-то тихий скрежет, ощущал какую-то легкую дрожь под ногами и почти неосознанный дискомфорт в той части уха, которая отвечает за равновесие. В общем, я чувствовал себя так, будто нахожусь на борту огромного и массивного движущегося корабля, зацепившего килем подводный риф, равный ему по величине и массе, но неподвижный.

В своей книге Наттел рассматривает трех упомянутых авторов и проявившееся в их творчестве напряжение между ортодоксальным христианским учением и тем направлением мысли, которое известно под названием «гностицизм», а в особенности — одной из ветвей гностицизма, которую называют ересью офитов. Секта офитов (от греческого слова ophis — змея) возникла в Египте в начале христианской эры. Согласно одному специалисту, которого цитирует Наттел, офиты верили, что «змей, который ввел в искушение наших прародителей, был либо самим ХРИСТОМ, либо Софией [мудростью], скрытой в обличье этого животного».

Ну, на что-то в этом роде я и надеялся.

Фактически именно об этом я и писал. Я вел свою историю к сцене со змеем и искушением, но еще не успел до нее добраться, потому что отвлекся на книгу Наттела. И погрузился в увлекательный рассказ о том, как офитское учение о змее-мудрости, тайно сохранявшееся на протяжении веков, дало о себе знать в сочинениях Мильтона и Блейка. И тут-то я услышал этот непонятный скрежет, ощутил это глубинное содрогание и почувствовал себя так, словно у меня выбили почву из-под ног.

Но очень скоро все эти странные ощущения прекратились и уступили место другому — ощущению, что все застыло на месте. Я прекратил писать роман и бросил читать книгу. Корабль сел на риф.

Но оставим в покое эту метафору. Покинем на минуту борт злосчастного корабля и посмотрим, что произошло на самом деле. Чем больше я узнавал о том, как Мильтон использовал идею «блаженной вины» (felix culpa), или о том, какую сложную трансформацию претерпели в творчестве Блейка нравственные императивы ортодоксального вероучения под влиянием ереси офитов, — короче говоря, чем больше я восхищался книгой Наттела, — тем больше вопросов у меня вызывал мой собственный роман. Я начал беспокоиться о том, что допустил ряд ошибок, и не понимал, как их теперь исправить. В сущности, я оказался скован по рукам и ногам, связан тысячами тончайших ниточек.

Или, если воспользоваться другой метафорой, я увяз в зыбучем песке по колено и понял, что скоро утону с головой, если не замру в полной неподвижности.

Одним словом, я капитально застрял. И действительно не понимал, что теперь делать. Я чувствовал себя так, будто пишу не роман, а экзаменационное сочинение, и, более того, не могу рассчитывать на хорошую отметку, потому что подготовился из рук вон плохо. И это было очень странное состояние.

Освободился я благодаря тому, что вспомнил известные строки из поэмы «Иерусалим» (лист 10):

Я должен Сотворить Систему,

чтоб не стать рабом чужих систем.

Я не стану Рассуждать и Сравнивать:

мое дело — Творить.

Эти слова «в ярости и мощи» произносит Лос — падший ангел в мифологии Блейка, олицетворенная сила воображения.

И я схватился за них с благодарностью и облегчением и даже повторил их про себя несколько раз, как заклинание. И хотелось бы думать, что иллюзию, на краткое время поработившую меня, постигла та же участь, что и Призрака, описанного в следующих строках:

… негодуя, в пламенном гневе

Содрогается, воет Призрак.

Устрашая ночь своим воем,

Он топочет вокруг Наковальни

и наносит удары вслепую,

Проклинает он Небо и Землю,

День и Ночь, и Луну, и Солнце.

Проклинает Ручей и Реку, и Пустыню,

песчаную Пустошь,

Клянет Города и Народы, Людей,

Языки и Законы, —

В отчаянье ввергли его угрозы

и ужасы Лоса…

Я сказал «хотелось бы думать», но в действительности сковавшая меня иллюзия повела себя не совсем так. Вместо этого она просто растворилась — мгновенно и тихо, как охотник на Снарка, оказавшегося Буджумом. Как только я сообразил, что, конечно же, я творил свою систему с самого начала и, конечно же, мое дело — творить, а не рассуждать и сравнивать, я тотчас вырвался на свободу.

Правда, опыт был малоприятный.

Но, мысленно с глубочайшей благодарностью поклонившись Уильяму Блейку, я вернулся к своей книге и дописал ее.

Удивительно, как это я не вспомнил, что из такого же затруднительного положения в самом начале работы над трилогией (когда я понял, что окончательно и бесповоротно ввязался в сочинение фэнтези — жанра, который я не люблю и не одобряю), меня спас Мильтон. Я невысокого мнения о фэнтези потому, что авторы произведений в этом жанре, как правило, не интересуются человеческой психологией, тогда как для меня психология — это самое главное в художественной литературе. Но потом до меня дошло, что «Потерянный рай» — моя самая любимая поэма, которой я искренне восхищаюсь, — это тоже своего рода фэнтези, и что ангелы — это не просто такие высокие люди с крыльями, а еще и эмблемы психологических состояний. И я снова почувствовал себя свободным и понял, что смело могу работать дальше со своими деймонами, говорящими медведями, альтернативными мирами и так далее. Понял, что я могу использовать аппарат фэнтези, чтобы с его помощью рассказать правдивую (на мой взгляд) историю и поведать о том, почему быть человеком так интересно.

Тогда мне открыл на это глаза Мильтон, а теперь Блейк показал мне, что я вовсе не обязан ходить на цыпочках вокруг чьей-то чужой системы, стараясь ничего не нарушить и не нашуметь. Я имею полное право расположить вещи так, как того требует моя собственная история, — потому что я творю свою систему.

Какое же это было облегчение! Думаю, я испытал примерно то же, что чувствовал освобожденный раб из «Америки» Блейка:

Пусть раб, прикованный к жернову,

сбросит оковы и выйдет в открытое поле,

Пусть посмотрит на небо и засмеется ясному дню,

Пусть душа, заточенная прежде

во тьме и во вздохах

На тридцать мучительных лет,

не знавшая, как улыбаться,

Восстанет от тяжкого сна: цепи распались,

двери темницы открылись.

Ни жены его, ни детей угнетателя бич не коснется.

Встанут они и пойдут, озираясь на каждом шагу

и думая: это сон.

Ну, что-то в этом роде.

Но ловушка, в которую я угодил и из которой спасся, поставила передо мной два вопроса. Сейчас я хочу обсудить их и посмотреть, удастся ли мне прийти к какому-то выводу.

Вот первый вопрос: что такое система?

А вот второй: неужели существует только два возможных подхода к системам? Или ты создаешь их сам или становишься рабом чужих систем?

Есть еще и третий вопрос, но о нем я скажу позже.

Итак, во-первых: что мы подразумеваем под системой? Одно важное и очевидное значение этого слова в контексте нашей беседы — «религия». Например, назвать себя христианином — значит объявить о своей приверженности определенной системе, причем весьма плодовитой. Христианская религия — единственная религия, о которой я что-то знаю, — предложила людям такую систему (то есть связное описание того, что представляет собой Вселенная и какое место в ней мы занимаем), которая легла в основу нашего культурного наследия. Мы обязаны ей очень многим, в том числе не в последнюю очередь и «Потерянным раем» Мильтона. Принято считать, что быть христианином — значит верить в определенные вещи и вести себя определенным образом. Но в наши дни уже не так просто с уверенностью сказать, что это за вещи: система, на приверженность которой могут одновременно претендовать и преподобный Дон Кьюпитт, и преподобный Джерри Фалуэлл[80], очевидно, чересчур вместительна. Кроме того, христианство (возможно, в большей степени, чем любая другая религия) склонно размножаться делением, подобно беспозвоночным. Каждая секта порождает новые и новые секты, и чем теснее они связаны друг с другом, тем сильнее друг друга ненавидят. Но это неважно; просто некоторым людям исключительно приятно сознавать, что они принадлежат к единственной истинной вере — к каким-нибудь, например, Реформированным независимым исключительным баптистам или к Избранным блаженным детям Божьим седьмого дня. А все остальные попадут в ад.

Еще одно возможное значение слова «система» — это «теория». Например, вы чувствуете, что вас поработила психоаналитическая теория, требующая толковать все явления через призму младенческой сексуальности и эдипова комплекса. Но вы разрываете оковы и создаете собственную систему — такую, в которой есть место и коллективному бессознательному, и архетипам, и алхимическим образам, и восточной религии. В этой новой системе вы чувствуете себя свободно; она хорошо соответствует образу вашего мышления, наклонностям вашего воображения и особенностям характера; она ни в чем вас не стесняет и не ограничивает. Иными словами, вы — Юнг, освободившийся от влияния Фрейда, и ваша система — это новая теория психологии.

С таким же успехом ваша система может принять и политическую форму. Оглядываясь по сторонам в поисках ответа на вопрос, откуда берется вся эта несправедливость и жестокость, которой даже не замечают большинство ваших сограждан, вы открываете для себя теорию феминизма. Ну наконец-то! Сотни вещей, причины и взаимосвязи которых до сих пор оставались пугающе непонятными, внезапно соединяются в кристально ясную структуру. Все встает на свои места — от самого, казалось бы, невинного неодобрительного высказывания со стороны отца и до крайних проявлений тирании и деспотизма. Или, например, вы открываете для себя учение Маркса — в точности с тем же результатом. Открытия такого рода — пример того, как можно найти чужую систему, в которой вы почувствуете себя как дома. Она не поработит вас; напротив, вы, подобно многим, сможете сказать, что впервые ощутили вкус свободы, только после того, как нашли эту систему, а рабами объявите тех, кто к ней еще не приобщился и прозябает в невежестве за ее пределами, во тьме внешней.

Еще одно возможное толкование слова «система» — это «мифология», то есть комплекс историй о персонажах наподобие Яхве, Зевса, гиганта Альбиона или Иисуса Христа. Мифология повествует о сотворении мира и о появлении первых людей в мире, созданном не нами. Я не знаю ни одной мифологической системы, в которой бы утверждалось, что Вселенная создана людьми. Мы, люди, всегда приходим на готовенькое, и нашим отношением к месту, в котором мы очутились, отчасти определяется эмоциональный тон всей мифологии — трагический, оптимистический, драматический и так далее. Иногда нас изображают мятежными детьми великого творца, иногда — детьми творца вторичного, взбунтовавшегося против первосоздателя (таков, например, миф о первых людях, созданных Прометеем); но, так или иначе, наше присутствие определенным образом влияет на историю. Мы — часть происходящего; мы чувствуем, что у всего этого есть какой-то смысл, даже если не вполне его понимаем.

Именно такую систему и представляет собой мифология Блейка — бесконечно сложная, достаточно богатая, чтобы выдержать самые разные интерпретации, и полная грандиозных фигур, которые то и дело возникают невесть откуда в клубах дыма и языках пламени, чтобы излить мятежную ярость в неистовом вопле и снова без следа кануть во тьму. Чем эта система замечательна с точки зрения сочувственно настроенного читателя? Тем, что сам Блейк прекрасно представляет себе все сложные и запутанные отношения между Лосом и Уризеном или Ринтрой и Паламаброном, даже если для нас они остаются не вполне ясными. Это не та ситуация, когда видишь за окном нарисованный пейзаж и подозреваешь, что стоит отойти на шаг в сторону, как в поле зрения окажется рама, а за ней — голая стена. Нет, это все равно что смотреть в окно на самый настоящий пейзаж: на сколько шагов ты ни отступил бы в ту или иную сторону, перед тобой будут открываться все новые виды. Те части, которые мы не видим, те вещи, которых мы не понимаем, просто находятся за пределами нашего поля зрения. Но они существуют и находятся в правильных отношениях со всем остальным; дело лишь в том, что разглядеть их не так-то легко. Иными словами, система Блейка — настоящая система, а вовсе не случайный бред безумца, каковым она казалась некоторым из его первых читателей.

Итак, под системой может подразумеваться религия, теория или мифология. А может ли «система» означать науку? Или пусть даже не саму науку, но такое отношение к миру, которое признает ценность и значимость научного метода и истинность открытий, которые совершаются с помощью этого метода?

Бесспорно, наука тоже предлагает некий нарратив, объясняющий устройство Вселенной, и в этом нарративе находится место и для нас с вами. Однако с этим широкомасштабным научным нарративом у многих людей возникает проблема: дело в том, что некоторые ученые отводят человеку слишком уж ничтожную роль. Например, Жак Моно в своей небезызвестной книге «Случайность и необходимость» рисует настолько безотрадную и беспощадную картину мира, лишенную всякого смысла и утешения, что требуется исключительная отвага и решимость, чтобы принять его объяснения как истину.

В связи с чем возникает вопрос: а должна ли система утешать нас? С чего мы взяли, будто система обязана приносить нам пользу? Быть может, ее смысл и цель слишком велики и загадочны? Настолько, что просто не укладываются в рамки нашего понимания? По-моему, с этим можно было бы жить, надеясь, что в один прекрасный день мы все-таки сумеем ее понять; и тогда сами поиски этого высшего смысла системы придали бы нашей жизни смысл и цель. Более того, мне кажется, что мы могли бы жить даже с сознанием того, что смысл нашей жизни ужасен. Даже если бы вдруг обнаружилось, что нас выращивает и откармливает, чтобы съесть, какой-нибудь чудовищный злобный бог, эдакий любитель человеческого фуа-гра, мы бы все равно не сдались: наоборот, у нас появилась бы великая и благородная цель — восстать против бога и свергнуть его тиранию. Но наука, похоже, не дает нам даже такого зловещего смысла. Как говорит физик Стивен Вайнберг, «чем больше мы узнаём о Вселенной, тем явственнее кажется, что она совершенно бессмысленна». По-видимому, для того чтобы прожить свою жизнь, не веря ни во что, кроме науки, нужна и впрямь немалая моральная сила. Да, без сомнения, эта система благородна (если мы вправе назвать ее системой), но сурова и требовательна.

Итак, мы обсудили некоторые возможные смыслы, которые Блейк мог вкладывать в слово «система». А теперь я хочу перейти ко второму своему вопросу — о двух вариантах выбора, которые он предложил. «Я должен сотворить Систему, чтоб не стать рабом чужих систем», — сказал он. Но неужели третьего не дано? И не забывайте, я говорю сейчас о самых насущных вещах, о глубоких и жизненно важных вопросах. Принять для себя какую-то систему — это совсем не то, что выбрать хобби, новый галстук или новый цвет для ванной комнаты. Система эта поможет или, наоборот, помешает вам писать книги. Она сделает так, чтобы жизнь текла через вас беспрепятственно, или, наоборот, удушит и убьет в вас все живое. Так что система — это очень важно.

Ну, первый вариант (создать собственную систему) в случае Блейка определенно сработал. И Блейк — не единственный писатель, испытавший на себе этот метод. Был еще один великий поэт, разработавший личную мифологию, — У. Б. Йейтс, который, как известно, восхищался Блейком и высоко ценил его. И, кстати, польза, которую писатель может извлечь из личной мифологии, не зависит напрямую от качества самой этой мифологии. Насколько я в силах понять, система Йейтса — абсолютный вздор: мешанина оккультной символики, нумерологии, искусственных ритуалов ордена Золотой Зари, всякой чепухи по поводу лунных фаз и тому подобного. Если бы она существовала сама по себе, я бы за нее и ломаного гроша не дал. Но без нее Йейтс не написал бы великие стихи, созданные им на склоне лет, — а это одни из самых лучших, самых волнующих образцов английской поэзии. И все же своим величием эти стихи обязаны языку, а не системе, которая их вдохновила, и мы могли бы… хотя мне и очень страшно высказывать такую точку зрения перед лицом Общества Блейка… но, одним словом, по поводу Блейка мы могли бы предположить нечто подобное: например, величие его «Песен невинности и опыта» не зависит от контекста, в котором они были написаны. Они остались бы для нас великими, даже если бы мы ничего не слышали о блейковской системе и не имели понятия обо всех его необычайных откровениях. «Больная роза», «Тигр», «Заблудившаяся девочка» и многие другие его стихи по-прежнему завораживали бы нас величественной магической силой своего языка. Для простого читателя ценность системы, разработанной писателем, — не столько в том, что в эту систему можно войти, принять ее и жить по ней ради нее самой, сколько в том, что она помогала творить этому писателю. Не было бы системы — не было бы и творчества; или, по крайней мере, творчество было бы куда менее интересным.

Если вы не хотите или не можете создать собственную систему, вам, по мнению Блейка, остается только одно — стать рабом чьей-то чужой системы. Да, выше я рассказал о том, как книга Наттела ненадолго заманила меня в ловушку чужой системы, и это было очень неприятно. Но задумавшись на минуту о том, что означает рабство в этом контексте, и припомнив знаменитое высказывание Блейка о Мильтоне — что тот «писал весьма сдержанно о Боге и Ангелах и весьма свободно об Аде и о Диаволе, […потому что] был он истинным Поэтом и, сам того не ведая, принадлежал партии Диавола», — мы поймем, что Мильтон, по мнению Блейка, был порабощен чужой системой, не соответствовавшей в полной мере его личному таланту.

О глубине проницательности, присущей Блейку, свидетельствует эта короткая оговорка: Мильтон принадлежал партии Диавола, сам того не ведая.

Многие писатели действительно не ведали, в чем заключен их истинный дар. С таким же успехом можно стать рабом ошибочного представления о том, чем следует заниматься, — представления, не имеющего ничего общего с вашими подлинными способностями. Сэр Артур Салливан полагал, что его долг — сочинять большие оперы; глупости, с которыми носился его соавтор Гилберт, выводили его из себя, но в итоге можно спросить: сколько постановок серьезной оперы «Айвенго», написанной Салливаном, приходится на каждую тысячу постановок «Микадо»?

Открыть свой настоящий талант, пока не поздно, — это большая удача. У меня, например, ушло много времени на то, чтобы избавиться от поработившего меня убеждения, будто уважающий себя писатель обязан писать лишь строго реалистические романы. Можно заставить себя некоторое время работать в оковах долга, но это тяжело и мучительно; это, по выражению Рескина, безблагодатный рабский труд; или, по выражению Йейтса, попытка заставить волю выполнять работу воображения. В общем, это все равно что лепить паучьи сети из глины. Открытие своего истинного таланта — это настоящее освобождение. Рабство, о котором говорит Блейк, далеко не всегда навязано извне. Кандалы, выкованные нашим собственным разумом, не легче любых других.

Итак, возвращаясь к вопросу о системах и наших отношениях с ними: вы можете сотворить систему самостоятельно; вы можете угодить в рабство к чужой системе; и, наконец, вы можете открыть для себя систему или теорию, созданную не вами, но такую, с которой вы почувствуете себя свободными, — как я говорил выше на примере людей, открывших для себя феминизм, марксизм или что угодно другое. По-видимому, это три основных варианта. Но, если помните, я упомянул, что в связи с системами у меня возникает не только два вопроса — что такое система, во-первых, и каковы возможные подходы к системам, во-вторых, — но и третий, к которому я обещал вернуться позже. Итак, вот этот третий вопрос: а нужна ли вообще писателю какая-то система? Можно ли обойтись без систем? И если да, то как это будет выглядеть? Каково это: не быть приверженцем какого-то учения, не быть рабом какого-то мировоззрения, не вешать на себя никаких ярлыков, ни за что не держаться и ничем себя не ограничивать?

Должен признаться, что из всех вариантов, которые я описал, именно к этому все мое существо стремится с пылкостью влюбленного. Но, разумеется, осуществить это на практике не так просто.

Даже если у нас нет никакой системы, это еще не значит, что мы свободны от всякого умственного багажа. Может быть, без него мы бы чувствовали себя отлично. В «Мемуарах Муми-папы», написанных Туве Янссон, молодой муми-тролль бежит из дома подкидышей и годы спустя вспоминает о том, что он при этом чувствовал: «У меня не было ничего своего. Я ничего не знал, но много во что верил. Я еще не обзавелся никакими привычками. И до чего же я был счастлив!» Но как бы мы ни мечтали вернуться в подобное состояние, долго оно не длится. Привычки формируются быстро; у всех есть врожденные склонности, под влиянием которых наше восприятие мира окрашивается в радостные или печальные тона; мы приучаемся смотреть на вещи терпеливо или, наоборот, приобретаем раздражительность. И житейские невзгоды, и болезни, и удачи вскоре начинают оставлять на нас свои следы, и стереть эти следы невозможно, так что наша личность постепенно превращается в палимпсест или наслоение граффити, нарисованных случайными обстоятельствами. И вдобавок, как будто всего этого недостаточно, мы впитываем мнения и предрассудки родителей и нашего социального класса в целом, причем это происходит в таком раннем детстве, что у нас не возникает и тени сомнения, что это единственно возможный и совершенно естественный способ мыслить и чувствовать, — а между тем, если бы мы родились в какой-нибудь миле от нашего дома и с другим цветом кожи, у нас сложилась бы совершенно другая точка зрения на все окружающее.

Итак, каждый из нас носит в себе целый комплекс мнений и накопленных переживаний, который по факту действует так же, как и любая искусственно созданная система, даже если не обладает связностью, характерной для систем. Эти мнения и опыт служат надежной и неоспоримой опорой для всей нашей дальнейшей работы. И не только для работы: они подобны невидимой арматуре, придающей форму каждому нашему поступку, каждому нашему допущению, каждому мнению по вопросам общественной жизни, политики или религии. Даже если мы не отдаем себе в этом отчета, они все равно есть. Иногда мы отрицаем их существование. Люди, добившиеся успехов в административной работе, бизнесе, политике или журналистике, например, часто заявляют, что смотрят на вещи объективно, не поддаются никаким иллюзиям, отлично знают, что почем, и твердо стоят обеими ногами на земле. Систему, сложившуюся у них в голове из тысяч и тысяч крошечных случайностей, они принимают за идеально выстроенный дворец истины — могучий, прекрасный, безупречный и в точности отражающий реальное положение дел.

Но система работает. И будет продолжать работать до тех пор, пока они не задумаются о ней всерьез. Со стороны она может выглядеть как хаотичное нагромождение предрассудков, заблуждений, случайного опыта, обрывков доморощенного морализаторства, мнений, которые вложили этим людям в голову в раннем детстве, суеверий, сантиментов, благих намерений и обывательского всезнайства, — не дворец, а кривая, полусгнившая хибарка, кое-как сколоченная из всего, что подвернулось под руку: с крысами в подвале и древоточцами на чердаке, с лестницами, ведущими в никуда, и коридорами, упирающимися в кирпичные завалы, с разбитыми окнами, хлопающими на ветру, и зияющими в крыше огромными дырами. Но какая разница? До тех пор пока владелец такой, с позволения сказать, системы не подвергнет сомнению ее совершенную правоту и истинность, она никуда не денется. На свете полно людей, которые всю жизнь живут в состоянии абсолютной уверенности и умирают, ни разу не усомнившись в блаженной непреложности того, во что они верят. Счастливчики! Такая безоговорочная уверенность — источник великой силы.

В литературной работе, то есть в области, которая интересует меня больше всего, подобная система — система, о которой писатель даже не подозревает, — нередко обнаруживается лишь через поколение-другое после того, как книга впервые выходит в свет. Солнце движется по небу, меняя рисунок теней: популярная литература первой половины XX века, на взгляд современного читателя, омрачена тенями, которых тогдашние читатели просто не замечали. Такими, например, как антисемитизм. Во многих подобных книгах отражено представление о том, что евреи в каком-то смысле не такие, как мы, — где понятие «мы» включает в себя читателей, на которых книга была рассчитана. Возможно, евреи очень умны, возможно, они изобретательны и артистичны, но все равно они иные, и мы бессознательно отмечаем эту инаковость, постоянно упоминая об их национальной принадлежности. В книгах получше те же общественные предрассудки проявлены более тонко: в романе Грэма Грина «Стамбульский экспресс», вышедшем в 1932 году, это всеобъемлющее осознание инаковости выражено не в речи рассказчика, а в репликах или мыслях персонажей. Например, пассажирский помощник на борту парома, идущего через Ла-Манш, спрашивает носильщика: «А этот еврей дал на чай щедро?» Или, например, состояние актрисы, очнувшейся после обморока, описывается так: «Она ясно ощутила, как медленно, тяжело движется поезд. Сквозь окна потоки света скользили по лицу доктора и освещали стоявшего за ним молодого еврея».

Смею предположить, что в большинстве современных художественных книг, включая и мои собственные, со временем обнаружатся столь же прискорбные предубеждения, столь же уродливые тени, которых мы сейчас просто не видим. Суть в том, что освободиться от подобных установок невозможно, и заявлять, будто у нас нет системы, будто мы видим вещи в точности такими, как они есть, и пишем без всяких предрассудков или скрытой идеологии, значит лгать самим себе. Мы изначально порабощены своими неосознанными системами.

Когда осознаёшь этот факт, испытываешь страшное потрясение. И вся блистательная уверенность, в которой ты пребывал до сих пор, рассеивается без следа. Как писал Блейк в «Прорицаниях невинного»,

Солнце, знай оно сомненья,

Грело б дьявола в геенне.

Через минуту я снова вернусь к этой теме, потому что она наконец-то позволит нам перейти к другому важному слову, содержащемуся в названии книги Наттела, — к слову «гностический», а мне хочется поразмыслить о том, можно ли назвать того Блейка, которого я люблю (тот краешек огромного континента его творчества, который я исходил вдоль и поперек, изучил и научился уважать и чтить), — так вот, можно ли назвать этого Блейка гностиком и не окажется ли гностическая система именно той, в которой я почувствую себя как дома.

Но сначала закончим с вопросом о сомнениях.

Уильям Джемс в своей книге «Многообразие религиозного опыта» вводит специальный термин для тех людей, которые никогда не сомневались в истинности своих предпосылок и допущений. Он называет таких людей однажды рожденными. Стоит вам усомниться, стоит вам увидеть, насколько произвольна, случайна и противоречива ваша система (которую вы и системой-то не считали), — и вы становитесь дважды рожденным.

Не «родившимся заново», как принято сейчас говорить; выражение «родиться заново», которое, по-моему, пошло от баптистов из южных штатов США, означает нечто иное. Оно подразумевает обращение в одну из самых восторженных и громогласных форм христианства. Люди, «родившиеся заново», отличаются не просто уверенностью в себе, как однажды рожденные, но и невыносимой самоуверенностью. Но дважды рожденные — это совсем другое дело.

Вот как описывает это различие Уильям Джемс:

В религии однажды рожденных мир рассматривается как прямолинейное и односложное явление, которое легко выразить одним определением, причем отдельные части его имеют тот смысл, который написан на их внешней поверхности; простая алгебраическая сумма положительных и отрицательных элементов этого мира представит его истинную ценность. Счастье и религиозное удовлетворение заключаются в том, чтобы жить положительными элементами мира. Наоборот, для религии дважды рожденных мир представляется двойственной тайной. Нельзя достичь душевного покоя простым сложением положительных и исключением отрицательных сторон из жизни.

Естественные блага жизни не только недостаточны и преходящи: в самой их сущности кроется ложь. Все они уничтожаются смертью и другими, раньше ее приходящими врагами, и не могут вызвать в нас длительного преклонения перед ними.

Джемс не упоминает о гностицизме прямо, но в последних двух фразах он идеально описал основное настроение гностического учения. Гностицизм — это древняя система радикального экзистенциального скептицизма, снова и снова дающая о себе знать во времена мировых кризисов, подобные нашему времени. И система эта необычайно притягательна: она рассказывает волнующую историю о глубочайших основах нашего «я» — историю, очень похожую на какую-нибудь увлекательную теорию заговора.

В общих чертах суть гностического учения такова: подлинного Бога в этом мире нет — он бесконечно далек. Наши души (точнее, несколько более сложное явление, чем души, но условно назовем их так) принадлежат ему, этому далекому и непостижимому Богу, а не этому миру, потому что каждая душа — это искра божественной природы, похищенная и заточенная в материи злым создателем материального мира — демиургом, или ложным богом, которому поклоняются все, кто не посвящен в эту тайну. И только гностики — знающие — могут передать другим тайное знание о том, как нам вернуться домой.

Что может быть лучше, чем чувствовать себя обладателем подобного знания, носителем такой грандиозной судьбы? Чувствовать, что наша жизнь так тесно связана с истоками и предназначением самой Вселенной? Не удивительно, что гностицизм вспыхивает снова и снова, как подземный огонь, погасить который окончательно никому не под силу. Гностическое учение стоит за многими популярными книгами и фильмами, касающимися вопросов о том, кто мы такие, почему мы здесь и почему власть имущие нас обманывают и скрывают от нас правду — правду об Иисусе, о Боге или о нашей истинной, глубочайшей сущности. Эта правда кардинальным образом отличается от наших привычных представлений и известна лишь немногим посвященным, и если бы только она открылась всему человечеству, наша точка зрения на мир изменилась бы до неузнаваемости.

Так или иначе, гностицизм — естественное прибежище дважды рожденных. Он дает ответы на множество вопросов и, в частности, на вопрос о происхождении зла в нашем мире, сотворенном якобы добрым Богом. Просто-напросто мир сотворен не таким уж и добрым Богом, а настоящий Бог не имеет к нему никакого отношения. Гностицизм объясняет таинственное чувство одиночества, овладевающее дважды рожденными: вполне естественно, что мы чувствуем себя одинокими — ведь мы чужие в этом мире. Объясняет он и необыкновенную влиятельность истории о Христе: оказывается, Христос был не человеком, а посланцем этого далекого истинного Бога, пришедшим в мир, чтобы указать нам дорогу домой. Обо всем этом можно прочесть в тайных Евангелиях — и даже в Евангелиях общеизвестных, если только знать, как правильно их читать. Одним словом, все, что мы принимали как должное, не соответствует действительности и должно быть пересмотрено и истолковано по-иному.

У Блейка попадаются отрывки, очень похожие на гностические. В «Бракосочетании Неба и Ада» Дьявол беседует с Ангелом об Иисусе Христе: «Смотри же, как утверждал Он Свои десять заповедей. Не Он ли глумился над Субботой и тем самым над Богом Субботы? не Он ли убил убиенных во имя Его? не Он ли отвратил закон от блудницы? не Он ли присваивал чужой труд на пропитание Себе? не Он ли лжесвидетельствовал, пренебрегая защитой пред Пилатом? не Он ли соблазнился, когда молился об учениках Своих и когда велел им отряхнуть прах от ступней своих, как откажут им в ночлеге? Я говорю: нет никакой добродетели без преступления сих десяти заповедей. Иисус же был сама добродетель и поступал согласно желанью, а не из правил».

Об Ангеле, к которому обращена эта речь, повествователь говорит: «[Это] мой закадычный друг. И часто вместе мы толкуем Библию в ее инфернальном, сиречь диавольском, смысле, который откроется людям, если заслужат они того».

Гностицизм чистой воды! «Бракосочетание Неба и Ада» — одна из самых тревожащих и волнующих книг, написанных за всю историю человечества, и многие изречения в ней, по-видимому, опираются на некий антиномианский перевертыш общепринятой морали («Скорее удави дитя в колыбели, но не лелей подавленных желаний»), составляющий столь важную часть гностической традиции. И если верить Э. Д. Наттелу, это лишь вершина айсберга: ярче всего гностицизм Блейка дает о себе знать в описаниях борьбы между престарелым отцом-тираном и мятежным сыном, олицетворяющим силу жизни.

Ну, может быть. Гений Блейка настолько гибок и многообразен, что в сокровищнице его поэзии можно найти свидетельства в поддержку любого учения, какое только придет на ум.

Но лично для меня (хотя тут Наттел со мной бы поспорил) общая тенденция его поэзии направлена в другую сторону. Тот Блейк, которого я люблю, не был гностиком. Определяющая черта гностицизма — это недоверие и ненависть к природному миру, презрение к телесному опыту. Именно поэтому, несмотря на столь волнующую и захватывающую историю творения, которую рассказывает гностицизм, я никогда не смог бы стать гностиком — и никогда не полюбил бы Блейка, если бы думал, что он ненавидит физический мир.

Но не забывайте: я смотрю на Блейка не глазами ученого, а глазами мотылька, о чем и предупредил с самого начала. Все, что я могу, — это рассказать вам, что я вижу этими глазами. Я сказал «мотылька»; с таким же успехом я мог бы сказать «бабочки». В послесловии к «Янтарному телескопу» я признался, что следую правилу «читать, как бабочка, но писать, как пчелка». Я имел в виду, что читаю бессистемно, перескакивая с место на место под влиянием минутного порыва. Я перепархиваю с цветка на цветок, нигде не задерживаясь надолго; если подует сильный ветер, меня может унести за сотню миль; привлечь мое внимание не так уж сложно, но вряд ли что-то может удержать его надолго. Вот так я читаю.

Однако встречаются цветы с таким вкусным нектаром, что я (в роли бабочки) возвращаюсь к ним снова и снова — или снова и снова лечу на одни и те же огни (в роли ночного мотылька). И микроскопический мозг или инстинкт этого насекомого знает, что ему полезно, а что вредно, и мало-помалу, подхватив то капельку нектара тут, то лучик света там, собирает их в одно целое. Может, это и нельзя назвать системой, потому что система подразумевает нечто грандиозное и всеобъемлющее, но, по крайней мере, это некий набор аксиом, благодаря которому бабочка или мотылек рано или поздно возвращается в крохотную шестиугольную ячейку своих сот, превращается в пчелу и пишет что-то связное.

И в заключение я поделюсь с вами семью каплями нектара или семью лучиками света, которые это переменчивое насекомое позаимствовало у Блейка. Они вырезаны на стенках его ячейки под общим заглавием «Небесная республика».

Аксиома номер один: мотылек-бабочка-пчела верит, что этот физический мир или эта материя, из которой мы состоим, по природе своей полны любви. Материя восхищается материей; каждый атом влюблен в другие атомы и с радостью соединяется с ними, образуя сложные и еще более прекрасные и восхитительные структуры: «…спою тебе о жизни мира, / Где радость дышит и живет в любой пылинке праха»[81].

Аксиома номер два: из материи, влюбленной в материю, возникает нечто нематериальное. Из немыслимо сложных, непостижимых структур нашего мозга рождаются мысли; мысли нематериальны, хотя у них есть свои аналоги в материальных процессах, и невозможно сказать, где заканчивается одно и начинается другое, потому что и то, и другое — две стороны одного явления. «Нет Человеку Тела отдельно от Души его; ибо именуемое Телом есть частица Души, отличенная пятью Чувствами, вратами Души в веке сем»[82].

Аксиома номер три: сознание рождается из материи, и это свидетельствует о том, что сознание — это естественное свойство физического мира, причем гораздо более распространенное, чем кажется людям. «Откуда знать тебе в своей темнице чувств, что в каждой птице, / В небе круг чертящей, — скрыт бесконечный Мир Блаженства?»[83].

Аксиома номер четыре: телесные переживания порождают, поддерживают, питают, вдохновляют и хранят наш психический опыт. «Энергия и есть единственно жизнь, и есть от Тела; Рассудок же есть ограничение или внешний предел дозволенного достижения Энергии. Энергия есть Вечное Блаженство»[84].

Аксиома номер пять: надо использовать то, что работает. И если обращение к духам, демонам, привидениям, богам, полубогам, нимфам или гоблинам помогает нам писать, то следует отринуть суеверие, возбраняющее нам быть суеверными, и призвать всех этих существ безо всякого смущения и без колебаний. «Все Божества гнездятся в груди человеческой»[85].

Аксиома номер шесть: истинный предмет наших исследований и трудов — природа человека и ее отношения с Вселенной. «Темной ночью и чуть свет / Люди явятся на свет. / Люди явятся на свет, / А вокруг ночная тьма. / И одних — ждет Счастья свет, /А других — Несчастья тьма»[86].

Аксиома номер семь: наша работа бесконечно ценна. «Плоды времени возлюблены Вечностью».

Вот кое-что из того, чему мотылек научился у Блейка. Это аксиомы, по которым он живет. Можно ли считать их системой или нет, он не знает, но ведь он еще так молод! Ему не исполнилось и шестидесяти. Он будет и дальше навещать цветы, растущие в саду Блейка (и во многих других садах, не только поэтических, но и музыкальных, художественных, философских, научных и тех, что вырастают сами по себе на просторах неба, земли и моря) и собирать нектар отовсюду — до тех пор пока крылья его не ослабеют от старости.

И время от времени, как я уже сказал, он возвращается в соты, становится пчелой и погружается в долгий, молчаливый и задумчивый процесс превращения нектара в слова. Но это уже совсем другая история.

Эта речь была прочитана на собрании Общества Блейка в Сент-Джеймс-Черч (Лондон, Пиккадилли) 25 октября 2005 года.

«Многообразие религиозного опыта» Уильяма Джемса — одна из самых интересных и познавательных книг, какие мне довелось прочитать. И особенно она ценна тем, что Джемс не навязывает читателям никакой определенной точки зрения на религию: он лишь исследует религиозное чувство, приводя огромное множество примеров и проявляя исключительную проницательность. Честный взгляд на человеческий опыт никогда не бывает напрасной тратой времени.

Таланты и добродетели

Еще один визит к могиле мисс Годдард

Об удовольствии и мудрости, которые дарят истории, и о двух противоположных способах их читать, которые можно было бы назвать «демократическим» и «теократическим»

Благодарю, что пригласили меня выступить в этой выдающейся серии лекций. Что побудило вас предложить мне произнести речь о религиозном образовании, я, впрочем, понять не могу — наверное, больше никого не нашлось. Я не ученый, не духовное лицо и не преподаватель — все, что я могу сказать на эту тему, будет просто наблюдениями любителя, не обладающего в данной сфере никаким авторитетом. Более того, учитывая, что в прошлом мне неоднократно случалось критиковать религию, а различным христианским группам неоднократно случалось критиковать меня, мои речи в любом случае будут носить враждебный характер.

Но, надеюсь, до этого все-таки не дойдет. Посмотрим.

Для начала я приглашу вас на кладбище у церкви Святого Питера Мэнкрофта, что смотрит на рыночную площадь в Норвиче. Неподалеку от дверей есть могила — семейное надгробие с превосходной резьбой. Оно похоже на большой ящик, с одного бока у него есть овальный картуш, и в нем надпись:

Этот камень посвящен талантам и добродетелям Софии Энн Годдард, скончавшейся 25 марта 1801 года в возрасте 25 лет. Первые озарили невероятным блеском и влиянием великую школу нравов, ТЕАТР, вторые же окрасили частный круг ее жизни чувством, вкусом и манерами, по сию пору живущими в памяти тех, кто дружил с нею и любил ее.

Всю жизнь мне очень нравились эта могила и эпитафия, а с ними и сама мисс Годдард. Я ровным счетом ничего о ней не знаю. Будь я у меня время, я бы непременно провел пару часов в архивах графства, чтобы отыскать следы актрисы по имени София Годдард в Норвиче конца XVIII века. Ее явно очень любили, многие ею восхищались. Наверняка кто-то написал ее портрет: людям всегда нравились картинки с молоденькими актрисами — нравятся и сейчас. Возможно, он по сей день висит в каком-нибудь городском доме или в антикварном магазине с табличкой: «Неизвестная молодая женщина, конец XVIII в.». В нем сокрыта история, и даже несколько.

Но сегодня вечером меня больше занимает соответствие эпитафии теме выступления. Я не исповедую никакую религию; не думаю, что есть Бог; с большим трудом понимаю, что подразумевается под «духовным» и «духовностью», но я, наверное, смогу кое-что сказать о моральном образовании и думаю, что оно имеет отношение к тому, как мы понимаем истории. Поэтому-то я и начал с могилы мисс Годдард.

«Великая школа нравов, ТЕАТР». В 1801 году еще можно было сказать такое без риска, что тебя неправильно поймут или заподозрят в иронии. Публика, посещавшая спектакли мисс Годдард, действительно верила, что театр — это особое место, куда ходят за наставлениями или просвещением в вопросах морали и нравов.

Могила Софии Годдард

И потому, когда гравер вырезал на надгробии мисс Годдард эти слова «…великую школу нравов, ТЕАТР», это не стало поводом для скандала. Мало кто не согласился бы, что театр способен наставить человека на путь нравственности. Нет, вы вряд ли пошли бы смотреть пьесу специально, чтобы стать более нравственным человеком: свежая арлекинада или пантомима, скорее всего, больше запомнилась бы смешными сценами и превращениями, чем этическими уроками, но все же в общем и целом после целого сезона (или даже целой жизни походов в театр) разных спектаклей — сентиментальных, героических, трагических, комических — зрители оставались с ощущением, что этот обширный и смешанный опыт некоторым образом способствовал их нравственному образованию. Они не могли не заметить, что некоторые линии поведения героев (например, щедрость и способность прощать) приводят к счастливому финалу и всячески восхваляются, в то время как другие (алчность и обман) ведут к финалам несчастливым и порицаются. Третьи виды поведения (самоотречение, благородное самопожертвование) при этом обычно имеют печальные последствия в локальном масштабе, зато высоко превозносятся в глобальном, так как приносят счастье другим людям. Различается и тонкость подачи: и какая-нибудь разнузданная мелодрама, и «Макбет» расскажут зрителю, что убивать нехорошо, но шотландская пьеса сделает это, показав, какое воздействие убийство Дункана произвело на самого убийцу. Участь Макбета убеждает нас, что убийство ужасно не только для жертвы, но и для убийцы. Так работало образование в великой школе нравов.

Но не только театр оказывал образовательное воздействие на аудиторию. Примерно в то же самое время Джейн Остин написала эти знаменитые строки из «Нортенгерского аббатства»:

Ах, это всего лишь роман! «‹…› Это всего лишь „Цецилия“, или „Камилла“, или „Белинда“, — или, коротко говоря, всего лишь произведение, в котором выражены сильнейшие стороны человеческого ума, в котором проникновеннейшее знание человеческой природы, удачнейшая зарисовка ее образцов и живейшие проявления веселости и остроумия преподнесены миру наиболее отточенным языком»[87].

Романы Джейн Остин занимаются именно этим. Задумайтесь, что происходит в «Эмме», особенно в том эпизоде, где Эмма бездумно грубит бедной старой мисс Бейтс, и в следующем за ним диалоге. Мистер Найтли старше Эммы; она восхищается им, не подозревая, что растущее в ней чувство — это любовь. И она глубоко смущена, когда он говорит ей:

— Будь она равна вам по положению… но, Эмма, подумайте, дело с нею обстоит совершенно иначе. Она бедна! Она, рожденная в богатстве и довольстве, вынуждена терпеть лишения, и если она доживет до старости, возможно, ее ожидает еще большая нищета. Ее положение должно было бы внушить вам сострадание к ней. Вы поступили скверно, очень скверно! Вы, которую она помнит еще малышкой, вы росли у нее на глазах! Она помнит времена, когда заслужить ее внимание было для вас честью… И вот теперь вы у всех на глазах, на глазах у ее племянницы, на глазах у людей, многие из которых, несомненно, в своих суждениях о ней и отношении к ней будут руководствоваться вашим поведением, вы походя, из минутной гордыни, посмеялись над ней, унизили ее… Ваш поступок не делает вам чести, Эмма! Он также не делает чести мне, однако я почитаю за долг и буду, буду, пока могу, говорить вам правду, на деле доказывая вам, что я вам друг, самым справедливым, беспристрастным отношением, которое со временем вы оцените больше, чем сейчас.

За разговором они не заметили, как подали карету. Прежде чем она нашлась с ответом, он уже помог ей сесть внутрь. Он превратно истолковал чувства, заставившие ее отвернуться и упорно молчать. Эмма просто злилась на себя, чувствовала горькую обиду на себя и раскаивалась. Говорить она была не в силах и, усевшись, на мгновение в бессилии откинулась на спинку сиденья. Затем, упрекая себя за то, что не попрощалась с ним, никак не ответила, покидает его с угрюмым видом, она высунулась из окошка, готовая окликнуть его, помахать рукой, показать, что он заблуждается, — но было уже поздно. Он повернул назад, а лошади уже затрусили по дороге к дому. Она все глядела ему вслед, но тщетно! Скоро, как ей показалось, на огромной скорости, карета уже спустилась с горы, и все осталось позади. Эмму мучила невыразимая досада, она почти не скрывала своих чувств. Никогда прежде не была она так взволнована, пристыжена, опечалена. Она получила горький урок. Невозможно было отрицать его правоту. Она чувствовала это всем сердцем. Как могла она быть такой жестокой, такой бессердечной по отношению к мисс Бейтс! Как могла так уронить себя в глазах того, чьим мнением дорожила! И как могла расстаться с ним, не сказав ни единого слова благодарности, сожаления, вообще ни единого доброго слова! Как он, должно быть, страдает!

Я цитирую этот отрывок полностью, чтобы мы могли оценить, как Эмму охватывают стыд и горе — горе, что она поступила плохо, смешанное с горем от того, что свидетелем стал человек, чье доброе мнение Эмме особенно важно, — а еще искреннее сожаление, что она так беспечно ранила другого. Динамика этого фрагмента, от укоров мистера Найтли до самобичеваний Эммы и ее сожалений, что она выглядела угрюмой и не желала с ним разговаривать (на самом деле она была просто очень смущена), — вот это и есть школа нравов во всей ее красе. Эмма проходит краткий образовательный курс, а вместе с ней и мы.

Полагаю, вы ничуть не удивитесь, что я полностью одобряю такое видение «школы нравов». Я действительно думаю, что мы способны научиться распознавать, что хорошо и что плохо, что щедро и альтруистично, а что жестоко и подло, на материале художественной культуры. Казалось бы, это настолько очевидно, что вряд ли стоит специального упоминания, — но я полагаю, что истину эту нужно время от времени переформулировать в категориях актуальных течений современной культурной жизни и общественного дискурса, явно изменившихся с тех пор, как это делалось последний раз. В последние годы я бы отметил два таких заметных течения, и собираюсь рассмотреть каждое из них по очереди.

Первое — «теоретическое», включает постструктурализм, постколониализм, постмодернизм и т. д. В приложении к нашей теме оно примет вид максимы: для связи между литературным текстом и всей остальной жизнью характерны противоречия, опровержения, фрагментарность, разобщенность и бесконечная регрессивная последовательность диалектических толкований. Текст — это не прозрачное окно, как вы в невинности своей полагали, через которое идеи, объекты, события и персонажи видны с совершенной ясностью. Проблематично считать, что между текстом и остальной жизнью вообще есть какая-то разница, потому что «il n’y a pas de hors-texte» — вне и помимо текста не существует ничего. Когда я спросил ведущего практика постструктурализма, что это изречение означает, она сказала: «Ах, Деррида совсем не то имел в виду», — подтвердив и мои мысли, а именно что тайна сия глубока и не по силам моему скромному пониманию.

Это интеллектуальное явление, или мистериальный культ, если угодно, — дело необычайно увлекательное, веселое и несущее серьезные профессиональные преимущества тем, кто знает, как в эту игру правильно играть. Однако для читателей неакадемического склада «теория» недостаточно подчеркивает одну нравственную идею — ответственность. У вас может создаться впечатление, что можно сказать что угодно без каких-либо последствий, поскольку любые слова автоматически отрицают и опровергают свою же истинность. Когда «теория» была на пике, сама идея, что роман или пьеса должны более или менее правдиво отражать человеческую жизнь и учить нас, как правильно себя вести, показывая, что случилось с героями после того, как они сделали то-то и то-то, казалась до нелепости старомодной и оторванной от реальности. Многие явления, которые традиционные читатели и писатели принимали как должное, — например, то, что Джейн Остин называла «человеческой природой», — становились предметом насмешек, или их существование вовсе отрицалось.

К теории я вернусь чуть позже, потому что хочу сначала рассмотреть вторую культурную силу, действующую в поле нравственных ориентиров. Она значительно отличается от первой. Ее можно было бы назвать теократическим абсолютизмом. Я уже писал о ней раньше, но думаю, она заслуживает новой формулировки. Теократический абсолютизм старше теоретического подхода, и действие его куда более смертоносно. Но для начала нужно объяснить, что я подразумеваю под «теократическим», потому что совершенно не обязательно верить в Бога, чтобы иметь у себя в стране теократию. Некоторые теократии носят сугубо атеистический характер. А подразумеваю я систему, обладающую следующими характеристиками:

Существует святая книга, Писание, чье слово непогрешимо и не подлежит никаким сомнениям. Ее авторитет столь велик, что затмевает все остальные. Все на свете, даже научные открытия, необходимо сравнивать с тем, что говорится в Писании, и если между ними возникает противоречие, Писание побеждает. В этой роли может выступать Библия, Коран или труды Карла Маркса.

Существуют также отцы Церкви, которые толкуют святую книгу и объясняют ее значение: это может быть Блаженный Августин, а может — Аятолла или Ленин.

Существует священство, обладающее особыми правами и привилегиями, в том числе и правом наделять благодатью мирян или отказывать им в ней. Присоединиться к священству — большая честь, и доступна она не каждому. Авторитет священства обычно сосредоточен в руках стариков, к которым с равным успехом относятся и Ватикан, и кремлевское Политбюро.

В этой системе практикуется пристальный контроль за новостными средствами массовой информации и жесткая цензура книг. Слово «пропаганда» придумала Католическая церковь в эпоху Контрреформации, а Советский Союз с энтузиазмом подхватил и включил в институт агитпропа.

У такой системы немало других характеристик, иллюстрации которым можно найти как в религиозных, так и в атеистических формах тоталитаризма:

Концепция ереси и наказания за нее.

Концепция апостасии (вероотступничества).

Инквизиция с функциями тайной полиции или тайная полиция с функциями инквизиции.

Сложный процессуальный аппарат констатации измены, обвинения, признания, суда и исполнения приговора.

Телеологическое восприятие истории, согласно которому человеческое общество неотвратимо движется к тысячелетнему золотому веку.

Страх и ненависть к внешним чужакам-неверующим.

Страх и ненависть к внутренним демонам и ведьмам.

Институт паломничества к святым местам и реликвиям — к Туринской Плащанице, на Красную площадь, к месту рождения Председателя Мао.

И так далее, ad nauseam[88]. Если рассматривать особенности поведения этих культур на практике, можно заметить поразительное сходство между Испанией Филиппа II, Ираном аятоллы Хомейни и Советским Союзом при Сталине. Наблюдаются параллели и с США при Маккарти, и даже некоторое сходство с нынешними временами.

Итак, говоря о теократии в нашем сегодняшнем контексте, я веду речь не только о тех государствах, где власть основывается на существовании сверхъестественного создателя. Я подразумеваю склонность человеческих существ присваивать власть во имя чего-то такого, что не подлежит ни вопросам, ни сомнениям, и оправдывать свои действия абсолютными категориями: абсолютной истиной, абсолютным добром, злом, ненавистью и т. д. Кто не с нами, тот против нас.

Вспоминая, с чего мы начали — с того, что истории могут служить инструментом нравственного образования, давайте теперь вкратце рассмотрим, как теократии относятся к литературе: как в них читают романы, пьесы, стихи.

Во-первых, люди с таким складом ума обычно очень невысокого мнения о литературе. Они полагают, что у нее только одно предназначение — идеологическое, и о ее ценности можно судить по тому, насколько хорошо она ему соответствует. Есть очень хорошее описание того, как работает такой разум, в автобиографическом романе «Чтение „Лолиты“ в Тегеране», профессора литературы Азар Нафиси. Она пишет о том, как тяжело стало преподавать ту литературу, которую она больше всего хотела преподавать, — тонкую, сложную, двойственную, — в атмосфере Ирана после революции Хомейни.

Не способные расшифровать или понять психологические сложности и нарушения общепринятых норм… власти были вынуждены применить свои простейшие формулы к художественной литературе — как они уже сделали это к обыденной жизни. Цензурируя краски и оттенки реальности под свое черно-белое видение, они безжалостно искореняли в книгах все формы «внутреннего». Ирония в том, что и у них, и у их идеологических оппонентов произведения человеческой фантазии, не несущие внятного политического послания, считались одинаково опасными. И в писателе вроде Джейн Остин они, сами того не ведая (или, возможно, ведая), нашли заклятого врага.

Иными словами, у мусульманских активистов был свой взгляд на художественную литературу, но был он и у их противников — представителей левого крыла. В отличие от властей левые чувствовали (и здесь я снова цитирую Азар Нафиси), что

…людям непременно нужно читать художественные произведения вроде «Великого Гэтсби», чтобы осознать всю аморальность американской культуры. Они считали, что иранцам нужно больше революционной литературы, но и такие книги тоже — просто чтобы лучше понять врага.

Теократический склад ума всегда ограничивает, умаляет — независимо от того, правит он в обществе или нет. Другой — и весьма знаменитый — пример поведения атеистической теократии — критика поэзии Анны Ахматовой Центральным Комитетом Всесоюзной коммунистической партии большевиков в 1946 году:

Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, «искусства ради искусства», не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе.

Иными словами, чтение одних книг приносит вред, чтение других — пользу. И нам предстоит решить, какие из них где.

Нет нужды уточнять, что между таким взглядом на вещи и тем, о котором я говорю сегодня, есть огромная разница. И в значительной степени она заключается не только в том, что теократические и тоталитарные общества выбирают читать, но и в том, как они это делают. Лучше всего такой подход выражает наречие «правильно, корректно». Мы уже привыкли к нему в составе клише «политически корректный», представляющего собой правую карикатуру на левое стремление утвердить один единственно правильный язык, на котором нам следует говорить; единственно правильный подход к решению социальных вопросов; единственно правильный способ вести себя в любых ситуациях и т. д. «Правильный» — слово, постоянно встречающееся в работах апологетов коммунизма, как, например, в одной книге о культурной революции в Китае.

Фундаментальный вопрос всегда был и будет таков: следуют ли трудящиеся правильной линии. Образование обязано пропагандировать революционные идеи и цели в духе Мао Цзэдуна. Только тогда, с победой правильной линии партии, положение вещей может определенно улучшиться и т. д.

Это действительно одна из форм фундаментализма. Карен Армстронг в книге «Битва за Бога» (2000) очень хорошо объясняет природу этого явления. Она проводит границу между «мифосом» и «логосом» как двумя разными способами обращаться с реальностью. Мифос имеет дело со смыслом, с вневременным и постоянным, с интуитивным, с тем, что полностью можно выразить только средствами искусства, музыки или ритуала. Логос по контрасту рационален, научен и практичен, то есть доступен логическому объяснению.

Карен Армстронг утверждает, что в нынешние времена вследствие поразительного прогресса в науке и технологии люди Запада «начали думать, что логос — единственный путь к истине, а мифос — ложен и основан на предрассудках». Это и привело к возникновению фундаментализма, который призывает вернуться к старым, истинным способам понимания Священного Писания, но сам на деле никуда не возвращается, а напротив, представляет собой нечто совершенно новое: «Протестантские фундаменталисты читают Библию буквально и рационально, кардинально отличаясь в этом от более мистического, аллегорического подхода, характерного для прошлых веков».

Такой способ чтения, при котором все понимается буквально, не допускает никакой двойственности, таинственности, тонкости — того, что Азар Нафиси называет «внутренним». Все либо черное, либо белое; либо истинное, либо ложное; либо хорошее, либо плохое; либо правильное, либо неправильное. Нет никаких вариантов толкований, кроме тех, какие преподают в официальных школах и одобряются властями. Существует один и только один способ прочтения и понимания текста — правильный.

Несколько минут назад я сказал, что этот «правильный», «фундаменталистский» способ чтения, характерный для теократического абсолютизма, и есть одно из течений, омывающих в последнее время старомодную идею «школы нравов». Возымело ли оно какой-то эффект? Грозит ли оно чем-то школе? Действительно ли это серьезная опасность или ее можно спокойно проигнорировать?

Наша страна пока что не теократия. В ней еще действует достаточно демократических сил. Но некоторые моменты меня серьезно беспокоят. Во-первых, это поддержка, которую государство охотно оказывает школам, где преподают так называемый креационизм. Сейчас множество учебных заведений выставляется на продажу. Если вы богаты и в состоянии потратить пару миллионов, вы можете основать школу, а все остальное финансирование — в десять раз больше — возьмет на себя государство, оставив вам контроль над учебной программой. И если вы собираетесь учить детей тому, что Дарвин ошибался, а мир на самом деле сотворил Бог за шесть дней, — вы можете это делать. Это поистине поразительная тенденция, и правительство давно пора призвать за нее к ответу. Наука — это не корпус знаний, это метод исследования. А креационизм сворачивает любое исследование, заранее говоря, к чему оно обязано прийти в конце. Наше правительство поощряет его, и это неправильно.

Во-вторых, люди все чаще описывают свою идентичность не в категориях этноса или страны происхождения, а в категориях исповедуемой религии. Они говорят не «я из Азии» или «я — британец родом из Бангладеш», а «я мусульманин». Разумеется, всякий вправе называть себя как угодно, а для британцев это тем более подвижная материя, так как мы постоянно находимся где-то посередине между «британским», с одной стороны, и «английским», «шотландским», «афро-карибским» — с другой, в зависимости от того, какая идентичность решила выйти на первый план именно сейчас. Во время турнира по гольфу на Кубок Райдера многие из нас вдруг обнаружили в себе европейцев.

Но вот эта манера определять себя через религию — новое явление, и оно меня беспокоит, так как связано с третьим значимым фактором в нашем анализе, и это Закон о тяжких и организованных преступлениях (конкретно раздел о разжигании религиозной ненависти). Его цель — защита граждан от проявлений ненависти и презрения на основании их религии.

Предлогом для принятия закона послужила привычка разных отвратительных граждан вроде Британской Национальной партии избегать критики за расистские публичные высказывания (имеющие незаконный статус), делая вместо них антирелигиозные. Они больше не призывают «вышибить грязных азиатов вон» — нет, теперь лозунг звучит как «ислам — религия зла», хотя их жуткие последователи прекрасно понимают, что на самом деле в виду все еще имеется «вышибить грязных азиатов вон».

Как я сказал, это был только предлог. Человек более циничный заметил бы, что истинная причина заключалась в желании Лейбористской партии вернуть себе мусульманские голоса, на которые она всегда полагалась во время выборов и которые в последнее время начали с пугающей быстротой утекать к другим партиям.

Какова бы ни была причина, результат останется тот же: люди, отождествляющие себя со своей религией, смогут утверждать, что всякий критикующий религию делает мишенью для ненависти и презрения лично их — потому что они и есть религия.

Этот закон широко критиковали те, кому небезразлична свобода слова. Премьер-министр заявил, что свободе слова на самом деле ничего не угрожает, так как на практике всякая жалоба пройдет через Королевскую уголовную прокуратуру, которая просто не даст ход большинству исков. Но в действительности от этого станет только хуже. Изобретение нового правонарушения, которого раньше не было, будет поощрять людей чувствовать себя оскорбленными, а затем отказывать им в удовлетворении иска через суд. И что, по-вашему, фанатики станут покорно разводить руками: «Что ж, справедливо, но мы хотя бы попытались»? За кого вы их принимаете?

И вот, чтобы предотвратить неприятности, пока они не случились, театры и издательства будут все чаще обращаться к юристам. Местные власти, лицензирующие и субсидирующие театры, будут настаивать на получении юридического заключения, прежде чем дать добро на постановку новой пьесы. Издатель рискованного романа сначала отдаст его читать коллегии ученых граждан… — и, разумеется, они выскажутся против риска, потому что, как выразилась министр внутренних дел Хейзел Блирс (занимавшая этот пост в 2003–2006 гг.), если подобное дело дойдет до разбирательства, «я затруднюсь предсказать, что решит суд в таких обстоятельствах». Нет, на риск никто не пойдет, а книги и пьесы, ставящие под вопрос или критикующие религиозные верования, просто тихо растворятся в небытии.

Специально на тот случай, если кто-то здесь решит, будто я критикую исключительно мусульман, сейчас есть новая группа под названием «Христианский голос» — может быть, вы о ней слышали. Эти люди устроили демонстрацию против трансляции на Би-би-си мюзикла «Джерри Спрингер, опера»[89] и рассекретили личные телефонные номера и адреса сотрудников телеканала, чтобы их можно было преследовать в частном порядке. Только на прошлой неделе эти защитники христианских добродетелей победоносно заявили, что заставили благотворительный фонд по борьбе с раком отказаться от денег, собранных на специальном показе этого шоу, потому что деньги-де «грязные». Конечно, у них есть право быть услышанными, но когда будет принят этот закон, возмутительно суеверные и лицемерные люди подобного сорта получат возможность затыкать любого, кто придерживается неугодного им мнения.

Итак, культурная тенденция, которую я назвал теократическим абсолютизмом, жива, чувствует себя отлично и начинает вмешиваться в дела социума, и если мы не будем вести себя осторожно, она сможет легко лишить нас такой основополагающей и бесценной вещи, как свобода. С нашей стороны будет очень глупо полагать, что здесь, в Англии, такого произойти не может — оно здесь уже происходило. Всего за сто пятьдесят лет до того, как мисс Годдард блистала на сцене великой школы нравов, пуританские революционеры закрыли в стране все театры до единого.

Прежде чем продолжать и прежде чем мы потеряем из виду школу нравов и то, что под ней подразумевается, давайте еще раз определимся с терминами: мы говорим о том, что истории, какую бы форму они ни имели — драмы, романа, сказки, фильма, показывают нам людей таких же, как мы, поступающих узнаваемо человеческим образом и воздействующих на наш разум и эмоции, — так же, как на них воздействует сама жизнь. Истории, которые мы считаем величайшими, велики потому, что больше всего похожи на жизнь, а те, которые с нашей точки зрения не слишком хороши, — соответственно похожи меньше. Персонажи первых богаты, непредсказуемы и сложны, как настоящие люди; вторых — двумерны, картонны и стереотипны. Наше нравственное понимание углубляется и обогащается через воображение и сочувствие. Раньше я уже приводил в пример «Макбета» и убийство. Нет нужды перечислять здесь великие произведения, которые посредством воображения помогают нам самым живым образом пережить ревность, сексуальную одержимость или последствия всего лишь одного мгновения бездумной трусости… А иногда — и безумие поставить какой-нибудь возвышенный принцип над человеческими чувствами. И так далее, и так далее, и так далее.

Все это я могу доказать математически. Я могу предоставить вам статистику, демонстрирующую двадцатитрехпроцентный рост нравственного осознания среди двенадцати- и четырнадцатилетних подростков, читающих художественную литературу, — в противоположность не читающим. Могу назвать исследования, показывающие, что убийцы, прочитавшие Достоевского, занимаются своим делом более продуманно, чем те, кто его не читал. Могу процитировать официальные заключения о снижении количества измен в читательских группах, где обсуждается «Анна Каренина». Но не думаю, что все работает именно так. Нравственное образование, которое несут истории, — это более тонкое, гибкое, всепроникающее явление без точных и взаимно однозначных соответствий, и оно зачастую работает тем эффективнее, чем меньше его замечают.

Как я уже говорил, однозначных соответствий здесь можно не искать. Но вот вам рассказ валлийского шахтера по имени Роберт Морган — о двух его друзьях, горнорабочем и машинисте, которые занялись самообразованием, а потом сделали все возможное, чтобы поделиться со своими друзьями радостями литературы и музыки.

В такие времена мы забывали, что мы — шахтеры и заняты опасной и черной работой где-то в недрах земли; нет, мы были исключительные люди, занимающиеся всякими необычайными делами. У большинства было очень скверное образование — или вообще почти никакого, но молодежь вроде Теда и Джеффа, которые сами или с чьей-то помощью образовали себя, ‹…› так и сияла от гордости. Работа, какой бы грубой она ни была, никогда их не удручала. Они не ворчали и не завидовали тем, кто занимал должность получше, на поверхности. Все это в Теде и Джеффе очень бросалось в глаза, и, глядя на них, я потихоньку сам стал гордиться и тянуться к знаниям. ‹…› Эти два человека, их взгляд на мир, их личности, их веселый нрав, честность и доброта заронили в остальных мысль о том, как хороша культура, если она сделала их настолько лучше.

Это была цитата из удивительной книги Джонатана Роуза «Интеллектуальная жизнь британского рабочего класса» (2001), которую я безоговорочно рекомендую к прочтению. Возможно, это единственное свидетельство существования «школы нравов» и анекдотично, но оно сильно.

Если помните, я ранее обещал вернуться к теории. Мы выставили ее за дверь, но она продолжает лезть во все щели.

Не совершил ли я в самом начале серьезной ошибки? И не является ли то, о чем я так долго толкую, на самом деле школой хорошего поведения, а не нравственности? Тед и Джефф у Роберта Моргана похожи просто на добрых людей с хорошими манерами. Так, может быть, и жестокость Эммы по отношению к мисс Бейтс была просто проявлением невоспитанности? И, может быть, вся наша нравственность — просто вопрос этикета? Не получится ли у нас в таком случае очередной способ укрепить превосходство одного социального класса (который умеет себя вести) над другим (который не умеет)?

Давайте вернемся на мгновение к мисс Годдард и задумаемся о зрителях великой школы нравов, что зовется театром. Моральные воззрения, внушаемые или прививаемые здесь, разделялись и одобрялись всеми, кто был в состоянии заплатить за билет, — кто имел некоторое положение в обществе: местным духовенством, местными джентри, лордом-мэром, преуспевающими горожанами Норвича. Любые моральные воззрения, расходящиеся с неизбежно консервативным общим мнением, долго бы на сцене не продержались.

Далее нужно понимать, что нравственные ценности меняются со временем — они не вечны. Если бы зрители мисс Годдард увидели наше современное общество, они были бы до глубины души потрясены некоторыми вещами, которые мы сейчас принимаем как данность: сексуальной свободой или частотой, с которой люди рожают и воспитывают детей вне брака, не рискуя социальным статусом. И уж конечно, те, кто ходил в театр в 1801 году, просто не поверили бы, с каким пылом — именно нравственным пылом — можно в наши дни рассуждать о лисьей охоте. Потратить двести пятьдесят часов парламентского времени на дебаты по этой теме показалось бы им сущим безумием. Они бы решили, что наше общество совсем утратило ориентиры.

К тому же есть разница между нашей культурой — западной либеральной гуманистической, породившей всю литературу, о которой до сих пор шла речь, — и другими существующими в мире культурами. Что общего у мира светского европейского интеллектуала с миром муэдзинов и аятолл? Имеют ли нравственные уроки одной литературы универсальную ценность или они привязаны только к ее культуре? Что романы Томаса Харди и мир бедного дорсетского пастуха значат для бедного чернокожего паренька из Детройта? И значит ли само слово «бедный» одно и то же в обоих этих контекстах?

Что же до идеи о том, что романы Джейн Остин свободны от политических посланий… Постколониализм помогает разглядеть, что ее работы просто пропитаны политикой. Вот самый известный пример — «Мэнсфилд-парк». Откуда берутся деньги сэра Томаса Бертрама? Каковы источники богатства, обеспечивающего праздный образ жизни всех этих людей, настолько возвышенных, что они способны погрузиться в подлинную агонию сомнений и вины по поводу того, допустимо ли развлекаться любительскими театральными спектаклями в отсутствие отца? Ответ прост — рабство. Сэр Томас отсутствует на сцене, потому что в данный момент он в Антигуа — инспектирует свои плантации. И этот факт, ни разу не фигурирующий, не рассматриваемый и не оказывающийся под вопросом в тексте самого романа, показывает нравственную утонченность главных героев в совершенно другом свете.

Так что не думаю, что от открытий литературной теории будет так уж легко отмахнуться. Что-то из того, что она утверждает, правдиво и полезно, а что-то — обескураживающе и обманчиво, и нужно понимать разницу.

Подводя итоги дискуссии между школой нравов и теократическим абсолютизмом, скажу так: вторая тенденция нашей с вами современной культурной жизни утверждает, что все смыслы просты, однозначны и определяются властью; первая — что они двойственны, комплексны, умеют развиваться и постигаются через опыт, сочувствие и воображение.

Теперь о противостоянии школы нравов и литературной теории. Теория гласит, что истина — условность, человеческой природы не существует, а смыслы — изменчивы и случайны. Школа нравов в противоположность ей постулирует, что некоторые истины живут достаточно долго, чтобы считаться вечными, а человеческая природа достаточно постоянна, чтобы о ней стоило говорить. Да, с людьми 1801 года мы бы разошлись во мнениях о том, хороша лисья охота или дурна, но мы наверняка согласились бы, что существуют хорошие вещи и плохие, что щедрость хороша, а жадность дурна, что о детях нужно заботиться, что на свете бывает эмпатия, что существуют способы разрешения конфликтов и разногласий, и так далее, и так далее.

И если уж об этом зашла речь, воззрения литературной теории на язык и речь (как на явления постоянные и нерегулируемые, а не подвижные и прозрачные) не только подрывают ответственность писателя за свое детище, но и противоречат живому опыту читателя. Когда мы читаем, мы чувствуем совсем другое. Нам нравится один персонаж и бесит другой; мы печалимся, когда они сталкиваются с трудностями, и ликуем, когда они их преодолевают. Конечно, Джордж Оруэлл был прав, когда хотел, чтобы его проза стала для нас окном, сквозь которое можно смотреть на мир, а не просто зеркальной поверхностью, на которой одни отражения противоречат другим в бесконечно затейливой диалектике.

Однако настало время объяснить, как же работает эта наша школа нравов.

Читая, мы не конспектируем урок, чтобы потом вызубрить правильный абзац наизусть и отбарабанить учителю. Нет, в школе нравов это больше похоже на разговор двух равных собеседников. Здесь важна демократия. Книга предлагает, читатель сомневается; книга отвечает, читатель думает. Этот процесс выявляет наши предубеждения, ожидания, наши интеллектуальные качества и ограничения, наш прошлый опыт чтения и темперамент — и все это выкладывает на стол перед собеседником.

И в этом процессе мы участвуем активно. Школа нравов не заставляет нас читать так, как решил кто-то другой, — пусть даже сам автор книги. Мы можем читать наискосок или медленно; каждое слово или перепрыгивая через длинные абзацы; в том порядке, в каком книга написана, или в каком угодно другом. Мы, в конце концов, можем отложить книгу и подумать, отправиться в библиотеку, открыть Википедию или еще какой-нибудь ресурс, и сверить то, что в ней считается фактом, с другими источниками. Мы можем согласиться с книгой или не согласиться.

Но, не соглашаясь или даже ловя текст на противоречиях, мы не теряем веру в возможность смысла. Мы знаем, что наше теперешнее понимание этого смысла со временем может измениться, но пока оно с нами, школа нравов поощряет считать его твердым грунтом и строить на нем здания, и смотреть, что получается.

И мало-помалу, взрослея и переходя из класса в класс школы нравов, мы становимся лучшими читателями — мы осваиваем разные способы чтения. Мы учимся распознавать разные степени иронии и авторской вовлеченности; улавливаем отсылки и аллюзии, которые легко пропустили бы раньше; выбираем самый лучший и плодотворный способ читать именно эту книгу — как миф или как хронику фактов; мы знакомимся с силой и двуличием метафор и узнаём шутки, столкнувшись с ними нос к носу; мы отличаем поэзию от политической истории и даже оказываемся в состоянии отложить на время в сторону то, в чем твердо уверены, и отдаться головокружению от инаковости.

Иными словами, отношения с книгами, пьесами и историями, которые развиваются у нас, в школе нравов, строятся на глубоко и сущностно демократической основе и характеризуются обоюдной ответственностью. Они предъявляют к читателю определенные требования, потому что такова природа демократии — в ней у каждого гражданина своя роль. Не выложив на общий стол свои лучшие качества, мы мало что сможем с него унести. К тому же здесь нет статики, нет окончательного, несомненного, неизменного авторитета. Здесь всё — динамика. Все меняется и развивается по того, как растет понимание и накапливается опыт чтения — и самой жизни. Книги, когда-то казавшиеся нам великими, теперь кажутся поверхностными и вульгарными; те, что раньше были скучны, открывают нам сокровища остроумия и неожиданные глубины восприятия. И это настоящий прогресс, а не бесконечное течение зыбучих песков под ногами или мерцание бесконечно отдаляющегося миража. Это прочные ступеньки и ясное понимание.

И все это — на добровольной основе.

Этот момент я бы хотел подчеркнуть особо: школа нравов работает лучше всего, когда она совсем не выглядит как школа. Настоящее чтение получается, когда в школу нравов мы входим через двери наслаждения.

Позвольте привести цитату из Диккенса, чтобы проиллюстрировать, что я хочу сказать. Она из «Холодного дома». Семейство Смоллуидов — ростовщики. Они очень хорошо понимают, что такое «проценты на проценты» — и ничего кроме этого.

…представители дома Смоллуидов, неизменно вступавшие в жизнь рано, а в брак поздно, развивали свои практические способности, отказываясь от всех решительно увеселений, отвергая все детские книги, волшебные сказки, легенды и басни и клеймя всякого рода легкомыслие. Это привело к отрадному последствию: в их доме перестали рождаться дети, а те перезрелые маленькие мужчины и женщины, которые в нем появлялись на свет, были похожи на старых обезьян, и их внутренний мир производил гнетущее впечатление[90].

В семействе есть пара юных близнецов:

У Джуди никогда не было куклы, она никогда не слышала о Золушке, никогда не играла ни в какие игры. Раз или два, лет десяти от роду, она случайно попадала в детское общество, но дети не могли поладить с Джуди, а Джуди не могла поладить с детьми. Она казалась им существом какого-то другого вида, и в них это вызывало инстинктивное отвращение к ней, а в ней — отвращение к ним. Вряд ли Джуди умеет смеяться. Скорей всего не умеет — слишком редко она слышала смех. ‹…› Такова Джуди.

А ее брат-близнец никогда в жизни не запускал волчка. О Джеке, истребителе великанов, или о Синдбаде-Мореходе он знает не больше, чем о жителях звезд. Он так же мало способен играть в лягушку-скакушку или крикет, как превратиться в лягушку или крикетный мяч.

То, о чем здесь говорится и чего Смоллуиды никогда в жизни не знали, — это радость, удовольствие. Чувственное наслаждение, пьянящая смесь волнения и смирения, которую мы ощущаем, когда кто-нибудь начинает: «Жили-были однажды…»

Образование, пренебрегающее этим измерением опыта, будет сухим, безвкусным и напрочь лишенным всякой питательной ценности. Людям — и детям в особенности — необходимо переживание удовольствия. Это не то, что дается в награду за хорошее поведение; это то, без чего они просто гибнут, во всяком случае, какая-то их часть. Вот цветок, гибнущий от недостатка воды — вот вы его поливаете; именно так в жизни и происходит. Посмотрите на лица детей, когда вы рассказываете им историю или они сидят в зрительном зале театра. Посмотрите на восторженную, раскрасневшуюся мордочку ребенка, зачитавшегося, заблудившегося в своей любимой книге.

Вот так выглядит человек, поступивший в школу нравов.

Завершение этого выступления может показаться вам странным — особенно учитывая все сказанное выше. Я думаю, что в этой теме есть нечто трагичное. Баланс очень тонок — примерно 51 на 49. Хотя, возможно, и в другую сторону.

Потому что я, разумеется, перечислил не все силы, имеющие отношение к школе нравов — этому затененному озерцу блаженства, на берегах которого произрастают и цветут самые лучшие качества человеческой натуры, и среди них (вспоминая Эмму, плачущую в карете) «благодарность, великодушие и простая доброта».

Я подробно говорил о двух из этих сил, но не упомянул, например, о чистой и неослабевающей деловитости современной жизни, о ее скученности, постоянно грохочущей музыке, о ревущих голосах и невозможности обеспечить себе уединение, тишину и время на размышления.

И это я еще ничего не сказал о давлении коммерции, о силах, побуждающих нас покупать, выбрасывать и покупать снова. Когда на всем в нашей социальной жизни нарисован логотип; когда любое публичное пространство изуродовано рекламой; когда ничто, обладающее общественной ценностью и значимостью, не может состояться без коммерческого спонсорства; когда школы и больницы вынуждены вести себя так, словно их движущая сила — свободный рынок, а не человеческие потребности; когда взрослых и детей поощряют носить футболки с непристойными словами, пользуясь хитрым приемчиком «замени одну букву другой»; когда граждане превращаются в клиентов, а пациенты, посетители, студенты и пассажиры уплощаются до потребителей, — какова цена школы нравов? Ответ прост: она измеряется в том, сколько школа принесет на рынок. И ни пенни больше.

И еще я не сказал об одержимости целями, тестами, контрольными цифрами, рейтингами — всем этим замешанным на менеджменте, испорченным политикой, перепачканным жаргоном мусором, который не имеет никакого отношения к настоящей школьной работе.

И еще я не сказал о том, что может показаться тривиальным, но, на мой взгляд, очень важно и для многих непонятно. Это разница между чтением истории в книге и просмотром ее на киноэкране. Это психологическая разница, а не только техническая. Мы должны отдавать себе в ней полный отчет, но не делаем этого, и, боюсь, в результате страдает школа нравов.

И еще я не сказал о простых человеческих пороках. О лени, алчности, страхе; о сильнейшем полку в армии тьмы — о глупости. Любой из них может за день уничтожить школу нравов.

Я не сказал о смерти, риске и беспечном отношении к окружающей среде, которая еще отыграется на нас, если мы не изменим свой образ жизни.

Кругом действуют могущественные силы, и, думаю, они в конце концов сокрушат школу нравов. Но это не значит, что следует поднять руки и сдаться. И не значит, что нам нужно превратить школу нравов в крепость, окружив ее правилами, системами и процедурами, и враждебно и подозрительно глядеть на мир с высоких башен. Это тоже будет поражением.

Думаю, нам остается только притвориться, «как будто…».

Читать книги, рассказывать детям истории, водить их в театр, учить наизусть стихи, играть музыку — как будто от этого действительно что-то зависит.

И понимая, что школа нравов, возможно, обречена, мы должны поступать так, словно это неправда. Мы должны действовать так, будто Вселенная слушает нас и отвечает — будто жизнь в конце концов победит. Мы должны вести себя, словно празднуем свадьбу — словно пришли на торжественное бракосочетание ответственности и удовольствия.

Вот чем занимаются в школе нравов. А на стене классной комнаты там точно висит портрет мисс Годдард.

Эта лекция была прочитана в Университете Восточной Англии в 2005 году.

Бог и Пыль

Заметки для учебного дня с епископом Оксфордским

О неверии в Бога, о добре и зле, о чтении «Темных начал», о том, что такое Пыль, и о Небесной республике

Утренняя сессия

Первое, что я хочу сказать об аргументах, которые излагает епископ Оксфордский в своей книге (Ричард Харрис, «Бог без правил», SPCK, 2002), — это то, что я согласен с каждым его словом, за исключением тех слов, которые мне непонятны. А непонятны мне такие слова, как «дух», «духовный» и «Бог».

Возможно, мое заявление покажется вам неискренним. Ведь я же наверняка знаю, что они значат? Возьмем слова, относящиеся к духу, — разумеется, я знаю, что о них говорится в словаре:

Дух: одушевляющее или животворное начало в человеке или животном; разумная нематериальная часть личности; преобладающее умонастроение или душевное состояние, тенденция; подлинное значение в отличие от буквального или формального; нематериальное начало, управляющее жизненными процессами (согласно устаревшим представлениям); и т. д.

Духовный: относящийся к духу (а не к материи); связанный с чем-либо священным или религиозным; святой, божественный; утонченный, восприимчивый; связанный с душой, духом и т. д (а не с внешней реальностью).

Душа: духовная, или нематериальная, часть человека, нередко считается бессмертной; нравственная, эмоциональная или интеллектуальная природа личности…

И так далее. Я знаю, как употребляют эти слова другие люди, и знаю, как мог бы употреблять их сам; я безо всяких проблем понимаю предложения, в которых они содержатся. Короче говоря, я могу манипулировать ими, как монетками или фишками в игре, не нарушая правил и получая осмысленные результаты в контексте этой игры.

Но все дело в том, что в эту игру мне играть не хочется. Я ни за что не стану рассуждать о чьей-либо духовной жизни, глубокой духовности того или иного человека и так далее, потому что для меня все это не имеет смысла. Я просто отказываюсь говорить о подобных вещах, потому что когда я слышу, как другие люди рассуждают о духовности, для меня на самом деле за этим не стоит ничего, кроме некой неопределенной эмоциональной приподнятости в сочетании с подлинной добротой и скромностью, с одной стороны, и самомнением и гордыней — с другой. Это то, чем люди хотят казаться. Это то, что они предлагают миру, взаимодействуя с ним. Но, на мой взгляд, гораздо легче, понятнее и честнее просто говорить о доброте и скромности — ну, или о самомнении и гордыне, — не пытаясь замаскировать их под что-то еще. Достоинства, которые подразумевает слово «духовность», на мой взгляд, можно прекрасно — и гораздо более честно — передать другими одобрительными словами, так что всякая нужда в понятии «духовность» попросту отпадет.

Но, по правде сказать, на слово «духовный» я реагирую несколько острее, чем может показаться по предыдущим рассуждениям. Признаться, оно вызывает у меня отвращение. Мне сразу приходят на ум портреты святых и мучеников, написанные художниками эпохи барокко и Контрреформации: эти ужасные, неопрятные старики, с гнилыми зубами, в каких-то пыльных темных хламидах, возводящие к небу глаза, пылающие фанатизмом; и эти прелестные девушки в пышных одеждах, с приоткрытыми ртами и огромными глазами, тоже устремленными к небесам и пылающими фанатизмом; и эти мученики, которым сдирают плоть с костей, а они все так же смотрят куда-то в небо глазами, пылающими фанатизмом, — смотрят на Деву Марию, на явление Креста или на что-то еще, парящее в воздухе прямо у них над головой. И, глядя на них, понимаешь: того, на что они смотрят, на самом деле не существует. Если бы вы стояли с ними рядом, то не увидели бы Девы Марии на облачке, повисшем в шести футах над землей. Вы бы не увидели ничего, кроме гнилых зубов, или пышных одежд, или пытки, которую терпит мученик, — ничего, кроме этого, да еще фанатичной страсти, написанной на лице у каждого такого персонажа. Все эти мученики и святые видят то, чего нет. В сущности, они галлюцинируют.

Итак, слово «духовный» для меня нагружено однозначно негативными обертонами. Мне представляется, что всякий, кто использует это слово, либо обманывает сам себя, либо вешает лапшу на уши другим людям. И всякий раз, когда я слышу его или вижу напечатанным, у меня возникает автоматическая реакция скептицизма.

Разумеется, это моя проблема, и мне с ней надо разбираться, потому что я знаю людей, чья искренность, честность и ум не вызывают сомнений, а между тем они употребляют это слово без зазрения совести. Но все равно мне кажется, что говорить открыто о своей «духовной жизни» — ничуть не лучше, чем рассказывать во всеуслышание о том, как ты занимаешься сексом. Разве это не личное дело каждого? По-моему, это слишком интимные вещи, чтобы заявлять о них вслух.

Еще одно слово, которому мне (мягко говоря) трудно найти разумное применение, — это слово «Бог». Я не верю в Бога и не понимаю, каким образом кто-то может сказать что-то правдивое или полезное о существе, которого нет. И я не вижу смысла, например, в высказываниях наподобие этого: «Бог любит каждого человека так, будто это — единственный человек на Земле».

Такие заявления удручают меня как совершенно безосновательные и, более того, не поддающиеся проверке.

Кроме того, аргумент, высказанный в главе «Молчание Бога», — аргумент, облеченный в слова Р. С. Томаса: «Это великое отсутствие, подобное присутствию», — представляется мне попыткой съесть один пирог дважды, и это — просто запредельная наглость. Или вот, Симона Вейль: «Богоотсутствие — форма Божьего присутствия».

Предполагается, что мы здесь говорим о серьезных вещах — не менее серьезных, чем, например, те, о которых говорят в зале суда. Но если на перекрестном допросе вы заявите: «Сам факт того, что я это сделал, доказывает, что я этого не делал», — обвинение в неуважении к суду вам гарантировано. В сущности, линия аргументации выглядит так: «Бога не видно и не слышно; нет никаких признаков того, что он вообще существует; однако вера в него свидетельствует не об умственной неполноценности, а о глубокой духовности».

В книге «Бог без правил» отсылки к Богу встречаются постоянно, и именно в этом для меня и состоит проблема. Абзац за абзацем автор демонстрирует превосходный здравый смысл, не вызывающий никаких возражений, — и вдруг я натыкаюсь на фразу: «Одно из проявлений Божьей любви — в том, что он замыслил для нас такое славное призвание и судьбу».

Так и хочется воскликнуть: «Но откуда вы это знаете?» Стоит вам сказать нечто подобное — и вы меня потеряли. Вдобавок, я ловлю себя на мысли, что в идее Бога попросту нет нужды: она не добавляет ничего к той истине, которую вы только что высказали. Это все равно как если бы вы говорили с кем-то, на первый взгляд, трезвомыслящим и разумным, а он бы внезапно заявил: «Феи хотят, чтобы все мы обращались с цветами хорошо». Опешив, вы восклицаете: «Но фей не существует!». А он вам: «Еще и как существуют! В каждом саду их полным-полно. И сам факт того, что вы их не видите, доказывает, что они есть».

Вам остается только пожать плечами и завести разговор о чем-то другом — например, о последних результатах футбольного чемпионата. Найти общий язык по вопросу о феях с человеком, который твердо в них верит, вам не удастся. Точно так же обстоит дело и с Богом. Я говорю: «Его нет». А вы мне: «Да есть же!» «А вот и нет!..» «А вот и есть!..»

Так мы ни к чему не придем.

Чтобы доказать, что Бог все-таки существует, несмотря на отсутствие всяких тому свидетельств, верующему приходится подыскивать все более и более изобретательные объяснения. Один пример такого объяснения мы находим на странице 153 книги «Бог без правил»: мы далеки от Бога физически, потому что не можем выдержать его присутствия. Материальный мир — своего рода защитный экран между Богом и нами. Если бы мы приблизились к нему вплотную, то сгорели бы, как мотыльки в огне свечи, не выдержав соприкосновения с его бесконечной милостью, красотой, великолепием и так далее. Поэтому из соображений милосердия Бог отгородился от нас материальным миром и наделил нас свободой мысли и движения.

Что ж, весьма умно.

Не хуже, чем теория эпициклов.

В Птолемеевой системе астрономии Земля мыслилась центром Вселенной. Все остальные небесные тела вращались вокруг нее. Проблема, однако, заключалась в том, что Солнце, Луна и планеты двигались не настолько равномерно, как следовало бы двигаться телам, вращающимся по обычной круговой орбите. Они то ускоряли, то замедляли ход, а иногда принимались даже пятиться назад. Одним словом, им было далеко до совершенства, которым, по идее, должны обладать небесные сферы.

Но астрономы обнаружили, что все наблюдаемое движение планет можно объяснить, предположив, что планеты движутся не по идеальным окружностям, а по эпициклам — маленьким петлям, в совокупности очерчивающим большой круг орбиты. Эта гипотеза в полной мере объясняла все отклонения от равномерного движения — и Птолемеева картина мира вновь обрела смысл… до тех пор пока не появились более совершенные инструменты.

Со временем и в результате более внимательных наблюдений выяснилось, что новая гипотеза тоже не объясняет всего. Кое-что оставалось непонятным даже с учетом эпициклов.

Тогда ученые придумали эпициклы эпициклов: из петель состоит не только большая орбита, сказали они, но и в свою очередь каждая из этих петель. И снова все объяснилось. Конечно, система получилась сложная, но, в конце концов, у Бога в запасе немало чудес. Кто, как не он, сделал человеческий мозг настолько изобретательным, чтобы мы смогли понять и восславить всю сложность божественной Вселенной!

Но инструменты продолжали совершенствоваться, наблюдения накапливались — и вот наконец стало ясно, что даже эта усложненная теория не объясняет всех отклонений. Начинало уже казаться, будто мир устроен настолько сложно, что усложнять объясняющую его теорию придется до бесконечности.

И тут Коперника посетила одна простая мысль: если интерпретировать данные наблюдений по-другому, все эти ухищрения не понадобятся. Что, если все вращается вокруг Солнца, а не вокруг Земли? Если так, то все становится кристально ясным и абсолютно простым. И отпадает всякая нужда в эпициклах!

В такой же ситуации оказались и те, кто верит в Бога, но вынужден объяснять, почему мы не располагаем никакими доказательствами его существования. Объяснения становятся все более сложными и нелепыми. Вспоминается, как Ф. Г. Госс объяснил существование ископаемых: разумеется, Бог не стал бы творить несовершенный мир, а мир без истории был бы несовершенен, и потому Бог непосредственно в процессе творения поместил ископаемые под землю, чтобы создать видимость истории.

Все подобные «эпициклические» объяснения никому не нужны. Все эти бессмысленные нагромождения сложностей, хитроумных изобретений и головокружительных парадоксов рассыплются одним махом и все станет кристально ясно и просто, как только мы поймем, что Бога нет и никогда не было. Если мы признаем это, нам не придется ни насиловать логику, ни настаивать на том, что какие-то бессмысленные утверждения истинны (хотя и не в обычном смысле, а в каком-то глубинном). Богоотсутствие — это именно отсутствие Бога, и не более того: оно означает, что Бога нет.

Что касается зла, то в форме имени прилагательного «злой» этого понятие имеет смысл, но если говорить о «зле» как об имени существительном, возникают трудные вопросы. Можно сказать «Это был злой поступок» или даже «Он был злым человеком» (хотя для того, чтобы сказать так о ком-то наверняка, нужно подождать, пока он умрет, и взвесить всю совокупность его поступков). Но вывод о том, что существует некое качество или сила зла в абстрактном понимании, представляется мне слишком далеко идущим. Потому что такое утверждение в каком-то смысле объективирует, персонифицирует, овеществляет зло. А между тем у нас нет оснований полагать, что «зло» как некая самостоятельная сила существует.

Тем не менее, глядя на некоторые исторические явления, причем не обязательно относящиеся к далекому прошлому, мы видим, что людей подчас захватывает вихрь эмоций и событий, ведущих к поступкам столь ужасным, столь гротескно выходящим за рамки того, как поступаем мы, что кажется невозможным объяснить это чем-то иным, кроме влияния некой силы, в свою очередь выходящей за рамки разумного, нормального и повседневного. Я имею в виду такие явления, как нацистский режим, геноцид в Руанде, всевозможные убийства «во имя Бога», совершавшиеся христианами, истребление мавров и так далее. Об отдельных психопатах речи нет: по-видимому, с представлением о том, что некоторые люди просто не различают добра и зла, мы еще как-то можем справиться. Речь о таких ситуациях, в которых людьми словно овладевает некая сила, превосходящая любые человеческие возможности. И когда другие люди тоже втягиваются в орбиту массовых злодеяний, как будто отрекшись от собственной совести. Чем это можно объяснить?

Одно из возможных объяснений заключается в том, что в мире действительно существует некая сила зла — бестелесная сила, как бы витающая в воздухе, которая время от времени входит в людей и заставляет их вести себя подобным образом. И это было бы неплохое объяснение, если бы в него можно было поверить, но я в него поверить не могу. Я полагаю, что такой силы не существует. Более удачным мне кажется объяснение, которое предложил епископ Ричард Холлоуэй: когда люди собираются вместе и превращаются в толпу, или массовое движение, или некий социальный организм, устремленный к одной цели, то психические состояния отдельных людей приходят друг с другом в резонанс и усиливают друг друга. Если посмотреть на это явление с научной точки зрения, то мы, вероятно, обнаружим, что все дело в микроскопических, не заметных сознанию поведенческих сигналах, на которые мы откликаемся опять-таки бессознательно и воспроизводим уже в собственном поведении. Люди, пославшие нам эти сигналы, подхватывают наши реакции и в свою очередь реагируют на них — и так, отражаясь и повторяясь, сигнал постепенно усиливается. Вероятно, то же самое происходит со стаей птиц, когда она мгновенно, как по команде, совершает разворот в воздухе, словно ею управляет некий сверхразум. На самом деле никакого сверхразума нет, но кажется, будто есть. Так и в случае с толпой: в конце концов сигналы усиливаются до такой степени, что людям начинает казаться, будто их ведет какая сверхчеловеческая сила, и у них нет выбора, кроме как подчиниться ее велениям, а сами они не в ответе за происходящее.

По-видимому, именно это и подразумевалось под «институциональным расизмом», в котором обвинили полицию в связи расследованием дела об убийстве Стивена Лоуренса. Многие выступали против этого обвинения, полагая, что из него следует, будто каждый полицейский — расист, хотя в действительности речь шла, по-видимому, лишь о некой общей тенденции.

Чтобы лучше понять, о чем идет речь, давайте рассмотрим не отрицательный, а положительный пример этого на первый взгляд нематериального явления — так называемый esprit de corps[91]. Esprit de corps — это позитивная, полезная, достойная и заслуживающая всяческих похвал форма того же самого психологического резонанса и взаимного усиления. Посредством тех же едва заметных сигналов он распространяется, разрастается и охватывает целый полк, придавая солдатам отвагу, внушая им благородное чувство товарищества, побуждая гордиться друг другом и историей своего полка, соблюдать все каждодневные традиции, укрепляющие братство и взаимоуважение, и совершать великие подвиги чести и мужества на поле боя.

Полагаю, это явление вполне можно понять, не прибегая к сверхъестественным объяснениям.

Вышеупомянутый «институциональный расизм» — это, по всей вероятности, пример того же самого психологического процесса, но пример отрицательный (с этической точки зрения): молодые офицеры видят и слышат, что старшие по званию позволяют себе расистские выражения и шутки или смотрят сквозь пальцы на подобные шутки со стороны молодых. Тем самым создается общее убеждение, что «мы» — то есть наше отделение, наша столовая, люди в форме и так далее, — одним словом, мы смотрим на вещи так-то и так-то. И это убеждение резонирует и укрепляется.

А поскольку этот процесс во многом происходит бессознательно и никогда не облекается в откровенно «расистские» заявления, но ограничивается крошечными поведенческими сигналами (например, если кто-нибудь принимается возражать против «общего убеждения», остальные закатывают глаза, или, допустим, все начинают отпускать бесцеремонные шутки в присутствии чернокожего офицера), то отрицать его очень легко. Не трудно даже искренне поверить в то, что ничего подобного не происходит.

Полагаю, этих примеров психологического резонанса и усиления вполне достаточно, чтобы объяснить, каким образом люди становятся «одержимы злом». Дьявол для этого не нужен. «Силы зла» не нужны.

Схожим образом, лично мне вовсе не требуется понятие сверхъестественной силы, чтобы объяснить случаи, когда люди совершают исключительно добрые поступки. Человек способен и на самые отвратительные злодеяния, и на непостижимое самопожертвование. И в особенности меня возмущает циничная точка зрения, сторонники которой заявляют, будто человек по природе эгоистичен, зол и неспособен на доброту и щедрость, если те не сулят ему какой-то личной выгоды. Эту точку зрения, по идее, должны разделять все христиане, верящие в первородный грех. Без посторонней помощи человек не может сделать ничего хорошего, и если кто-то поступает порядочно и по-доброму, единственное объяснение этому — Божья благодать, которой он удостоился. Иными словами, мы сами виноваты в своих недостатках, но не имеем права ставить себе в заслугу свои достоинства. С моей точки зрения это ошибка: в действительности мы несем ответственность и за то, и за другое.

На деле многие современные христиане, похоже, не верят в первородный грех. Многие и многие из них прониклись идеями нью-эйдж и развили в себе толерантность к самым разнообразным формам поведения (особенно в сексуальной сфере), которых ни за что бы не потерпели их суровые христианские предки.

Так или иначе, само слово «зло» исподволь подразумевает некую внешнюю, объективную силу. Вы его овеществляете, превращаете в некий объект, наделенный именем, тогда как на самом деле это не объект, а просто качество, присущее тем или иным поступкам или, в отдельных случаях, людям, и, по-видимому, подразумевающее известную преднамеренность. Разрушение Всемирного торгового центра было злодеянием, но если бы столько же людей погибло при землетрясении, мы бы не назвали это злодейством.

Кроме того, мы можем мимоходом или умозрительно рассуждать о «зле», которым проникнута современная жизнь, — например, заявлять, что мобильные телефоны — это «зло», и так далее. Но в действительности мы имеем в виду не зло, а недостаток или досадную помеху. Это просто фигура речи — так сказать, художественное преувеличение.

Дневная сессия

Я стою сейчас перед вами потому, что написал трилогию «Темные начала» и организаторы решили, что я могу изложить вам позицию, с которой написаны эти книги, и высказаться в ее защиту или убедить вас в ее достоинствах.

Но все не так просто. Когда кто-то читает книгу, в процессе участвуют не только читатель и писатель: есть и другие люди, реальные или воображаемые.

Во-первых, есть актуальный читатель — человек, который купил книгу или взял ее в библиотеке, принес домой, сел, открыл эту книгу и принялся водить глазами по строчкам.

Во-вторых, есть фигура, которую в теории литературы называют имплицитным, предполагаемым читателем, — человек, которому предположительно адресован текст. К реальному читателю текст обращаться не может, потому что никто не знает заранее, кто окажется этим реальным читателем. Но возьмем очевидные примеры: имплицитный читатель журнала комиксов «Беано» — маленький ребенок, а имплицитный читатель сложного философского трактата — какой-нибудь высокообразованный человек, питающий профессиональный интерес к теме этого сочинения. Теоретически, философу-академику тоже никто не мешает читать «Беано», но «Беано» на это не рассчитан.

В-третьих, есть автор — актуальный автор, человек, который сочинил и записал текст.

В-четвертых, есть так называемый имплицитный автор, самая неуловимая из всех этих теневых фигур. Отличие реального читателя от имплицитного понять нетрудно, но с имплицитным автором дело обстоит куда сложнее, хотя и он выполняет совершенно реальную функцию. Возможно, будет проще, если мы назовем его подразумеваемым автором. Это персонаж, который, по мнению читателя, стоит за книгой, — сочетание всех мнений и установок, опыта, литературного мастерства и так далее, участвовавших в создании текста.

В пятых, есть рассказчик, или нарратор. Это голос, рассказывающий историю. Когда-то я преподавал английский будущим педагогам, и один из принципов, который многим моим студентам было не так-то просто понять, заключался в том, что голос, излагающий события от третьего лица, допустим, в романе «Ярмарка тщеславия», — это голос не самого Теккерея, а рассказчика, и рассказчик этот — такой же вымышленный персонаж, как Бекки Шарп или Родон Кроули.

Итак, рассказчик «Темных начал» — это голос, который вы слышите или видите на странице; за ним стоит имплицитный автор — воображаемый «я», присутствие которого подразумевает читатель и который, по всей видимости, управляет рассказчиком и несет ответственность за общие установки и выводы из произведения в целом; и, наконец, за всем этим стою реальный я, который закончил писать эту трилогию давным-давно и сейчас занимается чем-то совершенно другим.

Что касается имплицитного читателя — того читателя, на которого, по-видимому, рассчитан текст (этот конкретный текст), — то это, я полагаю, умный человек любого пола и возраста, который интересуется многими вещами и способен сочувствовать, но, пожалуй, недолюбливает длинные объяснения и рассуждения, не связанные с сюжетом напрямую. И, наконец, об актуальном читателе вообще ничего определенного сказать нельзя. Кто он? Может быть, вы, может, ваш сын или дочь, а может — ваша мать или отец. Так или иначе, это человек, о жизни и прошлом, о личности, убеждениях и мнениях которого реальный автор, имплицитный автор и рассказчик не знают ровным счетом ничего.

Более того, сам по себе акт чтения не так уж прост. Это не просто процесс, в ходе которого идея, образ или история, основанная на определенной последовательности событий, передается от одного сознания к другому в неизменном виде. Передачей сообщений из одного места в другое в неизменном виде занимаются Почтальон Пэт или служба экспресс-доставки, но человеческий разум так не работает. Только задумайтесь на минуту о том, какими разными способами мы читаем: бегло пролистываем газету; погружаемся с головой в увлекательный роман; придирчиво изучаем научную статью, то и дело прерываясь, чтобы сделать выписку, заглянуть в справочник или сравнить этот текст с другими исследовательскими работами.

И еще подумайте о том, от чего зависит легкость восприятия текста, и о том, какое воздействие на читателя могут оказывать те или иные нюансы. Вот один маленький пример: несколько лет назад газета «Гардиан» изменила свою политику в отношении использования прописных букв. Теперь такие слова и выражения, как «Премьер-Министр» и «Министерство Внутренних Дел», и даже названия организаций, наподобие «Королевское Общество по Предотвращению Жестокого Обращения с Животными», печатаются целиком строчными буквами, и это страшно раздражает, потому что прописные буквы — это один из тех сигналов, которые указывают нам, что название можно прочесть бегло, не заостряя на нем внимания[92]. По существу, эта новая политика вынуждает вас читать газету неудобным вам способом. Схожим образом роман, напечатанный слишком мелким шрифтом и с маленькими межстрочными интервалами, воспринимается тяжелее, чем обычно. Все подобные мелочи важны: они непосредственно влияют на наше восприятие.

Кроме того, есть немало вещей, которые мы, читатели, сами привносим в текст: наши ожидания, наши интеллектуальные ограничения или, напротив, таланты, накопленный опыт знакомства с другими текстами и предположения, которые мы строим по поводу этого конкретного текста по ходу чтения. Все это необходимо: не привнося ничего от себя, мы попросту не смогли бы понять, о чем говорится в той или иной книге. И все это неизбежно: мы не можем читать книгу, так сказать, с чистого листа, делая вид, будто ничего не знаем, ничего не ждем и пришли к этому тексту в совершенно девственном состоянии ума. Чтобы вынести что-то из текста, мы сначала должны что-то привнести в него. Это и есть великая демократия чтения и писательского труда: читатель на равных с автором участвует в формировании смысла книги.

Но из-за этого всего рассуждать о смысле книги оказывается гораздо труднее, чем могло бы показаться поначалу.

Я начал этот разговор не для того, чтобы снять с себя ответственность за то, что я написал. Я просто хочу напомнить всем нам, и себе в том числе, что у моей книги нет какого-то одного, единственно верного смысла; что в моем отношении к ней есть свои сложности; что моя интерпретация, скорее всего, окажется столь же однобокой и пристрастной, как и любой сторонний взгляд, и что все мои высказывания о собственной книге имеют не намного больше веса, чем отзывы какого-нибудь читателя. Разве что чуточку больше — да и то лишь потому, что я очень хорошо знаю этот текст. Но так или иначе, мое мнение — отнюдь не истина в последней инстанции.

Итак, все, что я пытаюсь сделать, — это прояснить некоторые проблемы, встающие перед реальным автором романа в беседе с реальными читателями. Кого вы сейчас слушаете — реального автора, имплицитного автора или рассказчика? И с кем я сейчас говорю — с реальными читателями или с имплицитными?

И еще одно, последнее соображение. Допустим, мы пытаемся говорить о том, какой смысл заключает в себе роман и что он пытается нам сказать. Но и тут возникает множество вариантов. Мы можем поговорить о том, что говорят персонажи, или о том, что говорит рассказчик, или о том, что хочет сказать нам имплицитный (подразумеваемый) автор. И, наконец, мы можем поговорить о том, что говорит нам книга в целом, не разделяя ее на отдельные части и голоса.

И вот теперь, закончив это долгое вступление, я могу наконец перейти к тому, о чем, на мой взгляд, говорит нам трилогия «Темные начала», взятая как единое целое.

На мой взгляд, она говорит о том, что мир богат, прекрасен и невообразимо сложен; что наше сознание — одно из величайших сокровищ, которыми мы обладаем (а может, и самое великое), и о том, что распространение знаний — самая важная наша задача, ради которой стоит жить. Она говорит, что пытаться подавить распространение знаний — это ошибка; что знание приходит к нам не только от рациональной части сознания, но и от наших эмоций и тела; что у нас нет нужды привлекать понятия из области сверхъестественного, чтобы объяснить возникновение Вселенной и понять ее устройство; более того, обращение к сверхъестественным причинам и силам, стремление умилостивить эти силы и повиноваться им навлекало на людей в ходе истории ужасные беды и страдания, и очень жаль, что нам не удалось этого избежать. Кроме того, трилогия говорит нам: да, возможно, человек развился эволюционным путем по чистой случайности и без всякой цели, но теперь, когда мы обрели сознание, вместе с ним появилась и цель, и эта цель — работать сообща, чтобы построить Небесную республику. А именно — устроить этот мир таким образом, чтобы каждый жил в нем настолько полно и свободно, настолько насыщенно и радостно, насколько это вообще возможно.

Разумеется, выражение «Небесная республика» — это метафора. Спрашивать, кто будет президентом Небесной республики — все равно что спрашивать, какой длины у Бога борода. Одно из того, к чему не призывает моя трилогия — это к тому, чтобы понимать ее буквально. Небесная республика — это состояние бытия, которое уже отчасти присутствует повсюду, где люди обращаются друг с другом по-доброму и смотрят на мир с удивлением и любопытством.

Среди прочего, важную роль в моей истории играет таинственная субстанция, которую я называю Пылью. Она, по-видимому, связана с ростом и сознанием человека. Не исключено, что она связана и с первородным грехом, из-за чего теологи в «Темных началах» относятся к ней с такой опаской. Пыль есть повсюду, она пронизывает всю Вселенную, но в то же время такое впечатление, что взрослые люди притягивают ее к себе гораздо интенсивнее, чем дети.

Проблема Пыли предопределяет мотивацию многих персонажей. В конце первой книги Лира, ставшая свидетельницей ужасных вещей, которые взрослые творят с детьми, приходит к выводу: если люди, творящие такие злодеяния, считают, что Пыль плохая, то это может значить только одно — на самом деле Пыль хорошая. А в третьей книге доктор Мэри Малоун, исследующая Пыль при помощи янтарного телескопа (по которому и названа эта книга), совершает пугающее открытие: оказывается, Пыль со страшной скоростью покидает Вселенную, как будто случилась какая-то чудовищная катастрофа. Исчезновение Пыли обернется величайшими несчастьями, потому что Пыль в моей трилогии — это зримый аналог, образ или метафора (еще раз повторю — не буквальное описание!) человеческого сознания.

Пыль есть повсюду — и в наших сердцах, и в межзвездном пространстве; она питает нас и радуется проявлениям человеческой любви и понимания. В каком-то отношении она похожа на Бога. Но есть одно важное отличие: Пыль, в отличие от Бога в традиционном представлении, зависит от нас. Мы зависим от Пыли, потому что она делает нашу жизнь полноценной, но и Пыль зависит от нас: если мы перестанем взращивать и распространять знания, если мы отринем сострадание и предадимся фанатичной ненависти, Пыль зачахнет и исчезнет.

Иными словами, трилогия задает новый способ взаимодействия между нами и Богом — не иерархический, а взаимозависимый. Не Бог сотворил нас: мы с ним постоянно творим друг друга. Вместо того чтобы слепо повиноваться Богу, как подданный — королю, мы выполняем гораздо более важную роль: мы поддерживаем в Боге жизнь. И это — часть того, что я подразумеваю под Небесной республикой: мы тоже несем ответственность; мы — граждане; мир — это демократия, и если мы откажемся от ответственности, то демократия очень быстро сменится тиранией.

Зачитаю вам отрывок из «Темных начал», который, на мой взгляд, имеет прямое отношение к этой теме. Мэри Малоун наблюдает Пыль, и вдруг у нее возникает чувство, будто какая-то сила тянет ее прочь из тела, наружу:

Она мысленно протянула ниточку к своему физическому обиталищу и попыталась вспомнить, каково ей было в нем; вспомнить все ощущения, которые складывались в одно чувство жизни. Ласковое прикосновение мягкого хобота Аталь к ее шее. Вкус яичницы с беконом. Радостное напряжение мышц, когда она подтягивалась вверх по крутому горному склону. Выверенное порхание пальцев по клавиатуре компьютера. Запах жареного кофе. Тепло постели в зимнюю ночь.

И постепенно ее движение прекратилось; ниточка жизни держала крепко, и Мэри, зависнув в небе, чувствовала напор катящего мимо потока.

А потом случилась странная вещь. Вспоминая все новые и новые эпизоды из прошлого — как она пробовала ледяной коктейль «Маргарита» в Калифорнии, как сидела под лимонными деревьями у ресторана в Лиссабоне, как соскребала иней с ветрового стекла своей машины, — Мэри заметила, что давление Пыли ослабевает. Сопротивляться ему стало легче.

Но общая картина не изменилась: повсюду, вверху и внизу, могучий поток двигался так же быстро, как прежде. Только вокруг нее почему-то образовался островок затишья, где частицы сопротивлялись основному течению.

Они и вправду были разумны! Они почувствовали ее тревогу, откликнулись на нее и медленно понесли Мэри обратно к брошенному телу. Когда она приблизилась к нему настолько, что увидела его вновь — такое тяжелое, такое надежное, такое теплое, — ее душу сотрясли безмолвные рыдания.

И тут она снова погрузилась в свое тело — и… проснулась.

Она глубоко, судорожно вздохнула. Потом прижалась бедрами и ладонями к шершавым доскам платформы. Минуту назад она чуть не сошла с ума от страха, а теперь ее захлестнула мощная волна ликования: ведь она снова воссоединилась со своим телом и всем тем, что называется материей.

Янтарный телескоп, с. 368

Чувство, что вся Вселенная жива, и не просто жива, но и разумна и исполнена смысла, посещало меня всего два-три раза в жизни, но оставило такое глубокое впечатление, что я не забуду его никогда. Впервые я испытал его как-то под вечер, в грозу, на северном побережье Уэльса, где я жил подростком. Во второй раз — зимним вечером в Лондоне, в двадцать с небольшим; оно застало меня по дороге к моему дому в Барнсе, когда я возвращался с работы, из библиотеки на Черинг-Кросс-роуд. Я никогда не пробовал ничего, крепче алкоголя и марихуаны, да то и в скромных дозах, так что сравнить это состояние с наркотическим трансом я не могу; к тому же оно вообще не имело ничего общего с трансом — скорее, наоборот, если уж на то пошло: это была какая-то мощная и экстатическая осознанность. Я видел связи между явлениями, подобия и параллели; нечто вроде рифм — только рифмовались не звуки, а смыслы, и бесконечные ряды этих смыслов тянулись во все стороны. Казалось, весь мир пронизан линиями, цепочками и полями, и я был частью всей этой сети взаимосвязей. В обоих случаях состояние это продолжалось около получаса, а потом постепенно проходило.

Я почти никому об этом не рассказывал: все эти переживания воспринимались как что-то очень личное. Но интенсивность их отчасти отразилась в опыте Мэри Малоун, описанном в отрывке, который я только что вам прочитал. И я решил упомянуть сейчас об этих состояниях, потому что мне кажется, что опыт такого рода можно было бы назвать духовным или даже мистическим, но все мое существо шарахается от подобных слов, как нервная лошадь — от фейерверка.

Слова такого рода как будто подразумевают некий контраст между материальным и духовным. Они как будто намекают на некое состояние, в котором материальный мир отступает на второй план, расступается или раздвигается, как занавес, за которым нам открывается нечто иное или даже гораздо лучшее. Но это совсем не то, что я чувствовал. Наоборот, смыслами для меня наполнился сам физический мир: конкретный оттенок серого в окраске туч, плывущих над морем, и сочетание этого цвета с белизной пены; точный угол между пенным следом от баржи и оградой Хаммерсмитского моста, по которому я шел через Темзу. Ничего сверхъестественного в этом не ощущалось; я не чувствовал никакого единства с Богом. Наоборот, я чувствовал единство с физическим миром, понимал его смысл и понимал, что для меня значит принадлежать к нему.

Ну что ж, подведем краткие итоги.

Атеист или агностик? Тут все зависит от точки зрения. С одной точки зрения совокупность вещей, которые я знаю, — лишь крохотная, едва различимая точка света в огромной, всеобъемлющей и безграничной тьме вещей, о которых я не имею ни малейшего понятия. Может, где-то в этой тьме есть и Бог; но я этого не знаю, потому что заглянуть так далеко не могу.

Но теперь давайте подойдем к этой крошечной точке света поближе — постепенно, шаг за шагом, — и посмотрим, что из этого выйдет. Камера потихоньку наплывает, точка становится все больше и больше… Вот она уже заполняет весь экран и продолжает расти, пока наконец мы не оказываемся в самом центре этой точки света. Только теперь это уже не точка, а огромная сфера, наполненная светом от горизонта до горизонта, и в этом свете видны всевозможные вещи. Не только то, что я знаю, но и логические выводы, которые я могу делать на основе того, что мне известно, и догадки, которые я могу высказывать, опираясь на эти знания и выводы.

И во всей этой огромной сфере я не вижу ни единого признака того, что Бог существует. Ни малейшего. Все, что я способен увидеть, можно исчерпывающе объяснить совершенно естественными причинами — взаимодействием одних материальных явлений с другими. У меня нет ни умственной, ни нравственной, ни эмоциональной потребности в Боге. В моей жизни нет никакой пустоты, которую мог бы заполнить только Бог.

Но когда я оглядываюсь в прошлое, на всю историю человечества, или смотрю по сторонам, на его нынешнее поведение, я вижу долгую и бесславную повесть о жестокостях и злодействах, творившихся людьми во имя Бога, которого нет. Как сказал Стивен Вайнберг, «С религией или без нее хорошие люди будут делать добро, а плохие люди будут делать зло. Но чтобы заставить хорошего человека делать зло — для этого необходима религия».

И когда епископ рассуждает об отношениях между людьми и о человеческой жизни, я аплодирую его здравому смыслу, я купаюсь в лучах его мудрости и восхищаюсь его добрыми делами, но когда он заводит речь о Боге, мне начинает казаться, что он говорит на иностранном языке или становится похож на того человека, который утверждает, что в саду все-таки водятся феи и несомненное тому доказательство — сам факт того, что мы их не видим. И если мы хотим продолжить разговор, а я полагаю, что мы должны беседовать дальше, потому что беседы — это важная часть Небесной республики, — так вот, если мы хотим продолжить разговор, то вот они, те предметы, на которых нам придется сменить тему и поговорить о чем-то другом.

Эта речь была прочитана по случаю учебного дня с епископом Оксфордским (Оксфордский университет, Отделение повышения квалификации, Ревли-хаус, Оксфорд) 5 октября 2002 года.

Епископом Оксфордским в то время был Ричард Харрис, добрый и мудрый человек, дискутировать с которым мне очень понравилось.

Небесная республика

Бог умер, да здравствует республика!

В защиту «Небесной республики» на Земле (с примерами из детской литературы)

То, о чем я собираюсь поговорить сегодня вечером, не имеет ничего общего с академическими исследованиями в области детской литературы или религии. Я счастлив, что ученые в нашей стране наконец-то начали уделять детской литературе должное внимание. Но при этом я очень рад, что это не случилось раньше, когда я чувствовал бы себя обязанным пойти и изучить детскую литературу как академическую дисциплину.

Одно время я преподавал английскую литературу в Оксфорде, думая, что это поможет мне делать то, что мне нравилось по-настоящему, то есть писать книги. Но это совсем не помогло. Будь я сейчас моложе, я, наверное, решил бы, что должен изучить детскую литературу как следует, прежде чем посмею открыть рот и что-то о ней сказать во всеуслышание. Но теперь я уже знаю, что для меня это так не работает: академическая наука — не для меня, спорить с этим фактом бесполезно, и единственное, что мне остается, — говорить так, как я умею: совершенно ненаучно и в высшей степени некорректно. Таким и будет мое сегодняшнее выступление. Я не стану даже упоминать о дидактичности, что бы там ни было заявлено в программе.

Начать же я хочу с вопроса о том, что происходит в Царстве Небесном, когда умирает Царь. Представление о том, что Бог умер, вот уже сто с лишним лет лежит в основе мировоззрения многих людей вроде меня. Э. Н. Уилсон в книге «Похороны Бога» (издательство John Murray, 1999) рассматривает эту концепцию во всех подробностях, приводя примеры из творчества некоторых известных деятелей культуры, а Людовик Кеннеди в книге «Все у нас в голове: прощание с Богом» (издательство Hodder and Stoughton, 1999) показывает, что тема эта — в отличие от самого Бога — все еще очень свежа и полна жизни.

Итак, заявлением о том, что Бог умер, в наши дни уже никого не удивишь. Я считаю, что так оно и есть, а коль скоро Царь Небесный умер, то и Царства больше не существует. И все же мы по-прежнему нуждаемся в небесах. И вот что я предлагаю: давайте поищем признаки того, что на смену Царству пришла Небесная республика. Мне кажется, что эти признаки, среди прочего, видны в литературе, предназначенной для детей. Именно в детских книгах мне время от времени удается уловить проблеск Небесной республики.

Пережитки Царства тоже бросаются в глаза, и я сегодня покажу вам, в чем разница. Но учтите, я не собираюсь предлагать вам краткий список «республиканских» книг или писателей, призывая предать всю прочую детскую литературу огню. Это было бы слишком в духе старого Царства. Не так давно кое-кто призывал сжечь меня самого — ну, или мои книги. В газете The Catholic Herald заявили, что «Темные начала» «заслуживают костра в гораздо большей степени, чем Гарри [Поттер]»; они, мол, «в миллион раз порочнее». Разумеется, я очень горжусь этим признанием и даже попросил издателей опубликовать его среди отзывов в очередном издании «Чудесного ножа». Но еще больше меня радует то, что я живу в такой стране и в такое время, когда никому и в голову не придет на самом деле отправиться за хворостом для костра, — хотя я и отдаю себе отчет, что даже сегодня в некоторых других странах Царство по-прежнему живет и процветает. Нам еще есть за что бороться.

Итак, что я собираюсь сделать? Я собираюсь вычленить из некоторых известных мне книг некоторые моменты или качества, отличающие то, что я называю республиканским подходом к великим вопросам религии (они же — великие вопросы жизни). Я не стану делать вид, будто прочел все книги на свете; более того, я честно и без всякого смущения признаю, что прочел не так уже много. Но если я опишу этот республиканский подход достаточно внятно, другие читатели смогут заметить его признаки в книгах, известных им.

Но для начала нужно принять во внимание определенные последствия, которые повлекла за собой смерть Бога. Что происходит, когда мы вдруг понимаем, что нам не во что верить? Ответ, среди прочего, зависит от нашего склада характера. Например, Г. К. Честертон, если верить слухам, сказал нечто вроде того, что если человек перестает верить в Бога, то с этой минуты он не верит больше ни во что и вместе с тем готов поверить во что угодно. Таким образом он предостерегал своих читателей об опасностях астрологии, оккультизма и новомодных религий, особенно тех, что пришли из такого порочного места, как «Восток». Честертон был великолепным мастером афоризмов, и если прислушаться к нему, наши детские страхи и предрассудки могут быстро разрастись до размеров универсальной истины. Поэтому важно помнить: если какая-то мысль подана красиво, это еще не повод принимать ее на веру.

Человек с другим складом характера находит другие способы выражения. Печальный рокот отступающего моря Веры, который услышал Мэтью Арнольд на побережье близ Дувра, впечатляет сильнее, чем слова Честертона, — по крайней мере, до тех пор пока мы, вслед за Э. Н. Уилсоном, не поймем, что метафора продумана не до конца: ведь если ждать достаточно долго, отлив сменится приливом. Впрочем, если не вдумываться, образ делает свое дело. Но то, что предлагает Арнольд как средство от утраты веры: «Любимая, так будем же верны / Друг другу…»[93] — это не настоящее лекарство, а всего лишь паллиатив. Оно лишь снимает симптомы, но не излечивает недуг. Если бы Арнольда и впрямь тревожила смерть Бога, то даже в объятиях возлюбленной он смотрел бы ей через плечо на мир — и видел бы, что звезды холодны, и ночь пуста, и Бога больше нет.

Дешевый ужас перед чудовищными и порочными чужеземными богами, нагнетаемый Честертоном (который как-то писал о «зловещих формах», скрытых в узорах турецкого ковра, — а затем эту странную идею подхватил К. С. Льюис, у которого Ведьма убивает Аслана ножом «причудливой и зловещей формы». Что такое зловещая форма? Полная чушь, вот что это такое!), равно как и прискорбная неосведомленность Мэтью Арнольда о динамике приливов, — реакции сугубо эмоциональные. Гораздо более осмысленным кажется знаменитое и совершенно серьезное высказывание Джордж Элиот о Боге, Бессмертии и Долге: «Сколь непостижим первый, сколь невообразимо второе — и все же сколь непререкаем и абсолютен третий!» Мне нравится эта вдумчивость. Она меня искренне восхищает. И, на мой взгляд, Джордж Элиот подводит нас к мысли об одном из самых важных последствий смерти Бога, потому что в ее изречении все-таки кое-чего не хватает. Если Долг непререкаем и вечен, то (учитывая особенности человеческой природы) возникает потребность в чем-то еще, что мы могли бы, пожалуй, назвать радостью. Вселенная долга, которую рисует Джордж Элиот, — унылое и печальное место. Людям этого недостаточно.

Разумеется, я понимаю, что из нашей потребности в чем-то еще не следует неизбежность существования того, в чем мы нуждаемся. Утверждать нечто подобное — значит идти против всех правил логики. Но как я уже сказал, я не ученый, и в этом вопросе я заодно с маленькой Джейн Эйр: «Вы считаете меня бесчувственной, — говорит она своей бессердечной опекунше миссис Рид, — полагаете, будто я не нуждаюсь хоть в капельке любви или доброты, но я так жить не могу»[94]. Джейн Эйр требует любви, потому что страстно нуждается в ней, — и надо же! Любовь приходит, хотя и не раньше, чем Джейн Эйр вырастет и перенесет много невзгод. Если нам что-то нужно, — говорит книга о Джейн Эйр, — мы должны это искать или создавать самостоятельно. Думаю, так оно и есть, и, на мой взгляд, мы действительно нуждаемся в том, что я называю радостью. Впрочем, с таким же успехом можно было бы назвать это смыслом. Я имею в виду ощущение, что все хорошо и правильно и мы — часть всего, что хорошо и правильно.

Иными словами, нам требуется ощущение, что мы связаны с Вселенной. Это чувство связи и есть то, что мы называем смыслом. Смысл какой-либо вещи — это ее связь с другими вещами; смысл нашей жизни — связь с чем-то иным, отличным от нас. Религия — та религия, что ныне мертва, — давала нам этот смысл в полной мере: нам была отведена роль в грандиозной космической драме Сотворения мира, Грехопадения и Искупления, драме Рая, Ада и (не в последнюю очередь) Второго пришествия и тысячелетнего Царства Христова. Все, что мы делали, было важно, потому что Бог видел все: даже в смерти воробья был особый промысел. Так что одно из самых губительных и гнетущих последствий, которые влечет за собой смерть Бога и религии, — разрыв связей и утрата смысла, от которых так страдали многие из нас в последнее столетие. Мы лишились той самой связи с миром, без которой страдания становятся невыносимыми. Как сказал кто-то, «человек может терпеть что угодно до тех пор, пока знает зачем».

Тем не менее есть одна религия, о которой я хочу сказать несколько слов, потому что она, похоже, предназначена именно для этого психологического состояния. Или, если угодно, духовного. Я имею в виду гностицизм — предмет, который интересовал и завораживал меня на протяжении многих лет. За последние полвека появилось множество книг и исследований на эту тему, потому что ученые постепенно открывали и переводили все новые и новые гностические тексты начала христианской эры и потому что особый и неповторимый вкус этой религии, кажется, как нельзя лучше соответствует потребностям человечества, вступающего в третье тысячелетие.

Гностическая религия, как и христианская, рассказывает историю, в которой нам отведена немаловажная роль. В этой истории участвуют некоторые персонажи, знакомые нам по христианству, но здесь они предстают в совершенно ином свете. Кратко и в самых общих чертах гностический миф утверждает, что этот мир — материальная Вселенная, в которой мы живем, — был сотворен не добрым Богом, а злым Демиургом, который создал его как тюрьму для искр божественности, отпавших от немыслимо далекого истинного Бога, их подлинного источника (или похищенных у него). Каждая такая крохотная искра божественности называется «пневма», то есть «душа», и в каждом из нас есть такая искра. Обязанность гностиков, то есть «знающих», — попытаться бежать из этого мира, вырваться из когтей Демиурга и его ангелов-архонтов и отыскать обратный путь к изначальному Богу, неведомому и далекому.

Как бы там ни было, сама по себе история замечательная. Более того, она очень много объясняет: она отвечает на вопрос, почему многие из нас чувствуют себя изгнанниками в этом мире, лишенными радости, смысла и подлинного ощущения связи с Вселенной — ощущения, в котором мы нуждаемся не меньше, чем Джейн Эйр нуждалась в любви и доброте.

Итак, гностицизм согласуется с духом нашего времени. Он хорошо сочетается со многими теориями и верованиями, возникшими уже в наши дни, — например, с феминизмом, и не в последнюю очередь потому, что важная роль в гностицизме приписывается Софии, или Мудрости, самой юной и, парадоксальным образом, самой безрассудной из всех эманаций божества. И когда мы узнаём, что материальная Вселенная возникла именно по ее вине, почему-то нас это не удивляет.

Еще одна привлекательная особенность гностицизма — приятное чувство осведомленности, которое он внушает своим последователям: осознание того, что им доступна истина, скрытая от большинства. К тому же гностический миф повествует о некоем вселенском заговоре — а мы очень любим большие заговоры. «Секретные материалы», например, — это гностицизм чистой воды. «Истина там, за пределами»[95], — говорит агент Малдер: там, а не здесь, потому что здесь господствует заговор, проникший в самое сердце Пентагона, ФБР, Белого дома и остальных властных структур по всему миру. Но там, за пределами, обретается далекий и непостижимой Бог, источник истины, и мы принадлежим ему — ему, а не коррумпированной и лживой империи зла, правящей этим миром.

Итак, этот миф исполнен мощного драматизма и, что самое главное, помещает нас, людей, и наше предназначение в центр истории. Не удивительно, что он притягивает многих. Проблема только в том, что он не соответствует действительности. Если уж мы не можем поверить в историю о пастухах, ангелах и волхвах, о звезде и яслях и так далее, то в демиургов, архонтов и эманации поверить еще труднее. Гностический миф несомненно многое объясняет и помогает нам почувствовать, что мы важны, но этот миф — всего лишь вымысел.

Кроме того, у него есть один ужасный недостаток: гностический миф бессовестно клевещет на физическую Вселенную. Я бы даже сказал, кощунствует, если бы такому понятию было место в республиканском дискурсе. Этот миф заявляет, что наш мир — всего лишь жалкая, неудачная копия некоего идеального оригинала, увидеть который мы не можем, потому что он находится где-то «там, за пределами». Разумеется, с точки зрения некоторых христианских авторов такая разновидность платонизма заслуживает всяческих похвал. К. С. Льюис в конце последней книги «Хроник Нарнии» заявляет устами мудрого старого профессора: «Англия и все остальное — это только тень или копия чего-то в настоящем мире Аслана». Они отличаются друг от друга, «как настоящая вещь от копии или бодрствование — от сна». А затем профессор добавляет шепотом: «Это все есть у Платона, все у Платона. Господи, чему их учат в школах!»[96]

Представление о том, что мир, доступный нашим физическим чувствам, — это лишь грубая и несовершенная копия чего-то гораздо более прекрасного, — одно из самых потрясающих и мощных изобретений человеческого ума. И при этом — одно из самых лживых и вредных. Гностическая картина мира поощряет отказ от физической Вселенной ради иного (и, как ни печально, от начала и до конца воображаемого) мира, населенного силами зла, архонтами, эонами, эманациями, ангелами и демонами. Необычайно увлекательно, и все же полная чушь. Точь-в-точь как «Секретные материалы».

Почему я сказал, что эта картина мира вредна? Потому, что она внушает нам: не верь своим чувствам. Потому, что она заставляет нас подозревать во всем фальшивку. Она приводит нас в такое состояние ума, которое мешает приобретать новый опыт. Она побуждает нас видеть жабу, притаившуюся под каждым цветком, и если мы не видим никаких жаб, то это лишь потому, что жабы чрезвычайно хитры и умеют становиться невидимыми. Это состояние ума порождает ненависть к физическому миру. Да, в физическом мире можно найти красоту, утешение и удовольствие, но именно поэтому, как полагают гностики, его и следует избегать: все это и есть ловушки, в которых Демиург удерживает наши души.

Как известно, пуританство, отравившее многие умы гораздо позже, заявляло то же самое. Я бы сказал, что это нездоровая и искаженная точка зрения: чтобы твердо держаться за нее, придется пожертвовать сначала здравым смыслом, затем — той самой любовью и добротой, которых требовала Джейн Эйр, а в конечном счете — психическим здоровьем. Гностическая картина мира исполнена драматизма и невероятно увлекательна, но чувства, которые она пробуждает в нас, ничем не отличаются по существу от паранойи американских боевиков, которые собирают оружие, прячутся в горах, готовятся к Армагеддону и высматривают, не летят ли уже за ними черные вертолеты Нового Мирового Порядка. Одним словом, это просто психоз.

Но наш вопрос пока остается без ответа. Перед нами стоит задача: отыскать среди обломков религии, потерпевшей крах, некий образ небес; осознать, что человек по природе своей нуждается в смысле и радости не меньше, чем Джейн Эйр нуждалась в любви и доброте («вы полагаете, будто мы можем обойтись без них, но мы так жить не можем»); признать, что эти смысл и радость должны опираться не на подозрения и ненависть к физическому миру, а, напротив, на страстную любовь ко всему, что может дать нам физический мир, — в том числе и к еде, выпивке и сексу, к музыке и смеху; понять, что эти смысл и радость будут расти на почве достижений человеческого ума, таких, как наука и искусство, и, в свою очередь, приумножать эти достижения. И, наконец, мы должны поверить, что мы — не жалкие рабы, во всем зависящие от прихоти какого-то небесного монарха, а свободные граждане Небесной республики.

(Позволю себе краткое отступление о телеологии эволюционного процесса. Нас учат, что у эволюции нет цели. В каком-то смысле мы, люди, стоим на той же ступени иерархии, что и прочие живые существа. Считать себя высшими продуктами творческой эволюции, о которой писал Бернард Шоу, столь же нелепо, как и верить, что мы — дети Божьи, сотворенные божественной силой. У жизни нет никакого высшего предназначения, эволюция слепа, а Вселенной безразлично, существуем мы или нет. Я решил упомянуть здесь об этой точке зрения лишь потому, что она мне кажется единственной честной альтернативой Царству. Мысленно оставлю здесь закладку, чтобы вернуться к этой теме позже.)

Итак: можем ли мы различить где-нибудь признаки или проблески Небесной республики? И куда нам смотреть, чтобы понять, на что эта Республика не похожа?

Начну со второго вопроса: христианские писатели, проповедующие свою веру в художественных книгах, совершенно чужды республиканской картине мира. Самый известный христианский писатель, сочинявший книги для детей, К. С. Льюис и его «Хроники Нарнии» настолько далеки от Республики, что ее искателям можно попросту выбрать наугад любую фразу из этих книг и взять себе за правило держаться противоположного мнения.

Один из ярких тому примеров — исключение Сьюзен из сцены в хлеву (символизирующем спасение) в одной из заключительных глав «Последней битвы». Питер заявляет с важным видом: «Моя сестра Сьюзен больше не друг Нарнии». А Джил восклицает: «О, Сьюзен! Она теперь не интересуется ничем, кроме нейлоновых чулок, губной помады и приглашений в гости. Она всегда выглядит так, будто ей хочется поскорее стать взрослой»[97]. Иными словами, нормальное человеческое развитие, подразумевающее, среди прочего, пробуждение интереса к собственному телу и к тому, какое влияние оно может оказывать на противоположный пол, — это нечто такое, от чего нарратив Льюиса (и, как он пытается внушить нам, само Небесное Царство) отворачивается с ужасом и омерзением.

Задержимся на минутку на этих нейлоновых чулках. (Интересно, их по-прежнему называют нейлоновыми?) Вот отрывок из романа Уильяма Мейна «Полуночная ярмарка». (Вынужден добавить, что в 2004 году, уже после того, как я выступил с этой речью, Уильяма Мейна осудили за сексуальное насилие над несовершеннолетними. В связи с этим возникает совершенно другой вопрос, которого я коснусь в кратком послесловии.)

Пол, мальчик лет двенадцати, замечает, что все сильнее интересуется Викторией — странной и одинокой девочкой. Он только что набрался храбрости написать ей рождественскую открытку. Только что закончилась церковная служба, и Пол смотрит, как Виктория и ее мать покидают церковь:

Для всех прихожан служба закончилась. Но для Пола она еще даже не начиналась, и он бы с удовольствием нажал на кнопку «Повтор», если бы таковая имелась в молитвеннике.

Он встал. Девочка уже шла к выходу… Сейчас она поравняется с ним… Вот бы сейчас пойти за ней, догнать на крыльце и вручить открытку! Девочка прошла мимо. Полу хотелось броситься за ней и завалить открытками с ног до головы.

Она его не заметила. Да и с чего бы ей обращать на него внимание? Она была с матерью. В коричневой юбке, в чулках (на лодыжке сверкала крохотная белая дырочка), в коричневых кожаных туфлях с бахромчатыми языками, в зеленом свитере и бронзового цвета плаще. Совершенно обычная девочка, но необъяснимо прекрасная: в целом свете не нашлось бы ни одной такой, как она, и Пол не сомневался, что мир был сотворен только для того, чтобы рано или поздно в нем появилось это неповторимое создание.

Нейлоновые чулки, о которых пишет Льюис, — это не настоящие чулки. Это, так сказать, платоновские чулки: их предназначение — чисто символическое. Они означают только то, что если уделять им слишком много внимания, то будешь изгнан из Царства Небесного. В Республике чулки работают по-другому. Во-первых, это настоящие чулки: иногда в них даже бывают дырочки. Эта крохотная белая дырочка на лодыжке — одна из тех деталей, которые делают Викторию «совершенно обычной» и в то же время «необъяснимо прекрасной». И, разумеется, Пол не может не рассматривать ее чулки, и туфельки, и плащ, и все остальное. Она настоящая, а он влюблен.

Кстати говоря, позицию Льюиса по этому вопросу никак нельзя назвать последовательной. «Хроники Нарнии» представляют полную противоположность Небесной республики, но в своей публицистике (как я уже отмечал в другом своем выступлении) Льюис нередко демонстрирует гораздо более разумный и великодушный подход. Например, рассуждая о той самой проблеме взросления в эссе «Три способа писать для детей», он заявляет: «Но ведь отстает в развитии не тот, кто отказывается терять старое, а тот, кто не может приобрести новое! В детстве вино вряд ли понравилось бы мне, сейчас я люблю его, но и лимонный сок по-прежнему кажется мне вкусным. Я называю это ростом или развитием, потому что я стал богаче: там, где раньше у меня была одна радость, теперь их — две»[98].

В этом рассуждении нет ничего, с чем не согласился бы каждый республиканец но в «Хрониках Нарнии» место разумного человека занимает параноидальный ханжа, для которого интерес к губной помаде и нейлоновым чулкам — не новые радости жизни, делающие ее богаче, а порочные увлечения, раз и навсегда закрывающие человеку дорогу к радостям небес.

Еще более отчетливо эта позиция выражена в финале «Последней битвы». «Учебный год окончен, каникулы начались», — говорит Аслан детям сразу же после того, как объясняет, что случилось на самом деле: «Это было настоящее крушение ‹…›. Ваши родители и вы — в том мире, Мире Теней, — мертвы».

Используя Нарнию как нравственный компас, мы можем сразу принять за аксиому, что в Небесной республике люди не воспринимают жизнь в этом мире как нечто бесполезное и презренное, как нечто такое, завершение чего приносит облегчение и радость. Крушение поезда для них — это не конец учебного года. Истинно республиканский ответ, как обычно, дает Джейн Эйр, когда набожный мистер Брокльхерст спрашивает, что, по ее мнению, следует делать, чтобы не попасть в ад. «Я должна быть очень здоровой и не умереть», — отвечает она.

По-настоящему важен именно этот мир. Если бы «Хроники Нарнии» были написаны на основе этого принципа, то дети, прошедшие через все свои приключения и, надо полагать, усвоившие какие-то великие истины, обрели бы свободу жить и расти в этом мире (пусть даже ценой увлечения чулками и губной помадой!), чтобы использовать то, чему они научились, на благо других людей. Если вы стали мудрее и сильнее в результате пережитого, то сделайте что-нибудь полезное с этой силой и мудростью! Сделайте мир хотя бы немного лучше! Вот это будет по-республикански. И именно поэтому Льюис не отпускает своих персонажей в мир, и именно поэтому книги о Нарнии — такое полезное руководство по вопросу о том, какие поступки на самом деле лживы, жестоки и эгоистичны.

Первое правило Небесной республики — в том, что она находится именно здесь, на Земле, в том физическом мире, который мы знаем, а не в каких-то в туманных воображаемых мирах. И это правило позволяет нам исключить из рассмотрения большую часть фэнтези в духе Толкина — «замкнутой фэнтези», как называет ее Джон Голдтуэйт в своем бесценном исследовании «Естественная история воображаемого» (OUP, 1996). Ни одна история, подразумевающая непреодолимую пропасть между нашим миром и миром, в котором происходят события этой истории, не может изображать Небесную республику, потому что Республика находится именно в нашем мире, а не где-то еще.

Народные сказки, напротив, устроены по-республикански: они до такой степени сосредоточены здесь, что даже персонажи их носят самые обычные имена, вроде Джека, и выполняют самые обычные, повседневные дела — например, работают на кухне или относят бабушке пирожки. Очень досадно, что со временем становится все труднее увидеть разницу между правдивым миром «Джека и бобового стебля» или жизнью крестьян из великолепного сборника итальянских сказок, составленного Итало Кальвино, с одной стороны, и совершенно искусственным миром толкиновских хоббитов — с другой. Последний — ничуть не более настоящий, чем конская сбруя и почтовые рожки в декоре какого-нибудь паба, маскирующегося под английскую старину, — заведения под каким-нибудь причудливым названием типа «Хоббит и бочонок». Все это было ненастоящим с самого начала — еще тогда, когда он это сочинял. А между тем для неопытного глаза реальность почти неотличима от подделки.

Хочу ли я сказать, что в Небесной республике нет места фэнтези? Что все книги должны быть трезвыми и скучными, в духе эдакого социологического реализма? Вовсе нет. Если в этой республике не найдется места фэнтези, то ее незачем и строить. Какие же это будут небеса? Нет, жить в таком месте будет неинтересно. Я говорю о другом: важно, чтобы фэнтези не противостояла реальности: фантастическое и реальное должны естественным образом сочетаться друг с другом. «Джек и бобовый стебель» — это республиканская история, потому что волшебство в ней вырастает из самых обычных, общеизвестных вещей — из пригоршни бобов — и в самом обычном, ничем не примечательном месте: бобовый стебель видно прямо из окна кухни. А «Властелин колец» — не республиканская история, потому что в ней нет ни единой точки соприкосновения с нашей жизнью. Средиземье — вымышленное место: его нет и никогда не было, и попасть туда невозможно. Да и персонажи ведут себя не как люди, в отличие от тех, кто действует в другой истории о Кольце. Я имею в виду вагнеровское «Кольцо нибелунга»: мир, изображенный в этих операх, тоже вымышлен, но это республиканская история, потому что у Вагнера боги и герои ведут себя в точности как люди, хотя и в более крупном масштабе. Никакие человеческие добродетели и никакие человеческие искушения им не чужды. А у Толкина осталась в лучшем случае половина от всего репертуара. В Средиземье сексуальные отношения отсутствуют как класс. Должно быть, детей там доставляют почтой.

Короче говоря, жители Небесной республики должны вести себя в точности как мы и испытывать полный спектр человеческих чувств, даже если это вымышленные персонажи, внешне на нас не похожие, — вроде муми-троллей Туве Янссон, меннимов Сильвии Во или добываек Мэри Нортон. Обитатели этой республики — такие же люди, как мы, даже если они уже мертвы. Республика кишмя кишит привидениями — и у привидений тоже есть демократические права. Хороший тому пример — страшная сказка Иэна Марка «Кто-кто-кто у нас хороший мальчик?»: папа строит в саду вольер для волнистых попугайчиков — на участке, где почему-то не приживаются никакие растения. Но попугайчикам тоже неуютно, и в один прекрасный день они начинают говорить между собой:

— До чего же я замерз! — сказал один.

— А я замерз навсегда, — откликнулся другой.

— Навсегда останусь холодный, как глина.

— Я останусь здесь навсегда, — подхватил третий.

— Никуда отсюда не уйду, — сказала белая птица.

— Пожалейте меня.

— Пожалейте меня.

Такие привидения, которые появляются только для того, чтобы напугать нас, — привидения-спецэффекты, на месте которых с тем же успехом могли бы оказаться злые инопланетяне или доисторические чудовища, — не сообщат нам ничего полезного о Небесной республике. Но привидения, напоминающие нам о том, что все мы смертны, — такие же полноправные граждане, как и мы. Мы, республиканцы, чтим умерших и разговариваем с ними, чтобы научиться жить. Обитатели Небесной республики — это такие существа, с которыми мы запросто могли бы дружить; могли бы подражать им и даже влюбляться в них; могли бы обрадоваться, если бы нам сказали, что мы на них похожи. Одним словом, они — такие же, как мы.

Следующая важнейшая особенность Небесной республики заключается в том, что происходящие там события имеют значение, а от поступков персонажей что-то зависит.

Но для кого они имеют значение? И что именно от них зависит? Бога, который не упускал из виду даже смерти воробья, больше нет. Так что для него это все значения не имеет. На мой взгляд, важно то, что поступки персонажей имеют значение для них самих. Республика — это такое место, в котором вы можете что-то менять; как открыл для себя мистер Полли в романе Уэллса, «если окружающий мир тебе не нравится, его можно изменить».

Сегодня я буду говорить в основном о книгах, которые читают дети, а обстоятельства, описанные в таких книгах, не всегда соответствуют тем, в которые попадают взрослые люди, но это лишь вопрос масштаба. Важно лишь то, как герои ведут себя перед лицом своих проблем и какой подход к решению этих проблем отстаивает книга.

Хорошим примером послужат две книги об Эмиле Тышбайне, которые Эрих Кестнер написал в тридцатые годы, — «Эмиль и сыщики» и ее продолжение «Эмиль и трое близнецов». В первый книге юный Эмиль отправляется из маленького городка Нойштадта в Берлин, в гости к родственникам. В поезде он засыпает, а проснувшись, видит, что его обокрали: кто-то стащил деньги, которые овдовевшая мать Эмиля передала его бабушке. Денег было не так много — персонажи отнюдь не богачи, но тем хуже: они не могут позволить себе потерять даже небольшую сумму. И Эмиль чувствует, что на его плечи легла ужасная ответственность.

Но, добравшись до города, он быстро находит помощь. Он знакомится с другими ребятами, совместными усилиями они выслеживают и разоблачают вора, и все заканчивается хорошо. Деньги удается вернуть. Республиканская идея заключается в том, что ребята решают проблему самостоятельно и при помощи самых обычных человеческих качеств и средств: находчивости, сообразительности, решимости и, не в последнюю очередь, доступа к телефону.

В следующей книге Эмиль старается смириться с тем, что его овдовевшая мать собирается снова выйти замуж. Потенциальный отчим, господин Йешке, Эмилю нравится, но, как известно любому сироте, не в этом дело. Эмиль предпочел бы жить с матерью только вдвоем. Но он ей об этом не говорит. В замечательном отрывке, к сожалению слишком длинном, чтобы процитировать его полностью, Эмиль обсуждает все последствия маминого решения с бабушкой, и та объясняет ему, что мама на самом деле полностью разделяет его чувства. Она тоже предпочла бы остаться вдвоем с Эмилем, но в отличие от него она думает о будущем: ведь рано или поздно Эмиль вырастет и уйдет из дому, а между тем господин Йешке — хороший человек. Выслушав бабушку, Эмиль в отчаянии восклицает: «Я не знаю, что мне делать!»

— Что тебе делать? Есть два пути, мой мальчик. Либо ты, вернувшись домой, попросишь ее не выходить замуж. Вы кинетесь друг другу в объятия, и с этим делом будет покончено раз и навсегда.

— Либо?

— Либо ты ей ни слова не скажешь! И до самой смерти будешь скрывать от нее свои чувства! И не будешь ходить с видом жертвы! Что выбрать, ты можешь решить только сам[99].

Эмиль выбирает правильный путь, потому что Эмиль — герой республики, такого места, где дети растут и учатся быть взрослыми, а бодрость духа и отвага многое меняют.

Еще одна книга, которую я обожаю по тем же причинам, — «Малыш Тим и храбрый капитан» Эдварда Ардиццоне. Тим сбежал из дому и ушел в море. Все идет замечательно, пока не поднимается шторм. Корабль начинает тонуть. Тим и капитан стоят на мостике.

— Ну-ну, — сказал капитан, — хватит плакать. Ты же храбрый мальчик. Да, скоро мы отправимся в сундук к Морскому дьяволу, но слезами делу не поможешь.

Тим вытер слезы и постарался не слишком бояться. С капитаном он был готов отправиться куда угодно, хоть бы и к Морскому дьяволу в сундук.

Они стояли, держась за руки, и ждали конца.

«Малыш Тим» — иллюстрированная книжка для маленьких, поэтому вполне естественно, что уже на следующей странице появляется спасательная шлюпка; но Тим и капитан об этом еще не знают, когда стоят на мостике и держатся за руки в ожидании конца. Стать гражданином Небесной республики можно в любом возрасте.

Итак, этот смысл, в котором мы нуждаемся, эта связь со Вселенной в целом, это ощущение того, что мы принадлежим чему-то большему и что-то значим, проистекают отчасти из тех нравственных и социальных принципов, которые должна воплощать в себе Небесная республика. Граждане Республики связаны друг с другом нравственными узами. На нас лежит ответственность перед другими людьми, а на них — перед нами. Мы не какие-то изолированные существа, сосредоточенные только на самих себе, — мы живем в обществе себе подобных.

Но отчасти это чувство осмысленности и принадлежности к чему-то большему возникает еще и потому, что мы осознаем свою связь с природой и окружающим миром, а не только с другими людьми. Итак, Небесной республике присуще еще одно качество: она помогает понять, что этот мир — реальный мир, в котором мы живем, — бесконечно прекрасен, наполнен такой упоительной красотой, что стоит увидеть его однажды по-настоящему, и мы уже никогда не захотим ничего другого. Мы поймем, что эта земля и есть наша истинная родина. Как сказал Уильям Блейк, один из отцов-основателей Небесной республики: «Если б расчищены были врата восприятия, всякое предстало бы человеку как оно есть — бесконечным».

Что бы там ни говорил Олдос Хаксли, «расчистить двери восприятия» можно безо всяких наркотиков. Нередко для этого достаточно лишь отступить на шаг от привычной точки зрения. В одной из сказок Туве Янссон (а они, на мой взгляд, относятся к числу важнейших республиканских книг) маленькое существо, которому еще только предстоит стать Муми-папой, бежит из дома подкидышей и отправляется исследовать огромный мир. «У меня не было ничего своего, — вспоминает он впоследствии. — Я ничего не знал, но много во что верил. Я еще не обзавелся никакими привычками. И до чего же я был счастлив!»

И снова Блейк:

Откуда знать тебе в своей темнице чувств, что в каждой птице,

В небе круг чертящей, — скрыт бесконечный Мир Блаженства?

Дух этого бесконечного Мира Блаженства удавалось уловить и многим другим писателям, не столь значительным, как Блейк. Вот, например, Дэнис Уоткинс-Питчфорд, писавший под псевдонимом «Би-Би»; некоторые читатели старшего поколения наверняка помнят его книги о Серых человечках[100]. Би-Би принадлежит к той же традиции авторов, наблюдавших и описывавших природу, к которой относятся, на мой взгляд, и Гилберт Уайт из Селборна, и Дороти Вордсворт. Слог Би-Би не назовешь особо изящным, но в своем романе «Брендонский лес» (1944) ему удается передать то самое блаженство, о котором говорит Блейк. Трое братьев — Робин, Джон и Гарольд — сбегают из дому в лес и проводят там, в дикой природе, почти целый год. Вот чем занимается в лесу пятнадцатилетний Робин, когда остается один:

Временами он набредал на какое-нибудь особенно красивое дерево — дуб или березу. Тогда он садился перед деревом на землю и принимался пожирать его глазами, точь-в-точь как тогда, когда ходил к Слепому пруду полюбоваться на воду и плавающие листья. В березах было что-то необыкновенно притягательное — эта белая кора, цветом и на ощупь как телячья кожа… А иногда гладкий ствол, такой мягкий под пальцами, вспыхивал золотыми бликами ‹…› Или же его вниманием завладевал очередной дуб, голый, изможденный, открытый всем ветрам ‹…› Робин слушал, как зимний ветер тихонько шипит в хитросплетениях ветвей и как ветви поют под его порывами, точно электрические провода. ‹…› А если приложить ухо к гостеприимному серому стволу, то песня эта становилась во много раз громче: все дерево начинало пульсировать, словно под грубой корой его билось настоящее сердце.

«Все у Платона, все у Платона»? Полная чушь!

В крайнем своем проявлении этот восторг перед физическим миром может доходить до экстатического отождествления с самой природой. Вот стихотворение Эмили Бронте:

Ветра неистовство, вереск в смятенье,

Лунная, звездная полночь горит;

Тьмы и рассеянных светов сближенье,

Взлеты Земли и небес нисхожденье;

Дух покидает свое заточенье —

Путы срывает, оковы крушит[101].

Должно быть, это состояние ума было хорошо знакомо Ван Гогу, который написал кипарисы, подобные зеленым языкам пламени, на фоне неба, пылающего вихрями звезд. Задача не только в том, чтобы выявить истоки этого состояния с точки зрения психологии, или описать его в формальных искусствоведческих терминах, или проанализировать его социальные последствия в терминах политологии. Задача в том, чтобы разделить его с другими. А для этого прежде всего необходимо признать, что сила этого чувства, это ощущение взаимосвязанности всего сущего — не иллюзия. Это правда. Мир действительно таков; Небесная республика действительно такова. Эмили Бронте ничего не выдумывала: она писала о том, что видела. И этот вереск, волнующийся на ветру, и эти кипарисы и звездная ночь — все они сродни тому, о чем говорит поэт и визионер Томас Траэрн:

Ты не насладишься этим миром сполна, доколе море не потечет по твоим венам, доколе ты не облечешься небесами, и не увенчаешь звездами главу свою, и не ощутишь, что весь этот мир — по праву твой, и только твой.

И не забывайте, что речь идет об этом море, об этом вереске, об этих кипарисах — одним словом, об этом мире; не о каком-то далеком и нездешнем Царстве, а о нашей Республике.

До сих пор я говорил о тех проявлениях Небесной республики, какие приходили мне на ум, не пытаясь расположить их в каком-либо определенном порядке. Но все это лишь проблески, лишь окошки, открывающиеся наугад — то там, то сям. А нам необходимо нечто более связное и последовательное. Нам нужна история; нам нужен миф. («Вы полагаете, будто мы можем обойтись без мифа, но мы так жить не можем».) Детали на этом этапе неважны; сейчас меня интересует только функция мифа — только ответ на вопрос, какую задачу должна решать история, лежащая в основе наших представлений о Небесной республике.

Во-первых, эта история должна делать то же самое, что делают нарративы традиционных религий, — она должна объяснять. Она должна рассказывать о том, как возник этот мир, что мы здесь делаем и почему все устроено именно так. Она должна удовлетворять голод нашего «Почему?» Почему существует мир? Почему мы здесь?

Разумеется, это «Почему?» подразумевает два разных вопроса — о причинах и о целях. Первый звучит так: «Что привело нас сюда?» А второй: «В чем наше предназначение?» Один, можно сказать, обращен в прошлое, а второй — в будущее.

И отвечая на первый из двух этих вопросов, республиканский миф должен принять весь груз неопровержимых свидетельств в пользу эволюции и естественного отбора. В республике нет места божественному творцу. Не исключено, что неодарвинисты совершенно правы: мы появились случайно и сложись обстоятельства по-иному — нас бы не было. В нашем появлении не было никакого замысла. Но здесь настало время вернуться к закладке, которую я положил чуть раньше, описывая достаточно убедительную — с моей точки зрения — картину человеческой эволюции. Биологические процессы слепы и автоматичны: это не какой-то последовательный подъем по ступеням наших отмирающих «я»; не какое-то осмысленное движение к цели.

Ну так вот, я полагаю, республиканский ответ будет таким: что было, то осталось в прошлом, но мы живем сейчас, в настоящем. Мы наделены сознанием и осознаем это. Возможно, к этому привела всего лишь серия случайностей, но теперь, обретя сознание, мы должны сами принять ответственность за свою судьбу. Теперь мы здесь, теперь мы осознаем себя, и теперь от нас многое зависит. С нашим появлением все изменилось.

Итак, миф Небесной республики должен отвечать и на вопрос, откуда мы пришли (держась при этом известных нам фактов биологии, физики и истории), и на вопрос о том, в чем заключается наше истинное предназначение. Наше предназначение — понимать и помогать понять другим, исследовать, строить предположения, воображать и так далее; одним словом, увеличивать количество сознания во Вселенной. И это предназначение несет в себе моральную нагрузку. Оно подразумевает, что оставаться в невежестве и поощрять глупость — это нехорошо и неправильно.

Коль скоро мы заговорили о морали, то перед нами встает следующая задача, которую должен выполнять республиканский миф. Он должен предоставить нам некую систему координат, отвечающую на вопрос, почему одни вещи хороши, а другие — нет. Заявлять, что «Х — хорошо, а Y — плохо, потому что так сказал Бог», — бессмысленно: Царь Небесный умер, и для вольных жителей Республики такие заявления не имеют веса. Разумеется, республиканский миф должен иметь дело с реальными людьми и признавать, что человек способен пасть в такие бездны подлости и злобы, проникнуть в которые не под силу даже самому живому воображению. Но возлагать за это ответственность на какого-то кукольного демона, называя его Сатаной, совершенно бесполезно: Сатана тоже умер.

Если при виде зла нас охватывает такое отчаяние, что мы не находим в себе сил объяснить его ничем, кроме вмешательства некой посторонней, нечеловеческой темной силы, то на этом все рассуждения о Республике можно закрыть и вернуться обратно в Царство. На самом деле вся ответственность лежит на нас. Истоки добра и зла — в самом человеке. И республиканский миф должен это учитывать, не впадая в другую крайность — то есть не заявляя, будто человек по природе своей ничтожен, жалок и не способен на отвагу, доброту и надежду.

Но помимо традиционного разделения качеств на хорошие и плохие (а на протяжении человеческой истории особых разногласий по этому вопросу не возникало: лживость — это плохо, а правдивость — хорошо; эгоизм — это плохо, а щедрость — хорошо, и так далее) следует подчеркнуть еще одну важную составляющую республиканской морали. Мы должны ясно и твердо заявить, что любой поступок, направленный на ограничение понимания и подавление знаний, определенно плох. Мы не всегда это понимали; это сравнительно новое достижение человечества, которым мы обязаны таким великим республиканцам, как Галилей, Мильтон и им подобные. И мы должны бережно хранить, поливать и удобрять росток этого понимания, чтобы он окреп и разросся. То, что мешает нам познавать мир и поддерживает заблуждения и глупость, — плохо; то, что расширяет и углубляет наши знания, — хорошо.

Христианский рай предназначался для тех, кто уже умер и кто при жизни поступал так, как ему велели. Но если Небесная республика находится здесь, на земле, и мы живем в ней уже сейчас, что же случится с нами, когда мы умрем? Неужели на этом для нас все кончится? Принять это нелегко; многим кажется, что это вообще самое трудное из всего, что необходимо принять. Следовательно, наш миф должен говорить о смерти настолько правдиво, насколько это возможно с учетом известных фактов, но при этом выполнять и функцию христианского мифа, то есть давать нам какую-то надежду. Наш миф должен каким-то образом помочь нам принять смерть, когда она придет, — увидеть, что она означает, и смириться с этим, а не отгораживаться от нее в ужасе, но и не пытаться убедить себя, что это что-то вроде школьных каникул. Без этого мы не можем жить; без этого мы не сможем и умереть спокойно.

Миф нам нужен потому, что никто не примет какую-то идею на том лишь основании, что она достаточно разумна. Те же христиане, к примеру, всегда понимали, насколько важна эмоциональная, образная вовлеченность. Понятие акта веры как «прыжка в неизвестность» в точности описывает это явление. Нас привлекают не что иное, как сам прыжок и сопряженное с ним чувство риска. Если мы призовем людей верить в республику только потому, что она разумнее или осмысленнее других вариантов, то такая республика окажется донельзя унылым местом и не продержится долго. А для «прыжка в неизвестность» нужно нечто такое, что пробуждает эмоциональный отклик. Нужен миф, нужна увлекательная история. Если бы Библия была просто сборником законов и логических выкладок, едва ли она оказала бы такое мощное и стойкое влияние на многие поколения. Пленять умы и сердца ей удавалось только потому, что она рассказывает истории.

Итак, если мы хотим представить себе Небесную республику, то описания ее следует искать именно в мире историй. И как я уже сказал (а потому не буду сейчас подробно на этом останавливаться), такие описания непременно найдутся в современных книгах, которые читают дети. Один из примеров тому — книга Питера Дикинсона «Родня» (1998). В ней излагается миф о происхождении человечества, выполняющий многие из тех функций, которые я перечислил выше.

Я уже сказал почти все, что хотел, но добавлю еще небольшое предупреждение. Миф, о котором я говорю, и все эти проблески Небесной республики, которые я стараюсь выявить, — это не роскошь. Это не просто какая-то интеллектуальная игрушка для пресыщенных умов, которой можно позабавиться с полчаса и забыть. Тем, кто не понимает, что к Республике следует отнестись со всей серьезностью, стоит припомнить, что на свете полным-полно людей, которые со всей серьезностью относятся к Царству. Фундаменталистская религия — одна из самых больших опасностей, угрожающих нам сейчас, в начале третьего тысячелетия (таких, как деградация окружающей среды, рост антидемократических корпораций, запасы устаревшего ядерного оружия и так далее).

Отлив моря Веры, о котором писал Мэтью Арнольд, сменяется приливом, и прилив этот несет с собой всевозможных чудовищ: от христианских консерваторов в США до афганских талибов или так называемого Исламского государства. Все эти люди — слуги Царя, мечтающие распространить Царство на весь мир. И те из нас, кто верит в Республику, не могут позволить себе легкомыслия, потому что борьба нам предстоит нелегкая.

Но в заключение я хочу еще раз вернуться к детской литературе — основному предмету моего сегодняшнего выступления. К литературе, или к… В общем, как бы вы его ни назвали, но я хочу напомнить вам один детский стишок. Если у Небесной республики когда-нибудь возникнет нужда в гимне, то ничего лучше этого я и представить не могу:

Мальчишки, девчонки,

Гулять идем!

Светло на улице,

Как днем.

Это такая республика, в которой мы не боимся дать волю воображению. И даже если в какой-то момент все перевернется вверх тормашками и вывернется наизнанку — ничего страшного!

Оставь свой ужин,

Оставь кровать —

Айда на улицу

Гулять!

Гулять не на какой-нибудь частной детской площадке с охраной, пропускающей только избранных, и не в парке, закрывающем ворота еще до восхода луны, а на улице — самом обычном месте, доступном всем и каждому.

С гиком и свистом

Во двор выходи,

А если ты хмуришься —

Дома сиди.

Подобно Эмилю, мы должны сохранять бодрость духа, а не «ходить с видом жертвы». Иногда это бывает нелегко, но добрая воля — не роскошь: это абсолютная необходимость. Это нравственный императив.

Вверх по стремянке,

Вниз по стене.

Славно мы будем

Играть при луне![102]

Нам это можно — и нам это по силам. Вот именно так все и происходит в Небесной республике: мы позаботимся о себе сами и без ужина не останемся. Молока и муки для славного пудинга хватит на всех. А потом мы все вместе пойдем гулять на улицу — и будем играть при луне, пока нас не сморит сон.

Эта лекция была прочитана в марте 2000 года. Печатный вариант был опубликован в журнале The Horn Book Magazine 1 ноября 2001 года.

Ситуация с Уильямом Мейном вызывает те же вопросы, что и посмертный скандал вокруг Эрика Гилла. Можем ли мы наслаждаться произведениями литературы или искусства, создатель которых виновен в сексуальной эксплуатации детей? На мой взгляд, можем, но осведомленность о подоплеке этих произведений отразится на нашем восприятии и сделает его более сложным. Единожды узнав правду, мы уже не сможем от нее отвернуться. И мы не должны ее забывать. Это факт — и это часть нашего багажа знаний.

Об авторе и издателе

Филип Пулман — один из самых знаменитых писателей современности. Более всего он известен как автор трилогии «Темные начала» («Северное сияние», «Чудесный нож» и «Янтарный телескоп»), вошедшей в число ста лучших романов всех времен по рейтингу журнала Newsweek. Пулман — лауреат многих престижных премий, в том числе Медали Карнеги за «Северное сияние» (признанное лучшей детской книгой за последние семьдесят лет по результатам читательского голосования), Премии Уайтберда (ныне премия «Коста») за «Янтарный телескоп» и Премии памяти Астрид Линдгрен за общий вклад в детскую литературу. Действие «Книги Пыли» — первого тома новой долгожданной трилогии, вышедшего в 2017 году, — происходит во вселенной «Темных начал».

Филип Пулман живет в Оксфорде (Англия). Чтобы узнать больше, посетите его вебсайт www.philip-pullman.com или подпишитесь на его Твиттер @PhilipPullman.

Саймон Мейсон пишет книги для детей и взрослых. Первая его книга для взрослых удостоилась Премии Бетти Траск за лучший дебютный роман, а первый молодежный роман, «Лунный пирог», вошел в шорт-лист премии «Гардиан» в номинации «Детская художественная литература». Первый детективный роман Мейсона про Гарви Смита вошел в шорт-лист Премии Коста за лучшую детскую книгу, а второй удостоился звания лучшего детективного романа для подростков на Краймфесте 2017 года. Саймон Мейсон живет в Оксфорде (Англия).

Благодарности

От автора

Спасибо всем организациям, которые приглашали меня выступить с лекциями или речами: благодаря им появились на свет многие эссе, вошедшие в эту книгу. И спасибо издателям газет, журналов и книг, в которых были впервые опубликованы другие мои статьи и предисловия. Особую благодарность я хочу выразить Дэвиду Фиклингу, который так убедительно настаивал, что все эти статьи и речи нужно представить широкой публике еще раз: без него я бы и пальцем не шевельнул, чтобы разыскать их. И еще — Саймону Мейсону с его мастерством, тактом и трудолюбием: после него материалы, составившие эту книгу, стали гораздо лучше (многие из них первоначально были совершенно «сырыми»). Его работа — превосходный образец качественной и ненавязчивой редактуры. И как всегда, я пользуюсь случаем сказать спасибо моим читателям, а также издателям, книготорговцам, библиотекарям и учителям, все эти годы доносившим мои книги до читателей.

От издателя

Каждая книга — плод совместных усилий множества людей. Эта книга появилась на свет благодаря Лоренсу Денмарку из компании «Уэбб и Уэбб», дизайнеру обложки и разработчику макета; Несс Вуд, автору общей концепции; Джону Лоуренсу, создавшему иллюстрации для обложки; редактору Сью Кук и корректору Джулии Брюс; Джейн Смит, которая вела переговоры по авторским правам на репродукции, и Конни Робертсон, договорившейся о правах на использование текстов; Кристин Шатллуорт, составившей алфавитный указатель; Полу Даффилду, сканировавшему и обрабатывавшему изображения; Элисон Гэтсби, руководившей предпечатной подготовкой, и Рейчел Вудфорд, техническому директору. Особую благодарность я хочу выразить Энтони Хинтону, ответственному редактору, который координировал работу всех этих специалистов, решая все проблемы, возникавшие по ходу дела, и благополучно довел книгу до воплощения в полном соответствии с издательским планом. Также хочу сказать спасибо Дэвиду Филдингу, который от начала и до конца работал духом-покровителем этой книги. Но прежде всего спасибо Филипу — за сами эссе, из которых сложилась книга, и за возможность поработать над этими материалами вместе с ним. Это было необыкновенно приятно и увлекательно.

Разрешения

Мы очень благодарны всем издателям Филипа Пулмана, в том числе Scholastic, Penguin Random House, Canongate и Oxford University Press, за любезное разрешение воспроизвести в этом сборнике текстовые отрывки и иллюстрации из его работ.

Также мы выражаем признательность следующим правообладателям за любезное разрешение использовать в этом сборнике материалы, защищенные авторским правом.

Волшебные ковры

Леон Гарфилд, отрывок из «Сада наслаждений» (Kestrel, 1976), с разрешения The Estate of Leon Garfield c/o Johnson & Alcock Ltd.

Как сочинить историю

Роберт Фрост, строки из стихотворения «Неизбранный путь», опубликованного в сборнике «Избранные стихотворения Роберта Фроста» под редакцией Эдварда Коннери Латема (Vintage, 2013), с разрешения The Random House Group Ltd.

Марк Тернер, отрывок из главы «Образные схемы» в составе книги «Литературное мышление: истоки мысли и языка» (OUP, 1998), с разрешения Oxford University Press.

П. Г. Вудхаус, отрывок из повести «Тетки — не джентльмены» (Barrie & Jenkins, 1974), авторские права © P. G. Wodehouse 1974, с разрешения the Estate of P. G. Wodehouse c/o Rogers, Coleridge & White Ltd, 20 Powis Mews, London W11 1JN.

Генрих фон Клейст

Генрих фон Клейст, статья «О театре марионеток» из сборника «С хлеба на воду и другие эссе», с предисловием и в переводе Идриса Перри (Carcanet, 1981), с разрешения Carcanet Press Ltd.

Потерянный рай

Гравюра Майкла Берджесса по рисунку Джона Баптиста де Медины, иллюстрация к двенадцатой книге «Потерянного рая», репродукция публикуется с любезного разрешения Master and Fellows of Christ’s College, Cambridge.

Рождение Вселенной

Джордж Оруэлл, отрывок из романа «Скотный двор» (Penguin Classics, 2000), авторские права © George Orwell 1945, с разрешения Билла Гамильтона как распорядителя литературного наследия the Estate of the Late Sonia Brownell Orwell, c/o A M Heath & Co Ltd.

Тропа через лес

Модель мулефа © Эрик Дюбуа (Eric Dubois).

Роберт Фрост, строки из стихотворения «Неизбранный путь», опубликованного в сборнике «Избранные стихотворения Роберта Фроста» под редакцией Эдварда Коннери Латема (Vintage, 2013), с разрешения The Random House Group Ltd.

Детская литература без границ

Ричмал Кромптон, отрывок из повести «И по-прежнему Уильям» (5-я книга из серии об Уильяме, Macmillan Children’s Books, 2016), авторские права © Richmal Crompton 1925, с разрешения United Agents LLP от имени Кэтрин Масси (Catherine Massey) и Эдварда Эшби (Edward Ashbee).

Напишем это красным

Питер Богданович (ред.), «Кто, черт возьми, это сделал?» (Knopf, 1997), авторские права © 1997 Ivy Moon Company, отрывки из разговоров с Алланом Дуаном, Фрицем Лангом и Говардом Хоуксом, с разрешения Alfred A. Knopf, опубликовано Knopf Doubleday Publishing Group, филиал издательства Penguin Random House LLC. Все права защищены.

Леон Гарфилд, отрывок из «Сада наслаждений» (Kestrel, 1976), с разрешения the Estate of Leon Garfield c/o Johnson & Alcock Ltd.

Джанни Хоукер, отрывок из «Природы зверя» (Walker, 1996), авторские права © Janni Howker 1985, с разрешения Walker Books Ltd, London SE11 5HJ, www.walker.co.uk.

Генрих фон Клейст, статья «О театре марионеток» из сборника «С хлеба на воду и другие эссе», с предисловием и в переводе Идриса Перри (Carcanet, 1981), с разрешения Carcanet Press Ltd.

Чарльз Розен, отрывки из статьи «Великий изобретатель» — рецензии на книгу Лоренса Дрейфуса «Бах и модели сочинительства», The New York Review of Books, 9 Oct 1997, с разрешения The New York Review of Books.

Уоллес Стивенс, строки из стихотворения «Рассказ банки», опубликованного в «Избранных стихотворениях Уоллеса Стивенса» (Faber, 2006), с разрешения Faber & Faber Ltd.

Эпосы

Джейн Смайли, отрывок из предисловия к «Исландским сагам» (Penguin, 2001). Авторские права на предисловие © Jane Smiley 2000, с разрешения Penguin Books Ltd.

Прозрачно, как вода

Джеймс Меррил, отрывок из «Книги Эфраима» в составе поэмы «Переменчивый свет над Сандовером» (Atheneum, 1980), авторские права © James Merrill 1980, 1982, с разрешения Alfred A. Knopf, опубликовано Knopf Doubleday Publishing Group, филиал издательства Penguin Random House LLC. Все права защищены.

Бар в Фоли-Бержер

«Бар в Фоли-Бержер» Эдуарда Мане — Alamy / Archivart / Edou-ard Manet / Bar at Folie-Bergère 1882. (Также относится к иллюстрации на цветной вклейке.)

Уильям Фредерик Йимз, «Когда ты в последний раз видел отца?» — And When Did You Last See Your Father? (цветная литография), Yeames, William Frederick (1835–1918) / Частная коллекция / Bridgeman Images. (Также относится к иллюстрации на цветной вклейке.)

Уоллес Стивенс, строки из стихотворения «Человек с синей гитарой», опубликованного в «Избранных стихотворениях Уоллеса Стивенса» (Faber, 2006), с разрешения Faber & Faber Ltd.

Poco a Poco

«Молочница» Яна Вермеера — Johannes Vermeer / Milkmaid 1657–1658 / Google Art Project / Rijksmuseum.

Карикатура Уоллеса Моргана для журнала «Нью-Йоркер» — Wallace Morgan, The New Yorker Collection / The Cartoon Bank.

«Рождественский гимн» Чарльза Аддамса — 1946, Charles Addams, Renewed 1973, с разрешения Tee and Charles Addams Foundation.

Серия фотографий Эдварда Мейбриджа, фиксирующая различные фазы движения — Getty / Eadweard Muybridge.

«Пир Валтасара» Рембрандта — Belshazzar’s Feast, ок. 1636–1638 (масло, холст), Rembrandt Harmensz. Van Rijn (1606–1669) / National Gallery, London, UK / Bridgeman Images. (Также относится к иллюстрации на цветной вклейке.)

Деталь картины Франсиско Гойи «Насильно околдованный» — Alamy / Artepics / Francisco de Goya The Bewitched Man 1798.

«Крещение Христа» Пьеро делла Франчески — Alamy / FineArt / Piero della Francesca / Baptism of Christ 1450. (Также относится к иллюстрации на цветной вклейке.)

«Эмблема месяца мая» Джорджа Уитера — Internet Archive / University of Illinois at Urbana-Champaign / Цифровая копия: дополнительные права не требуются.

«Аллегория Грамматики» Лорана де ла Ира — Alamy / Painting / Laurent De la Hyre / Allegorical Figure of Grammar 1650.

«Источник» Жана Огюста Доминика Энгра — The Source, 1856 (масло, холст), Ingres, Jean Auguste Dominique (1780–1867) / Musee d’Orsay, Paris, France / Bridgeman Images.

Деталь картины Яна Вермеера «Молочница» — Johannes Vermeer / Milkmaid 1657–1658 / Google Art Project / Rijksmuseum.

Т. С. Элиот, строки из поэмы «Бесплодная земля», «Избранные стихотворения, 1909–1962» (Faber, 1974), с разрешения Faber & Faber Ltd.

Классический тон

Обложка первого британского издания книги «Том и полночный сад» — Philippa Pearce, с разрешения Oxford University Press.

Т. С. Элиот, строки из поэмы «Четыре квартета: Бернт Нортон», «Избранные стихотворения», 1909–1962 (Faber, 1974), с разрешения Faber & Faber Ltd.

Филиппа Пирс, отрывки из книги «Том и полночный сад» (OUP, 2000), авторские права © Oxford University Press 1958, с разрешения Oxford University Press.

Чтение в Пограничье

«Выздоравливающая» Гвен Джон — The Precious Book, ок. 1916–1926 (масло, холст на панели), John, Gwen (1876–1939) / Частная коллекция / Photo © Christie’s Images / Bridgeman Images. (Также относится к иллюстрации на цветной вклейке.)

«Читающий мужчина в саду» Оноре-Викторена Домье — The Metropolitan Museum of Art, New York / Art Resource / Scala /Honoré-Victorin Daumier 1866.

«Гостиная» Бальтюса — Balthus, Le salon («Гостиная»), 1942, масло, холст. Цифровая копия — The Museum of Modern Art, New York / Scala, Florence, 114,8 × 146,9 см.

«Учимся читать и писать» Дэна Шу — Ashmolean Museum, University of Oxford / Deng Shu.

«Странник над морем тумана» Каспара Давида Фридриха — Alamy / Pictorial Press Ltd / Caspar David Friedrich 1818.

Обложка книги «Сад наслаждений», иллюстрация Фрица Вегнера — Viking Press / PenguinRandomHouse / Leon Garfield 1976. (Также относится к иллюстрации на цветной вклейке.)

Иллюстрация Артура Рэнсома из книги «Пикты и мученики» — Из книги «Пикты и мученики: никто вас тут не ждал», впервые опубликованной издательством Jonathan Cape. Репродукция публикуется с разрешения Random House Group Ltd, а в США — с разрешения David R. Godine Inc. ©Arthur Ransome 1943.

Иллюстрация Туве Янссон из книги «Мемуары Муми-папы» — © Tove Jansson, 1968, Moomin Characters™.

Иллюстрация Ричарда Кеннеди из книги «Сто миллионов франков» — Penguin Random House от имени Paul Berna / Illustration от имени Рейчел Ансари (Rachel Ansari), дочери и правопреемницы Ричарда Кеннеди.

Иллюстрация из первого французского издания книги Le Cheval Sans Tête «Лошадь без головы») — Bodley Head / Illustrator Pierre Dehay / Penguin Random House.

Иллюстрация Би-Би из книги «Серые человечки» — David Higham / BB (Denys Watkins-Pitchford) / Oxford University Press.

«Руперт кланяется королю» из комиксов Альфреда Бестолла — Rupert Bear / Alfred Bestall /Classic media, ныне NBC Universal / DreamWorks group & Express Newspapers (Также относится к иллюстрации на цветной вклейке.)

Иллюстрация Томаса Генри из книги «И снова Уильям» — William Again / Richmal Crompton / Illustration by Thomas Henry / Published by George Newnes Ltd.

«Пони-Шапочка бегала с огромным кофейником от одного к другому и разливала какао» Вальтера Трира — Atrium Verlag, Zurich 1935 / Walter Trier.

«Репортеры засыпали Эмиля вопросами» Вальтера Трира — Atrium Verlag, Zurich 1935 / Walter Trier.

«Лира» Питера Бейли для Folio Society — Иллюстрация из издания «Северного сияния» The Folio Society © Peter Bailey 2008. www.foliosociety.com.

«Лира знакомится с алетиометром» Питера Бейли для Folio Society — Иллюстрация из издания «Северного сияния» The Folio Society © Peter Bailey 2008. www.foliosociety.com.

Леон Гарфилд, отрывок из «Сада наслаждений» (Kestrel, 1976), с разрешения the Estate of Leon Garfield c/o Johnson & Alcock Ltd.

Оливер Твист

«Оливер просит добавки» Джорджа Крукшенка — Alamy / Lebrecht Music and Arts Photo Library / Illustration by George Cruikshank.

«Феджин в камере смертников» Джорджа Крукшенка — Alamy /ART Collection / Illustration by George Cruikshank.

«Сайкс пытается убить свою собаку» Джорджа Крукшенка — Alamy / Bookworm Classics / Illustration by George Cruikshank.

Маус

Отрывок из книги «Маус: рассказ выжившего» Арта Шпигельмана — «Полное собрание Мауса» Арта Шпигельмана (Penguin Books, 2003). Авторские права © Art Spiegelman 1973, 1980, 1981, 1982, 1983, 1984, 1985, 1986, 1989, 1990, 1991. Все права защищены.

Отрывки из «Полного собрания Мауса» Арта Шпигельмана (Penguin Books, 2003). Авторские права © Art Spiegelman 1973, 1980, 1981, 1982, 1983, 1984, 1985, 1986, 1989, 1990, 1991. Все права защищены.

Гомер, строки из «Илиады» в переводе Роберта Фаглса (Penguin, 1999), авторские права на перевод © Robert Fagles 1990, с разрешения Viking Books, отпечатано Penguin Publishing Group, филиалом Penguin Random House LLC. Все права защищены.

Таланты и добродетели

Фотография могилы Софии Годдард © David White Photography / www.davidwhitephotography.co.uk.

Азар Нафиси, отрывки из книги «Лолита в Тегеране» (Penguin, 2015), авторские права © Azar Nafisi 2003, с разрешения I B Tauris и Company Ltd via PLSclear.

Джонатан Роуз, отрывок из книги «Интеллектуальная жизнь британского рабочего класса» (Yale University Press, 2001), авторские права © Jonathan Rose 2001, с разрешения Yale Representation Ltd.

Бог и Пыль

Уильям Мейн, отрывок из книги «Полуночная ярмарка» (Hodder Children’s Books, 1997), авторские права © William Mayne 1997, с разрешения David Higham Associates.

Небесная республика

Эдвард Ардиццоне, отрывок из книги «Малыш Тим и храбрый капитан» (Frances Lincoln, 2006), впервые опубликованной Oxford University Press в 1936 г., с разрешения Frances Lincoln Ltd, отпечатано Quarto Group.

Эрих Кестер, отрывок из книги «Эмиль и трое близнецов» в переводе Сайруса Брукса (Vintage Classics, 2012), авторские права © Erich Kästner 1935, авторские права на перевод © Cyrus Brooks 1935, с разрешения A M Heath & Co Ltd.

Иэн Марк, отрывок из сказки «Кто-кто-кто у нас хороший мальчик?», авторские права © Jan Mark 1981, из книги «Черное и белое» (Viking, 1991), с разрешения David Higham Associates.

Би-Би (Дэнис Уоткинс-Питчфорд), отрывок из романа «Брендонский лес» (Jane Nissen Books / Penguin, 2000), авторские права © Denys Watkins Pitchford 1944, с разрешения David Higham Associates.

Мы приложили все возможные усилия для выявления правообладателей и постарались связаться со всеми. В случае возможных упущений или ошибок издатель обязуется внести поправки при первой же возможности.

Иллюстрации

Эдуард Мане, «Бар в Фоли-Бержер»

Уильям Фредерик Йимз, «Когда ты в последний раз видел отца?»

Харменс ван Рейн Рембрандт, «Пир Валтасара»

Пьеро делла Франческа, «Крещение Христа»

«Том и полночный сад», первое британское издание

Гвен Джон, «Выздоравливающая»

Питер Бейли, «Лира»

Питер Бейли, «Лира знакомится с алетиометром»

Альфред Бестолл, «Руперт кланяется королю»

Примечания

1

«Мало-помалу; шаг за шагом» (исп.).

2

Bookseller — влиятельный британский журнал, посвященный новостям издательского дела. Здесь и далее прим. переводчика.

3

«Давз Пресс» (The Doves Press) — частная типография в Хаммерсмите (Лондон), основанная Томасом Джеймсом Кобден-Сандерсоном и Эмери Уокером и действовавшая в 1900–1917 гг. «Давз» прославилась не только высоким качеством изданий, но и особым шрифтом, который был основан на литерах одной из венецианских типографий конца XV века, но в то же время адаптирован к современному восприятию и не отвлекал от содержания текста.

4

Джон Лоуренс (р. 1933) — выдающийся английский иллюстратор и гравер, лауреат множества премий и создатель иллюстраций более чем к двумстам изданиям. Среди прочего, он проиллюстрировал книги Ф. Пулмана «Оксфорд Лиры» и «Однажды на Севере».

5

Блетчли-парк — поместье в Блетчли (Милтон Кинс, Англия), где в годы Второй мировой войны находилось главное шифровальное подразделение Великобритании.

6

В английском языке эти конструкции имеют одинаковый смысл — быть утомленными / тяготиться чем-то — но вторая вошла в употребление сравнительно недавно (видимо, по аналогии с «tired of», «weary of») и до сих пор считается второсортной для формальной письменной речи.

7

У. Шекспир, «Буря», акт III, сцена 2. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

8

Мидлист — книги, не входящие в число бестселлеров, но приносящие издательству стабильную прибыль. Бэклист — книги, пользующиеся спросом независимо от времени.

9

Здесь и далее книга «Северное сияние» цитируется в переводе В. Голышева. Нумерация страниц приводится по английским изданиям.

10

Отрывок из стихотворения Роберта Фроста «Неизбранный путь», перевод Дмитрия Новика.

11

Начало романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение». В переводе И. С. Маршака первая фраза романа полностью выглядит так: «Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену».

12

Роман «Чудесный нож» здесь и далее цитируется в переводе В. Бабкова.

13

Здесь и далее роман У. Теккерея «Ярмарка тщеславия» цитируется в переводе М. Дьяконова.

14

Здесь и далее роман «Янтарный телескоп» цитируется в переводе В. Бабкова и В. Голышева.

15

На русском языке роман выходил под названием «Отрубленная голова».

16

Более известный перевод этой фразы «Истина где-то рядом» не вполне точен.

17

Строка из поэмы У. Блейка «Иерусалим», пер. Д. Смирнова-Садовского.

18

Сцена из повести П. Г. Вудхауса «Тетки — не джентльмены».

19

Здесь и далее поэма Дж. Мильтона «Потерянный рай» цитируется в переводе А. Штейнберга.

20

Здесь и далее книга У. Блейка «Бракосочетание Неба и Ада» цитируется в переводе С. Степанова.

21

У. Вордсворт, «К Мильтону» (1802), перевод К. Бальмонта.

22

В русском переводе А. Штейнберга это выражение опущено.

23

Состояние физической системы, при котором некоторые существенные для ее характеристики величины не меняются со временем.

24

Перевод Дмитрия Новика.

25

«Богиня из машины» (лат.).

26

В Канаде, США и некоторых других странах первая книга трилогии «Темные начала» вышла под названием «Золотой компас».

27

Перевод Ю. Барабаша.

28

Имеется в виду традиционное факельное шествие, которое студенты оксфордского Колледжа Всех Душ проводят раз в сто лет (как правило, 14 января). Эта традиция, зародившаяся в XVII веке, основана на легенде, согласно которой с места основания колледжа, когда началось строительство, взлетела дикая утка-кряква. Участники шествия поют «Песню кряквы» и несут во главе «Лорда Крякву», восседающего в кресле, а перед «Лордом Кряквой» идет человек с шестом, к которому привязана дикая утка (первоначально это была живая птица, но в 1901 году использовали чучело, а в 2001-м — деревянную утку).

29

Иерихон (Джерико) — исторический пригород Оксфорда, названный в честь библейского города и расположенный на берегу Оксфордского канала, за пределами старой городской стены. В прошлом здесь останавливались на ночлег путники, добравшиеся до Оксфорда поздно вечером, когда городские ворота уже закрывались. Поэтому в Иерихоне появилось много гостиниц, трактиров и лавок. Кроме того, именно здесь находится крупнейшее в мире университетское издательство — Oxford University Press, возникшее на месте старинной книгопечатни, которая действовала с конца с XV века. В начале XIX века в Иерихоне построили крупный сталеплавильный завод под названием «Орел».

30

Южный Парад (Саут-Парейд) и Северный Парад (Норт-Парейд) — торговые улицы в Оксфорде. Первая из них действительно проходит севернее, чем вторая. Этому есть разные исторические объяснения, но, по-видимому, эти две улицы получили свои названия независимо друг друга, когда Саммертаун — ныне северный район Оксфорда, где находится Южный Парад, — был еще самостоятельным городком. Парадиз, Парадайз-стрит (букв. «Райская улица») находится в центральном районе Оксфорда.

31

Р. Л. Стивенсон, «Остров сокровищ», перевод Н. Чуковского.

32

Гомер, «Одиссея», перевод В. Вересаева.

33

Имеется в виду строфа из английской детской песенки «Песня за полпенса»:

Служанка возле замка

Сажала кустик роз,

Примчался дрозд — вертлявый хвост

И откусил ей нос.

(Пер. К. Чуковского)

34

«Мэри, Мэри…» — английская детская песенка, на русском языке известная в таком переводе:

Мэри, Мэри, у нее всё не так как у людей -

В цветнике ее не розы, а ракушки из морей,

А в саду колокола из литого серебра.

И скажите, где ещё видели вы сад,

Чтоб красавицы на грядках вырастали в ряд?

35

Алан Титчмарш (р. 1949) — британский садовник, писатель, журналист и телеведущий.

36

«Сам великий Панджарабан» — одна из шестнадцати иллюстрированных книжек художника Рэндольфа Калдекотта, опубликованная в 1885 году. Автор текста, пользовавшегося широкой популярностью во времена Калдекотта, — Сэмюэл Фут (1775). Строчка бессмыслицы про пикнинни и юбилеев была придумана на пари с актером Чарльзом Маклином, похвалявшимся, что он в состоянии повторить любой текст дословно, услышав его хотя бы раз.

37

В самой гуще событий (лат.)

38

Л. Кэрролл, «Алиса в Стране чудес», перевод Б. Заходера.

39

Британские фигуристы. Их имена внесены в Зал славы фигурного катания.

40

Здесь: «вне и помимо текста» (франц.).

41

«Театр с полуслова» (франц.).

42

Перевод Г. Кружкова.

43

Из исландской «Саги о Хрольве Жердинке и его витязях».

44

Из стихотворения А. Теннисона «Улисс», перевод К. Бальмонта.

45

Из «Книги тысячи и одной ночи», перевод М. Салье.

46

«Вергилиев оракул или Вергилиевы прорицания» (лат.) — традиционное, восходящее еще к II веку н. э., гадание по сборнику цитат из Вергилия.

47

Мало-помалу; шаг за шагом (исп.).

48

Перевод И. Чаромской.

49

«Исток и начало» (лат.).

50

Цитата из стихотворения Т. С. Элиота «Геронтион».

51

Цитата из поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля».

52

Цитата из поэмы А. Поупа «Опыт о критике», перевод А. Субботина.

53

Перевод Ю. Шульца.

54

Здесь и далее поэма «Кубла-хан» цитируется в переводе К. Бальмонта.

55

Здесь и далее «Сказание о Старом Мореходе» цитируется в переводе Н. Гумилева.

56

«Бракосочетание Неба и Ада».

57

Здесь и далее роман Дж. Остин «Эмма» цитируется в переводе М. Кан.

58

Здесь и далее роман Ф. Пирс «Том и полночный сад» цитируется в переводе О. Бухиной. Ниже в квадратных скобках приведен вариант перевода, более близкий к оригиналу.

59

Цитата из романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим», перевод А. Кривцовой и Е. Ланна.

60

С этой фразы начинается цикл романов М. Пруста «В поисках утраченного времени».

61

На русском языке книга выходила под названием «Вверх по Причуди и обратно».

62

Перевод А. Кривцовой.

63

Проявление силы, ловкости или изобретательности (фр.).

64

Гомер, «Илиада», перевод Н. Гнедича.

65

Один из стандартных типов дебатов, где ряд выступающих по очереди пытается завоевать расположение аудитории. Все играют, как будто ораторы сидят на падающем воздушном шаре, и кого-то нужно срочно скинуть, чтобы не погибли все остальные. Каждый оратор должен доказать, что его и то, что он представляет (обычно это известная личность, вымышленный персонаж, профессия, идея и т. д.), скидывать с шара ни в коем случае нельзя.

66

«Сказано Демокритом» (лат.).

67

Перевод А. Ингера.

68

Перевод А. Ингера.

69

Т. е. черной желчи, которая считалась причиной развития меланхолии.

70

Перевод А. Ингера.

71

Перевод А. Ингера.

72

Перевод А. Ингера.

73

Перевод А. Ингера.

74

Перевод А. Ингера.

75

Перевод А. Ингера.

76

Перевод А. Ингера.

77

Перевод А. Ингера.

78

Здесь и далее «Прорицания невинного» цитируются в переводе С. Маршака.

79

Перевод В. Потаповой.

80

Дон Кьюпитт (р. 1934) — британский философ и теолог, профессор Кембриджского университета, автор более сорока монографий. Джерри Фалуэлл (1933–2007) — американский пастор-евангелист фундаменталистского толка, телепроповедник.

81

Цитата из поэмы Блейка «Европа: пророчество», перевод В. Топорова.

82

«Бракосочетание Неба и Ада».

83

«Бракосочетание Неба и Ада».

84

Там же.

85

Там же.

86

«Изречения невинности».

87

Перевод И. Маршака.

88

До тошноты (лат.).

89

«Джерри Спрингер, опера» — мюзикл Ричарда Томаса и Стюарта Ли, основанный на ток-шоу «Джерри Спрингер». Известен непочтительным отношением к христианству и скандальными образами вроде ку-клукс-клановцев, бьющих чечетку.

90

Здесь и далее роман Ч. Диккенса «Холодный дом» цитируется в переводе М. Клягиной-Кондратьевой.

91

«Дух боевого товарищества» (фр.).

92

Описанная здесь ситуация связана с особенностями английской орфографии: в заголовках произведений и названиях организаций все слова традиционно пишутся с прописных букв, и отказ от этого правила затрудняет восприятие текста. В русском языке дело обстоит иначе: прописной буквой по правилам выделяется только первое слово в заглавии. Поэтому слова, выделенные в нарушение правил прописными буквами, невольно притягивают к себе внимание, даже если в этом нет реальной необходимости.

93

Цитата из стихотворения Мэтью Арнольда «Берег Дувра».

94

Перевод И. Гуровой.

95

Более известный перевод этой фразы «Истина где-то рядом» не вполне точен.

96

Перевод О. Бухиной.

97

Перевод О. Бухиной.

98

Перевод Н. Будиной.

99

Перевод Л. Лунгиной.

100

На русском языке книга «Серые человечки» выходила под названием «Вверх по Причуди и обратно».

101

Перевод Т. Гутиной.

102

Перевод С. Маршака.

Content

Филип Пулман
Голоса деймонов

Голоса деймонов Эссе об искусстве сочинять истории

Предисловие

Волшебные ковры Ответственность писателя

Как сочинить историю Как придумать и записать ее

Генрих фон Клейст: о театре марионеток Изящество утраченное и вновь обретенное

Потерянный рай

Предисловие

История как поэма

Поэма как история

«Потерянный рай» и его влияние

Предисловия к двенадцати книгам «Потерянного рая»

Послесловие

Рождение вселенной История глазами науки и религии: ответ на лекцию Стивена Хокинга

Тропа через лес Как работают истории

Грезы шпилей Оксфорды: реальный и воображаемый

Намерение Что вы имели в виду?

Детская литература без границ Историям не нужны паспорта

Напишем это красным Практика письма

Эпосы Большие истории о чем-то большом

Народные сказки Британии Реки историй, текущие сквозь года

Прозрачно, как вода О подготовке нового издания сказок братьев Гримм

Бар в Фоли-Бержер Модернизм и повествование

Poco a Poco Фундаментальные частицы повествования

Классический тон Тактичность рассказчика и другие классические добродетели

Чтение в Пограничье Чтение, книги и иллюстрации

Оливер Твист Предисловие

Притворимся, будто… Романы, фильмы и театр

«Дочь изобретателя фейерверков» на сцене История истории

Воображаемые друзья Правда ли, что все истории антинаучны?

Маус Под масками

Дебаты на воздушном шаре Почему художественная литература так важна

Анатомия меланхолии Предисловие к книге, не знающей себе равных

Нежная ночь Беулы Мировидение Уильяма Блейка

Как писать фэнтези правдоподобно Фэнтези, реализм и вера

История о добром человеке Иисусе и негоднике Христе Ответ озадаченным читателям

Кошка, резец и надгробный камень Нужна ли теория человеческой природы, чтобы понять, как писать истории?

«Я должен сотворить Систему…» Творчество Уильяма Блейка с точки зрения мотылька

Таланты и добродетели Еще один визит к могиле мисс Годдард

Бог и Пыль Заметки для учебного дня с епископом Оксфордским

Небесная республика Бог умер, да здравствует республика!

Об авторе и издателе

Благодарности

Разрешения

Иллюстрации

Примечания