Лалин Полл

Лед

Посвящается моим братьям

Характеры у собак почти такие же разные, как и у людей. Какие-то псы вообще не парятся насчет еды, им все равно что есть: одни сожрут и собственную мать, как я не раз видел, а другие будут умирать с голоду, но не тронут тел своих сородичей. Опять же, одни отказываются есть мясо, пока оно еще теплое, но, возможно, когда оно остынет, они забывают о том, что это такое, и жадно поглощают его.

Арктическое приключение: моя жизнь на ледяном Севере (1936 г.).

Петер Фрейхен

1

Они были богаты, они были готовы, они жаждали увидеть медведя. К девятому дню четырнадцатидневного путешествия на «Ванире», самом дорогом круизном лайнере в Арктике, первоначальное воодушевление пассажиров сменилось ожиданием, перешедшим в досаду, которая теперь перерастала в чувство поражения. Как искушенные путешественники, они знали, что деньги не гарантируют шанса увидеть белых медведей, но все еще верили в естественный закон того, что богатство означает люкс во всем. И само собой, возможность встретить ursus maritimus[1].

«Царство Ледяного Короля» обещала брошюра с первоклассными фотографиями мерцающего льда, белых медведей с медвежатами и добычей. Снимки сделали пассажиры, уже побывавшие в этом круизе. Но теперь вместо высоких голубых небес над путешественниками расстилалась серая хмарь. А вместо приятно бодрящих трех или даже десяти градусов мороза (всем не терпелось проверить свою новую одежду) они страдали от удушающего зноя с порывами ветра, превращавшими арктический промозглый климат в английское лето, для которого не существовало подходящего гардероба. К тому же бесконечный дневной свет действовал на нервы – курсы приема лекарств расползались, и всегда было или слишком рано, или слишком поздно для утреннего кофе или расслабляющих вечерних напитков.

Среди пассажиров было несколько юристов. Они пригласили руководителя тура в бар, чтобы показать ему брошюру и озвучить официальную жалобу. Их ввели в заблуждение относительно путешествия. Им продали совсем не тот товар, который обещали. Хватит уже этих высадок на побережье, чтобы глазеть на брошенные хижины и горы китобойного барахла. И птиц тоже хватит – птицами тут не отделаться. За что они платили, так это за возможность увидеть живых млекопитающих на льду, именно так. Это в первую очередь обещал текст и снимки в брошюре – торговом документе, с точки зрения закона гарантировавшем выполнение определенных обязательств. Что касается айсбергов, их тоже не было, только какая-то грязная наледь. Пассажиры собирались подать коллективный иск на возмещение потерянного времени и денег.

Все недовольные ретировались в салон и приступили к просмотру документального фильма о живой природе Севера, что уже стало для них своеобразным ритуалом, навязчивой идеей. В этой нарезке отдельных сцен, снятых гораздо более везучими путешественниками, побывавшими тут недавно, имелась вся фауна, которую могла предложить Арктика, – от огромных лежбищ моржей до стад всевозможных китов, причем находились они настолько близко, что можно было различить наросты на плавниках. Но чаще всего взгляды зрителей приковывал великий суперхищник – белый полярный медведь.

Опустив жалюзи, чтобы отгородиться от настырного дневного света, пассажиры алчно смотрели на белых медведей на экране: один из них стоял на багровом куске льда и сдирал зубами мясо с красной тюленьей туши; медведица плавала с медвежонком между льдинами. Однако лучше всех был крупный самец с ярко-красной мордой, поднимавшийся на задние лапы, – он устремил взгляд прямо в камеру. Вот чего они хотели.

Руководитель тура побежал на мостик посоветоваться с капитаном и ледовым лоцманом, который находился с ними исключительно для порядка, несмотря на то, что летом лед в море уже два года как не появлялся. Они всматривались в серую зыбь Баренцева моря. И все понимали, хотя не произносили вслух, боясь лишиться работы, что подобные животные давно исчезли, а фильм, который смотрели пассажиры, был снят несколько лет назад. Имелось единственное решение, и, хотя подобное запрещалось, каждая туристическая компания в особых случаях на это шла. Требовалось запустить дрон, чтобы найти медведя.

На расстоянии двух миль вдоль побережья, в глубине извилистого фьорда стоял, сливаясь с каменистым пляжем, большой сруб серебристого цвета. По краям и сзади к нему лепились современные пристройки, сложенные из камня той же породы, что залегала в горе позади него, и, если всмотреться, можно было заметить несколько окон, в которых отражались море, небо и скала. Но никто не всматривался, посягая на это пространство своим вниманием, ведь это была вилла «Мидгард» на Мидгардфьорде, и по прямому распоряжению из Осло, направленному в офис губернатора на Шпицбергене, здесь действовали особые правила.

Наибольшее возмущение у тех, кто знал о них, вызывало положение, отменявшее действие основного закона об охране природы, разрешая обитателям виллы «Мидгард» периодические вертолетные перелеты между шпицбергенским аэропортом Лонгйирбюэн и крохотным пляжем напротив сруба, где как раз хватало места для вертолета «Дофин» на двенадцать пассажиров.

Второе из этих правил запрещало круизным лайнерам заходить в систему Вийдефьорда дальше установленного места, тем самым лишая туристов вида на впечатляющее напластование горных пород Мидгардфьорда и его своеобразный раздвоенный ледник, одна сторона которого была голубой, а другая – белой.

Деспотичного губернатора крайне беспокоило то, что эти приказы поступали с самого верха, но передавались устно, через помощницу министра обороны. Она отказывалась подтверждать их письменно, и, хотя губернатору не было ничего известно о ней, она была прекрасно информирована о нем. Она заверила его, что единственный случай, когда он поддался алчности, ничего не значил. В остальном его послужной список был безупречен, его патриотизм бесспорен, и он мог рассчитывать на ее благодарность после того, как уйдет со своего поста. Губернатор тщательно следил, чтобы указы миссис Ларссен выполнялись, и, соответственно, на вилле «Мидгард» не беспокоились на этот счет.

Однако сегодня работавший в срубе главный управляющий Дэнни Лонг, глядя из окна на фьорд, ощутил безотчетное желание взглянуть еще раз на экран системы АИС[2]. Он только что проверял его по средней шкале, изучая цветные стрелочки, отмечавшие различные суда: рыболовецкие – розовые, парусные – лиловые, грузовые – зеленые и, упаси боже, лишь бы не красные, означавшие слишком близко подошедшие танкеры. Он всмотрелся в экран внимательнее. Он чувствовал: чего-то не хватает.

Он кликнул по зеленым стрелочкам и увидел то, что ожидал: азиатские грузовые суда на заполярном маршруте. Он кликнул пару из них наобум: «Хао Пужень» шел из Роттердама в Шанхай, а «Чжэн Хэ» следовал другим курсом – из Даляня в Алжир. И еще пара других – все двигались плавно.

Затем Лонг изучил пунктирные голубые стрелочки круизных лайнеров. Теперь, когда Северный полюс, лишившись льда, стал таким же морем, как и другие, и фотографировать там было нечего, в летнее время великолепная береговая линия Шпицбергена была забита судами. Все капитаны старались проложить маршрут так, чтобы как можно реже оказываться в бухтах с узким входом, но из-за почти полного отсутствия примечательных видов с животными туроператоры заключили соглашение обмениваться информацией на частоте 16-го канала, предназначенной для подачи сигнала бедствия, хотя это вызывало гонки круизных лайнеров за лакомой добычей. Береговая охрана делала все возможное и была рада, что вилла «Мидгард» была в состоянии осуществлять поисково-спасательные операции, хотя все знали: рассчитывать на ее участие можно было только в крайнем случае.

Вот – Лонг это увидел. Голубая стрелочка пересекала неофициально закрытую область Мидгардфьорда. Он кликнул по ней. Это оказался пассажирский лайнер «Ванир», Дэнни Лонг его знал. Первоклассная команда и первостатейные пассажиры, однако судно вопреки обыкновению отклонилось от обычного курса. Наверное, ищут медведя. Недавно неподалеку проходил здоровенный самец, Лонг видел его силуэт на выступе фьорда.

Он доложит о правонарушении команды судна позже, а сейчас протокол требовал убедиться, что перед виллой все чисто и спокойно. Продолжая следить за передвижением «Ванира», он нажал кнопку быстрого набора номера на спутниковом телефоне, который всегда держал под рукой. Через секунду телефон мигнул ему. Сообщение получено: не вмешиваться до дальнейших указаний. Затем Лонг позвонил на стойку и убедился, что все в порядке. Он перевел взгляд обратно на экран: мигающая голубая стрелочка, медленно обходившая мыс, приближалась.

Когда этот медведь был молодым, снег еще был чистым и белым, и медвежий мех казался на его фоне кремовым, даже с отливом в желтизну. Теперь же, когда снег приобрел сероватый оттенок, белый мех сиял ярче. На массивных передних лапах медведя отросла длинная остевая шерсть, усиливая впечатление мощи, и, когда солнце светило сквозь нее, вокруг возникала золотистая аура. Он отчетливо уловил следы медведицы, прошедшей здесь не так давно, но остановился при виде приближавшегося к узкому устью фьорда корабля, шумно вспенивавшего воду и вонявшего топливом.

Палуба была заполнена людьми, их безволосые лица с черными и блестящими, как у насекомых, глазами были повернуты к нему. Запах человеческих тел смешивался с запахом еды, металла и топлива. Звук двигателей смолк, бурление воды замедлилось и прекратилось. Голоса стихли.

Черные края фьорда хранили арктическую тишину, медведь приподнял свою белую морду, похожую на наковальню, и потянул носом воздух, изучая обстановку. За каждым его движением следовали щелканье и стрекот на корабле, и очередной порыв ветра привел его в неистовство, так что он повалился на землю и стал кататься по следам медведицы.

На капитанском мостике капитан и руководитель группы расслабились – так их порадовал восторг пассажиров. Медведь был здоров, как ни посмотри, к тому же все это происходило на наиболее красивой, левой стороне ледника Мидгардбрин, где лед по краю отливал голубым и образовывал выступ над водой. На другой стороне черного выступа скалы ледник был моложе, там его открытый белый склон довольно плавно опускался к каменистому пляжу. Туроператор неожиданно заметил серебристо-серый сруб, вдававшийся в гору.

– Это хибара того англичанина? – спросил он. – Я слышал, ее продали. Что здесь теперь?

Ни капитан-норвежец, ни ледовый лоцман не ответили ему. Они пересекли границу, чтобы дать пассажирам их медведя. На Шпицбергене полно таинственных сооружений. Без комментариев.

Сгрудившись вдоль перил, возбужденные, точно школьники, пассажиры «Ванира» и думать забыли о коллективном иске и деловито меняли объективы, восторженно восклицая. Медведь был как раз таким величавым гигантом, какого они мечтали увидеть, настоящим королем, в нем было порядка трех с половиной метров, а вес, наверное, с тонну, если не больше. Они видели через мощные телеобъективы его шрамы, полученные в брачных схватках с другими медведями, и, когда он вставал на задние лапы, его шкура по краю отливала золотом. Он смотрел прямо на них своими умными черными глазами, и они испытывали эйфорический страх. Он ведь мог убить их.

Внезапно белый бог опустился на четыре лапы и, как испуганный зверь, побежал за край ледника. Пассажиры в изумлении смотрели, как он двигался вперевалку, забираясь под неровную тень зазубренного горного хребта. Они разочарованно застонали и стали осматривать окрестности, пытаясь понять, что напугало их мишку, но высококлассные объективы, способные видеть в темноте, нацелившись под утесы, сосредоточенно обшаривая светлые скальные борозды, что отсвечивали всевозможными оттенками, не улавливали никакого движения. Все разглядывали выступавшие скальные породы, силясь оценить увиденное – сама история Земли обнажилась перед ними. Но они в этот миг сердились, чувствуя свою ничтожность.

Кто-то выкрикнул: «Вон!» Та шапка снега, выше по леднику – конечно, слишком далеко, и они не видели, чтобы он бежал, – однако они стали всматриваться в надежде. У них перехватило дыхание, когда сотня скрытых под поверхностью расселин выдала облако мерцающей ледяной крошки. Воздух сжался, и море вздохнуло. «Ванир» покачнулся, когда по воде прокатилась огромная волна давления.

И тут началось. Сначала послышался отдаленный рокот, что-то загрохотало в глубине ледника и стихло на несколько долгих секунд. А затем раздался оглушительный рев и треск, и время как будто замедлилось, когда голубой выступ ледника сполз пластом с ледяной шапки и со стоном выступил над водой – голубая глыба льда, полная мощи, – и вдруг она взорвалась по всей поверхности с громоподобной канонадой, выбрасывая в воздух ледяное крошево и посылая сквозь воду толчки, так что вибрация прошла даже по корпусу «Ванира» из арматурной стали.

Облако мерцающей ледяной пыли парило над водой. Пассажиры хватались друг за друга, когда «Ванир» поднялся на волнах и снова опустился, а ледяное крошево, еще более мелкое, чем прежде, обернулось айсбергами, возникшими перед фьордом, соперничая по высоте с кораблем.

Вслед за тем на глазах пассажиров произошло нечто немыслимое.

Перед продолжавшим содрогаться ледником словно невидимая рука взялась за край моря, как за скатерть, и подняла его высоко в воздух строем водопадов. Из глубин поразительного водоворота возникло нечто ярко-сине-бирюзовое: огромный сапфировый замок с башнями и минаретами, выбрасывающий мерцающую пену и туман, высвобождаясь из воды в течение одной долгой умопомрачительной секунды.

Все пассажиры «Ванира» закричали и завизжали, когда их глазам предстало чудо: кто-то увидел золотую прожилку, мерцавшую в глубине ледяной синевы, кто-то орнамент минаретов и лица горгулий во льду; но все голоса заглушил рев, раздавшийся, когда это видение завалилось и пропало, оставив после себя огромную воронку в море – в ней оно извивалось, крутилось, и его облик совершенно исказился.

Теперь все, что они видели, – это темно-синяя плавучая льдина размером с хоккейный каток, все башни и шпили безвозвратно исчезли. Словно разумное существо, льдина заскользила к «Ваниру» и отстранила его причудливым гребнем волны, как бы расчищая себе путь. Неземная и в то же время реальная, огромная льдина последовала за другими айсбергами в сторону устья Мидгардфьорда и дальше, в открытое море.

Пассажиры «Ванира» лишились дара речи, только одна из них, Труди Берк, издавала конвульсивный, почти сексуальный стон. Нашептывая что-то, она продолжала снимать, захваченная бурлением стихий. Ее объектив следовал за новорожденными айсбергами, закручивавшими воду воронками, и возвращался к леднику. Она снимала волны, налетавшие на подножие ледника, и синеющую ледяную пещеру, в которой плескалась вода. Там, в самом центре, что-то кружилось, создавая рябь. Что-то, чего там не было еще секунду назад.

Не отводя взгляда от видоискателя, она прикоснулась к мужу. Она притянула его к себе и передала ему камеру, продолжая запись. Затем она указала ему на что-то красное, качавшееся на волнах.

– Джон, – произнесла она мягко, – это тело?

Есть одно место на побережье, внушающее им ужас, – великий ледник Пьюсорток. Путешествуя ранним летом в своих умиаках, они непременно огибают побережье и используют узкие протоки между дрейфующим льдом и ледником. Буквальное значение его названия – «то, что поднимается», поскольку этот причудливый ледник часто делится под водой на большие фрагменты, которые поднимаются на поверхность и выпрыгивают в воздух, точно свирепые киты. Внезапная гибель – это расплата за дурные мысли или просто невезение. Я помню слова старого охотника: «Не говорите, не ешьте, пока не минуете Пьюсорток».

Полярное сияние: официальный отчет Британской арктической воздушной экспедиции 1930–1931 гг. (1932 г.).

Фредерик Спенсер Чапман

2

Откалывание айсбергов от ледника Мидгард было лишь отдельным эпизодом большого представления. В то время как в Тромсё патологоанатомы вскрывали труп мужчины, извергнутый морской пучиной, по всему Полярному кругу ученые отмечали отёлы ледников беспрецедентных масштабов. Такое, очевидно, единообразное, непривычно активное поведение ледников отмечалось в течение примерно семидесяти часов вдоль всей Гренландии, канадского арктического Нунавута, Аляски и России, и все прекратилось так же резко, как и началось.

На двадцать семь градусов южнее, в Лондоне, улеглась песчаная буря, налетевшая с Сахары, она бушевала над Европой в течение трех дней, оставив после себя мелкий красный песок на ободранных машинах, оконных рамах дворцов, высотных зданий, и добавив в переполненные отделения «Скорой помощи» и частных хирургических центров пациентов с респираторными заболеваниями. Предприимчивые лондонцы продавали белые матерчатые маски на станциях метро, и только самые беспечные, невзирая ни на что, занимались бегом.

В их числе был и Шон Каусон, которому перевалило за пятьдесят (хотя он выглядел моложе), физическая нагрузка помогала ему сохранять душевное спокойствие. И хотя колени ныли и первые три-четыре километра его одолевали тяжелые мысли, потом ему полегчало, что случалось с ним нечасто. Мартина спала или притворялась, что спит, когда он выскользнул из квартиры. Он понимал, что вчерашний разговор будет продолжен. Ему нужно быть к нему готовым, причем в ближайшее время.

Он пробежал мимо соседской двери, улавливая аромат кофе и слыша крики новорожденного. Его собственная дочь была уже почти взрослой и ненавидела его. Вначале Мартина сказала, что ей неинтересна семейная жизнь, и он испытал облегчение – одной неудачи ему было достаточно. Теперь же она передумала, и он ощутил, что его в какой-то степени предали.

Он закрыл за собой тяжелую черную дверь и немного постоял на пустой улице, выбирая музыку для пробежки. Несмотря на ранний час, воздух был влажным и душным, а небо серым, и птицы не летали. Белые колонны по фасадам домов были припорошены охряной пылью Сахары, покрывавшей также черные и белые плитки под ногами и деревья во дворе, что придавало им осенний колорит. Он выбрал случайный порядок мелодий и побежал к парку по лондонским улицам, казавшимся не похожими на себя и внушавшим беспокойство.

Музыка соответствовала – жесткий напыщенный рэп на французском с африканским акцентом удачно накладывался на ощущение дисгармонии, царившей в городе. Войдя в суровый ударный ритм бега, минуя ворота Кенсингтонского парка, он ощущал в себе животную силу. Траву покрывала коричневая пыль, как будто по ней прошлись огромным грилем, и за ним оставалась зеленая дорожка. Если бы имелся хороший спортзал, он бы бегал там, но залы, которые он представлял, где воздух был заряжен энергией и потрескивал от напряжения, остались в далеком прошлом.

В озере Серпентайн отражалось тускло-серое июньское небо. Мышцы Шона, как и легкие, уже горели, но его воля преодолевала их сопротивление. Словно в награду впереди открылся прекрасный вид – одно из преимуществ, которые дают ранние утренние пробежки в определенных районах Лондона, – велись занятия с армейскими лошадьми. Иногда он останавливался, чтобы посмотреть, как они скачут легким галопом по песчаной дорожке вдоль Парк-лейн[3] – река лоснящихся мышц гнедой масти. Тяжелая ритмичная дробь их копыт расходилась по земле и передавалась его ногам и телу, вызывая смутное чувство, которое он никогда не мог выразить словами, но сегодня узнал его. Это было чувство утраченной связи с дикой природой, словно он был волком на охоте.

Это было безумное чувство, и он понимал, что лошади легко обгонят его, но ему хотелось пробежаться рядом с ними. Он поднажал, его мышцы работали в такт рубленому слогу французского рэпа. Он чувствовал запах животных, срезая путь по траве, силы его были на пределе, но он представлял себя волком, отрезавшим им путь, пока они галопировали по песчаной дорожке, – он бежал за ними из последних сил, пока совсем не отстал.

Зазвонил телефон в кармане на рукаве. Было только два человека, которые могли дозвониться ему, минуя установку «Не беспокоить»: его отбившаяся от рук дочь Рози, которая никогда ему не звонила, и еще один человек, имя которого высветилось на экране, – Джо Кингсмит, его патрон.

– Джо, – сказал Шон, тяжело дыша. – Я тебе перезвоню, я занят кое-чем безумным…

На лошадей садились всадники, и те перебирали копытами, зная, что их ждет.

– Нет, Шон, постой. Это срочно.

Шон резко остановился.

– Джо, я слушаю. Что случилось? Тебе плохо?

– Мне? Нет. Шон, ты дома?

– Я в парке. В чем дело?

– Шон, мальчик, я бы позвонил тебе на домашний, но городские линии, похоже, ушли в прошлое. Я хочу, чтобы кто-то был рядом с тобой.

Шон застыл.

– Говори.

Повисла тишина, и Шону показалось, что Джо сейчас в самолете. Он пытался успокоить дыхание.

– Шон, мне очень, очень жаль. Я только что говорил с Дэнни с виллы. Тело Тома вынесло течением из мидгардского ледника два дня назад…

– Что? – Шон ясно слышал слова, но разум отказывался принимать их.

– Опознание провели этим утром. Это точно он. Мне так жаль, Шон. Я хотел первым сказать тебе об этом.

Парк исчез. Мир Шона сжался до голоса Кингсмита в трубке.

– Из ледника? – Он чувствовал себя тупым и заторможенным.

– Черт. Я знал, что не нужно говорить тебе по телефону, но как еще?

Шон смотрел прямо перед собой как слепой.

– Нет, порядок. Расскажи мне все.

– Я не так уж много знаю. Произошел огромный отёл ледника почти перед самым срубом «Мидгард» – тогда и вынесло его тело. Какой-то круизный лайнер там проходил, и пассажиры все видели. Когда Дэнни вышел посмотреть, его отослала береговая охрана, там все оцепили как на месте преступления…

– Преступления? – Шон овладел собой. – Не было никакого преступления. Это всем известно! – Он кричал, но ничего не мог с собой поделать.

– Шон, мальчик, я пытаюсь все рассказать тебе, послушай меня, пожалуйста. Так это называют для протокола, когда хотят все выяснить. Конечно, преступления не было. Теперь: я знаю, что ты не появлялся там с некоторых пор, но «Мидгард» – это по-прежнему бизнес, могут поползти слухи, так что нужно представить все в нужном свете.

– Можем мы быть уверены, что это Том?

– На сто процентов. Там сразу это предположили, а потом, очевидно, сопоставили ДНК с кем-то из членов семьи.

– Мне никто не сказал. Не позвонил. Говоришь, об этом известно уже два дня?

– Полагаю, тебя было непросто найти в последнее время. Мы знали, что он мертв, но… это все же большой шок. – Кингсмит немного помолчал. – Шон?

Он устремился подальше от людей, приближавшихся к нему, в сторону большой поляны, забыв о лошадях.

– Да, мы знали.

Он опустился на колени в красноватую от пыли траву.

– Шон, – сказал Кингсмит мягче и тише, – пока тело не оплакано, души остаются в лимбе. Они не могут уйти дальше.

Шон почувствовал, что пальцы его правой руки горят точно на морозе, и зажал их левой подмышкой. Он дрожал, но не от холода.

– Дэнни должен был мне позвонить.

– Я сам хотел сказать тебе. Я все узнал только потому, что позвонил ему по одному делу.

– По какому?

– Слушай, я тебя полностью понимаю, почему ты там не появлялся. Но тебе нужно многое доделать, а сейчас неподходящее время. Я рад, что тебе снова это интересно, но у тебя есть великолепная команда, которая заботится об этом, так что пока даже не волнуйся.

– Я должен был помочь вытащить его. Я должен был находиться там.

– Ты ничего не можешь поделать – все уже идет своим чередом. Ты не был ближайшим родственником, но я думаю, с тобой свяжутся, чтобы, наконец, провести похороны. И дознание, но это отдельная тема.

– Дознание? – Слово казалось жутким. – Но мы знаем, что произошло, я уже все рассказал, мы это уже прошли.

– Знаю, но так положено при возвращении тела домой. Что в Штатах, что в Великобритании – простая формальность. Я буду рядом с тобой, обещаю… Шон, ты слышишь меня?

– Да.

Над ним пульсировало серое небо.

– Ты сейчас иди домой, к Мартине. У нее голова хорошо варит, она знает, что делать. Шон, скажи что-нибудь.

– О чем ты говорил с Дэнни?

Он услышал, как Кингсмит хохотнул.

– Мальчик, ну ты и настырный. Но мне это нравится. Хорошо, mea culpa[4], я устроил ретрит[5], совсем маленький и в последнюю минуту, одолжение для друга. Я увидел брешь в графике, и он платит по высшей ставке. Но сейчас вряд ли время…

– Я пока еще гендиректор. Все проходит через меня.

– Ну, если ты можешь думать об этом в такой момент, тогда ты правильный человек для этой работы. Я все понял. Шон, ты сейчас потрясен, но я надеюсь, ты меня слышишь: тебе нужно поговорить с твоим другом в Осло, чтобы не позволять кораблям подходить к вилле «Мидгард» – это важно…

Разговор оборвался – именно так Кингсмит обычно прощался, – и французский рэп снова затопил мозг Шона. Он сорвал наушники и понял, что сидит один на поляне Гайд-парка в красной пыли. Он дрожал, его лихорадило.

Мартина была в душевой, когда вошел он, насквозь мокрый, словно из-под дождя. Он зашел под душ прямо в одежде и обнял ее. Она улыбнулась, закрыв глаза, а потом увидела его искаженное лицо.

– О боже, что случилось? Что-нибудь с Рози?

Он уперся головой в стену, по которой стекала вода.

– Нашли Тома.

– Всё! Иди сюда.

Она обняла его, стоя с ним под горячим душем, и стала раздевать его. Выпихнув одежду из душевой, она обняла его и не отпускала, пока он не перестал дрожать, а потом выключила воду и помогла ему выйти и накинуть халат. Когда она надевала платье, он пошел на кухню. Она направилась за ним, смотрела, как он вынимает из холодильника водку и наливает щедрую порцию в стакан.

– Не надо, – сказала она. – Давай лучше без этого.

Он выпил, убрал бутылку. И рассказал ей во всех подробностях о звонке Кингсмита и о том, что знал, в том числе и о дознании. Мартина медленно кивнула.

– Мне так жаль, милый. Но Джо абсолютно прав: теперь наконец все разрешилось, и если будет дознание, мы через это пройдем. Мне нужно продумать это. Прежде всего я составлю заявление от твоего имени, а потом у нас еще останется время.

Шон слушал, глядя, как она расхаживает по гардеробной, собираясь на работу, и размышляет вслух. Джо был прав, голова у нее варила что надо, на нее можно было положиться, она знала, каким журналистам следует доверять, какие приглашения отменить, чтобы они могли побыть вдвоем и переварить все это…

Ему бы хотелось, чтобы она разревелась. Чтобы больше переживала о Томе, а не о том, как взять ситуацию под контроль. Он слушал ее голос, тупо глядя на свою одежду в шкафу. Мартина отлично организовала свое пространство – всему хватало места, все было безупречно чистым и очаровательно подсвеченным, как в дорогом бутике. Она даже обустроила библиотечную секцию в холле для всех его книг о Северном полюсе. Она резко закрыла отделение со своими шарфами.

– Что я делаю? – спросила она. – Одеваюсь на работу? Я остаюсь с тобой.

– Нет, – возразил он, вставая. – Ты поезжай. Я буду в порядке.

Он открыл глубокую секцию и вынул свою одежду для арктических путешествий, словно чужую, так давно он ее надевал.

– Я собираюсь в «Мидгард». Заказал место на вечерний рейс.

Мартина взяла его за руку.

– Это безумие. У тебя шок. Взгляни на себя.

Он взглянул. В зеркале стояла прекрасная молодая женщина, полуодетая, с темными влажными волосами, а рядом с ней пожилой человек, смотревший на него воспаленными опасными глазами. Шон отвернулся.

– Джо устроил ретрит. Не сказав мне.

Мартина нахмурилась:

– Правда? Не следовало ему.

– Просто меня там не было. Я все переложил на команду.

– Нет. Ты передал им полномочия. Ты не можешь лично вести каждый из своих клубов, ты все устраиваешь, а потом доверяешь людям.

Шон бросил, не глядя, одежду в сумку и застегнул ее.

– Я всех подвожу.

Мартина снова попыталась успокоить его, обняв сзади и прижавшись всем телом.

– Ничего подобного! Забудь вчерашний разговор, выкинь все это из головы. Просто ложись в постель и позволь мне позаботиться о тебе. – Она провела рукой вниз по его груди и крепко обхватила его. – Дай волю чувствам. Сегодня я вся твоя.

– Нет, поезжай. Не волнуйся за меня.

Он поцеловал ее, как бы извиняясь. Она напряженно смотрела в зеркало, глядя, как он идет в спальню и берет ключи от своей машины. Она пошла за ним.

– Тебе нельзя за руль, ты изрядно выпил. И если билет на вечерний рейс, у тебя еще уйма времени. Куда ты собираешься?

Шон выглянул во двор.

– Тяжело такое слышать по телефону.

– А, понятно, – сказала она, отступая.

– Мартина, прошу тебя, ты ведь знаешь, какая она ранимая.

– Она ранимая? Вот бы не подумала.

– Она тоже любила Тома.

– Отлично. Но по-моему, она пыталась удержать тебя всеми правдами и неправдами. Я считаю ее злой, она ловко всеми манипулирует, даже настроила дочь против тебя и против меня, и это совершенно неправильно – сентиментально относиться к браку, который развалился задолго до меня. – Она вздохнула. – Прости, это прозвучало жестко. Но я хочу уберечь тебя от лишних переживаний в такое время.

– Ты права.

– Да, права. Но если ты не хочешь, чтобы я была с тобой сегодня или полетела с тобой на виллу «Мидгард», если ты хочешь просто остаться один в своем негативе…

Он приложил ее руку к своей груди.

– Что-то гложет меня.

– Может, стакан водки в полвосьмого утра?

– Да! Вся моя жизнь – сплошной бардак, я тебя предупреждал. Убыточный проект…

– Я не веду убыточных проектов, – сказала она, отстраняясь и глядя ему в глаза. – Но я понимаю, что если ты хочешь разумных границ, это твое право, и если хочешь побыть грушей для битья, ты ей побудешь. – Она поцеловала его в губы. – В общем, я переживаю за тебя, ведь ты в таком состоянии… Но если отказываешься от моей помощи, я поеду на работу. Дай знать, когда вернешься. Я буду здесь.

Он ловил звук ее легких шагов по ступенькам в холле, а затем услышал щелканье замка входной двери. Он направился было к холодильнику, но остановился. Мартина, конечно, права. Он в жутком состоянии, и, если собирается сесть за руль, пить больше не надо.

Разумеется, легчайшим способом обучения было обратиться к ангакоку (знахарю), и в ходе моих долгих разговоров с Игьюгарюком я узнал много интересного. Его теории, однако, были так просты и прямолинейны, что звучат поразительно современно; все его мировоззрение может быть суммировано в этих словах:

«Всякой подлинной мудрости можно обучиться только вдали от мирской суеты, в великом уединении; и достигается она только страданием. Только самоотречение и страдание могут открыть разум человека всему тому, что скрыто от остальных».

Через арктическую Америку: рассказ о пятой экспедиции Туле[6] (1927 г.).

Кнуд Расмуссен

3

Когда-то Шон так хорошо помнил график работы светофоров, что никогда не попадал на красный свет. Теперь же дорога казалась такой же чужой, как и его прежний дом, и он то и дело сбивался. Желая избавиться от мыслей о Томе, он сосредоточился на вождении, стараясь делать все безупречно, а не как человек, выпивший водки на три пальца час назад, но движение в утренний час пик было до одурения медленным, и ему вдруг сделалось неуютно в своей машине.

Это был прекрасный «астон мартин ванквиш», выкрашенный под заказ в ракетно-бронзовый цвет, и его притягательность три года назад – Шон никогда еще не ездил так долго на одной машине – отчасти заключалась в восхищенных взглядах других водителей, когда он обходил их. Но сегодня, еле двигаясь в дорожном потоке, он задумался: может, его машина слишком криклива? Может, ему следует сменить ее на «теслу», чтобы все видели – он заботится об экологии, он благонадежный, сознательный гражданин, а не какой-то показушник. Возможно, ему требовалась полная замена, трансплантация личности? Но для этого, разумеется, существует алкоголь.

Может, светофор сломался? Белый фургон рядом с Шоном двигался рывками, и он взглянул на него. Два школьника в зеленой форме махали ему, выражая восхищение его машиной и толкая друг друга, точно щенки. Они дергали своего отца за рулем, молодого человека крутого вида с бритой головой, смотревшего прямо перед собой.

Красный сменился желтым – белый фургон рванул вперед, едва зажегся зеленый свет, и Шон увидел, как мальчишки яростно требуют от отца ехать быстрее.

Шон пару раз поравнялся с ними и сбросил скорость, изображая отчаянного гонщика, так что мальчишки пищали от восторга и скакали на заднем сиденье. Когда же он увидел нужный поворот, то сделал вид, что окончательно сдается, и мальчишки вскинули вверх кулаки в знак триумфа – белый фургон обошел его. Крутой папаша ухмыльнулся, взглянув на Шона, и его охватило приятное чувство. Затем он включил поворотник, вывернул руль, и это чувство развеялось как дым, когда он съехал на дороги своей прежней жизни.

Последние мили он ехал медленно, отмечая с удивлением, что недавно здесь прошел сильный дождь. И не было ни следа красной лондонской пыли на зеленых полях. Дорога, шедшая к дому, была вся в ухабах и рытвинах, и он ощутил раздражение – Гейл вполне могла позволить себе выровнять ее. Мысль о мировом соглашении снова кольнула его. Он бы мог быть щедрым, если бы она позволила ему, вместо того, чтобы демонстрировать злобу по отношению к Мартине, добиваясь финансовых преимуществ. Он не думал, что она способна на подобную мелочность. Но сейчас не время для этих мыслей – он ехал, чтобы причинить ей ужасную боль. И еще он знал: ему необходимо разделить эту боль с кем-то, кто будет страдать от нее не меньше, чем он сам.

Гейл, у меня плохая новость. Гейл…

Что-то царапнуло по днищу машины, Шон выругался и сбавил скорость. Он выберется отсюда другим путем. Ему безразлично, насколько плоха эта дорога, он больше никогда не появится здесь, так что все равно. Однако при взгляде на фруктовые деревья его охватила тоска. Плоды были недозревшими, а листва слишком тяжелой. Все из-за дождей и отсутствия солнца.

Вместо старого синего «сааба» в гараже стоял новый бело-серебристый внедорожник «БМВ». Он только сейчас подумал о том, что Гейл могла уехать куда-то или оказаться дома не одна. Он остановил машину, поместив поперек гаража, как раньше, из-за чего им приходилось то и дело подходить к окну. И тут же увидел ее в окне кухни. К его удивлению, она помахала ему. Шон пошел по дорожке к дому, надеясь, что Гейл не восприняла его визит в романтическом духе. Он не прихватил ни цветов, ни спиртного, да и время суток было неподходящим. Он принес дурные вести о великой боли. Гейл, у меня плохая новость…

Она открыла дверь, прежде чем он постучал. Гейл была на год моложе Шона, и теперь ее молодость растеклась морщинками вокруг глаз. Ее лицо слегка обмякло и расплылось, и одежда на ней была свободной, такая совсем не подчеркивает фигуру. Но она по-прежнему пользовалась духами.

– Шон, мне так жаль, – сказала она. – Ты в норме?

– Ты знаешь? – Он уставился на бывшую жену. – Откуда? Я только что узнал.

– Руфь позвонила мне. – Она отошла, пропуская его в дом. – Прямо на рассвете. – Она едва заметно улыбнулась.

– Руфь Мотт?

– Ей первой сообщили.

Запах дома обескуражил Шона. Старые дубовые полы и лестница, пчелиный воск для полировки – разорительная традиция. Он заметил вазу с оранжевыми розами на столе.

– Ты срезала «виски-мак»?

Они всегда оставляли их цвести на дорожке, чтобы гости наслаждались ароматом.

– Чтобы дождь не побил. Кто-то позвонил ей из Шпицбергена: Том, очевидно, указал ее как ближайшую родственницу. Но ты и так это знал.

Шон коснулся бутона розы, и лепестки упали на стол.

– Я не помню в деталях все, что тогда происходило, – сказал он.

– А я помню… Они ведь виделись, не так ли? В тот последний раз.

– Да, но я не сознавал, что она была официально… ближайшей родственницей.

Шону не понравилась мысль о том, как Руфь Мотт могла воспринять тот последний вечер. Но Гейл могла узнать об этом лишь от нее, поскольку в то время их развод шел полным ходом и они общались только через адвокатов. Он посмотрел на лестницу. Кто-то еще был дома, он чувствовал это.

– Чья эта серебряная машина?

– Этот цвет называется минеральный белый. И она моя.

– Ты говорила, что хочешь оставить «сааб» навсегда.

– Если бы он был на ходу, я бы оставила. Но он не на ходу. А эта новая, похоже, подключена к спутнику, так что за мной следят из космоса, не спрашивая моего желания, так и будет, если я не засяду за компьютер на несколько часов и не придумаю, как это отключить. У нее встроенная…

Она не договорила, поняв, что он не слушает. Его внимание привлекли изменения в его старом доме, которые он ощущал, но не мог определить. Он уставился на срезанные розы, потом отвел взгляд. Это уже было не важно.

– Рад, что у тебя теперь хорошая машина.

– Я консультировалась.

Она перевесила картины. И на столе появилась новая лампа. Том был мертв, вот почему Шон приехал сюда. Чтобы Гейл смогла выразить его скорбь. Но она с этим не справлялась.

– Вы с Руфью тогда помирились?

– Надеюсь, да. Я… я была несправедлива к ней.

– Ей не следовало вмешиваться.

– Она знает. А мне следовало прислушаться.

Встревоженный ее дрожащим голосом, он прошел на кухню. Ему невольно захотелось снять куртку и сбросить сумку. Он взглянул на скамью. Раньше тут лежала стопка газет, на которой любил спать их большой полосатый кот.

– Где Гарольд? – Он огляделся и позвал его.

– Он тоже умер. В прошлом году. Чай? Кофе? – Гейл налила в чайник воду, она стояла спиной к Шону.

– Ты мне не говорила. – Он против воли изучал все вокруг. Казалось, каждая вещь, которую он узнавал, смотрела на него с укором. – Этот дом не слишком велик для тебя одной?

Гейл обернулась:

– Шон, зачем ты приехал? Ты ведь мог позвонить.

– Это же мне сказала Мартина.

– Ах, какая она рассудительная.

– Ты как будто даже не расстроена из-за Тома. Ты и правда не расстроена? Могла бы позвонить… – Он замолчал. Разумеется, она была расстроена.

– Да, это шок и да, я расстроена, но я больше никогда не звоню тебе, если только это не касается Рози. Я полагала, ты это знаешь. – Она говорила спокойно. – Итак, будут похороны. Что еще? Ты получил наконец свое рыцарство?

– Еще нет, но получу. – Шон был сбит с толку. Прежде Гейл не была такой. Она была мягкой.

– За твои заслуги в области британского бизнеса. В пику моему отцу.

– Будем надеяться. – Шон отвел взгляд – он словно видел призрачные тени всех вечеринок и ужинов, знакомых тарелок, с которых когда-то ел, буфетов, куда они были убраны. Пучков трав, подвешенных под потолком. – Дорожка, – сказал он внезапно. – Она в ужасном состоянии. Хочешь, я позвоню? Ты до нее никогда не доберешься, чем дальше, тем она будет становиться хуже. Мне это не трудно. – Он уже жалел, что сказал это. Ему хотелось, чтобы она отказалась.

– Я знаю, что ты повелитель вселенной и все такое…

– Это банкиры – повелители, а я никогда не был банкиром…

– На случай, если ты не заметил: дождь льет не переставая уже месяц.

– В Лондоне не было ни капли.

– Мне все равно, что там делается в Лондоне. Нельзя приводить в порядок размытую дорогу, нужно дождаться, пока она высохнет. Все уже подготовлено. Но спасибо, что напомнил.

– Значит, у тебя все в порядке? Ты не в глубокой депрессии?

– Жаль огорчать тебя, но я в полном порядке. – Она вытерла глаза и отвернулась от него.

– Это Шон?

Его дочь Рози возникла из-за кухонной двери. На ней была длинная футболка с надписью «ЗАХВАТИ»[7], медово-русые волосы были скручены в уродские дреды. Уши сплошь в пирсинге, и Шон с тревогой заметил новую этническую татуировку выше локтя.

– Рози, – простонал он, – что ты с собой сделала?

– Выросла без тебя? Почему мама плачет? Шон, зачем ты вообще здесь? – Рози обняла мать и метнула на него злобный взгляд.

– Все в порядке, – сказала Гейл. – Правда. Мы просто беседуем.

– И мне не нравится, что ты меня так называешь, – заявил он. – Я все-таки твой отец.

– Ага, да пошел ты. Отец – это вроде бы тот, кому ты можешь доверять, кто дает слово и держит его, кто не подводит тебя и не врет снова и снова, если обещал что-то не делать. Мама плачет каждый день, если хочешь знать.

– О, ради бога, я вовсе не…

– Боже мой! Ну почему все всё время врут?

– Когда-нибудь, Рози, ты сумеешь понять, что мир не всегда бывает черным и…

– …белым, – договорила она за него. – Я знаю. Он становится серым, и в сером, Рози, такие люди, как я, делают деньги, и врут другим, и – словом, поганят жизнь другим людям. В сером. Я это усвоила, Шон.

– Она не знает, – сказала Гейл тихо.

– Чего не знаю? О, ты заделал ей ребеночка? Ну, я в этом участвовать никак не собираюсь.

– Нет, я не поэтому приехал, и я не знал, что ты здесь, я думал, сейчас сессия. Я приехал сказать твоей маме, что нашли тело Тома. Лично приехал, Рози, не для того, чтобы ты меня оскорбляла, а чтобы как-то смягчить удар. Только она уже знала.

Рози, ошарашенная, уставилась на мать.

– Руфь звонила утром. – Гейл обняла дочь одной рукой. – Я все тебе расскажу. – Она посмотрела на Шона через плечо дочери. – Спасибо, что приехал. Я тебе признательна.

Он растерянно смотрел на свою плачущую дочь и чужую женщину, когда-то бывшую его женой. Его выталкивали из его же дома. Бывшего дома.

– Рози, – произнес он мягко, – если ты когда-нибудь захочешь увидеть меня…

– С чего бы мне этого захотеть? – Она не смотрела на него.

– Ты моя дочь, и я люблю тебя.

– Не дождешься. – Она вывернулась из-под руки матери и с заплаканным лицом побежала наверх.

«Ванквиш» мигнул ему в знак приветствия. Шон осторожно вел машину по ухабистой, залитой водой дорожке от дома, а потом еще долго ехал по прямой односторонней магистрали. Оцепенение от известия о смерти Тома определенно прошло, столкновение же с бывшей женой и дочерью вселило в него чувство щемящей досады. Он ведь хотел утешить их…

Короткий резкий сигнал машины, шедшей ему навстречу, вернул его внимание к узкой дороге – это был обшарпанный красный «лендровер», тянувший за собой прицеп. В окне Шон увидел мужчину и женщину в одинаковых куртках и узнал старых друзей – Джеймса и Эмму Горинг. Ладно, он справится с этим. Шон только что миновал разъезд, так что помахал им и дал задний ход, стряхивая хандру и готовясь к дружескому общению. Скелеты прошлого вновь обрастали плотью. Он им расскажет, что случилось.

Джеймс и Эмма – Шон не мог вспомнить, как звали их детей, – десять с лишним лет они ходили в гости друг к другу, заказывали выпивку на всех в кафе, появлялись вместе на вечеринках, встречали Новый год – в общем, делали все то, из чего складывается дружба. У него посветлело на душе, когда он заметил их, но они будто не узнали его. Джеймс только поднял большой палец в знак признательности и наверняка проехал бы мимо, если бы Шон его не окликнул.

Тогда Джеймс снова взглянул на него, словно увидел впервые.

– Шон, – сказал он.

Эмма опустила телефон, которым была занята, и тоже «официально» узнала его, приветливо улыбаясь.

Не выключая двигателей, они с энтузиазмом обменялись замечаниями о погоде и состоянии дорог, и Шон рассказал им о пылевой буре, о которой они узнали из теленовостей, но не заметили здесь – вот же повезло им с микроклиматом. А затем повисло неловкое молчание.

Шон понимал, что они хотят отправиться дальше. Он злился, но продолжал говорить о чем попало: о виноградниках, о хозяйстве, – и понимал при этом, что они не собирались останавливаться, сделав вид, будто не узнали его. Они дружили семьями, а теперь он был сам по себе. Шон указал на их прицеп, в котором под брезентом угадывались очертания больших колонок.

– Ну, конечно! – воскликнул он. – Ваш прием в честь солнцестояния – надо надеяться, солнышко выглянет!

– Ну, – сказал Джеймс уклончиво, – совсем скромный в этом году.

– Большие колонки для маленького приема.

– Не такие уж большие.

Они смотрели друг на друга, и улыбки сползали с их лиц. Они не собирались приглашать его.

– Я приехал, чтобы сообщить Гейл о смерти нашего близкого друга. – Шон глядел на них снизу вверх из своей более приземистой машины. – Мы по-прежнему дружим, если вы не в курсе.

– Это правильно, – сказал Джеймс. – Сожалею о вашей потере.

– Да, – произнесла Эмма, – очень сожалеем. Всего тебе хорошего, Шон.

Джеймс переключил передачу «лендровера», и прицеп с колонками прогромыхал в опасной близости от «астона», но Горинги смотрели прямо перед собой. И вот они исчезли.

Шон внимательно следил за ними в зеркальце заднего вида, и его сердце стучало, словно после потасовки. Он считал их друзьями: когда-то он приносил с собой лучшее вино и мирился с их нудной компанией, надеясь, что они раскроются в какой-то момент, считая их манеру держаться английской сдержанностью.

Нет. Они никогда не были друзьями; они всегда были холодны с ним. Это Гейл им нравилась, и он знал, что они расценивали ее брак с ним как мезальянс. И боль от потери Тома вспыхнула в нем с новой силой: вот кто был настоящим другом и джентльменом, всегда относившимся к людям с равной теплотой и достоинством, говорил ли он с бродягой или миллиардером. Шон вновь услышал голос Кингсмита, словно доносившийся из тех давних времен, когда он потерпел неудачу в бизнесе: «Учись и не оглядывайся». Он взглянул на часы и сказал навигатору:

– Аэропорт Хитроу.

Существует высший дух, которого мы зовем Сила, и о нем нельзя рассказать простыми словами. Этот Великий дух поддерживает мир и природные стихии, и всю жизнь на Земле. Он настолько могуч, что обращается к человечеству не посредством слов, а через бури и снегопады, дожди и морские штормы, все силы природы, внушающие страх человеку.

Когда все в порядке, Сила не посылает вестей человечеству, но пребывает в своей бесконечной пустоте, отстраненно. И так продолжается, пока люди воздают благодарность за хлеб свой насущный и не оскверняют жизнь.

Никто не видел Силу; место его обитания – тайна, так что он всегда и рядом с нами, и невыразимо далеко.

Через арктическую Америку: рассказ о пятой экспедиции Туле (1927 г.).

Кнуд Расмуссен

4

Уже в самолете, подпирая пластиковую стену и вдыхая запах лосьона после бритья своего соседа, Шон вспомнил, как Том мрачно предрекал, что Шпицберген станет северной Ибицей. Белые ночи, местный колорит и осведомленность публики о хрупкости этой экосистемы породили самый мощный приток туристов в истории Арктики. Теперь в Лонгйирбюэне даже появилась своя клубная жизнь, и наиболее популярным местом был танцевальный бар «Исчезающие виды» – Мекка для золотой молодежи, любящей путешествия и уставшей от горнолыжных курортов.

Шон смотрел, как к нему приближается стюардесса с тележкой. Звяканье кубиков льда пробудило в нем чувство ожидания. Пусть ужасное, но разрешение. Теперь можно было в буквальном смысле отметить этот рубеж, водрузив тяжелый камень, а точнее надгробие над найденным телом Тома, над его могилой и над надеждой на его возвращение. Или, если его кремируют, можно установить какой-нибудь монумент вроде каменной пирамиды, что-то строгое и долговечное. Он поморщился от пошлости своих мыслей. Арктику невозможно трансплантировать.

– Сэр, напитки или закуски? – повторила стюардесса с улыбкой эконом-класса.

Она передала ему две маленьких бутылочки водки, банку тоника и пластиковую чашку с одним кубиком льда и быстро двинулась дальше, пока он не попросил чего-нибудь еще. Шон не стал открывать тоник, просто залил в себя две порции водки и откинулся в кресле, глядя на облака. Нет. Что бы там ни говорил Кингсмит и Мартина, в глубине души он понимал, что ничего не разрешилось. Он давно свыкся с мыслью о том, что Том пропал в бездне неизвестности – так заканчивали жизнь многие герои-полярники. Обнаружение его тела стало полной неожиданностью, словно сам ледник восстал против него.

Еще одно омрачило мысли Шона – фраза Гейл о его давно ожидаемом рыцарстве. Раздача титулов и орденов на Новый год и День рождения монарха прошла уже трижды, но всегда находились веские причины, чтобы Шон Каусон еще немного подождал, – бюрократические проволочки, конфликты интересов – не стоило из-за этого волноваться.

Нет, нет, он вовсе не волновался, он умел ждать. Он знал, как оставаться славным малым, не быть выскочкой, как надо принимать награды – имелось устное соглашение, и он более чем выполнил свою часть, – и все же это не означало, что ему были неведомы нетерпение и досада, оттого что его водят за нос, хотя он держался молодцом и терпеливо ждал. Он даже не знал, когда начал желать этого, но теперь, когда ему пообещали…

Он догадывался, в чем могла быть причина задержки: имелись вопросы относительно того случая. Двое заходят в ледниковую пещеру, но выходит только один. Он выглянул в проход и окинул взглядом удаляющуюся стюардессу – ему был нужен боевой задор. Ну хорошо, пусть над ним так и висит дамоклов меч дознания, хотя это намного хуже, чем прямое обвинение, которое он мог бы опровергнуть. Что произошло? В деталях. Он бы рассказал все, что требовалось, и убрал тень со своего имени, а заодно напомнил миру о том, что полярные исследования немыслимы без риска и опасности, и даже в наше время самые способные и подготовленные авантюристы-полярники полюса иногда погибают. Но выжить – это не преступление.

Однако Шон сделал больше, чем просто выжил, – он припеваючи жил за счет виллы «Мидгард», где нашел смерть драгоценный Том Хардинг. Какой-то недовольный журналист, которому отказали в членстве в одном из закрытых клубов Шона, назвал в своей статье «Мидгард» «грязным Давосом». И в этом была своя правда. Закрытые клубы Шона Каусона, разбросанные по всему миру, были созданы в угоду мировой элите, но вилла «Мидгард» предназначалась для другого. Самый северный в мире постоялый двор, переоборудованный из старой китобойной базы, надежно охранял покой своих постояльцев, ценивших конфиденциальность, и пусть у многих репутация была не самой безупречной, они желали упрочить свое место в мире, как и свои доходы. Это были люди, к которым организаторы Мирового экономического форума относились с некоторой брезгливостью, их не желали приглашать в Давос, несмотря на то, что их решения имели большой вес в экономике и политике. Но если их не принимали в высшем деловом сообществе – по крайней мере, официально, – они могли спокойно встречаться и обсуждать всевозможные бизнес-модели в восхитительной атмосфере виллы «Мидгард». Шон полагал, и Том соглашался с ним, что ни к чему учить ученых, или, говоря иначе, ласковый теленок двух маток сосет. Шикарный ретрит в уникальном и самом благоприятном окружении с надежной охраной – вот что выбирали те, кто ценил политический прагматизм эпохи экологического прогресса.

Стюардесса была в задней части салона. Шон повернулся к скучным белым облакам. Сложная задача для гендиректора – восстановить вертикаль управления после столь долгого отсутствия, однако Дэнни Лонг явно притязал на место в высшем руководстве, если все докладывал сначала Кингсмиту. Пусть Кингсмит рекомендовал его, но на вилле «Мидгард» он был только пассивным партнером Шона, а не официальным акционером, как Мартина и ее технически безупречные инвесторы или Рэдианс Янг и ее друзья в Гонконге. Шон всегда улыбался при мысли о Рэдианс и ее прямолинейной настойчивости, с которой она вкладывала только свои собственные юани, а не деньги КНР, стоявшей за ней. Если ее это устраивает, тем лучше. Определенно, она сама «заказывала музыку».

Вероятно, пройдет несколько дней, прежде чем это станет известно прессе, и тогда новостной цикл и причитания начнутся вновь. «Ледник исторг призрака» или более сухо: «Обнаружено тело пропавшего британского эколога». Словно Том Хардинг был из пропавшей экспедиции Франклина[8], давшей повод для многолетнего национального траура. И, конечно же, там будут фотографии. Том жмет руки туземным протестующим на фоне спасенных ими джунглей. Том плавает с жуткой китовой акулой, как будто никто в целом мире больше не делал такого. Том, облепленный актерами, блекнущими рядом с этой глыбой моральных достоинств.

Перспектива возобновления культа Тома была столь же невыносима сейчас, как и при его жизни, тем более что сам Том ничего подобного не любил. Шон даже не мог апеллировать к его эгоизму или его взглядам – в этом не было его вины. Женщины обожали его, мужчины им восхищались, и такая идеализация в значительной степени объясняла, почему Шон столь настойчиво уговаривал его насчет виллы «Мидгард», не желая принять отказ. Но дело было не только в этом. Несмотря на годы, прожитые без Тома, Шон знал, что если тот верил в «Мидгард», значит, он действительно создал нечто, имеющее ценность для мира. Одобрение старого друга было ему действительно важно – и Кингсмит был прав, он должен навести порядок во всем этом. Должен собраться с силами и использовать трагедию во благо.

После того несчастного случая Шон давал интервью, написал отчет о произошедшем и основал Фонд памяти Тома Хардинга, который более щедро финансировал некоторые программы, чем департаменты корпоративной социальной ответственности крупных организаций. Теперь ему придется проделать все это снова, только вместо того, чтобы говорить правду – «Забудьте об айсбергах! Арктика открыта для бизнеса! Правительства выстроились в очередь»! – он должен будет придерживаться экологического благочестия, от которого остекленеют глаза репортеров.

«Не вызывай у людей чувства вины, – настаивал Том. – Это несправедливо и вводит их в ступор. Это главный прием любителей отрицать всё и вся: обвинять во всем тебя, а не власти, которые не могут выстоять против бизнеса, или лживых политиков, заседающих в правлениях компаний по добыче ископаемых». Шон слушал Тома, рассуждавшего в таком духе, и поражался, насколько сильно менялся его друг. Он был полон страсти, такого не остановишь.

«Научился у тебя, – говорил ему Том. – Я не отступаю перед говнюками».

«У нас в стране мы все люди! А раз мы люди, мы помогаем друг другу. И нам не нравится, когда нас благодарят за это. Сегодня что-то есть у меня, а завтра это может оказаться у тебя. Кто-то никогда не поймает добычу, потому что он невезучий или не может так быстро бегать или грести, как другие. Такие люди несчастны, оттого что все время должны благодарить своих товарищей. А большому охотнику совсем не нравится чувствовать, что он принижает других людей. Тогда ему не будет радости. Мы здесь говорим, что подарками воспитывают рабов, как плетью воспитывают собак».

Охотник – Петеру Фрейхену.

Арктическое приключение: моя жизнь на ледяном Севере (1936 г.).

Петер Фрейхен

5

Шпицбергенское соглашение[9] 1920 года подписали представители четырнадцати государств, определив, что каждое из них имеет право располагаться, приобретать собственность и вести бизнес на архипелаге, при условии, что, в соответствии с законодательством, это «не преследует военных целей». К тому времени, как Шон Каусон писал один за другим проекты коммерческого предложения по старой китобойной базе, это соглашение было подписано сорока тремя сторонами, и еще семь новых государств добивались одобрения. Но соглашения и законы так же уходят в прошлое, как и руки, написавшие их, и времена, когда их принимали.

Это же относится и к семейным фирмам. Заброшенные сооружения, которые Шон купил через консорциум и назвал виллой «Мидгард», были построены и принадлежали в течение двухсот лет одной состоятельной норвежской семье – Педерсенам. В настоящее время старшие Педерсены проживали в закостенелом великолепии в Осло, но уже двадцать лет как передали власть своим детям, которые теперь и сами были далеко не молоды и осели в разных частях света. Они избегали личных встреч, но каждый сенсационный заголовок о «битве за Крайний Север» или «Арктической ледяной лихорадке» пробуждал их совесть или подпитывал зависть.

Самые молодые из взрослых Педерсенов не разделяли гордости предков за их китобойное прошлое, а напротив – стыдились того, что семейное благосостояние было нажито ценой почти полного истребления нескольких видов китообразных и ластоногих животных. Это было все равно что нажиться на работорговле, пусть и не препятствовало продвижению на государственной службе, что доказала Великобритания. Они чувствовали себя обязанными как-то компенсировать это. Стремясь очистить карму, они участвовали в различных экологических проектах, чтобы отгородиться от документальных свидетельств о жизни своих предков, которые с энтузиазмом устраивали бойни беременных белух в Мидгардфьорде и сдирали шкуры с живых моржей на пляже, который до сих пор принадлежал им. Старшие Педерсены, все еще зажигавшие по воскресеньям канделябры из бивня нарвала, желали возвращения китов, чтобы снова было можно охотиться на них, и скорбели об ушедшем и о том, что воплощает в себе магическое слово «традиция». А Педерсены среднего поколения просто хотели денег, поэтому при полной конфиденциальности в Дохе, Веллингтоне, на Манхэттене и в Йоханнесбурге они осмотрительно навели справки о старой вилле на берегах Мидгардфьорда. О ее возможной стоимости и возможных проблемах.

Каждый из риелторов, работавших в тесном взаимодействии на Шпицбергене, Осло, Бергене и Тромсё, которым было поручено изучение вопроса, покрывался скользким потом при мысли о перспективе воссоединения семейства Педерсен для последнего зрелищного «забоя» – продажи частной собственности на Шпицбергене, владения, включающего пляж с вертолетной площадкой, пристань для морских судов и земельный надел вплоть до самой горы. Разумеется, вся эта земля находилась в бессрочной собственности норвежской короны, но это было лишь вопросом казуистики как для продавца, так и для покупателя. Риелторы грызли цифры со зверским аппетитом, высасывая костный мозг вероятных комиссионных, и утирали слюни рукавами при мысли о возможности продать последний фронтир, оставшийся в мире, за исключением космоса. Поскольку, по самым сдержанным оценкам, его стоимость поднималась выше стратосферы.

В кои-то веки семейство Педерсен пришло к единогласному мнению: настало время отпустить «Мидгард». Они выбрали единого агента, мистера Могенса Хадбольда. Он крайне сдержанно закинул удочку такой возможности в международные воды. И воды забурлили со страшной силой. Первым выступило собственно правительство Норвегии, оказавшее самый внушительный нажим на патриотические чувства семейного агента, который тактично ослабил его, заметив, что два русских олигарха (непримиримых соперника) предложили суммы, превышающие самое щедрое предложение правительства более чем вдвое. Оба были готовы к борьбе на повышение цены, но одного удалось вывести из игры, благодаря его мародерским действиям в сырьевом секторе моря Лаптевых через румынскую фирму-посредника. Другой же, знаменитый сибирский землевладелец, перевез воздушным транспортом всех белых медведей в радиусе трехсот квадратных километров, чтобы создать частную резервацию неподалеку от Москвы «в качестве заповедника», где он, по слухам, занимался разведением медвежат для продажи в частные руки. Он также был признан не соответствующим требованиям возможного владельца «Мидгард».

Педерсены, которых все еще тревожил фактор патриотизма, задумались. Эта собственность стоила гораздо больше, чем готово было предложить правительство Норвегии; неужели оно этого не понимало? Агент объяснил им: если бы правительство заплатило премиальную цену за «Мидгард», оно могло бы оказаться заложником любого норвежского землевладельца севернее 66-го градуса, который захотел бы разбогатеть. Эта печальная истина заставила Педерсенов умерить свой патриотизм.

Но и других претендентов – из США, Канады, России, Китая (их оказалось больше всего) и Индии – была тьма. Семьдесят пять процентов из них отсеяли на первом этапе рассмотрения, но затем вернулся британский консорциум, требуя («буквально умоляя», по словам семейного агента) пересмотра. Это было вызвано вмешательством некоего Тома Хардинга, имя которого прозвучало диссонансом для старших Педерсенов («Гринпис»?) и звучным аккордом («Гринпис»!) для младших. Младшие воззвали к старшим: Том Хардинг требовал в судебном порядке очистки саргассовых водорослей от пластика и спровоцировал возмущение общественности, приведшее к расследованию коррупции в клинических испытаниях концерна Линч – Циглер, что запятнало репутацию этого гиганта химической промышленности и привело его к банкротству. Старшие Педерсены, в душе оставшись при своем мнении, но эмоционально подавленные своими детьми, согласились, чтобы представители британского консорциума заново представили предложение, так как понимали, что их шансы на успех малы.

Но Шон Каусон умел изменять ситуацию в свою пользу. Он стал владельцем этой земли и выстроил виллу «Мидгард», которая с тех пор исправно приносила доход, несмотря на то, что ее открытие омрачил ужасный несчастный случай. И вот, три с половиной года спустя, он снова вдыхал морозный, соленый воздух Лонгйирбюэна.

Приятно было видеть Дэнни Лонга, ожидавшего его на щебеночном покрытии площадки перед ангаром. Позади Дэнни стоял знакомый желто-голубой вертолет «Дофин», на котором они полетят на виллу, а рядом ждал служащий аэропорта Лонгйирбюэна для самого формального паспортного контроля.

Они с Дэнни тепло приветствовали друг друга. Тот совсем не изменился с их последней встречи, прежними остались и его приятные спокойные манеры. Он был просто идеальным пилотом, и, хотя Шон намеревался обсудить с ним сложные вопросы, как только они поднимутся над склонами угольного рудника за аэропортом и повернут прочь от города, пока он молча наслаждался суровой красотой Шпицбергена. На этот раз не было одуряющей паники его прошлого визита, предпринятого слишком скоро после несчастного случая, когда страх застопорил его мозг, лишив возможности принимать решения. Теперь он был намерен оставить эту неудачу позади и снова стать уверенным лидером.

Только когда они миновали черные пики и синевато-стальные воды Адвентфьорда и под ними раскинулся облитый белизной ледник Фон-Постбрин, поднимавшийся к острому краю ледяной равнины Земли короля Олафа, Шон откашлялся. Он услышал слабый щелчок, когда Дэнни Лонг прибавил звук в своем шлеме, готовясь к разговору. К удивлению Шона, Дэнни заговорил первым:

– Я прошу прощения, сэр, что не позвонил вам насчет мистера Хардинга. Но мне позвонил мистер Кингсмит, и я сказал ему, а он сам захотел сказать вам об этом.

– Да. Он сказал мне, что устроил ретрит. Ты же знаешь, что…

– Да, сэр. Все должно проходить через Лондон, он уже проинструктировал меня об этом сегодня утром. Если позволите сказать, мистер Каусон, я рад снова видеть вас.

Шон улыбнулся:

– И я рад видеть тебя, Дэнни. Столько времени прошло. Но я вернулся.

Пилот смотрел прямо перед собой.

– Мне все еще не по себе оттого, что…

– Это не твоя вина, Дэнни, – сказал Шон, глядя вниз, на лед. – Несчастный случай в чистом виде.

– Но если бы я был там с вами…

– Ты был нужен на посту. Но спасибо.

Он вспомнил, как ему нравился Дэнни Лонг. Теперь тому было под пятьдесят. Грубые черты, средний рост, крепкое сложение и скромная манера держаться скрывали высокий интеллект, но это, пожалуй, соответствовало требованиям, предъявляемым к личной охране. Кингсмит говорил Шону, что Дэнни два раза спас ему жизнь, однако не вдавался в детали. Шон уважал их обоих за то, что они не превратили это в застольный анекдот.

Он смотрел вниз, на ледяную шапку, испытывая восхищение величественной красотой и одновременно ощущая страх. Сегодня под ними был мерцающий белый бархат, усеянный изумрудными и бирюзовыми ромбами озер. Шон не помнил, чтобы их было так много.

– Дэнни, мы летим по новому маршруту?

– Нет, мистер Каусон, но, вероятно, есть изменения, с которыми вы не сталкивались.

Вертолет повернул в сторону, и Шон увидел пять стоящих в ряд белых куполов РЛС на равнине тундры. Когда он был здесь в прошлый раз, их не было.

– Индийские, – предвосхитил его вопрос Дэнни. – Появились в прошлом году. На острове Баренца тоже ведется строительство. Телекоммуникации или метеорология. – Дэнни улыбнулся глазами. – Улучшают наш частотный диапазон.

– Хорошая полоса частот – это ценный актив.

– Действительно, сэр.

Шон молчал, пока они не оказались над проливом Хинлопен, где он увидел караван белых черточек круизных лайнеров на темной воде. Он вспомнил замечание Кингсмита о его друге в Осло.

– Много ли было кораблей на Мидгардфьорде? До этого.

Дэнни покачал головой:

– Иногда они останавливаются у входа – сделать снимки, я полагаю. А потом обходят с другой стороны. Но «Ванир» зашел прямо в самую глубь. Когда это все передали по радио – не про отёл, а когда они спустили шлюпку и подтвердили, что это тело, – береговая охрана быстро примчалась на своих новых лодках.

– Джо сказал, тут все оцепили как место преступления, – сказал Шон нейтральным тоном.

– Это так, сэр, но мне и Терри велели не волноваться насчет такой формулировки, это было нужно, просто чтобы взять у пассажиров номера телефонов и всякое такое.

И что же?

– Я не уверен. Нам было приказано освободить место – вернуться на виллу – береговой охраной, и мы вернулись. – И он добавил после паузы: – Нам нужно было заниматься гостями мистера Кингсмита.

– И что ты им сообщил?

– Основные факты, сэр: в воде нашли тело. Они ничего не знали, пока не спустились к завтраку. Охрана к тому времени уже ушла.

– Как они держались? Береговая охрана.

– Очень вежливо, сэр, как всегда. Это был инспектор Брованг, он находился на новой лодке, потому и оказался в этом районе.

Они замолчали на какое-то время, и Шон представил, как тяжелый ложемент качался в воздухе под вертолетом службы эвакуации, выбрасывая струи воды. Тело Тома, пойманное сетью и закрепленное под вертолетом, на той же высоте, на какой сейчас был Шон. И все это менее двух суток назад.

Он сунул правую ладонь в левую подмышечную впадину и прижал. Руку опять покалывало. Собственно, с его рукой все было в порядке, нервы не повреждены. Брованг спас ее, согрев теплом своего тела. Он взял показания Шона, пока тот приходил в себя в больнице, сикехаусе, в Лонгйирбюэне, но после того раза они больше не разговаривали. И Брованг так и не принял приглашения посетить с друзьями виллу «Мидгард» или другой клуб Шона в любой стране мира, хотя его отказ был самым учтивым. Шон, желая справиться со смутным неприятным ощущением, давившим на него, сделал большое пожертвование в фонд помощи детям, который поддерживал Брованг, и упомянул об этом на его странице в «Фейсбуке». И все же предложение Шона стать друзьями Брованг оставил без внимания.

– Ну, теперь хотя бы у него есть вся информация. Он не хотел поговорить с постояльцами?

– Нет, он был намерен скорее уехать. Я сказал, что все спят. Гости никак не причастны к этому.

– А кто они вообще?

– Прошу прощения, сэр, но у меня плохая память на имена, особенно на иностранные. Вот лиц я никогда не забываю. Но вы можете познакомиться с гостями, они еще на вилле.

«Дофин» сделал вираж над огромным неровным сине-белым изгибом ледника, который стал короче, как показалось Шону.

Должно быть, память подводила его – ледник не мог настолько отступить за полтора года. Все теперь казалось другим, но он тем не менее доверял Дэнни Лонгу, и не просто потому, что ему доверял Кингсмит, а руководствуясь собственной интуицией. Шон хотел, чтобы все снова вошло в норму.

– Дэнни, запомни вот что: я управляю виллой «Мидгард» и я – твой руководитель. Не Джо. Ты докладываешь мне.

– Да, сэр, понимаю. Я допустил ошибку. Я должен был сначала доложить вам.

Голос Дэнни Лонга не изменился при этих словах, но Шон помнил, что, как говорил Кингсмит, Лонг всегда ставил для себя планку на самый высокий уровень и плохо воспринимал критику.

– Ну хорошо. Значит, решили. А как вообще идут дела?

– Все хорошо, сэр. Я был в городе за неделю до ретрита Тата-Теслы, и там были русские ребята из нового места.

– Из отеля «Пирамида»? Или из того, что в Баренц- бурге?

– О, те уже давно закончены и еще два тоже. Это новое место называется «Арктическая дача». Они шутили с нами об этом, но по-доброму. Я так понял, они к нам присматривались.

– И как они это делали?

У Шона свело желудок, когда они резко взмыли над последними пиками, увенчанными ледяными шапками.

– Ну, – усмехнулся Дэнни Лонг, – так же, как и мы.

Хотя я состоял в Королевском географическом обществе уже несколько лет, наивно полагая, что благодаря этому смогу по воскресеньям посещать зоопарк бесплатно, у меня было самое смутное представление о том, что представляет собой ледник. Я не знал, при какой температуре замерзает вода. Я ничего не смыслил в высотах, не привык управляться с крупными свирепыми собаками, не мог ни грести, ни ходить на лыжах, ни плести канаты, и ничего не знал о работе двигателя внутреннего сгорания или хотя бы о газовой горелке.

Но ни один из этих факторов не омрачал моего боевого духа. Я подписался на Приключение и не хотел ничего иного. Я не испытывал ни ответственности, ни опасений и был беззаботен, точно котенок.

Салазки: британская Транс-Гренландская экспедиция 1934 года (1935 г.).

Мартин Линдсей

6

Они приземлились на узкой полоске каменистого пляжа. Шон увидел, что двери лодочной станции приоткрыты, но все было спокойно. Сама вилла выглядела лучше, чем он помнил, дерево сделалось более обветренным, строение еще органичнее слилось с пейзажем. Он подождал сигнала системы безопасности об отсутствии поблизости медведей и пошел знакомиться с таинственными гостями. Все, что касалось обитателей виллы «Мидгард», не было тайной для ее основателя и генерального директора, и – не важно, находился он здесь или отсутствовал и в какой степени делегировал полномочия подчиненным, – Шон имел право знать, кого тут принимает.

Двое мужчин, ждавших в холле, подскочили к нему с приветствиями. Первым из приятелей Кингсмита оказался бизнесмен по имени Бенуа из Центрально-Африканской Республики. Высокий, широкоплечий, с открытой обаятельной улыбкой, он тепло пожал руку Шона.

– Вы меня не помните? Я приходил на все ваши вечеринки на Спринг-стрит. – Он взглянул на своего компаньона, элегантно одетого молодого азиата, также вежливо улыбавшегося. – Цзя, – обратился к нему Бенуа, – наш хозяин давал лучшие вечеринки на всем Манхэттене, не так ли?

– Вы очень любезны, – сказал Шон, застенчиво улыбаясь.

Он не помнил Бенуа, но он действительно проживал в лофте, принадлежавшем Кингсмиту, на Спринг-стрит в Нью-Йорке, в первый после учебы год. Он выполнял поручения Кингсмита, перенимая его опыт ведения дел и заодно осваивая то, что называл домоводством. На Спринг-стрит Шон заработал первые настоящие деньги под руководством своего великодушного патрона, но потом никогда не оглядывался на то время.

Если Бенуа говорил, что они встречались, вероятно, так и было. Теперь, когда Шон внимательнее присмотрелся к нему, то отметил, что тот был совсем не молод, но его бьющая через край энергия создавала именно такое впечатление. Другой мужчина, которому было слегка за сорок, представился просто как Цзя из Шанхая. Он похвалил виллу «Мидгард» и выразил сожаление, что не знаком лично с мисс Рэдианс Янг, хотя, конечно же, наслышан о ней.

– Ваши люди делают вам честь, – сказал Бенуа с улыбкой. – Мы чувствуем себя в полной безопасности!

– Превосходно. Я рад, что у вас все хорошо.

Только когда он вежливо отклонил предложение Бенуа позвать сверху «девочек», они вспомнили о трагической причине его приезда. Бенуа извинился, что они оказались здесь сейчас – просто Джо внезапно позвонил им и предложил, если они окажутся рядом…

– Рядом?

– В Исландии. – И они разразились смехом. Бенуа объяснил, что они с Цзя показывали друг другу свои новые ледовые яхты и сопоставляли антипиратские протоколы. Теперь, когда Арктика открыта для бизнеса, следовало заранее готовиться ко всему, как делают бойскауты!

Их воодушевление действовало Шону на нервы. Он сказал, что ему очень приятно видеть у себя таких гостей, но его ждут дела. Отчасти он был рад, что на вилле дела шли отлично и без него, но его не могло не возмущать их присутствие в такой момент и почти кощунственный тон их беседы, шедший вразрез с его собственными чувствами.

Шон натянул непромокаемые сапоги и снова вышел на пляж. «Дофин» стоял с одной стороны, глядя в сторону фьорда в ожидании их отбытия. А с другой Дэнни Лонг вывел из лодочной станции каяк, как велел ему Шон, и самую маленькую моторную лодку «Зодиак». Это был молчаливый ответ на намерение Шона выйти в море в одиночку. Бриз серебрил воду фьорда, и до Шона доносились звуки рока. Он осмотрелся. Музыка доносилась из здания за лодочной станцией.

Вопросительно взглянув на Дэнни Лонга, он направился к зданию. Управляющий последовал за ним.

– Я скажу им убавить звук, сэр. Но сейчас, возможно, они могут получить удачную возможность познакомиться с вами, если вы не будете против.

Он семенил за ним через двери вестибюля и дальше по коридору, до комнаты.

Двадцать человек вскочили с мест, опустив глаза. Шон уставился на них в удивлении. Никто ничего не сказал. Он никого из них не видел раньше и не помнил, чтобы их было столько в прошлый раз. Но все, связанное с той поездкой, он помнил смутно. Надо навести справки после возвращения.

– Новая спецгруппа, мистер Каусон. Все только неделю как прибыли, но они молодцы, – сказал Дэнни Лонг и обратился к спецгруппе другим тоном: – Это ваш гендиректор, мистер Каусон.

Мужчины салютовали Шону. Они были в темной одежде и выглядели очень подтянутыми.

– Вольно.

Шон никогда не служил, но, кажется, это сработало – мужчины снова уселись и стали смотреть на экраны, а некоторые улеглись на койки. Дэнни Лонг, казалось, ожидал, что Шон скажет что-нибудь.

– Хорошо, – кивнул Шон, стараясь скрыть замешательство. Он вышел наружу. Джо устроил ретрит без его ведома, и новая спецгруппа – он забыл об этой стороне договора – довольно комфортно обосновалась в темной, просторной комнате. – Значит, все в порядке.

– Все хорошо, сэр.

Дэнни Лонг смотрел на него. Шон чувствовал, что Дэнни готов ответить на любой вопрос, но ему не хотелось ни о чем спрашивать.

– Субординация восстановлена, мистер Каусон.

– Хорошо.

Он постоял на пляже – чужак на собственной территории. Он слишком долго здесь не появлялся, оттягивая этот момент. Он вернулся как раз вовремя. Достав бинокль, Шон стоял спиной к спине со своим управляющим, внимательно осматривая окрестные скалы и пики залива через электронный объектив.

Послышалось потрескивание рации Дэнни Лонга – это был его помощник Терри Бьернсен, с верхнего наблюдательного пункта осматривавший окрестности, желая определить, есть ли поблизости медведи. Все чисто.

– До связи, – сказал Лонг, завершив свое обследование, и помахал рукой в направлении виллы. – Все чисто внизу.

Шон спустил каяк на воду, сошел к нему по стальной лестнице и скользнул на сиденье. Он взял весло у Лонга, скрутил красный швартовочный трос в кокпит и медленно, плавно отчалил. Стоял штиль. Мидгардфьорд был черным зеркалом, только за каяком Шона расходились волны, с каждым медленным взмахом и погружением весла, легко входившего в воду.

Он скользил к самому центру, и вокруг него возникало мерцание света, говорившее о том, что тучи рассеивались и сквозь них просвечивало солнце. Его завораживало тихое движение каяка и длинные полосы солнечной ряби на воде. Он удерживал взгляд на среднем выступе бухты, помня о течении в узких заливах, образовывавшем небольшой водоворот вблизи берега, который мог застать врасплох неосторожных. Но теперь Шон почувствовал его прямо здесь, в самом центре.

Погружая весло, он ощущал, как его тянет вода, вызывая напряжение в руке, как будто весло зацепилось за что-то. Течение кружило, точно водяная змея, но у Шона был хорошо развитый торс, и он сохранял спокойствие. Он рассчитывал скорость и угол течения и закручивал весло соответствующим образом. Он ощущал, как энергия из водных глубин поднималась по веслу, по его ладоням и рукам и разливалась по плечам, шее и лицу. Он сдерживал напор – и дуга течения высвобождала его в нужном направлении. Всего лишь пять-шесть секунд, но их бы хватило для погружения, если бы он запаниковал. Но он был спокоен, и в этот миг инстинктивной реакции, миг верного ответа океану, его вновь охватывало чувство силы, он снова обнимал эту прекрасную и внушавшую ужас любовницу, Арктику.

Его сердце радостно стучало, и он оглянулся. Дэнни Лонг стоял на пристани – маленькая фигурка под горной кручей, – его винтовка поднималась над плечом, точно копье туземца. Шон обошел выступ бухты, и пристань скрылась из вида.

С высоты ледник выглядел одним, но для того, кто смиренно приближался к нему в каяке, он открывался с другой стороны. Шон поднял весло и застыл, удерживая равновесие на воде. Впереди возвышался бело-синий лик льда, и слух и разум Шона наполнила арктическая тишина. Иногда она становилась такой насыщенной, что почти начинала звучать; иногда он слышал, как толчки и скрежет дрейфующего льда превращаются в аккорды необычной музыкальной темы.

Тишина так обступила его, что он почти слышал, как сердце втягивает и толкает кровь по телу. Он чувствовал, как потеет и как натягиваются его сухожилия. Под ним была темная водная глубь; над ним – легкий бриз, уносивший молекулы его пота. Его взгляд устремился на темно-синий слой самого древнего спрессованного льда, возрастом сорок тысяч лет.

Когда Шону Каусону было одиннадцать и он попал в интернат после очередной попытки суицида его матери, он увидел на лестничном пролете для персонала, куда не разрешалось заходить детям, большую картину маслом: айсберги. Эти айсберги были так прекрасны, что он стал при каждой возможности ходить этим путем, всматриваясь в первозданную чистоту необъятного ледяного царства, не беспокоясь о том, что его могут наказать, если поймают. Когда он смотрел на эту картину, то забывал о своем бедственном положении в этой новой жизни, растворяясь в созерцании глыб льда.

На переднем плане картины на снегу покоилась мачта потерпевшего крушение корабля, и Шон представлял себя единственным выжившим. Все остальные были мертвы, но он должен был найти способ уцелеть. Однажды, когда он смотрел на эту картину, его посетило внезапное откровение: на том корабле или подобном ему был его отец, отправившийся в экспедицию и потерпевший кораблекрушение, поэтому он и не знал его, и его мать умирала от скорби. Лед забрал у него семью, и он должен был отправиться туда, чтобы вернуть своих близких.

Картина с айсбергами продолжала жить своей жизнью в воображении Шона, даже когда его мать вышла из больницы и забрала его с собой в уродский многоквартирный дом, где она продолжала бороться с депрессией с помощью алкоголя. Шон зациклился на мысли о своем потерянном отце-полярнике, благородном, чистом человеке, который значил для него гораздо больше, затерянный где-то во льдах, чем любой из реальных приятелей его матери. Когда Шону исполнилось тринадцать, он уже бредил Арктикой, и образ отца-полярника приобрел множество живых черт, которые он подкреплял кулаками, если кто-то сомневался в его рассказах, и постепенно миф стал для него реальностью.

Шон так часто дрался, что пришлось вмешаться социальному работнику. Мальчику грозило серьезное наказание за нарушение общественных норм, но соцработник оценил его яркий ум и предложил сдать вступительный экзамен в школу Эббота.

Это была закрытая средняя школа – внушительного вида здание из серого камня, и раньше Шон нередко нападал вместе с местной шпаной на ее учеников, носивших странную форму, и вдруг он стал одним из них. После собеседования он услышал из-за двери: «Ох, бедный мальчик, подумать только, через что он прошел, да-да, давайте протянем ему руку помощи».

Шон Каусон стал получать академическую и спортивную стипендию, помимо средств из благотворительного фонда, он скоро превзошел остальных и смог учиться бесплатно. К пятнадцати годам Шон сделался другим человеком, отгородившись от неудачников, среди которых прошло его детство, и выбившись в вожаки стаи, благодаря своей спортивной и академической успеваемости в школе Эббота. Там он нашел ответ на давно мучивший его вопрос о справедливости и красоте, об уродстве и правосудии, и ответом этим стало богатство.

Шон моргнул. Он был не в интернате в час отбоя и не в школьном общежитии, а в холодном каяке. Течение принесло его ближе к ледовому поясу – надолго ли он отключился, думая о прошлом? На несколько секунд или на пару минут? Температура упала, и свет подернулся молочной пеленой, которая внезапно возникает в арктическом воздухе точно наваждение, размывая контуры, скрывая расселины в леднике и путая ориентиры.

У него замерло сердце. За то время, что он унесся мыслями в прошлое, течение отнесло его прямо ко входу в пещеру, ведшую в ледник, из которого выплыло тело Тома. Здесь было глубоко, Шон никогда еще не видел льда такого темно-синего оттенка, и, когда стал грести назад, он слышал эхо от ударов весла, рассекавшего воду. У него заложило уши, как в самолете, во рту пересохло. Эта новая пещера была источником тяги в воде, она изменила схему течения всего фьорда.

Его охватило жуткое желание заплыть внутрь, но он знал, что это безумие вроде желания прыгнуть с края высоченного утеса. Конечно же, он этого не сделает. Он подтянул ступни и повернул назад, глядя с восхищением на кобальтовые изгибы льда, на отблески воды на густо-сапфировых краях пещеры. Не было ничего прекраснее арктического льда.

Что-то коснулось его. Не физически, но он ощутил покалывание кожей головы – что-то было рядом или под ним. Он пристально всмотрелся, но ничего не увидел в пещере; взглянул вниз, сквозь серо-зеленую прозрачную воду. А затем устремил взгляд вверх.

Огромный белый медведь стоял прямо над ним, на краю ледника, и смотрел на него. Шон различил шрам, пересекавший черную губу зверя, создавая впечатление усмешки. Должно быть, медведь выследил его, пока он дрейфовал на волнах своей памяти, и вот они сошлись.

Шон активно заработал веслом, стремясь отплыть от пещеры подальше, но течение относило его к ледовому поясу. Медведь наблюдал за ним с интересом и медленно двигался рядом вдоль ледника, держа дистанцию.

Шон знал, что ему нельзя отводить взгляда от зверя. Он совершенно отчетливо ощутил, как медведь раздумывает: прыгнуть сейчас или чуть позже. Если Шон подплывет ближе к берегу или потеряет контроль над лодкой и перевернется, медведь непременно воспримет это как сигнал к нападению. Были известны случаи нападения медведей на каяки, но только с берега.

Ледник был высок, а медведь был здоров и весьма умен; он знал течения и внимательно наблюдал за Шоном. Когда Шон встретился с ним взглядом, то осознал: как медведь ждет, что он запаникует и совершит ошибку, и буквально побуждает его сделать это. Он собрался с силами и ответил ему таким же взглядом, несмотря на озноб в ногах.

Течение было мышцей воды, захватывавшей весло и тянувшей его под каяк. Свет замерцал, и горы встали на дыбы и сомкнулись над ним черной массой. Медведь опустил голову, выискивая место для прыжка. Шон подумал о ноже: почему он не взял с собой нож? С ножом он мог бы еще что-то предпринять…

Медведь изготовился к прыжку, когда по гранитным стенам фьорда раскатился резкий рев, и он осмотрелся в недоумении. По воде прошла вибрация мотора «Зодиака». Шон по-прежнему не отводил взгляда от медведя – тот еще мог прыгнуть, даже сейчас. Человек и зверь мерили друг друга взглядом. Сила была на стороне зверя, но удача – на стороне человека. Медведь повернулся и пошел широким шагом вверх по леднику и вскоре скрылся из виду.

Дэнни Лонг с винтовкой за спиной замедлил «Зодиак», приближаясь к каяку.

С ним были Бенуа, Цзя и две молодые блондинки – на всех ярко-оранжевые спасательные жилеты, и все фотографировали пейзажи. Медведя они не увидели.

– Прошу прощения, сэр, но гости пожелали прокатиться.

Шон, сделав над собой усилие, произнес:

– Конечно.

Лонг аккуратно завел «Зодиак» за каяк, давая Шону возможность легче справиться с течением.

– Как вам в каяке?

– Отлично, – сказал он, оглянувшись. – Но больше тут никто не плавает. Из-за течения. – Он оглядел склоны. Медведь исчез, и он был этому рад.

– Да, сэр, течение изменилось. Я заметил.

Шон оставил гостей Кингсмита восторгаться красотами ледника и поплыл обратно. Только сев на самолет тем вечером, он осознал, что за все время пребывания на вилле он совсем не думал о Томе. Он отправился посмотреть, где Том встретил смерть, и оплакать его, но встреча с медведем заставила его почувствовать себя более живым, чем за многие годы. И в нем проснулось сексуальное желание.

Вскинув винтовку, я снова ощутил, как мое сердце сжимается от жуткого чувства, что у меня на мушке висит чья-то жизнь; и снова я ощутил в своих костях гложущий голод прошлого; эту болезненную жажду красного, теплого, сочного мяса – чувство, что испытывает волк, преследуя добычу. Тот, кому довелось по-настоящему голодать, в Арктике или где бы то ни было, поймет это чувство. Иногда воспоминание о нем настигает меня в самых неожиданных местах. Однажды оно возникло после радушного ужина, на улицах великого города, когда попрошайка с осунувшимся лицом протянул руку за милостыней.

Северный полюс (1910 г.).

Роберт Э. Пири

7

Шон узнал стюардессу с улыбкой экономкласса, приветствовавшую пассажиров, когда садился на борт самолета, отправлявшегося обратно в Великобританию. Увидев его, она включила улыбку первого класса и вся подтянулась:

– Добро пожаловать на борт, сэр! Меня зовут Лиза, и если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, дайте мне знать. – Она провела его до места. – У нас на этот раз предостаточно льда, и я позабочусь, чтобы вы получили побольше. Вы останетесь в Лондоне на ночь?

– Я там живу.

– Я тоже!

Сердце его упало. Ей точно сказали, кто он такой.

Шон занял свое место, подумав о том, что с Мартиной ему уж точно не нужно беспокоиться о том, нет ли в ее интересе к нему финансовой составляющей. Моложе его почти на шестнадцать лет, она была весьма успешна в бизнесе и могла купить себе все, что хотела, и потому особенно ценила подарки: изысканные, дорогие и такие, которые было сложно достать. Все остальное она считала «ширпотребом».

Он смотрел, как салон заполняли пассажиры. Симпатичная напарница Лизы поймала его взгляд и тоже улыбнулась с намеком. Он отвернулся.

Было время, когда Шон посчитал бы просто неразумным не пригласить их обеих на ужин в Лондоне и дать волю своим животным инстинктам. Убей охотника – убьешь мужчину, сказал ему однажды Кингсмит, и он даже пробовал объяснить это Гейл.

Не сработало. На самом деле это, возможно, и стало для них началом конца или, по крайней мере, чертой, за которой она отказалась принимать его ложь. Гейл не хотела слышать о тех случаях, когда он уступил соблазну или увлекся женщиной слишком красивой, чтобы можно было пройти мимо, не столько даже ради секса, сколько того волшебного момента, когда он мог увидеть свое отражение в ее глазах: отражение героя, исследователя, покорителя. Испытать мимолетное чувство приятия. Вообще-то он никогда не говорил ничего подобного Гейл, поскольку она часто бывала зла на него и расстроена, и он просто не мог найти нужных слов.

Стюардессы явно обсуждали его. Когда он попросил водки с тоником, Лиза сама приготовила ее на бортовой кухне и принесла ему – очень крепкую, с несколькими кубиками льда. Когда он направился в умывальную (ему сказали, что нужно называть это место именно так, несмотря на подсвеченную табличку с надписью «туалет»), она возникла перед ним, ее глаза сверкали. Он закрыл за собой дверь и проверил карман. Там лежала ее визитка. Он пару раз бывал «членом клуба летунов»; Лиза, очевидно, тоже.

Шум спускаемой воды заполнил туалетную кабинку, он вымыл руки и взглянул на себя в зеркало. Он хотел оказаться с Мартиной, он хотел ее, но не измотанную и разбитую после долгого дня, а такую, чтобы ей самой хотелось этого. Он представлял, как войдет домой, почувствует умопомрачительный запах с кухни, она радостно встретит его, и на ней будет что-то красивое и легкое.

Мартина прислала за ним машину в аэропорт и ждала его дома с перелитой в графин бутылкой «Марго» 1966 года, и пусть даже она не трудилась над блюдом его мечты, но, по крайней мере, купила хорошие стейки. На Мартине было черное платье, в котором, как знала, она ему особенно нравилась, а стол украшали цветы и свечи. Кроме того, Мартина была умной женщиной и понимала, когда секс должен предшествовать беседе, а это был как раз такой случай. Только потом, когда она поднялась на локте, чтобы видеть его лицо, он вспомнил об их незаконченном разговоре.

– Я хочу знать, каково это, – сказала она. – Как женщине мне важно испытать это. Не хочу сожалеть об упущенной возможности.

Он опустил ее обратно на подушку и обнял так, чтобы она не видела его лица.

– Тогда все изменится.

– Но я этого хочу. Не знаю, почему мы до сих пор не сделали этого.

– У тебя импланты.

– Уже полгода как удалила. Но все равно ничего.

Он закрыл глаза, чтобы не выдать нахлынувших чувств. Шесть месяцев он не знал об этом, а она ему не говорила. Он почувствовал, как она поднялась и поцеловала его в губы.

– Но сейчас неподходящее время, – напомнил он. – Прости, милая.

Он лежал не шевелясь, а она пошла в ванную. Услышав льющуюся воду, он быстро встал и оделся. Налил себе холодной водки на два пальца и залпом осушил, а затем решил что-нибудь приготовить. Стейки были в его репертуаре. Пока разогревалась сковорода, он открыл вторую бутылку вина.

Шон не хотел еще одного ребенка. Единственная дочь ненавидела его, и он не мог без сожаления вспоминать то время, когда она относилась к нему как к отцу. То наивное и невинное время, когда он думал, что сумеет совмещать супружество, отцовство и свое призвание.

– Горит…

Мартина – ухоженная, благоухающая и ответственная – взяла у него сковороду и сама встала к плите.

– Не волнуйся, – сказала она, – мы все разрулим. А пока давай просто наслаждаться этим вечером.

Она снова наполнила его бокал и взяла свой. Шон смотрел, как она готовит, и даже не заметил, как она включила музыку, а потом они сидели рядом за едой, и он был полностью поглощен происходящим здесь и сейчас: любовался прекрасной молодой женщиной, его партнершей по бизнесу и в жизни, женщиной, которая помогла ему создать виллу «Мидгард».

Мартина внимательно слушала, когда он рассказывал ей о Бенуа и Цзя и об их новых ледовых яхтах.

– Джо не привык спрашивать твоего разрешения, чего бы это ни касалось. Если ты снова решил встать во главе…

– Я решил. Собираюсь вернуться к работе, чтобы все пошло активнее.

– Хорошо! Я бы хотела пригласить группу инвесторов – мы можем это спланировать?

– Конечно.

Шон улыбнулся. Вторая бутылка наконец сняла его напряжение. Он слушал Мартину, которая тоже расслабилась и теперь рассказывала ему о своих новых успехах в работе, и вставлял правильные междометия, однако мысленно вновь перенесся в каяк, где он оказался один на один с медведем, буравившим его своими черными глазами. Он хотел убить его. Шон вздрогнул.

– Что такое?

Он взял ее за руку и отвел из-за стола обратно в спальню. Медведь хотел убить его, но вместо этого заставил ощутить себя более живым. Образы других женщин, тех двух стюардесс возникли перед ним, и он завелся так, что Мартине передалось его возбуждение, когда он схватил ее и повалил на постель, как ей нравилось, и вылил вино на ее загорелое тело со светлыми треугольниками от бикини. Белые простыни, испытавшие такой экстравагантный натиск, пропитывались красным, словно здесь произошло убийство.

«Свартен», он же «друг Йохансена», выглядел плохо в свете фонаря. Плоти, кожи и внутренностей совсем не осталось; ничего, кроме голой грудины и хребта с остатками ребер. Было жаль, что этому статному и сильному псу был уготован такой конец. У него имелся только один недостаток – довольно скверный характер. Особенно ему не нравился Йохансен – пес начинал лаять и скалить зубы всякий раз, когда тот показывался на палубе или хотя бы открывал дверь, а когда он насвистывал, сидя наверху или в «вороньем гнезде» в темные зимние дни, его «друг» оглашал ледяное пространство свирепым воем. Йохансен нагнулся с фонарем, чтобы взглянуть на останки.

– Ты рад, Йохансен, что с твоим врагом разделались?

– Нет. Мне жаль.

– Почему?

– Потому что мы не помирились прежде, чем он умер.

И мы продолжили выискивать медвежьи тропы, но не нашли больше ни одной; так что мы взяли мертвых собак себе на плечи и повернули домой.

12 декабря 1893 года.

Крайний Север: Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг. (1897 г.).

Фритьоф Нансен

8

Лондон, четырьмя годами ранее

Нельзя было сказать, что Шон и Том поставили крест на своей дружбе, хотя они уже два года не встречались и не разговаривали друг с другом. Но теперь Шону был нужен Том и, хотя Том этого еще не знал, ему тоже был нужен Шон. Потому что предложение его старого друга давало бесценную, уникальную возможность, которой он едва ли мог пренебречь, – шанс защитить Арктику и хоть раз в жизни получить за это хорошие деньги.

Шон позвонил Тому, решив не возиться с перепиской, и застал его в приподнятом настроении, когда тот возвращался в кебе из аэропорта в Ричмонд после дальнего путешествия к одной ушедшей под воду народности в Тихом океане, и Шон дал понять, что знает, о чем идет речь. Том был удивлен и искренне радовался, услышав его, проявил большой интерес, узнав, что слухи о продаже земли на северном архипелаге были правдой. Не земли, поправил его Шон, а только собственности. Речь о Мидгардфьорде.

– Серьезно? Ты это покупаешь?

– Когда ты будешь дома? Хочу отправить тебе кое-что почитать.

– Давай прямо сейчас. Мне уже не терпится.

– Я хочу отправить бумажную версию.

Шон также намеревался отправить кое-что еще. Вызвав курьера, он снял со стены своего домашнего кабинета маленькую фотографию в рамке. Он купил ее, будучи еще студентом Оксфорда, и с тех пор не расставался с ней, даже в течение двух лет заграничной стажировки у Кингсмита, когда все его пожитки умещались в одном чемодане.

Со снимка цвета сепии на него смотрели два лучших друга-полярника – Кнуд Расмуссен и Петер Фрейхен, их сфотографировали где-то в арктической Гренландии примерно в 1925 году. Шон нашел снимок в лавке старьевщика и собирался подарить Тому, который просто бредил этой парочкой в то время. Но едва Шон приложил фотографию к своей стене, ему захотелось оставить ее, хотя сам он был больше увлечен Британской арктической воздушной экспедицией 1930 года под предводительством эффектного и трагичного Джино Уоткинса с его ватагой золотой. Но Расмуссен и Фрейхен уже были легендой и словно обладали силой некоего тотема, и это ему нравилось.

– Должно быть, где-то в Гренландии, – мечтательно сказал Том, глядя на новое сокровище Тома с восхищением и завистью. – На пути к Туле. Если она тебе когда-нибудь надоест…

Двадцать лет спустя Шон сунул фотографию в папку вместе с деловым предложением и передал курьеру.

В Оксфорде их дружба переживала расцвет, но потом, когда они оставили кампус и каждый избрал свой путь, всякий новый шаг отдалял их друг от друга. Теперь они не просто рисовались, заявляя о своих намерениях: Том действительно хотел спасать мир, а Шон действительно хотел вписать свое имя в историю и сказочно разбогатеть. И то и другое было для них символом веры.

Шон пошел в ученики к Джо Кингсмиту, показав себя послушным и энергичным работником при выполнении любых заданий, какие поручал ему патрон, будь то административная поддержка вспомогательного офиса, приобретение собственности по доверенности или даже зачисление больших денежных сумм на свое имя, а потом их выдача по первому требованию. У Шона не было криминальных наклонностей, он хотел обрести богатство, идя по прямому пути, и Кингсмит всячески поощрял его в этом, помогая продвигаться к поставленной цели и давая ценные советы, которые Шон быстро усваивал. Инвестиции Шона приносили хороший доход, и Кингсмит увеличивал кредитную линию своему протеже.

Вскоре Шон, купив и обновив маленький неприметный отель, превратил его в «дом вдали от дома» для таких людей, как Кингсмит. И хотя патрон никогда там не жил, он поддерживал бизнес Шона, и тот смог приобрести еще один отель. Он объединял свои активы. Он расширял свои владения. Он поднимал цены и стандарты, а потом – снова цены. Это было поразительно: чем больше росли цены, тем труднее становилось получить элитное членство и тем больше людей хотели оказаться там и играть по его правилам.

Том отклонял приглашения стать членом клубов Шона, даже если они облекались в форму подарка. Это был не его круг. Это не был и круг Шона, но теперь тот стал гораздо богаче Тома и перестал это замечать. Шон, подобно хамелеону, уже не осознавая, автоматически сливался с любым окружением. Когда он виделся с Томом, то удивлялся непривычному упрямству своего давнего друга: казалось, они обменялись между собой какими-то качествами. Но Том по-прежнему оставался добряком в душе, а Шон по-прежнему изумлялся своему богатству, и до поры до времени им удавалось не придавать значения этим различиям, хотя прежняя легкость их общения исчезла. Так что их дружба сделалась данью молодости, а затем, когда Том вступил в «Гринпис» и стал проповедовать Шону бескомпромиссные взгляды о том, каким должен быть мир, она тихо угасла с их молчаливого согласия.

Последний раз Шон разговаривал с Томом, когда Мартина убедила того прийти на открытие выставки живописи одного из своих инвесторов. Это была маленькая галерея в Сент-Джеймсском парке, и на картинах белой художницы из Кении были изображены гепарды во всевозможных видах. В буклете сообщалось, что семья художницы обожала живую природу Африки и с давних пор способствовала обучению туземцев прогрессивным способам заботы о своей земле. Шон едва мог поверить, что видит Тома в окружении шумных молодцев в полосатых рубашках и ухоженных дам, одна из которых, очевидно подшофе, что-то без умолку тараторила, обращаясь к Тому и чокаясь с ним, точно желая придать ему ускорения. На ее пальцах сверкали бриллианты. Том увидел Шона, усмехнулся и, извинившись перед дамой, подошел к нему и крепко обнял.

– Странная публика для тебя, – сказал Шон, смущенный и растроганный таким приветствием.

– Я стал мальчиком по вызову, – усмехнулся Том и украдкой оглянулся. – Она думает, я все еще работаю в «Гринписе», и сказала, что пожертвует мне десять штук, если я приду. И вот я здесь, хотя все уже не так. – Он заметил Мартину, и выражение его лица изменилось, когда Шон представил ее ему, держа за руку.

– Репутация Тома идет впереди него, как и его невыносимо милое лицо, а Мартина занимается фондом Линнея, который…

– Я слышал. Технология чистой энергии. – Том кивнул, но без улыбки. – Привет.

Мартина улыбнулась ему с вызовом:

– Пожалуйста, считайте нас новой силой добра.

Том повернулся к Шону:

– А Гейл знает?

Фотовспышка – и фотограф приторно улыбнулся им. Шон направился к нему, и Мартина с Томом услышали, как он грозным тоном потребовал не использовать это фото. Фотограф пожал плечами и кивнул, а затем какие-то женщины приветствовали Шона, и он стал любезничать с ними.

Том и Мартина смерили друг друга взглядами.

– Он много говорил о вас. Он по вас скучает.

– Вот он я, и мы по-прежнему друзья. – Он смотрел на нее. – Вам, вероятно, следует знать, что я также дружу с Гейл, женой Шона.

– Вот уж поистине неблагодарное дело.

– Возможно, вам такое просто не предлагали.

– Вы так думаете?

– Нет, не думаю. Это не мое дело.

– Не могу сказать, как я с вами согласна.

– Они еще женаты? У них ребенок.

– Это пока. И она очень свободомыслящая молодая женщина.

– Ах да. Она наведалась к вам на работу, не так ли?

– Это был очень неприятный и непродуманный поступок.

– А я думал, это было смело.

Вернулся Шон и сразу уловил напряжение.

– Что-то произошло?

– Шон, – заявила Мартина, – я устала прятаться. Я не злодейка, но твой друг Том, похоже, думает обо мне именно так. Я не заслуживаю, чтобы меня отчитывали.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – сказал Том и поставил бокал. – Прости, Шон, но я не знаю, как разговаривать с твоей дамой, если я дружу с твоей женой. И мне не нужно ничего объяснять.

С тем он и ушел.

После того раза Шон не разговаривал с Томом, пока не объявили тендер на продажу виллы «Мидгард». Тогда они поговорили, но исключительно о деле. Том знал, что почем, он понимал, каковы были ставки. Его надежность плюс деньги Шона. Участок Арктики, нуждавшийся в защите, выставлялся на продажу. Едва ли он мог отказать.

Эта бесснежная ледяная равнина подобна жизни без любви – ничто не сглаживает ее. Отметины всех выбоин и вмятин на льду так отчетливы, точно были сделаны совсем недавно, – грубые, затрудняющие движение. Любовь – это снег жизни. Нежно смягчая, она проникает, глубочайшие раны, полученные в битве, и она белее и чище самого снега. Что есть жизнь без любви? Она подобна этому льду – холодная, нагая, грубая масса, которую ветер толкает, разгоняет и снова сбивает, и нечем укрыть зияющие расселины, нечем смягчить неистовые удары, нечем сгладить острые углы изломанных плавучих льдин – ничего, ничего, кроме обнаженного изрезанного дрейфующего льда.

Пятница, 15 декабря 1893 года.

Крайний Север: Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг. (1897 г.).

Фритьоф Нансен

9

– Я не хочу этого делать, – сказал Том, даже не дождавшись официального начала встречи.

Агент семьи Педерсен, Могенс Хадбольд вместе с их адвокатом и бухгалтером посмотрели на Шона с недоумением.

– Подождите. – Шону казалось, что он в дурном сне. – Том, что это значит?

Они находились в пентхаусе отеля «Клэридж», шел последний раунд торгов за виллу «Мидгард», и Том был готов все запороть. Сейчас он держал в поднятой руке тендерное предложение Шона в тисненой кожаной папке.

– Я не хочу, чтобы Педерсены продавали свою собственность, – пояснил Том. – Она в такой экологически уязвимой зоне, что любое изменение губительно, а арктическая экосистема уже и так страдает от повышения температуры Мирового океана. Мы лишились летнего морского льда. Политики дают пустые обещания, что понизят температуру, а сами под шумок получают прибыль от все новых вложений в разные виды ископаемого топлива. У нас министры заседают в советах директоров нефтяных компаний. Я этого тоже не могу одобрить, но это реальность.

Шон расслабил руки, невольно сжимавшиеся в кулаки. Вот же гребаный мудак: сначала говорит ему одно, теперь же…

– Но, – продолжил Том, – мы здесь потому, что пришло время выбрать нового владельца. Кто-то должен взять на себя ответственность за этот уголок Арктики в самый критический момент ради ее сохранения. Я пришел, чтобы сказать вам: если уж эта земля будет продана, я готов купить ее на пару с этим человеком. Мы здесь, потому что соответствуем критериям.

– Разумеется, в конкретной области, – подтвердил семейный агент Хадбольд. – Но мистер Каусон перешел определенную грань, и семья Педерсен еще более озабочена выбором покупателя.

– Я два года возглавлял «Гринпис», – сказал Том. – Я занимаюсь вопросами экологии всю свою жизнь и буду заниматься впредь. Я знаю Шона с тех пор, как мы ходили в колледж. Я многому у него научился, и сейчас, оказавшись в этой комнате, я надеюсь, что мы оба стали пожинать плоды нашей дружбы. Раньше я задирал нос перед людьми, чей главный интерес составляли деньги, поскольку их, как мне казалось, не волновали способы увеличения благосостояния. Теперь я не так наивен. Единственный способ изменить мир к лучшему – сделать так, чтобы именно эти люди начали думать о выгоде по-другому. – Он обвел взглядом всех их прежде, чем продолжить. – Прошлогодний переворот на Мальдивах обернулся для каждой сети местных отелей немыслимыми убытками, а также унес несколько жизней. Многие это предвидели, собственники отелей были осведомлены, они прекрасны знали, что происходит, но выгода ослепила их. Изменение климата приводит к тому, что в первую очередь страдают беднейшие люди, которые не покупают органику и не голосуют за либеральных демократов. То, что произошло на Мальдивах, сейчас повторяется во всех уголках мира, в каждой бедной стране, где поднимается уровень моря и земли затопляются.

– Мистер Хардинг… – Могенс Хадбольд терпеливо улыбался. – Мы все переживаем…

– Переживания ничего не значат без действий. Мы должны остановить экономический апартеид, убивающий планету.

– Том, я прошу тебя! – Шон тоже встал. Это было возмутительно, Том словно обезумел, он никогда не видел его таким.

– Сядь, Шон. Ты хотел, чтобы я был здесь, хотел, чтобы я участвовал, так позволь мне продолжить. Я почти закончил. Посмотрите на этот мир – бесконечные кошмарные засухи и наводнения, они всегда происходят там, где имеются минеральные ископаемые и политическая нестабильность, сопровождаемая иностранным вмешательством тех самых сил, которые получают прибыль от права на добычу ресурсов. Сил, которым наплевать на любые жертвы, будь то людские потери или ущерб экологии, лишь бы использовать эти ресурсы. Мы видим перед собой глобальную экологическую зону жертвоприношения, и Арктика просто ее последняя часть.

Шон сидел, слушая все это, и его лицо горело. Том совсем помешался на своих идеях. Разве он сам не понимал этого? И что он собрался сделать с бутылкой минералки? Подняв ее к большому зеркалу над каминной полкой, Том казался безумцем, разговаривавшим с цветами.

– Вода из альпийского источника. Где уменьшение снеговой границы означает только то, что есть еще курорты и повыше, и их цены даже богатых заставляют почувствовать себя бедными. И если они начнут задумываться о климатических изменениях, то знаете что? Но мы еще можем схватиться за соломинку. – Он обернулся и снова приблизился к собравшимся. – Когда Венеция сползет в лагуну, погибнут не только беженцы, но и гости отеля «Чиприани».

Он снова выпил.

– Так что, если вас это не беспокоит, значит, вам просто нет дела. А если есть, тогда это ваш моральный и гражданский, и патриотический долг: либо сохранить за собой вашу собственность и быть недремлющими стражами Арктики, либо убедиться, что вы продаете ее тому, кто станет настоящей занозой в заднице для всех и каждого, кто попробует совершить там убийство. Я не знаю, возможно, вы и есть такие люди. Я вас не знаю, но я знаю этого человека. – И он указал на Шона. – Наша дружба началась с одержимости Арктикой. Мы шли разными путями, но это до сих пор объединяет нас. Он – капиталистическая свинья в костюме с иголочки, а я – заноза в заднице в джинсах. Он достаточно умен или безумен, чтобы пригласить меня в члены правления, и если я что-то усвоил, так это что люди лучше слушают тебя, когда ты с ними в одной комнате, а не орешь им в окно через рупор. Вот почему я здесь, с Шоном: он знает тех людей, до которых я хочу достучаться, – посредников между правительствами и горнодобывающими компаниями, транспортными компаниями, тех людей, которые заставляют мир вертеться. Я буду решать с ними все важные вопросы в одной комнате.

Он положил на стол тендерное предложение.

– Разве кто-то может говорить о том, что его действительно волнует, например, в Давосе? Туда все съезжаются, чтобы показать, как у них все хорошо, и принимающая сторона всегда преследует корыстные интересы. План Шона решает эту проблему. Шикарный частный ретрит в арктическом великолепии – кто не захочет оказаться там? Кто не поддастся обаянию этих мест?

Шон уставился на Тома. Он убеждал продавцов лучше, чем это мог бы сделать сам Шон. Вот так шоумен – Шон восхищался Томом. Нет, не шоумен, ведь каждое слово им было сказано от души. Том сделал защиту окружающей среды делом всей своей жизни, у него были переломы и шрамы, его сажали в тюрьму за верность идее, и потому перед ним преклонялись тысячи людей. Он вложил в это все свои деньги, несмотря на то, что его семья пыталась воспрепятствовать этому; Шон вспомнил, что слышал об этом.

– Я сыт по горло рвущими рубаху либералами, кричащими о полярных медведях. Я хочу, чтобы самые алчные, беспринципные, ограниченные, эгоистичные политики и плутократы, каких мы только найдем, останавливались в том месте, которое Шон обустроит на берегу Мидгардфьорда. В Арктике есть нечто такое, ради чего люди снова и снова рисковали своей жизнью, – она показывает вам вашу душу, даже если вы считаете, что у вас ее нет. Я наивный человек – все еще верю, что можно достучаться до людей через их сердца. Но я стреляный воробей и знаю: громче всего говорит личная выгода. План Шона учитывает и то и другое. Поэтому я говорю, что моя основная позиция все та же: в Арктике больше не должно быть никаких разработок. Но поскольку это уже вовсю происходит, поскольку летний морской лед уже пропал – на двадцать лет раньше официальных прогнозов, и поскольку Арктика открыта для всех, кто бы что ни говорил, давайте вмешаемся и попытаемся добиться, чтобы разработки приносили наименьший вред природе, будем защищать жизнь в этой хрупкой, прекрасной и уязвимой экосистеме. Если мы потеряем ее, то уже не вернем.

Том зашел за спину Шона и положил руки ему на плечи.

– Я знаю своего друга и доверяю ему. Словом, если вы не можете побить их, объединяйтесь с ними.

И он снова сел на место.

Долгое время никто не мог сказать ни слова. Атмосфера изменилась. Адвокат и бухгалтер уставились на Тома с тем выражением благоговения, которое Шон уже видел на лицах людей. Лэптоп Могенса Хадбольда пискнул один раз, второй, третий, четвертый, и все стали приходить в себя. Хадбольд взглянул в сторону каминной полки и махнул рукой. Только тогда Шон заметил крохотную камеру, спрятанную в цветах.

– Да, – кивнул Могенс Хадбольд, – прошу прощения, что не сказал вам, но наша встреча транслировалась по интернету. Члены семьи хотели присутствовать, только дистанционно. – Он рассмеялся. – Иногда я сомневаюсь, доверяют ли они мне?! Нет-нет, это чтобы они наверняка могли составить свое собственное мнение.

Он повернул экран лэптопа к Шону и Тому, и те увидели сразу несколько окошек с лицами членов семьи Педерсен.

– Это было очень впечатляюще, – прозвучал женский голос с экрана. – Мы дадим вам знать. Takk[10], Могенс.

Хадбольд ответил что-то скороговоркой на норвежском и закрыл лэптоп.

– Мистер Хардинг, – сказал он, – кто-то вроде героя для молодого поколения, вы это знаете. Это они подняли весь этот шум насчет правильного покупателя. А старшие – ну, вы знаете, какими мы становимся с возрастом. Для нас важна безопасность. И деньги! Но сила за молодыми. – Он встал, а вместе с ним адвокат и бухгалтер. – Большое спасибо за выражение вашей позиции.

Встреча была окончена. Шон тоже встал:

– Вы ни о чем не хотите спросить меня?

Могенс Хадбольд покачал головой:

– Мы проверили ваших партнеров: мисс Мартину Деларош и мисс Рэдианс Янг. Мы удовлетворены вашими финансовыми обязательствами. И, конечно, нам известно о роли мистера Хардинга в движении по защите окружающей среды. А вам известен Мидгардфьорд, так что говорить больше не о чем. Всем ясен предмет обсуждения. Вы – последний кандидат, и, я надеюсь, семья не заставит нас долго ожидать решения. – Старик подмигнул Шону, когда тот проводил их до двери. – Мне тоже не терпится узнать, к чему они придут.

Они оба молчали в лифте, спускаясь к выходу. Том был оживлен, Шон – вне себя. Но только когда они вышли на улицу, его прорвало:

– Ты знал, что там камера!

– Угу. Хочешь выпить? – Том усмехнулся. – Я подыхаю.

Они вошли в первое же заведение, где пахло пивом. Был ранний вечер – необычное время для посещения паба, но сегодня все было необычным. Шон взял Тома на эту встречу как свой талисман, а оказалось, что он-то и провел переговоры. Шон не произнес и нескольких слов. Том обхватил его одной рукой за плечи.

– Я был не так уж плох, а?

– Ты был полнейшей, полнейшей скотиной. Они тебя обожали.

– Не перестарался?

– Ты как с цепи сорвался, я даже хотел приструнить тебя.

– Зато есть результат.

Том заказал две пинты, не спрашивая, что будет его друг. Шон уже давно отвык от пабов – он, разумеется, не был похож на типичного выпивоху, заглянувшего в паб среди недели. Но и заниматься бизнесом он был сейчас не в состоянии – его распирало от негодования на Тома, вероломно ставшего гвоздем его программы.

– Ты самый эгоистичный ублюдок, которого я встречал, Том. Ты это знаешь?

– Ты очень любезен. Если бы я там рассусоливал, ты бы потерпел крах.

Принесли их пинты. Они чокнулись.

– Скотина.

– Скотина.

Они много пили и легко болтали о текущих делах, не касаясь только Мартины. Том поблагодарил Шона за фотографию. Они обсудили недавнее закрытие Суэцкого канала, возрождение скинхедов и вспомнили общего друга из колледжа, которого не так давно убили на Украине.

– Мы его недооценивали, – признал Том. – Проморгали героя.

– Как и тебя, – сказал Шон. – Ты герой.

Том осушил свою пинту.

– Получи Мидгард – и ты тоже станешь героем.

Шон ощутил, как по телу разливается жар, но не только от пива и послеполуденного солнца, светившего сквозь травленые оконные стекла. Решать мировые проблемы с Томом, накачиваясь пивом засветло, – какое же это было редкостное удовольствие. Он собирался сказать ему это; он даже был близок к тому, чтобы сказать, как сильно скучал по нему, заказав еще пару пинт, но тут открылась дверь, и вошла прекрасная незнакомка.

Ей было лет двадцать пять, ясное лицо, простая одежда. Шон невольно втянул живот и сел ровнее. Она оглядела помещение и с очаровательной улыбкой направилась в их сторону. Возможно, она бывала в одном из клубов Шона и сейчас узнала его. Он приготовился. Но Том его опередил, обняв девушку за талию. Они поцеловались.

– Я готов, – сказал он.

– Тогда привет и пока, – сказала она Шону игриво.

– Ты мне кого-то напоминаешь, – сказал он ей. – Мы не встречались?

– Я живу в Берлине. Вы там бываете?

– Боже правый, – изумился он. – Том, она вылитая Руфь.

– Ерунда.

– А это хорошо? – спросила девушка, попеременно глядя на них обоих. – Кто такая Руфь?

– Наша общая знакомая, – сказал Том. – Блестящая женщина.

Девушка просияла:

– Тогда я совсем не против.

Шон пялился на нее, пока Том не стукнул его легонько по плечу.

– Скажешь мне потом, как они ненавидят меня.

Шон невольно улыбнулся, глядя, как они исчезают на улице, растворяясь вдвоем в раннем вечере. Он оказался в одиночестве, порядком захмелевший и опустошенный.

Прекрасная немочка годилась Тому в дочери, хотя у него не было детей. Но Шон сразу подумал о собственной дочери Рози. О сердитом и грустном подростке, не желавшем понять, что ее отцу важнее было чувствовать себя мужчиной, чем мужем. Что ее мать превратилась в наседку, видевшую только его слабости и не верившую в него. Ведь это Гейл была виновата в его неудаче, слишком многого она от него требовала.

Шон знал, что он пьян, но, может, именно сейчас и был лучший момент рассказать Рози, как он себя чувствовал. И попросить у нее прощения за все свои проступки. Сидя за барной стойкой, он вынул телефон. Сразу включился автоответчик. Это хотя бы было лучше, чем услышать несколько гудков перед тем, как она сбросит звонок. И понять, что она не хочет с ним говорить. Но сейчас она была просто занята. Тогда он позвонил Мартине и тоже попал на автоответчик.

Почему они не отвечали? А Том, говнюк, даже не сказал ему о своем плане, а ведь он должен был все тщательно спланировать. Как будто это позволило бы ему вмешаться или что-то изменить. Шон оставил пинту недопитой. Только грустные старики пили в одиночестве ранним вечером. Вот что сделал с ним Том.

Трель женского смеха донеслась до него, и он обернулся. За столиком в углу сидели две девушки, они сверкнули ему улыбками и отвели взгляды. Он не знал, что с этим делать; было то дурацкое время, когда в паб тянулись ранние посетители – бедняки, заглядывавшие сюда сразу после работы. Только что Шон наслаждался раскрепощающим чувством свободы с Томом, потягивая пиво в немодном пабе в неурочное время, и вдруг он оказался в одиночестве, на задворках чьих-то жизней, как какой-то неудачник.

Девушки наполняли помещение переливчатым смехом, они словно закидывали удочки, привлекая к себе его внимание, им хотелось поиграть с ним. Он взглянул в зеркало за стойкой и увидел, как они игриво поводят бедрами и поправляют ухоженные волосы.

Напоследок Шон купил бутылку шампанского и сказал бармену отнести им, когда он уйдет. Он увидел, как они сникли, когда он прошел мимо них к выходу, и испытал темное удовлетворение оттого, что не поддался соблазну, несмотря на то, что был нетрезв. Он мог бы зайти в другое место и после пары рюмок, а то и без них, переместиться в более комфортные апартаменты. В отель. Класса люкс. Он привык придерживаться строгих правил, чтобы подчеркнуть свою принадлежность к определенному слою общества. Если он приглашал гостей, то только на «домашний ужин», никогда – на «обед». А если его спрашивали о погоде, отвечал кратко и непринужденно, не вдаваясь в детали. В английском обществе никому нет дела до мнения других – это ему пришлось усвоить, – и если ты ведешь себя искренне, людей это шокирует. Единственное, что было выше его сил, – это «суповой этикет»: зачерпывать суп с дальнего края тарелки и подносить ложку ко рту боком – чистое безумие.

Стоя на улице, Шон видел, как девушкам принесли шампанское. Их охватил бурный восторг, и он подался назад, видя, как они оглядывают паб, взглядами отыскивая его. Как он странно себя вел. Это не доставляло ему удовольствия, он просто разыгрывал тревожное ожидание, воображая, как поднялся в их глазах рядом с другими мужчинами. Он должен был признаться Тому, как был задет его поведением на этой встрече, но он был слишком захвачен переживанием собственной несостоятельности на фоне его блестящего выступления. Если бы только они посидели подольше и выпили побольше, он бы все ему выложил, они бы снова разговорились, как в прежние времена, он бы объяснил ему, как его отношения с Гейл зашли в тупик. Том был добрым, он всегда был добр с ним, он бы нашел, что сказать ему. Но вместо этого он ушел с Мисс Берлин, похожей на Руфь в молодости.

Шон врезался в стену паба – он оказался более сильно пьян, чем думал. Когда раньше они выпивали с Томом, он был счастлив – особое, давно забытое состояние, – растворяясь в чувстве товарищества и солидарности, отличавшего их дружбу. Только сейчас он понял, что хотел поговорить с ним о новой поездке в Гренландию, чтобы полностью отдаться празднеству их общей ностальгии, он хотел напиться, позвонить Мартине и сказать, что у него обед – нет, ужин – с Томом и что он клал с прибором на сделку, ведь главное, что они снова вместе.

Шон подглядывал в окно паба. Его разочарование было сокрушительным. Ностальгия – удел тех, чьи жизни кончены. Том проводил время с девушкой, а к тем двум хохотушкам подсели два приятеля хамоватого вида. Шон смотрел, как они оживленно обсуждают бутылку шампанского и как эти мальчишки вытягивают шеи и поводят плечами, высматривая «богатенького педика», который их опередил.

Бессмысленно пьяный, эмоционально разбитый, он решил проветриться, прогулявшись назад до Девон-сквер через Гайд-парк и Кенсингтонские сады и посмотреть на кавалерию.

Но было уже поздно для лошадок, и Шон, купив стаканчик кофе в киоске, уселся на скамейку, надеясь протрезветь. С водкой он привык справляться, но пиво почему-то вывело его из равновесия и сделало излишне эмоциональным. Решив по пути от паба, что забьет болт на всю эту гренландскую ностальгию, он все-таки поддался натиску воспоминаний. Он был там в трех различных экспедициях – в первой, с Томом, они искали пропавших полярников, когда им было по двадцать. Они были напарниками на санях в упряжке из десяти собак, и оба воображали, что, начитавшись книг, могли считать себя настоящими исследователями. Они оказались полными глупцами, и никогда еще им не было так хорошо. После этого Шон был там пару раз по заданию Кингсмита, выясняя детали одного горнопромышленного тендера, из которого так ничего и не вышло; и, хотя он находился в Нууке, столице Гренландии, это все же была Арктика.

Первый раз был самым лучшим, несмотря на их неопытность. А возможно, благодаря ей. Они с Томом выбивались из сил на снегу, отчаянно пытаясь сладить с десятью собаками и запрячь их в упряжку, воздух гремел и сотрясался от неистового лая, и собаки отлично понимали, что имеют дело с новичками. В итоге Шон с Томом запрягли их одну за другой, вместе ловя каждую собаку и разбираясь поочередно со всеми лапами и постромками, и, когда упряжка была готова, они уже валились от усталости, а собаки завывали и подпрыгивали от возбуждения, словно их тоже запрягли впервые в жизни.

Он вздрогнул, когда в Гайд-парке зазвонил его телефон. Это был Могенс Хадбольд с хорошей новостью.

Люди часто спрашивают, в чем привлекательность и каковы радости исследования Северного полюса? Ответ – Приключение: проникать туда, куда еще не проникал ни один человек. Достижение: открытие чего-то, имеющего ценность для человечества, как, например, китобойный промысел Южной Георгии; а также продвижение через массы льда и преодоление любых трудностей на пароходе или под парусом. Чудесная чистая красота этих мест, здоровая, бодрящая жизнь; и последнее, но отнюдь не по значению – дружба – дружба людей сильных духом. Людей, сражающихся бок о бок с тобой, трудящихся в поте лица, веселящихся с тобой и валяющих дурака. Ребят, подсмеивающихся друг над другом и лезущих в драку за нелестные отзывы об отсутствующих приятелях. Ребят, стоящих друг за друга, невзирая ни на что; разделяющих любые испытания, трудности, радости, опасности и пищу, и намеренных во что бы то ни стало прорваться вместе к желанной цели. Такие люди вызывают огромное почтение, и в результате вы получаете слаженную работу и верность самого высшего, безупречного свойства, и радость воспоминаний, которые никогда не поблекнут.

Под парусом на ледяном Севере: путевой журнал Британской арктической экспедиции 1926 года (1927 г.).

Фрэнк Артур Уорсли

10

Сидя на скамейке в парке, Шон послал электронные письма Кингсмиту, Рэдианс и Тому. Он позвонил Мартине и сказал, что скоро будет, а также Гейл – сказать, чтобы она его не ждала. Он поделился с ней новостью, и она сначала поздравила его, а потом попросила о разводе. Она знала, что Мартина входила в новый консорциум и что она не была одной из его мимолетных привязанностей, так что теперь его отношения с ней обретут надежную основу. Гейл желала разойтись с ним достойно и быстро. Она назвала ему имя своего адвоката и закончила разговор. Шон испытал облегчение и потрясение одновременно оттого, что она настолько серьезно подготовилась к разводу.

Когда он приехал к Мартине, его ждало охлажденное шампанское «Крюг» и ее ключи от дома. Этот момент они лелеяли в своем воображении, и, хотя ее воодушевление в связи с их общим триумфом было приятно ему, он почувствовал странную отчужденность. Возможно, ему просто разонравилось шампанское. Возможно, когда винтажный «Крюг» превращается в обычную шипучку – это признак успеха. Не то что благородная пинта пива в прокуренном пабе, среди пестрой публики, рядом с твоим верным корешем.

Мартина опустилась перед ним на колени и расстегнула ширинку, игриво улыбаясь. Он закрыл глаза. Дело было сделано – он добился успеха. И жизнь во лжи с Гейл подошла к концу. И Том пришел и сделал именно то, зачем Шон позвал его: он сделал его победителем. Но Шон не чувствовал себя счастливым. Мартина отстранилась и посмотрела на него вопросительно. Он, не открывая глаз, запустил пальцы ей в волосы и кивнул. Она продолжила свои старания, и он сосредоточился на ощущениях. Он попытался сильнее возбудиться, подумав о тех девушках в пабе и об одной недавно просмотренной порнушке (ни одна женщина не могла отучить его от этого пристрастия, даже если знала о нем, в отличие от Мартины). Но ничего не помогало. Он мягко поднял ее на ноги и обнял.

– Почему я не чувствую себя счастливым?

– Ты получил то, чего хотел. Теперь ты ощутишь пустоту.

Он кивнул. Это было правдой, и проницательность Мартины наполнила его нежностью к ней. Он молча погладил ее по волосам в знак примирения с их первой сексуальной неудачей. А потом они стали вместе смотреть телевизор, тоже впервые.

– Приличный человек довольствуется выгодой. – Кингсмит нередко говорил ему это первое время. – Только дураки хотят чего-то большего, дураки могут быть пешками, но не партнерами.

И Шон – или Шон, мальчик, как называл его Кингсмит – смеялся и смотрел, как растут капиталы, и, когда было нужно (а нужно было часто), работал по семь дней в неделю, привыкая к особым методам своего патрона, усваивая его финансовые схемы, напоминавшие русские матрешки, путешествуя с ним и запоминая его маршруты: с Каймановых островов в Панаму, из Монако в Джерси и в Цюрих и так далее. Очень часто со стола Кингсмита Шону перепадали крохи от доходов – иногда в виде наличности, но чаще в виде неожиданного первичного размещения акций некой прежде неизвестной компании, которую Кингсмит тщательно окучивал до ее дебюта на фондовой бирже, как правило, связанной с горнодобывающей промышленностью, одной из главных сфер его интересов. Шон проявил себя превосходным управляющим финансовой машиной Кингсмита, используя часть дохода для роста своего портфеля недвижимости и всегда реинвестируя по рекомендациям патрона.

Оба понимали, что Шон никогда не будет играть с Кингсмитом на равных, но он был способным учеником и сумел нажить такое богатство, о каком и не мечтал в двенадцать и даже в двадцать один год. Он стал достаточно богатым, чтобы признать, что одних денег мало. О чем он всегда мечтал, так это о том, чтобы вписать свое имя в историю. В буквальном смысле. Как Баренц или Беринг или – ну, ладно, пусть не как Сесил Родс[11], – в общем, как отважный, благородный первопроходец, чьим именем могут назвать горы и моря.

Теперь же, после сделки с Педерсенами, в глубине души, которая тайно жаждала славы, он возликовал. Он, Шон Каусон, без всякой посторонней помощи поднялся наверх и сумел стать владельцем крохотного кусочка Арктики в этот важнейший для ее истории момент. Лед отступал, и заполярное судоходство становилось активнее с каждым днем, перемещая глобальные рынки от кассовых стоек супермаркетов к строительным контрактам по мере того, как понижались цены на товары. Уйма полезных ископаемых, еще никем не охраняемых, ждала хозяев. Даже в воздухе, казалось, витало предчувствие чуда; действительно, пришел новый золотой век коммерции и возможностей, и Шон был пиратом новейшего образца, но действовал он не ради наживы, а ради признания. Он был известен как человек, умеющий сводить нужных людей, и именно этим он собирался заняться в Арктике, на новой деловой арене, где коммерция и логистика столкнулись с экологией. Такая роль несомненно заслуживала определенного признания.

Мидгард стал его величайшим завоеванием, хотя в душе он всегда знал, что его ждет победа. Еще за несколько месяцев до того, когда шансы на успех с этим тендером были ничтожно малы, он нашел одного норвежского архитектора и выплатил ему авансом крупный гонорар, чтобы уложиться в узкие временные рамки, необходимые для этой работы. На следующее утро после того, как ему сообщили о решении Педерсенов, когда Мартина ушла на работу, он позвонил из ее дома в свой офис в Осло, и восторженные поздравления, обрушившиеся на него, наполнили его счастьем, гревшим душу, пока он шел через Кенсингтонские сады.

Он направлялся в универмаг «Селфриджес», чтобы убить время перед встречей с Джо за ланчем. Он еще не знал ни места, ни времени, но это было в порядке вещей. Недавно Шон даже не знал, в Лондоне ли Джо, но утром получил электронное письмо, в котором тот сообщал, что будет в Собрании Уоллеса[12] прямо за универмагом, и они смогут пересечься и наскоро перекусить. Шон вспомнил, что Джо нравилось любоваться старинным оружием. Обычно старик предавался этой забаве, когда у него был порядок в делах. Он тешил себя мыслью приобрести что-нибудь, принадлежавшее древнеримскому полководцу Крассу[13]; Шон все время собирался почитать о нем, чтобы быть в теме, но никак не мог выкроить времени.

Небо было белесо-голубого цвета, и держалась такая жара для февраля, что, несмотря на облетевшие деревья, бегуны были одеты по-летнему. Шон шел через парк, подавляя раздражение из-за того, что его патрон, которого он глубоко уважал, все еще, как ему казалось, относился к нему как к безусому практиканту, готовому с благодарностью потакать всем его прихотям. С тех пор прошла вечность, но Кингсмит, в отличие от прочих смертных, похоже, был неподвластен времени.

Шон прошел вдоль верхней части Серпентайна, глядя, как два лебедя опускаются на воду. Если Кингсмит продолжал относиться к нему как к мальчишке, значит, такова была плата за доступ к его капиталу. Ни много ни мало сто пятьдесят миллионов долларов, которые при содействии Тома сделали его хозяином виллы «Мидгард». Когда-то он называл Кингсмита стариком, и многие думали, что тот действительно его отец. Шон не разубеждал их, ведь он ощущал себя в большей степени сыном Кингсмита, чем своего безвестного отца. И пусть даже из Кингсмита этого было не вытянуть никакими клещами, поскольку он был очень сдержанным человеком, но Шон в глубине души не сомневался, что старик испытывает к нему отеческие чувства. Так что он закрывал глаза на его причуды. Шон решил убить немного времени в универмаге «Селфриджес», в отделе часов, и подождать его звонка.

Это место с давних пор умиротворяло Шона, и он часто бывал здесь еще до того, как смог приобретать желанные вещи. Здесь ничего не менялось: фланирующие состоятельные покупатели, сверкающие витрины и его собственное умноженное отражение в высоких зеркалах с подсветкой мягкого абрикосового цвета.

Ему следовало отметить свое долгое путешествие, начавшееся в служебном коридоре интерната, перед картиной с айсбергами и приведшее его к обладанию частью Арктики, – отметить, разумеется, новыми часами. Настал новый этап его жизни, и ему требовалось что-то подходящее для его новой роли гуру финансов и защитника экологии. Часы замысловатые, но строгие, походного вида, высокая стоимость которых будет очевидна только знатокам. Никакой вульгарности. Шон не представлял, что это может быть. Он только поражался, как по мере его продвижения вдоль витрин, заполненных сияющими циферблатами и экзотическими ремешками в атласных футлярах, за ним все больше увеличивался хвост продавцов-консультантов. Он заметил новую витрину, которой здесь не было в прошлый раз, над ней красовались слова: «Зал славы». А под стеклом лежал, поблескивая, платиновый «Ролекс космограф дайтона» с циферблатом холодного голубого цвета, цвета ледника. Шон примерил часы и взглянул на свое отражение. Ему не захотелось снимать их, так что он их купил, а свои «Патек Филипп» положил в карман. Это было в его характере – коллекционировать прекрасные наручные часы.

Вероятно, ему стоило купить часы и Мартине. Больше никакого донжуанства. Пусть брак с Гейл и не удался, но ему все равно требовалась спутница – он не хотел жить как Кингсмит, которому при всем его богатстве и на все готовых красавицах, ждавших его по всему миру, казалось, недоставало центра притяжения, который обеспечивали бы серьезные отношения. У Кингсмита не было детей, не было постоянной партнерши, но везде, куда бы он ни приехал, его встречали роскошные женщины. Когда-то Шон считал такое положение весьма завидным, но теперь оно наводило на него тоску, хотя Кингсмит никогда не проявлял признаков грусти.

Шон осматривал женские наручные часы. Ему хотелось купить что-нибудь и Рози, но при мысли о том, как он позвонит ей и скажет, где находится, а в ответ услышит ругань, он оставил эту мысль – подобное никак не вязалось с его представлениями о дне триумфа. А как насчет Рэдианс Янг? Ведь это был и ее триумф. Она усадила за стол переговоров китайцев, и Шон хотел выразить ей признательность; однако она была так эксцентрична. Невозможно было предсказать, как она отреагирует на его подарок. На своей странице в фейсбуке Рэдианс именовала себя то «Биполярной малышкой», то «Простой девочкой в поисках любви». Шон едва ли смог бы найти другую 34-летнюю незамужнюю китаянку, в распоряжении которой были сотни миллионов долларов. Или сеть особых отелей, рассчитанных на китайцев, на пока еще не освоенных рынках (в основном в Европе), или портфолио проектов в нескольких африканских странах и собственная судоходная линия с пристанью в порту Даляня. Рэдианс была пробивной, безудержной в своих амбициях, бестактной и порывистой, но простой ее никак нельзя было назвать.

– Они очень симпатичные. Хотите посмотреть?

Улыбающаяся продавщица уже открывала перед Шоном витрину и вынимала черные керамические часы с бриллиантовой кромкой. Шон взял их в руки. Да, они будут смотреться на Мартине. Продавщица склонила голову набок:

– Для кого-то особенного?

– Они водонепроницаемые?

Он представил часы на запястье Мартины, одетой в черное бикини. Он знал, что ей хотелось оказаться в числе приглашенных на восхитительную яхту Кингсмита, «Брисингамен»[14], которая вполне могла считаться его домом. Шон спросит об этом Кингсмита за ланчем, и тот скажет ему да или нет, а скорее всего, просто промолчит, но точно запомнит это. Тут же зазвонил телефон Шона, словно подтверждая их особую связь, и он сразу ответил – Джо никогда не ждал дольше трех гудков.

На экране высветилось имя: Руперт Парч. Шон был едва знаком с ним и смутно помнил, при каких обстоятельствах мог дать ему свой номер.

– Руперт?

– Это знаменитый полярный исследователь? – произнес с воодушевлением звонивший. – Я сказал, что достану тебя. Я тут тестирую одно офигенное приложение от Минобороны – оно выдает местоположение абонента. Асимметричная система – слышал, они первыми применили. Но может, и нет, ты в этом шаришь. БС, если что. – В случае Парча это означало «без ссылок на меня». – Кстати, приятные часы, надо брать.

Шон обернулся. Голос Парча доносился из трубки, а сам он уже приближался к нему, широко улыбаясь и протягивая руку. Подойдя, Парч с чувством обменялся с Шоном рукопожатием.

– Вот он – человек грядущего! Эпичные поздравления! – Он огляделся с заговорщическим видом. – Хм… ты, может, все еще хранишь большой секрет? Не переживай, все уже говорят об этом. Шон Каусон – секс-символ наших дней. Готов подписаться.

Парчу было чуть за сорок, но выглядел он как проказливый школьник, с яркими бесцветными озорными глазами, светло-каштановыми волосами, зачесанными набок, стройной фигурой и быстрой, уверенной манерой говорить. Шон никогда не мог точно сказать, чем Парч занимается; тот все время суетился точно заведенный, и его радостный энтузиазм был пропорционален статусу его очередного босса. Судя по всему, большой шишки.

– Так ты меня сейчас выследил незаконно?

– Нелегально? Как же! Я просто случайно здесь оказался. Хотя жаль, что у меня не было планов потратить шестьдесят штук на очередную цацку, таким богачом я никогда не буду, хэштег печалька. Нет, определенно никаких нарушений закона. Но ты правильно усёк: Парч изрядно поднялся. И мой хозяин ужасно впечатлен твоей последней новостью.

– Какой новостью?

– Ну, не тормози – Парч принял еще более невинный вид. – В любом случае он жаждет, чтобы я доставил ему тебя на званый завтрак, если ты изволишь без уведомления.

– А твой хозяин – это…

– Филип Стоув. Я его новый личный секретарь. Говорю с гордостью, что я уже обошел своего предшественника, очень талантливого человека.

Шон был немало наслышан о Филипе Стоуве. Тот занял пост министра обороны после жестокого и сокрушительного вестминстерского скандала, который он сам же и спровоцировал. Шон подождал, пока оформят его покупки. Стоув послал за ним? Он спиной почувствовал взгляд Парча и уловил сладковатый запах его одеколона.

– У тебя найдется время? Таких предложений обычно повторно не делают. Мой шеф уж точно, но я этого не говорил. Кстати, там машина ждет на улице, на двойной желтой. Только если у тебя не было других планов. А то я отчалю.

Телефон Шона зазвонил снова – на этот раз это был Кингсмит. Он еще никогда не сбрасывал звонков Джо. Но деньги были уплачены, дело сделано, вилла «Мидгард» принадлежала ему. Звонки прекратились, и Парч отвернулся от витрины, которую с интересом рассматривал.

– Ничего срочного?

– Я свободен.

– Молоток! Надеюсь, индийская кухня сойдет? Одно из этих новомодных мест, зверски популярное. И, если позволишь заметить, ты выглядишь так, словно готов убить кобру.

Инуарфигссуак, Бухта Большой Резни.

Большой резни? Кратутсиак объяснил это в нескольких словах. Эта история, хоть и давняя, заслуживает рассказа. О ней помнят все местные.

На берегу острова подрались мальчишки – того острова, на котором мы были. Дрались отчаянно, вероятно, как все дети. Один из них упал. Он стал кричать. Другой, чтобы заставить его замолчать, стал мутузить его ногами и колотить кулаками. Это случайно увидел дед упавшего мальчика. Он подбежал к ним и, разумеется, дал обидчику сдачи. Завязалась жестокая драка. Дед, распираемый гневом, ударил одного мальчика с такой силой, что убил наповал. Тогда в драку ввязался взбешенный дед убитого. А за ними полезли драться отцы, вопящие матери, тещи, дядьки и тетки, братья, сестры и племянники. Весь лагерь стал драться. Увечья, жестокая брань, ужас, да и только. Всех охватила неистовая ярость. Они лупили друг друга по головам камнями и костями. Кто-то бегал за женщиной с окровавленным гарпуном. Они перебили друг друга. Из всей деревни остался только один человек.

История умалчивает, как умер этот выживший.

Последние короли Туле (1956 г.).

Жан Малори

11

Пока машина министра с затемненными окнами везла Шона в сторону юга, он думал, что они направляются в Вестминстер, и весь этот сценарий в духе рыцарей плаща и кинжала разыгран Парчем, страдавшим склонностью к театральным эффектам, чтобы произвести на Шона впечатление своими новыми возможностями. Но они миновали Парламент-сквер, проследовали на восток вдоль Темзы, и Парч извинился, что не может сказать Шону больше.

Когда они проехали Тауэр, Шон решил, что они направляются в Доклендс[15], а когда оказались в Кэннинг-Тауне[16], где на улицах было больше полиции, чем обычно, он вспомнил, что видел в новостях протесты по поводу полугодичной выставки вооружений, проходившей в Эксель-центре[17]. Парч закатил глаза.

– Умному намек: мы говорим «Оборонная продукция».

Они выглянули. Плотная толпа респектабельного вида бизнесменов и несколько женщин ждали у главного входа. У многих были при себе солидные кейсы.

– Британское правительство, – продолжил Парч, – и во сне не приняло бы решения, чтобы спонсировать нечто настолько предосудительное, как выставка вооружений. Ой, этого слова мы тоже не произносим.

– Какого – «предосудительное»?

Шону нравилось ощущать себя важной фигурой в Уайтхолле, перед ними раскланивалась вооруженная охрана, пропуская их машину через КПП.

– Я серьезно. Не могу тебе сказать, зачем ты здесь, потому что все, что я знаю, – Стоуву не терпится тебя увидеть, вот я и расширил небольшой зазор в его расписании и выследил тебя, как хорошая гончая, это я умею. Я так улавливаю, что это уникальный шанс, но для кого – не знаю. БС – или беднягу Парча оттолкнут от этой кормушки.

Машина проехала через высокие стальные ворота и стала двигаться в тени линкоров, пришвартованных за конференц-центром. Выбравшись из машины, они замешкались в небольшой толпе, заметив, как несколькими этажами ниже, над бурыми водами Темзы, группа одетых в черное коммандос в жесткой надувной лодке демонстрировала штурм корабля. Шесть человек в балаклавах выстрелили гарпунами за борт и поползли по тросам с поразительной силой и проворством. Глядя на них, Шон почувствовал себя рыхлым и нетренированным.

– Вот. – Парч приподнял над ним натяжной шнур. – Ты у нас сегодня консультант Минобороны. Если кто спросит, не журналист ли ты, развей их сомнения. Один протиснулся вчера под липовым предлогом – еле выперли. Стал орать о свободе информации. Как будто он знал, что с ней делать. Давай уже, я жрать хочу.

«Супермодное, зверски популярное» заведение Парча оказалось офицерской столовой на индийском миноносце «Кали». У трапа вдоль перил выстроилась фаланга накрахмаленных до хруста индийских офицеров, приветствовавших их, и Парч отвечал им так непринужденно, словно был самим министром обороны Великобритании. Он повел Шона к источнику восхитительных ароматов – буфету, которого не было видно за высокими и широкими спинами в форме цвета хаки, синего и черного, с золотыми позументами, обильно украшавшими плечи. Не сумев пробиться к буфету, Шон и Парч взяли у проходивших мимо официантов самсу и пиво «Кобра». Парч предался меланхолии.

– Мы устраивали на нашем, вчера. Ланч. Друзья, союзники, соотечественники; вареный лосось и долбаный коронационный цыпленок[18] – кто бы мог подумать? Я не говорю, что эти дармоеды жаловались, но ведь можно было добавить чуток карри – и вуаля! Добыча и хищник у водопоя. Не скупись на банкеты – таков наш девиз. Зверь с набитым пузом не так опасен. – Он понизил голос. – Проблема со старым британским составом в том, что его вкусы формировались в закрытых средних школах. Хрящ в соусе – отсылают назад.

Шон старался ни на кого не пялиться. Действо напоминало костюмированный бал в начальной стадии, когда все еще трезвы. Напомаженные усы смотрелись как накладные, а позументы и нашивки казались комично яркими. Сквозь иллюминатор он увидел остановившийся у трапа гольфмобиль, заполненный людьми в арабских одеяниях. Один из них держал на запястье крупную птицу с клобуком.

В этот момент по группе людей рядом с Шоном прокатилась волна смеха, и он узнал в самом ее центре широко улыбавшегося министра обороны Великобритании. Индийские командующие и генералы вокруг него демонстрировали необычайное оживление.

– Наверное, просто вспомнил коронационного цыпленка, – улыбаясь, пробормотал Парч, с почтением глядя на своего босса.

Стоув кивнул Шону и поднял указательный палец.

«Точно Кингсмит, – подумал тот. – Сидеть, стоять, встать на задние лапки за бисквитом. Но… бисквиты хорошие».

– Пока я не ушел, – тихо сказал Парч. – Он считает тебя достойным претендентом. Благодаря тому, что ты провернул, все считают, ты этого заслуживаешь.

Шон медленно отпил пиво из бутылки. Стоув мог бы устроить встречу в Лондоне в любое время. Почему здесь, почему сейчас? Что бы он ни задумал, это должно было быть нечто действительно важное.

– Достойным претендентом?

– Да ладно тебе. – Парч искоса посмотрел на него. – На букву «Р». Ты говорил, что хочешь этого.

– Это какой-то клубный наркотик? – спросил Шон.

Он прекрасно понимал, о чем шла речь, – о рыцарском титуле. Но откуда Парч мог знать, что он хотел его?

– Полагаю, очень может быть. Разве ты об этом не упоминал на той шикарной вечеринке после Уимблдона в прошлом году? Или это были Королевские скачки? «Земля надежды и славы»[19] – не припоминаешь?

– Не особо. – Шон взглянул на часы.

– Пять минут, – взмолился Парч.

Шон отпил пива. Он все прекрасно помнил. Это было на вечеринке после скачек в Беркшире в последний вечер «Променадных концертов»[20]. С Гейл тогда все было очень плохо – или, лучше сказать, он вел себя крайне плохо, и только большая попойка могла приглушить его больную совесть.

Все это выплеснулось на той вечеринке. Поначалу все шло хорошо – Шону нравилось смотреть на прекрасных лошадей в стойлах и на реющий британский флаг, нравились незнакомки, угощавшие его кокаином, нравились коктейли. И вдруг не пойми с чего его понесло говорить о своем браке и вообще о браках, ведь все же знали, что браком хорошее дело не назовут, как и то, что без поддержки тут не обойтись.

Кокаин пробудил в Шоне оратора, а алкоголь добавил искренности, и он заявил, что не хотел быть таким дерьмом, и что он это исправит, как уже исправил столько всего в своей жизни, что он еще не спекся, и все увидят, что настанет день – при этих словах он взобрался на стол, – настанет день, когда он еще послужит своей стране и сделает что-то значительное. Он еще покажет миру, что он человек чести, и в доказательство этого он, Шон Каусон из ниоткуда, станет, мать вашу, рыцарем. Ради своей страны. Он любил свою страну, даже если она не любила его. Ему хлопали, кто-то помог ему спуститься. Нет, он все-таки упал.

– Я тоже облажался, – признался Парч, – еще хуже тебя, так что не бери в голову. Я это запомнил только потому, что ты говорил очень вдохновенно. Ты был точно Рассел Кроу в «Гладиаторе», когда он собирается убить того чувака с кривой рожей. Я понимал, что ты это всерьез, и поставил себе галочку: ага, имей в виду этого парня. И скажи теперь, разве я был не прав? Между прочим, я даже слышал на следующий день, как о тебе упоминали в Чатем-Хаусе[21] вслед за словами «смена парадигмы». До того, как ты выиграл тендер. Так что определенные люди следят за тобой весьма внимательно. Естественно, я не могу назвать тебе их имена.

– Естественно.

Шон почувствовал, как его сердце забилось быстрее, когда он вспоминал о той жуткой выходке. Он больше никогда не нюхал кокаин и никогда не виделся с теми людьми. Пока Парч продолжал тараторить, пересыпая речь именами новейших мировых лидеров с таким видом, будто запросто ходил к ним в гости с ночевкой, Шон присматривался к Филипу Стоуву. Еще минута – и он уйдет. Новый министр обороны позаботился о том, чтобы не обделить вниманием и улыбкой ни одного индийца. Шон не мог понять, кто перед кем выступал – кем для него были эти индийцы: овцами или волками. Когда он снова взглянул на часы, Стоув отделился от группы. Шон отставил пиво и вытер руки.

– Свободен, Парч, – сказал Филип Стоув, подойдя к ним. У него был приятный голос и блестящие глаза. Глядя на Шона, он протянул ему руку: – Рад, что вы пришли.

– Рад, что вы пригласили.

Его рукопожатие было коротким и крепким, и Шон ответил ему таким же. Стоув хотел видеть его, так пусть берет инициативу на себя.

– Как вы это устроили? – Стоув сразу перешел к делу. – Мидгардфьорд. Как говорится, не самый завидный жених – и вот, пожалуйста, кольцо на пальце.

– Может, все дело в личном обаянии?

Шон снова взял свое пиво. Парч был уже в другом конце помещения, он хохотал над чьей-то шуткой. Стоув не улыбался.

– Вы отлично справились. В чем бы ни был ваш секрет. Хотел поздравить вас лично – без всяких бумажек. Сколько вы их получаете за день? Не отвечайте – мне все равно. Дайте мне достойную проблему – и я решу ее с радостью. – Он сверкнул улыбкой. – Стало быть, консорциум «Мидгард»?

– Фонд. Строго говоря, это фонд.

Глаза Стоува сверкнули – он явно не любил допускать ошибки.

– Фонд. Зарегистрирован в Тортоле, управляется через Джерси?

Стоув спросил наугад. У него не было полномочий заставлять Шона выдать больше сведений, к тому же сам он был известен своими многочисленными теневыми постами. Он знал все ходы и выходы. Шон улыбнулся. Похоже, он задел Стоува.

– Значит, ваша компания будет управлять консорциумом. Прямое британское инвестирование с некими иностранными партнерами, верно?

– Верно, сэр.

Шон добавил «сэр» интуитивно – не из уважения, а чтобы подчеркнуть положение Стоува, который был не так богат, как он, и потому мог считать его нуворишем. Какова бы ни была ставка, Шону хотелось дать Стоуву почувствовать превосходство. Обычно люди от этого раскрываются.

Министр тоже пристально изучал его.

– Каков ваш пакет акций? Сорок – сорок пять процентов?

– Пятьдесят один. – Цифру Стоув вполне мог выяснить, так что Шон избавил его от лишних забот. – Остальное делят мои иностранные партнеры, один из которых имеет двойное, швейцарско-американское гражданство. Но вилла «Мидгард» будет как в юридическом, так и в общем плане британским предприятием.

– Вы гендиректор. Финансовые потоки потекут через вас.

– На сто процентов. Работа уже начата и будет завершена в следующем году. Сезон очень короткий.

– Так скоро?

– Я все распланировал еще на стадии тендера. Выплатил авансы архитектору и подрядчикам.

Стоув приподнял бровь, и Шон знал, о чем тот думал. Во сколько все это обошлось. Затем министр обороны принял глубокомысленный вид.

– Мидгард. Нордическая мифология. Край сильных мужчин.

– Так называется этот фьорд, еще с китобойных времен. Может, из-за гор в форме…

– Замечательное политическое окружение на Шпицбергене.

Тут в помещение вошла группа ближневосточных гостей, прибывших на гольфмобиле, с соколом в клобуке, и Стоув перевел взгляд на них. Он приветственно поднял руку, а потом снова обратился к Шону:

– Наши норвежские друзья полагают, что покупатель, по всей вероятности, британский подданный.

– А не…

Стоув криво улыбнулся:

– Русские все еще считают Шпицберген своим. Шпицберген и большую часть Арктики вместе с Северным полюсом.

– Из-за хребта Ломоносова[22].

– Именно. Мы поступили бы так же, будь у нас возможность. От Шетланда проку немного[23].

– Но разве Норвегия и Россия делят Шпицберген не на дружественной основе?

– Дружественная основа – это понятие, прикрывающее трения.

Шон подумал об электронном письме от адвоката Гейл, которое получил этим утром. В нем была именно такая формулировка: «На дружественной основе». К ним приближались арабы; сокол теперь был без клобука и угрожающе смотрел по сторонам своими золотистыми глазами. К ним с опаской подошел официант с блюдечком сырого мяса. Сокол отвернулся.

– Не волнуйтесь за них, – сказал Стоув, не глядя в их сторону. – Они прибыли раньше времени. И сокол – это хороший знак. У нас слишком много голубей. Скажите, почему продавцы на самом деле выбрали вас?

– Скажите, зачем я вам понадобился.

– Вас влечет власть. Вы любознательны.

Шон решил, что ему все же нравится Стоув.

– Ладно: я предложил им хорошие деньги, к тому же мы маленькая, британская группа, имеющая отношение к защите окружающей среды, – мы для них не представляем угрозы.

Стоув подался вперед.

– В яблочко. Ни флагов на дне моря, ни подлодок, всплывающих без предупреждения с парой сотен солдат на борту, которым срочно нужно где-то разместиться, ни строительства новых поселений. Вы законопослушный британский бизнесмен с известным борцом за экологию в команде, а еще – хеджевый фонд с экологически чистой техникой, китайский партнер, привносящий стабильность и социально-ответственные инвестиции в Гвинею-Бисау и ДРК[24]. – Он выразительно моргнул. – Или это Центрально-Африканская Республика?

– Все вместе. – Шон не улыбался. – Вы словно читали конфиденциальное тендерное предложение. Словно видели мою электронную переписку.

Стоув словно не слышал.

– Вы будете предлагать различное страховое обеспечение для каждого ретрита?

– Я думаю, у нас будут VIP-гости; надеюсь, не только бизнесмены, но и политики.

– Должно быть, морока приличная? Вся эта волокита с офисом губернатора каждый раз, все эти допуски разной степени.

– Мы это решим.

– И вы доверяете всем вашим партнерам?

– Разумеется.

– Несмотря на то, что «Гринпис» продолжает подрывать авторитет Великобритании?

– Это спорный момент. Но в любом случае Том ушел из «Гринписа» больше пяти лет назад. Я доверяю ему как себе, и мы обязаны успехом этой сделки именно ему.

– И таким образом вы получили уникальную возможность послужить своей стране.

При этих словах время для Шона замедлилось. Великая дверь наконец приоткрылась – что было за ней, он не знал. Но министр обороны определенно что-то предлагал ему.

– Служить стране – высшая честь, сэр. – На этот раз подобное обращение далось ему без малейших усилий.

Стоув посмотрел Шону в глаза.

– Честь честью, а награда в придачу. – И Стоув заговорил обычным тоном. – Тут масса интересного на выставке, особенно в павильоне Скандинавии. Не желаете взглянуть?

Шон уловил нетерпение арабов, ожидавших неподалеку.

– А вы не…

– О нет, без меня. Давайте своим ходом.

И Стоув, коротко кивнув ему, переключился на свои дела.

Спустившись по яркому трапу, Шон испытал новое ощущение абсурдности происходящего при виде истребителей и «Чинуков»[25], стоявших почти вплотную один к другому возле большого ангара Экселя. В нем проснулся мальчишеский азарт заядлого фетишиста, и он захотел подойти поближе и рассмотреть их, но он понимал, что Стоув дал ему завуалированное указание, и потому направился на поиски павильона Скандинавии.

Точнее сказать, он намеревался найти его, но вокруг было столько интересного! Конференц-центр был поделен на четыре зоны, каждая из которых обозначалась как часть света и занимала площадь, равную площади стадиона. В выставочных пространствах были отгорожены места для выступлений избранных военных докладчиков, и вокруг толпились люди в форме и костюмах, сидячих мест не было.

Звук в этих помещениях расходился причудливым образом, словно в подводной пещере, а общая атмосфера напоминала нечто среднее между универмагом «Селфриджес» и рынком смерти из-за ярко освещенных витрин с патронами, пистолетами, винтовками, пусковыми РПГ-установками и ракетами. Если Шон слишком долго смотрел в направлении зоны отдыха с ковровыми дорожками, тогда теснившиеся в креслах люди прекращали разговоры и устремляли на него неприкрыто враждебные взгляды. Официанты упорно не замечали его. Он не был их клиентом, так что они не собирались тратить на него время.

Как и на всех торгово-промышленных выставках, лучшие места занимали большие компании, а представители независимого бизнеса, сумевшие сюда прорваться, жались вдоль стен. Шон обходил стороной дешевые непрезентабельные столики, где предлагались средства «нелетального контроля толпы» и резиновые пули, он двигался к массивным ракетным пусковым установкам, сверкавшим в самом центре. Здесь, среди радовавшей глаз безупречного вида военной техники, дышалось свободнее. Отдельные образцы он видел в выпусках новостей из «горячих точек», некоторые поражали его своим футуристическим дизайном.

Шон взял программу выставки и нашел в ней павильоны скандинавов – у дальнего края. Проходя мимо стенда родной британской компании, предлагавшей землеройные машины, которые смотрелись бы естественно на любой стройке, он угостился бесплатным апельсиновым соком; рядом, на больших фотографиях, эти машины сносили сооружения, напоминавшие кварталы на западном берегу Темзы. Шон взял миниатюрную копию экскаватора из чаши бесплатных сувениров и, положив в карман, смешался с толпой.

Толпа состояла из военных и бизнесменов, кучковавшихся вокруг какого-то деятеля. Шон двигался вдоль танков в павильоне сухопутных войск, то и дело оттесняемый хамоватого вида военными в плотно сидящей форме и высокомерно игнорируемый оживленного вида офицерами верхних эшелонов. Только задавленные менеджеры среднего звена, таскавшие солидные кейсы, окидывали его холодным взглядом, вызывая у него инстинктивную неприязнь. Шон уже должен был дойти до скандинавов, но, вероятно, повернул в какой-то момент не туда, поскольку оказался в Медицинском секторе. Он застыл на месте.

Под большой табличкой с надписью «Следуйте клиническому протоколу!» на полу лежал солдат, вытянув перед собой изувеченные окровавленные ноги. Шон не мог отвести взгляда от отвратительного вида белых хрящей и раздробленных костей в сгустках темной запекшейся крови. А медсестра с аптечкой, присев на стул рядом с ним, занималась раной. Ухватившись за обломок кости, она потянула его, чтобы он вышел наружу. Шона замутило.

– Просто чудо, – сказал солдат, выразительно взглянув на Шона. – Все так и было, можете сами убедиться.

Шон посмотрел, куда показывал солдат, и увидел человека на операционном столе. Медсестра, или изображавшая ее актриса, чье лицо закрывала маска с рисунком британского флага, повторяла движения операции в полевом госпитале, транслировавшейся с высоким разрешением на большом экране.

– Это я там, – сказал Шону солдат с пола. – Счастливчик, да? На столе тоже я, как есть, крупным планом, а здесь я лежу на земле еще до того, как получил актерское удостоверение. Пожизненная работа – объездил весь мир, без ног! – Было похоже, что он весьма доволен собой. – Так, что у тебя – ПТСР?[26] Тут нечего стыдиться, приятель, – мы все в одной упряжке, разве нет? Иногда ты оказываешься именно там, где нужно. Просто признай это. Тебе полегчает.

– Вы ошибаетесь, – сказал Шон. – У меня нет ПТСР.

К его плечу склонился крупный мужчина в белом пальто, улыбаясь с суровым видом.

– Мы можем предложить вам помощь. Вам может быть трудно принять ее. Первая стадия – отрицание.

– Чушь, тупица, – сказал ему безногий солдат. – Первая стадия – травма!

– Я ищу павильон скандинавов, – произнес Шон, во рту у него пересохло.

– Могу вам показать, – прозвучал приятный женский голос с легким норвежским акцентом.

Шон обернулся и увидел высокую блондинку с простым красивым лицом, она словно излучала доброту, глядя на него с широкой белозубой улыбкой, приоткрывавшей розовые десны.

Он последовал за ней, оставив разочарованного пастора Медицинского сектора, углубляясь в шум и гам павильона Скандинавии, под оглушительное звучание треш-метала со стойки финской стороны. Огромный зелено-черный танк не умещался на отведенной финнам площади и выдавался в проход; с экрана на стене под музыку транслировалось видео с этим же танком.

Шон и его проводница остановились на секунду взглянуть, как танк под апокалиптическую музыку продирался через хвойный лес, ломая деревья точно спички, а в следующей сцене в клубах белой пыли ехал по пустынной городской улице. Танк с невероятной легкостью крутанулся и врезался в торговый ряд, разрушив его как карточный домик. Толпа, состоящая по большей части из бритоголовых, шумно зааплодировала.

Проводница Шона криво усмехнулась:

– На самом деле Финляндия не относится к Скандинавии, хотя это северная страна. Я удивлена, что экспоцентр не видит разницы.

– Я тоже, – сказал Шон, хотя для него это было новостью.

Он проследовал за ней дальше, и они вошли в тихое просторное помещение под вывеской «Дроннингсберг», в центре которого возвышалась заснеженная ракетная пусковая установка, чье основание было размером с большой трактор, а ствол настолько возвышался над ближайшими стойками, что Шон, увидев его издалека, посчитал элементом конструкции здания. Название «Дроннингсберг» было ему знакомо – да, он видел его в планах своего архитектора, – эта компания предоставляла широкополосную связь по Шпицбергену. А также производила ракеты.

Женщина указала на стулья. Как только Шон присел, сотрудник выставки поставил рядом с ним большой экран, скрывший их от посторонних глаз. Женщина налила им обоим воды, сделала большой глоток и протянула ему руку.

– Миссис Скади Ларссен, заместитель министра обороны Королевства Норвегии. Я очень рада поздравить вас, мистер Каусон, с успешным приобретением Мидгардфьорда на Шпицбергене. Мы невероятно счастливы приветствовать вас как своего нового соседа, и это прекрасная возможность познакомиться с вами и обсудить ваши планы! – Она смотрела на него с большой теплотой. – Если у вас найдется пять минут.

У Шона, разумеется, нашлись пять минут для миссис Ларссен.

– На Шпицбергене у нас, как вы знаете, что-то вроде открытого дома.

Он кивнул, думая о том, как в ней странным образом сочетаются крупные формы, сила и женственность.

– Многочисленные друзья, – продолжала она, – представляют самые различные взгляды и защищают разные системы ценностей. Это очень обогащает, но иногда, как сейчас, мы испытываем некоторую тревогу по поводу одного из наших соседей. – Она пристально посмотрела на него. – Иногда мы ощущаем немалую угрозу, но обсуждать это значило бы создавать впечатление слабости и, может быть, даже подрывать уважение к себе. А повышение нашей внутренней безопасности будет почти наверняка воспринято антагонистически. И тогда наш сосед вполне сможет пожелать предпринять аналогичные шаги.

– И вы увидите в этом еще большую угрозу?

Она издала смешок, в котором он уловил напряжение.

– Как я могу вам помочь?

Она подалась вперед:

– Было бы очень хорошо думать, что у нас есть новый друг на Шпицбергене, который сможет понять наши заботы и присматривать за окружающей обстановкой. Который будет там в случае опасности.

Она умолкла, и они услышали разудалые выкрики проходивших мимо людей, отделенных от них экраном. Шон не знал этого языка.

– Это русские?

– Датчане. Медведь, живущий по соседству, вел себя слишком буйно, чтобы приглашать его в этом году.

Ее чистые голубые глаза были устремлены на него. Шон почувствовал, что она ждет какого-то ответа.

– Хм… На Украине?

– И не только там.

Она не отводила глаз, молча поощряя его говорить.

– Я стараюсь быть в курсе событий, миссис Ларссен, но большинство из нас знает только то, о чем сообщают в новостях, ведь так?

– Мистер Каусон, Филип говорил мне, что вы исследователь и питаете глубокую и давнюю любовь к Арктике.

– Это правда.

Шон испытал огромную признательность к Стоуву за то, что тот сообщил ей об этом, хотя Шон даже не представлял, что Стоув об этом знает.

– Наши нации имеют долгую историю отношений, базирующихся на взаимоуважении и поддержке.

– Теперь вы больше не совершаете набегов. – Попытка Шона оживить беседу шуткой не удалась.

– Это были датчане, – сказала миссис Ларссен и немного помолчала. – Значит, так. Мы доверяем друг другу?

Филип Стоув, министр обороны Великобритании, считал его благородным исследователем. Шон бессознательно добавил этот эпитет.

– Да, доверяем.

– Я тоже так думаю. – Она подалась вперед, и Шон заметил край нижнего белья, показавшийся на мгновение в вырезе жакета. – Мистер Каусон, было бы чудесно, если бы мы могли рассчитывать на вашу дружбу на Шпицбергене. В ответ мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам открыть виллу «Мидгард». Филип сказал мне, вы будете устанавливать различные средства, обеспечивающие безопасность ваших гостей. Надеюсь, вы ничего не имеете против того, что мне стало известно об этом; безопасность Шпицбергена – то, чем я занимаюсь.

– Как я могу помочь? Я весь ваш.

Он не был уверен, так ли это на самом деле, но почувствовал, что должен был сказать именно это в такой момент, к тому же он хотел понять, чего от него ожидала миссис Ларссен.

– Мне бы очень хотелось так думать.

И она предложила разместить на вилле спецгруппу частной охраны, которая также сможет в особых ситуациях приходить на помощь соответствующему департаменту губернатора – главным образом в поисково-спасательных операциях, когда потребуется. Вероятность этого крайне мала. Но ей будет приятно знать, что на них можно рассчитывать. И вилла «Мидгард» тоже получит от этого выгоду – в чем она будет состоять, еще предстояло определить.

Шон немного подумал.

– Миссис Ларссен, я был бы рад помочь, но вилла совсем маленькая. Мы никак вас не усилим.

– Но знания – это сила. – Она улыбнулась. – Наблюдать за вечно изменяющейся обстановкой на Шпицбергене, в этом красивейшем месте…

– Вы имеете в виду шпионить?

– Такое старомодное слово! Но романтичное.

Она встала; встреча, очевидно, подошла к концу. Она наклонила голову, и ему показалось, что она подставила щеку для поцелуя, что он и сделал. Она рассмеялась.

– Очаровательно!

– Простите, я не хотел… Не хотел обидеть вас.

– Я не обиделась, если вы находите меня привлекательной. Спасибо вам большое за визит, мистер Каусон, и еще раз, от лица Королевства Норвегии: добро пожаловать на Шпицберген. Я буду с удовольствием присматривать за виллой «Мидгард».

90 °СЕВ. ШИР., СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС.

6 апреля 1909 года.

Сего дня я водрузил государственный флаг Соединенных Штатов Америки на этом самом месте, которое, по моим расчетам, является Северной Полярной осью земли, и я формально вошел во владение всей этой областью и ее окрестностями от имени президента Соединенных Штатов Америки.

В моей собственности имеется эта запись и флаг Соединенных Штатов.

Северный полюс (1910 г.).

Роберт Э. Пири

3 мая 2007 года: Владимир Путин выступил с речью об атомном ледоколе, подчеркнув важность обеспечения защиты «стратегических, экономических, научных и оборонных интересов» России в Арктике.

2 августа 2007 года российская экспедиция «Арктика-2007» под руководством Артура Чилингарова, используя глубоководные аппараты «Мир», опустилась на дно океана в районе Северного полюса и установила там флаг России. Были взяты образцы воды и почвы для анализа, что стало дополнительным свидетельством притязания России на минеральные богатства Арктики. Несколько других стран также желают расширить свои права на разделы ложа Северного Ледовитого океана. Норвегия и Дания проводят исследования в этом направлении.

12

Мартина осталась в Париже, и Шон впервые ночевал в этой квартире один. У них не было заведено созваниваться, чтобы просто поболтать, и он был рад остаться на ночь один, поскольку хотел переварить события этой сумасшедшей недели. В частности, сегодняшнее посещение выставки оборонной продукции (не выставки вооружений), где к нему обратились с просьбой о размещении спецгруппы охраны (не наемных солдат) даже не один, а два действующих министра обороны. И, если верить Парчу, о нем упомянули в восторженном ключе в Чатем- Хаусе.

Жизнь определенно становилась очень интересной. Шон ощущал себя так, словно избавился от какого-то стопора, и на этот раз все произошло благодаря его собственным усилиям, а не совету или подачке Кингсмита. Он пытался сообразить, была ли их несостоявшаяся встреча за ланчем запланированной, или у Кингсмита просто имелся пробел в расписании, как обычно бывало. Он прозвонил несколько последних номеров, по которым существовала вероятность найти его, но безрезультатно, автоответчик тоже не включился, тогда он позвонил в отель «Кэррингтон» и попросил соединить его с Кингсмитом. Портье извинился и сказал, что может лишь передать сообщение. Шон улыбнулся: надо будет сказать Джо, что для человека, который чрезвычайно ценит конфиденциальность, он странным образом хранит верность отелю, чей персонал весьма часто допускает «проколы». Шон попросил передать, что приедет к завтраку.

Это было приятное ощущение – в кои-то веки он сам определял повестку дня. Здоровое выравнивание их отношений, сильно запоздавшее. Он был многим обязан Джо – и всегда будет, – однако теперь они действовали на равных, а не как оруженосец и господин. Не имея срочных дел со своими клубами и только один пропущенный звонок от Парча (несомненно, тот хотел потрепаться о встрече с Филипом), Шон решил, что на сегодня свободен.

Когда он открыл начатую бутылку кларета и стал искать, что бы поесть, зазвучал колокольный перезвон со стороны ближайшей церкви. Холодильник был полон таинственных бутылочек и склянок, назначения которых Шон не знал, вероятно, для ухода за кожей. Он не стал их трогать и приготовил себе спагетти с пармезаном и оливковым маслом, а затем уселся на белый кожаный диванчик и включил новости.

Еще несколько прибрежных городов стали необитаемыми из-за наводнений. Статистика смертности за прошедший месяц с обеих сторон Шенгенской границы; продолжение беспорядков в отдельных районах США; Япония наконец уступила права на Курилы России, негодуя на слабую международную поддержку. Затем последовали обычные кадры уличных боев где-то на Ближнем Востоке, репортерша в бронежилете что-то кричала в камеру, пока позади нее молодые люди бежали в укрытие. По сравнению с тем, что он увидел сегодня на выставке, оружие на экране казалось допотопным. Он досмотрел из любопытства серию красочных взрывов и выключил телевизор.

Без Мартины квартира казалась гостиничным номером. Его немногочисленные личные вещи она аккуратно сложила в одном месте, но ему еще требовалось время, чтобы почувствовать себя здесь дома. Он открыл вторую недопитую бутылку, выключил свет и уселся в темноте на диванчик у окна, слушая перезвон колоколов и глядя, как в золотистых прямоугольниках окон за сухими ветвями двигались его новые соседи, словно в волшебном фонаре. Он вернулся к жизни из «десятилетней спячки в куче листьев», как это называла Мартина, и увидел, что Лондон переменился. Стал более ярким, богатым и холодным.

Ему стало интересно, чем сейчас занят Том, но звонить ему на ночь глядя в пятницу было бы странно и, пожалуй, сентиментально. У Тома наверняка имелись свои планы, вероятно, с той приятной немочкой, похожей на Руфь. Возможно, они сейчас были в его квартирке в Ричмонде, с «видом на реку», открывавшимся только из кухонного окошка над мойкой. Последний раз Шон был там на новоселье Тома, когда тот еще жил с настоящей Руфью, а Гейл была беременна. Когда бутылка шампанского еще была редким удовольствием, а отцовство представлялось Шону новой областью для достижения успеха.

Шон отметил иронию ситуации: при всем его умении создавать располагающую атмосферу для других – два его клуба находились достаточно близко, чтобы доехать туда на кебе, а уж там его встретило бы с распростертыми объятиями множество людей, – он не решался позвонить старому другу. И дело было не только в том, что Том мог быть с девушкой. Будь он даже один, Шону не хотелось говорить ему о том, где он был сегодня и с кем говорил. Он прекрасно мог представить реакцию Тома.

С почти монашеским чувством самоотречения Шон упорно избегал соцсетей, создававших иллюзию общения. Ему хотелось выпить настоящую пинту пива в настоящем заведении с настоящим другом, или чтобы вернулась Мартина, и он забылся в сексе. Но вместо этого он принял снотворное и лег в постель, намереваясь позабавить себя образами миссис Ларссен с ее бело-розовой улыбкой, однако провалился в сон раньше, чем успел пофантазировать.

В серых трениках и толстовке с капюшоном Джо Кингсмит выглядел как типичный американский пенсионер, только что добросовестно пробежавший кросс в парке, а теперь уписывающий яйца Бенедикт[27] в номере отеля «Кэррингтон». Он отмахнулся от извинений Шона по поводу срыва вчерашней встречи, как и от его осторожного замечания насчет планирования графика работ по вилле «Мидгард».

– Я оставлю все детали на твое усмотрение, Шон, мальчик, – сказал он. – Полное доверие. Кофе?

Он поднял серебряный кофейник, но тот оказался пуст.

– Спасибо, я в порядке.

– А я нет, – Кингсмит огляделся. – Вот она. Не держится как надо. – Он поднял с ковра большую серебряную кнопку, щелкнул по ней и бросил на тележку с посудой. – У тебя ко мне какая-то большая просьба, но не хватает духу? Давай же.

– Меня попросили разместить на вилле спецгруппу охраны на постоянной основе.

– В самом деле?

Шон решил не придавать значения удивлению явно слегка раздраженного Кингсмита и приступил к рассказу о предложении миссис Ларссен, когда раздался звонок в дверь.

Кингсмит подошел к двери и, посмотрев в глазок, открыл. В номер вошел официант с тележкой, на которой стоял серебряный кофейник. Кингсмит вернулся за стол.

– Продолжай. Не стесняйся его.

Официант налил чашку кофе.

– Что-нибудь еще, сэр?

Кингсмит указал на Шона:

– Игрушечную частную армию для моего друга. Очень скромную.

– Я немного не о том.

Шон подавил раздражение. Когда же Джо перестанет третировать его? Причем перед кем попало…

– Наша единственная армия – это официанты, сэр.

– Тогда у нас все в порядке.

Шон подождал, пока официант закроет за собой дверь. Кингсмит смотрел на него.

– Ты хмуришься. Не понравилась моя маленькая шутка?

– Я просто подумал, как он узнал, что тебе нужен кофе?

– О, так это кнопка. Не уверен, что она мне нравится. – Улыбка Кингсмита поблекла. – Так кто же этот твой беспокойный приятель и чего он хочет? Наземного присутствия, воздушной разведки?

– Это женщина. И она подчеркнула, что не хочет, чтобы это так выглядело. Она… спасибо. – Шон принял чашку кофе, хотя у него не было желания его пить. – Она предлагает обеспечить безопасность наших гостей на самом высоком уровне, с учетом самых разных вызовов, причем все сделает норвежская сторона.

Кингсмит отпил обжигающе горячего кофе и хохотнул:

– Частная военная компания из Шпицбергена за нежно-зеленым экологическим фасадом.

– Джо, ты ерничаешь.

– Вовсе нет. А даже если так – ты убийственно серьезен, а дело яйца выеденного не стоит. Просто продолжай.

– Для нее важно обеспечивать непосредственно нашу личную безопасность на вилле. Мы собирались оставить охрану на усмотрение клиентов, зная о бюрократической волоките с ежедневной ликвидацией позиций. Несомненно, так будет лучше. – Шон подождал, пока Кингсмит усвоит сказанное. – Все будет более оптимизировано, это упростит нам жизнь и поднимет наш престиж. Плюс к тому мы сможем предлагать клиентам круглосуточные, семидневные аварийно-спасательные услуги.

Кингсмит снова рассмеялся:

– Она беспокоится о русских.

– Она называет их медведями, живущими по соседству. Ты когда-нибудь работал там?

– У меня там есть приятели, естественно. У меня повсюду приятели. Но ты меня знаешь, я люблю делать дела по-своему. Я счастлив на своей грядке. – Он провел ладонью по своей лысой голове, гладкой и лоснящейся. – Так, что они предлагают тебе?

– Предлагают?

– Мы не станем тратить на это свои деньги.

– О! Воздушное пространство для начала. Это уменьшит время перелета, станет гораздо выгоднее прилетать к нам на день-другой. И, естественно, я включу все это в общую стоимость ретрита, так что мы все сэкономим. От приземления в Лонгйирбюэне и дальше по всему маршруту до воздушного транзита в ту или иную точку. «Мидгард» все берет на себя.

Кингсмит поднял и посмотрел на просвет баночку с мармеладом.

– Горькое и полно веточек. Черт знает что.

Шон понимал, чего Кингсмит добивается – он хотел, чтобы перед ним заискивали. А если Шон не станет этого делать сейчас, а потом передумает, то ему придется ловить Кингсмита по всему свету, чтобы в итоге разыграть весь этот спектакль заново.

– Джо, – сказал он, – пожалуй, первое, что я понял, учась у тебя, – ты не можешь работать там, где не чувствуешь себя в безопасности. Я знаю, что нельзя загонять всех под общий шаблон: все частные военные компании разные.

– Шон, мальчик, ты же никогда не увлекался такого рода вещами. Это не твой конек, ты на солнечной стороне улицы. И там твое место.

– Я больше не мальчишка, Джо. Меня попросили сделать что-то очень важное, и да, это требует усилий, но не от тебя. Это именно то, чем ты занимаешься, – обеспечиваешь безопасность. Ты сделал это для «Нью-Йорк таймс» в Басре, ты делаешь это для телеком-компаний в Африке, так сейчас ведется бизнес во всем мире.

– Так делают те, кто может это себе позволить. Ну и о каких объемах идет речь? Какого рода беспокойство снедает твою приятельницу? Может, она могла бы связаться…

– Нет. Пожалуйста, не пойми превратно, но это обязательно должно идти через меня, как через британского гендиректора виллы «Мидгард». Это ключевой момент.

– Ключевой. Ясно.

Шон выдержал долгий взгляд Кингсмита, заставляя себя молчать. Если Кингсмит ему не поможет, у него имелись другие источники на примете. Но никому другому он не доверял так, как Кингсмиту.

– Ну, молоток. Но почему твой особый друг или друзья полагают, что ты хоть что-то смыслишь в частных подрядах в арктической зоне?

– Я выиграл тендер и завтракаю с тобой, так что, полагаю, я аттестован.

– Ха. Имеется что-то еще, о чем мне следует знать? Я тебя никогда не видел таким.

– Carpe diem[28]. – Едва Шон сказал это, как понял, что это правда. – Вилла «Мидгард» для меня – огромная возможность не только прилетать в Арктику в любое время, когда захочу, но и как-то помочь защитить ее. И сделать деньги. С тех пор, как мы встретились…

– Я знаю. Ты одержим льдом. Но давай проясним: ты предлагаешь мне больше рисковать и больше работать просто так?

– У тебя будет твоя прежняя ставка на вилле «Мидгард». И ты получишь уникальную возможность сделать для мира что-то стоящее.

– Скажи, чем они заманили тебя? Это должно быть нечто особенное.

Шон ответил настолько непринужденно, насколько мог:

– Рыцарство. Я думаю.

– Что? Всего лишь нашивка и шутовская приставка к имени? Я надеюсь, к этому прилагается какая-то недвижимость? Да брось, я думал, ты ненавидишь всю эту хрень с наследственными привилегиями.

– Ну да. Но ты знаешь, откуда я вышел. Я работал, у меня есть талант, я плачу по счетам и создаю рабочие места и благосостояние, и я хочу иметь свое место за столом. Одних денег в этой стране недостаточно. Деньги сами по себе не обеспечат тебе уважения.

– И ты думаешь, что какая-то нашивка обеспечит? – Кингсмит покачал головой. – Шон, мальчик, позволь рассказать тебе. Когда был последний раз в Далласе, я зашел в музей искусств и увидел там твою картину, «Айсберги» Фредерика Чёрча[29]. Увидел своими глазами, я стоял перед ней и представлял, как ты смотрел на нее мальчишкой. Сколько тебе было?

– Двенадцать.

Шону стало не по себе при мысли о том, что Кингсмит смотрел на эту картину.

– Я спросил, можно ли ее купить, чтобы отдать тебе. – Кингсмит взглянул на него. – Ты знаешь, она буквально бесценна – ее не продадут ни за какие деньги. Ну ладно, не раскисай, ты же знаешь, я этого не выношу.

– Я вовсе не раскисаю.

– Хорошо. Я вспомнил об этом только для того, чтобы ты понял: я на самом деле сознаю, какой долгий путь ты прошел. Я больше всего ценю людей, вышедших из ниоткуда, и ты один из них. Ты богатый человек. Но если тебе этого недостаточно, если ты готов лезть из кожи вон за нашивку, ладно, для тебя это нечто большее.

– Это достойная награда в ответ на призыв. И содействие защите Арктики.

– Отлично. У каждого свои демоны или святыни, или что там еще. Так что, если ты говоришь, тебе нужна моя помощь, но остальное ты берешь на себя, я тебе помогу. Хорошо?

– Спасибо, Джо. Спасибо тебе огромное.

– Уже сказал Тому об этой спецгруппке?

– Еще нет. – Шон ответил с легкостью, но ему не хотелось встречаться глазами с Кингсмитом.

Он еще не говорил Тому, скажет потом.

– Вот что я сделаю, – сказал Кингсмит, глядя на свой телефон. – Я свяжу тебя с Дэнни Лонгом. Он твой земляк, но в действительности гражданин мира. На него можно положиться. Скажешь, я рекомендовал его.

Зазвонил телефон Шона. Упоминание о Томе заставило его напрячься. Ему нужно будет найти правильный момент, чтобы объяснить все это, но прежде следовало сдвинуть дело с мертвой точки.

В 1867 году Российская империя продала Аляску Соединенным Штатам за 7,2 миллиона долларов (123,5 миллиона долларов по курсу 2016 года), официально положив конец своему господству в этом регионе. Из названной суммы предположительно 165 000 долларов были потрачены на подкуп сенаторов, возражавших против такого приобретения, чтобы они проголосовали за него. Сделку совершил госсекретарь США Уильям Х. Сьюард, и газеты окрестили ее «причудой Сьюарда», но в 1880 году на Аляске было обнаружено золото, а в 1890 году – нефть.

13

Платаны в Лондоне растут повсюду. Невосприимчивые к загрязнению окружающей среды, с высокими стволами и раскидистыми кронами, они составляют на улицах мозаику золотых, зеленых и серых тонов. Обычно они начинают зеленеть в мае, но в тот февральский вечер, когда Шон спешил по Южной набережной на встречу с Мартиной, он заметил первые зеленые листочки. Они договорились пойти на закрытый кинопоказ документального фильма 1922 года «Нанук с Севера»[30], организованный посольством Канады. Шон видел этот фильм много лет назад, еще студентом, когда сообщество «Поиск пропавших полярников» крутило его фоном на своей вечеринке, но он тогда был так пьян, что ничего не запомнил. Сегодня этот кинопоказ был официальным основным мероприятием, предварявшим неформальную встречу энтузиастов, исследователей Арктики, на банкете после фильма.

Собравшиеся уже сидели и свет в зрительном зале погас, когда Шон с извинениями протискивался к своему месту, где его ждала Мартина. Она стиснула его бедро в знак приветствия и поцеловала. Парч, сидевший на три ряда впереди, обернулся и помахал Шону. Он щелкнул себя по горлу и указал на часы. Ему не терпелось поделиться слухами с выставки вооружений.

На сцену вышли женщина и трое мужчин. Исполнительница Таня Тагак представила свою группу, и большой экран озарился светом с оттенком сепии, являя Арктику 1922 года. Шон поежился, услышав пение солистки, если так можно было назвать ее потусторонние завывания и кряхтение.

Эскимосы на большом экране двигались в порывистой манере, знакомой по фильмам Чарли Чаплина, в документальном этнографическом фильме это сбивало зрителей с толку. Одетые в кожу и мех, они наклонялись в камеру и махали представителям двадцать первого века. Шон не мог сконцентрироваться из-за странных звуков, издаваемых солисткой. Он не помнил, чтобы на пригласительном билете обещалось живое музыкальное сопровождение, и в любом случае ожидал чего-то традиционного, никак не предполагая, что извивающаяся фурия в длинном бронзовом платье, облегавшем ее точно рыбья чешуя, обрушит на него немыслимые будоражащие звуки.

Музыканты следовали за всеми модуляциями ее голоса. Шон стал фокусироваться на их звучании – в нем, по крайней мере, было что-то человеческое, пусть даже абстрактность темы и ритмический рисунок не вполне соответствовали его представлениям о музыке. Но звуки голоса этой женщины просто пригвождали его к креслу, точно арктический шторм, а ее тело теперь извивалось так агрессивно, что ему казалось, ее платье вот-вот лопнет по швам. В один момент она звучала словно птица, реющая на ветру, а в другой словно подводная дьяволица, изрыгающая проклятия.

Внутренняя энергия солистки совершенно завладела им – только так и можно было вынести это выступление и высидеть весь фильм, который он все равно не мог смотреть из-за нее. Шон сдался и тупо уставился на Таню – на ее крепкое тело с женственными изгибами и белую плоть в мерцающем свете киноэкрана. У нее было широкое лицо и раскосые глаза над высокими округлыми скулами. Ее длинные темные волосы, вначале собранные в узел, теперь свободно ниспадали, и ее выступление еще в большей степени привлекало внимание аудитории.

Когда Шон уставился на нее, подчинившись голосу, певица и музыканты исчезли, и он оказался рядом с охотником Нануком, улавливая влажный запах снега и щурясь от пронизывающего ветра. Физически он оставался в глубоком кожаном кресле в Зале королевы Елизаветы, но его сознание было на большой охоте за моржами.

Голос певицы парил в затаенном возбуждении вместе с охотниками, выслеживавшими свою великую добычу, привольно растянувшуюся на льду, а звуки ударных накаляли их напряжение. Таня Тагак скользила в своем платье, понижая голос, словно перемещаясь вместе с камерой из засады все ближе и ближе к группам спокойно лежавших моржей, не подозревавших об опасности.

Камера выделила одного моржа, крупного самца. Копье Нанука было воплощением голода, когда он полз к нему, а за ним остальные охотники, с хитрой сноровкой передвигавшиеся на своих животах, приближаясь к моржу, все еще лежавшему на льду в блаженном неведении.

Несколько животных повернули головы, оглядывая окрестности, но охотники проворно притаились, и моржи вернулись к своим делам, умываясь, поводя носами и перекатываясь. Шон в невероятном напряжении подался вперед, глядя, как храбрый Нанук продвигается все дальше со своим копьем, а затем мгновенно вскакивает и одним плавным движением вгоняет гарпун в моржовый бок. Морж ревет от боли.

На сцене Таня Тагак передает весь ужас и панику стада моржей, устремившегося к воде за спасением, но, оказавшись там, они не забывают о своем раненом товарище. Он пытается последовать за ними, но рвущий плоть зубец удерживает его, и охотники выскакивают из укрытий точно волки. Помня о бивнях и силе моржа, они с опаской вгоняют в него свои гарпуны словно в быка, плоть которого полна теплой крови. Охотники окружают его, пока он извивается, стремясь добраться до воды, дико вращая глазами. Они тянут за веревки, оттаскивая моржа от берега, где собралось все стадо, ревущее и глядящее на него в ужасе.

Вторя им, певица рычит, и ее белая плоть сияет от пота, а ударные грохочут убийственной страстью, когда охотники наматывают веревки гарпунов вокруг рукоятки топора, вогнанного в твердый лед, и четверо, пятеро, шестеро, семеро человек натягивают веревки, стремясь обуздать моржа, извивающегося в агонии. Наконец он ослабевает, и они оттаскивают его к краю льдины, чтобы добить. Одна моржиха подплывает к ним ближе остальных, рискуя жизнью, ее дикие глаза прикованы к туше моржа, и Таня Тагак передает ее боль, в то время как безжалостная камера показывает крупным планом морду животного, наблюдающего за страшной смертью на льдине.

Аудитория сидела, пригвожденная к своим местам, до последнего кадра «Нанука с Севера». А затем зрители поднялись и зааплодировали, ревя от восторга и облегчения, пораженные и возбужденные ощущением соучастия в убийстве. Закончив аплодировать, все ринулись к столам за выпивкой и закусками.

Было уже широко известно, что Шон стал владельцем виллы «Мидгард». Канадцы тепло приветствовали его, и он справился о состоянии их новых ледоколов. Затем, когда к ним приблизилась группа китайских бизнесменов, атташе по культуре взял Мартину под руку, и они вдвоем отделились от остальных, чтобы засвидетельствовать им свое уважение. Рядом с Шоном тут же материализовался Парч.

– Сказать, что ты там кайфовал, будет, пожалуй, слегка не в тему, но, елки-моталки, ты отсутствовал не слабо. Заценил тамошний карри?

– Восхитительно, спасибо, – сказал Шон.

– Уж это ясно, раз мне теперь сказали прямым текстом больше не соваться в это дело.

– Ты меня выслеживаешь?

– О, ты же знаешь, я бываю на любых открытиях, закрытиях, годовщинах, запусках, поминках, не пропущу ни одного бара и/или бар-мицвы[31], дивали[32], ураза-байрама[33], амфетаминовой тусовки – что там еще? Затяжное горловое пение под кадры затянутого немого документального фильма – это еще одна вечеринка экстра-класса. Посмотри вокруг – это «Кто есть кто» новой Арктики! Послушай гудение. Это буря бизнес-карточек, и каждая весит десятки миллионов фунтов стерлингов.

Шон увидел, как в зал входит Таня Тагак с музыкантами. На ней по-прежнему было бронзовое платье, но почти весь макияж она удалила. Ее тут же окружили поклонники. Он вздрогнул, когда Мартина неожиданно взяла его под руку.

– Она весьма яркая личность. Но пойдем теперь со мной, познакомишься с моими новыми друзьями.

Это действительно были очень полезные люди, как и говорила Мартина, они знали и восхищались Рэдианс, они бывали на научно-исследовательской базе «Желтая река» в Ню-Олесунне[34] и приглашали Шона и Мартину к себе в Китай. Их больше привлекала Исландия, чем Норвегия, и они видели больше возможностей в Африке, нежели в Арктике, где было слишком беспокойно и тесно, и все же им не терпелось оказаться первыми гостями виллы «Мидгард». Более того, они сами участвовали в тендере. И вдруг все разговоры оборвались, поскольку в ночном небе за стеклянной стеной зала творилось нечто невообразимое.

За три дня до этого примерно за сто пятьдесят миллионов километров от Земли взрыв на поверхности Солнца вызвал выброс колоссального облака плазмы в Солнечную систему, которое двигалось со скоростью более полутора миллионов километров в час. Это облако разделилось на множество потоков. К тому времени как публика, контуженная пением Тани Тагак, начала накачиваться алкоголем, один из этих космических потоков достиг атмосферы Земли.

С террасы Зала королевы Елизаветы доносились изумленные возгласы курильщиков, старавшихся привлечь внимание остальных гостей, спешивших к ним. В ночном небе над Лондоном колыхались огромные полотнища полярного сияния, переливаясь зеленым и фиолетовым. А затем, под крики восторга на нескольких языках, через небосвод протянулась колеблющаяся золотая завеса, прошедшая над всем Соединенным Королевством и Европой на небывало низких широтах. В новостях сообщили, что это явление длилось всего одиннадцать минут; ничего подобного не наблюдалось со времени магнитной бури Кэррингтона 1859 года[35]. Метеорологи предупреждали, что это не повод для восторга, однако Шон воспринял это как самое благосклонное ознаменование его нового начинания.

Почему вы предприняли это путешествие?.. Мог ли я поступить иначе? Может ли река сдержать свое течение и побежать вверх по склону? Храм теории, воздвигнутый мной с гордостью и самоуверенностью, вознесшийся высоко над всеми глупыми возражениями, рухнул точно карточный домик при первом дуновении ветра. Выстроив самые безупречные теории, вы можете не сомневаться в одном: жизнь опровергнет их все. Был ли я так уж уверен? Да, временами; но это был самообман, опьянение. За всеми доводами разума скрывалось тайное сомнение. Казалось, чем дольше я защищал свою теорию, тем сильнее сомневался в ней. И преодолеть сомнения было так же нереально, как остановить поток сибирского сплавного леса.

Воскресенье, 5 ноября 1893 года.

Крайний Север: Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг. (1897 г.).

Фритьоф Нансен

14

Четырьмя годами позже в приходской церкви деревни Уиктон проходили похороны Тома. Это было крохотное сооружение в саксонском стиле, его переполненное кладбище уже начало захватывать соседнее поле. Автомобильная парковка находилась по другую сторону забора, и, когда Шон вышел из машины, он увидел выкопанную в земле могилу. «Могилу Тома», – подумал он, с трудом облекая мысли в слова, хотя эти слова казались совершенно абсурдными. Он поспешил и растолкал гробовщиков, выгружавших гроб, который также никак не был связан в его сознании с Томом. Однако он отметил, что это было качественное, крепкое с виду дерево, не какой-нибудь хлипкий короб.

В холодной церкви пахло камнем, туберозой и пыльными молитвенными подушечками. Шон пришел без Мартины и был рад, что народу собралось немного. Впереди стояла Гейл с Рози, и он не раздумывая направился к ним. Он увидел, что они обе плакали, и подосадовал, что его щеки сухи. Они взглянули на него с удивлением и посторонились, и в этот момент зазвучал входной стих.

По другую сторону прохода, наискось от него, расположилась семья Тома: его мать Анджела, бабушка Руби и еще какие-то родственники, плакавшие в открытую, пока вносили гроб и устанавливали на катафалк перед алтарем. Они, казалось, не заметили, как вошел Шон, и он с трудом представлял, что скажет им после похорон.

Сожалею, что так редко бывал у вас – я не хотел бередить вашу рану. Однако правда состояла в том, что ему было невыносимо видеть их. После трагедии он был в Уиктоне один раз и сидел точно на углях за чаем с Анджелой и ее свекровью, бабушкой Руби, вспоминая о студенческих годах с Томом, о Гренландии… Они достали фотографии и расплакались – их горе терзало его с новой силой, оно вновь будоражило его разум и сердце, и тогда он понял, что хочет только одного: оставить боль в прошлом и жить дальше. Таков закон выживания.

Шон тупо смотрел на гроб, блестящий и темный, с обязательными медными ручками. «Там, внутри, тело Тома», – повторял он себе, надеясь вызвать эмоциональный отклик. За этим деревом, под этой крышкой. Она уже завинчена? «Должно быть, да». Священник что-то говорил; Шон не мог разобрать ни единого слова, но отчетливо ощущал холодные пять сантиметров, на которые от него отстранилась Гейл, и слышал чье-то всхлипывание. Он должен был увидеть тело Тома, чтобы поверить в его смерть, но теперь это было невозможно.

Священник был небольшим и опрятным, точно менеджер, и Шон сомневался, что тот представлял себе, каким человеком был Том. Он был агностиком, что обижало его мать, как он сказал однажды. Несомненно, Том предпочел бы похороны в духе викингов, на горящей ладье, в Мидгардфьорде. Или пожелал бы остаться затерянным в глубинах ледника. Такое захоронение было самой чистотой, о которой мог мечтать каждый.

Служба продолжалась как во сне, все много раз вставали и садились, и гроб настолько сильно приковал внимание Шона, что он различал каждый шуруп в креплениях его ручек, фактуру дерева, отделку углов. Он держал песенник в зеленом матерчатом переплете раскрытым, хотя все равно не мог шевельнуть губами, не говоря о том, чтобы читать или петь. Он ощутил постукивание по руке – Гейл – и увидел, что все сидят. Он тоже быстро сел и сразу встретился глазами с Руфью Мотт, выходившей из-за скамьи, чтобы произнести речь. Даже в черной траурной одежде она выглядела отчасти хипповой. К его ужасу, она не вышла к алтарю, а встала у самого гроба и положила руку на крышку.

– Том, наш горячо истинно любимый Том… – Она помолчала пару секунд, – не в этом ящике.

Шон, потрясенный, уставился на нее. Ее взгляд словно силой отбросил его.

– Том по-прежнему жив, в сердце каждого, кто когда-либо любил его, он – в той страсти, с которой он заботился об этом мире и которую передал всем нам. Том не умрет, пока мы будем продолжать его дело. И я прошу прощения, но эта церковь не ближе к богу, чем Арктика, которую он любил. Живая природа была его подлинным храмом, как и моим, как и каждого, и в этом храме есть нечто священное. – Тут она посмотрела на священника. – Но верно и то, что его семья находит большое утешение в Церкви, так что, я думаю, Том был бы счастлив знать, что они нашли утешение – в этой церемонии.

Руфь Мотт умолкла, переводя дух, и в тишине Шон услышал, как Гейл, глядя на Руфь, издала возглас в ее поддержку. Руфь встретилась с Гейл взглядом и кивнула.

«Снова дружат, – подумал Шон, – а меня даже не попросили сказать речь».

Он удерживал взгляд на руке Руфи Мотт, на ее обкусанных ногтях, видел, как уверенно она касалась крышки гроба. Она сказала, что Анджела с семьей организуют более масштабный вечер памяти в Лондоне, позже в этом году, для всех, кто хотел, но не смог прийти сегодня. Все желающие могли оставить свои контакты в книге в заднем приделе церкви. Затем она прошла на свое место, и там, где ее рука касалась гроба, остался влажный след.

Шон слышал, как Гейл тихо плакала рядом. Его словно парализовало. Если бы она повернулась к нему, он бы обнял ее, но она не поворачивалась. Служба подошла к концу, и носильщики взяли гроб. Он встал первым, пропустив вперед Гейл и Рози. Они прошли, держась за руки, и, хотя они были учтивы с ним – Рози поздоровалась сквозь слезы, держась на расстоянии, – он дал им уйти одним. Близкие Тома вышли из церкви, все они утешали друг друга, и Руфь была с ними. А он как будто был тут совершенно лишним.

Шон испытал облегчение, снова выйдя на свежий воздух, на солнечный свет, после сумрачной церкви; пение птиц после давящих звуков органа казалось почти джазом. Плакальщики вновь стали просто людьми в черных одеждах, занятыми разговорами и взаимными утешениями. Шон смотрел, как они обнимаются, смеясь сквозь слезы, но сам оставался один, и никто не брал его за руку.

Его поразила мысль: никто не хотел находиться рядом с ним, и его не попросили сказать слова, поскольку он был повинен в смерти Тома. Ведь это он позвал Тома в свое предприятие. Его вина. Ему хотелось рассмеяться от чувства дичайшей нелепости, переполнявшего его, ему хотелось закричать, чтобы они обернулись, все они, и признали: он был другом Тома, он тоже любил его, – но он сохранял молчание, поскольку нарушить его было бы слишком больно…

Шон поравнялся с остальными и протиснулся ближе к Анджеле и другим родственникам Тома. Они как будто не замечали Шона. В нем стало подниматься возмущение. Он услышал, как кто-то упомянул о поминальном приеме, куда его не пригласили, – в электронном письме от распорядителя похорон сообщались только сведения о службе. Шон подумал, что нужно было взять с собой Мартину, как она сама хотела. Если они так относились к нему, какое ему дело до их мнения.

Гроб опускали в могилу. Шон смотрел на лица мужчин, занятых этим, – не носильщиков, а гробокопателей, возникших из ниоткуда. Теперь он уже точно не увидит тело. Никто не обращался к нему, и только священник удостоил его взгляда. Он стоял один, в черном льняном костюме, и, казалось, излучал силовое поле отторжения. Мимо прошли плакальщики, желавшие бросить на гроб горсть земли, или цветы, или бумажки с записками.

Шон пошел прочь, слыша жуткий звук бросаемой на гроб земли. Вот что это такое, – грязь на деревянном ящике, в котором лежали останки его дружбы с Томом. Никто не хотел видеть его. Но он был другом Тома и имел право выразить ему почтение. Он увидел, как Руфь Мотт утешает Анджелу Хардинг, и подошел к ним.

– Анджела, – сказал он, – Руфь. Я так… я очень, очень сожалею.

Анджела Хардинг взяла его за руку. Руфь Мотт выглядела так, словно рассыплется, если кто-то притронется к ней.

– Вы упомянули о поминальном приеме, – сказал он, – позже в этом году. Если вы еще не все спланировали, я бы мог помочь. Мы могли бы учредить новую награду имени Тома на нашем ежегодном благотворительном вечере в Фонде, могли бы придумать что-нибудь вместе.

Шон представил, как это будет: большой завещательный дар, теплый просторный зал отеля «Кэррингтон», сотни гостей поднимают тосты в память Тома, Анджела с остальными родственниками сидит за отдельным столом, все уже пришли в себя.

– Шон, спасибо, – ответила Анджела. – Нам тебя не хватало, правда ведь? – Она повернулась к маленькой старушке с белыми волосами, которую Руфь Мотт держала за руку.

– Бабушка Руби, – сказал Шон. Он собирался поцеловать ее, но она отстранилась. Ее старые голубые глаза были влажными, хотя она уже не плакала.

– Шон, – произнесла она, – ты не хотел нас знать все эти годы.

– Я думал, что вам будет только больнее видеть меня.

– Ты как будто прятался. – И пожилая дама отвернулась. – Прошу прощения.

И они с дочерью пошли принимать соболезнования пришедших. Шон и Руфь Мотт остались стоять, ощущая мучительное напряжение. Горсти земли опускались на крышку ритмично и тяжело.

– Как там «Мидгард»? – поинтересовалась она. – Денежки рекой текут?

– Прошу тебя, Руфь, – сказал он, – давай не сейчас.

– Ты вообще хотя бы знаешь, что происходило в Арктике с тех пор?

«Даже здесь, на похоронах Тома, – подумал он, – она лезет в драку. Именно здесь. Или она справляется с болью, как раненое животное?»

– Там все меняется, мы все это знаем…

– Кто-то знает больше, чем думали другие. – Ее глаза горели.

И тогда он решил, раз она этого хочет, значит, получит, впервые в жизни.

– О чем это ты?

Она мотнула головой:

– Я скажу больше на дознании.

– Не жди. Скажи мне в лицо.

– Ладно: Том был любовью всей моей жизни, а ты отнял его у меня.

Шон внутренне сжался, как будто она ударила его.

– Ничего подобного. Произошел несчастный случай.

– Тогда я бы хотела, чтобы это был ты, а не он.

– Думаешь, я бы не хотел?!

Он не отдавал отчета, насколько громко это сказал, пока не заметил встревоженные лица, обратившиеся в его сторону. К ним приближалась Гейл, и он на мгновение подумал, что она хочет успокоить его, но она подошла к Руфи и увела ее, нашептывая слова утешения. Шон смотрел, как Руфь съежилась в объятиях Гейл, а та что-то говорила ей, но он не мог расслышать.

Кто-то мягко коснулся его руки – это была Рози. Он взглянул на нее с благодарностью, но она прошла дальше, к своей матери и Руфи, и обняла их. Шон смотрел, не в силах пошевелиться, как Руфь, узнав Рози, принялась в умилении рассматривать ее. Он так давно не видел улыбку своей дочери, и вот теперь она вдруг предстала перед ним прекрасной языческой девой.

– Прости меня, – обратилась Руфь к Гейл. – Прости за мой дурацкий длинный язык.

– Что же тут прощать?

И они с Гейл крепко обнялись и рассмеялись. Рози тоже рассмеялась, втискиваясь между ними, и на секунду снова сделалась ребенком. Шон стоял, глядя на дочь, раздираемый болью и счастьем. И никому не было дела до него.

Он и не заметил, как оказался в своей машине и поехал по монотонным зеленым извивам сельской дороги, почти ничего не видя, пока не выскочил на широкую серую полосу шоссе М20 на скорости 145 километров в час. Он сбавил скорость. Шон не помнил, как ушел с похорон, но был рад, что это закончилось. Последнее песнопение крутилось у него в уме без остановки.

Все, что есть прекрасного и яркого, все создания великие и малые…

Это могла выбрать только Анджела. Том предпочел бы что-то из репертуара Джони Митчелл. «Рай закатали в асфальт…» и так далее. Клише, но оно будет к месту на благотворительном вечере Фонда в «Кэррингтоне», если Шон сможет убедить Анджелу. Это было меньшее, что он мог сделать. А Мартина увлечет и убедит деловое сообщество проявить корпоративную социальную ответственность – такие встречи они проводили только в пять часов вечера по пятницам, и знали, черт побери, что этого мало.

Все, что есть чудесного и мудрого…

Он включил радио, желая хоть как-нибудь прогнать прилипчивый наивный напев. Старушка Кайли, «Ньюсбит», Шостакович, «…мебель «Гордон Басбридж» наполнит ваш дом уютом» – он крутил станции, ища сильный сигнал. Но неизменно присутствовало шуршание.

Наверное, дело было в линиях электропередачи. Уиктон был затерянным кусочком пасторальной красоты на просторах Кента, самой настоящей глухоманью, на которую не зарился ни один застройщик, а здесь, на шоссе М20, полоса промышленной застройки то и дело перемежалась полями чертополоха, на которых кое-где виднелись щипавшие траву отбившиеся от отары овцы или – совсем редко – отощавшие косматые кобылы. Эти унылые бесхозные пространства по обе стороны уходящего за горизонт шоссе навели Шона на мысль о речи, которую он произнесет на благотворительном приеме.

Все вокруг нас свидетельствует об одном. Об алчных раздробленных интересах. Сейчас все, чего хочет каждый, – это инвестировать в американо-российское Арктическое соглашение…

Шон заставил себя прекратить это. Сейчас не время составлять речь. Радио шуршало на всех частотах, и он в раздражении шибанул по рулю. CD-плеер тоже был сломан, лоток открывался, но не загружал диск. А теперь и воздух, еще недавно ярко-голубой, подернулся белой дымкой. Словно откуда-то тянуло дымом, плотно застилавшим все четыре полосы шоссе, заставляя водителей до предела сбрасывать скорость. Должно быть, что-то горело в одной из промышленных зон – Шон опустил стекло, рассчитывая уловить запах химикатов.

К его удивлению, потянуло резким холодом и влагой, точно морским туманом. Суровый ветер завывал вокруг, и Шон поспешил поднять стекло, но механизм заело, и стекло остановилось в паре сантиметров от верхней рамы. Снова нажав на кнопку, он услышал стонущий звук внутри дверцы, а затем хруст, словно что-то сломалось. Он включил обогрев сиденья и отопление в салоне, чтобы теплый воздух обтекал его со всех сторон. Но вскоре обогрев тоже отключился.

Шон уставился на дорогу перед собой, растворявшуюся через пять метров. Он различил несколько двойных красных фар машин, продолжавших движение в тумане. Ледяной туман в июле. Дрожа в своем легком черном костюме, он вспомнил, что в багажнике должен быть дорожный плед, который он ни разу не использовал и даже не распаковывал, но сейчас не видел, где можно остановиться.

Противотуманные фары высвечивали конусы былых вихрей. На ветровом стекле образовались крошечные белесые крапинки – снег или пепел от какого-нибудь вулканического облака? Фары шедших впереди машин размылись в молочном мареве и растаяли. Шон всматривался в блеклое мерцание движущихся форм, его мышцы были напряжены от холода. В нем пробудился первородный инстинкт самосохранения: остановиться; достать одеяло; узнать, в чем дело. Что-то явно случилось – возможно, авария на какой-нибудь фабрике, на одном из громадных комплексов, которые он проезжал несколько минут назад. Или налетел стремительный фронт с Северного моря.

Он включил поворотники и стал медленно двигаться наугад, пересекая, как ему представлялось, первую, вторую, третью полосы. Он не видел никаких ориентиров и не чувствовал «лежачих полицейских» на дороге, но главное – он пока не попал в аварию. Напротив, у него возникло ощущение изрядного пространства вокруг. Возможно, эту часть трассы только недавно расширили, хотя он этого не заметил по пути в Уиктон, поскольку думал только о том, как бы не опоздать. Возможно, он оставался за линией разграничения. Возможно, там был большой скос, которого он не видел, и он стоял на самом краю. Ему показалось, именно так и есть.

Он остановился, сердце его бешено колотилось. До него не доносилось ни звука, кругом он видел только белые завихрения. И еще прежде чем взглянул на свой телефон, он знал, что сигнала не будет.

Когда Шон открыл дверцу, ветер захлопнул ее с такой силой, что она едва не впечаталась в корпус. Он выбрался из машины, чувствуя обжигающе холодный ветер, и что-то щипало ему глаза. Ему пришлось сильно прищуриться и продвигаться к багажнику на ощупь. Внезапно он почувствовал лед под ногами и поскользнулся – и обнаружил, что земля, на которую он упал, мягкая от снега. Он коснулся его в изумлении. Вокруг него завывала вьюга, пока он поднимался на ноги, ища руками машину, чтобы опереться на нее.

Машина пропала.

Невозможно. Он только что вышел из нее, не сделал и двух шагов.

Но он уловил в окружающей белизне знакомый звук: металлическое звяканье бегущей собачьей упряжки. Он закричал, однако ветер унес его крик. Он ощущал вибрацию, отдаленный ритм собачьей рыси, слишком стремительной для шага человека, но недостаточно быстрой для его бега. Чтобы приноровиться к ней, нужно было пробегать по два шага и замедляться. Большая упряжка – восемь или десять пар собак – приближалась к нему; он снова попробовал крикнуть, но ничего не получилось. Он услышал сигнал неверного пересечения трассы, как будто щелкал метроном, переходя в барабанный бой. Бой нарастал.

Шон вздрогнул и пришел в себя, глядя в лицо полисмена за окном своей машины. За ветровым стеклом вращались синие мигалки двух стоявших впереди патрульных машин. А непрерывный щелкающий звук был сигналом аварийной остановки его собственной машины. «Ванквиш» стоял в нескольких сантиметрах от бетонной стены на обочине дороги, под жутким углом. Ключ был в замке зажигания.

– Сэр, – обращался к нему полисмен. – Сэр, опустите, пожалуйста, стекло.

Шон опустил. У него болела голова, и он чувствовал ломоту в груди и шее, перетянутых ремнем безопасности. Он растерянно осмотрелся. Светило солнце, по шоссе двигались машины, сбрасывая скорость рядом с ним, – водителям было любопытно. На него пристально смотрели полисмены.

– Я притормозил, – сказал он хрипло. – Из-за вьюги. Или что там было. Была какая-то авария?

– Сэр, вы пили?

Шон собрался с мыслями, возвращаясь к реальности.

– Нет, – заявил он убежденно и задумался на какое-то время. – Определенно нет. Я был на похоронах, но не пил.

Его все равно попросили пройти тест на алкоголь, и он молча ждал результата, пораженный пережитой галлюцинацией. Он незаметно, осторожно огляделся. Вокруг было сухо. Ни следа снега. Ему хотелось присесть и ощупать землю, но интуиция подсказывала не делать этого.

– Мистер Каусон, – сказал полисмен, – у вас в крови не обнаружено алкоголя. Но не могли бы вы нам рассказать, что произошло? Вы упомянули вьюгу.

Шон вытянулся, чтобы взглянуть на часы: леденисто-голубой экран показывал 14.50. Похороны начались в 11 утра, он покинул церковь около часа дня и достиг шоссе М20 через полчаса. Он приложил пальцы к вискам и стал массировать их вращательными движениями, соображая, что сказать. Вьюга.

– Так проще описать, на что похоже это ощущение, – произнес он. – Мигрени похожи на белую снежную пелену. Я был на похоронах в Уиктоне, и я ничего не ел. Идеальный шторм: высокий стресс, пустой желудок. Надо было подумать. Обычно у меня в машине есть печенье или еще что-то…

– Похороны Тома Хардинга? – спросила молодая женщина-полицейский и залилась румянцем. – Я слышала, что похороны должны быть сегодня и что он из этих мест.

Напарник посмотрел на нее неодобрительно, но Шон ухватился за тему.

– Да, это так. Мы были друзьями.

– О, мистер Каусон, я так сожалею о вашей утрате, – сказала она. – Я читала о том, что случилось и как вы выжили. Он, похоже, был поразительным человеком.

– Да, – кивнул Шон, – верно. Спасибо вам. Извините, что доставил вам беспокойство. Теперь мне гораздо лучше, и я остановлюсь в первом же заведении и поем, и выпью что-нибудь.

– Вам повезло, что вы не попали в аварию, – заметила она. – То есть сейчас.

– Да. Мне везет.

Полицейские перекрыли движение, чтобы он смог выехать, и следовали за ним пару километров, пока он не остановился на бензозаправке. Шон купил диетическую колу и пакетик арахиса в шоколаде, чтобы привести себя в тонус, и проверил всю электронику. Все работало. Он заглянул в багажник: одеяло, шляпа и перчатки лежали на своих местах, по-прежнему нераспакованные. Ему бы очень хотелось, чтобы дело было в мигрени. Но он понимал: это не так. Том был мертв, а он выжил. Дознание приближалось, точно огромный грузовой корабль на горизонте, и он находился у этой махины прямо по курсу. Когда она ударит его, ему придется снова уйти под лед.

За 4288 километров от Шона, на вершине мира, Дэнни Лонг смотрел, как по экрану перед ним медленно двигались голубые стрелочки в районе Северного полюса, теперь просто водного пространства. Там скопилось немало судов – к грузовым кораблям добавлялись танкеры. Он кликнул по нескольким. Фирма «Коско» переправляла множество товаров из Шанхая в Роттердам, а суда компании «Мерск» двигались в противоположном направлении. Несколько российских судов следовали своим курсом. Докладывать было не о чем, и это его вполне устраивало – он написал боссу об отсутствии новостей.

За ужином в тот вечер Петер рассказал несколько поразительных шпицбергенских историй о своем товарище по имени Андреас Бек.

– В общем, это было у Голландского, или Амстердамского, острова, где мы с Андреасом сошли на берег и оказались среди многочисленных могил. Мы решили, что хотим посмотреть, что в них, так что разломали несколько гробов и вытащили из них останки. У одних еще сохранилась плоть на челюстях и носах, а у других даже фуражки на голове. Андреас был сущий черт, так что он всё ломал эти гробы, доставал черепа и пинал их туда-сюда. Некоторые он ставил как мишени и стрелял по ним. Потом он захотел проверить, есть ли у них в костях костный мозг, он взял и сломал берцовую кость, и, конечно же, там был мозг; он взял и выковырял его деревянной шпонкой.

– Как же он мог совершить подобное?

– О, ну знаете, он ведь был голландцем.

Среда, 24 января 1894 года.

Крайний Север: Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг. (1897 г.).

Фритьоф Нансен

15

Неделю спустя Шон снова увидел Парча на летней вечеринке, проходившей в саду на крыше банка в Сити. Публика под хмурым небом потягивала коктейли «Пимз»[36] и шампанское, поглощая фуа-гра и устриц. Парч двигался в толпе, а Шон оставался на месте, и в какой-то момент они столкнулись друг с другом.

– Прости мой наглый интерес, – сказал Парч после первой порции любезностей, – но я слышал, что уже назначены даты дознания по делу бедного Тома Хардинга. Целую неделю – неужели столько можно говорить об этом? Да, я плохой человек, я увидел это на служебке. Ну да, я подглядывал. Никому не нравится, когда от тебя избавляются за ненадобностью – я тебя представил Стоуву, а теперь мне не положено ничего знать. – Он вздохнул. – Хэштег «шестерка».

– А Стоуву известно о дознании?

– Ну, он от тебя под впечатлением, как и все. Он проявляет дружеское участие к тебе. И пока ты не обвинил меня в том, что я за тобой шпионю, и не подтолкнул к парапету, вот… – Он протянул Шону визитку, на которой стояло имя Николаса Соубриджа, королевского адвоката. Канцелярия в Линкольнз-Инн[37], частный офис в Мейфэре[38].

– Зачем?

– Насколько мне известно, при проведении дознания, – сказал Парч, – обычно стремятся обвинить кого-то одного. И если мой начальник консультируется у этого именитого адвоката и поручает ему массу дел, он, наверное, знает, что делает.

Шон спрятал визитку.

– А ты зачем это делаешь?

– Помогу, чем смогу. Никаких обязательств.

– Ну хорошо.

Королевский адвокат Николас Соубридж согласился принять Шона через два дня, причем не в своей канцелярии в Линкольнз-Инн, а в частном офисе в Мейфэре. Попав в помпезное фойе с надменным секретарем и резным мраморным камином, Шон был немало удивлен, когда по ступенькам к нему пружинисто спустился человек намного моложе, чем он ожидал.

Соубридж был примерно ровесником Шона, энергичным и подтянутым, с волосами, чуть тронутыми сединой на висках, в его проницательных глазах за старомодными очками в черепаховой оправе горел веселый огонек. Он пригласил Шона в свой кабинет, обшитый деревянными панелями и напоминавший комнату в клубе, благодаря хьюмидору в углу и темному ковру в шотландскую клетку. Шон вежливо отказался от алкоголя и сигары из хьюмидора, сказав, что не возражает, чтобы хозяин курил, и Соубридж зажег недокуренную «Коиба Сигло № 6», лежавшую на краю большой хрустальной пепельницы на столе, после чего они перешли к делу.

Шон стал рассказывать, как узнал, что снова возникло тело Тома, но Соубридж перебил его.

– Нет, – сказал он, глядя поверх очков. – Вы узнали эту страшную новость по телефону от Джо Кингстона.

– Кингсмита.

– Кингсмита, простите, сообщившего вам, что нашли Тома. Стоит произнести «снова возникло», и создастся превратное впечатление, что вы уже видели Тома мертвым.

Соубридж достал прозрачный файл, и Шон узнал лежавший в нем выпуск «Санди таймс» трехлетней давности, в котором было напечатано его интервью под заголовком «Герои-полярники».

– Кстати, восхитительное интервью, задает очень правильный тон. Скорбь, храбрость, патриотизм. И, боже правый, вы остались в живых только чудом.

Шон ничего не сказал на это, и Соубридж продолжил:

– В общем, я опираюсь на ваши сведения из этого интервью, в котором вы говорите, что ваш старый друг и важный деловой партнер был жив, когда вы видели его в последний раз. Поправьте, если ошибаюсь.

– Том был жив.

У Шона возникло странное чувство парения. Запах сигарного дыма и свежего крема для обуви от полуботинок Соубриджа из-под стола. Приглушенный шум дорожного движения из-за сводчатого окна с двойным остеклением, выходившего на Брук-стрит. Шон протянул руку к стакану воды и увидел, что он пуст. Соубридж снова наполнил его.

– Вы славно поступили, обратившись ко мне, – сказал он. – Одно дело – прочитать на бумаге, с чем вам предстоит столкнуться, и совсем другое – испытать это на самом деле, чувствуя на себе все эти взгляды. Это не деловая презентация, не церемония вручения наград. Это очень серьезное переживание.

– Но это не судебное разбирательство.

– Абсолютно отдельное, чисто формальное расследование. Чаще всего именно родственники покойного хотят найти виноватого или виновного – такова природа человека, и кто может их винить? Но это не представляет интереса для коронера. Так что я могу вам обещать: здесь не будет никакого приговора или чего-то подобного. Мы с вами выступим в духе почтительного сотрудничества и окажем содействие нашему доброму коронеру в составлении правдивого отчета о произошедшем. Что будет, скажем прямо, сущим кошмаром, и вы должны быть к этому готовы. Осилите?

– Осилю? Да.

Шон посмотрел на деревянную панель позади Соубриджа и увидел у него над головой резной бант с семечком на спиралевидном стебле. Он отвел взгляд.

– Вы видели тело Тома?

– Что? Нет!

Соубридж театрально хлопнул в ладоши, словно фокусник.

– Дорогой вы мой! Я даю вам почувствовать, на что это будет похоже. Внезапный коварный вопрос с бухты-барахты, вот так, запросто. Между прочим, превосходная реакция. Нам нужен чистый раунд, никаких пустых обещаний и отказов – у меня дочка так требует купить ей, – это я от нее усвоил, но продолжим: трагедия произошла три года назад. Заметим, что некоторые могут воспринимать этот временной отрезок как целую жизнь, так и, при некоторых патологиях, пять минут. Судья – или коронер в данном случае – всегда говорит, что делает поправку на срок давности, но в действительности они склонны к весьма сильному давлению в случае любой неопределенности. Ясность упрощает их работу, так что мы дадим им ясность. И все разойдутся по домам, не то чтобы счастливыми, но с чувством завершения дела, что и является целью данной процедуры.

Шон понял. Он подробно рассказал о звонке Джо Кингсмита тем ранним утром и о своем путешествии на Шпицберген в тот же день. Вспоминая об этом в подробностях, он почувствовал, как изменился его голос. Почувствовал это и Соубридж.

– Было что-то необычное в этот последний раз?

Шон покачал головой. Медведь уставился на него с края ледника своими знающими глазами, излучавшими черный свет, звавшими его приблизиться.

– Так или иначе ничего, связанного с Томом.

– Но так или иначе, на всякий случай расскажите обо всем.

– Я видел медведя. Вот и все.

Сказав это, Шон испытал странное чувство предательства.

– Полярного медведя? – Соубридж просиял. – Я все-таки должен увидеть их, пока они еще существуют. Заповедники – не то, хотя теперь это, конечно, единственный способ спасти их. И что он делал?

– Просто стоял.

Шон не говорил об этом даже Мартине.

– А не был ли медведь связан с этим несчастным случаем? Я как будто вспоминаю, что слышал нечто об этом.

– В тот день, еще раньше, был несчастный случай с медведем. Глупые туристы. Мы задержались в Лонгйирбюэне из-за них.

– Точно! Он напал на них, верно? Что-то чудовищное. Но это никак не было связано с вашей группой?

– Ни в каком отношении. Не считая того, что мы задержались до следующего дня, поскольку все вертолеты потребовались для эвакуации пострадавших, в том числе и тот, на котором собирались лететь мы.

– Значит, на следующий день – когда произошел несчастный случай – вы все прибыли на виллу «Мидгард»? И никаких медведей там не было.

Шон покачал головой. Соубридж что-то быстро отметил у себя в блокноте.

– Я почитал кое-что об Арктике, когда узнал, что вы ко мне собираетесь. В высшей степени захватывающе. Все эти бравые ребята. Можно ли на самом деле ощутить там покой, о котором они пишут? Звучит жутковато.

– Там есть все. Величественная красота.

– Такие слова теперь не часто услышишь. Я действительно должен там побывать, пока еще есть возможность, – Соубридж пристально посмотрел на Шона. – Я действительно надеюсь, что вы доверяете мне. Чем больше вы сможете мне рассказать, тем лучше я смогу вести наш корабль. Вот как вы должны об этом думать: это дознание как морское путешествие, и нас, разумеется, ждет непогода. И я могу сказать по своему опыту работы с клиентами, что если существовали близкие отношения с покойным, то самые неприятные бури будут бушевать внутри. Всё это вас снова ударит, даже не сомневайтесь. – Он положил сигару. – Не будем делать вид, что мы говорим не о смерти. И простите, но я затрону еще кое-что, болезненное, но относящееся к делу – ваш развод.

– А это здесь при чем? И как вы узнали?

– Я всегда изучаю своих клиентов, это моя обязанность. А важно это потому, что вы не только пережили травму в результате несчастного случая и утраты вашего друга и делового партнера, но и вслед за этим, в следующем году, развод. – Он подождал, глядя на реакцию Шона, и, не дождавшись возражений, продолжил: – В целях следствия: вы вступили в новые отношения, находясь еще в браке? Вы бы поразились, узнав, какие вопросы может счесть уместными адвокат противной стороны, даже в условиях, казалось бы, гуманного коронерского расследования. С мисс Деларош?

Шон взглянул на резных нимф по обе стороны камина, с их аккуратными дубовыми персями.

– Да, мы вступили в связь, когда я был еще женат. Но ко времени поездки на виллу развод был почти завершен. Теперь я в разводе, и Мартина – моя партнерша в работе и в жизни.

Соубридж с тем же благодушным выражением лица сделал очередную пометку в блокноте.

– Значит, в то время как ваш бизнес процветал, на личном фронте все было отнюдь не безоблачно. После несчастного случая, как отмечено в этой превосходной статье, вы сразу вернулись к делам, выделив себе на отдых едва ли больше недели.

– Требовалось многое сделать.

– А предприниматели загоняют себя гораздо сильнее, чем кто бы то ни было. Как ваш сон? – Соубридж пристально посмотрел на Шона. – Сон жизненно важен.

Шон пожал плечами:

– Да так себе.

– Плохо спите с каких пор?

– Полагаю… после несчастного случая.

Соубридж сложил ладони лодочкой и несколько раз коснулся губ.

– У меня есть идея, если вы сочтете ее подходящей, которая может оказаться очень полезной для нас в этом деле. Я бы хотел, чтобы вы рассмотрели вероятность того, что вы можете страдать от ПТСР. Посттравматического…

– У меня нет ПТСР, – выпалил Шон так категорично, что они оба рассмеялись. – Серьезно.

– Значит, нет. Великолепно. Тем не менее – и я говорю это не просто так, и она никогда не называет имен – в Лондоне имеется изумительный терапевт, помогающая офицерам высшего звена. Если вы посетите ее, это очень поможет нам в будущем следствии.

– ПТСР – для людей, лишившихся конечностей. Не для бизнесменов, переживших шок.

– Вы бы удивились. У Дженни Фландерс иногда бывают поразительные личности – как гражданские, так и военные. Я обязан принять все возможные меры, чтобы подготовить вас к тому, что вас ждет. Родственникам умершего нужно подвести итог своим скорбям; это не цель, но очень важный сопутствующий элемент дознания. Они жаждут узнать любые детали и приписать ответственность за смерть родного человека определенному лицу или организации. Это естественно. Посетить Дженни Фландерс, выдающегося терапевта в области ПТСР, означает показать, что вы тоже страдали, несмотря на то, что выжили. Это галочка и для коронера, и для прессы, если ее представители там будут.

– Это же Том погиб. Конечно, пресса будет.

– Верно. Так что ожидайте всякой грязи. Ожидайте боли и надрывной скорби в этой комнате и того, что и то и другое будете испытывать вы сами. Моя задача – помочь вам пережить это. Вот почему, как человек чрезвычайно ответственный, я вам настоятельно рекомендую обратиться к Дженни Фландерс.

Шон подумал о буре на шоссе М20.

– Я посмотрю, смогу ли выкроить время.

День за днем я сидел в своем каяке и ждал тюленей. Вода была, как говорят туземцы, «сплошным маслом». Воздух был недвижным, как в пустой комнате, а солнце разливалось по стеклянной поверхности моря точно жидкий огонь. Охотник не должен двигаться, поскольку малейшее перемещение его тела передастся его суденышку и спугнет тюленей. И тогда разум начинают одолевать бредовые мысли. Я видел сны, не засыпая, воссоздавая в сознании забытые сцены моего детства. Внезапно великие тайны приоткрывались мне на миг. Я сознавал, что пребываю в ненормальном или сверхнормальном состоянии, и наслаждался им. Не могу в точности объяснить это чувство, но казалось, что моя душа, или дух, или назовите как хотите, освободилась от моего тела, моей жизни и обязательств, и парила безмятежно, обозревая все как одно целое. Я часто задумывался, было это следствием мимолетного воспаления мозга, «каяковой болезни» или же просто состоянием, которое всякий испытывает время от времени. Я этого так и не понял, и никому как будто не хочется говорить об этом.

Арктическое приключение: моя жизнь на ледяном Севере (1936 г.).

Петер Фрейхен

16

Дженни Фландерс принимала пациентов у себя дома, в шикарном особняке на дальней стороне Терлоу-сквер, напротив Музея Виктории и Альберта. Комната для консультаций располагалась на первом этаже, прежде – большой гостиной. Теперь все пространство здесь занимали коробки и шаткие стопки книг, словно хозяйка только что въехала или, наоборот, готовилась к переезду.

Шон обратил внимание на хорошую мебель и потертые шелковые ковры, чем-то напоминавшие саму Дженни Фландерс. Она была женщиной средних лет с добрыми голубыми глазами, короткими светлыми волосами, в простом платье бежевых тонов, напоминавшем туго скрученный рулон кашемира. Сидя в кресле напротив высокого светлого окна, она смотрела на Шона в ожидании ответа.

Что его так смущало? Шон пожал плечами. Он чувствовал себя словно под микроскопом – ужасно неуютно.

– Да хотя то, что я просто нахожусь здесь. Жалуюсь на что-то, когда у меня на месте руки и ноги, да и вообще все в порядке. Я очень везучий человек, я это знаю. Я живу такой жизнью, о которой другие мечтают. – Он уселся на диване поудобнее. – Гонщик не следит за ограждениями, он видит только дорогу.

Дженни Фландерс задумалась.

– Значит, так вы себя ощущаете? Гонщиком?

Он уже рассказал ей о возвращении с похорон, но без подробностей.

– Я имею в виду, что ты не фокусируешься на возможных или уже допущенных ошибках. Ты смотришь вперед – туда, где хочешь оказаться.

Она какое-то время молчала. В комнате было тихо, не считая секундной стрелки маленьких часов, которую он услышал только теперь. Тиканье звучало на два тона.

– Случившееся с вами на дороге – это, похоже, что-то серьезное.

– Могло бы быть серьезным. Но меня спас какой-то инстинкт выживания, заставив припарковаться и включить аварийку. Я думал, это была настоящая снежная буря, но когда погуглил, то понял, что это типичный признак мигрени. Эффект снежной бури, дезориентация, странный шум в ушах вроде завывания ветра. Такое случается из-за стресса. А что могло быть более стрессовым для меня, чем похороны Тома, на которых присутствовала моя бывшая жена – она меня ненавидит – и моя дочь – она со мной не разговаривает. Еще я увидел там бывшую подругу Тома – теперь это, по-видимому, ее пожизненная роль, как и роль главной плакальщицы, – так и лезет на рожон. Неудивительно, что у меня возникла эта реакция.

– Лезет на рожон?

– Она бросила мне жестокие слова на похоронах. – Он посмотрел на свои руки. – Она не верит, что это был несчастный случай. Если что-то не соответствует ее представлениям о мире, она этого просто не принимает. Как раз из-за этого она и потеряла работу. Раньше она была полевым биологом и, наверное, если бы могла, то и в этом обвинила бы меня. Простите, но эти часы на самом деле действуют на нервы. Не могли бы вы убрать их из комнаты? Вы словно пытаетесь меня загипнотизировать.

– Часы? – Дженни Фландерс, явно встревоженная, осмотрелась.

– Я их слышу, прислушайтесь. – Теперь и Шон осмотрелся, но нигде не увидел часов. Они оба услышали, как по улице проехал мотоцикл. И когда смолк шум мотора, пропало и тиканье часов. Тело Шона ужасно зудело, и больше всего – руки. Он сложил их на груди, чтобы успокоиться. И вдруг почувствовал вибрацию под пальцами, слабую и ритмичную. Это была секундная стрелка его часов. Возможно, ее он и слышал. Но ведь это безумие. – Теперь стало тихо, – сказал он с улыбкой.

Дженни Фландерс не улыбалась.

– Какой-нибудь аспект дознания имеет для вас особое значение?

Шон медленно выдохнул:

– Об этом можно прочитать онлайн в выпуске «Санди таймс», где размещено мое интервью. О том, как я выжил.

– Я его не читала.

– Почему? Если уж мне придется пересказывать все это на дознании, я не буду делать этого сейчас.

Он уставился на вазу тюльпанов на столе у окна, казалось, готовую упасть под весом шероховатых, испещренных бороздками бутонов. Лепестки были белыми в красных прожилках.

– Все есть в интернете, – сказал он. – Жизнь и смерть каждого, со всеми потрохами. Мой развод, моя работа, мои снимки с женщинами, на лыжах – я с Томом, – тонны картинок. И все, что туда попадает, считается правдой. – Он подался вперед. – Почему вы не подготовились ко встрече со мной?

Она ничего не ответила. А Шон, к своему удивлению, вместо того чтобы вскочить на ноги и уйти, вдруг почувствовал себя ужасно уставшим. Он зевнул, не беспокоясь о том, что это невежливо. Но Дженни Фландерс по-прежнему сидела молча.

– Вы тоже со мной в молчанку играете, да? Надеетесь, я тут взорвусь и разбрызгаю свой мозг на ваш старый ковер? Весьма симпатичный ковер. Он, наверное, у вас давно?

В глубине души Шон поражался своему поведению. Вся его карьера основывалась на связях с людьми, на хороших отношениях со всеми. Его взгляд снова вернулся к чертовым тюльпанам, растопырившимся на весь стол. Сорные, заносчивые цветы. Ему захотелось сбросить их со стола.

– И люди приходят к вам ради этого раз в неделю? С ними все должно быть совсем плохо.

– Вы можете приходить чаще, – сказала Дженни Фландерс, ошарашив его. – Два визита в неделю могут дать результат для начала коллаборации.

– Коллаборации? Слово напоминает вишистскую Францию.

– Это интересная аналогия.

– Ничуть. Иногда сигара – это просто сигара.

Они сидели в молчании, и Шон не был намерен нарушать его первым.

– Меня поразили, – сказала Дженни Фландерс через некоторое время, – ваши слова о Руфи Мотт. Как будто встреча с ней была для вас главным испытанием на похоронах.

Значит, она это заметила. И это было правдой.

– Она очень сердитая женщина.

– Вы давно ее знаете?

– Со студенческих лет. Я, Том, она. И Гейл. – Он повел плечами.

Атмосфера в комнате становилась напряженной. Дженни Фландерс каким-то образом подловила его; он собирался уйти раньше. Он увидел, как она перевела взгляд на его руку, и заметил, что гладит свой безымянный палец, на котором когда-то было кольцо. Он прекратил.

– Простите, но я думал, что пришел сюда затем, чтобы вы дали мне практические советы, как справиться со стрессом на дознании. Меня не привлекает копание в древней истории.

Дженни Фландерс продолжала смотреть на него с тем же пристальным вниманием, впрочем, не лишенным доброты. Но Шон почувствовал, что ему этого мало. И что ее доброта не имела отношения лично к нему.

– Вы понимаете, что мне придется заново пережить все это?

Он уже собирался рассказать ей о своих пальцах, об ознобе, как они снова покалывали, но тут она взглянула на часы.

– Боюсь, наше время истекло. Желаете назначить новую встречу?

«Да, – подумал он, – так и есть. Доброта, внимание… Как же!»

– Нет, черт побери, не желаю. И дверь я найду сам.

У меня побывал гость по имени Авдлорьясагсак, проделавший день пути с северо-запада. Это был здоровый, широкоплечий детина, с длинной черной бородой; человек уравновешенный и надежный, весьма уважаемый всеми, кто его знал. Тем не менее прошлой зимой он застрелил своего брата. И захотел повидать меня в связи с этим убийством. Дело в том, что его брат был человеком буйного нрава, и когда на него находило, он совершенно зверел, так что на его счету было одно убийство и побои нескольких человек. Поэтому жители деревни рассудили, что он должен умереть, и назначили исполнителем своей воли Авдлорьясагсака, который был деревенским головой. Он любил брата, но подчинился против воли, видя в этом свой долг. Так что он пришел к брату и, рассказав ему все, предложил тому выбирать, от чего умереть: от ножа, от веревки или от пули. Не возразив и не выказав страха, брат выбрал последнее, и Авдлорьясагсак тут же застрелил его. Теперь же, услышав мое мнение об этом, он, похоже, встревожился. Я мог только заверить его, что при такой угрозе для всех людей и при их убежденности в необходимости подобной меры для всеобщей безопасности он едва ли мог поступить иначе.

Через арктическую Америку: рассказ о пятой экспедиции Туле (1927 г.).

Кнуд Расмуссен

17

Октябрь

Шон решил оставаться в Кентербери в течение всего дознания. В первый день, ранним утром понедельника, он увиделся с Соубриджем в кафе гостиницы «Белый медведь», где они оба снимали комнаты. Это место было одним из лучших в старом городе, и даже его название казалось Шону не столько грозным, сколько внушающим почтение.

Его комната – самая большая – располагалась в мансарде, к ней вела витая лестница черного дерева, а из окна в скошенной стене открывался вид на средневековые крыши и на парковку. Звон церковного колокола, очень громкий и близкий, заставил Шона вздрогнуть – он совсем забыл, что означало соседство с собором, но сегодня было уже поздно менять жилье. Ему бы хотелось, чтобы Мартина была с ним в течение всего дознания, а не только в среду, когда ей следовало давать показания. Но на четверг была намечена благотворительная акция, и Мартина никому не могла передать свои обязанности. Это было слишком важно. Завещательный дар Тома Хардинга составлял 100 000 фунтов стерлингов, и хотя уже имелся окончательный официальный список, дар передавался в Имперский колледж за недавно запатентованные биоразлагаемые дроны класса дрозофила, отличавшиеся сверхмалым размером и беспрецедентной маневренностью.

В гостиной «Белого медведя» Соубридж приветствовал Шона с таким радушием, словно они были гостями на свадьбе, а не адвокатом и клиентом, собиравшимися на дознание. Он заверил Шона: все, кроме Рэдианс Янг, подтвердили свое присутствие, и даже Джо Кингсмит должен был прийти. Шон воспрянул духом, услышав об этом, ибо его патрон чрезвычайно дорожил временем и редко бывал так щедр в этом отношении к кому-либо. Дознание на самом деле было тяжелым испытанием, но оно также было формальностью, которой вскоре предстояло остаться в прошлом, и тогда все подозрения будут сняты. Соубридж говорил об этом так, будто они собирались на одобренную критиками пьесу в первоклассный театр и у них были билеты на лучшие места.

Шон следовал за адвокатом, знавшим короткий путь по задворкам собора и через частные ворота в городской стене, глядя, как ткань дорогого костюма в тонкую полоску плотно облегает его спину. Соубридж, как питомец Королевской школы, прекрасно ориентировался в этих местах и радостно приветствовал цвет золотой молодежи, в своей форме проходившей мимо. Шон подумал о собственной альма-матер. Однажды на ночной попойке он рассказал о ней Тому, но затем ему стало стыдно, и он заявил, что это была просто дурная шутка. Том, как настоящий джентльмен, сделал вид, что поверил ему, и больше никогда не вспоминал об этом.

Здание коронерского суда из красного кирпича располагалось за старой городской стеной, по другую сторону шестиполосного шоссе. Главный вход был на тихой боковой улице, с низкими кирпичными ступенями и стеклянной коробкой холла. Клерк выдал им два типовых листка с порядком слушаний в Суд номер 1 и объяснил, как пройти в приватную переговорную комнату, которую Соубридж забронировал для перерывов в судебном заседании.

Адвокат шмякнул бумаги на стол.

– Я бы сказал, мы должны разделаться со всем к среде. Коронер удаляется для рассмотрения на час или два, если нужно; возможно, до следующего дня, если он полный болван, и затем, в четверг утром, первым делом объявляет свое заключение – и мы все можем быть свободны.

Шон просмотрел список фамилий и прочие пункты. Прошлым вечером Парч, очевидно с одобрения Филипа Стоува, написал ему письмо поддержки «от всех», но столь неожиданное проявление участия скорее вызвало у него тревогу, чем успокоило.

К облегчению Шона, зал Суда номер 1 оказался полупустым. Он был рассчитан не больше чем на сотню человек, и первые три ряда кресел, очевидно, попали сюда из какого-то первоклассного заведения – с высокими спинками, обтянутыми багровой кожей, и медными кнопками. Остальное пространство занимали разнокалиберные офисные стулья, среди которых выделялись яркие и пухлые, с позолотой, очевидно, перекочевавшие из находившегося неподалеку бюро регистраций различных актов.

Шона всегда удивляло, как редко люди придавали значение окружающей обстановке и как просто было бы улучшить ее. Чтобы отвлечься от нелегких мыслей, он стал прикидывать, что бы тут поменял. Для начала следовало почистить замызганный плафон люстры, потом избавиться от гнусных флуоресцентных ламп, отодрать ковровое покрытие и обшить все деревом со звукоизоляцией, чтобы добавить солидности, подобрать новые стулья, одинаковые, чтобы подчеркнуть официальный стиль помещения, исключив разнобой. С краю сидела пожилая пара в однотипных костюмах, и он задумался, кто они. Оба были загорелыми, с серебристыми седыми волосами, и у женщины на коленях лежала дорогая сумочка. Затем внимание Шона переключилось на открывшиеся двойные двери, его сердце забилось быстрее.

Вошла мать Тома Анджела и бабушка Руби, опиравшаяся на ее руку. Он поразился их одежде, словно подобранной для церкви: опрятные платья в цветочек, жакеты, и у бабушки Руби была сумочка в тон. Они уселись во втором ряду с левой стороны. У стены рядом с ними, под прямым углом к рядам стульев, стоял длинный стол на козлах, за которым сидела совсем юная журналистка, что-то быстро набиравшая на ноутбуке, время от времени отпивая из бумажного стаканчика. Шон уставился на ее мешковатую одежду и шлепанцы. Он поднялся и подошел к ней, и она взглянула на него с улыбкой. Девушка оказалась даже моложе Рози.

– Мистер Каусон! Я видела вас на фото, так что узнала. Мой отец был на…

– Вы не можете здесь находиться в таком виде. – Шон был вне себя.

Когда-то он удостоился отдельной статьи в «Санди таймс», а теперь единственным представителем прессы было это юное недоразумение.

– Я должна надеть что-то особенное? Я не…

– Погиб человек. Проявите хоть немного уважения. – Он увидел тревогу в ее глазах и сделал глубокий вдох. – Он был моим другом.

– Я знаю. Мне правда жаль. Я переоденусь.

Шон покачал головой:

– Извините, я не хотел кричать.

Взяв себя в руки, он подошел к Анджеле и бабушке Руби.

– Шон, – сказала Анджела, но не встала обнять его, как сделала на похоронах. – Ты не пришел на поминки – наверное, был занят.

– Я не думаю, что Руфь его приглашала, – заметила бабушка Руби.

В ее глазах светилось мудрое понимание, и она протянула ему свою высохшую руку. Он бессознательно взял ее. Сжав его руку, она взглянула ему в глаза.

– Том так тобой восхищался. – Она крепче сжала его руку. – Я уверена, ты бы спас его, если бы мог. Правда ведь?

Шон накрыл ее руку другой своей ладонью в знак утешения и чтобы удержать от очередного обескураживающего вопроса.

– Конечно спас бы. И я рад, что пришел сюда, если могу как-то помочь вашей семье.

Он вернулся на свое место, чувствуя себя так, словно пожилая леди полоснула его ножом. Когда он сел, Соубридж наклонился к нему.

– Лучше держитесь этой стороны, хотя бы пока. – Он обернулся на звук открывшихся дверей. – Ага, всей когортой.

Вошла пожилая женщина, а за ней – два молодых человека. Оба несли черные портфели. Соубридж встал и вежливо кивнул им.

– Миссис Урсула Осман, неимоверно рад вас видеть.

Женщина остановилась и моргнула, взглянув на Соубриджа. Все в ней казалось каким-то помятым – от лица до портфеля и пыльного черного костюма.

– Николас, – сказала она, – доброе утро.

Даже ее голос был надтреснутым.

– Только не говорите, что вы ушли из уголовного суда.

– Я никогда не ухожу с поля боя.

– Чистая правда! Честь и слава вашему мечу и щиту. Мы салютуем вам, мадам, и переводим дух, ведь это дознание все равно что диетическая кола.

Соубридж был так велеречив, словно уже вел судебное заседание.

– Никакое дознание не бывает диетическим, – возразила она сухо.

– Туше. – Соубридж расправил складки костюма, садясь. – Отличный королевский адвокат, – пробормотал он, когда она прошла, – но выглядит всегда помято. И, боже мой, как она постарела. Просто кошмар.

Шон оглядел женщину, вызвавшую у Соубриджа приступ агрессивного амикошонства.

На вид ей было под шестьдесят, щуплая фигурка с покатыми плечами хранила следы детского сколиоза. Жидкие волосы были выкрашены в жгуче-черный цвет, и, когда она со своим портфелем перешагивала через складку ковра, он увидел в ней воплощение безжалостной старости и хрупкости человеческого тела. Тяжелая папка вдруг выскользнула у нее из-под мышки и упала на пол, раскрывшись. Она издала возглас досады, и Шон двинулся к ней, чтобы помочь.

– Оставьте.

Она согнулась над бумагами, растопырив пальцы, прежде чем он успел поднять их. Но затем она вспомнила о манерах и подняла взгляд на него:

– Но спасибо вам, мистер Каусон.

У нее были черные, глубоко посаженные глаза, смотревшие на него вдумчиво и проницательно. Шон оторопел, внезапно вспомнив медведя на краю ледника.

Он вернулся на свое место, чуть пошатываясь, и едва ощутимый зуд возник в кончиках его пальцев на правой руке. Он отчетливо услышал в комнате громкое воронье карканье и увидел следы черных лапок на грязном плафоне люстры. На секунду перед ним открылось окно в прошлое – холодный белый ромб, который он видел, неподвижно лежа на постели, с руками, стянутыми ремнями, ощущая невыносимое жжение в пальцах. Шон коснулся своих губ, затем кончика носа. Подушечки его пальцев были мягкими и гладкими, кожа – теплой. Ему нужно будет рассказать обо всем этом, совсем скоро. Соубридж что-то говорил Шону, задевая локтем, и он увидел, что комната заполнена людьми.

– Будьте добры встать, идет королевский коронер.

По проходу бодро прошел моложавый человек средних лет в сером костюме, а за ним другой, двадцати с чем-то лет. Коронер занял свое место за конторкой на низкой кафедре, и его клерк обратился к аудитории:

– Будьте добры, садитесь.

Под скрип стульев дознание по делу о смерти Томаса Уолтера Хардинга началось.

Одна из замечательнейших черт западно-гренландской хаски состоит в том, что собаки этой породы выглядят совершенно по-разному. В одной местности можно увидеть собак, похожих как на бобтейлов, так и на коротконогих немецких овчарок, и ни то ни другое не будет считаться отклонением от нормы. Хотя большинство собак напоминают скорее чау-чау, чем какую-либо европейскую породу. Такое огромное разнообразие в экстерьере наводит на мысль, что все собаки являются полукровками, как и их хозяева, местные метисы. Тогда как в действительности хаски – это, пожалуй, чистейшая порода на свете, тщательно изолируемая от остального собачьего мира.

Салазки: британская Транс-Гренландская экспедиция 1934 года (1935 г.).

Мартин Линдсей

18

– Меня зовут Алан Торнтон, и я королевский коронер по Кентербери и восточному Кенту. Мне поручено выяснить и записать в ходе данного дознания все факты относительно смерти Тома Хардинга, способные представить интерес для общественности.

Он медленно обвел взглядом помещение, и Шон ощутил прилив адреналина.

– Вы все можете приходить и уходить по своему желанию, – продолжил коронер, – но я надеюсь, что вы отнесетесь с уважением к следствию и найдете для этого подходящий момент.

Затем он указал на противоположную сторону своей кафедры, где располагалась конторка и стул для выступления свидетелей. С каждой стороны имелся монитор.

– А теперь по просьбе семьи Тома и для общей ясности я собираюсь показать видеосъемку собственно момента обнаружения его тела на Шпицбергене в июне этого года. Я должен вас предупредить, что в самом конце вы увидите само тело. Если не желаете смотреть на него, будьте добры, покиньте зал сейчас.

Никто не двинулся, и служащие с каждой стороны зала закрыли вертикальные жалюзи и выключили свет. Черные экраны засветились ярко-серым, все было готово. Соубридж наклонился к Шону и прошептал:

– Я ничего об этом не знал, разумеется, иначе сказал бы вам. Просто никудышное оповещение – вы уверены, что хотите это увидеть?

Шон кивнул, не отводя глаз от ближайшего экрана. Он отчаянно боялся, но в то же время хотел увидеть тело Тома. Появилась надпись:

Шпицбергенский круиз —

все права на видеозапись принадлежат

мистеру и миссис Джон Берк

Пожилая пара с восторженными лицами и серебристо-белесыми волосами. Они держались за руки.

Изображение слегка дрожало, а внизу мелькали цифры – указание на время съемки. Камера приблизилась к перилам корабля, фокусируясь на поверхности левой стороны ледника Мидгардбрин, где вода лизала синий лед. Порывы ветра заглушали взволнованные возгласы пассажиров, говоривших на разных языках. Затем камера наклонилась и перефокусировалась на более высокую точку ледника, где в воздух поднимались клубы белой пыли. В следующий миг камера резко опустилась к стене льда и самой воды, которая поднялась и выдалась вперед, прежде чем взорваться, отелившись новой льдиной. Все зрители услышали низкий грохочущий звук, перемежаемый криками и возгласами пассажиров.

Камера следила за огромной плавучей синей льдиной, плывшей мимо корабля, а затем назад, к воде у подножия ледника. Шон узнал новую пещеру. Она стала больше с момента этой съемки.

Камера наехала ближе, фокусируясь на чем-то красном, возникшем из-под воды. Все в зале суда ясно услышали голос женщины на фоне ветра и шелеста одежды:

– Джон, это тело?

Пауза. Изображение застыло. Коронер проговорил в темноте:

– Теперь мы увидим, как доставали тело Тома.

Никто не двинулся с места, и показ возобновился. Точка обзора на палубе слегка изменилась, и гул голосов стал другим. Камера нечетко выхватила синюю поверхность ледника, затем опустилась к воде и нашла черную надувную лодку с четырьмя спасателями в оранжевых жилетах. Рядом с ними падали кусочки льда, когда рулевой выравнивал курс лодки, а остальные трое тем временем доставали из воды тело в красном.

Оно было длинным и явно тяжелым, словно мертвый тюлень, но это было несомненно человеческое тело. «Лицо севера»[39]. Шон вспомнил красную куртку Тома. Брюки были черными. Камера резко наехала, желая запечатлеть все происходящее.

Лодка развернулась и направилась обратно к кораблю, и съемка прервалась, а затем возобновилась с другой точки на палубе. Снимавший перегнулся через перила, удерживая в фокусе возвращавшуюся лодку, и сквозь голоса и шум ветра прорезался знакомый Шону звук мотора «Зодиака». Команда на посадочной палубе внизу была наготове, и камера смогла выхватить красную куртку и лиловое закоченевшее лицо, которое Шон сразу узнал.

Открыли жалюзи и форточки. Шон почувствовал, что у него заложило уши, и только теперь он снова начинал отчетливо слышать. Руки и ноги закоченели, словно вся кровь прилила к сердцу. Мистер Торнтон, коронер, заглянул в листок, лежавший перед ним.

– Члены семьи Тома Хардинга попросили меня пояснить: они хотели, чтобы запись показали полностью, желая подчеркнуть его озабоченность тем, к каким опасным последствиям приводят климатические изменения. Это был крупнейший отёл ледника, когда-либо зафиксированный на Шпицбергене. Семья Тома считает, что, обнародовав запись, можно привлечь самое пристальное внимание к делу, которым он занимался последние годы жизни, стараясь пробудить к нему интерес общественности.

Анджела Хардинг стала хлопать, и к ней присоединились остальные. Звук аплодисментов сопровождался быстрым постукиванием по пластику, напоминавшим дождь. Шон обернулся. Еще два журналиста – причем в зрелом возрасте – присоединились к девушке в сандалиях. Он почувствовал, что за ним наблюдает Урсула Осман.

– Порядок? – Соубридж наклонился к нему.

Шон кивнул. Поскольку то, что он увидел на экране, что-то деформированное и ужасное, не было Томом. Том выглядел совсем иначе.

Том обладал неброской, затаенной красотой, которая безотказно действует на девушек, и Шон ему завидовал, хотя и сам привлекал женское внимание. Они познакомились тридцать лет назад, когда он в буквальном смысле обслуживал Тома на званом обеде по окончании летнего триместра, организованном элитным сообществом «Поиск пропавших полярников». Это был летний триместр его первого года в Оксфорде, и обед проходил в приватной комнате на верхнем этаже «Короны и скипетра», старомодного консервативного паба, куда бы сам Шон никогда не зашел пропустить кружку пива.

Он намеренно вызвался поработать официантом в тот вечер, поскольку уже слышал и читал о сообществе «Поиск пропавших полярников». Это эксклюзивное сообщество, основанное несколько поколений назад, восторгалось золотой эрой полярных исследований. В него входили представители высшего сословия, с экстравагантными склонностями, ежегодно устраивавшие серьезную экспедицию, дорогую и рискованную. Шон знал, что будет презирать их, но все равно хотел оказаться в одном помещении с ними – с этими баловнями судьбы, чьи громкие голоса, разносившиеся над главной улицей, он так ненавидел, с этими мажорами, помыкавшими официантами, своими же ровесниками.

Это было потрясающе. Присутствовали двенадцать членов сообщества, все при черных бабочках, вызывавших у Шона восхищение и насмешку одновременно. Он был единственным официантом и бегал вверх-вниз по узкой лестнице за охлажденным шампанским, а затем за блюдами, уставленными маленькими тостами с паштетом, и желтым вином с ароматом меда, что называлось, как он узнал, фуа-гра и сотерн. А после этого он подавал им пыльные бутылки винтажного помероля – ему сказали не протирать их – и двенадцать увесистых ароматных тарелок с говядиной «Веллингтон», слишком сытной для жаркого летнего вечера, но восхитительной на вкус, в чем он убедился, слизнув с пальца подливу. Они все быстро подчистили под взрывы смеха, гремевшие вокруг него, пока он уносил пустые тарелки. И только в эти моменты они его видели, но он все время видел их – они были пьяны, стремились перекричать друг друга, доказывая, кто тут главный, – и вдруг он услышал волшебное слово: Грен- ландия.

Они стали говорить о своей экспедиции, намечавшейся через два месяца, на летних каникулах. Этим летом! Шон злился на себя за одну только мысль об этом – его опять отослали вниз, за очередными четырьмя бутылками, а когда он вернулся, лидер группы, фамилия которого, насколько помнил Шон, была Редмонд, поднялся и взял одну бутылку прямо у него из рук.

Это был самый плотный молодой человек из всех, с красным лицом и волнистыми каштановыми волосами, под общий рев одобрения он продемонстрировал бутылку токайского 1976 года, любимого вина его отца, озвучив хвалебные отзывы старого хрыча. А Шон тем временем продолжал бегать вверх-вниз за яблочным пирогом с кремом, за портвейном и сыром «Стилтон», и наконец, за арманьяком, кофе и трюфелями.

– Эй, официант, останься тут, ладно? – Редмонд обратился к нему, еще более развязно, чем обычно. – Чтобы никто не свернул себе шею на лестнице, разыскивая тебя.

Шон бросил на него быстрый взгляд, представляя, как сшибает на пол со стула. Но ведь это было сообщество «Поиск пропавших полярников», основанное еще в 1930-е, после исчезновения Джино Уоткинса, легендарного молодого исследователя-полярника. Судьба Джино Уоткинса вызывала у него восторженный интерес, он читал о нем еще мальчишкой, сидя на покоробленных ковровых плитках школьной библиотеки. А теперь он оказался в одной комнате с людьми, собиравшимися воочию увидеть красоты айсбергов. Да уж, он, черт побери, останется. Шон отступил в тень возле двери и слился со стеной.

Редмонд встал и пафосно произнес своим раскатистым голосом тост в честь Джино Уоткинса – Шон тоже мысленно сделал это. Когда же они допили весь бренди – он не мог поверить, что можно столько всего съесть и выпить, – Редмонд добавил, что они, кроме прочего, рассматривают кандидатуру нового перспективного члена общества – Томаса Уолтера Хардинга из Уиктона, в Кенте, который будет держать слово последним.

Все застучали кулаками по столу, и поднялся молодой человек, высокий и привлекательный, с обезоруживающей улыбкой. Он отвесил поклон собравшимся и под конец кивнул официанту, стоявшему у двери. Для Шона это стало полной неожиданностью, и он невольно кивнул ему в ответ, что заметил Редмонд.

– Боже правый. – Он обвел взглядом свою когорту. – Одну историю, коротко и на полярную тему, в соответствии с иерархией титулов, то есть я первый – да, по-прежнему, я, – а новичок будет последним. – Он взглянул на Тома Хардинга. – Если у тебя есть титул.

– Мистер. – Том Хардинг улыбнулся Редмонду. – Это что, проблема?

Он сел на место, весьма порывисто, и Шон увидел, как он взялся для устойчивости за край стола.

– Мы идем в ногу со временем, – произнес Редмонд великодушно и рассказал без запинок историю о своем любимом полярнике – командире Роберте Пири. Ему похлопали – прилежно, отметил Шон, – затем стали рассказывать истории все прочие, представляясь и опустошая бутылки одну за другой. У большинства из них имелся какой-нибудь титул. Стоя у двери, Шон забыл, что он официант, и радостно слушал их истории. Однако они то и дело что-то путали, и он с трудом удерживался от того, чтобы не исправить кого-нибудь.

Наконец очередь дошла до новичка. Шон смотрел, как Томас Уолтер Хардинг поднимается, держась за стол, тупо глядя на картину на стене перед собой – на ней была изображена сцена охоты на оленя. Он явно был вдрызг пьян, и казалось, вот-вот повалится, но он собрался с силами и начал:

– А теперь… я расскажу вам… невероятную историю… о… об Арктике.

Шон видел, что он совсем плох. Послышались хилые хлопки.

– Очень… необычную… историю. – Он зевнул. – Черт, я слегка перебрал.

Прежде чем он рухнул, Шон подошел к нему и усадил на место, после чего придерживал рукой за плечо, пока не убедился, что он может сидеть.

– Я расскажу за него. – Он поразился своей смелости. – У меня есть история.

– А ты кто? Его шестерка или голубок?

Шон взглянул на Редмонда, одутловатого и красного, сидевшего во главе стола, и подумал, что через несколько лет на него будет жалко смотреть.

– Может, подойдешь ко мне за ответом? – сказал он. – Или заткнешься и послушаешь? Потому что у меня есть история об Арктике получше любой из тех, что я сегодня услышал.

Остальные, видя, как он говорит с их вожаком, притихли в предвкушении развязки.

– Люблю смелых, официант. Ну давай, говори.

Шон вышел на свет и обвел всех взглядом. Теперь, когда решился, он чувствовал себя иначе. Они могли быть разодеты в пух и прах, но под одеждой они были мягкотелыми. Он мог бы одолеть любого из них, если уж на то пошло. Так что они будут слушать его.

– Это история Кристианборгской экспедиции Йенса Лунда и Акселя Сёрена, 1902 года, на гренландскую ледяную шапку. – При этих словах он словно сделался выше и стройнее, ведь что бы ни случилось дальше, в тот вечер он стал частью сообщества. – В 1902 году не было достоверных данных о ледяной шапке Гренландии в зимнее время, и эти двое вызвались собрать их. Они не очень хорошо знали друг друга, но тогда не проводили тестирования на психологическую совместимость или чего-то подобного. В октябре их корабль встал на якорь у Данеборга, и группа снабжения сопроводила их до базы, где у них имелась масса провизии на все время, пока в феврале не вернется солнце, именно тогда их должны были забрать с полученными данными. И их оставили вдвоем.

Шон заметил, что Том Хардинг пьет воду и смотрит на него с благодарностью и восхищением. Он чувствовал себя так, словно они уже были командой.

– Зимой все обостряется. Оба исследователя прилежно выполняли свои обязанности и выходили снимать показания приборов в любую погоду, но в хижине, за ужином, Сёрен любил поговорить, почитать и обменяться мыслями. А Лунд был молчуном и с каждым днем становился все более угрюмым, кашель Сёрена, с обсуждения которого начинались все его разговоры, все сильнее раздражал Лунда. Однажды кашель, вопросы и разговоры доконали Лунда, и он решил уйти пожить три дня в палатке, снимая показания ближе к центру ледяной шапки. Завершив работу, он вернулся, не сомневаясь, что его ждет горячая еда, приготовленная Сёреном. Сначала он подумал, что хижина пропала, ведь он не увидел света. Когда же он нашел ее, он удивился, почему из вентиляционных отверстий не идет пар, а когда вошел внутрь, не уловил аромата еды. Он рассердился, решив, что Сёрен последовал его примеру и тоже устроил рабочую вылазку. Но, включив лампу, он увидел напарника, сидящего за столом.

Шон понял, что его все слушают, затаив дыхание, даже Редмонд. Никто не шевелился и не пил.

– В общем, Лунд решил, что сейчас его очередь готовить ужин, и приготовил тюлений суп с сушеными травами, которые использовал Сёрен. Пока готовил, он думал о вопросах, которые Сёрен задавал ему, и решил, что за ужином подробно ответит на все, – и так и сделал. Он доел свой суп, а когда увидел, что Сёрен не голоден, съел и его порцию. Все его опасения насчет того, что Сёрен мог сказать или подумать о нем, развеялись, и ему понравилось разговаривать с ним. Обычно, если один готовил, то другой убирал, но Лунд был в прекрасном настроении и сказал, что сам все уберет, а Сёрен не возражал. Похоже, Сёрен наслаждался его обществом, он даже не хотел ложиться спать, но Лунд настоял и помог ему дойти до его койки. На следующий день Сёрену нездоровилось, и Лунд один выполнял всю работу, а к ужину помог товарищу подняться, и они продолжили вчерашний разговор. Сёрен был таким хорошим слушателем, что Лунд стал вспоминать всякую всячину из своего прошлого, даже рассказал пару анекдотов и кое-что о своей личной жизни, и Сёрен не осуждал его. Ему было стыдно за свое нездоровье, но у Лунда были силы работать за двоих. Он сказал Сёрену, что тот наверстает свое, когда ему станет лучше. Но прошла неделя, а ему все не становилось лучше, и Лунд отметил за ужином, что его напарник выглядит неважно и не соблюдает правила гигиены. Лунд подумал, что, возможно, в хижине слишком жарко, и сделал удобную завалинку в сугробе рядом со входом, затем усадил туда Сёрена. Там ему заметно полегчало, потому что на другой день, когда Лунд привел его ужинать, он сидел, держась прямо, и они продолжили разговор. Так они и прожили всю зиму, и Лунд не мог нарадоваться на напарника, хотя тот был довольно ленив в эти дни. Но зато он выявлял в нем все лучшие качества как никто другой. Однажды Лунд заметил кое-что неприятное – темнота стала бледнеть. Когда же он сверился с календарем, то с изумлением понял, что наступил февраль, и вскоре за ними должен был вернуться корабль. Тем же вечером он сказал об этом Сёрену, когда впустил его ужинать, но тот не стал обсуждать это. Лунду не хотелось, чтобы их счастливое уединение нарушили посторонние, и его прежние страхи вернулись. Когда же Сёрен отказался помочь ему с посудой и ничего не ответил на обычный вопрос, он подошел и ударил его. Замерзшее тело Сёрена повалилось на пол со странным звуком. Только тогда Лунд наконец понял, что произошло, что он больше не сможет каждый вечер приводить Сёрена ужинать, потому что тот был мертв. И тогда он зарыдал, впервые в своей взрослой жизни, мы это знаем, потому что он сам об этом рассказал потом на суде в Копенгагене. Он похоронил Сёрена, и несмотря на то, что выкопать могилу в промерзшей земле было делом нелегким, он все-таки с этим справился. А затем он сделал самое трудное, то, что доставило ему больше всего неприятностей в суде. Он взял топор и отрубил голову своему другу, чтобы тот больше не смог прийти к нему на ужин. Затем Лунд похоронил голову и тело, навалил на могилу камней, установил крест и прочитал молитвы, после чего стал ждать прибытия корабля.

К тому времени Шон уже сидел во главе стола – все отодвинули свои стулья, чтобы лучше видеть его, когда он рассказывал свою историю. Он увидел, как Том Хардинг показывает ему большие пальцы, и в его глазах горит триумф.

– Корабль вернулся вместе с солнцем, и группа снабжения пришла помочь убрать хижину и оказать поддержку двум полярникам. Естественно, увидев одного Лунда, они захотели узнать, что случилось. Он объяснил, что Сёрен умер от кашля, когда его не было рядом, так что он похоронил его. Это было правдой, и он показал им могилу, но когда они достали Сёрена, чтобы вернуть тело его семье в Дании, то увидели, что его голова отрублена. Больше они не верили Лунду. Сёрен был намного популярнее Лунда, так что того заковали в кандалы и доставили в суд в Копенгагене. Только там, опасаясь, что его повесят, он рассказал всю историю, которая была записана, так что каждый, кому действительно интересно проверить эти факты, может найти ее и прочитать. – Шон обвел взглядом сидевших. – Такова история о Замерзшем Друге, которую я рассказал вместо того человека.

Членам сообщества потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить – история окончена. Они стали стучать по столу и реветь от восторга, и требовать, чтобы Шон рассказал им что-нибудь еще и снова принес выпивки, но тут вошел владелец, включил свет и вытолкал всех, хмуро глядя на официанта. Усталость Шона как рукой сняло – его переполняла энергия после выступления, после самой этой истории, и он поражался собственной дерзости. Он стал собирать тарелки и бокалы, радуясь, что может побыть один, опять стать собой, получить заработанные деньги и вернуться к себе в комнату. Там он долго лежал на кровати, улыбаясь в темноте. Мир изменился.

На следующий день он нашел записку у себя в шкафчике в Хартфордском колледже. Записка была написана на листке с вензелем колледжа Крайст-Чёрч, от Тома Хардинга, который каким-то образом выяснил, где учился Шон. Том писал, что хочет поблагодарить его лично при первой возможности и будет в пабе «Королевская голова» за углом, тем же вечером. В постскриптуме он добавил, что хочет кое-что спросить у Шона о Гренландии.

Следующая станция – нигде. Пропала, исчезла – пошла на корм собакам. Мы уже прошли так далеко, как собирались на сегодня, но когда подсчитывали длину пройденного пути, мы еще пребывали в раю, и ни сном ни духом не чуяли змия. Но теперь все изменилось – пустые жестянки дьявольски скалятся на нас из широких расщелин, прорубленных топором, – мы должны были залезть туда немедленно, ибо, будучи уверенными в том, что найдем тут еду, серьезно уменьшили наши запасы. Мы брали не более фунта в день, но даже этого оказалось слишком много; эта разоренная станция не предвещает ничего хорошего в отношении следующей.

Теперь нам предстоит суровое испытание: лихорадочная гонка со смертью, лютой голодной смертью, и мы часто думаем, плетясь по снегу, за кем же, в конце концов, будет победа.

Затерянные в Арктике: история Алабамской экспедиции 1909–1912 гг. (1913 г.).

Капитан Эйнар Миккельсен

19

Следующей выступала Анджела Хардинг. Она попросила, выражая желание семьи, получить как можно больше сведений.

– Если мы будем знать, – ее голос был негромким, но сильным, – нам не придется гадать. Мне это не приносит радости, я предпочитаю факты. Не думайте, что вы помогаете нам, утаивая правду.

Она вернулась на свое место, и тогда коронер вызвал инспектора Пэла Брованга, прибывшего из офиса губернатора Королевства Норвегии на Шпицбергене.

Шон обернулся и увидел идущего к кафедре инспектора Брованга, спокойного человека за пятьдесят, с короткими седыми волосами, чья поджарая плотно сбитая фигура в сочетании с легкой походкой придавала ему моложавый вид. Они с коронером обменялись кивками как равные. Мистер Торнтон поблагодарил инспектора за то, что он нашел время принять участие в дознании, после чего тот произнес клятву на чистом английском, укрепив уверенность Шона в том, что его родным языком владеют все норвежцы.

И хотя он уже встречался с Бровангом, ему до сих пор не приходилось общаться с ним, находиться в одном помещении. Сейчас он впервые осознанно смотрел на него. Мысль о том, что этот человек отогревал его отмороженные руки у себя под мышками, вызывала у него чувство смущения.

– Инспектор Брованг, – начал мистер Торнтон, – вы присутствовали как после самого несчастного случая на леднике Мидгардбрин, в котором, как мы полагаем, Том Хардинг расстался с жизнью, так и при последующем обнаружении его тела в июне этого года при участии круизного лайнера «Ванир».

Брованг кивнул:

– Печальное совпадение, но это значит, что я находился поблизости и был способен помочь.

– Будьте добры, опишите нам вкратце несчастный случай.

– Разумеется. – Брованг окинул взглядом зал суда. – Но прежде позвольте мне выразить соболезнования не только от себя лично, но и от всей моей команды членам семьи Тома. Мы очень сожалеем, что не смогли извлечь его тело тогда.

– Спасибо вам, – прозвучал чистый тихий голос, и Шон узнал бабушку Руби.

– Итак. Поздним вечером 20 марта 2015 года, в день солнечного затмения, береговая охрана приняла аварийные сигналы, которые посылали из зданий, известных сейчас как вилла «Мидгард», мисс Мартина Деларош и мистер Дэнни Лонг. – Брованг обвел взглядом зал, прежде чем продолжить. – Она сообщила о несчастном случае в ледяных пещерах Мидгардбрина и сказала, что два человека – Шон Каусон и Том Хардинг – все еще находятся внутри и что там произошел внутренний обвал. Трое человек сумели выбраться, потому что они не захотели заходить так глубоко и оставались поблизости от выхода. Это были мисс Деларош, мисс Янг и мистер Кингсмит. Мистер Каусон и мистер Хардинг захотели войти внутрь, чтобы увидеть пещеру, ранее известную как Большой Зал.

– Ранее? – спросил коронер.

– После этого случая мы выставили предупреждения об опасности обследования ледяных пещер по всему архипелагу. Мерзлая толща обрушивается во многих местах; здания и рудники также рушатся. И в Гренландии, и в России. – Инспектор Брованг окинул взглядом хранивших молчание собравшихся. – В Арктике погода очень переменчива, и очередная перемена как раз произошла в тот день на всем Шпицбергене. Мы получили множество сообщений о происшествиях от разных людей.

– А мисс Деларош выступает сегодня? – Коронер сверился с бумагами. – Вижу, в среду. Очень хорошо. Продолжайте.

– Кроме того, в районе пещеры – не внутри, а сверху, на наблюдательном пункте, находились мистер Лонг и мистер Бьернсен, высматривая медведя. Но из-за стремительного ухудшения погоды они стали спускаться вниз и встретились с теми тремя. Поскольку надвигалась буря, они приняли решение сначала проводить трех гостей до безопасного укрытия на вилле, чтобы не подвергать риску их жизни. Наши данные с телефонной станции показывают, что буря вывела из строя их телефоны. Даже лучшая спутниковая система не может соперничать с природой.

Брованг налил себе воды из кувшина, стоявшего на конторке, и выпил. Шон осознал, что слушал его затаив дыхание. Он уже слышал эту историю сто раз: солнечная буря вывела из строя все спутниковые телефоны, обвал в пещере, вьюга. И тогда они все направились на виллу «Мидгард», оставив его и Тома подо льдом.

Брованг нашел глазами Шона.

– Вы знаете, им пришлось так поступить: они все равно не смогли бы расчистить завал в ледяной пещере голыми руками, к тому же приближалась буря. Они действовали правильно, но, когда дозвонились до аварийной службы, они были в сильном смятении.

Шон кивнул, показывая, что все понимает: «Да, разумеется. Они были вынуждены оставить нас».

– Мы получили множество экстренных вызовов по Шпицбергену в тот период, и из-за бури и тумана было невозможно добраться до Мидгардфьорда целых четыре часа после получения сигнала бедствия. Туман – вот что больше всего мешает оказанию помощи, он очень опасен, поскольку вы также рискуете стать жертвой несчастного случая и… усугубить? – усугубить первое происшествие новым. Мы должны были дождаться разрешения на полет и тогда уже определить место входа в пещеру. Это было трудно сделать из-за выпавшего снега.

Он повернулся к коронеру:

– Всякий раз, как число гостей Шпицбергена увеличивается, у нас соответственно возрастает число вызовов по экстренным случаям. День солнечного затмения был как раз таким. И горькая ирония состоит в том, что мой департамент уже обратился к поисково-спасательной службе виллы «Мидгард», предложившей нам содействие, для оказания помощи в других районах. Возможно, не будь того соглашения, которое мистер Каусон заключил с офисом губернатора, помощь подоспела бы к ним быстрее. Но я сомневаюсь, что при такой буре результат мог оказаться другим.

Брованг нашел глазами близких Тома.

– Это нормально для членов семьи – желать узнать все. Я бы тоже пожелал этого. Так что скажу вам, что, по нашим записям, с момента звонка мисс Деларош до момента нашего прибытия прошло почти семь часов после обрушения системы пещер. Остальные трое участников выжили только потому, что мистер Лонг и мистер Бьернсен отвели их обратно на виллу «Мидгард». Тогда наступила ночь, и мы не могли продолжать поиски. Мы отослали троих выживших обратно в Лонгйирбюэн для медицинского обследования, а сами остались на вилле «Мидгард» и утром, едва рассвело, возобновили поиски Тома и Шона.

Шон испытал странное ощущение, услышав, как Брованг назвал его по имени. У него промелькнула странная мысль о том, что Брованг был его старшим братом. Он был таким человеком, которому можно довериться, на которого можно положиться, увидев которого, какие-нибудь головорезы подумают дважды, прежде чем начать драку.

– Мы запросили подкрепление из Лонгйирбюэна, – продолжил Брованг. – И часть поисково-спасательной группы с виллы «Мидгард» тоже присоединилась к нам. Но было невозможно открыть вход в пещеру, не рискуя человеческими жизнями. Нам пришлось морально настроиться на то, что Шон и Том погибли. А затем поступило сообщение о новой надвигавшейся буре, так что у нас было максимум тридцать-сорок минут на поиски. Как раз в этот промежуток времени я обнаружил Шона в старой медвежьей берлоге. В Арктике мы говорим, что ты не умер, пока ты теплый и неподвижный, так что я взял и согрел его.

Брованг замолчал. В тишине все услышали, как Анджела Хардинг тихо рыдает. Сын другой матери нашелся, а ее пропал. Шон не знал, что он был в берлоге. Он думал, что сам вырыл эту ложбину. Он знал, что полярники так делали. Так он сказал в интервью, так он помнил. Берлога полярного медведя придала бы его истории еще больше колорита, тем более что это было правдой. Его дыхание сделалось прерывистым и глубоким, и он почувствовал руку Соубриджа на своей руке.

– Спокойно, – тихо сказал адвокат, – только спокойно.

– Я считаю, важно отметить, – сказал Брованг, обращаясь ко всем, – что Шпицберген является свободной зоной. Мы там на условиях самой природы и сознаем риск. Шон и Том знали это, они были опытными путешественниками. Кроме того, я полагаю, за два дня до этого пещеру проверяли Дэнни Лонг и Терри Бьернсен, и они не обнаружили новых факторов риска, хотя, разумеется, заходить в ледниковую пещеру само по себе рискованно.

Брованг сделал паузу и взглянул прямо на Анджелу Хардинг.

– Я полагаю, все дело в самой настоящей трагической случайности. Вес рухнувшего льда и нехватка кислорода приравнивают эту ситуацию для пострадавших к снежной лавине, как я уже отметил в отчете. Когда я опрашивал мистера Каусона в больнице, он сказал мне, что Том провалился на более глубокий уровень, и только тогда я отдал распоряжение прекратить поиски. Мы не могли проникнуть еще ниже, и прошло столько времени, что уже нельзя было надеяться найти Тома живым. А теперь, три года спустя, у нас имеется более сотни свидетелей обнаружения его тела, это пассажиры «Ванира», которые оказались во фьорде из-за медведя. Если бы не это, никто бы не увидел тела Тома, поскольку оно погрузилось бы в воду в течение нескольких минут. – Брованг взглянул на Шона. – На этот раз люди мистера Каусона были на месте и могли бы оказать нам содействие, но береговая охрана прибыла вовремя, так что мы справились своими силами.

Коронер подался вперед, нахмурившись.

– Люди мистера Каусона? Я не понимаю. И откуда они узнали?

Зал суда затих.

– Там находится вилла «Мидгард», предприятие мистера Каусона, в глубине фьорда, почти на границе с Национальным парком. Они поймали сигнал по радио, когда «Ванир» обратился к нам за помощью.

– Почему они ловят сигналы? – спросил коронер.

– В отдаленных местах, таких как Шпицберген, ваша жизнь может зависеть от хорошего соседа. Если вы немного шумный, что ж, хорошо. Аварийная служба на пороге – это всегда важно. Полагаю, поэтому они оказались там так быстро.

Коронер что-то отметил у себя в блокноте.

– Я перейду к делу мистера Каусона позже, так что я приберегу для него дальнейшие вопросы на этот счет.

Шон почувствовал на себе чужие взгляды. Люди зашевелились, стараясь получше рассмотреть его. Значит, у него там предприятие? Значит, он шумный? Послышался пластиковый шелест клавиатур, но он не стал смотреть в ту сторону. Ботинок Соубриджа легонько постукивал его ступню.

– Также я хочу добавить, – сказал Брованг, – что, когда произошел несчастный случай, я спрашивал фотографии Тома и Шона, чтобы показать своей команде. Я также взял образцы их одежды, для сравнения с данными анализа ДНК, которые хранились в Фолькехелсеинституте[40] в Осло. Так что, когда обнаружили тело Тома, я смог узнать его, а его семья пошла мне навстречу и предоставила образец ДНК для анализа.

Шон все это время смотрел прямо перед собой. Столько всего произошло, а он даже не знал, что нашли Тома.

– Вопрос, – сказал коронер. – Когда вы опознали его, я полагаю, вы первым делом уведомили доктора Руфь Мотт, туристического лектора. Почему ее?

– Ах, это. – Брованг снял очки. – Ее имя и номер были указаны на обороте паспорта Тома. У меня уже были эти сведения.

Коронер обратился к заинтересованным сторонам:

– Миссис Осман, мистер Соубридж, будут вопросы?

Оба они кивнули, но Соубридж вежливо уступил ей очередь.

– Сначала дама.

Миссис Осман встала, скособочившись, и проговорила надтреснутым голосом:

– От имени семьи Тома я хотела бы выразить вам благодарность, инспектор Брованг, за вашу добросовестность во всем, что имело отношение к поискам Тома, за ваше содействие в отправке его тела домой и за то, что нашли время для участия в этих слушаниях. Прежде всего я хотела бы расспросить вас побольше о том, почему вы решили обратиться к доктору Руфь Мотт, а не к мистеру Каусону, чьи данные также у вас имелись. Тем более что он был с Томом, когда произошел несчастный случай.

– Понимаю, – сказал Брованг спокойно. – Но на обороте паспорта Тома не был указан Шон.

– Это единственная причина?

Соубридж привстал.

– Весьма сожалею, – произнес он, – но смысл этого вопроса… в чем именно?

Миссис Осман сказала, обращаясь не к Соубриджу, а к коронеру:

– Я полагаю, что отношения Тома Хардинга с Руфью Мотт окажутся значимыми для прояснения обстоятельств его смерти. Другой мой вопрос касается конкретного статуса этой «поисково-спасательной» группы виллы «Мидгард».

– Я не знаю, – ответил Брованг простодушно. – Но они хорошие соседи.

– К чему все это, прошу прощения? – Соубридж подался вперед.

– Согласен, – сказал коронер. – Нам еще многое предстоит разобрать. Мистер Соубридж?

– Благодарю вас. – Соубридж поправил очки на переносице и уважительно улыбнулся инспектору Бровангу. – Вы сказали, что люди посещают Шпицберген «на условиях самой природы». Вы могли бы пояснить это?

– Проще всего сказать об этом так: будьте бдительны. Всякий раз, когда выходите из здания, с уважением относитесь к природе.

– Даже в случае, если вы считаете себя опытным путешественником?

– Особенно в этом случае.

– Благодарю вас, инспектор Брованг. Больше вопросов не имею.

Шон стоял рядом с Соубриджем у здания суда, во рту у него пересохло, глаза щипало. Люди, выходившие следом за ними, делали вид, что не замечают его. Соубридж закурил, пульнул спичку точно в водосток и какое-то время молча дымил сигарой.

– Расчетливо и недостойно показывать такие кадры. Что за игру затеяла Осман, так лихо кинувшись с места в карьер? Это ведь хуже всего – видеть такое. Как ваше самочувствие?

Шон ощутил спиной теплый кирпич стены. Загазованный воздух вблизи кольцевой дороги казался освежающим после душного зала суда.

– Мне нужно было это увидеть, – сказал он, и его собственный голос прозвучал как чужой.

– Шон! – обратился к нему Брованг. Он кивнул Соубриджу и пожал руку Шону, тепло и крепко. – Я слышал, что вы полностью восстановились, – сказал он. – И мне приятно увидеть это своими глазами. Я хочу поблагодарить вас за щедрые пожертвования. Вилла «Мидгард» помогает Лонгйирбюэну год за годом оставаться самым гостеприимным норвежским городом. Но вы ведь понимаете, что это был наш долг помочь вам. Вам не нужно оплачивать это.

– Вы уверены, – спросил Шон, – что это была берлога белого медведя? Возможно, люди были бы лучшего мнения обо мне, если бы знали это. Белый медведь кого угодно сделает белым и пушистым.

Брованг улыбнулся:

– О да. Мы вполне уверены. Она была выше по леднику и, скорее всего, давно пустовала. Я вам это говорил потом, в больнице. Вам это очень понравилось, вы даже сказали, вам повезло, что там не оказалось хозяина!

– Я этого совсем не помню. Но мне будет приятно увидеть вас на вилле «Мидгард», я теперь намерен бывать там чаще. Мне просто было сложно находиться там какое-то время.

У него возникло ощущение, словно он оправдывается перед Бровангом.

Брованг кивнул:

– Это очень легко понять. Я думаю, многие будут рады узнать, что вы теперь там главный.

– Я всегда оставался главным. Но что вы хотите сказать?

– Ой! – Брованг взглянул на свои часы. – Как бы мне не опоздать на поезд. Удачи, Шон.

Он поспешил прочь, а Шон в задумчивости смотрел ему вслед.

Когда человек умирает, его душа покидает Землю и отправляется прямиком в одно из двух весьма удаленных мест. Одни души попадают прямо на небеса и становятся Увдлормюит, Дневными Людьми. Их край простирается в сторону рассвета. Другие же отправляются под морское дно, где протянулась узкая полоска суши между двумя морями. Таких называют Кимиуярмюит, Людьми Перешейка. Но и те и другие счастливы и спокойны, и у них всегда вдоволь еды. Те, кто попадает в Дневной Край, это утопленники или убитые. Считается, что Дневной Край – это край радостных, счастливых душ. Это необъятные просторы со множеством оленей, и люди там проводят время в сплошных удовольствиях. Чаще всего они играют в футбол, пиная вместо мяча моржовый череп, смеясь и напевая. И вот, когда души играют в футбол, мы видим в небе северное сияние.

Величайшие из ангакоков, то есть знахарей, часто навещают Дневных Людей, просто ради удовольствия. Таких называют Павунгнартут, то есть возносящимися на небеса. Знахарь, собирающийся в такое путешествие, усаживается на спинку скамейки в своей хижине, занавесившись кожей. Ему связывают руки за спиной, а голову резко опускают между колен; из одежды на нем должны быть одни рейтузы, выше пояса он обнажен. Когда он обездвижен таким образом, связавшие его берут огонь из лампы на кончике ножа и проносят у него над головой, чертя круги в воздухе и приговаривая: «Ниорруарниарток айфале» («Пусть того, кто готов отчалить, унесет прочь»).

Через арктическую Америку: рассказ о пятой экспедиции Туле (1927 г.).

Кнуд Расмуссен

20

Шлёп-Шлёп, как Шон мысленно называл ее, кинулась к нему перед началом второго заседания, пока они с Соубриджем не успели занять места. Сначала он ее не узнал – она переоделась…

– Я переоделась в самую унылую одежду, какую нашла, – проговорила она на одном дыхании. – Очень сожалею, что была одета неподобающе, я это не учла. Извините. – Она окинула взглядом свои черные туфли и светлые колготки.

– Откуда вам было знать?

Шон подумал о странных нарядах Рози. Эта девушка была примерно одних лет с его дочерью. Он посмотрел в сторону длинного столика, за которым на некотором расстоянии друг от друга сидели еще два журналиста – мужчина и женщина.

– С кем вы пришли? – спросил он девушку.

– С кем? – Она проследила за его взглядом. – О, я фрилансер.

Она протянула ему визитку, на которой было написано от руки большими буквами: БЕТ БЕРНЭМ, КОРРЕСПОНДЕНТ, ОКРУЖАЮЩАЯ СРЕДА. Он постарался сдержать улыбку.

– Именно так, – сказала она, простодушно глядя на него. – Нужно представить себя там, где ты хочешь быть, и ты там будешь. Вы это сказали в интервью «Санди таймс».

– А вам не нужно быть в школе?

– Это гораздо важнее.

– Чем ваше образование? Ничуть.

– Важнее! Арктика тает и…

– Арктика, Арктика… Вы хоть представляете, о чем вообще говорите? Это вам не парк развлечений с куклами туземцев, знаете ли, или какая-нибудь видеоигра с полярными медведями против нефтяных демонов. Вы не можете спасти ее. Ей можно только управлять. Поймите это для начала.

Шон заметил тревогу в ее глазах, но на этот раз она не отступила.

– Я знаю, что это сложная тема и что я не понимаю всего. Поэтому я и здесь, ведь вы здесь, ведь вы на самом деле участвуете в этом, так что я подумала…

– Вот что я думаю, – сказал Соубридж, окинув взглядом самодельную визитку, – мисс Бернэм. Вы изучаете журналистику и решили, что это подходящая тема для курсовой.

– Как вы узнали?

Неприкрытое возмущение придало ей трогательности в глазах Шона.

Соубридж улыбнулся:

– Я также думаю, что вы местная. Вы услышали о дознании, увидели слова «заинтересованная сторона» и подумали: «Ага, а ведь я заинтересована, почему бы мне не пойти посмотреть на людскую скорбь и на работу адвокатов – и я привяжу все это к заботе об окружающей среде». Или вы об этом еще не подумали?

Девушка нахмурилась:

– Это открытое заседание. Я имею право здесь находиться.

– М-м… Вообще-то нет. – Соубридж понизил голос, чтобы его слышали только они двое. – Если у вас нет явной личной заинтересованности и вы не имеете отношения к официально зарегистрированному средству массовой информации, то должны покинуть помещение.

– Официальные средства массовой информации, – парировала девушка, – это тупизм, сексизм и догматизм. – Она расправила плечи. – Я переобулась в нормальные туфли, как того справедливо требовал мистер Каусон, но, если вы не знали, кое-что изменилось. Я и есть современная космополитичная журналистка, и происходящее в Арктике касается нас всех. Так что я бы назвала это очень явной личной заинтересованностью, благодарю. – Она разгорячилась от своей храбрости и тяжело дышала. – И если такие, как я, не встанут на защиту…

– Или не сядут поближе к распределительному узлу, – сказала миссис Осман, окинув ее насмешливым взглядом. – Ну, милочка, опоздали.

Обернувшись, они увидели еще одного журналиста, грузного и неряшливого, который бесцеремонно отодвинул вещи девушки и занял ее место. Он проигнорировал злобный взгляд Бет Бернэм, и в этот момент все встали – второе заседание началось. Шону показалось, что он уже видел этого журналиста, и вскоре он вспомнил, что это был тот самый тип, который назвал виллу «Мидгард» грязным Давосом и не раз пытался вступить в один из его клубов под вымышленными именами. Шон понимал, что ему нечего ждать от него, кроме неприятностей, но почему-то испытал к нему сочувствие. Этот парень отчаянно хотел стать кем-то.

Дальше выступала чета туристов из Америки, Джон и Труди Берк. Миссис Берк говорила за обоих. Шон слушал ее рассказ о том, как пассажиры мечтали увидеть медведя и как они вынудили капитана запустить дрон, который нашел медведя, а уж он привел их, словно мистический поводырь (ведь правда же?) к тому самому месту. Пусть даже капитан не хотел туда плыть и возникли трения по этому поводу. Но судно оказалось как раз в нужном месте в нужное время, чтобы увидеть тело этого бедняги. Она уже собралась изложить свое мнение о глобальном потеплении, когда коронер взглянул на часы и поблагодарил ее за выступление.

– Один момент!

Коронер кивнул миссис Осман.

– Вы хотите сказать, что возникли разногласия по поводу поисков медведя?

– Споры насчет того, чтобы зайти в этот фьорд, – сказала миссис Берк. – Один фьорд, другой фьорд, мы хотели увидеть то, ради чего заплатили за этот круиз, – полярного медведя! Девять дней мы смотрели на сизых чаек и глупышей, а потом еще увидели нескольких моржей, причем смотрели только издали, чтобы не потревожить их. Позвольте я скажу вам: на борту были люди, которые с тех пор уже успели помереть от старости – царство им небесное, – и увидеть полярного медведя было одним из их главных желаний. В общем, сперва нам объявили по громкой связи, что можно посмотреть на медведя, и мы все повалили на палубу, и кое-кто даже заметил его, а потом нам вдруг сказали, что нельзя заплывать в тот фьорд, где был медведь. Королевство полярного медведя, или господина Высокого Севера, или как там еще – и вот же он, а нам и посмотреть нельзя?

Она улыбнулась:

– Вы можете не сомневаться, что кучка старикашек кому угодно может доставить неприятности. Адвокаты составили претензию туроператору, и юрист отнес ее капитану. Вот так мы и попали в тот фьорд, а дальше вы знаете: отёл и все прочее. – Ее непринужденный тон стал более сдержанным, когда она перевела взгляд на мать Тома и опустила голову в знак уважения и соболезнования. – Я просто надеюсь, что мы в итоге поступили правильно, когда отправились за тем медведем. Мы поставим свечку за погибшего.

– Благодарю вас, миссис Берк, – сказала миссис Осман и села на свое место.

Шон почувствовал, как его сердце забилось быстрее, и попытался изобразить абсолютное спокойствие. Осман должна что-то знать о происходящем на вилле «Мидгард», она хотела что-то разнюхать, иначе не стала бы спрашивать об изменении курса судна и причинах его появления в том районе. Но дознание касалось исключительно обстоятельств трагической гибели Тома, а не деятельности Шона на благо правительств Норвегии и Великобритании.

Парч собирался показаться на благотворительной акции в четверг вечером – Шон возьмет его за воротник и скажет, что они могут засунуть свое рыцарство куда подальше. Он больше не станет плясать под чужую дудку – он весьма успешный британский бизнесмен и желает использовать талант предпринимателя для укрепления благополучия своей нации, и они могли бы выказать ему должное уважение или катиться ко всем чертям. Но даже думая об этом, Шон отдавал себе отчет, что хочет, чтобы Филип Стоув сдержал свое слово. Он хотел верить в это.

Шон отклонил предложение Соубриджа получить порочное удовольствие от дешевого сэндвича с беконом и предпочел немного пройтись, чтобы отвлечься. Он купил на развес арахиса и проник через скрытый проход на огороженную территорию собора, а заметив дежурного, спокойно поднял руку, повторяя жест своего адвоката. Шон решил провести свободное время за осмотром собора.

Он шагнул с крыльца, продуваемого ветром, под каменные своды, и пошел по центральному проходу, глядя, как преломленный витражами свет проходит между колоннами и ложится на облицовку древних гробниц. Торговля в храме – две стойки с сувенирами, увешанные рваными полковыми знаменами, которые в прежние времена держали живые мужи и мальчики.

Шон последовал дальше, на звук хорового пения, доносившегося откуда-то из прохладных каменных глубин. Безносые алебастровые статуи святых с причудливо изогнутыми мраморными свитками в руках, пестревшими именами павших в битвах благородных юношей, напомнили ему о безногом солдате в новой роли медицинского муляжа. Он надеялся, что тому уже оформили актерское удостоверение.

Увлекаемый звуками музыки, Шон поднялся по выдолбленным каменным ступеням, за столетия истоптанным миллионами ног. Наверху вели беседу два сосредоточенных клирика в черных одеяниях – они обсуждали бюджетные авиарейсы в Рим. Хор постоянно повторял одну музыкальную фразу, то смолкая, то вновь запевая, словно многоголосая птица, и Шон наконец увидел певчих, их юные лица, казавшиеся ангельскими в лучах света из-под высоких сводов. Руководитель хора обозначил очередной запев, и Шон, желая послушать подольше, прошелся к часовенке внутри этой часовни, где на низком столике лежала большая книга. С авторучкой на шнурке.

Это был молитвенник, и прихожане могли записывать в него свои мольбы. Там было множество записей, и Шон пробежал взглядом по нескольким, омываемый детскими голосами.

За операцию моей мамы.

За мою потерянную семью.

А чуть ниже кто-то исступленно вывел с таким нажимом, что страница местами была прорвана: ПОКАЖИСЬ, БОГ.

Шон огляделся. Сила этих слов и сам почерк словно бросали вызов всякому, читавшему их. Кто бы их ни написал, он мог находиться сейчас в соборе и даже видеть, как другие читают это. Но Шон видел только хор, туристов в отдалении и нескольких клириков, тихо шедших по своим делам. Он взял ручку и, оставив подобающий интервал после этого воззвания ко Всевышнему, написал: Прости меня.

Он посмотрел на написанные слова, а затем положил десятифунтовую банкноту в ящик для пожертвований и пошел зажечь свечу – не столько потому, что был религиозен, а сколько потому, что ему нравилось казаться таким. К своему ужасу, он увидел, как к нему направляется чета Берк, пассажиров круизного лайнера. Он оглянулся на книгу – если они видели, как он делал запись, и прочитают ее, у них может возникнуть совершенно превратное мнение.

Они приближались к нему, он уже не сомневался, что это именно они – он отчетливо слышал голос Труди Берк. Шон опустил голову, словно погрузившись в молитву, и зашагал в противоположную сторону. Он оказался в приделе с указателями направления в одну сторону и вышел на маленькую площадку над лестничным пролетом, освещаемым свечами, а там увидел новый указатель: в гробницу и к выходу. Второе его обрадовало.

Само собой, бураны и свирепый мороз были в порядке вещей, и что касается буранов арктических районов Северной Гренландии и канадского Грант-Ленда, я могу описать их только одним словом: ужасные, во всех отношениях. Такие бураны – с ветром и снегом или дождем – вызывают полнейший физический ужас от осознания своей абсолютной беспомощности. Я видел, как буран подхватывал булыжники весом в сто и сто пятьдесят фунтов[41] и швырял их на расстояния в девяносто или сто футов[42] к краю пропасти, откуда они скатывались по инерции, кувыркаясь и разбиваясь вдребезги на дне ущелья. Я был там и видел своими глазами, как одного из моих спутников-эскимосов сразил обломок скалы весом восемьдесят четыре фунта, который ударил его прямо между лопаток, буквально выбив из него дух. Я был там и, уж поверьте, мне было страшно.

Негритянский исследователь на Северном полюсе: автобиография Мэтью Хенсона (1912 г.).

Мэтью Хенсон

21

Даже после того несчастного случая Шон нормально чувствовал себя в лондонской подземке, но как-то несколько месяцев назад он попал в одно происшествие на станции «Кингсбридж», а точнее, в туннеле перед станцией. Спускаясь теперь к гробнице, он вспомнил об этом, но отогнал страх. Если у него разовьется фобия к подземельям, ему придется отказаться от посещения очень многих мест.

Поезд на линии «Пиккадилли» встал на несколько минут в туннеле, ничего необычного. Но был утренний час пик, и Шон стоял в переполненном вагоне, глядя во тьму за окном, когда вдруг шум мотора смолк, а свет погас. В молчаливой толчее он ощущал присутствие других людей, улавливал их движения и слышал дыхание. И всем им казалось, что они попали в подземную ловушку внутри металлического туннеля.

Шон напряженно крутил головой, словно в приступе удушья, и чувствовал капли пота на лице. Он протиснулся через раздвижные двери в соседний вагон и попытался открыть неподатливую створку окна, чтобы впустить больше воздуха. Вокруг светились сотни продолговатых экранов телефонов, жутковато подсвечивая лица людей.

В следующем вагоне было так же. Шон вслушивался в тишину, вдыхая чужеродный технический запах туннеля и испытывая какое-то первобытное чувство. У него возникла мысль, что все они умерли в результате какой-то катастрофы, но его сознание продолжало цепляться за жизнь в уносящей страдания агонии. Но вот-вот ощутит боль от взрыва или еще какого-либо кошмарного бедствия, настигшего поезд. Возможно, его тело уже неотделимо от общего кровавого месива – атомов углерода, превратившихся в звездную пыль, – в туннеле, заваленном на несколько месяцев…

…он снова был подо льдом, ослепленный ужасом, он должен был вертеться, дергаться и пихаться…

Другие люди стали сердито возмущаться его действиями, а высокий человек в проходе между вагонами заорал как сумасшедший, распихивая всех вокруг и дико вращая глазами, но внезапно свет зажегся, поезд продолжил движение. Искаженный динамиками голос машиниста – извинения за задержку. Шон в оцепенении смотрел в лица людей, уставившихся на него. Он был в поезде.

Когда двери вагона раскрылись на станции «Кингсбридж», он выскочил и побежал по платформе и дальше по переходам, вверх по металлическим челюстям эскалатора, затем прорвался через турникет и, только выбравшись на шумную улицу, пришел в себя.

Впрочем, гробница выглядела совершенно буднично и ничем не напоминала грозную тьму в туннеле метро. Она располагалась всего на несколько ступеней ниже основного уровня, и там пахло камнем и ладаном, а не сажей и потом. Шон прошел по проходу до комнатки, где в центре каменного пола горела большая свеча. Там же находились несколько почтительно склонивших головы туристов и гид, рассказывавший им об убийстве Томаса Бекета[43], произошедшем в этом самом месте 29 декабря 1170 года.

Кто избавит меня от этого мятежного попа? Томас был смутьяном.

Томас, с которым дружил Шон, определенно был образцовым смутьяном, даже в смерти, столь эффектно явившись этим Беркам.

Шон оглянулся – никто его не преследовал, он просто испугался непонятно чего. Его личная молитва – или называйте это как хотите – никого больше не касалась. Он боялся любой тени и казался просто смехотворным. Шон взбежал по ступеням к выходу и оказался в ярком свете дня. Рядом с ним стояла группка монахов в сером облачении, но в современных походных сапогах и с альпенштоками в руках. Они были молодыми, подтянутыми и больше напоминали путешественников, нежели монахов. Шону ужасно захотелось отправиться в очередную экспедицию. Когда все это останется позади, он непременно найдет что-то подходящее.

Соубридж ждал Шона в холле и, едва увидев его, принялся поторапливать. Шон вошел в зал суда, расправив плечи, и, поднявшись на кафедру, произнес клятву четко и уверенно. Он не зря побывал в соборе – флаги, высокие готические своды и то, что он преодолел свой страх перед гробницей, – все это придало ему уверенности в своих силах.

– Вы предусмотрительно представили суду подготовленное заявление об известных событиях марта пятнадцатого года, – сказал коронер, – но я попрошу вас, если можете, расскажите суду о произошедшем своими словами.

– Конечно.

Шон как следует подготовил свои показания, чтобы, в согласии с рекомендациями Соубриджа, избежать затягивания процесса.

– Я понимаю, – сказал мистер Торнтон, – что с тех пор прошло три года, так что не ожидаю, что ваша память…

– О нет, – возразил Шон. – Я все прекрасно помню.

– Тогда попрошу вас начать рассказ с прибытия на Шпицберген вместе с мистером Хардингом. Напомните, пожалуйста, с какой целью вы приехали туда.

– Да. Конечно.

Шон увидел, как настороженно и уверенно держится Урсула Осман, точно кошка в засаде. Ему было нужно присутствие Мартины – она бы нейтрализовала любую гадость, которую Осман могла выплеснуть на него.

– Компания, прибывшая со мной на виллу «Мидгард», состояла, помимо меня, из четырех участников консорциума, купившего эту недвижимость, – Тома, моего давнего кредитора Джо Кингсмита, другого инвестора, по имени Рэдианс Янг, и моей партнерши в бизнесе, а теперь и в личной жизни, Мартины Деларош.

Шон отметил, как стрекот компьютерных клавиш ненадолго стих при этих словах.

– Я глава и генеральный директор виллы «Мидгард», но все участники этой поездки также имели свои финансовые интересы. Том не владел пакетом акций, но он получил крупный гонорар, плюс к тому должен был получать зарплату и дивиденды за свое участие в работе совета директоров и за прочее: содействие в выборе наилучшей экологической политики по отношению к крупным бизнесменам – гостям виллы «Мидгард».

Шон почувствовал, что завладел вниманием зала.

– Арктика тает, нравится нам это или нет. Летний морской лед уже пропал, и, как бы кто-то ни заламывал руки, международные договоры устаревают с невероятной скоростью, а бизнес набирает обороты. Так что выбирайте: либо отрицание, либо – как выбрал я, как выбрали мои партнеры, проявив инициативу и ответственность, – место в авангарде этих перемен. Это дает возможность следить, чтобы они влияли на окружающую среду самым положительным образом. Если там имеются возможности для бизнеса, кто-то ими воспользуется. И лучше, если это будем мы. Том хотел говорить правду властям, и он знал, что для этого должен быть в одной комнате с ними. И если вы хотите, чтобы в Арктике с вами считались, нужно застолбить там место – или вы будете просто слезливым южным либералом.

– Мистер Каусон! – Коронер поднял руку, но Шон продолжил:

– Я понимал, что если Том верит в миссию виллы «Мидгард», то это значит, я пытаюсь делать нечто стоящее. Не просто ради денег.

Он закончил. Толстый журналист уставился на него, а затем принялся быстро печатать.

– Я сам провел кое-какие изыскания, – сказал мистер Торнтон, – и был удивлен тем, что вы получили разрешение на предпринимательскую деятельность в Мидгардфьорде. Разве это не национальный парк?

– Непосредственно за границей парка, – уточнил Шон. – Мы все сделали очень аккуратно. Если бы не наша сдержанность, архитектор точно получил бы награду. Это была одна из причин нашей поездки – никто, кроме меня, еще не видел готовой работы. И мы впервые смогли собраться все вместе, так что у нас был не один повод для радости. Плюс к тому солнечное затмение, которое лучше всего было наблюдать на Шпицбергене. – Он сделал паузу. – Мы говорили, что звезды сошлись идеально.

Когда на сцену выходит взрослый самец, все остальные медведи присматриваются к нему. Общее правило таково, что чем взрослее, крупнее и сильнее медведь, тем значительнее его роль в любых отношениях. Однако есть и другое правило, состоящее в том, что, если один медведь приближается к другому уверенно и без колебаний, его воспримут как потенциальную угрозу. Даже взрослый самец при определенных обстоятельствах может испугаться молодого мишки. Белые медведи – мощные животные, но они еще и умные. Они понимают, что могут причинить друг другу вред, и избегают ситуаций, провоцирующих применить силу. Также они понимают, что исход каждой конкретной ситуации определяется характером соперника, конкретной мотивацией и отдельными обстоятельствами. По возможности они стараются вести себя благоразумно.

Полярные медведи: жизнь с белым медведем (1996 г.).

Никита Овсянников

22

Тремя годами ранее

Частный «Боинг-747» летел на высоте 11 километров над Гренландским морем, следуя в северо-восточном направлении, на шпицбергенский аэропорт Лонгйирбюэн. Внутри, в большей из двух спален, дремал Джо Кингсмит, пока в салоне его стюард обслуживал четырех других пассажиров, проводивших время в свое удовольствие.

Шон уже летал с Кингсмитом, так что ему были знакомы эти роскошные интерьеры, но Мартина, Том, а также Рэдианс Янг оказались здесь впервые. В данный момент Рэдианс увлеченно играла онлайн в шахматы с кем-то из своих коллег по программе подготовки космонавтов – она подключилась к ней частным образом в Москве, «по приколу». Это дополняло круг ее увлечений, включавший полярные исследования, автоспорт и коллекционирование винтажных ювелирных изделий. Она хмурилась, обдумывая следующий ход. Том, сидевший рядом с ней, упорно не замечал дразнившей его голой ступни с красными ноготками и периодических взглядов китаянки.

Шон и Мартина украдкой наблюдали за ними, занимаясь своими делами. Он просматривал онлайн-портфолио различных дизайнеров интерьера для нового здания в Кочи, а она отложила свой айпад и смотрела через его плечо. В порыве безрассудной страсти Шон радушно пригласил ее к участию в оформлении интерьеров виллы «Мидгард», и результаты впечатляли, однако, оценив властный характер Мартины, он решил впредь воздерживаться от ее вовлечения в другие свои проекты.

– Шах и мат! – воскликнула Рэдианс, победно поднимая свой айпад. – Он старше и думает, что побьет меня, но он никогда не может. – Ее акцент был занятным – чувствовалось, что она училась в английской частной школе, но ее родным языком был китайский, мандарин. – Теперь ты, – сказала она, повернувшись к Тому.

Том отложил свою книжку.

– Я никакой игрок, – признался он. – Попроси Мартину, она хороший стратег.

– Мартин любит лучше играть с мужчинами, как я. Верно, Мартин?

– Я буду просто счастлива сыграть с тобой, если хочешь, – сказала Мартина, выдавив улыбку.

– Нет, все нормально. Я вижу, Шон-босс мигнул тебе сказать «да».

– Вовсе нет.

– О да, мигнул! – Было похоже, что Рэдианс недавно смотрела английские пантомимы; и она вернулась к своей первой цели. – Том, почему ты один? Без детей, без бывшей жены.

Шон поднял глаза от экрана. Том пожал плечами.

– Был кое-кто одно время. Но ничего не вышло.

– Почему нет? Это ничего, что я спрашиваю?

– Рэдианс, хватит пытать его, – сказал Шон. – Он не знает, как отделаться от тебя.

Том взглянул на Шона с благодарностью, но Рэдианс была упрямой.

– Что случилось?

– Мы все испортили. А потом было слишком поздно. Хорошо?

– Хм. Не похоже на хорошо! – Рэдианс подняла левую руку, показывая безымянный палец без кольца. – Посмотри на меня: грустное лицо, детей нет. Однако есть еще время, если поспешить, пока я не старая и сухая. Может, я усыновлю кого-то, как Мартин! – Она хохотнула. – Мартин, ты тоже хочешь детей? Какой твой возраст? Чуть больше, чем мой? Тридцать девять? Сорок? Нам нужно заняться делом!

Мартина ничего не ответила, и Рэдианс подмигнула ей:

– Мы говорим больше потом. Ты можешь сказать мне, как ты отбила Шона от жены. Мне нужно знать такой трюк!

– Я гораздо моложе, и не было никакого трюка, – сказала Мартина и уткнулась в свой айпад, но Том не оставил ее слова без внимания.

– Ты это сделал? – спросил он Шона.

– Все в процессе. – Мартина ответила первой. – Нам надо быть честными.

Рэдианс указала на Шона:

– О! Сердитые улыбки опасны! Не будь сердитый, Шон. Мартин права.

– Мартина.

– Так я сказала: Мартин.

– Рэдианс, милая, несравненная, талантливая Рэдианс, – сказал Шон. – Заткнись.

– Ну да, – кивнула Рэдианс.

Еще никто не видел, чтобы она обижалась.

Из спальни появился Кингсмит, посвежевший после душа, в новой одежде. Командир объявил по громкой связи, что они начинают снижение на Лонгйирбюэн. Кингсмит подсел к остальным.

– Все в порядке? Было очень тихо.

– Джо, ты хочешь малыша? – Рэдианс наклонилась к нему. – Давай займемся этим!

Кингсмит похлопал ее по руке:

– Я приму участие на дружеской основе, спасибо. Но нельзя ли нам обсудить это позже, за выпивкой?

– Конечно!

Кингсмит удивленно посмотрел на всех. Шон подмигнул ему и сказал одними губами:

– Ради всех нас.

Самолет начал снижаться, и все умолкли. Шон следил сквозь иллюминатор, как они входят в узкий горный коридор, края которого отмечали черные горные пики над снежными просторами. Впереди была маленькая полоса Лонгйирбюэна, оканчивавшаяся мысом на южном берегу Ис-фьорда, о скалы которого разбивались волны Баренцева моря. В 1996 году российский транспортный самолет «Туполев», доставлявший и забиравший шахтеров, размещавшихся в отеле «Пирамида», потерпел здесь катастрофу, в которой погибли все, находившиеся на борту. Шон невольно вспоминал об этом каждый раз, как прилетал сюда.

Арктический год подобен очень длинным суткам. Весь летний сезон – с конца апреля до середины августа – длится полярный день, когда солнце совсем не заходит, затем следует короткий сезон сумерек ранней осенью, пока дни стремительно укорачиваются с приближением зимы, и к концу октября сумеречный свет показывается всего на несколько часов около полудня, а к середине ноября наступает полярная ночь. Три месяца, или порядка двух тысяч часов, не светит ни солнце, ни луна. Кому-то нравится спокойствие этой поры по контрасту с безрассудным летним сезоном, когда ночь можно почувствовать только в барах, а стоит открыть дверь – и неизменное солнце размывает всякое понятие о времени. Бескрайняя свобода для работы, путешествий или всяких сумасбродств – никаких пределов, кроме мирного сна. Кого-то полярный день доводит до безумия. А кого-то – полярная ночь. Но есть и такие, которых безумие может одолеть в любое время; оно подстерегает вас повсюду в арктической тишине, устраняющей привычный порядок вещей и способной пробуждать как светлое, так и темное начало. Если высшей целью становится выживание, здравый смысл отступает.

Когда самолет в голубовато-дымчатых мартовских сумерках коснулся заиндевелого гудрона аэродрома, спутников Шона переполняло возбуждение. Они были готовы пересесть в ожидавший их вертолет, который доставит их прямиком на виллу «Мидгард». Однако, высадившись со всеми из самолета, Шон нигде не увидел его. Командир поспешил к Кингсмиту с сообщением, что вертолета нет и им нужно пройти в здание аэропорта. Шон прокричал, перекрывая ветер, что все должны зайти внутрь, и его спутники поспешно направились в сторону маленького терминала, пока по земле кружились миниатюрные вихри, хватая их за лодыжки.

Командир сказал Шону и Кингсмиту, что волноваться не стоит, по крайней мере им. Произошло столкновение большой группы туристов с медведем в Дроннингсбукте, и все вертолеты на островах задействованы для помощи. Дэнни Лонга, как опытного арктического пилота, офис губернатора направил на поисково-спасательную операцию на вертолете виллы.

Командир извинился за то, что знает о случившемся так мало. Он взглянул на часы и спросил Кингсмита, каких действий тот от него ожидает.

– Паспорта, – сказал ему Кингсмит, – и лети отсюда, пока можешь.

Шон видел, что Кингсмит расстроен, это было заметно и по его осанке, и по особой улыбке. Они стояли перед неподвижной багажной лентой, над которой возвышалось чучело полярного медведя средних размеров – первый объект для фото всех туристов. Капитан вернулся с их паспортами.

– Мистер Лонг оставил еще одно сообщение, сэр: он заберет вас утром, и он очень сожалеет, но вы не сможете попасть на виллу сегодня – весь персонал задействован губернатором.

– Утром? – в один голос спросили Мартина и Рэдианс.

Шон взял сообщение у командира и прочитал его.

– Волноваться не о чем. Мы участвуем в поисково-спасательных операциях, помнишь, Джо?

Кингсмит нахмурился.

– Дэнни были даны указания.

– Скажите это губернатору, – произнес Том примирительно. – Я уверен, это будет воспринято негативно. А о каком персонале речь, кстати?

– О сотрудниках виллы, – сказал Шон, и это было правдой, они действительно сотрудничали. – К счастью, у нас имеются апартаменты в городе. На случай подобных происшествий.

Кингсмит похлопал Тома по плечу.

– Ты прав, что даешь мне отпор. Я становлюсь старым и негибким. Конечно, мы должны помогать им. – И он повернулся к своему экипажу: – Счастливого возвращения Бенуа. Скажите, пусть повеселится.

Командир пообещал, что передаст это. И экипаж поспешил к самолету.

– Кто такой Бенуа? – спросила Мартина.

– Один приятель, сущий мальчишка, которому стукнул полтинник. Арендую ему самолет для его торжеств. Но им еще нужно залететь в Ригу – захватить кое-каких гостей.

– А где будет вечеринка? – спросил Том тем простодушным тоном, который, как знал Шон, предвещал неприятности.

Кингсмит, похоже, тоже это почувствовал, судя по его улыбке.

– В Центрально-Африканской Республике. Хотя подозреваю, они вряд ли будут сидеть на одном месте.

– Оттуда поступает прекрасное розовое дерево, – сказала Рэдианс. – Оно теперь очень популярно в Азии.

– Розовый махагон? Я надеюсь, вы не импортируете его…

– Конечно нет, глупый. Но у меня есть глаза на голове – оно повсюду. Эй, Том, давай поедем со мной, пока ты еще холостой. Я покажу тебе все места, где творят произвол. – Она усмехнулась ему.

Он словно не заметил этого.

– Надеюсь, эти гости из Риги совершеннолетние?

– Томас! Неужели я бы стал так компрометировать свою команду? Они все взрослые во всех отношениях.

Том не улыбнулся ему в ответ.

– Значит, ты снова начал работать в ЦАР?

– Конечно. Горное дело, насколько мне известно, еще не противозаконно, как и содействие местной экономике, учреждение центров здравоохранения после эпидемии и обогащение множества людей. Том, ты себе грыжу заработаешь, пытаясь контролировать весь мир.

– Я не пытаюсь контролировать его, я просто хочу…

– …чтобы все было по-твоему, я помню. По-хорошему, по-зеленому, по правилам. Я это знаю – и, ради бога, будь таким и дальше – такой ты нам и нужен здесь. Но позволь, я скажу тебе: ты все время заглядываешь под камни – и знаешь, что ты там увидишь? Нормальную первозданную грязь и существ, которые там живут. Это называется финансовой экосистемой, и я так же бдительно охраняю ее, как и ты – свои экосистемы. Так устроен мир, и отрицать это – ханжество, все равно что отрицать работу своего организма. Завязывай с отрицанием и подключайся к остальным!

– Что же я отрицаю, Джо?

– Что лед тает, тает и растает – и мы ничего…

– Мы очень даже можем – все вместе…

– Время упущено, нет политической воли. Посмотри на Штаты! Гораздо легче заставить вас, слезливых святош, винить себя за то, что вы летаете на отдых, чем изменить торговую сделку. Правительства будут скорее инвестировать в космос, чем разгребать этот бардак. Через несколько веков все это по-любому превратится в священные реликвии. Твоя прекрасная идея о том, как все сплотятся ради благородных целей, работает только в кино, на войне и в спорте. В реальной жизни каждый за себя и за свою семью – и нет ничего более эгоистичного, чем завести новую семью.

– Джо, ты ошибаешься.

– Ничуть.

– Но это моя работа на вилле – убеждать как раз таких людей, как ты…

– Таких, как я, больше нет – я уникален.

– …что выгоднее преследовать общие интересы, чем свои личные, эгоистические, – так ты больше заработаешь.

– Ты идешь против человеческой природы.

– Люди лучше, чем ты думаешь.

Джо Кингсмит повернулся к Шону:

– Обожаю этого мальчишку.

– Я не мальчишка, – сказал Том без улыбки. – И мы оба знаем, что я тебе не по нутру.

– Хорошо. Но я тебя уважаю. – Кингсмит уже не шутил. – Я серьезно, Том, давай ты съездишь в ЦАР, Конго, даже в Южный Судан, если захочешь.

– Ты что, спятил? Ты там работаешь?

– Ага, видишь, вот с чем я должен иметь дело. В Южном Судане много талантливых, трудолюбивых людей, развивающих инфраструктуру, – приезжай и сам увидишь, чем я занимаюсь. Я избавлю тебя от волнений.

Кингсмит остановился и проводил гордым взглядом свой самолет, выходивший на взлетную полосу.

Когда самолет исчез из поля зрения, в свете дуговых ламп возникла фигурка, шедшая по припорошенной снегом щебенке к зданию терминала. Вместе с ней в помещение ворвался порыв холодного воздуха, и стеклянные двери закрылись. Это была женщина в длинной коричневой парке с отороченным мехом капюшоном, она обшаривала свои карманы в поисках звонившего телефона. Они смотрели, как она расстегивает парку и пытается достать телефон из белого халата со следами запекшейся крови. Телефон замолчал раньше, чем она достала его, и она крепко выругалась, прежде чем заметила других людей. Когда она увидела Тома, на ее лице отразилось изумление.

– Я так плохо выгляжу? – Он подошел к ней. Она стояла, молча глядя на него. Они поцеловались так неловко, как целуются только бывшие любовники.

Мартина с Рэдианс переглянулись.

Шон сделал глубокий вдох и вышел вперед.

– Руфь! – воскликнул он. – Какой сюрприз – увидеть тебя здесь!

Они поздоровались как старые друзья, какими были когда-то.

– Прошу внимания! – Шон взял инициативу в свои руки. – Это доктор Руфь Мотт, знаменитый биолог, специализирующийся на…

– …морских млекопитающих Крайнего Севера, – завершил фразу Том. – Ursus maritimus, в частности.

– Я уже не занимаюсь ими, – сказала Руфь, – но сейчас на мне кровь одного из них. Его я, как ни печально, должна была подготовить к аутопсии. – Она оглядела всех. – Привет. Извините, что я в таком виде, но мне только что пришлось отделять голову. И… ну и всякое такое. – Она взглянула на Мартину и Рэдианс, затем на Тома. – Что ж, я, пожалуй…

– Нет, не уходи. – Том взглянул на Шона. – Мы остаемся тут на ночь, верно? Так что нам нужно поесть.

Шон знал, что за этим последует и как нужно действовать.

– Да, верно. Руфь, если ты свободна, можешь присоединиться к нам.

– Спасибо, но мне не хотелось бы быть непрошеным гостем.

Рэдианс указала на Кингсмита:

– Этот сегодня мой. – Затем она указала на Мартину, но Шон опередил ее:

– Мартина со мной.

– Мартина? – Что-то промелькнуло в глазах Руфи Мотт. – Привет.

– Да, ужасная разлучница собственной персоной. – Мартина улыбнулась. – Пожалуйста, не начинайте меня ненавидеть, пока не узнаете по-настоящему.

Руфь против воли улыбнулась:

– Не могу обещать, но постараюсь.

– Уже неплохо. – Мартина была само очарование. – И, пожалуйста, поужинайте с нами.

– Ты должна. – Том смотрел на Руфь во все глаза, забыв о Кингсмите.

– Ты сможешь рассказать нам про медведя! – Рэдианс была точно девочка, учуявшая сладкое. – А нам разрешат увидеть его сейчас? Я не боюсь крови. Что случилось?

– Тупые туристы. Мне жаль, я на самом деле расстроена из-за этого.

– Было много пострадавших?

Руфь взглянула на Кингсмита.

– Расстроена из-за медведицы. – Она повернулась к Тому. – Что ты здесь делаешь?

– Направляюсь в Мидгардфьорд.

– Так это вы? Это же поразительно! Весь мир следил за этим. – Она повернулась к Шону. – Ух ты! Вас нельзя недооценивать.

– Чистая правда. – Том светился от гордости, словно ее слова касались только его.

Шон испытывал смешанное чувство неловкости и благодарности, и его отношение к Руфи изменилось в лучшую сторону. Она всегда была предана Гейл. И пока Рози не втянула ее в их конфликт, она не вмешивалась.

– Виновен по всем пунктам, это закупочный консорциум. Руфь, если ты свободна, пожалуйста, побудь с нами сегодня. Сто лет прошло.

Руфь улыбнулась, и Шон заметил, что Том улыбнулся тоже.

– Я вообще-то должна поговорить с пьяными туристами после обеда, – сказала она. – Знаете что, я попробую найти себе замену.

Гагарки, маринованные в масле. Вот как это делается: убивают тюленя и свежуют через рот, не повреждая кожу. Такое под силу не всякому охотнику, но, если все сделать правильно, получается удивительный мешок, в котором почти вся ворвань еще остается на коже.

Тот, кто фарширует шкуру, берет ее с собой и идет в такое место, где птиц больше, чем рыб в аквариуме, и с помощью сети, прикрепленной к длинной палке, ловит пролетающих мимо гагарок, часто за день наполняя ими всю тюленью шкуру, которую потом кладут в укрытие и приминают камнями. На нее не должно попадать солнце, иначе масло прогоркнет. В течение лета жир превращается в масло, пропитывая птичьи тушки, медленно разлагающиеся без воздуха. И в итоге получается блюдо, вкусней которого нет ничего на свете, его обожают как молодые, так и старики. Белые перья становятся розовыми, и их легко вынимать. Птиц часто едят замороженными, но некоторые знатоки считают, что лучше их разогреть. На самом деле замороженное мясо никогда не дает такого вкуса, как размороженное. Когда шкура заморожена, приходится вырубать из нее птиц топором, но когда они размягчатся, их можно есть культурно, демонстрируя хорошие манеры. Гурманы берут их за ножки и откусывают лапки. После чего ловкими движениями рук удаляют все перья или большую их часть. Затем они свежуют тушки от клюва до хвоста и, вывернув кожу наружу, высасывают вкуснейший жир. Наконец они проглатывают разом всю кожу и принимаются за мясо.

Арктическое приключение: моя жизньна ледяном Севере (1936 г.).

Петер Фрейхен

23

Даже не глядя в другой конец зала суда, Шон ощущал направленный на него пристальный взгляд Руфи Мотт, сидевшей там. Он хотел быть мягким, но на тот случай, если она будет настроена враждебно, что было вполне вероятно, учитывая тот случай на похоронах, он предупредил Соубриджа. Следовало действовать решительно.

– Мы все заселились в наш отель, – сказал он, – «Полярную мечту», а затем пошли ужинать в ресторан под названием «Амарок»[44], где к нам присоединилась доктор Мотт. Мы поужинали и вернулись в отель.

– Все вы? – уточнил коронер.

– Руфь остановилась в другом месте. Утром мы встретились в фойе и взяли машину обратно до аэропорта, откуда Дэнни Лонг доставил нас на виллу «Мидгард», как и планировалось.

– Говоря нас, вы…

– То есть меня, Тома, Джо Кингсмита, Мартину Деларош и Рэдианс Янг. Только партнеров консорциума.

Ресторан «Амарок», или «Волк», на эскимосском языке, как указывалось в меню, был недавно открыт неподалеку от города. Он уже приобрел известность благодаря смелому обращению с рецептами традиционной эскимосской кухни, но там подавали и обычные блюда северных народов. Ресторан держала датская пара, проживавшая когда-то в Гренландии, эти люди поддерживали последние сообщества аборигенов, закупая у них продукты. Здесь можно было буквально на вкус попробовать древний мир, поэтому зарезервировать место, особенно в летний сезон, было практически невозможно. Однако для Шона с компанией эта проблема решилась с помощью одного звонка секретарю Скади Ларссен в Осло.

Они успели выпить коктейли по первому кругу, прежде чем появилась Руфь Мотт, раскрасневшаяся после езды на мотосанях. Все мужчины поднялись, приветствуя ее, и Шону было приятно, что их шикарный стол привлекает всеобщее внимание. Ни Рэдианс, ни Мартина, наслышанные об этой «дикой цыпочке», не могли тягаться с ней в популярности, однако они надели свои вечерние драгоценности, словно талисманы, призванные защитить их положение на этом деловом обеде, пусть даже происходившем в Арктике. Руфь же была в джинсах и черной шелковой рубашке, просвечивавшей – Шон не мог не замечать этого – на груди. Кроме того, изменились ее глаза – она подкрасила их.

– Что-то не так? – Она улыбнулась ему.

– Ты ничуть не изменилась.

Но считал он как раз наоборот: она стала гораздо менее резкой, словно с годами к ней пришла мягкость. Снова принесли выпивку. Шон заказал на всех эскимосские блюда для дегустации и еще по шесть блюд северной кухни для каждого. Том и Руфь попросили что-нибудь вместо китового мяса, которое подавалось либо в виде карпаччо, либо обжаренное как бифштекс. Шон с нетерпением ожидал своей порции, поскольку китовое мясо было несравненным деликатесом, особенно в этом ресторане, и он ел его при каждой возможности, если это не шло вразрез с этическими воззрениями его спутников.

Кингсмит заказал винтажное шампанское из обширной винной карты, и они подняли бокалы за успех виллы «Мидгард». Руфь Мотт была мыслями с медведицей, как она сама сказала. Пусть их это не смущает. Медведица была беременна, но со странными осложнениями. И не в сезон.

– Больше ни слова, – попросила Мартина, содрогаясь.

– Я и не собиралась.

Рэдианс беззастенчиво изучала Руфь:

– Вы с Томом. Бывшие, так?

Руфь взглянула на него прежде, чем ответить Рэдианс:

– Выходит, так.

– Если это твое последнее слово, – сказал Том, взглянув на нее.

Рэдианс схватила меню и стала обмахиваться им.

– Как-то здесь жарковато! – Она подтолкнула Кингсмита. – Эй, секси-старичок, когда мы обсудим наше дельце? Как ты сказал в самолете.

Шон стал смеяться, заметив смятение на лице Кингсмита.

– Рэдианс, ты для меня слишком хороша. К тому же ты можешь прикончить меня.

И он прошептал ей что-то на ушко, отчего она игриво шлепнула его по руке. Руфь и Том сидели рядом молча, но их явно переполняли невысказанные чувства. К столу подошла официантка с бутылкой.

Мартина еле слышно сказала Шону:

– Плохая идея.

И он понял, что они думают об одном: не надо Тому приглашать Руфь на виллу «Мидгард».

– Ну, Руфь, – нарушил их молчаливый союз Шон, не зная, что скажет дальше, – что творится в мире туризма?

– Ожидаются всяческие неприятности. Собственно, они уже происходят. Арктика теперь как новое Средиземноморье, а Шпицберген как Ибица. Следи за тем, что тут делается.

Официантка принесла первую серию эскимосских блюд для дегустации. Она поставила доску с маленькими брусочками мяса с тонкими прожилками и прозрачными прослойками жира.

– Это маринованная гагарка, – пояснила она. – Птички, что живут на скалах. Мы подаем их слегка замороженными, чтобы они таяли во рту как фуа-гра. Приятного аппетита.

Все взяли по порции. Рэдианс жевала, выпучив глаза от восторга. И взяла еще. Джо Кингсмит, напротив, прожевал с перекошенным лицом и запил большим глотком вина. Шон сделал так же, Руфь съела свою порцию, но от второй отказалась. Мартина скривилась, даже не попробовав, так что остальное доели Том и Рэдианс.

– Ты знаешь, как их готовят? – спросил он.

– Не надо, – сказал Шон. – Я помню.

– Он прав, – кивнула Руфь. – Серьезно.

– А как же мои знания тонкостей гренландской культуры? – не отступал Том. – И мои глубокие познания, которые мне нравится демонстрировать даже перед теми, кто осведомлен лучше меня? Или выполняет не менее важную работу?

– Ну, это не про меня, – сказала Руфь. – Уже нет. Теперь остался только ты. Я надеюсь.

– А что, если я изменился? Растерял все свои недостатки?

– Мне было бы жаль. Я свои не растеряла.

– Хорошо.

– Мы видели, как их готовят, – сказал Шон громко. – В Гренландии – помнишь, Том?

– Это да. – Том улыбнулся. Развивать эту тему ему не хотелось. Ему хотелось остаться наедине с Руфью.

А Шон продолжал говорить, пытаясь перехватить внимание Руфи:

– Мы провели какое-то время в эскимосской деревне, когда были студентами, – жили с местными и ели с ними.

– Я этого не знала, – сказала Мартина, в ее голосе прозвучали нотки неудовольствия.

– Как звали ту девушку, которая сшила нам тогда варежки?

– Не помню никаких девушек, – отрезал Том, не отводя глаз от Руфи. – Ни одной.

Шон понял, что он лишний рядом с ними, и оставил их в покое, испытывая нелепую зависть, оттого что у них с Мартиной не было подобной близости. Они испытывали взаимное влечение, вожделение и страсть, и их увлекали совместные проекты – вот же, прямо сейчас один из них претворялся в жизнь, – однако им было неведомо, каково это, когда между мужчиной и женщиной вспыхивают искры. Вот она, любовь, – ему было больно смотреть на них.

– Шон, хорош меня сверлить, – сказал Том, улыбаясь.

Шон рассмеялся против воли:

– Я, черт побери, тебе не Рокси.

– Кто такая Рокси? – Рэдианс взглянула на Мартину, ожидая ее реакции. – Милое имя.

– Их гренландская собака-спасатель, – пояснила Руфь, – которая командовала ими. – Она взглянула на Мартину: – Ты наверняка про нее слышала.

– Много раз. – Мартина натянуто улыбнулась. – Прости, но быть биологом в Арктике, наверное, очень увлекательно? Почему ты это бросила?

– Я не бросила, – ответила Руфь спокойно. – Я остаюсь научной сотрудницей, иначе бы меня не попросили сделать вскрытие медведицы сегодня. Это занятие не для экскурсовода с круизного лайнера. Шон не просветил тебя насчет того, почему я оставила полевую работу?

– Не просветил, – соврала Мартина. – Но прошу простить меня – я не сознавала, что ты так болезненно относишься к этому.

Ненадолго повисло молчание. И тогда Рэдианс постучала вилкой по пустому бокалу для шампанского.

– Дело серьезное! У меня пробоина в бокале!

Кингсмит кивнул и заказал еще шампанского, когда официантка вернулась с новыми порциями китовых стейков и соусом из морошки. Это было, как она пояснила с азартом, традиционным блюдом из полярного кита, выловленного в соответствии с новыми правилами. Численность этих китов в данном регионе не только не уменьшалась, но и постоянно увеличивалась. Тому имелись доказательства. Официантка решительно улыбнулась им, отметая возможные вопросы.

– Если тебе действительно интересно, – сказала Руфь Мотт Мартине, когда ушла официантка, – я расскажу. Я случайно убила медведицу. Здоровую, учтенную биологами медведицу репродуктивного возраста. Мы должны были снять новые показания, и я усыпила ее.

Руфь Мотт замолчала, и Шон заметил, как Том взял ее за руку под столом.

– У нее возникла негативная реакция на транквилизатор, – сказала Руфь, – и она умерла. Совершенно неожиданно, при стандартной дозировке – просто взяла и умерла. Но мне сказали, что я ошиблась с дозировкой, что я переутомилась. Меня заставили взять годичный отпуск. Пока меня не было, эта история обросла новыми деталями. И теперь я не могу вести исследовательскую работу. Но я все так же люблю Арктику, поэтому и нашла возможность находиться здесь. И, как вы сами видели, мне еще доверяют мертвых медведей. Если поблизости нет никого по- лучше.

– Нет и никогда не будет. – Том сказал это так уверенно, что она с удивлением взглянула на него.

Чтобы скрыть свои чувства, Руфь взяла телефон и стала смотреть фотографии, пряча свое сияющее лицо.

– Но сегодня, – обратилась она к Тому, – смотри, что я нашла. Татуировка на губе, как мы делали в Картсилуни. Представляешь, если она проделала весь путь оттуда? – Руфь залилась румянцем и убрала телефон. – Извините. Это не нужно видеть остальным. Не стоит мне больше говорить об этом.

– Все ошибаются, – сказала Мартина. – Правильно, что ты идешь дальше.

– Это не было ошибкой. – Руфь жестко посмотрела на нее. – Я это знаю.

Кингсмит снова наполнил ее бокал.

– Картсилуни, – произнес он без запинки. – Вы знаете это место?

– А вы? – Руфь была рада переключиться на него после Мартины.

– Конечно. Мы рассматривали пару проектов с правительством. Когда я говорю «с правительством», это значит, что с датской стороны все было совершенно чисто. Но местное население – гренландцы…

– Инуиты, – сказала Руфь. – Так они называют себя.

– Конечно, – согласился Кингсмит, – инуиты. Что за морока с ними работать. Милейший, чрезвычайно талантливый народ, но совершенно не имеет представления о времени, и никакой административной организации, короче говоря, дело не выгорело.

– Не выгорело, – повторила Руфь. – Вы это о горном деле? В Картсилуни?

Вспоминая об этом моменте, Шон понимал, что все, произошедшее потом, было целиком на его совести. Он бы мог предотвратить возможность подобного еще в аэропорту. Но вместо этого, как всегда, стал соперничать с Томом за женское внимание и первым пригласил Руфь составить им компанию. И вот, она уже сцепилась с Кингсмитом. Они были словно два химических элемента, которые ни за что не следовало помещать в одну емкость.

– Буровая компания «Призма», – сказала Руфь. – Так это были вы?

– Признаюсь не без гордости, – кивнул Кингсмит, не подозревая, что его ждет. – Какая же мощная была компания в те времена! Как жаль, что ее давно нет. И все из-за бесконечных проволочек и бюрократии. Есть такие проекты, которые требуют быстрых действий, оставь их на столе, и они протухнут, как мясо без морозилки. Гренландская «Призма» – как раз такой случай. Мы хотели обеспечить благосостояние этим бедным людям – если бы вы там работали, то знали бы, в какой нужде они живут. Бог ты мой, вся эта нищета и вытекающие из нее проблемы. Все так любят ностальгировать по старой доброй Арктике, как вот эти двое мальчишек, но мы-то с вами знаем, что романтика прошлого – полная мура. Арктика будущего – вот что им необходимо: телевидение, айпады, заграничные вояжи и так далее. Нельзя удерживать детей в прошлом веке. – Он вернулся к еде. – Мы проиграли битву, но дали им хороший толчок.

Руфь заговорила подчеркнуто спокойно:

– И все же некоторые из местных, из молодых местных, хотели иметь выбор. Они не желали переселяться. И не желали денег «Призмы», которые их вынуждали принять так или иначе. Это факты, и мне они известны.

– Восхитительное мясо. – Кингсмит смотрел на нее, подняв вилку с китовым стейком. – И откуда вам об этом известно?

– Мои исследования курировал один из местных лидеров. Он рассказал мне многое, прежде чем пропал. Я очень сожалею, Том, обо всем об этом. Он не был…

– Я знаю.

Рэдианс подняла бокал:

– У тебя много историй, леди Медведица.

– Совсем не много, леди Лисица, – сказала ей Руфь. – Просто не все поддерживали эти горные работы.

– Вот ведь как, – произнес Кингсмит, и Шон услышал, как в его голосе сквозь добродушие прорезался металл. – Если вы берете деньги, сделка состоялась. Верно, Шон?

– Ваша компания разрушила медвежьи берлоги, которые существовали десятилетиями.

– О Руфь, пожалуйста. – Том схватился за голову.

– Нет, у нее своя позиция, – сказал Кингсмит. – Жизнь постоянно меняется, и выживание – прерогатива тех, кто адаптируется достаточно быстро. – Он улыбнулся ей. – Люди и животные мигрируют. Старые порядки меняются. – Теперь все, кто находился за столом, внимательно слушали. – Здесь подают китовое мясо, потому что популяция китов больше не сокращается и они снова стали источником пищи. Как коровы. Никто из них не хочет умирать или быть пищей для кого-то, но у нас у всех имеются клыки, как у хищников, используем мы их или нет. Я использую, поскольку я не просто животное, а по своей природе хищник. Так что дело за вами: страдать и сердиться по поводу того, как в Арктике развивается бизнес, или подключиться к нему и сделать лучше.

– Вы уничтожили поселение местных жителей и место обитания животных ради выгоды! Это, по-вашему, лучше?

– Больше позитива, – вмешалась Рэдианс. – Расскажи про корабли! Насколько меньше топлива тратится при проходе через Северный полюс, насколько меньше загрязняется среда, – знаешь, сколько дней пути экономится при этом?

– А ты знаешь, сколько китов погибают от столкновений с судами?

– Нет, но и ты не знаешь, – парировала Рэдианс, – потому что этого никто не знает, это никому не известно, нет такой статистики. Ты говоришь все это, чтобы позлить меня? Ну, тогда давай, снова открой Суэцкий канал, давай, усмири террористов, – что, не можешь? Значит, нам лучше переправлять грузы другим путем, верно? Я буду лучше переправлять их через Северный полюс! Где больше нет летнего льда и климатические изменения позволяют делать это быстрее и дешевле для всех. Это не плохо, леди Медведица, это прогресс. Но новые туфли всегда жмут, верно?

Руфь повернулась к Тому:

– И это твои партнеры? – Она вынула из кармана пачку банкнот и положила на стол. – Ну и ну.

– Руфь! Не глупи так! – крикнул ей вслед Шон, но она не остановилась.

Том сгреб деньги и поспешил за ней. Весь ресторан затих, прислушиваясь к их перепалке за шторой. Затем донесся шум мотора мотосаней. Том вернулся, держа в руке деньги.

– Разрешите? – спросила миссис Осман.

Коронер согласно кивнул.

– Благодарю.

Она откашлялась с характерным хрипом, который уже бесил Шона. Он заметил длинный шрам у нее над ключицей – вероятно, след от операции. Или нападения.

– Мистер Каусон, благодарю вас за ваш очень лаконичный рассказ. Вы упомянули, что доктор Мотт покинула ресторан первой. Вам известно почему?

– Доктор Мотт обиделась на что-то, сказанное моим партнером, Джо Кингсмитом, о будущем Арктики. Они смотрели на это с очень разных позиций, и доктор Мотт вышла из себя раньше, чем закончился ужин.

– А имел ли Том отношение к этому… разногласию?

– Нет. Но он пошел за доктором Мотт, пытаясь образумить ее.

– Мне она представляется совершенно разумной.

– Она очень грубо бросила деньги на стол, несмотря на то, что это я пригласил ее на ужин. Том хотел вернуть ей деньги. Он был смущен ее поведением – она была очень невежлива. – Шон сделал паузу. – Некоторые плохо переносят воздействие спиртного.

Миссис Осман слегка передвинулась, так что теперь ее крабоподобная фигура скрыла от Шона Руфь Мотт.

– Однако, как я понимаю, она крестная мать вашей дочери Рози?

– Это так. – Шону стало не по себе. – Она всегда любила ее, хотя и воздействовала не лучшим образом.

Руфь Мотт вскочила с места:

– Ничего я не воздействовала! Я отлично понимаю, что ты имеешь в виду, и это была полностью ее идея, если ты ей врал, не значит, что и я тоже.

Под взглядом миссис Осман она снова села на место.

– Благодарю, – сказал коронер. – Если вы не будете соблюдать протокол, доктор Мотт, вам придется покинуть зал суда. И позвольте мне напомнить вам, миссис Осман и мистер Соубридж, что это дознание категории Джемисона[45], призванное установить единственно то, каким образом погибший расстался с жизнью. Это не дознание по статье номер 2, и нам не нужно выяснять все сопутствующие обстоятельства. Не забывайте, что это не уголовный суд, как бы вам обоим ни хотелось блеснуть красноречием с кафедры. Это ясно?

Мистер Торнтон подождал, пока оба они, миссис Осман и мистер Соубридж, почтительно кивнули.

– В таком случае объявляю пятнадцатиминутный перерыв, после которого, мистер Каусон, я надеюсь, мы услышим от вас о событиях следующего дня и, собственно, о несчастном случае.

Происшествие, на которое намекала Руфь Мотт, до сих пор вызывало у Шона мучительные воспоминания. 14-летняя Рози, приехав домой на каникулы, услышала, как мать распекала его за измену. Гейл узнала о Мартине и потребовала, чтобы Шон сделал выбор, с кем он хочет остаться. На тот момент Шон еще не был готов к какому-то решительному шагу, но жена приперла его к стенке, не дав собраться с мыслями, так что он просто соврал ей. Он поклялся, что ничего такого не было, что это все сплетни, и пусть он в прошлом валял дурака со всякими девчонками, но в данном случае у нее просто паранойя.

Гейл очень хотелось поверить ему, и она пошла на примирение. Она успокоила Рози, спустившуюся к ним в слезах и беспомощно стоявшую между ними, и сказала, что ошиблась насчет папы. Рози расплакалась от облегчения, и два или три дня Шон вел себя как примерный семьянин, демонстрируя жене и дочери пылкую любовь. А затем Рози услышала, как он говорил по телефону совсем другим тоном с Мартиной, которая постоянно названивала ему.

Рози слышала, как он извинялся и оправдывался перед любовницей. Запомнив время очередного звонка, она улучила момент и подсмотрела номер в телефоне отца. Кто-то из ее знакомых отследил местоположение абонента, звонившего из городского офиса, после чего, и это Шон узнал позднее, Рози, вместо того чтобы встретиться с друзьями в Лондоне, как она сказала родителям, направилась в офис к Мартине, прикинувшись курьером, и доставила ей конверт. Она сказала, что должна услышать ответ, и смотрела, как Мартина вынимает из конверта свадебные фотографии Шона и Гейл, семейные фотографии Шона с Гейл и Рози, сделанные на прошлых каникулах, и Шона с Рози и котом Гарольдом у телевизора.

– Оставь мою семью в покое! – выкрикнула Рози ей в лицо.

Затем она быстро засунула фотографии в конверт и убежала, прежде чем ее успели схватить охранники. В растрепанных чувствах она отправилась к Руфи Мотт. Руфь поддержала ее храбрый поступок, дала выплакаться и оставила у себя на два дня. Это стало началом конца для Шона и Гейл, и, поскольку он не мог винить свою дочь в собственной лжи, он стал винить Руфь Мотт. Как винила ее и Гейл в течение еще нескольких лет, до тех пор, пока стало невозможно закрывать глаза на неверность Шона.

Это мой помощник, О-тах, открыл мне, что Пири без меня собирался проделать последние мили к полюсу. Они с Э-тиг-вахом заметили досаду командира Пири, когда в нескольких милях от его лагеря наблюдения показали лейтенанту, что он не заметил, как перешел полюс, которого мы достигли прошлым вечером. Сам наш лагерь располагался буквально «на вершине Земли». В наказание за мое преступление, состоявшее в том, что я присутствовал при открытии полюса, командир Пири больше никогда не разговаривал со мной.

После двадцати двух лет близкой дружбы он не сказал мне ни единого слова на прощание, когда мы расстались в Нью-Йорке. А ведь в Форт-Конгере, почти за десять лет до того, мы несли Пири с отмороженными ногами почти 200 миль, перемещаясь днем и охотясь ночью, чтобы никто из нас не умер от голода!

Негритянский исследователь на Северном полюсе: автобиография Мэтью Хенсона (1912 г.).

Мэтью Хенсон

24

На скамейке у стены прибавилось журналистов. Шлёп-Шлёп была вынуждена подвинуться ближе к краю, уступая место репортерам, которые проверяли почту и отправляли тексты до последнего момента, пока не началось заседание. Шон заметил, что у всех журналистов имелись ксерокопии подробной карты Мидгардфьорда с вкладкой карты Шпицбергена меньшего масштаба. Такие же ксерокопии были у сидящих на первых двух рядах адвокатов и родственников. Шону тоже дали карты, они лежали на стойке. По просьбе мистера Торнтона он продолжил свой рассказ о трагическом путешествии.

– Из «Полярной мечты» после завтрака нас забрал Дэнни Лонг, и мы полетели на «Мидгард». Настроение у всех было приподнятое, бодрое. Вилла смотрелась великолепно, и наблюдать оттуда за солнечным затмением было просто потрясающе…

Дэнни Лонг рассыпался в извинениях. Шон заверил его: всегда лучше знать, что должны нам, а не мы, и это был первый раз, когда офис губернатора обратился к ним за помощью и наверняка остался доволен результатом. Дэнни Лонг подтвердил, что они могли гордиться работой персонала виллы. Их 12-местный «Дофин» налетал почти 500 километров, доставляя злополучных английских туристов, перебравших на вечеринке, с места происшествия в Лонгйирбюэн. Лонг заверил Шона, что никто, кроме него, не садился за штурвал и не мог узнать о дополнительных функциях вертолета. Он добавил, что все сотрудники были рады возможности проявить себя.

Забравшись в вертолет, все надели наушники и пристегнули ремни безопасности. Кингсмит занял переднее сиденье рядом с Дэнни Лонгом, несмотря на недовольство Рэдианс. Она также была обучена управлять вертолетом, но все, включая Тома, моментально отказались от ее предложения показать им свои навыки.

Находясь в воздухе, почти никто не разговаривал. Том, погруженный в свои мысли, смотрел на бледно-голубые горы. Из Лонгйирбюэна они полетели на северо-восток через Ис-фьорд, отклонившись вправо над российским поселением «Пирамида», чтобы Шон с Кингсмитом могли увидеть новые постройки. Темпы и масштабы работ впечатляли. Или, как сказала бы миссис Ларссен, вселяли беспокойство.

Они продолжали следовать на север над большим ледником Миттаг-Леттербрин, а затем над его дельтой и стальными водами Вийдерфьорда. Мартина и Рэдианс фотографировали неровные и слоистые силуэты гор, разноцветные плавно изгибающиеся напластования, напоминавшие доисторический мраморный торт.

– Это единственное место на Земле, где можно на наглядных примерах изучать геохронологию, – проговорил Том по бортовой связи. – Каждый из слоев соответствует примерно двум тысячам миллионов лет.

– Замечательная цифра, – произнес Кингсмит. – Продолжай.

Шон расслабился, слушая, как Том, теперь с одобрения старшего, дав волю своей страсти к геологии, рассказывал им обо всем, что было видно из вертолета: о кластах и тиллитах, гляциофлювиальных моренах, залежах растительных окаменелостей и ископаемых динозавров, сквозь которые панцирные рыбы плыли через вечность, пересекая девонский, силурийский, ордовикский, кембрийский периоды…

– Его нужно записывать, чтобы потом включать при каждом перелете, – воскликнул Кингсмит, когда Дэнни Лонг сделал крен, чтобы показать им мерцающую зеленым ленту скал, на которую указал Том. – Это как поэзия – непонятно, но звучит чарующе. – Он обернулся, чтобы видеть Тома. – Вы с доктором Мотт могли бы читать лекции дуэтом: она про китов, ты про скалы…

– Вроде развлекательной программы на два акта? Джо, если это все, зачем я был вам нужен…

– Конечно, не все, – мгновенно вступил Шон. – Он хотел сказать, ты бесподобен.

– Именно так. И я высоко ценю твои познания.

Том ничего не ответил, а Рэдианс положила руку ему на предплечье.

– Том, – призналась она, – я могла бы слушать твой рассказ про пласты бесконечно.

– У тебя блестящий английский, Рэдианс, – похвалив ее, сказал он. – Где ты училась?

– В Реден-скул[46], – ответила она. – Когда туда еще ходили английские девочки.

Шон увидел знакомые жерла вулканов по краю ледниковой шапки, где ледник опускался к морю. Он испытал восхитительное чувство узнавания, когда под ними раскинулись знакомые ландшафты, ведь он был прирожденным исследователем. Затем вертолет пророкотал над серединой Вийдерфьорда, вошел по центру между высокими краями Мидгардфьорда и вскоре опустился, точно шумное механическое насекомое, на галечный пляж.

Когда шум лопастей стих, Шон услышал восторженные возгласы своих спутников при виде серебристых деревянных стен старой китобойной базы, поражавшей гармонией всех своих элементов. Стены из зачерненного дерева совсем не походили на обычный сруб, а основание было сложено из крупных гранитных булыжников.

Вся постройка была изрезана угловатыми линиями, являя некий эстетический парадокс для Шпицбергена, где колоссальные геологические процессы образовали кубистические узоры на массивной скале, а недостаток рукотворных сооружений – зданий, знаков, дорог – обескураживал. Вилла «Мидгард» казалась восстановленной старой китобойной базой, стоявшей на берегу, буквально врастая в гору и почти сливаясь с ней.

– Боже правый! – воскликнул Том. – Просто блестящая работа!

Когда Дэнни получил сигнал службы безопасности об отсутствии поблизости медведей, они побежали через пляж к крыльцу, где их ждала жена Терри Бьернсена, Энн.

– Добро пожаловать на виллу «Мидгард», даже если вы ее владельцы, – сказала она с мягким южноафриканским акцентом. – Затмение начнется через полчаса, так что чувствуйте себя как дома, мы о вас позаботимся.

Вилла «Мидгард» соответствовала самым смелым ожиданиям Шона. В приемной пахло свежим кофе и сдобой с корицей, пол с подогревом был выложен каменными плитами, по ним были разбросаны неровные коврики из тюленьих шкур. Помещения были отделаны камнем и деревом из той же серебристой древесины, что и внешние стены, – особым образом обработанного сплавного леса из русской тайги, сплавленного (а точнее, доставленного на кораблях) через Карское и Баренцево моря. На второй этаж, к жилым комнатам, вела широкая изогнутая лестница, и все эти комнаты были совершенно одинаковыми – дипломатический этикет.

Стены украшали серебристые дагеротипы предков семейства Педерсен, героев полярных исследований и фотографии китобойной базы, а поблизости стоял серебряный самовар и стаканы в подстаканниках на хохломском подносе. Зона отдыха в мезонине была отделана гладким камнем с окаменелостями, а в главный салон вели широкие удобные ступени. В центре салона располагался огромный камин, выложенный крупными камнями, вызывавший мысли о языческом величии, а треугольное окно во всю стену, смотревшее на фьорд, напоминало портал нордической часовни. Вода сегодня отливала ртутью, но Шону она виделась золотой.

Энн Бьернсен принесла коктейли из морошки, укропную водку и в хрустальных бокалах воду из льда тысячелетних айсбергов. А затем появилось рубиново-красное карпаччо из мяса северного оленя, мягкие перловые вафли с сашими из палтуса и ржаной хлеб со сладким норвежским маслом.

После еды Шон показал гостям гардеробную, где было полно одежды из меха и кожи от саамских и инуитских мастеров. Если они будут наблюдать затмение с террасы, надо одеться теплее. Конечно, у всех имелась своя одежда, но эти меха были так соблазнительны. Сам их вес и, если прикоснуться к ним, ощущение чего-то чувственного и порочного… Даже Том поддался ребяческому азарту примерить на себя романтический образ героя Севера. Кингсмит выбрал парку из меха белого медведя, а Мартина и Рэдианс одновременно потянулись за длинной песцовой шубой с эффектным капюшоном, но Мартина великодушно уступила и, задумчиво изучив куртку из меха росомахи с собольей оторочкой и темную приталенную парку из кожи тюленя с капюшоном, выбрала росомаху. Она с удовольствием отметила внимательный взгляд Тома. Но только она собралась испробовать свои чары на нем, как его позвал Шон, чтобы показать пару старых курток, припрятанных специально для них: видавшие виды анораки из кожи тюленя, сделанные вручную, – точь-в-точь как тот, что носил Джино Уоткинс в Британской арктической воздушной экспедиции…

– …Нет, как Кнуд Расмуссен, – сказал Том, радуясь не меньше Шона. Как Петер Фрейхен, когда они были в Гренландии, а Шон это забыл, да, очень похоже – их восторгу не было предела. Прекрасная росомаха стояла рядом, но мужчинам было не до нее, и она пошла за песцовой шубой, которая двигалась за белым медведем на террасу, где Энн Бьернсен раздавала всем солнечные очки. И там же стояли наготове два телескопа. Том с Шоном появились в старых тюленьих анораках и круглых солнечных очках с кожаными боковинами, обнимая друг друга за плечи, красуясь и посмеиваясь.

– Бороды, – сказал Том. – Вот о чем мы не подумали.

– Заиндевевшие бороды, – согласился Шон.

– Фотошоп решает все. – Рэдианс сняла их телефоном. – И с ледяными ресницами. Вы такие классные, обращайтесь, ребята.

Гостям виллы не пришлось замечать время до начала затмения – их оповестили птицы. В 10.40 они принялись верещать и носиться по V-образной части неба над фьордом, а потом исчезли. По серым склонам гор разлились чернильные тени. Рябь на воде разгладилась, точно листовое железо, и облака застыли. Теперь менялся только цвет неба, причем быстрее любого рассвета или заката: из розового в фиолетовый и в синий – глубокая тень стремительно окутывала горы ночью по мере того, как луна закрывала солнце.

За одним телескопом стоял белый медведь между песцом и росомахой. За другим – два полярника в тюленьих шкурах. Точнее, в телескоп смотрел один Шон, а когда он решил уступить место Тому, то увидел, что друг замер в тени, задумавшись о чем-то.

– Скоро все кончится, – сказал он.

– Да, у меня тоже это чувство. – Том смотрел на него из темноты. – Но что?

– Затмение…

И Шон уступил ему место у телескопа.

– Мы решили не огибать мыс на лодке, – сказал Шон, чувствуя, как покалывает под мышками от напряжения, – а поехать на мотосанях, скидо, к ледяным пещерам на другой стороне ледника. Чтобы сэкономить время, которого у нас было не много.

– Мы нашли топографическую съемку, – сообщил коронер.

И светлый прямоугольник экрана позади Шона зажегся, показывая чертеж маршрута по Мидгардфьорду. Затем возникла фотография со спутника.

– Откуда это у вас?

– Из Гугла, думаю, «Планета Земля», – сказал помощник коронера. – Там весь мир как на ладони.

Шон уставился на экран, глядя на пляж и серые прямоугольники сооружений китобойной базы. Впрочем, большая ее часть, как и было задумано, сливалась с очертаниями гор и ледниковых отложений. Он с трудом сдержался, чтобы не высказаться насчет ее архитектурного совершенства.

Множество взглядов устремилось в его сторону, точно волны прилива. А его безупречный слух еще больше обострился. Пощелкивание компьютерных клавиш. Шелест одежды. Кто-то жевал мятные пастилки – Шон чувствовал запах.

– Мистер Каусон, – чуть подался вперед коронер, – продолжайте, пожалуйста.

– Вы не могли бы попросить прессу не печатать, пока я говорю? Это очень отвлекает.

– Представители прессы, – обратился к журналистам коронер, – пожалуйста, по мере возможности примите во внимание замечание свидетеля. Пожалуйста, мистер Каусон, продолжайте.

– После затмения мы направились в ледяную пещеру на скидо. Это на другой стороне горного хребта. Вам это должно быть видно на экране. Там все проверили за день до того и признали пещеру безопасной. Люди заходили туда каждый сезон.

– Однако теперь, я полагаю, это уже невозможно, не так ли? – спросил коронер. – Поскольку территория вашего владения доходит до водной границы, вы блокируете доступ по своему усмотрению.

– Это место удалено от цивилизации, и оно всегда было частной собственностью, – напомнил Шон. – Но семья Педерсен, можно сказать, не занималась им, так что раньше не следили за соблюдением границ. Двое моих опытных доверенных помощников побывали в пещере за день до того и прошли весь путь до пещеры, известной как Большой Зал. – Он подождал, пока журналисты закончат печатать. – И эти люди, при всем их опыте, посчитали пещеру безопасной.

Повисла тишина, и хотя Шон понимал, что уже сообщал об этом, он помнил совет Соубриджа: Основа ваших показаний – благонадежность, личная ответственность каждой стороны и ваша непричастность.

– Так что мы проверили ее за день до того. У нас было достаточно осветительных приборов, и мы учли метеосводку. Мы разместили у входа в пещеру охрану от медведей и припарковали снегоходы. Мы находились в полукилометре от виллы и планировали провести там не более получаса. Мы были осторожны до предела. Никто, – Шон оглядел зал суда: журналистов, Анджелу Хардинг, Руфь Мотт, Урсулу Осман, встретив ее тяжелый взгляд, – никто не мог предвидеть обрушения.

Сразу после затмения Том куда-то пропал. Его не было ни в жилых комнатах, ни в общем помещении. И вдруг Шон увидел, как он шагает по пляжу, с ружьем за спиной – видимо, он достал его из оружейного сейфа, взяв ключ у Терри Бьернсена. Том мог бы спросить Шона, но вел себя так, будто был здесь полноправным хозяином. И вот теперь Шон с Кингсмитом смотрели из треугольного окна, как он направлялся к лодочной станции.

Шон спешно спустился на пляж и позвал Дэнни Лонга, сидевшего в «Дофине» с чашкой кофе, осматривая окрестности на предмет медведей, а сам направился к Тому.

– Эй! – Он прошел за ним под навес лодочного ангара. – Ты мог бы сказать мне, и я бы тебе все показал.

– К чему лишнее беспокойство? – Том возник между двумя рядами «Зодиаков», и он не улыбался. – Порядочно лодок. Сколько человек мы планируем здесь разместить?

– По ситуации. – Шон мысленно обругал себя за то, что не обдумал заранее, как вести подобный разговор. – У нас достаточно места. И мы размещаем поисково-спасательную службу, которая только что подтвердила свою дееспособность.

– Точно. Поисково-спасательная служба губернатора. – Том оглядел ангар. – А где служащие?

Не дожидаясь ответа, он поднялся на три ступеньки и открыл ближайшую дверь.

– Это общежитие, – произнес Шон настолько спокойно, насколько мог.

Он видел, как Том осматривает помещение – изолированное, вентилируемое помещение с нагромождением коек. Том взобрался на лестницу позади одной койки, и ему открылся вид на фьорд. Он оглянулся на Шона:

– Смотровое окно. Где все эти люди сейчас?

– В увольнительной, со вчерашнего дня.

Шон прошел за ним к выходу.

– Я думал, – сказал Том, – что гости будут приезжать со своими людьми. Так сказано в предложении.

– Мы пробуем новый подход, я потом тебе расскажу о нем, или мы пропустим свет…

– А это что?

Том направил луч своего мощного фонарика на дверь в скале с кодовым замком.

– Это кладовая, – сказал Кингсмит, возникший в дверном проеме.

– Кладовая?

Шон подошел к двери и набрал код.

– Я хочу рассказать ему.

Кингсмит пожал плечами. Шон открыл большую стальную дверь, и сразу зажегся свет в небольшой пещере. Том осмотрел оружейный арсенал.

– Это какие же медведи здесь должны водиться? Мы ожидаем нападения троллей или неведомых монстров из глубин океана? – Он взял плечевую кобуру. – Это ведь для гранатомета. Здесь целый склад оружия для партизанской войны.

Он достал свой телефон, собираясь сделать фото, но Шон опустил его руку.

– Не надо, Том. Я тебе все объясню.

Том смахнул его руку. Перед ним стоял Кингсмит.

– Чем именно вы здесь занимаетесь?

Они были равного роста; Том был моложе, но Кингсмит массивнее. Их взгляды встретились на несколько секунд. И Кингсмит улыбнулся.

– Какой серьезный! Том, я ведь финансирую твою природоохранную кампанию, я инвестирую в Арктику и помогаю молодцу Шону получить его бойскаутский значок за отзывчивость. Что волнует меня прямо сейчас, так возможность увидеть Большой Зал, и я не хочу ее упустить. – Он развернулся и направился к выходу. – И мальчики, не оставляйте меня одного с Рэдианс – я не уверен, что смогу долго разыгрывать доброго папочку.

Кингсмит вышел обратно на пляж, и они услышали, как он перекинулся парой ничего не значащих фраз с Дэнни Лонгом. Шон с Томом стояли молча, слыша, как звук шагов Кингсмита удаляется в направлении виллы. Шон закрыл дверь в оружейную, щелкнули замки.

– Четыре быстроходные надувные лодки, – сказал Том тихо. – Бронежилеты и амуниция для гранатомета. Весьма внушительный набор для базы отдыха. Давай, рассказывай. Потому что я подписался под этим.

– Том, пожалуйста, поверь мне. Меня попросили об этом.

– Он?

– Филип Стоув. Ну, знаешь, наш минобороны.

– Стоув? Этот подлюга? Ты же знаешь, у него руки по локоть в крови – он продает британское оружие кому угодно, да он клал с прибором на права человека, и ты говоришь мне, что работаешь на него и я в этом тоже участвую?

– Шон! – позвала его Мартина. – Дэнни говорит, надо уже идти, иначе будет поздно. Вы, ребята, готовы?

– Уже идем. – Шон обернулся к Тому. – Если говорить коротко, кроме всего прочего, о чем тебе известно, – мы также защищаем обтекатели РЛС для Норвегии. Теперь, когда НАТО тут больше не присутствует, они действительно боятся. Подумай, Том, что произойдет, если какой-нибудь злоумышленник вырубит запущенные в мирных целях спутники, управляемые из Шпицбергена…

– Очнись! Ты защищаешь вооружение для Филипа-мать-его-Стоува и его шайки. Патриотизм тут ни при чем, все дело в деньгах…

– И ты теперь так вознес свою неподкупную задницу, что не видишь, что «Мидгард» помогает сохранять стабильность во всем регионе?

– Я вижу только то, что ты используешь «Мидгард» в своих интересах. Как и меня.

Шон не смог выдержать его взгляда.

– Хочу тебе все объяснить, чтобы ты понял. Я уверен, уверен, Том, что ты не будешь против, когда поймешь. Все, чего ты хочешь здесь достичь, – по-прежнему возможно. Все, что я сказал про бизнес и ретриты, – по-прежнему правда. Обеспечивать личную безопасность не преступление: ведь ты-то уж знаешь, как это делается. Как действуют НГО. Добро должно быть с кулаками.

– А как насчет такой мелочи, как Шпицбергенское соглашение? Которое однозначно запрещает использовать эту землю в военных целях.

– Все его игнорируют! Оно устарело!

– Как и наше соглашение. Оно расторгнуто. Я тебя выведу на чистую воду.

Не дав Тому выйти, Шон, взбешенный и напуганный, схватил его за руку и втянул обратно. Они буравили друг друга взглядом в темноте хранилища. Шон убрал руку. Они услышали звук мотосаней, и Рэдианс стала игриво звать их.

– Пожалуйста, – сказал Шон. – Пожалуйста, давай просто пойдем в эту пещеру. А потом я расскажу тебе обо всем, о чем ты попросишь.

– Мне не нужны твои рассказы. Мне нужна правда.

И Том пошел к выходу.

– Я обещаю, – сказал Шон ему в спину и направился за ним.

– Мне нужно отлить! – выкрикнул Том, устремляясь к вилле. – Подождите меня.

Тем вечером мы узнали плохую новость: Иов мертв, разорван на куски другими собаками. Его нашли на приличном расстоянии от корабля, Старый Сагген лежал рядом и присматривал за трупом, не подпуская других собак. Эти собаки сущие черти; ни дня не проходит без драки. В светлое время кто-нибудь из нас приглядывает за ними, готовый разнять, но по ночам редко бывает, чтобы они не покусали кого-нибудь из сородичей. Бедный Баррабас напуган до одури. Он теперь сидит на борту и не смеет сойти на лед, поскольку знает, что другие монстры порвут его. У этих шавок нет ни малейшего благородства. Когда начинается драка, вся стая набрасывается точно дикие звери на слабую собаку. Но разве это не закон природы – быть на стороне сильных, а не слабых? Не пытаемся ли мы, люди, перевернуть природу с ног на голову, защищая всеми силами слабых?

Среда, 11 октября 1893 года

Крайний Север: Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг. (1897 г.).

Фритьоф Нансен

25

Пять мотосаней ехали вверх по склону ледника, глубокий снег приглушал рев их моторов. Впереди, на одном уровне с Терри Бьернсеном, показывавшим путь, был Том, за ними шел Шон с Мартиной на заднем сиденье и почти вплотную к ним Рэдианс с Кингсмитом сзади. Дэнни Лонг замыкал группу. Следы мотосаней отсвечивали бледно-розовым, а небо над острыми фиолетовыми пиками переливалось всеми оттенками красного. Никогда еще Шон не видел Шпицберген таким прекрасным, но все его мысли были захвачены разногласием с Томом.

Он направлял свои мотосани по его следам. Сейчас было не время терять самообладание – он должен сконцентрироваться на благородной миссии виллы «Мидгард»: создать условия для диалога между бизнесменами и экологами. И надо же – они двое фактически втянулись в конфликт. Смех, да и только, Том, несомненно, тоже это поймет. А решение крылось в том, чтобы продолжать говорить об этом, спорить, если нужно, но всегда иметь в виду общую цель. Шон воспрянул духом. Если только Том не станет рубить сплеча, они непременно найдут выход. Главное – не оставлять Тома один на один с Кингсмитом, это будет катастрофой. Он знал, что сам сможет спорить с Томом, стоя на фундаменте их давней дружбы, но Том и Кингсмит были как масло и вода.

Они достигли первой седловины на горном кряже, между двумя языками мидгардского ледника, и пересекли этот рубеж, оставив виллу за перевалом. Они стали спускаться вниз по другой стороне, где снег отсвечивал бледно-голубым, и Терри Бьернсен повел их кружным путем по темнеющей дорожке, легко спускаясь под уклон. Два флажка флуоресцентного оранжевого цвета полоскались на ветру у входа в ледяную пещеру.

Они поставили мотосани в ряд, развернув их в обратную сторону. Флажки крепились на гибких пластиковых стойках, воткнутых глубоко в снег, откуда выходил оранжевый нейлоновый трос. Один его конец был прикреплен к середине стойки, а другой – к краю пещеры, что стало видно, когда Терри Бьернсен сбил ногой снег, открыв исцарапанный белый пластиковый щит. Шон видел, что Том избегает его взгляда, но сейчас это было лучше, чем открытый конфликт. Они все еще были вместе.

Рэдианс, как заправская путешественница, деловито проверила свое обмундирование, подтянула ремни и принялась подшучивать над Кингсмитом. Тот снисходительно улыбался ей и закатывал глаза, глядя на Шона. Мартина попросила его помочь ей. Когда их лица сблизились, она тихо спросила:

– Что происходит?

– Ничего страшного.

Она кивнула, глядя на Тома, неподвижно стоявшего спиной к остальным точно статуя. Шон ужасно боялся, что в любую секунду он может обернуться и заложить его перед всеми. Но Том продолжал стоять, глядя в сторону виллы «Мидгард». Затем Дэнни Лонг, уже забравшийся на смотровую площадку, передал по рации первый сигнал: «Все чисто», – и Шон отогнал назойливую мысль о предстоящем разговоре с Томом. Он смотрел, как Терри Бьернсен занимает свою условленную позицию по другую сторону от Дэнни. Пещера была удачно расположена для обзора окрестностей: эта сторона ледника сужалась между скалами, так что приближающегося медведя можно заметить сразу. У смотровых имелись мощные фонари и оружие, а также иридиевые сотовые телефоны. У Шона их было два, и он собирался дать один Тому. Но теперь передумал.

Путь до Большого Зала и обратно должен был занять минут пятнадцать; в крайнем случае полчаса. За пластиковым щитом открывался вход в пещеру – ровный округлый лаз в толще льда около метра в диаметре. Несколькими сантиметрами ниже начиналась деревянная лестница, надежно закрепленная во льду крупными блестящими металлическими скобами и винтами. Лестница спускалась на три метра до первой площадки, где слабый дневной свет выхватывал из темноты пространство, называемое прихожей. Из промерзлой земли торчали черные пластиковые решетки, облегчая продвижение, а вдоль стены, уходившей во тьму, тянулся новый трос, продетый сквозь стальные кольца.

Шон вскарабкался до середины лестницы и позвонил Терри Бьернсену – сказать, что все в порядке. Из телефона прозвучал его отрывистый смех: надо думать, елы-палы, не зря же они надрывались. После этого все включили головные фонари, и Шон направился в глубь пещеры, а за ним Том, Рэдианс, Мартина и Кингсмит, замыкавший цепочку.

Звук подо льдом был другим. Когда Шон обращался к остальным, чтобы узнать, все ли хотят идти дальше, он говорил громче обычного, так как его голос поглощался ледяными массами. И все дружно отвечали «да», даже Том, шедший сразу за ним. За Томом двигалась Рэдианс, за ней Мартина, последним по-прежнему шел Кингсмит. Они следовали за Шоном, все больше удаляясь от прихожей, вдоль по ледяному коридору, и свет их фонарей скользил и скакал по белым неровным стенам.

Шон подбадривал остальных, спускаясь по ступеням, вырубленным во льду киркой, и с облегчением увидел, что к Тому вернулась его обычная живость и он помогает благодарной Мартине. Рэдианс прекрасно справлялась сама и поддерживала Кингсмита. Они подождали его, пройдя через малую площадку и выбравшись в широкий туннель, где даже Том смог стоять в полный рост посередине.

– Все в сборе, – сказал Том довольно сухо.

– Спасибо.

Шон был благодарен ему за участие. Он старался не слишком радоваться тому, что они снова занимались любимым делом вместе, пусть даже между ними было разногласие. Том несомненно не жалел, что не сидел сейчас один на вилле, предаваясь мрачным мыслям.

Они пошли дальше.

Трос все так же тянулся вдоль стены, пол был тщательно выровнен, и черные ребристые плитки были уложены везде, где имелись ухабы или осклизлости. Продолжая спуск, они периодически останавливались полюбоваться переливами льда – от белого до сказочного нежно-голубого. В одном месте стену пересекала наискось прожилка зеленовато-золотой породы, уходя под лед, а через несколько метров, после очередных ступеней, вырубленных во льду, туннель привел их в сводчатую комнату с естественной амбразурой в одной из ледяных стен.

Они столпились перед ней, осматривая. Лучи фонарей высвечивали глубокую узкую камеру, полную ледяных сталагмитов и сталактитов, протянувшихся вверх и вниз навстречу друг другу, и некоторые из них слились в элегантные ледяные колонны. Пар от дыхания клубился в воздухе, поднимаясь к этой каверне и развеиваясь между замерзшими формами.

– Откуда идет этот воздух? – спросил Том тихо, придвинувшись ближе к Шону.

Они смотрели, как бледный пар, поднимаясь из их легких, кружится вокруг сталагмитов и исчезает.

– Вентиляция от шлюза, – ответил Шон не задумываясь.

Он смотрел, как пять галогенных лучей от их головных фонарей двигают тени и вызывают вспышки и мерцание во льду, словно само их наблюдение наделяло его жизнью. Рэдианс стала возмущаться, что ее микрокамера, предназначенная для полярных условий, не работала.

– Такая дорогая, – сказала она, – и полное барахло.

– Слишком холодно для батареи, – заметил Том. – Но тебе не нужна камера. У тебя есть глаза. Здесь просто восхитительно.

Шон, стоявший позади Тома, улыбнулся, услышав восторг в его голосе. Все будет хорошо.

– Все в порядке, команда?

Шон не решился взглянуть Тому в лицо, но задержал свой фонарь на Мартине, улыбнувшейся ему, на Рэдианс, поднявшей большой палец, и на Кингсмите, смотревшем вверх. Он взглянул на Шона и кивнул.

– Том, – спросил Шон, – пойдешь первым?

– Конечно.

Объяснения не требовалось – Том понимал тревогу Шона за остальных, так что смело сделал несколько шагов во тьму и остановился в ожидании.

– За меня не волнуйся, – сказал Кингсмит. – Я в полном порядке.

Шон занял второе место и с радостью почувствовал, как Мартина сжала его плечо. Они продолжили путь, освещаемый фонарем Тома. Туннель опускался все ниже, постоянно меняясь: то расширяясь в верхней части, то сужаясь. Иногда им приходилось огибать выступ на уровне талии, держась за лед руками в варежках и чувствуя, как они скользят, ведь лед подтаивал.

Они вышли в более широкую часть, и Шон снова испытующе посмотрел на спутников. Они все улыбались, но он уловил, что их дыхание участилось.

– Все по-прежнему нормально?

Трое кивнули, а Том с чувством произнес, что лед хорош, затем сказал:

– Я различаю высокую арку впереди, это должен быть Большой Зал. Там узкий проход, потом пара внушительных ступеней вниз – и вот он, зал.

Шон услышал азарт в его голосе.

– Мы идем!

– Нет, я пас, – донесся голос Кингсмита из туннеля. – Увидимся, ребята, наверху.

– Том, подожди! – крикнул Шон. – Джо нехорошо.

– Я в порядке, – отозвался Кингсмит раздраженно.

Но Рэдианс и Мартина уже осматривали его, и, на взгляд Шона, он был не в порядке. Он оперся о ледяную стену и улыбался, но улыбка больше походила на гримасу. Он прикрыл лицо, защищаясь от луча Шона, развернулся и пошел обратно.

– Ты тут позаботься обо всех, а я буду ждать наверху.

– Эй, старичок! – воскликнула Рэдианс. – Я тебе нужна. Признай это.

Кингсмит бессильно рассмеялся:

– Рэдианс, ты меня убиваешь.

– О чем ты говоришь? Я тебя спасаю! Я делаю твою жизнь такой яркой! – Она ухмыльнулась Шону и Мартине, сверкнув в темноте белыми зубами. – Мартин, идем. Я тебя тоже спасу. Бесплатно.

Мартина не ответила ей, но Шон видел, что она напряжена.

– Иди, – сказал он ей. – Мы с Томом только глянем и вернемся.

– Или мы можем отвести их обратно, – предложил Том, подходя к нему.

– Мы сами справимся! – Рэдианс подмигнула им. – Теперь я тут главная.

Мартина закатила глаза, посмотрев на Шона.

– Только недолго.

– Десять минут, – пообещал Шон.

– Пятнадцать, – уточнил Том. – Я реалист.

– Я главная! – воскликнула Рэдианс. – Разрешаю пятнадцать.

И она принялась подгонять Мартину и Кингсмита наверх по туннелю. Шон ухмыльнулся при мысли о том, что услышит потом от Мартины.

– Могли бы глянуть хоть одним глазком, – сказал Том. – Мы проделали такой путь.

– Это так. – Шон взглянул на него, и на этот раз их глаза встретились на секунду.

Они двинулись по туннелю вместе в направлении ледяной пещеры, известной как Большой Зал.

– Мы вошли внутрь, – сказал Шон суду. – У него возникло чувство, словно лед опять забирает у него дыхание, он бы не удивился, увидев облачко пара. – Том двигался первым. – Его дыхание сделалось частым и поверхностным, когда он воспоминал об этом.

Они были в таком возбуждении, что не могли говорить, но то и дело поворачивались друг к другу, словно желая удостовериться: они действительно видят это чудо. Они были в обширном помещении, напоминавшем бальный зал какого-нибудь ледяного великана. Сначала они осматривали зал каждый по отдельности, но потом, повинуясь общему порыву, поставили свои фонари рядом, будто пару глаз.

Различные формы оживали и сияли под их единым взглядом. Зачарованные, то и дело улыбаясь, они медленно сделали несколько шагов вперед, показывая друг другу голубые ребра и наслоения льда в вышине, как на сводах собора, устроенного во чреве кита. Они увидели массивную плиту, покоившуюся на ледяных глыбах поменьше, словно шаманский стол. Под ним различались плавные формы, напоминавшие огромных спящих собак. Повсюду свисали сталактиты, словно роскошные люстры, и прочие образования, закрученные в канаты с ледяными кисточками.

Шон видел горгулий и очертания людей и животных, а затем один световой глаз отделился от второго и взглянул на него.

– Давай рассказывай, – потребовал Том, – пока нет злого дяди.

Шону потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, о чем он говорит. Том имел в виду Кингсмита и весь сыр-бор там, наверху. Том нарушил волшебство, и теперь они стояли в большом зале, светя фонарями друг другу в лицо.

– Отлично, – кивнул Шон. – Ты все же должен понять, что никто не делает ничего плохого. – Эти слова прозвучали неубедительно даже для него самого. – Мы просто защищаем место, которое оба любим.

– При помощи наемников?

– Том, я говорил тебе – это охрана для гостей.

– Ты позволил Кингсмиту устроить это, да? Ну, колись.

– Да, я доверил это ему, но, Том, если правительство твоей страны просит тебя что-то сделать…

– Ты себя обманываешь. – Дыхание Тома участилось.

– Знаешь что, Том, – дыхание Шона тоже усилилось, они были словно драконы, дышащие друг на друга, – есть много способов защитить Арктику, но ты думаешь, что твой вариант единственно правильный. Ты хочешь просто взять и выбросить новый жизненно важный торговый путь, и ты действительно думаешь, что мир поставит лед и китов…

– …и климатические изменения на первое место? Да! Я надеюсь…

Том внезапно смолк. Он обернулся, и луч его фонаря скользнул по сине-белым ледяным стенам, а затем метнулся обратно к одному месту, где синий лед мерцал особенно отчетливо.

– Черт. Смотри…

Фонарь Шона тоже нашел это место. Тонкий ручеек воды сбегал из-под свода, следуя неровностям наклонной стены, вниз по расщелине, через трещину, уходившую за границу световых кругов, как они оба увидели…

Они забыли о споре, услышав хруст. Через секунду снова стало тихо. Затем возник другой звук – пронзительный визг сдавливаемого льда.

Шон взялся за край конторки. Глаза всех собравшихся в зале были устремлены на него, и он ощущал их взгляды, точно муравьев на коже, и хотел стряхнуть. Ковровые плитки источали вонь, и кто-то явно переусердствовал с лаком для волос. Шон был на грани. Ему хотелось запустить пальцы под пиджак и рубашку и засунуть ладонь в теплую влажную подмышечную впадину – его пальцы горели, как тогда, в больнице. Он опустил их в стакан с водой на стойке и услышал щелканье компьютерных клавиш, несомненно, документирующих этот странный жест. Соубридж, явно встревоженный, смотрел на него.

– Ваша честь, – произнес он, – я думаю, в интересах моего клиента необходимо сделать перерыв.

– Вам нужен перерыв, мистер Каусон?

Шон услышал металлический скрип открываемых жалюзи. И уловил порыв ветра, влетевшего в комнату и коснувшегося его лица.

– Нет, я продолжу. – Его голос прозвучал так глухо, словно он все еще был подо льдом. – Я почувствовал сильный толчок под ногами – нас подбросило, когда лед пришел в движение, и я упал на бок. Ухватиться было не за что, и я услышал грохочущий звук и сразу понял, что пещера рушится. – Он снова оперся руками о конторку. – Я пытался упереться во что-нибудь ногами, надеясь встать, я все еще оставался на боку, но не мог найти никакой опоры, все было таким скользким, а мой фонарь отлетел куда-то, так что я ничего не видел. Затем грохот прекратился.

Шон закрыл глаза. Зал суда замер, никто больше не стучал по клавишам, никто не шевелился. Шон слышал свое дыхание, громкое и поверхностное, и не знал, где он – за кафедрой или подо льдом.

– Я стал звать Тома. Я стал звать его и услышал, что его голос доносится откуда-то снизу. Он был жив, но провалился. Я крикнул ему, чтобы он держался. Я уперся во что-то ногой, дотянулся до фонаря и увидел лежащие повсюду глыбы льда. Я снова позвал Тома, и когда он ответил, то я увидел яму, из которой шел его голос.

Рыдания Анджелы и Руби Хардинг на секунду вернули Шона в зал суда. И он стал говорить, обращаясь теперь к ним:

– Я сказал ему держаться. Сказал, что другие должны уже выбраться и что они поднимут тревогу. Я повторял: «Я тебя не оставлю, только держись, Том, держись».

Шон распластался на льду, чувствуя животом ледяную пластину, он елозил ногами, пытаясь упереться во что-то. Одной рукой он дотянулся до фонаря и закрепил его на голове, потом направил свет вниз, в черную пропасть.

– Том! – Он подождал. – ТОМ!

Ответа не было. Все, что он слышал, – это бешеный стук собственного сердца. Он остался совершенно один подо льдом, глубоко под землей. Тома больше не было.

На миг перед Шоном вновь разверзлась тьма. Затем он снова увидел зал суда. Лица людей, жадно смотревших на него. Услышал шум транспорта за окном.

– Я почти ничего не помню, что произошло дальше.

Он не стал дожидаться, пока коронер разрешит ему сесть на место, и молча сошел с кафедры. Соубридж посмотрел на него крайне озабоченно и похлопал по руке. Никто не произнес ни слова. Коронер откашлялся.

– На сегодня это все. Мистер Каусон, благодарю, но боюсь, что снова попрошу вас подняться на кафедру завтра утром, чтобы задать несколько вопросов.

Шон кивнул и больше не шелохнулся, пока все движение в зале не прекратилось: скрип стульев, обмен напряженными взглядами, ответы на телефонные звонки, которых после заседания было немало. Когда он наконец поднял взгляд, то понял, что Соубридж ждет его у начала ряда.

Движение на кольцевой дороге Кентербери напоминало сцену из фильма – оно казалось чем-то нереальным, словно дерганый эскимос Нанук из черно-белого кино.

– Нам нужно выпить, вот что. – И Соубридж потянул Шона в другую сторону.

Повернув за угол, они пошли по задворкам, где вдоль средневековых стен теснились восточные лавочки и находился старый паб, к которому они и направились.

Они вошли в его тусклую утробу с ковровыми дорожками, пропахшими пивом, и грубой мебелью темного дерева. Кроме них, здесь никого не было, не считая пузатого бармена в спортивной рубашке. Услышав заказ, он смерил их недовольным взглядом и небрежно поставил пинту воды перед Шоном – ничего другого ему не хотелось – и томатный сок перед Соубриджем. Где-то в глубине заведения гудела и жужжала соковыжималка. Взгляд Шона был отсутствующим, как у лунатика.

– Вы замечательно держались.

– Я облажался.

– Чепуха! Если бы вы говорили как по писаному, без сучка без задоринки, это было бы провалом. Вы побывали в аду и сумели выжить.

– Я перед Томом облажался!

Соубридж примирительно поднял руки, как бы показывая, что все понимает. Он открыл пакетик арахиса и какое-то время жевал его в задумчивом молчании, а затем окликнул бармена:

– Как считаете, найдется, чем прикурить совсем маленькую сигарку?

– На улице, – сказал бармен невозмутимо. – Вы из суда?

– Так вы в курсе? – Соубридж чуть подпустил дружелюбия в голос, просто на всякий случай.

– Знаком с семьей. Я знал Тома.

Шон поднял взгляд:

– Вы дружили?

– Играли с ним в крикет в деревне, когда он приезжал.

Шон уставился на него:

– Вы несли гроб.

– Верно. – Бармен взглянул на него. – Я вас тоже помню.

Шон протянул руку:

– Шон Каусон.

– Да, я знаю. – Бармен на миг замялся, прежде чем пожать ему руку. – Джон Бернэм.

– Ужасная трагедия, – сказал Соубридж, поднимаясь.

Но Шон продолжал сидеть.

– Я не сумел спасти его.

– Ничего не могу сказать по этому поводу. Ты неважно выглядишь, приятель.

– Он держится исключительно хорошо, и мы почти на финишной прямой. – Соубридж похлопал Шона по руке и направился к выходу. – Всего наилучшего, – бросил он бармену. – Уверен, мы еще заглянем.

На улице, отойдя на безопасное расстояние, он остановился и сказал:

– Важно, чтобы вы усвоили: сдержанность – это, несомненно, важнейшее качество, присущее героям. А теперь вполне серьезно. Абсолютно никаких in vino veritas[47] ни с кем, прошу вас, включая меня.

– Я и не думал.

– Никто не думает.

Они шли до «Белого медведя» молча. Шон переоделся и, не проверив ни телефон, ни почту, спустился в ресторан, где поел до того, как появился Соубридж. Им обоим хотелось пообедать в одиночку. Потом Шон поднялся к себе в номер, включил телевизор и стал пить водку, пока не отрубился.

Теперь с нами происходит именно то, чем нас так стращали пророки. Лед сжимается и уплотняется вокруг нас с громоподобным грохотом. Он наползает длинными рядами, взгромождаясь достаточно высоко, чтобы достать до оснастки «Фрама»[48]; фактически этот лед стремится стереть «Фрам» в порошок. А мы тем временем сидим в полнейшем спокойствии, даже не вставая, чтобы взглянуть на всю эту свистопляску, а только болтаем и смеемся, как обычно.

Такое ледовое побоище несомненно являет собой умопомрачительное зрелище. Человек ощущает присутствие титанических сил, и неудивительно, что робкие души дрожат в благоговейном страхе, чувствуя: ничто не устоит перед этакой силищей. Ведь, когда лед приходит в движение, кажется, что нет такого места на земле, которое не содрогается. Сначала вы слышите издалека жуткий грохот, словно при землетрясении; затем вы слышите его с разных сторон, всякий раз все ближе и ближе. Тихий лед перекликается с громким; природные великаны пробуждаются для битвы.

Пятница, 13 октября 1893 года.

Крайний Север: Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг. (1897 г.).

Фритьоф Нансен

26

Лето 1988 года

Впервые оказавшись в Гренландии благодаря материальной поддержке Кингсмита, стоя на арктическом льду рядом с Томом Хардингом, Шон хотел кричать от восторга. Он был здесь, он сделал это. Пусть он не видел отливающих зеленью айсбергов в ореоле розоватого света, как на той картине, но мороз, щипавший лицо, мерцание воздуха на солнце, ярко-голубое небо и возбужденная возня ездовых собак при их приближении наполняли его невероятной радостью.

Не важно, что Редмонд был козлом и что все это отдавало духом чванливой забавы – Шон был здесь, и больше ничего не имело значения. Он был в сообществе «Поиск пропавших полярников» и участвовал в гонке на собачьей упряжке по маршруту Западно-Гренландской экспедиции Оксфордского университета 1935 года.

Всего было шесть команд по два человека, без всякой поддержки. Их основная одежда могла быть современной, но внешний вид должен был соответствовать 1935 году. Редмонд уже предвкушал, как его фотографии появятся в журнале Королевского географического общества. Ему доставляло удовольствие снимать, как Шон и Том неловко запрягают свою собачью стаю. Они не могли не заметить, что им дали самых маленьких собак.

– Он как будто хочет, чтобы мы сдохли на этом льду, – пробубнил Шон.

– Да пошел он, – согласился Том, глядя вслед последней удаляющейся упряжке.

Редмонду нравилось унижать их, но он не желал их смерти, поэтому послал им в сопровождающие пару команд, чтобы убедиться, что они доберутся до первого базового лагеря.

За защищавшим их от медведей забором с сигнализацией, с шестьюдесятью гренландскими ездовыми собаками они чувствовали себя вполне уверенно. Двенадцать молодых людей кормили собак, устанавливали палатки, ели консервированное карри из курицы и яблочный пирог со сладким кремом, а потом ложились спать. У каждой команды на всякий случай имелась винтовка.

Шон пребывал в таком возбуждении, что и думать не хотел об отдыхе, но Том настоял, чтобы они попытались поспать. Они лежали в своей оранжевой палатке и тихо разговаривали.

– Спасибо тебе, – сказал Том после долгой паузы, когда Шон уже решил, что он заснул.

– За что?

– Что поехал со мной. Вместе со всеми.

Шон лежал молча какое-то время, переваривая услышанное.

– Это моя мечта – оказаться здесь. Если бы ты меня не попросил…

– Ты нашел бы другой способ. У тебя есть средства…

Том повернулся в спальном мешке лицом к Шону:

– Я действительно восхищаюсь тобой, Шон. Я получил все это даром, по праву рождения, а ты, хотя я знаю, ты жалеешь, что сказал мне это…

– Ш-ш-ш.

Шон услышал, как собака коротко брехнула.

– Нет, дай я скажу – ты всего добился сам…

Тут собаки принялись заливаться лаем, и они оба вскочили на четвереньки и стали искать винтовку. Шон нашарил винтовку, зарядил ее, взвел курок и первым выскочил наружу, а за ним Том. На расстоянии шестидесяти метров от границы лагеря они увидели крупную медведицу с годовалым медвежонком.

– Ракету! – выкрикнул Шон.

Том достал сигнальную ракету и запустил в небо. Она полетела по дуге в сторону медведей, почти сливаясь с солнцем. Все собаки рвались с привязи, и из палаток повыскакивали люди. Медведица же спокойно стояла, глядя в их сторону, очевидно, совсем не боясь. Ее пушистый мех казался кремовым на фоне голубоватого снега, а медвежонок был жемчужно-белым. Медведица поднялась на задние лапы и стала так похожа на человека, озадаченного чем-то, что Шон не удивился бы, спроси она, кто они такие. Эта медведица была самым прекрасным и удивительным созданием из всех, каких он когда-либо видел.

Том запустил еще две ракеты, и от их визга медвежонок спрятался за мать. Это, похоже, решило дело для медведицы, и, взглянув на них еще раз на прощание, она развернулась и устремилась прочь. Но Редмонд уже вскинул винтовку.

– Моя! – сказал он.

– Не стреляй! – крикнул Том. – Она уходит.

Редмонд выстрелил. Но промахнулся. Медведица с медвежонком побежали, и Редмонд снова поднял винтовку. Кто-то кричал, что надо спустить собак, кто-то – что их надо придержать, а собаки завывали и брехали…

Прежде чем Редмонд выстрелил снова, Том бросился на него и отвел винтовку вверх, а затем вырвал ее и швырнул в снег. Редмонд заехал ему в челюсть. В тот же миг Шон набросился на Редмонда и, сбив с ног, уселся ему на грудь и прижал рукой за шею – он освоил этот прием еще мальчишкой, – после чего нагнулся к нему и, медленно произнося слова, велел успокоиться.

Шону было не привыкать драться, и он знал, что победа за ним. Никто не спешил на помощь Редмонду. Тот еще пытался выкрутиться, но Шон надавил на него сильнее, и он успокоился. Шон слез с него и протянул ему руку. Но Редмонд плюнул на него, обдав убийственным взглядом.

– Ты гребаный чурбан.

– Я думаю, – вступил Том, – Редмонд хочет сказать, что не будет стрелять в гребаных медведей, если на то не будет гребаной необходимости, – верно?

– Мы могли погибнуть! – выкрикнул Редмонд остальным.

– Каждый может психануть, – сказал ему Шон, подмигнув. – Не переживай.

– Вы, недоумки гребаные! Никогда больше не трогайте мое ружье! – Все уставились на него, даже собаки. Он повернулся к Шону с Томом: – Вы исключены из состава экспедиции, слышите?! – Он злобно взглянул на Тома: – Ты и твой сраный прислужник…

Том схватил его за воротник.

– Не смей так говорить о моем друге.

Он толкнул Редмонда с такой силой, что тот поскользнулся и упал на спину. И все засмеялись.

Шон повернулся к остальным. Было что-то сюрреалистическое во всех этих ярко-оранжевых палатках под полярным ночным солнцем, вместе с собаками и Редмондом, державшимся за разбитый нос, из которого сочилась кровь, капая на снег.

– Я заплатил за участие, – заявил Шон настолько уверенно, насколько мог. – И я имею право быть здесь. Если кто-то с этим не согласен, пусть скажет.

– Я не согласен! – выкрикнул Редмонд. – Это моя экспедиция. – Он поднялся на ноги, глаза его метали молнии. – Заткните этих гребаных собак! – Он огляделся, ища поддержки. – Кто со мной?

Никто не ответил.

– «Фрам», – сказал Том Шону.

– Ага, «Фрам», бляха-муха, – согласился Шон.

Они направились обратно к своей палатке, не решаясь взглянуть друг на друга, готовые получить удар в спину, но слышали лишь, как Редмонд злобно орет на остальных и как скулит одна собака.

Угомонив собак и убедившись, что поблизости нет медведей, они переглянулись с довольным видом. Но только оказавшись под оранжевым тентом своей палатки и положив разряженную винтовку у выхода, оба смогли вздохнуть спокойно и «дали пять» друг другу, а затем повалились на спины, и их разобрал истерический смех.

Им удалось поспать, но через пару часов они проснулись от собачьего лая. Выглянув из палатки, они с недоумением увидели, что остальные пять команд уже снялись с места и запрягают собак. Они бросали их. Шон с Томом смотрели, не веря своим глазам, как их товарищи-полярники под предводительством Редмонда покидают их, великодушно оставив им натяжной забор.

– Ублюдки, – сказал Том, почесывая за ухом их ведущую собаку, Рокси. – Подумаешь…

– Они нам не нужны, – откликнулся Шон. – Теперь мы можем устраивать свои собственные экспедиции. Уверен, Кингсмит не откажется финансировать нас.

– Отлично. Но давай для начала вернемся живыми из этой.

Они решили пройти собственный круговой маршрут, и, когда они скользили на санях и менялись, а Шон бежал рядом, стараясь двигаться в такт, и чистый морозный воздух дул ему в лицо под перезвон бубенцов собачьей упряжки, он от всего сердца поблагодарил Джо Кингсмита за возможность испытать все это.

И вот мы наконец вернулись на наш ледник, и далеко внизу увидели наш фьорд, испещренный точками, – это были Туле и наш дом, то место, о котором мы так мечтали в течение бесконечных, изматывающих месяцев.

Мы объявили привал и подождали, пока Увдлорьярк исследует расселины в леднике на пути к нашему дому, и пока я так сидел, ко мне подошел Кнуд и протянул руку.

– Много раз за это лето, – сказал он, – я начинал сомневаться, что мы сможем пройти дальше. Но теперь, когда вместе завершили такую экспедицию, мы больше никогда не должны расставаться. В какую бы точку мира ни отправились, мы везде должны быть вместе.

Я слышал за свою жизнь много речей, по большей части то были глупые наветы о дружбе и верности, произносимые на банкетах и собраниях, но здесь, на леднике, Кнуд не побоялся высказать простыми словами то, что действительно чувствовал. И я ответил ему согласием. Так редко мужчинам хватает храбрости сделать то, что действительно хочется сделать, и сказать то, что они действительно думают, особенно другим мужчинам. Но Кнуд сказал это, и я никогда не забывал этих слов до самой его смерти, и никогда их не забуду, пока жив я сам.

Арктическое приключение: моя жизньна ледяном Севере (1936 г.).

Петер Фрейхен

27

Утром во вторник, словно генерал, достигший горного кряжа, за которым собрался противник, Шон пришел в суд первым. Он выскользнул из «Белого медведя» пораньше и, пройдясь по улицам вдоль городских стен, заглянул в дешевое кафе. Шумная будничная суета остудила его кипящий разум. Вторник, среда, четверг – вот и все.

Он услышал уверенные тяжелые шаги по паркету и уловил аромат сигары «Коиба Сигло № 6», прежде чем увидел своего адвоката. Соубридж хорошо отдохнул, был полон энергии и уселся на свое место с бодрой усмешкой. Затем появилась миссис Осман, выглядевшая так, словно спала в своем черном костюме. На этот раз ее портфели несли двое молодых помощников, напоминавших членов какой-нибудь воинствующей секты. На приветствие своего оппонента она ответила вполне любезно.

– Столько показухи, – сказал Соубридж, когда они прошли. – Но это дает людям ощущение, что о них пекутся. Сам так же делал.

И больше он не отвлекал Шона, погруженного в свои мысли, до начала заседания.

Поднявшись на кафедру, Шон избегал смотреть в лицо кому бы то ни было, продолжая давать свои нехитрые показания.

Они были в пещере. Началось обрушение. Том оказался с одной стороны, он – с другой. Том попытался вернуться назад, но поскользнулся и провалился в расселину.

– Было почти совершенно темно, горел только мой головной фонарь. Я подполз к краю и ничего там не увидел. Мой луч проникал метров на шесть, и я различил края, где раскололся лед. Там было очень глубоко, и свет не доставал до низа. Я не видел фонаря Тома. Была сплошная чернота. Я крикнул ему, позвал его. Ответа не было. Мне стало страшно. Я подумал, что тоже умру. Но я собрался с силами и стал пробираться на ощупь, пытаясь выбраться туда, где, как я думал, был выход. Я ужасно боялся, что тоже поскользнусь и свалюсь в расселину. Я не знал, надолго ли хватит фонаря. Я ничего не слышал и не знал, успели ли остальные выбраться из ледника. Кругом был полнейший разгром, вся пещера обрушилась, повсюду валялись куски и большие глыбы льда, и мне приходилось ползти. Я просто старался двигаться вверх и искал туннель. Дальше я мало что помню.

Шон лежит на животе, он едва может дышать, но он понимает, что кислород жизненно важен и старается сдерживать дыхание. Луч фонаря выхватывает нагромождения кусков льда, матовых и блестящих, белых, серых, синих, прозрачных. Шон потрясен, он содрогается от шока, не представляя, не ранен ли он, не течет ли кровь, он только слышит удары своего сердца, отдающиеся во всем теле, и понимает, что должен двигаться, иначе умрет.

Он опирается на локти и делает рывок вперед, но его правая нога придавлена тяжелым куском льда. Он высвобождает ногу и ползет дальше. Пар дыхания клубится в свете фонаря – он слишком интенсивно дышит, надо замедлить дыхание или он задохнется. Медленнее… Он не должен звать Тома, чтобы звук его голоса не вызвал очередное обрушение, его лицо горит, он поднимает голову ото льда и приказывает себе ползти дальше. Не останавливайся, пробирайся вперед, вызови помощь – ты труп, если остановишься, тогда тебя тоже ждет смерть. Он помнит: у него не больше часа, потом он может умереть от переохлаждения, или удушья, или от всего сразу. Головной фонарь светит пока ярко, но батарейки не вечны. Найди зазор, не останавливайся, не паникуй.

Вон там: черный треугольник в груде льда. Шон уловил движение воздуха, или ему это только показалось, – он закрывает глаза, чтобы лучше почувствовать это.

Том.

Он зовет его, но только мысленно, ни голос, ни легкие он не использует. Он умрет, если остановится, хотя может умереть и свалившись в пропасть, но он все равно ползет на локтях к черной дыре. Шлем не дает пролезть, и он пытается снять его, теребя ремешок и зажим – он стаскивает перчатки зубами, – и освобождается от шлема. Края льда врезаются ему в ухо и голову, но он упрямо протискивается в щель все глубже, ощущая спиной неровности с каждым рывком и чуя другой воздух впереди…

…он чует воздух словно животное, чует его на вкус, поскольку способность рассуждать и анализировать начисто исчезла. В панике он забыл, что вместе со шлемом избавился от фонаря, и теперь вокруг только тьма и холод, давящие на него со всех сторон, словно сама смерть сжимает его в объятиях, но он продолжает ползти точно слепой червь, вкручиваясь в лед непокрытой головой, используя боль как инструмент, ведь даже последний паразит наделен волей к жизни, и он ощущает себя каким-то древним ледяным паразитом, продирающимся через кишечник ледяного великана…

Эта мысль приводит Шона в бешенство, заставляя изо всех сил пинать сапогами стенки этого гигантского кишечника, – он вылезет наружу через рот, или глаз, или жопу, или кожу великана, он стал огромным вибрирующим червем, одержимым одним стремлением – двигаться вперед, извиваясь всем телом, плавя лед, чтобы протиснуться дальше…

Воля Шона питает его силы, упрямо тащит этот сгусток мяса, костей и хрящей сквозь тесные, неподатливые пространства, хотя кошмарная тяжесть давит на него и ему очень хочется отдохнуть, но страх смерти подстегивает, и он сучит ногами, обдирая их до крови, едва не блюя от натуги…

Он прорывается в просторную черноту, и ледяная стена бьет его снизу.

ТОМ – это имя не срывается с языка, не выдыхается его легкими, а только падает вглубь его разума и исчезает.

В этой тьме разум Шона приходит в движение, а затем и его тело. Он не умер. Он чувствует пространство вокруг себя. Он упал.

– Том! – на этот раз он действительно произнес имя друга.

Он слышит эхо. И снова зовет его, поворачивая голову в разные стороны. Вот звук наткнулся на стену, но вот он меняется, уходя вдаль, и Шон ползет в ту сторону, ничего не видя, но ощущая, как обострились все его чувства.

Том, Том, Том…

Он движется вперед во тьме, повторяя это имя, точно мантру, и прислушиваясь к эху, и вдруг чувствует движение воздуха. Лед под ним начинает идти под уклон. Он скользит и пытается ухватиться за что-то, но кругом пустота, он скользит все ниже и быстрее – и вдруг врезается в какую-то холодную массу. Столкновение было резким, но не болезненным. Его рот полон мягкого снега. Он карабкается и выбирается под завывания ветра в снежную бурю.

Шон повернулся к коронеру.

– Мне невероятно повезло. Каким-то образом я пробрался в другую часть пещеры и сумел выбраться. Остальное я рассказал в интервью «Санди таймс» сразу после случившегося. Мистер Соубридж предоставил его суду.

– Я знаю, мистер Каусон, и спасибо вам. Но поскольку я не читаю «Санди таймс», то пропустила ваше интервью три года назад, и все, о чем вы рассказали, для меня внове. Я видела, что вы включили интервью в материалы следствия, но решила услышать это от вас лично, а не прочитать журналистскую версию. Хотя мы все, конечно же, редактируем наши воспоминания, это неизбежно.

Соубридж облокотился на спинку переднего кресла.

– Ваша честь, это звучит так, словно вы предполагаете…

– …что воспоминания субъективны; именно так, мистер Соубридж. Мистер Каусон, вы можете продолжить?

Шон кивнул. К своему удивлению, он увидел лицо Мартины, бледный маячок позади Соубриджа. Он не заметил ее появления.

– Я знал, что мы вошли в пещеру около полудня, через час после затмения. В такое время года темнеет после трех, и когда… когда я упал в сугроб, было темно. Так что могло быть три или десять, я не имел представления. Я не видел света и ничего не слышал из-за ветра. Погода совершенно переменилась. Я только подумал, что не мог находиться на ледниковой шапке, поскольку, падая, не видел гор. Я не знал, что делать, кроме как вернуться назад в туннель, чтобы оказаться хоть в каком-то укрытии, но я не мог найти его.

Ветер – это дьявол, воющий ему в уши, пытаясь убить его звуком. Онемевшими руками Шон старается затянуть все свои ремни: край куртки, рукава, капюшон, брюки. Тома нет. Скидо нет, спасательного костюма нет. Он замерзнет до смерти на мидгардском леднике или его съест медведь. При этой мысли его внимание обостряется, и он начинает высматривать любое движение в снегу. Сердце готово вырваться из груди, толкая его вперед. Укрытие или смерть.

Воющий ветер тысячью кулаков сбивает его с ног, и он, тщетно пытаясь удержаться на ногах, снова падает лицом вниз. В какой-то степени он осознает, что движется вниз по склону, – ветер мутузит его со всех сторон, но в основном со спины. Он спускается с горы. Его мозг цепляется за эту догадку, это важно. Да! Потому что нисходящий ветер идет с суши к морю. Ветер приведет его к фьорду, где его могут ждать медведи.

Но у ветра свои планы – он крутит и бросает Шона, как дети в приступе ярости кидают тряпичную куклу. Шон спотыкается и падает, и чувствует, что у него больше нет сил. Ветер вопит, празднуя победу, и Шон понимает, что происходит, но ведь это не так уж плохо. Он перестал бороться, его разум ослабил хватку и может теперь отдохнуть. Ему спокойно и уютно, он словно забрался в иглу, как умный эскимос.

Кнуд Расмуссен и Петер Фрейхен научились делать иглу. Лучшие друзья, как они с Томом. Расмуссен и Фрейхен, Каусон и Хардинг, они вчетвером в тюленьих анораках управились бы как нечего делать.

Нам не нужно делать его большим, не все хорошее должно быть большим, Шон, мы просто сделаем, что сможем. Поднимайся, ленивый черт.

Шон поворачивает лицо на голос Тома, словно с расстояния в тысячу миль. Том прямо здесь, у него за спиной, в снегу, показывает ему, как он может копать снег голыми руками. Он ухмыляется, когда Шон повторяет за ним, только гораздо, гораздо медленнее. Они продолжают копать, дело спорится, они устроили нору в снегу – или, может, раскопали нору, – и Шон забирается в гладкое, округлое логово и сворачивается как эмбрион, укрывшись от яростного воющего ветра. И так, затерянные на склонах Мидгардбрина, под ледяной шапкой Мидгардфонны, на архипелаге Шпицберген, лежали подо льдом два человека – один внизу, другой наверху.

– Это чудо, что я выжил. Не помню, как меня нашли, помню только, как проснулся в сикехаусе на следующий день. Я знаю, что давал показания, потому что мне сказали об этом. Но я этого не помню.

Шон сунул правую руку под мышку и почувствовал, как она потеет. Он чувствовал, как рубашка липнет к спине, и резкий запах пота из-за стресса.

– Все, что я знаю, – это что пещера обвалилась на нас, и Том соскользнул в расселину. Я каким-то образом выбрался. Инспектор Брованг нашел меня.

– Благодарю вас, мистер Каусон. – Миссис Осман поправила свой перекосившийся пиджак. – Спасибо, что заново пережили это… суровое испытание… ради нас. Мои вопросы не столько касаются того, как вы выжили, сколько того, почему Том оказался не таким… везучим.

Шон медленно кивнул. Вот оно, началось.

– Позже мы заслушаем мнение эксперта… гляциолога…[49] о том, что ледяные пещеры, где бы они ни находились, никогда не могут считаться безопасными. Но вы были во всех отношениях уверены, что эта пещера… на Мидгардбрине… была достаточно надежна, чтобы обследовать ее с вашими партнерами.

– Да, я был уверен. Как и Дэнни Лонг, и Терри Бьернсен, у которых огромный опыт полярных исследований, они живут там круглый год.

– Да. Я это отметила. Стало быть, возник зазор в… полу? Пещеры, известной как Большой Зал. Это верно? Насколько широким он был? Вы могли бы описать его? Я пытаюсь оценить степень опасности.

Секунду Шон смотрел на нее в отупении.

– Было очень трудно рассмотреть. У нас все тряслось под ногами. Потекла вода, от этого стало скользко, иначе бы Том перепрыгнул.

– Звучит пугающе. – Миссис Осман нахмурилась, глядя в свою открытую папку, затем покачала головой и стала обеими руками копаться в стопке бумаг, пестрящих разноцветными закладками. – Прошу прощения, сейчас…

Соубридж глубоко вздохнул, выражая свое мнение о ее компетентности. Коронер постучал пальцем по карандашу.

– Да, прошу прощения. Вот. – Миссис Осман снова подняла глаза. – Как бы вы охарактеризовали ваши отношения с мистером Хардингом?

– Мы дружили с колледжа. С 1988 года и до смерти Тома. Три десятка лет.

Миссис Осман одобрительно наклонила голову.

– Вы можете сказать, что это были стабильные и постоянные дружеские отношения?

– Очень даже. – Шон ощутил при этих словах дрожь.

– Хотя тут не без… зазоров. Не так ли? – Она опустила взгляд и перевернула страницу. – Потому что, когда я просматривала ваше письменное показание, доставленное в мою канцелярию, как и коронеру… помимо того, что я нашла его очень полезным, за что благодарю вас и мистера Соубриджа за предусмотрительность, у меня возник вопрос… Было ли такое время, когда ваша дружба не оставалась… такой уж близкой? Зазор, может быть, в семь или восемь лет, в течение которых вы не имели контактов с мистером Хардингом. – Она снова заглянула в свою папку. – Пока вы не возобновили отношения, и вскоре после этого мистер Хардинг оказался вовлечен в ваш консорциум «Ясный свет». Который вы использовали, чтобы подать заявку на приобретение виллы «Мидгард». С регистрацией в Джерси.

– Могу я спросить мою ученую коллегу, куда именно она клонит? – Соубридж с улыбкой склонил голову набок.

Миссис Осман проигнорировала его.

– Я спрашиваю потому, что было похоже… что между вами на самом деле образовался… зазор. И мне стало интересно почему.

Шон сплел пальцы и сделал глубокий вдох. Он читал, что это должно помогать справляться со стрессом. Ему хотелось заорать миссис Осман: «Чего вы от меня хотите?!», «хватит строить мне ловушки»! Но это не пошло бы ему на пользу.

– Вы правы, – сказал он. – У нас не то чтобы произошла размолвка, но было серьезное расхождение во взглядах. Политического плана, не личного, однако это имело свои последствия.

Это было в воскресенье, в феврале. Том пришел к ним на ланч и стал обсуждать свой последний разрыв с Руфью Мотт. Шон придерживался мнения, что ему будет лучше без нее, а Гейл считала, что ему следует сделать Руфи предложение и это все решит: они поймут, чего хотят, и взаимные обязательства помогут им преодолеть трудные времена.

Незаметно разговор перешел на скользкую тему того, какие формы могут принимать отношения между мужчиной и женщиной, и Шон, только недавно упорно отрицавший свое очередное волокитство, почувствовал себя крайне неуютно. Том, рисовавший что-то вместе с Рози, решил выручить его и перевел разговор на марш протеста, назначенный на следующую субботу в Лондоне, против намечавшегося вторжения в Ирак.

– Я не смогу, – сразу сказал Шон. – У меня назначена встреча.

– В субботу?

– Шон теперь такой трудоголик.

Шон услышал огорчение в голосе жены, почувствовал себя виноватым и разозлился.

– Да, в субботу. Это единственный день, когда все могут прийти.

Том нарисовал акулу на рисунке Рози, и она одобрительно кивнула с серьезным видом.

– Шон, у тебя есть статус. Твое участие не останется незамеченным. Ведь нет абсолютно никаких свидетельств, что в Ираке есть оружие массового поражения. Это будет незаконное вторжение…

– А если у них есть…

– ЕСЛИ! Но на сегодня у них его нет! Назови мне хоть одну реальную причину для вторжения.

– Я назову тебе причину, почему это произойдет, – сказал Шон. – Я не говорю, что это достойная причина, но это правда. Это вторжение произойдет – с маршем или без марша, – потому, что это позволит глобальной экономике покончить с неопределенностью.

Том и Гейл уставились на него, и Том рассмеялся.

– Прошу прощения; мне на секунду показалось, что ты сказал…

– Ага, сказал. – Внезапно Шон почувствовал, как опьянел. – Очень просто. Банки хотят войны. Значит, будет война. – Он взглянул на рисунок Рози. – Просто прелесть.

– Но это совершенно аморально! – воскликнула Гейл.

– Это акула, – заявила Рози, подавленная возникшим напряжением.

– Я не сказал, что это правильно, я просто сказал, что так будет. – Шон почувствовал, что кот трется о его лодыжку, как делал всякий раз, когда кто-то из них начинал нервничать; он взял у Рози рисунок. – Какая страшная акула! Но послушайте меня: марш совершенно ни шиша не изменит. Все решают деньги. Так это работает.

Он отдал рисунок Рози и увидел осуждающий взгляд Тома, что взбесило его.

– Не могу поверить, – сказал Том, – что ты способен так рассуждать.

– Это экономический прагматизм.

– Шон, это мерзко. – Гейл чуть не плакала, а Рози уже всхлипывала. – Это не может быть правдой.

– Ради бога, я же не говорю, что я хочу войны. – Шон сделал большой глоток вина, пытаясь успокоиться. – Но банки ненавидят неопределенность, все это затягивается, и, если так будет продолжаться, под угрозой окажется благосостояние множества людей.

– Но в ином случае множество людей будут убиты в самом скором времени! – Том накрыл рукой свой бокал, и Шону пришлось поставить бутылку обратно. – Ты собираешься спокойно сидеть, ничего не делая?

– Том, не надо со мной говорить так, будто это я за все несу ответственность, а ты тут пытаешься всех спасти. Ты, знаешь ли, заигрался в святошу, это уже начинает раздражать.

Том встал. Он сложил свою салфетку, поцеловал Гейл и повернулся к Шону:

– Спасибо за гостеприимство. – Он наклонился и поцеловал Рози. – О, пожалуйста, не рви, это такой хороший рисунок.

– Видишь, как ты всех расстроил? – произнес Шон вставая. – Тебе нельзя уходить, ты, блин, не можешь садиться за руль! Я просто говорю как есть!

– Мистер коронер! – Соубридж снова чуть отжался от спинки переднего кресла. – Долгая дружба имеет свои подъемы и спады, и я полагаю, что миссис Осман уводит наше внимание в сторону от основной темы.

– Согласен, мистер Соубридж. Миссис Осман, ввиду ограниченного времени и доступности всех сторон, будьте добры задавать вопросы, прямо касающиеся цели нашего дознания: как и каким образом Том Хардинг расстался с жизнью. Мы не выискиваем экзистенциальных мотивов, коренящихся в прошлом и касающихся отношения к войнам или чему-либо подобному, и не выстраиваем психологических портретов наших свидетелей.

– Именно, именно! – воскликнул Соубридж и размеренно похлопал в ладоши.

– Ваша честь, при всем моем уважении, – повернулась к нему миссис Осман, – разве не является задачей всякого дознания, помимо прочего, бесстрашно расследовать все причины и выискивать и фиксировать все факты, касающиеся обстоятельств смерти, которые вызывают общественный интерес…

– Да, благодарю вас, миссис Осман. – При каждом слове мистер Торнтон опускал на стол сцепленные в замок руки. – Я в курсе судебных решений лорда Лейна[50] и хорошо знаю, что входит в мои собственные обязанности. Мы можем продолжить?

– Разумеется. Больше никаких вопросов, благодарю вас, мистер Каусон. – Миссис Осман села на место.

Шон весь пропотел за время дознания и хотел вернуться в отель, чтобы принять душ, но у него не было времени. Мартина, волновавшаяся за него, приехала раньше, чем он ожидал, и нашла маленькое бистро неподалеку от здания суда. Они встретились с Соубриджем, который подготавливал ее к даче показаний.

– Улыбайтесь, но не слишком много. Я это говорю, потому что, если прекрасная женщина не улыбается, ее считают замкнутой и недоброй. Но если она улыбается слишком часто…

– …ее превратно понимают, – закончила фразу Мартина. – Поверьте, я это знаю.

– И также старайтесь не перебивать других. – Соубридж принялся за свою телятину. – Вы очень удачно нашли это место.

– Может быть, вы дадите мне какие-то советы, как вести себя.

– Я надеялся, что вы попросите об этом. – Соубридж ухмыльнулся, не обижаясь на нее. – Вы безупречная, soignée femme-fatale[51], ответственная за развал семьи этого бедолаги. Лучше, если вы свыкнетесь с этим сейчас, потому что именно так они будут о вас говорить.

– Может, скажут и что-то похуже.

– Ха. Вполне возможно. Но не важно – вы сделали все, что могли, чтобы спасти Тома, и Шон до сих пор не оправился от потрясения.

– Так и есть. – Шон едва ли сказал пару слов за все это время.

Его восприимчивость сильно обострилась – он четко видел макияж на лице Мартины, а затем он стал замечать его повсюду на ее коже и на ресницах, углядел даже что-то, придававшее ее рукам еле заметный блеск. Он взял ее руку и стал рассматривать. Крохотные крапинки слюды, добавленные в лосьон. Она поняла его жест по-своему и, улыбнувшись, сжала его руку.

– Милый, все будет в порядке.

– Конечно будет, – подтвердил Соубридж. – И скажите ему поесть, а то он грохнется в обморок.

– Он не может есть, когда волнуется. И я тоже, – сказала Мартина с набитым ртом. – К вечеру он проголодается.

– Я на это надеюсь. Ему понадобятся силы. – Соубридж подмигнул Шону. – Присоединяйтесь в любое время, если пожелаете. В любом случае вечером все должно быть в порядке. Мы получили видеооткрытку – так, кажется, их называют, – от мисс Рэдианс Янг. Потом выступает Мартина. И гляциолог, профессор Роджер Келли. Кембриджский диплом океанолога. Вызывает опасения нефтяного лагеря и обожание лагеря зеленых, так что с ним надо быть настороже.

Мартина подалась к Шону, положив руку ему на бедро.

– Ты герой этой истории, не волнуйся.

Соубридж поморщился.

– Что? – спросила она.

– Выживший редко бывает героем, – сказал Соубридж. – Следует соблюдать осторожность.

Гангрена, развивающаяся в отмороженных частях тела, не столько болезненна, сколько зловонна. Она страшно воняет, и от этого никуда не деться. У сиделки было особое лекарство. Она ловила маленьких леммингов – арктических мышей, размножающихся быстрее морских свинок, – убивала их при мне и укладывала теплые шкурки на открытые раны, кровавой стороной вниз. Через несколько часов, наловив еще нескольких, она снимала шкурки с ран вместе с отмершей плотью и заменяла их новыми. Кроме того, она бормотала магические заклинания над моей ступней и пела песни для облегчения боли.

Тем не менее плоть продолжала отваливаться, пока не показались кости. Я не мог терпеть, когда их касались простыни, и один их вид вызывал у меня нервное расстройство. Если в комнате было тепло, вонь стояла невыносимая; если же было холодно, я замерзал. Я прошел через сущий ад, и каждую ночь чувствовал, что старуха с косой склоняется надо мной.

Когда человек болеет и ему холодно и одиноко, его посещают странные мысли, и пришел такой день, когда я сказал сиделке, что хочу избавиться от этих пальцев. Она согласилась, что это может быть лучшим решением, и знала, как это сделать: откусить их на суставах и таким образом помешать духам перекинуться на мое тело, а ее рот тут же закроет раны. Я горячо поблагодарил ее, но воздержался от такого метода; вместо этого я приладил к пальцам гвоздодеры и хряпнул по ним кувалдой.

Не берусь описать физическую боль, но я также испытал и боль душевную, отказавшись от части моего тела, пусть даже такой, от которой мне бы никогда уже не было пользы.

Арктическое приключение: моя жизнь на ледяном Севере (1936 г.).

Петер Фрейхен

28

Зал суда жадно впитывал очарование Мартины, истинной бизнес-леди, пока она произносила клятву со своим не поддающимся определению акцентом подлинного космополита. Помощник коронера задержал на ней взгляд чуть дольше, чем следовало. Невозмутимый мистер Торнтон попросил ее рассказать о произошедшем в ледяной пещере.

Мартина излучала целомудренное почтение. Она рассказала мистеру Торнтону, как ее воодушевила работа в столь важном проекте. В какой восторг ее привела возможность предоставить его своим экологически сознательным инвесторам, искренне заинтересованным в том, чтобы проявить себя в реализации поистине уникального в этическом плане потенциала виллы «Мидгард». Ее переполнял энтузиазм, когда она смогла впервые побывать на Шпицбергене, и она верила в полезность живого общения со своими партнерами как с людьми, а не просто финансовыми соинвесторами. Она выразила глубочайшее соболезнование семье Тома и напомнила им, что Том тоже считал: вилла «Мидгард» станет местом, где будут вершиться великие дела на благо всего мира.

– Придерживайтесь фактов и избегайте домыслов, мисс Деларош.

– Да, сэр.

Шон знал, что холодность мистера Торнтона обидела бы Мартину при других обстоятельствах, но она понимала, в чем сейчас состоит ее роль. Шон уже отметил ее талант к мимикрии, когда она ловко подстраивалась под взгляды доминирующей стороны, а затем незаметно подталкивала ее в свою сторону.

Мартина описала, как они приняли все мыслимые меры предосторожности, прежде чем войти в пещеру, и что Шон сделал все возможное для их безопасности. Каждый осознавал степень риска, она сама была не из робких – каталась на горных лыжах, ныряла с аквалангом, водила автомобиль, а у ее отца была коллекция спортивных машин, и он разрешал ей садиться за руль с юного возраста, так что для нее стало неожиданностью то, что в той пещере ей вдруг стало страшновато. Когда Джо и Рэдианс решили вернуться, она пошла с ними. Только когда они втроем почти приблизились к выходу и уже видели лестницу впереди, они услышали грохот обрушения.

Когда они выбрались, мистер Лонг и мистер Бьернсен – Дэнни и Терри – уже спускались вниз, поскольку погода резко изменилась. Как только они поняли, что не могут пробиться через завал, то поспешили обратно на виллу, чтобы поднять тревогу. Несмотря на то что Мартина настаивала, чтобы остаться и попытаться спасти Шона и Тома, ей пришлось подчиниться, и ее отвезли на виллу.

И затем последовала жуткая ночь с бурей, когда Мартина была не в силах уснуть, не зная, живы они или мертвы, и опасалась худшего. А утром прибыла команда губернатора и, слава богу – тут Мартина без тени смущения перекрестилась как истинная католичка, которой она не была, – нашли Шона где-то в снегу. Шон чудом выжил. Мартина со слезами на глазах посмотрела на Шона, а затем на коронера, чтобы тот не остался в неведении о глубине ее чувств. Вот и все, что она могла сказать.

– Не совсем, мисс Деларош. Я полагаю, что оба адвоката захотят задать вам вопросы. Мистер Соубридж, начинайте вы на этот раз.

Соубридж был скорее готов стереть любое пятно с морального облика своих подзащитных, которое могла бы оставить миссис Осман, но принял предложение коронера. Голос его звучал почти нежно, словно он хотел подчеркнуть ранимость Мартины.

– Мисс Деларош, как вы думаете, что этот проект олицетворял для мистера Хардинга?

– Возможность повлиять на экологическую сознательность представителей делового сообщества с позиции мягкой силы.

– Мягкой силы?

Она позволила себе легкую улыбку:

– Когда люди вместе испытывают важные переживания, когда напряжение, вызываемое работой, отступает и они проводят время с удовольствием, гораздо легче прийти к соглашению. Это одна из главных особенностей виллы – то, что природа говорит там с людьми на одном языке. Там усиливается духовная составляющая, которая глубоко трогает всех. Это поистине сближает души.

– Весьма. – Соубридж выглядел всерьез растроганным. – Как бы вы описали настроение участников той экспедиции, собравшихся наблюдать солнечное затмение на вилле «Мидгард»? Мы уже слышали о том, что вам пришлось задержаться, притом что все вы очень занятые люди. Каким было настроение в день осмотра пещеры?

– Очень приподнятым. Как в восхитительном чудесном школьном походе. – Ее улыбка померкла. – Но с трагическим финалом. Хотя бы теперь все стало известно.

«Нет, не говори этого, – прокричал Шон мысленно. – Что в прошлом? Осман за это ухватится. Ведь ты так хорошо держалась. Ну же, Николас, исправь это».

– Я понимаю. – Соубридж сразу почуял опасность. – Вы испытывали боль от неизвестности, от опасений за судьбу Тома?

– Совершенно верно. – Мартина снова вытерла глаза.

Соубридж несколько секунд удерживал на ней взгляд, полный сострадания.

– Больше вопросов не имею. Премного благодарен вам, мисс Деларош.

– Могу я? – Осман встала еще до того, как Соубридж вернулся на свое место, рядом с Шоном. – Мисс Деларош, вы работаете в так называемой экологически чистой инвестиционной компании – это верно? Увеличивая капитал для экологически безопасного бизнеса?

– Я этим очень горжусь. – Чары Мартины явно не действовали на женщин так же сильно, как на мужчин. – И я в это очень верю.

– Я отметила, что ваша компания делает упор на своей деловой этике и на этике всех своих партнеров, одним из которых являетесь вы. Это верно?

– Почему бы еще люди доверяли нам?

Миссис Осман как будто обдумала этот ответ.

– Считаете ли вы, что личная этика имеет отношение к бизнесу? Или, говоря иначе, имеет ли значение моральный кодекс?

– Конечно. – Взгляд Мартины на мгновение устремился на Шона.

Миссис Осман демонстративно проследила за взглядом Мартины. Все остальные присутствующие повернулись в ту же сторону.

– Да, я бы тоже хотела так считать. – Осман начала обтекаемо. – Стало быть, мог бы кто-то, к примеру, имеющий гибкие… моральные нормы в отношении личной жизни, перенести их на… деловые отношения?

– Вы меня в чем-то обвиняете? – Мартина сразу приняла боевую стойку.

– Разве это не правда, – продолжила миссис Осман, – что вас обвинили в краже драгоценности – ожерелья, если не ошибаюсь, – у жены мужчины, с которым у вас была любовная связь? Когда вы жили в Женеве. У меня где-то записаны даты.

– Это обвинение было низкой ложью, и его отозвали! – Мартина покраснела, что произошло впервые на памяти Шона. – Мне его подарили, у меня и мысли не было, что оно принадлежало ей. Я вернула его.

– Но только после угрозы судебного преследования.

Мартина издала возглас бессильной ярости.

– Она была старой и ревнивой и хотела отомстить.

– Где ваша женская солидарность, миссис Осман? – подключился Соубридж. – Я считал вас феминисткой.

– Правосудие прежде всего. – Миссис Осман продолжала тем же спокойным тоном. – Мой профессиональный опыт показывает, что люди, склонные к интрижкам, также имеют склонность и к… сделкам с совестью. И поэтому, мисс Деларош, у меня есть причина сомневаться, что поездка на Шпицберген была такой безупречной, какой вы ее нам представили. Я полагаю, что, несмотря на ваше совместное предприятие, между вами и Томом Хардингом не все было гладко, поскольку он оставался другом бывшей жены мистера Каусона и, справедливо или нет, считал вас ответственной за их развод. Я полагаю, вы недолюбливали мистера Хардинга, мисс Деларош.

– Я до сих пор сожалею об этой трагедии! И вы обвиняете женщину за то, что в нее влюбился мужчина? – Мартина опустила глаза. – Шон был очень настойчив, и я не смогла устоять. Я вначале не знала, что он был женат. И для меня это не предмет гордости.

Шон подался вперед – он был потрясен. У него перед глазами стояла Мартина в сауне берлинского отеля «Кемпински», спрашивавшая его, нравятся ли ему ее загорелые формы. Он пытался держать обещание, данное Гейл, – больше никаких адюльтеров. Но Мартина сняла купальник, открыв светлые участки своего загорелого тела, и сказала: ей известно, что он женат, и ее это даже больше устраивает. Он видел как сейчас, как она нависает над ним, и он не может сдержать свое естество.

– Я хотела понравиться Тому, – сказала Мартина миссис Осман. – Я знала, как много значит его дружба для человека, которого я люблю. И да, я хотела, чтобы он ценил мое участие в этом деле, а не вел себя так, будто он один устроил все это, а я – просто очередной бесчестный бизнес-партнер.

Миссис Осман выдержала театральную паузу, прежде чем произнесла совсем тихо:

– А было ли бесчестье?

– Я не говорила этого! Я имела в виду его отношение: он считал нас всех бесчестными капиталистами, а себя – святым, явившимся, чтобы вывести всех нас на чистую воду. Так что да, его отношение мне не нравилось. И да, ему не нравилась я. Но это никак не связано с несчастным случаем и с тем, сколько сил мы положили на поиск обоих пропавших и как я сожалею о его смерти! Я не знаю, что вы пытаетесь мне сказать, кем меня выставить и почему подвергаете сомнению мою порядочность. Это оскорбительно!

Шон убрал ладонь от своих губ. Мартина, явив по воле Осман свою подлинную личину, выставила себя в самом жутком свете. Расчетливая, дерзкая, надменная. Он услышал, как Соубридж шумно втягивает воздух, и понял, что он чувствует то же. Миссис Осман мягко кивнула:

– Я просто ищу правду относительно…

– Я скажу вам правду, – перебила ее Мартина. – Ледяная пещера обвалилась, Том провалился и умер. Это был ужасный несчастный случай, и я тут ни при чем. Я бы ни за что сюда не пришла, если бы знала, что со мной будут обращаться так. – Она взглянула прямо на Осман. – Так отвратительно.

– Правда часто бывает такой. Спасибо, мисс Деларош. – Миссис Осман села на место.

Шон смотрел на свои руки, пока взбешенная Мартина шла обратно к ним. СМИ сожрут его. Каким вообще образом Осман пронюхала, что Том в чем-то винил Мартину? И тут он подумал о вечной занозе в заднице – о Руфи Мотт.

Пораженный тем, как Мартина представила начало их отношений, он не решался заговорить с ней, пока они не останутся наедине. Она все совершенно извратила. Когда объявили перерыв, Шон извинился и направился в туалет, предоставив Соубриджу упрашивать ее составить ему компанию, пока он быстренько перекурит на пожарной лестнице, одновременно инструктируя ее, как вести себя дальше. Вернувшись на свое место, Шон уткнулся в телефон и сидел так, пока они не вернулись. Без единого слова Мартина поняла, что он сердится, а он понял, что ей все равно.

Далее все знакомились с «видеооткрыткой», как назвал ее коронер, от мисс Рэдианс Янг, соинвестора виллы «Мидгард». Коронер просил мисс Янг дать показания по скайпу, если она не может присутствовать лично, но связь была такой плохой, словно китаянка находилась в космосе. Тем не менее она прислала ответы на его вопросы.

Экран засветился, и на нем появилась улыбающаяся Рэдианс. В белой спортивной форме с полосками на рукавах, она сидела на фоне синей мозаики с кириллическим логотипом. Ее волосы были собраны в хвост, открывая уши с маленькими, но лучистыми бриллиантовыми сережками.

– Привет, Шон, – сказала она в камеру. – Привет всем, кто ведет процесс. Привет, Джо, ты шалун, если ты там тоже. Привет, Руфь Мотт, леди Медведица. – Она больше не улыбалась. – Привет, Мартин. – Она подалась вперед. – Сначала я хочу сказать: пожалуйста, передайте семье Тома, мне жаль, что мы не нашли его. Очень жаль. Спасибо вам, что донесли это до них. – Она взглянула вниз на что-то у себя на коленях. – Я собираюсь ответить на все вопросы один раз, верно? Ладно. Мы хорошо проводили время вместе, никакой такой возни-грызни, кроме хмурой леди Медведицы и Джо в ресторане. Но все любили Тома, без вопросов, все было круто! Самолет Джо был очень душевный, вилла «Мидгард» очень прекрасная, так что молодец, Мартин, ты справилась. Хороший вкус, плохой человек – это не шутка!

Коронер остановил запись.

– Когда мисс Янг говорит «Мартин», я так понимаю, она имеет в виду мисс Деларош. Верно, мистер Каусон?

– Полагаю, да, – кивнул Шон.

Он чувствовал, как Мартина, сидевшая позади него, насторожилась. Соубриджу явно не удалось умаслить ее.

– Джо поехал со мной к пещере, – снова зазвучал голос Рэдианс с экрана. – Очень сильный мужчина, но старый тоже, да? Нехорошо в узких местах, я ему сказала, когда мы вышли. Дышал вот так. – Рэдианс закрыла глаза и, скорчив гримасу, задышала быстро и прерывисто. – Я думала, он умирает от сердечного приступа. Но стало даже хуже! Плохой звук внутри – и тогда Мартин начинает вопить, вся никакая и кричит, и плохая погода приходит ниоткуда. Ниоткуда, как это бывает там. – Рэдианс покивала с глубокомысленным видом. – Мы вернулись в первое место, под лестницей, но и там могли чувствовать тряску стен – вот так. – Рэдианс затряслась всем телом.

В зале раздалось несколько смешков. Бабушка Руби оглянулась в негодовании. На экране Рэдианс, похоже, вспомнила про камеру.

– Буря вырубила телефоны, верно? Солнечные вспышки. Так интересно, но здесь это плохие новости. Лонг и Бьернсен обращались с нами как с детками, они заставили нас вернуться на виллу и позвать на помощь. Мартин бесполезна, Джо нехорошо. Даже мне. Мы думали: Шон мертв, Том мертв. По-любому. – Она покачала головой. – Так жаль для семьи Тома. Очень прекрасный человек. Он мне очень нравился. – Она опустила взгляд, а потом вскинула лицо с широкой улыбкой. – Ладно, и кстати, Мартин, если ты там: «И вот тебе мой дружеский совет: / Пока есть покупатель, не торгуйся»[52]. – Она с невинным видом подмигнула. – «Как вам это понравится». Просто пришло на ум, когда я подумала о тебе.

Экран погас, и служащие открыли жалюзи. В зале перешептывались, Шон услышал несколько сдавленных смешков, а затем коронер подал знак и снова стало тихо.

– Возможно, кто-то из вас знаком с физикой ледников, с их пещерами и отёлами. Я – нет, а потому рад пригласить сюда экспертного свидетеля в лице профессора Роджера Келли с кафедры физики океана Кембриджского университета, который любезно выделил для слушаний свое время.

Шон следил за тем, как профессор поднимается на кафедру и обещает говорить только правду. Это был добродушный человек чопорного вида, который более естественно смотрелся бы в сельском пабе, а не среди океанских волн, которые он любил бороздить в свободное от преподавания время. Профессор Келли осмотрелся.

– Ну, приступим, – сказал он. – Я знаю ледник Мидгардбрин, бывал в этой сети пещер. Что мне вам рассказать?

– Как она могла обрушиться? – спросил коронер. – Как могло появиться тело мистера Хардинга? И как – мне просто интересно – смог выбраться оттуда мистер Каусон?

– Наверное, последний вопрос самый интересный, – ответил профессор Келли. – Предположительно там имелась сеть туннелей, открывшихся вследствие сдвига ледника. Что, вероятно, и вызвало обрушение. Об этих пещерах известно из документальных источников с конца девятнадцатого века, и потом о них упоминается в отчете Оксфордской воздушной арктической экспедиции 1929 года. По крайней мере, упоминается Большой Зал, названный так, я полагаю, в честь актового зала колледжа. Сдается мне, что эта камера обрушилась неровно – часть провалилась в глубокую расселину, а часть структуры рухнула и заблокировала этот провал. Глядя на видеосъемку, я думаю, что, возможно, после первичного обрушения вся внутренняя структура камеры, называемой Большим Залом, соскользнула вниз довольно глубоко и была в итоге вытолкнута как подводный таран во время отёла, который наблюдали пассажиры круизного судна. Завораживающее зрелище, но дьявольское по своей сути.

Он взглянул на журналистов.

– Наиболее вероятная причина обрушения этой пещеры – изменение климата. Мы знаем доподлинно, что потепление Мирового океана увеличивает объем осадков над Арктикой, порождая озера талой воды на всех ледяных шапках. Они прекрасно смотрятся, когда вы пролетаете над ними, но это одна из страшнейших угроз на свете, потому что они уже не собирают и не уплотняют снег, это просто вода. Так что она просачивается в ледники, ослабляя их структуру. Пещеры рушатся. Масштаб отёла увеличивается, он происходит чаще. Лед в летнем море исчез на двадцать лет раньше прогнозов. Люди, которые намерены добывать минеральные ресурсы, открывшиеся в результате таяния, или проложить новые морские пути, хотят, чтобы мы верили, будто это хорошо. Ускоренное потепление, поднятие уровня Мирового океана, растущая дестабилизация глобальных погодных факторов – что в этом хорошего?

– Профессор Келли, вы не могли бы сосредоточиться на этой конкретной сети пещер?

– Извините, но я абсолютно не в состоянии этого сделать – все равно как если бы мы здесь сидели, чувствуя себя в безопасности, когда в соседнем помещении бушует пожар. Я изменил все свои планы, чтобы оказаться здесь этим вечером, и СМИ должны написать о моих показаниях, чтобы весьма ценная работа мистера Хардинга, которой он посвятил свою жизнь, получила поддержку, пусть даже вследствие его смерти.

– Профессор Келли, это не политический форум…

– Сожалею, ваша честь, но мы все в горящем здании! Том Хардинг погиб в результате обрушения пещеры, которое всецело может быть отнесено, как я полагаю, на счет безответственного отношения к нашей планете любых промышленников, игнорирующих экологические рекомендации, и на счет правительства любой страны, которое не в силах соблюдать Парижское соглашение и снижать выделения парниковых газов до полутора процентов. Двух процентов недостаточно! Мир сходит с ума, президент Соединенных Штатов считает данные о климатических изменениях фальшивкой, вброшенной китайцами, – миром правят полоумные, а мы будем помалкивать?

– Профессор Келли, освободите, пожалуйста, кафедру…

– Освобожу. Но не раньше, чем скажу вам: это мое экспертное и взвешенное мнение, что дестабилизация ледяных пещер стала прямым следствием климатических изменений. – Он взглянул на журналистов. – Пожалуйста, в точности этими словами. А если у вас останется место, добавьте, что просачивание талой воды с ледяной шапки Мидгарда, по-видимому, фатальным образом нарушило структурную целостность пещер. Я полагаю, что в этом причина их обрушения. Думаю, мистер Каусон смог выбраться живым, поскольку в результате обрушения открылась неизвестная прежде секция этих же пещер, с более мелким боковым выходом. Тело Тома Хардинга было выброшено в водное пространство фьорда, вероятно, вследствие этих же процессов. Мы наблюдаем подобное в Гренландии в беспрецедентных масштабах и на ледниках по всей полярной ледяной шапке.

Профессор Келли заметил охранников в дверях и спустился с кафедры, прежде чем его заставили это сделать.

– Проснитесь! – выкрикнул он. – Проснитесь!

На этом заседание в тот день закончилось. Профессор Келли стоял в кругу семьи и близких Тома, и там же была Руфь Мотт. Журналисты исчезли. Соубридж, уловив напряжение между Шоном и Мартиной, ретировался, чтобы они побыли вдвоем на обратном пути.

Ранний вечер был непривычно мягким для октября, слышался звон колоколов собора. Мартина оболгала Шона в суде, и он не знал, как заговорить с ней. Она же легко болтала о благотворительной акции – и он вынужден был признать, что дело двигалось, а он был его неотъемлемой частью. Грандиозный банкет через двое суток, все при бабочках, в отеле «Кэррингтон». Он должен будет произнести речь; Мартина полагала, что Шон уже все подготовил, и ему не хотелось разочаровывать ее. Сейчас главное – пройти дознание.

Ресторан был полон, и Мартина порадовалась тому, как проницательно она предвидела это и забронировала им места, несмотря на свою занятость. Шон слушал ее рассуждения о стрессе и соглашался с ее выбором блюд и вина. Он слушал ее и потягивал вино, отмечая, как смягчается все вокруг, какая Мартина красавица, как ее кожа отливает золотом на ключицах и скулах. Было так приятно просто слушать ее, после напряжения дознания. Он не стал возражать, когда она заметила, что он измотан и что им нужно будет выбраться куда-нибудь, когда все закончится, возможно, на яхте Кингсмита, как он сам предлагал.

«Брисингамен», плавучий дом Кингсмита, был великолепно переоборудованным канадским фрегатом, под роскошной обшивкой которого скрывались мощные моторы. Шон ступал на борт этой яхты очень давно, еще будучи помощником Кингсмита, но теперь все обстояло по-другому. Он больше не был мальчиком на побегушках, выполнявшим поручения Кингсмита в любое время дня и ночи. Имея в активе виллу «Мидгард» и Мартину в бикини, он будет чувствовать себя со своим патроном на равных. Жизнь должна наладиться, несмотря на то, что он заказывал стейк с кровью, а его пережарили. Шон поднял руку, подзывая официанта, который, отойдя от соседнего столика, приблизился к нему.

– Чем могу помочь? – спросил Том с изувеченным синюшным лицом.

Шон вскочил с места, опрокинув стул и пролив бокал вина. Он в ужасе уставился на Тома.

– Шон! – Мартина огляделась в тревоге. – Что случилось?

– Я знаю, – сказал Том, подмигнув Шону заплывшим глазом, – у меня кошмарный вид.

И протянул ему меню.

– Уйди от меня. – Шон попятился к соседнему столику.

– Шон! – Мартина схватила его за руку. – Посмотри на меня.

Он увидел ее. А затем увидел официанта, стоявшего в растерянности, – молодого человека в черном переднике, незнакомого и напуганного. Шон обвел взглядом ресторан. Шокированные посетители уставились на него. Он наклонился поднять бутылку вина, разлившегося по светлым доскам, и взял салфетку, чтобы промокнуть стекло. Ему понравилось смотреть, как красная жидкость расползается по белой материи. Где-то в отдалении слышался голос Мартины, оплачивавшей счет, она извинялась и что-то сочиняла на ходу.

Они шли по улице, и она держала его под руку, точно мать сконфуженного ребенка после истерики. Она говорила ему, что он явно не в порядке, ему требовалась передышка, коронер обязан перенести заседание, и Соубридж должен быть с ним солидарен, а ей он должен рассказать, что с ним случилось, а не относиться к ней как к посторонней.

Они дошли до «Белого медведя». Слова Мартины отдавались в голове Шона барабанной дробью. Он все еще не мог говорить, поэтому повернул ее к себе и поцеловал, чтобы она замолчала. Затем сказал, что ему нужно немного подышать и скоро он поднимется к себе. Когда она ушла, он присел на каменный забор и испытал большое облегчение. Впервые с самого утра он оказался один. Он уставился в темноту. Он видел Тома, и, хотя это было кошмарное зрелище, в этой встрече было также что-то странно обнадеживающее. Шон вспомнил об объединявшей их подлинной дружбе, о чувстве, которого ему так давно не хватало.

Тем временем на Шпицбергене, на вилле «Мидгард», где октябрьский ветер завывал и кидался в окна, Дэнни Лонг потягивал кофе и посматривал на свои экраны. Он проверил один за другим несколько судов в широком диапазоне, медленно следовавших через Северный полюс. Он кликал по ним, высвечивая их основные параметры, порт отбытия и флаг регистрации, пока не нашел тот, который искал. «Чжэн Хэ», шедший из Даляня, уверенно продвигаясь вперед в очень непростых условиях. Дэнни задумался, какой барыш получал капитан, когда менялся грузами в Западной Африке. А потом выбросил эту мысль из головы и позвонил на первый этаж Энн Бьернсен, узнать, что она готовит.

Большой медведь[53]

Женщина, чей ребенок умер, ушла из дома. Она долго шла, пока не увидела иглу, и вошла внутрь. Там она увидела медвежьи шкуры, лежавшие, как сброшенная одежда. Люди, жившие там, умели оборачиваться медведями, и она осталась с ними. Большой медведь надевал свою шкуру и выходил охотиться. Он мог подолгу не показываться, но всегда возвращался с добычей.

Женщина пробыла вдали от своего народа долгое время и стала тосковать по дому. Ей захотелось снова увидеть людей. Тогда медведь сказал ей:

– Не рассказывай о нас, когда вернешься к людям.

Он боялся, что люди придут и убьют двух его детенышей.

Женщина вернулась к своим, и ее стало одолевать желание рассказать обо всем. Однажды она призналась своему мужу:

– Я видела медведей.

И тут же к тому месту понеслось множество саней. А медведь, когда увидел, как они подступают к его дому, впал от страха в такое неистовство, что убил своих медвежат, чтобы они не достались людям.

После этого медведь выследил ту женщину, что предала его, забрался к ней в дом и убил ее. Но когда он хотел уйти, его окружили собаки и набросились на него. Медведь отбросил их. И они вспыхнули и вмиг вознеслись на небо, став созвездием Килугтуссат, которое напоминает медведя, осаждаемого собаками.

С тех пор люди говорят о медведях с осторожностью, ибо медведи слышат слова людей.

Инуитская легенда, рассказанная Кнуду Расмуссену, 1921 г. Через арктическую Америку: рассказ о пятой экспедиции Туле (1927 г.).

Кнуд Расмуссен

29

Доктор Руфь Фрэнсис Мотт поклялась говорить правду, и только правду, являя собой образец академической респектабельности, в черном льняном костюме и белой блузке, с густыми волосами, аккуратно собранными в хвост. Шон невольно оценил ее сексуальную привлекательность, как оценивал всех женщин. Все те же ясные, внимательные глаза, которые так волновали его, когда все они были молоды, и та же раскрепощенная, вызывающая манера держаться. Красотка, подцепившая Тома в пабе, обладала теми же качествами, но послабее.

Мартина посмотрела на него и снова перевела взгляд на Руфь Мотт, которая теперь отвечала на вопросы коронера.

– Я морской биолог со специализацией на млекопитающих Арктики. За более чем двадцать пять лет я была специалистом широкого профиля по различным видам китов, затем перешла к изучению моржей, динамики популяции различных тюленей – хохлачей, кольчатых и лысунов – и после этого сосредоточилась на полярных медведях, в частности на репродуктивном цикле самок. В моей самой последней рецензированной работе рассматривается процесс спячки популяции Восточной Гренландии, наименее изученной из двадцати двух известных групп. – Она окинула зал взглядом. – Во всяком случае, это то, чем я занималась, пока область моих исследований не была уничтожена горнодобывающей промышленностью. – Она откашлялась. – Теперь я работаю в туристическом секторе, в качестве биолога. Читаю лекции. По этой причине я оказалась на Шпицбергене в день затмения и снова встретила Тома.

– Благодарю вас, доктор Мотт. – Коронер сделал заметку. – Вы могли бы описать свои отношения с мистером Хардингом?

– Мы были парой.

– Дружеской парой?

– Парой в изначальном смысле.

Мистер Торнтон замялся.

– Не уверен, что правильно вас понимаю. Вы могли бы уточнить это выражение?

Когда Руфь улыбнулась, Шон увидел, что присутствующие в зале тоже улыбаются. Все, кроме Соубриджа, внимательно наблюдавшего за ней.

– Сначала в колледже, – сказала Руфь. – Затем мы жили вместе в Лондоне, пока наши профессиональные интересы не стали слишком разделять нас. Том окончил юридический факультет и сразу активно занялся митингами протеста и журналистикой, так что он был вечно занят. Я участвовала в различных полевых исследованиях в Арктике. Но мы находили возможность видеться. Мы были на Аляске, когда произошла авария на нефтепроводе «Пэрриш ойл», и тогда Том ушел работать в «Гринпис» на полную ставку. А я участвовала в сезонном полевом исследовании в Нунавуте.

Она помолчала.

– Это было началом нашего конца. Было слишком тяжело продолжать тянуть все это. Мы причиняли друг другу боль, так что решили больше не встречаться.

Шон считал медные кнопки на спинке кресла впереди. Он улавливал в застоялом воздухе помещения аромат мятных пастилок, которые кто-то жевал. Ему хотелось оказаться на улице.

– Кроме того дня, – услышал коронера Шон, – когда вы встретились на Шпицбергене накануне затмения. Но эта встреча не была запланирована.

– Если только ее не спланировала медведица. – Руфь Мотт перестала улыбаться. – Я контролировала проведение аутопсии медведицы, которая прибыла из Восточной Гренландии, она была из той самой популяции, которую я изучала, когда мой проект свернули. – Она оглядела зал суда. – Джо Кингсмит здесь?

– Он появится позже, доктор Мотт. Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы, а не задавайте их сами. – Коронер выдержал ее взгляд. – Но почему вы спрашиваете?

– Я думаю, Том выяснил что-то, что ему не понравилось. Я думаю, что-то случилось на вилле, что привело к его смерти. Я не думаю, что это был несчастный случай.

После этих слов в зале повисла мертвая тишина, более жуткая, чем сами эти слова.

– Вы знаете, доктор Мотт, что нет никаких сомнений в обрушении ледяной пещеры Мидгардбрина, в которой оказались погребены мистер Каусон и мистер Хардинг. – Коронер подался вперед и проговорил с особой четкостью: – Вы делаете серьезное необоснованное обвинение, будьте добры объясниться.

Она кивнула:

– Вы знаете, как мы встретились в аэропорту, потому что я проводила аутопсию медведицы, застреленной в результате происшествия с туристами. Том пригласил меня составить им компанию за обедом в «Амароке», и я согласилась. Они все приглашали меня, иначе я бы отказалась. Должна сказать, между мной и Шоном когда-то произошла размолвка, и мне было приятно его приглашение. – Она взглянула на Шона. – Это правда.

Все в зале повернулись в сторону Шона.

– Эта размолвка с мистером Каусоном существенна для дознания, доктор Мотт?

– Я вмешалась в семейную жизнь. Я была не права. Извини, Шон.

Он покачал головой – это уже не имело значения.

Соубридж наклонился к Шону:

– Больше так не делайте, пожалуйста.

Коронер приподнял бровь, наблюдая за этим безмолвным общением.

– Доктор Мотт. Касательно вашего мнения о том, что смерть мистера Хардинга не была несчастным случаем. Я хотел бы побольше узнать об этом.

– Я на самом деле была потрясена, узнав, что Том имеет отношение к вилле «Мидгард». Как и многим другим, мне было известно только то, что какая-то британская группа купила эту земельную собственность и развернула там бизнес, причем в обстановке строгой секретности. Ходили слухи, что все это не имело никакого отношения к защите окружающей среды, а было устроено для защиты спутниковой компании за хребтом или чего-то подобного. Почему бы еще им разрешили полеты на вертолетах? Никто на Шпицбергене не имеет таких привилегий. Участие Тома в этом казалось безумием, даже когда он объяснил про ретриты.

– Когда он это сделал?

– За обедом. Они все расписывали мне, какой это грандиозный проект и как подонки со всего мира и мародеры от экологии станут приезжать на арктические каникулы и заключать сделки, а какая-то часть средств будет перечисляться Тому для финансирования образовательных программ по климатическим изменениям или чего-то подобного. Я сказала Тому, что он их лакей. И была еще одна сложность.

– Еще одна?

Руфь кивнула и пригладила волосы знакомым Шону жестом, обычно предварявшим морализаторскую отповедь, испортившую не один приятный вечер. Том был единственным человеком, которому под силу было усмирить ее.

– Если бы я сразу узнала, что Джо – это Джо Кингсмит, то не уверена, что приняла бы приглашение. Потому что именно он был владельцем горнодобывающей компании, сделавшей невозможными мои исследования в Восточной Гренландии.

– Возражаю, ваша честь, подобное на самом деле недопустимо. – Соубридж стоял, улыбаясь. – Мой клиент не помнит тех событий, о которых сообщает доктор Мотт. Кроме того, доктор Мотт не располагает свидетельствами в пользу своих необоснованных обвинений против мистера Кингсмита. Уйдя из ресторана, она больше не участвовала в разговорах с членами группы.

– Участвовала, – сказала Руфь Соубриджу. – Том провел со мной ночь после того, как покинул ресторан. – Соубридж, бросил быстрый взгляд на Шона, и она едва сдержала улыбку, заметив их замешательство. – Вы не знали?

Шон не знал. Он лихорадочно сопоставлял события. Руфь медленно кивнула.

– В аэропорту я подумала, что это, должно быть, бог, в которого я не верила, вернул мне Тома. Потом, в ресторане, я решила, что он продался, и это так обидело меня, что я решила вернуться в свою паршивую конуру и прореветься. – Она ненадолго замолкла, а когда заговорила вновь, голос ее сделался мягче. – Но Том последовал за мной. Он выследил и нашел меня.

– И… вы разговаривали? – Коронер выглядел почти смущенным.

– Разговаривали? О да… мы разговаривали… ночь напролет. И мы решили, что, когда он вернется с виллы «Мидгард», мы будем вместе. Мы оба достаточно набродились по свету, но снова нашли друг друга. Внезапно все стало так просто.

– Вы сказали, что его смерть, по вашему мнению, это не несчастный случай.

– Да, верно. Мы говорили о том, чем на самом деле там был занят Шон. О Кингсмите. О двух других мне неизвестно. Рэдианс занимается морскими перевозками и отелями. Кто мне ответит, какая от этого польза Арктике? Другая, нынешняя пассия Шона, там просто из-за денег, насколько я смогла понять.

Шон почувствовал, как Мартина у него за спиной раскалилась от злости. А ему самому вдруг захотелось пожать руку Руфи Мотт за то, что она по-прежнему могла задать всем жару.

– Утром, очень рано, Том ушел от меня и вернулся к себе в отель, чтобы присоединиться к остальным и отправиться на виллу. Мы подумали, что лучше не рассказывать о нашей встрече, так будет лучше для него. Это оказался последний раз, когда я его видела. Мы шутили о том, чтобы забить на все и весь день провести в постели, но он хотел увидеть «Мидгард». Он снова полностью поверил в Шона. Даже притом, что тот, очевидно, уже сказал ему не приводить меня – «из соображения конфиденциальности». Но на самом деле я просто задела его друга-миллиардера, Кингсмита. – Она взглянула на Шона. – Задела ведь, да?

Журналисты, точно многоголовая гидра, разом повернулись в сторону Шона, ожидая его реакции.

– Доктор Мотт, – начал терять терпение мистер Торнтон, – здесь не платформа для дебатов, не относящихся к моим вопросам. Вы обсуждали тему виллы «Мидгард» и роль Тома в этом проекте?

Руфь замялась.

– Нет. Он подписал договор о неразглашении. И не нарушал его.

У мистера Торнтона больше не было вопросов к доктору Мотт, и он уступил очередь Соубриджу. Адвокат встал, лучась своей фирменной улыбкой.

– Благодарю вас, доктор Мотт. Принимая во внимание ваши отношения с Томом, этот процесс – нелегкое испытание для вас.

– Я хочу установить истину. Со мной все нормально.

– Очень хорошо, – Соубридж прищурился. – Мы говорим о трагической смерти Тома и о вашем убеждении, что это был «не несчастный случай». Это ставит очень серьезные вопросы. Прежде всего о корнях вашего суждения.

– Ах, как ловко. – Руфь Мотт насмешливо взглянула на Соубриджа. – Вы это по поводу причины закрытия моих исследований в Восточной Гренландии?

– Мне бы хотелось коснуться этой темы…

– Нет, пожалуйста, позвольте мне, я ведь была там. Мистер Торнтон, суд, репортеры, все присутствующие: я полагаю, что мое исследование в Картсилуни было дискредитировано, меня просто хотели убрать с дороги, чтобы партнер Шона, Джо Кингсмит, мог развернуть свою деятельность. Они надавили на меня, используя то обстоятельство, что я состояла в отношениях с моим эскимосским проводником. – Ее дыхание стало тяжелым. – Я достаточно раскрыла эту тему?

– Вы забыли о пьянстве, – сказал Соубридж.

Шону стало стыдно.

– Ну конечно. – Руфь решила не жалеть себя. – Мое безудержное пьянство. Было дело. Но все равно я знаю, что Джо Кингсмит с виллы «Мидгард» – это тот Джо Кингсмит, который возглавлял «Призму. Освоение» в Восточной Гренландии и «Призму. Разработка» в Центрально-Африканской Республике, пока эбола не вынудила его убраться оттуда. Об этом мы с Томом тоже говорили той ночью, когда я видела его в последний раз.

– М-м… – Соубридж потер подбородок. – Только ведь это все, как говорится, к делу не пришьешь. Потому что Том умер, когда обрушилась ледяная пещера, вероятнее всего из-за того, что талая вода из озера с ледниковой шапки просочилась и дестабилизировала ледник, как нам об этом сказали. Причина этой трагедии никак не связана с тем, что случилось с вами давным-давно в другой стране. Или с тем, кто что сделал в той или иной развивающейся стране, вызвав ваше возмущение. Хотя я могу понять, почему на каком-то уровне вы хотите увязать все это воедино. – Соубридж оглядел зал суда. – Вероятно, вам требуется очернить добрую репутацию моего клиента, мистера Каусона, чтобы переложить на кого-нибудь, на любого, ответственность за вашу потерю. Но вы на ложном пути, и ваши доводы ошибочны.

Он взглянул на Руфь Мотт с сострадательной улыбкой и продолжил:

– Вы ловко выдумываете несуществующие угрозы, но давайте вернемся к реальной аутопсии настоящей медведицы, которую вы провели в ангаре на аэродроме Лонгйирбюэн. Я прав, полагая, что, если бы не это случайное происшествие, в котором была застрелена медведица именно в тот день, что потребовало участия какого-нибудь, любого квалифицированного специалиста для проведения аутопсии, вы бы не встретили мистера Хардинга? Поскольку ни один из вас не был осведомлен о том, где находился другой.

– Лонгйирбюэн все еще очень мал. – Руфь сильно побледнела. – Мы бы с очень большой вероятностью встретились.

– Но вы не проживали в «Полярной мечте», не так ли? Где остановилась компания мистера Каусона. Вы были значительно ниже по склону, в отеле «Рэдиссон», где у вас был заказан ужин в компании туристов, с которыми вы планировали говорить об Арктике, полярных медведях, затмениях и тому подобном. Эти отели находятся на некотором расстоянии один от другого, и вы не собирались обедать тем вечером в «Амароке», где не только не было свободных мест, но и цены чрезвычайно высоки, так что скромной зарплаты лектора едва ли хватило бы на ужин за свой счет, скажем так. И не будем приуменьшать значения высококвалифицированных застольных лекторов – украшения компании туристов! А компания мистера Каусона, конечно же, не планировала курсировать по местным барам, так что справедливо будет сказать: ваши шансы встретиться с мистером Хардингом были очень невелики.

Шон наблюдал за лицом Руфи Мотт все то время, пока Соубридж расчетливо сыпал ей соль на рану. Все в зале чувствовали, что назревает схватка.

«Давай же, Руфь. Задай им. Ты действительно огорчена, никто не обвинит тебя, а я публично заявлю, что прощаю тебя».

Но она спокойно слушала, а Соубридж продолжал гнуть свою линию:

– Мертвая полярная медведица была случайным звеном в цепи событий, приведших к тому, что вы снова встретились с мистером Хардингом.

– Я вам говорила: это была медведица из Восточной Гренландии. Это подтвердила татуировка на ее губе. Какое это может иметь отношение к случайности? – Руфь Мотт не сомневалась, что журналисты внимательно слушают ее. – Она преодолела около 1300 километров. Она либо проплыла это расстояние, что было бы невероятно, либо проделала весь путь через Северный полюс по часовой стрелке, либо полярные течения уже настолько нарушены климатическими изменениями, что она приплыла против часовой стрелки. Всевозможные морские организмы обнаруживаются в таких местах, где их никогда не видели раньше; словно все океанические течения перемешались, и паразитные виды путешествуют в трюмной воде кораблей…

– Браво! Браво! – Профессор Келли поднялся с заднего ряда, хлопая в ладоши. – Именно то, что я говорил! Когда же люди прислушаются? Неужели никто не понимает, что в Англии сейчас сезон муссонных дождей? О, еще один дождливый июнь – НЕТ! Проснитесь!

Он быстро сел обратно, прежде чем к нему подошел служащий, и энергичным жестом показал Руфи Мотт продолжать.

– Так что да, – сказала она окрепшим голосом, – да, это могло быть случайностью, что медведица попала из Восточной Гренландии на Шпицберген. Могло быть случайностью то, что Джо Кингсмит гадил по всему миру, но в тот вечер я оказалась с ним за одним столом. И также могло быть случайностью, что перед тем, как меня выставили из Восточной Гренландии, я изучала репродуктивные отклонения у медведиц, и именно с такими отклонениями оказалась медведица на Шпицбергене, убитая в день затмения. Неразвитые бластоцисты с признаками загрязнения на глубочайшем клеточном уровне. Так что, мистер Торнтон, пока вы меня не стащили со свидетельской кафедры, поскольку мертвая медведица никак не связана со смертью Тома, позвольте мне высказать свое мнение: я считаю, что она связана на причинно-следственном уровне. А другой медведь привел корабль к тому месту, где всплыло тело.

Журналисты наперебой застрочили тексты. Соубридж подождал, пока установится тишина.

– Благодарю вас, доктор Мотт. Потрясающая цепочка фактов. Вы сказали спрашивать вас о чем угодно, что ж, я спрошу. Очевидно, вас с мистером Хардингом связывали глубокие, страстные чувства, которым я, честно сказать, завидую. Великая любовь. Как вы сказали… в изначальном смысле?

– Да.

– Но довольно бурная в прошлом.

– Да.

– Вы договаривались с мистером Хардингом, что он придет к вам после обеда?

– Вовсе нет. Он убедил мою коллегу назвать ему номер моей комнаты. Я рассказывала ей о нем. Ей было известно, что он значил для меня.

Соубридж вздохнул с сочувствием.

– Вы сказали, что вы… м-м… разговаривали ночь напролет. А удалось ли мистеру Хардингу хоть немного поспать? Я не посягаю на вашу личную жизнь и поясню смысл моего вопроса. Возможно ли, что мистер Хардинг был не в состоянии эмоциональной экзальтации, но физического утомления на следующий день из-за недостатка сна? Мы, разумеется, этого знать не можем, в отличие от вас.

– Для такого мужчины, как Том, ночь без сна ничего не значит. Он обладал невероятной выносливостью и был очень силен. – Она подалась вперед. – Он сказал, что чувствует себя так, словно родился заново.

– Чудесно. Я полностью понимаю, почему вы хотите верить в то, что бессонная ночь ничего не значит, ведь иначе вам было бы невыносимо, не правда ли? – С этими словами Соубридж обвел сострадательным взглядом Анджелу Хардинг и бабушку Руби. – Совершенно невыносимо думать, что ночь страсти лишила Тома сил и он не выдержал сурового физического испытания, которого совсем не ожидал. Он ведь оказался слегка не в форме. Просто… уставшим.

Руфь в шоке уставилась на адвоката. Как и Шон. Заставить всех обвинять Руфь в смерти Тома – подобного он вынести не мог. Соубридж плавно покачал головой, словно ему тоже было не по себе от такой мысли.

– Больше вопросов не имею.

Как только он сел, Руфь снова заговорила, но ее голос теперь был слаб:

– Том не доверял Кингсмиту.

Соубридж привстал, демонстрируя уважение к даме.

– Если позволите мне высказать предположение, доктор Мотт, это как раз вам не нравился мистер Кингсмит, но в своей скорби, чтобы защитить себя от возможной причастности – не важно, в какой степени – к его смерти, вы теперь проецируете свое отношение на покойного мистера Хардинга. Который, напомню вам, не имел ничего против сотрудничества с мистером Каусоном, мистером Кингсмитом…

– Неправда! Он… его одолевали сомнения! И я уверена: что-то произошло в пещере или раньше, я не знаю что…

– Доктор Мотт, вы неоднократно возглавляли исследовательские группы в Арктике, были старшим научным сотрудником в своей области – да? Вы никогда не сомневались в себе? Никогда не задавались вопросами: правильно ли я поступаю, в правильное время, с правильными людьми? Никогда не принимали решения, а затем пересматривали свои заключения, прежде чем применить их на практике? Такая, знаете, перестраховка.

– Я все обдумываю очень тщательно, чтобы быть полностью уверенной. Нельзя возглавлять научную группу, если сомневаетесь в себе.

– Или если лишились работы.

– Нет. Не надо так. – У Шона это вырвалось невольно, и весь зал уставился на него.

Соубридж поднял руку и медленно кивнул:

– Мой клиент очень добрый человек, если хочет защитить вас, доктор Мотт, но боюсь, ради его же блага я должен настоять на дальнейших вопросах…

– Николас, не надо, ты достаточно сказал. – Шон тоже встал.

Но Соубридж не смотрел на него, продолжая держать руку поднятой, словно останавливая дорожное движение и не отводя взгляда от Руфи Мотт.

– Что бы вы ни сказали, хуже уже не будет. – Она выглядела как человек, получивший смертельную рану, однако продолжала стоять.

Шону хотелось оказаться рядом с ней, но он словно примерз к месту.

– Не потому ли вы теперь застольный лектор, – продолжал Соубридж, – а не уважаемый научный сотрудник, что допустили фатальное ошибочное суждение на вашей последней должности? Разве причина не в том, что вы непреднамеренно убили учтенную медведицу? Я не хотел говорить об этом, но разве не вы ответственны за введение неверно подобранной дозы транквилизатора? Это к вопросу о вашей излишней самоуверенности, отметающей всякие мысли о перепроверке, о том, чтобы ставить свои действия под вопрос, чтобы сомневаться в себе иногда?

– Кто-то подставил меня. Я знаю, что все сделала правильно.

– Ах, – сказал Соубридж, – таинственный кто-то. Но никаких доказательств.

– Кто-то из моей команды. «Призма» заплатила им, я одна боролась за то, чтобы защитить область медвежьей зимовки, все остальные уже взяли деньги!

– Значит, вы винили компанию мистера Кингсмита в прекращении вашего исследования?

– Так и было!

– А затем, когда вы увидели его с моим клиентом, мистером Каусоном, по счастливому совпадению, на Шпицбергене, то, вероятно, решили, что сможете поквитаться за все ваши потери одним махом, если убедите Тома не иметь с ними дела. Вы лишились любимого человека и работы, но вам представился второй шанс. Неудивительно, что вы были готовы окучивать его каждую возможную минуту.

Соубридж снова добавил сострадательности в голос:

– Думаю, коронер примет к сведению вероятность переутомления мистера Хардинга из-за недостатка сна вследствие весьма насыщенного воссоединения в качестве мощного сопутствующего фактора его неспособности бороться за жизнь при трагическом стечении обстоятельств. Благодарю вас, доктор Мотт. Больше вопросов не имею.

«Как-то раз я встретилась с женщиной, спасшейся от смерти благодаря тому, что она съела своего мужа и детей.

Ехали мы с мужем из Игдлулика в Понд-Инлет. И в пути ему приснился сон, что его друга съели его же родные. Прошло два дня, едем мы и слышим, как разносятся кругом непонятные звуки. То ли зверь воет, то ли человек вопит. Но мы подошли ближе и стали улавливать обрывки слов, будто кто-то кричал надорванным голосом. И наконец мы разобрали: «Нет мне места среди людей, я же съела своих родных».

Мы поняли по голосу, что это была женщина. И мы переглянулись и заговорили шепотом, решая, как нам быть. Затем мы обошли кругом и увидели маленький навес, устроенный из снега и куска оленьей кожи. И рядом что-то стояло; мы уже решили, что это человек, но оказалось, это только винтовка, воткнутая в снег. И все это время не смолкали причитания. Мы подошли еще ближе и нашли обглоданную человечью голову. И вот мы заглянули под навес и увидели там женщину, сидевшую на корточках. Она сидела лицом к нам, и у нее сочилась кровь из глаз – так сильно она плакала.

– Кикак (обглоданная кость), – сказала она, – я съела мужа и детей!

Сама она была кожа да кости и казалась чуть живой. И полуголой, потому что съела почти всю одежду. Мой муж наклонился к ней, и она ему сказала:

– Я съела твоего товарища по праздникам певцов.

А мой муж ответил:

– У тебя была воля жить, вот ты и выжила.

Затем мы поставили рядом свою палатку и отрезали кусок передней занавески, чтобы укутать женщину; она была нечиста и ей нельзя было в нашу палатку. Мы дали ей поесть мороженой оленины, но едва она проглотила кусок, как повалилась и затряслась всем телом, и больше не могла есть.

Она до сих пор жива, замужем за великим охотником Игтуссарссуа, и она его любимая жена, хотя и вторая. Это самое ужасное из всего, что я узнала за всю мою жизнь».

Рассказ эскимоски Кнуду Расмуссену. Через арктическую Америку: рассказ о пятой экспедиции Туле (1927 г.).

Кнуд Расмуссен

30

Шон категорически отклонил предложение Соубриджа пообедать вместе. Теперь Руфь Мотт будет думать, что это она может быть виновата в смерти Тома. Эта мысль отравит ей всю оставшуюся жизнь.

– Вы недооцениваете эту леди. – Соубридж был, как всегда, учтив. – По-моему, она обладает поразительной жизнестойкостью. А когда дело доходит до защиты репутации в суде, тут уж, как говорится, кто кого. Либо мы их, либо они нас, другого не дано. Вы платите мне, чтобы я помнил об этом и действовал соответственно. Так что усвойте: клиент начинает привередничать в двух случаях. Первый: он невиновен, но опасается, что ему не поверят. И второй: он трус, желающий свалить вину на других, только, пожалуйста, избавьте его от чужих страданий. Вы, очевидно, первый случай. – Соубридж взглянул на свои часы. – Вы уверены, что он появится?

– Он уже приземлился.

Шон получил текстовое сообщение с нового номера о том, что Кингсмит уже в пути. Видимо, его основной номер был все время занят.

Подождав, пока Соубридж оставит его одного, Шон купил кофе и сандвич с горчицей и присел на скамейку вблизи плотины. Сквозь шум открытого рынка пробивалась птичья трель, и воды неслись стремительно и бурно. Шон ел и чувствовал, как рот наполняется массой из хлебного мякиша и мяса давно мертвого животного. Он с трудом проглотил это и понюхал сандвич – запах был нормальным, но ему почему-то стало противно. Кофе показался горьким и едким. Возможно, из-за стресса? Вспомнилась Дженни Фландерс. Ему не хотелось снова видеть ее, но он знал, что они еще увидятся.

Мимо прошли хорошенькие девушки. Как ни странно, он не проводил хищным взглядом их упругие попки и струящиеся волосы, а только подумал, какие они молоденькие, совсем еще девочки. За ними прошли парни, юные мужчины, жизнь еще не оставила на них свои отметины. Чуть за двадцать, подумал Шон. На миг он увидел себя, и Тома, и Гейл, и Руфь смеющимися у реки годы назад, незадолго перед тем, как они стали парами.

Он смотрел, как эти четверо остановились посмотреть на плотину. Вокруг них словно мерцала золотая аура, все в них было – секс, и юность, и предвкушение, и в их распоряжении было все время в мире. Они пошли дальше, а он все сидел на месте, мужчина средних лет, с бумажным стаканчиком и сандвичем, невидимый на городской скамейке в обеденное время в будний день.

С тех пор как Шон спас шкуру Тома на обеде сообщества «Поиск пропавших полярников», Том Хардинг вознамерился получше узнать этого строптивого официанта, чья одержимость Арктикой превосходила даже его собственную. Шон пришел на встречу с ним в паб «Королевская голова» в тот первый раз и был изумлен и растроган, услышав, что этот молодой человек, его ровесник, который во всех остальных отношениях был словно с другой планеты, на самом деле горячо хотел, чтобы он стал его напарником в гренландской экспедиции. Шон умел отличать тех, кто родился в привилегированном обществе, – он научился этому в Школе Эббота и в Оксфорде, однако в Томе не было никакого снобизма, и он восторгался Шоном.

Когда же Шон наконец признался, что не может позволить себе поездку в Гренландию, Том сразу предложил оплатить ее. Шон отказался:

– Никаких подачек, разве только с моей стороны. Но спасибо.

Он встал, собираясь идти, но остановился, увидев двух миловидных девушек, приближавшихся к ним. Одна из них обхватила Тома и нежно прижалась к нему, и он ответил ей тем же, а Шон с другой девушкой отвели глаза в сторону. Видя, как их друзья поглощены друг другом, они неловко улыбались.

– Ну, они явно помирились. – Девушка закатила глаза. – Я за ними не поспеваю. – Она коснулась своего лица. – Что? Соус от пасты? Ее Руфь приготовила в своей комнате. Это было ужасно.

– Это было прекрасно, – произнесла ее подруга, оглядываясь и сияя от счастья. – И гораздо дешевле, чем в кафе.

Руфь сидела на коленях Тома, который обнимал ее за талию, глупо улыбаясь. Он взглянул на Шона:

– Ты уходишь?

– О, – сказала другая девушка, – уже?

Шон вдруг решил, что никуда он не уходит. Он отодвинул стул для нее и узнал, что ее зовут Гейл. Еще раньше чем вышел из бара, заказав всем выпивку на свои недельные деньги на питание, он уже был влюблен. Она изучала искусство, ее родители жили в сельской местности, она не следила за модой и везде бывала с Руфью, чтобы узнавать интересных людей – таких, как Шон…

Руфь и Том были всецело заняты друг другом, так что Шон с Гейл разговаривали, хрустели чипсами и пили пиво, и он тратился сверх всякой меры, не позволяя платить ей. Он сообразил, что если собирается дружить с Томом Хардингом, а это теперь было вопросом решенным, то ему лучше найти способ зарабатывать побольше и как можно скорее.

Но на следующей неделе, после унизительного похода в банк, ему отказали в ссуде или кредите. У него не было семьи, во всяком случае, никого, кто мог бы его выручить. Поездка в Гренландию обойдется в пятьсот фунтов стерлингов плюс ежегодный взнос в фонд сообщества «Поиск пропавших полярников» и членский взнос. Это было нереально, и он был дураком, если думал, что сможет держаться на равных с такими ребятами. Он отправился в колледж Тома и оставил тому записку, объясняя, почему не сможет поехать с ним, а потом отправился в колледж Гейл и оставил записку ей о том, что не сможет встречаться с ней, как бы ему этого ни хотелось.

Однако Том смотрел на это по-другому, как и Гейл. Они нашли Шона в «Короне и скипетре» и предложили ему план. Вскоре в Оксфордском союзе должен был выступать один бизнесмен, известный филантроп и покровитель молодых талантов. Им нужно прийти и обратиться к нему за спонсорством.

Этим бизнесменом был Джо Кингсмит, и зал союза был до отказа заполнен студентами, жаждавшими взглянуть на это экзотическое животное из Америки, независимого предпринимателя, проповедовавшего нечто под названием глобализация и, если верить слухам, избегавшего уплаты налогов, проживая в воздухе или в море, на яхте. Шон сидел на одном из задних рядов и вытягивал шею, чтобы рассмотреть бизнесмена.

Высокий и широкоплечий, с бритой бронзовой головой, отмеченной буграми, Кингсмит походил на гладиатора в неброской хорошо подобранной одежде и держался при этом непринужденно и уверенно. Не поднимаясь на маленькую трибуну, он приветствовал аудиторию, стоя прямо в зале, словно был здесь хозяином, и заговорил о необходимости убрать все торговые барьеры и ограничения, сдерживающие энергию свободного предпринимательства. Затем он прошелся по семейным состояниям, нажитым на колониальных рудниках, и сказал о том, что экспансия и инвестирование должны теперь принимать более прямую форму и что он сам так и действовал. Надежность чрезвычайно важна, но также важна и непосредственная прибыль для технологически менее оснащенных партнеров – так работает нормальный бизнес.

Кингсмит не скромничал насчет своих достижений: его предприятия в Чаде, рудники в Нджамене – он поднимал здравоохранение и благосостояние целой страны. Он сказал аудитории, что нужно избавляться от трусливого национализма и мыслить смело, глобально и не заблуждаться насчет таких понятий, как государство и государственный переворот, военный или повстанческий. Возьмите Буркина-Фасо, где недавний переворот народ принял на ура.

При этих словах аудитория остолбенела. Кингсмит улыбнулся и заявил: «Да, так и есть». Власть означала безопасность, безопасность означала власть. Не следует привередничать, когда они слышат такое, или терзаться чувством вины из-за подобных желаний. На миг Шон поймал взгляд этого американца и испытал прилив энергии.

Кингсмит перешел к облигациям, связанным с риском катастроф, и к тому, что в будущем они станут играть огромную роль в биржевых новостях, но Шона больше увлекало то, как он подчинял себе публику, как люди по краям проходов поджимали ноги, алчно глядя на него, когда он приближался к ним. И Шон чувствовал, как та же алчность проступала на его лице.

Внезапно Кингсмит стал благодарить за приглашение и говорить, какие они все счастливые ребята, если оказались здесь, они ведь понимают это, а ему пора на деловую встречу. Розовощекий президент союза встал с места, пораженный. Запинаясь, он объяснил, что они приглашали его на час, и собравшиеся, несомненно, хотят задать ему множество вопросов, а он пробыл с ними только пятнадцать минут. Кингсмит окинул его добродушным взглядом:

– Парень, ты просто не понял. Мне было любопытно увидеть это место. Здесь выступали многие мои друзья. Я сказал все, что хотел, так что приятного вечера.

И он ушел, подняв на прощание руку, а вслед ему летели робкие возгласы недовольства, ставшие громче, когда он скрылся из виду.

Шон сразу вскочил и потянул за собой Тома. Они выбежали вовремя, чтобы заметить, как Кингсмит садится в кеб, и припустили за ним бегом, до отеля «Рэндольф», где он вышел. Запыхавшись, они перехватили Кингсмита в холле и стали просить у него пять минут, чтобы поговорить кое о чем. Он рассмеялся и сказал им подождать в баре.

Шон с Томом рухнули за столик. Подошел официант и сказал, что мистер Кингсмит распорядился, чтобы они заказывали все, что пожелают. Осмелев, они заказали зарубежный лагер в бутылках, со вкусом изысканного приключения. Шон оглядел шикарный интерьер отеля. Ведь существовали люди, которые всегда так жили. Он хотел стать одним из них.

– Он должен быть мультимиллионером. – Шон старался скрыть свое волнение.

– Как минимум. – Том тоже был взбудоражен.

Они заарканили крупного зверя и теперь не могли упустить его. Они проговаривали, что скажут ему, когда он появится, и неожиданно возник Кингсмит. Он заметил их и стал приближаться. Шон почувствовал, как его сердце бухает во всем теле. Они с Томом встали как по команде, а Кингсмит лишь усмехнулся и махнул рукой, чтобы они садились.

– Вы шустрые ребята, – сказал он. – На наемных убийц не похожи, хотя я могу ошибаться. Так что вам нужно?

– Спонсорство для поездки в Гренландию, – выпалил Шон. – Не подачка.

Кингсмит рассмеялся. Он отмахнулся от их комплиментов, и они перешли к делу: сообщество «Поиск потерянных полярников» и взносы. Он взглянул на Тома, затем на Шона.

– Но это нужно только тебе, верно?

– С чего вы взяли?

– Ты в своей лучшей одежде.

Шон почувствовал себя униженным. Это была правда.

– Откуда вы знаете?

– Ты был одет опрятнее всех в своем ряду и ловил каждое мое слово. Не волнуйся, парень, я быстро читаю людей. От этого многое может зависеть. И мне нравится, когда люди проявляют уважение. – Он взглянул на Тома в джинсах. – Верно?

– Я всегда ношу джинсы. – Тому стало неловко. – Если не сказано приходить в бабочке.

Кингсмит снова повернулся к Шону:

– У тебя есть бабочка? Здесь это любят.

– Мне она без надобности. – Шон сказал это дерзко и с обидой в голосе.

Кингсмит улыбнулся:

– Держу пари, понадобится, и скоро. Ну, давай, что там с вашими гренландскими каникулами? Какая мне в них польза?

Вот, они готовились к этому. Они рассказали ему обо всех богатствах, спрятанных подо льдом: медь и рубины, алмазы и золото, и литий, и уран. И о многовековых попытках отыскать легендарный морской путь из Европы, и о древнекитайских бусинах, найденных на копьях инуитов, и о том, как Пифей, греческий купец, совершивший путешествие в IV веке до нашей эры по северу Европы, первым рассказал о замерзших морях, и о том, что это не Пири первым ступил на Северный полюс, а его чернокожий помощник, Мэтью Хенсон…

Кингсмит поднял руку, останавливая их. Он взглянул на Тома:

– А почему ты сам не одолжишь ему денег? Или просто так не дашь? Это не проще, чем бегать за незнакомцем?

– Он не возьмет. – Том покачал головой. – Шон, да ладно, он играет с нами. Пойдем.

– Если бы он хотел сказать «нет», то уже не разговаривал бы с нами. – Шон посмотрел Кингсмиту в глаза. – Вы согласны или нет спонсировать нашу гренландскую экспедицию в составе сообщества «Поиск пропавших полярников»? Взамен мы что-то сделаем для вас, но вы должны сказать, чего хотите.

Кингсмит разразился смехом:

– Ну и наглость! Он предлагает мне сделку!

– Я не шучу, и мне не нужна подачка. – Шон не улыбался. – Я читаю «Экономику», я прилежен, не боюсь испачкать рук, и я не устаю.

– И что самое важное из того, что ты уже усвоил?

– Используй возможности.

– Как тебя зовут?

– Шон Каусон.

– И в чем твоя проблема? Отсутствие денег – это лишь то, что лежит на поверхности.

Шон на мгновение онемел.

– Мне… просто нужно… попасть в Арктику.

– Тебе нужно. – Кингсмит неожиданно посмотрел на него с интересом. – А зачем?

На миг Шон снова оказался на том лестничном пролете, глядя через провал лестничной клетки туда, где свет падал на облупившуюся стену и картину с айсбергами.

– И что за пунктик насчет подачек? – Кингсмит вперил взгляд в Шона, и тот почувствовал, как у него зудят глаза с внутренней стороны.

Он стряхнул это ощущение.

– Я сыт подобным. Я жил в приюте. И там была картина с видом Арктики. Она меня спасала. В нужный момент. – Он взглянул на Кингсмита снова с вызовом. – Понятно?

– Ну хорошо, – сказал Кингсмит. – И хорошо, что у тебя есть воля к жизни. – Он взглянул на Тома. – Ты волнуешься за друга, а зря. С ним все будет хорошо. И я вижу, что ты думаешь: этот тип ничегошеньки о нас не знает, как же он может говорить, что…

– Верно, – кивнул Том. – Я думал об этом.

– Твой друг напоминает мне меня. – Кингсмит повернулся к Шону. – Плюс, ты застал меня в удачный день, когда я получил хорошие новости. Короче, вот что: я мало знаю о вашем чудном сообществе, но мне нравится, как вы действуете, так что я рискну. Вы, ребята, поедете в Гренландию для меня, повеселитесь там и потом расскажете мне.

Он откинулся на спинку, ожидая бурного выражения благодарности. Но Шон был серьезен.

– А вам от этого какая выгода? Это не сделка.

– А он не промах. Хорошо, для начала выгода невелика. Но если то, что я от вас услышу, покажется мне интересным, я могу отправить вас куда-нибудь еще, куда вы захотите. Вы любите Арктику? Меня она тоже очень интересует. Так что давайте, поезжайте за мой счет, а дальше посмотрим.

– То есть сначала вы нам, а потом мы вам? – Шон пристально посмотрел на Кингсмита, и тот рассмеялся.

– Ну да! Ладно тебе, все просто: мне нравится идея отправить скаутов на новый фронтир.

По неведомому сигналу рядом возник официант, и Кингсмит, взглянув на него, подписал счет. Затем он снова повернулся к ним:

– Спрашиваю один раз: согласны или нет?

– Согласны. – Шон протянул руку. – Мы согласны. Спасибо вам.

– Да, – сказал Том. – Спасибо.

Кингсмит пожал руку Шону, потом Тому и дал ему визитку:

– Это адвокат. Позвони ему завтра после полудня. Он посоветует.

– Что посоветует? – Том с подозрением взглянул на визитку.

Кингсмит подмигнул Шону:

– Куда перевести деньги.

На площадке двухмаршевой лестницы по пути в Суд номер 1 Шон прошел мимо миссис Осман, неподвижно стоявшей у окна. Взглянув поверх ее разной высоты плеч, он заметил, как на парковке перед зданием суда черный «воксхолл-салон» плавно вписался между другими машинами. И с водительского места выбрался прибывший наконец Кингсмит – он смахивал заметные только ему пылинки с пиджака. Захлопнув дверцу, Кингсмит взглянул вверх, словно зная, что за ним наблюдают. Шон поднял руку в приветствии и стал спускаться к нему. Миссис Осман направилась в зал суда.

Кингсмит в своей манере крепко хлопнул Шона по плечу. Одет он был, как всегда, практично и со вкусом: темный льняной костюм для жаркой октябрьской погоды и легкие кожаные полуботинки, а через локоть был переброшен оливковый кашемировый свитер. Загорелая голова была гладко выбрита.

– Держишься молодцом?

– Конечно. – Шон бодро улыбнулся. – Спасибо, что приехал.

Кингсмит не выносил жалоб или недовольства и сам никогда не хандрил.

– Не ожидал, что ты будешь водить что-то подобное.

– Теперь я вожу то, что закажет мне секретарь. Так проще. Ну, давай разрулим это дело и повеселимся завтра.

Шон слегка растерялся от этих слов. На завтра был намечен благотворительный обед в честь Тома. И он ожидал от него чего угодно, только не веселья. Но настрой Джо внушал ему оптимизм.

В зале суда Кингсмит быстро познакомился с Соубриджем и сразу подошел к Анджеле Хардинг и почтительно представился ей. Шон с Соубриджем смотрели, как он берет ее руку в свои большие ладони и что-то тихо говорит ей с искренним видом. Затем он приблизился к миссис Осман, разговаривавшей со своими двумя помощниками у прохода. Соубридж, отбросив свое напускное безразличие, стал увлеченно наблюдать за ними.

– Миссис Осман? – Кингсмит явно хорошо подготовился. – Это честь – познакомиться с адвокатом, добившимся справедливости в деле девочек из Уотерби. Мы слышали об этом в Штатах. Не выразить словами. Но, по крайней мере, вы принесли мир в их семьи.

Шон видел, как она повернулась к Джо, и ее темные глаза совсем скрылись в глубоких глазницах, отчего она стала похожей на древнюю слепую провидицу.

– Мир? Нет. Справедливость, возможно. Но это слабое возмещение за убийство.

Шон был удивлен не только тем, что Кингсмиту известно об этом деле, но и тем, что миссис Осман имеет отношение к пропавшим девочкам, которые разыскивались два года, пока не открылась страшная правда. Он смотрел, как она подошла к Руфи Мотт, понуро сидевшей в стороне и явно недавно плакавшей. Осман что-то пробормотала ей, Шону послышалось слово «умыться». И она удалилась, с трудом передвигая ноги. Шон подумал, что у нее должна болеть спина. Столько лет таскать черные портфели с документами, содержание которых было еще чернее. Позади него тяжело опустился в кресло Кингсмит.

– Вы познакомились с Осман. – Соубридж наклонился к нему с мрачной усмешкой.

– Я также слышал, она подобрала убийце сокамерника. – Кингсмит огляделся, но Осман уже ушла. – И все затянулось.

Соубридж скривился:

– Да. Мы тоже в курсе.

Кингсмит кивнул в сторону Руфи Мотт:

– А наша добрая биологиня?

– Ну, теперь уже присмирела. – Соубридж опередил Шона.

Услышав, как заскрипели стулья перед началом послеполуденного заседания, Шон посмотрел на Руфь Мотт, лишенную боевого задора, поникшую, с разбитым сердцем.

Кингсмит произнес клятву своим приятным глубоким баритоном. Из него вышел бы отличный актер, брутальный киногерой без возраста – так выглядят мужчины, которые имеют деньги, занимаются спортом, носят хорошую одежду и в меру загорают. Зал суда жадно разглядывал это экзотическое грозное животное. Кингсмит был прирожденным лидером, привыкшим повелевать другими.

В качестве домашнего адреса Кингсмит назвал какой-то дом в Цюрихе, и Шон вспомнил, что на этой улице находится один из банков, с которыми ведет дела его патрон. Возможно, ложь является непременной составляющей швейцарского кодекса благополучия? Кингсмит повел свою речь в уважительном и сдержанном ключе, сразу вызвав расположение коронера. И Шон почувствовал себя спокойно. Прибыла тяжелая артиллерия, так что он теперь не сомневался, что вскоре все это закончится и он сможет утешить Руфь за ланчем. Оба они потеряли близкого человека, и он найдет способ помочь ей начать новую жизнь.

Мистер Торнтон, казалось, был весьма польщен тем, что Кингсмит проделал долгий путь, чтобы прибыть к нему в суд, и попросил его рассказать в свободной манере обо всем, что он считал относящимся к трагическому исходу их поездки в ледяную пещеру. Сам же Торнтон будет вмешиваться в его рассказ по мере необходимости, и адвокаты смогут обращаться к нему – тут он строго взглянул на миссис Осман, только возвращавшуюся после «умывания» – с вопросами по существу.

Кингсмит начал рассказ. Он описал в восторженных выражениях свои многолетние отношения с Томом и Шоном («он был еще мальчишкой») и обрисовал их общую любовь к Арктике, отведя себе роль добросовестного труженика, горняка, и упомянув о скромных начинаниях своего отца. Он заострил внимание на суровых испытаниях, которые ему пришлось преодолеть на своем профессиональном пути, и представил в радужных тонах глобальную империю свободного предпринимательства, после чего вернулся к рассказу о том, как Шон и Том догнали его после лекции в Оксфорде и предложили сотрудничество, кажется, еще в юрском периоде.

Кингсмит улыбался искренне – он хотел рассказать всем, кто не знал, какими были эти юноши, мечтавшие об открытиях и героизме, просто невозможно было не разделить их мечты. Он и сам не заметил, как подписался на оплату их экспедиции, вот так он и познакомился с ними обоими. С годами он узнал Шона гораздо ближе, Тома чуть менее близко.

Миссис Осман подняла руку.

– Почему так? Почему вы узнали Тома не так… близко?

Кингсмит вдумчиво кивнул, словно благодаря ее за вопрос:

– Шону нравилось, как я веду дела, он знал, что может многому научиться у меня. И научился. У Тома были собственные идеи, и это тоже хорошо. Я сам герой-одиночка, так что очень ценю независимость. Но наши расхождения были чисто философскими. На высоком уровне! Все, что имело отношение к Тому, было на высоком уровне. Но я и сам такой.

Шон отметил, что Кингсмит, отвечая Осман, не был так учтив, как с коронером, говорил резче.

– Я отправил их в несколько поездок, чтобы они собрали нужные мне сведения. Они были моими глазами и ушами по всей Арктике. Я финансировал их увлечение в обмен на информацию. По большей части это были просто общие сведения. Шон поддерживал со мной тесный контакт. Вот и все.

– Где они бывали по вашим заданиям?

– В Гренландии. – Кингсмит уверенно посмотрел на Руфь Мотт и кивнул ей, давая понять, что у него найдется ответ на любой ее выпад.

Шон заметил это. Руфь отвела взгляд.

– Дальний край высоких ставок, – заметила миссис Осман. – В те годы. Когда именно это было? 1988-й? 1989-й?

– Примерно тогда. Но хотя Арктика уже не такой дальний край, хотя она открыта для бизнеса, она по-прежнему опасна. – Кингсмит обвел взглядом зал. – И наибольший риск берут на себя те, кто закладывает инфраструктуру. Первопроходцы. Такие, как я, как Шон, который здесь сидит, и как Том. Это и случилось в Мидгардфьорде – первопроходцы, рискуя ради общей пользы, понесли ужасную потерю. Это мог быть любой из нас, или все мы, или никто. Это оказался Том. И мне очень, очень жаль.

Шон был совершенно захвачен этим представлением. Кингсмит снова держал аудиторию у себя в кулаке. И то же самое он мог сказать о Томе в «Клэридже». Какой мощнейший союз они могли бы составить.

– Позвольте мне предельно прояснить один момент, – произнес Кингсмит. – Это может не понравиться кому-то, но я привык говорить как есть. Мне все равно, скольких кинозвезд и психов вы заставите катать плюшевых белых медведей по улицам мировых столиц. Мне все равно, сколько юных идеалистов будут скандировать «Спасем Арктику» и приковывать себя к решеткам возле небоскребов. Усвойте вот что: Уже. Слишком. Поздно.

Сделав паузу, он продолжил:

– Бизнес уже там, люди делают деньги, и никто никому не угрожает. Это не сенсация для таблоидов, но это правда. Перемены – часть жизни, и Том понимал, что такие перемены неизбежны. Но он также понимал: важно то, как происходят эти перемены. Как вы доставляете товары, чтобы снизить их стоимость. Как вы добываете сырьевые ресурсы, необходимые миру. Как вылавливаете рыбу, чтобы накормить больше людей. Как размещаете комтек.

– Комтек. – Мистер Торнтон прищурился, глядя на Кингсмита. – Спутниковая технология?

– Верно. И пока мы ею владеем, спросите, почему это бизнес попадает под раздачу в Арктике, а не военные или индустрия туризма. Повсюду военно-морские игры, и круизные лайнеры лезут во все щели. Арктика просто бурлит! Так что осушите слезы – новая Арктика дала свободно вздохнуть нашей перегруженной планете.

– Что за лживая и беспардонная брехня! – Профессор Келли встал с места, повернувшись в сторону журналистов и указывая пальцем на Кингсмита. – Это опасный человек, и мы будем овцами на живодерне, если поверим ему!

– Профессор Келли, я сожалею о своем решении позволить вам остаться, – проговорил коронер.

– Не верьте ни единому его слову! Уберите руки от меня! – Профессор Келли отбивался от служащего, пытавшегося вывести его из зала.

Пара журналистов успела запечатлеть камерами эту сцену, и мистер Торнтон указал жестом, чтобы служащие, возникшие словно из ниоткуда, также вывели их из зала.

Шон увидел Руфь Мотт, побелевшую от гнева, Осман подала ей знак молчать. Профессор Келли продолжал что-то кричать, пока его уводили вниз по лестнице. Затем восстановилась тишина, и Кингсмит снова заговорил:

– Но что касается произошедшего в ледяной пещере, я должен кое в чем признаться. – Он выдержал паузу, привлекая внимание аудитории. – Мне не хочется об этом говорить, но мне было очень страшно. Я думал, что буду в порядке, однако ледяные стены сходились все теснее и теснее по мере того, как мы заходили дальше. Когда Шон с Томом прошли вперед, я понял, что болтаюсь сзади с девушками. Потом мне стало нехорошо, и Рэдианс, дай ей бог здоровья, заметив это, сказала, что мы должны вернуться. Я не из робких, но это был особый случай. У меня появились вспышки перед глазами. Вроде как паническая атака, если вы в такое верите. Мы с Рэдианс стали двигаться назад, и нас догнала Мартина, тоже решившая вернуться. Она сказала, что Шон с Томом быстро посмотрят Большой Зал и пойдут назад. Мы трое почти успели добраться до лестницы, когда услышали этот страшный звук. Мы поняли, что дело плохо, поскольку грохот был такой, словно в соседней комнате рухнули тяжелые шкафы.

Кингсмит огладил голову обеими руками.

– Мы попытались вернуться и посмотреть, но проход оказался завален. Двигаться было некуда, и мы трое принялись кричать и толкаться, стараясь докричаться до них двоих сквозь лед, и вдруг мы почувствовали, как у нас под ногами все затряслось. Тогда мы бросились к лестнице, потому что какой от вас толк, если вас завалит вместе со всеми? – Он взглянул на коронера. – Дэнни и Терри уже были наверху, чтобы забрать нас – надвигался буран. Про обвал они даже не знали. Они очень слаженно действовали: заглянули в пещеру и отвезли нас обратно на виллу, прямо перед тем, как налетела буря.

В зале все притихли. Кингсмит посмотрел на Анджелу Хардинг:

– Это полностью соответствовало протоколу безопасности. Если бы я оказался завален там, подо льдом, они действовали бы так же. Как только телефоны снова заработали, мы подняли тревогу, но это произошло уже после бурана. Я могу только выразить свои самые искренние соболезнования всей семье Тома.

И он снова повернулся к коронеру.

Миссис Осман подняла руку и встала.

– Мистер Кингсмит, – произнесла она своим скрипучим голосом, – могу я вернуться к тому моменту, когда вы познакомились с Томом и мистером Каусоном, когда они были студентами в Оксфорде, а вы – уже очень успешным… предпринимателем?

Кингсмит кивнул.

– Вы сделали мистера Каусона своим… протеже. Это верно?

– Я наставлял его. И наставляю до сих пор, если ему это требуется.

– Вы упомянули расхождения с Томом. А между вами и мистером Каусоном случалась размолвка хоть когда-либо?

Кингсмит чуть нахмурился.

– То есть были ли у нас разногласия? Или ссоры?

– В какой-то степени, – сказала Осман мягко. – В любое время, вплоть до… я полагаю… происшествия в ледяной пещере.

Соубридж выпрямился в полный рост.

– Я бы не хотел, чтобы вы так говорили об этом. Ваша честь, вы не считаете, что это придает нежелательный оттенок ситуации? Миссис Осман прекрасно разбирается в терминологии, и мне совершенно непонятно, почему она использует ее неверно. Это был несчастный случай.

– Мистер Соубридж, я выражу свое мнение в заключительной речи, и не раньше. Миссис Осман, у меня нет никаких сомнений в том, что это был несчастный случай: пожалуйста, придерживайтесь этой формулировки, – заявил коронер.

– Благодарю вас, – сказал Соубридж, глядя на миссис Осман.

– Несчастный случай, – произнесла она нарочито медленно. – Несча-астный случай… в ледяной пещере. Не возникало ли между вами… недоразумений? Перед тем, как вы вошли туда.

– Недоразумений? – Кингсмит выглядел озадаченным.

– Да. Недоразумений. – Миссис Осман принялась деловито рыться в своей папке; все застыли в ожидании; она подняла взгляд. – Потому что в утро затмения доктору Мотт с виллы «Мидгард» звонил Том. Но их разговор был прерван.

Шон, не поворачивая головы, глянул на Руфь и встретил ее взгляд. Она кивнула. Именно так. Он отвел взгляд, сердце его упало. Том рассказал ей.

Шон быстро наклонился к Соубриджу и что-то прошептал. Тот решительно кивнул и снова встал.

– Возражаю! Мой клиент настаивает, что телефонная связь не прерывалась по чьей-либо сознательной воле и что это совершенно негативное высказывание, которое мы оспариваем самым решительным образом. Мой клиент снова напоминает: что для данной местности перебои в сотовой связи – обычное явление, даже сигнал иридиевых телефонов, которыми мистер Каусон снабдил свою группу и с которыми мистер Хардинг также имел дело в других поездках в отдаленные регионы, был нарушен по всему архипелагу в результате солнечного затмения. Это тщательно задокументировано. Звонок мистера Хардинга ни в коем случае не был прерван, но вполне мог нарушиться из-за помех. – Он пристально посмотрел на миссис Осман. – Я надеюсь, это вполне ясно.

– Но они смогли поговорить несколько секунд. – Миссис Осман достала лист из своей папки. – Это распечатка телефонных разговоров доктора Мотт за тот день, где указано время 10.58 утра и длительность – одна минута. Доктор Мотт утверждает, что разговор был короче, просто телефонная компания фиксирует длительность разговоров в минутах. Она говорит, Том был чем-то встревожен.

– Миссис Осман, почему вы не представили мне это раньше? – Мистер Торнтон явно терял терпение.

– Прошу прощения. Я, должно быть, не туда положила документ. – Она протянула лист одному из помощников, и тот передал его коронеру.

Глядя, как коронер читает распечатку, Шон почувствовал озноб.

Заговорила Осман:

– По словам доктора Мотт…

– Доктор Мотт сидит в моем зале суда, так что, если она не возражает, я попрошу ее снова подняться на свидетельскую кафедру и рассказать мне лично. Доктор Мотт? Вы желаете?

Руфь Мотт кивнула.

– Мистер Кингсмит, – обратился коронер к Джо, – вы не возражаете? Вам не нужно сходить с трибуны.

– Конечно.

Кингсмит отошел в сторону, не сводя взгляда с Руфи Мотт, приближавшейся по проходу между рядами. Она смотрела на него с вызовом, точно маленькая кошка, чья шерсть встала дыбом – рядом был большой пес, который мог убить ее. Коронер сказал Руфи, куда встать. И теперь она совершенно отгородилась от Кингсмита.

– Я буду считать, что вы уже дали клятву. Пожалуйста, скажите мне, о чем сообщил Том в том коротком телефонном разговоре.

– Он сказал, что там есть пещера, полная оружия. Он сказал, что это невероятно.

– Доктор Мотт, почему вы не упоминали об этом раньше?

Она взглянула на миссис Осман, прежде чем ответить:

– Я пережила глубокую депрессию, когда потеряла работу. Я была совершенно раздавлена профессионально, потеряла любимого человека, пыталась оставить все это позади и жить дальше. Но когда нашли его тело, я поняла, что должна говорить.

– У вас была для этого масса возможностей, – напомнил коронер. – Я нахожу это очень…

– Это я попросила ее не говорить, – перебила его миссис Осман.

Соубридж издал возглас возмущения и оглядел зал.

– С целью?

Миссис Осман сохраняла спокойствие.

– Поскольку я полагала, что мистер Кингсмит, узнав об этой детали, вероятно, окажется занят сегодня. А я считала, его присутствие будет очень полезно.

Зал суда притих, и глаза всех были устремлены на Кингсмита. Он пристально посмотрел на миссис Осман и облизнул губы. Шону вдруг пришел на ум комодский варан, высовывающий язык.

Кингсмит улыбнулся:

– Что ж, я тоже несказанно рад вас видеть, миссис Осман. Но позвольте мне сказать, что декор виллы «Мидгард» производит поистине сильное впечатление. Там есть огромное окно, на два этажа, смотрящее прямо на Мидгардфьорд. Камин из булыжников у задней стены, того же размера. И потом, моя коллекция старинного оружия на стенах.

– Нет, – сказала Руфь Мотт твердо. – Он говорил о пещере. Пещере, полной огнестрельного оружия.

Кингсмит взглянул на нее с симпатией:

– Это именно то чувство, которое охватывает вас в той части комнаты. Но ваше описание заставляет меня заключить, что впечатление складывается неверное. Все это действительно может выглядеть угрожающе. Шон, может, ты хотел бы потом взглянуть на это? – Кингсмит говорил об этом так, словно был бы рад весь день обсуждать дизайн интерьера. – Что-нибудь еще?

– Да, – сказал коронер. – Доктор Мотт, вы можете добавить что-нибудь еще касательно того звонка?

– Том сказал, что им надо идти. Он не сказал куда. Затем связь оборвалась. – Она посмотрела на Шона. – По той или иной причине.

Шон вспомнил. Сразу после их стычки на лодочной станции, перед тем как сесть на скидо, Том пошел на виллу. Он сказал, ему нужно отлить. Но дело было в другом. Шон закрыл глаза. Как только увидел, что Том направляется к лодочному ангару, он почувствовал тревогу и сказал Терри Бьернсену отключить вай-фай. Но тот не сделал этого вовремя.

– Все в порядке? – спросил Соубридж мягко.

Шон кивнул, глядя на Руфь Мотт.

– Ваша честь? – заговорила миссис Осман. – У меня есть еще несколько вопросов к мистеру Кингсмиту.

Коронер кивнул:

– Пожалуйста.

– Благодарю вас. Просто из любопытства, но, возможно… по делу. Почему вы водите бронированную машину?

– Что? – Кингсмит рассмеялся.

– Ваш «воксхолл инсигния». Он бронированный.

– Что за фантастическое предположение!

– Отнюдь, – возразила она. – Если вы знакомы с такими машинами, то вполне можете отличить их по характерному звуку при закрытии дверей. И потом, когда обошла автомобиль, я заметила еще и пуленепробиваемое стекло в дюйм толщиной. Мне стало просто интересно.

– Мэм, при всем моем величайшем уважении, вы ошибаетесь. – Кингсмит улыбнулся. – Но я буду просто счастлив показать вам его на досуге. Если захотите прокатиться.

– Не надо, спасибо. Что я на самом деле хочу спросить, это как бы вы описали вашу роль в делах виллы «Мидгард».

– Конечно. – Кингсмит сменил тактику разговора с миссис Осман и был теперь вальяжен, словно флиртовал с ней в баре. – Я являюсь ценным пассивным компаньоном. Мы с Шоном уже давно ведем различные деловые проекты. В самом начале я приглашал его, но в последние годы он стал все чаще приглашать меня. Иными словами, он закатывает вечеринку, а я приношу бутылку и иногда привожу с собой гостей, если вы меня понимаете.

– Боюсь, что нет.

– Хорошо. Если возникает интересная финансовая возможность, нам нравится помогать друг другу. Вы растете таким образом. Так или иначе я вкладываю в него с тех времен, как он еще был студентом, и не секрет, что он весьма неплохо преуспел за эти годы. Поэтому мне приятно видеть с некоторых пор, что он не забывает старика и проявляет ко мне благодарность.

– Значит, вилла «Мидгард» представляла собой финансовую возможность, которую мистер Каусон предложил вам использовать вместе с ним? «Да» или «нет» будет самым приемлемым ответом.

– Ах, миссис Осман, вы же знаете, как часто это ограничивает понимание.

– Или не дает затуманить его.

– Бизнес – прежде всего отношения. Это чувствительный живой организм, намного более сложный, чем бинарное «да» или «нет». Отношения зависят от политики, а политика – от потребностей, ресурсов и доступа к ним. И прежде чем вы припишете мне уклончивость, я хочу ответить на вопрос в полной мере, если вы готовы послушать меня одну минуту. Когда на Шпицбергене виллу «Мидгард» выставили на продажу, Шон увидел превосходную деловую возможность, только у него и так уже была уйма денег. На этот раз он захотел чего-то большего. Извини, Шон, мальчик, но давай будем искренними и поможем этому дознанию продвинуться. Попросту говоря, он захотел славы. Те, кто считает его плейбоем в костюме, не знают его. В душе он исследователь, они с Томом – величайшие романтики в мире. Никакие деньги не компенсируют недостаток приключений в жизни. Такие, как мы, это знают.

Шон ощутил неуместный прилив гордости. Такие, как мы.

– И вот представилась возможность, какие бывают раз в жизни. В полном согласии с его имиджем, и эта часть света ближе всего его сердцу. К тому же он достаточно созрел, чтобы пожелать отдавать, а не только получать.

Кингсмит вышел из-за свидетельской кафедры для лучшего контакта с аудиторией, и служащий посторонился с его пути. Шон вспомнил, как впервые увидел Кингсмита в Оксфордском союзе и как люди физически реагировали на него, инстинктивно отступая при его приближении. Словно он внушал им страх.

– Арктика нуждается в охране, и ее охрана идет рука об руку с попытками обеспечить там наилучший деловой климат. Шон пытается делать и то и другое, и ему была необходима помощь Тома.

– Мистер Кингсмит, – коронер, похоже, устоял перед его обаянием, – вы не баллотируетесь на выборную должность, так что просто ответьте на мой вопрос. Вы считаете, что мистер Хардинг разделял ваши взгляды на принципы освоения Северного Ледовитого океана?

– Да, поскольку его представления утратили наивность, он стал более практичным.

– Это ложь! – Руфь Мотт сказала это Кингсмиту, а затем повернулась к Шону: – Что ты ему сказал? Что ты ему наврал, чтобы завлечь? Он ведь узнал все, да? Он что-то выяснил – я это знаю!

– Доктор Мотт, пожалуйста. – Соубридж тоже встал. – Если у вас имеются какие-то доказательства, кроме досужих измышлений, то у вас была уже масса возможностей донести их до коронера. Мы понимаем, вы очень расстроены, и хотя сочувствуем…

– Да, я расстроена, но не надо делать из меня дуру! Если я раньше совершала ошибки, это не значит, что упущу возможность поступить правильно сейчас! – Руфь Мотт тоже вышла к краю кафедры, готовая дать сдачи любому, кто затронет ее.

– Сядьте все! – Коронер хлопнул ладонью по столу и указал на миссис Осман. – Кроме вас, – и на невозмутимого Кингсмита, – и вас.

– За этим что-то есть! – Руфь Мотт повернулась к коронеру. – Я точно знаю!

Шону захотелось схватить ее за плечи и встряхнуть, и заорать ей в лицо, чтобы она заткнулась: ничто уже не вернет Тома, так что просто оставь всех в покое, мы все должны жить дальше без него, мы все должны жить со своими ошибками. Том мертв, и мы собираемся сделать большое гребаное пожертвование в его честь завтра вечером и направить деньги на то, во что он верил. Том шел напролом – и посмотри, что получилось. Так не должно было случиться!

Руфь оглянулась на Шона с таким видом, будто он на самом деле, а не мысленно, прокричал ей это. Она задрожала и с побелевшим лицом сошла с трибуны и направилась к выходу из зала мимо смотревших на нее пораженных людей.

– Доктор Мотт! – выкрикнул коронер, но она не остановилась.

Когда же она приблизилась к двойным дверям, собираясь толкнуть их, кто-то, похоже, открыл их снаружи. И в следующий миг Шон увидел в проеме силуэт в красном пиджаке, тут же исчезнувший.

– Пусть идет. – Соубридж положил руку на руку Шона.

Но Шон, высвободившись, устремился к выходу.

– Мистер Каусон! – прозвучал голос коронера. – Мистер Каусон!

Возле зала суда никого не было. И вдруг Шон заметил ее, сгорбившуюся на банкетке на пролете первого этажа, она смотрела в стену. Шон огляделся, ища того, кто открыл ей дверь, но никого не увидел. Никого в красном пиджаке, и никакого движения, только плечи Руфи Мотт, содрогающиеся от тихих рыданий. Она знала, что он видит ее.

– Случилось что-то еще, – сказала она, не поднимая головы. – Я абсолютно в этом уверена.

Шон не мог не подойти к ней.

– Руфь… Мы оба его потеряли.

К его удивлению, она не отстранилась от него, а протянула руку. Он взял ее и почувствовал тепло ее кожи в своей ладони. Он опустился рядом и обнял ее. И ощутил ее скорбь, словно ударную волну.

– Руфь…

Он услышал свой голос, он произносил ее имя так бережно впервые за много лет. Она уловила это, повернулась к нему и прильнула. Слушая ее рыдания, он почувствовал жар ее влажной щеки у себя на шее и обнял ее крепче. Он ощутил, как ее груди прижались к нему, и проследил изгиб ее ребер под своей рукой. Шон резко отстранился.

– Шон, я поражаюсь тебе. – Руфь встала и вытерла глаза рукавом. – Мне здесь нечем дышать. Нужно выйти.

И она побежала вниз по лестнице.

Шон оставался на месте, пока не затих звук ее шагов. Ему тоже необходим был воздух. Откуда-то веяло свежестью, и он повернулся, пытаясь найти источник. Это была дверь на лестничном пролете, чуть приоткрытая, выходившая на металлическую пожарную лестницу. Он услышал, как кто-то зовет его по имени.

– Шон! – В двойных дверях зала суда возник Соубридж. – Торнтон уже на грани. На сегодня баста?

– Нет, сейчас иду.

Шон вошел обратно и, едва войдя, сообразил. Пожарная лестница вела на парковку. Миссис Осман смотрела на него, и в ее темных глазах с тяжелыми веками горел огонек. Отлучка в дамскую комнату позволила ей спуститься по пожарной лестнице на парковку. Только таким образом она могла обследовать машину Кингсмита. С легкой улыбкой она отвернулась.

Будь у нас хоть немножко пеммикана[54], чтобы подкрепиться, когда мы поставили палатку, мы бы не думали об усталости, ведь готовить пеммикан так просто, и потом можно прилечь и отдохнуть. Но собачье мясо нужно долго вываривать, чтобы его можно было есть, и трудно бороться со сном все это время. Мы потушили его примерно час с четвертью – мы не можем дольше ждать и последние пять-десять минут достаточно бодро ковыряем мясо парусной иглой, чтобы проверить его мягкость. Когда мы думаем, что оно готово, суп и мясо делятся поровну самым тщательным образом; суп мы ценим превыше всего, ведь мяса маловато, и оно жесткое, как кожа. Я испытываю существенные трудности, пытаясь разжевать его, так как мои зубы еще не прочно держатся после цинги и, к моей огромной досаде, я даже не могу дочиста обглодать кости.

Затерянные в Арктике: история Алабамской экспедиции 1909–1912 гг. (1913 г.).

Капитан Эйнар Миккельсен

31

В среду, после перекрестного допроса Кингсмита, закончившегося в 16.30, мистер Торнтон объявил, что в свете нового свидетельства – записи телефонного разговора и соответственных показаний – ему понадобится больше времени, чтобы учесть все факторы. Он знал, что на следующий вечер было намечено мероприятие в честь Тома, так что он надеялся (при этих словах он пристально посмотрел на миссис Осман) вынести заключение до этого времени. В ином случае это будет утро пятницы.

– Вообще-то так даже лучше, – сказал Соубридж, пряча бумаги, пока все покидали зал суда. – У вас будет возможность восстановить силы перед решающим матчем. Не падайте духом, это может быть хорошей профилактикой для вас.

Шон кивнул с улыбкой, но на самом деле мысли о благотворительном вечере приводили его в смятение. После этих трех дней роль ведущего представлялась ему изощренной пыткой. Все эти улыбки, рукопожатия и похлопывания по плечу, под прицелом пяти сотен пар глаз, пока он должен будет произносить панегирики Тому. Впервые в жизни мысль о внимании общественности сделалась ему невыносима. Оставалось надеяться, что вечерний костюм с бабочкой помогут ему раствориться в толпе. И хорошо, что Анджела и остальные Хардинги отклонили его приглашение.

– С вами будет Мартина, – сказал Соубридж мечтательно. – Она просто чудо.

Шон улыбнулся, но если бы Мартине пришлось уехать куда-то по делам, он был бы только рад. Все, что ему требовалось, – это телик, вино и полное спокойствие. Ему хотелось исчезнуть.

– Я говорил, будет черт знает что, – напомнил Соубридж. – Но вы отлично держались. Всегда говорю клиентам: устройте себе хороший отдых, когда все закончится. Отрешитесь от этого. Такие испытания все равно что говенный булыжник, брошенный в воду – его уже нет, а круги еще долго расходятся. Нужно физически отстраниться от этого, сменить обстановку психологически и физически. Двигаться дальше.

– Хорошая мысль.

Шон подумал о сияющих люстрах отеля «Кэррингтон», о колоссальных цветочных композициях, о серых людских массах, которые ему придется очаровывать и объединять, наполняя энергией.

– Вы уверены, что не придете завтра? Мы легко найдем вам место.

– Черт возьми, нет. Однозначно неверный ход – появиться там со мной. Вы будете на нервах! Никогда не берите с собой адвоката, если только вы не преступник.

Соубридж заметил чье-то приближение и, смахнув веселье, мгновенно переключился на сдержанный, почтительный тон.

– Миссис Хардинг, – сказал он, отступая.

– Извини, Шон. – Анджела коснулась его руки. – Ты, наверное, очень занят, но в шесть часов мы собираемся поставить свечи за Тома в соборе. Если хочешь, приходи. – И она добавила тихо: – Я позвала Руфь и еще несколько человек. Я… я просто подумала, что позову тебя тоже. – И она быстро ушла, не дожидаясь его ответа.

Обрадованный тем, что можно не возвращаться сразу в Лондон, Шон попрощался с Соубриджем в холле – они увидятся в «Кэррингтоне» завтра вечером. Соубридж гостил у друзей в Кенте и оставался в Кентербери до окончания дознания. Шон вернулся к себе в номер в «Белом медведе» и проверил почту и телефон. К счастью, все было спокойно – менеджеры справлялись своими силами. Дэнни Лонгу было не о чем докладывать, а Руперт Парч написал искрометное послание, подтверждая, что будет завтра вечером и что его хозяин также желает Шону всего наилучшего. В конце он добавил эмо-смайлик – «Крик» Мунка.

Еще было голосовое сообщение от Мартины: все идеально подготовлено на завтра, их ждет триумф. Она знала, что у Шона все в порядке, иначе он позвонил бы ей, так что, если он еще не на месте, она примет приглашение на обед, но если он хочет, чтобы она была рядом с ним, она откажется от приглашения. Что-то в ее голосе подсказывало ему: она бы предпочла пойти на обед.

Шон написал ей, что все прошло хорошо, но ему нужно задержаться еще на день. Он позвонит ей завтра. В конце он добавил «х» – знак поцелуя. Это выглядело странно. Тогда он сделал «Х» заглавным и отправил сообщение, а затем написал Дженни Фландерс, спрашивая, не найдется ли у нее время завтра до пяти. После всего этого, надев последнюю чистую рубашку, Шон направился в собор.

Анджела Хардинг не сказала, где именно они будут. Уже начинало смеркаться, так что витражные окна почти не пропускали в собор свет, а огоньки свечей едва обрисовывали каменные стены. Как и в прошлый раз, Шон услышал пение и пошел на звук вдоль нефа. В часовне, где он оставил запись в книге, было темно и тихо, а пение доносилось снизу. Он нашел их в часовне Томаса Бекета.

Мать Тома обрадовалась, увидев его:

– О, ты пришел.

Она обняла его, как в те далекие годы, когда он уплетал за обе щеки еду за ее столом, а бабушка Руби шлепала Тома по рукам за то, что тот бросал со стола еду Рокси. Она тоже была здесь, держа за руку Руфь Мотт, смотревшую на него с изумлением.

– Шон! Я… хорошо, что ты пришел.

– Спасибо.

На этот раз он остановился поодаль, рядом с незнакомыми людьми. Но один из них узнал его.

– Порядок? – Это был Джон Бернэм, бармен из бара около здания суда.

Они смущенно кивнули друг другу. Шон испытывал неловкость, помня о высокомерии Соубриджа по отношению к Джону.

– Вот.

Анджела Хардинг раздала всем по очереди незажженные свечи. Они немного постояли в молчании, и Шон подумал про Шлёп-Шлёп.

– А… нет ли у вас дочери по имени Бет?

– О, я знаю, она была там. Была ведь? Я сказал: не вздумай там мешать…

– Она не мешала. Она такая понятливая. У меня самого дочь, чуть постарше.

Грозное лицо Джона Бернэма смягчилось – после этих слов об их дочерях они были уже не просто хмурыми плакальщиками, а чуткими отцами. Шон вдруг стал говорить о своей Рози так, словно она по-прежнему была его любящей дочерью. К ним подошла настоятельница с тонкой свечой в руках, она расставила их полукругом, напевно испросила благословения для друзей и близких Тома Хардинга в это трудное время и стала читать «Отче наш».

Шону хотелось сделать все как положено, так что он пробормотал несколько слов молитвы, но ощутил в этом какую-то фальшь и стал молиться мысленно. Он исподтишка оглядывал остальных и заметил, что Руфь делает то же. Они переглянулись заговорщически, и это заметила строгая настоятельница. Руфь подавила смешок, который Анджела приняла за всхлип и обняла ее. Тогда Руфь действительно расплакалась, и они стали всхлипывать вместе.

Глаза Шона оставались сухими. Он улавливал запах пива от одежды Джона Бернэма, приятный запах. Дух Тома не был заключен в какую-то холодную гробницу, сумрачную и возвышенную, как это место, где они собрались. Его дух реял в арктическом воздухе, мерцая на солнце, он звенел в пинтах пива. Он терся бок о бок с Шоном на джазовой вечеринке, шумя вместе со всеми, как тогда, когда они водрузили на плечи Руфь и Гейл. Он мчался на санях по Гренландии, горланя «Героев» Боуи[55], и собаки дружно подвывали ему. Вот какой гимн Шон хотел посвятить Тому, ему хотелось, чтобы он прогремел через весь собор и вознесся вверх под его сводами, подобно тому как возносится к небу вой пса по умершему другу.

Он больше никогда не увидит Тома. Эта мысль пронзила его.

Он почувствовал на себе взгляд Руфи, и что-то странное стало твориться с его лицом: губы задрожали, глаза защипало, и слезы побежали по щекам. Руфь оставила Анджелу и обняла его. На миг он словно окаменел, и вдруг из его горла вырвался стон великой боли, и рыдания стали сотрясать его. Он не знал, продолжала ли настоятельница читать молитву, но почувствовал, как чьи-то руки касаются его, похлопывая по спине и сжимая предплечье; он не знал, кто это был, и стеснялся посмотреть. Придя в себя, он извинился, сам не зная перед кем, не в силах поднять взгляд. Он высвободился и быстро вышел из собора, направляясь к «Белому медведю», где сразу поднялся в свою комнату. Он был не голоден, ему не хотелось выпить. Он сбросил туфли и забрался в постель. И свернулся, поджав ноги и дрожа всем телом.

Только утром, проснувшись полностью одетым и, что самое странное, под покрывалом, он понял, что проспал всю ночь.

Невозможно преодолеть все трудности и ограничения, встающие перед свободным судоходством. И больше всего осложняют вводимые ограничения, или попытки ограничить свободу судоходства, то, что они осуществляются в многостороннем порядке, с привлечением компетентных международных организаций, а не только в одностороннем или двустороннем. Такие ограничения нелегко упорядочить из-за различия в нормативной базе.

Кроме того, озабоченность должна вызывать их воздействие на свободу навигации/право мирного прохода/транзитный проход в связи с правовыми рамками, устанавливаемыми Конвенцией Организации Объединенных Наций для морского права.

Особенно проблематичны правовые обстоятельства в отношении международных проливов, принимая во внимание повышенную активность международной навигации.

Могут ли суда, перевозящие оружие массового поражения, не направленное против конкретного государства, быть лишены права прохода в международные воды военно-морскими кораблями другого государства без согласия государства, под флагом которого идет это судно, остается спорным вопросом. Исключительные правовые отношения между государством флага и одним из его судов в международных водах коренятся в обычном международном праве.

Судья Рюдигер Вольфрум

Президент Международного трибунала по морскому праву

8 января 2008 года

32

– Мне является Том, – сказал Шон Дженни Фландерс, едва войдя к ней.

Он так хорошо выспался, что даже хотел отменить встречу, но потом решил сходить из принципа. Впереди уже виднелся финиш, и эта встреча была частью последнего этапа. Комната теперь выглядела опрятнее, чем в прошлый раз, окна были вымыты, и Шон различил вдалеке очертания Музея Виктории и Альберта. Коврики казались ярче, и больше не было картонных коробок. Шон испытал облегчение, словно принял важное решение. Значит, она не собиралась съезжать. На ней опять было все бежевое, и он подумал, что у нее имелось несколько комплектов одинаковой одежды.

– Сегодня без цветов? – спросил он. – Я купил потом таких же.

Теперь на месте неряшливых тюльпанов стояла нефритовая статуэтка.

Она взглянула озадаченно.

– А, попугайные тюльпаны. Они сезонные. Быстро отцветают.

– У вас хорошая память.

Она улыбнулась, но ничего не сказала. Внезапно Шон снова ощутил тревожность. Он пришел, чтобы разговаривать с ней, но вдруг передумал. Он продолжал смотреть на статуэтку, и в нем словно копошились неприятные чувства, как моль на одежде.

– Вы мне не друг, так? Я просто плачу вам, чтобы вы меня слушали.

– Верно. Но я все равно хочу вам помочь.

– Так помогите.

Шон осознал, что теряет контроль над ситуацией, и сам не заметил, как начал говорить, глядя в блеклые глаза Дженни Фландерс, которая кивала и слушала, как он рассказывает ей про моржиху из фильма, оставшуюся на льдине, когда убивали ее моржа. Он сообщил, что у него с Мартиной никогда не было такой любви и он даже не был уверен, что Мартина ему нравится, что вилла «Мидгард» – опасное место, и теперь там возник водоворот во фьорде, из-за отёла ледника, выбросившего тело Тома. Шон признался, что это изувеченное лиловое тело не было для него Томом, ему казалось, что Том по-прежнему жив, ему до сих пор трудно поверить в его смерть, и он не знал, что с этим делать, если даже похороны ничего не изменили для него.

У Шона возникло чувство, что он вытряхнул на ковер Дженни Фландерс огромный мешок мусора. Огромную кучу, которую она станет разгребать вместе со своими приятелями Юнгом, Фрейдом и другими, кто умел придавать смысл всему этому. Но Дженни Фландерс просто сидела молча. Послышался рокот машин, проезжавших по Кромвель-роуд. Его пальцы стали гореть. Скоро придется отправляться в «Кэррингтон».

– Почему вы говорите, что вилла «Мидгард» опасна?

– Арктика опасна.

Он подошел к окну. Платаны были все еще зелеными, а люди ходили в легкой одежде без рукавов.

– Все перепуталось. Уже почти Хеллоуин, а как будто лето. Кажется, вот-вот зазвучит «Белое Рождество», но мы уже никогда не увидим снега на этой широте. – Он отошел от окна. – Никто не хочет смотреть правде в глаза.

– Вы сказали, вам является Том.

Она сидела так спокойно, словно была статуей или парализованным оракулом. Шон почему-то подумал об Урсуле Осман – проворной, пропыленной и проницательной.

– А другие люди с ПТРС… испытывают то, что я? Они… видят что-то такое?

– Иногда.

– И как вы их лечите?

– Мы начинаем так же. С разговоров. Это болезненный процесс.

Шон снова уставился в окно. Он знал, что они с Руфью снова друзья. Несмотря на то что он сказал о ней Соубриджу. Только настоящий друг мог обнять его так, как она обняла в крипте. Он проникся убеждением, что должен что-то сделать для нее. Он спросит ее – смиренно, не как богатый покровитель, – можно ли ему финансировать ее исследования.

– Вы улыбаетесь, – сказала Фландерс, тоже улыбнувшись.

– Я просто подумал… Что, возможно, понял что-то неправильно. – Шон ощутил легкое головокружение при этом. – Вилла «Мидгард» задумывалась как нечто хорошее, но там погиб Том. И у меня такое чувство… что я теряю над ней контроль, хоть я и гендиректор. – Он почувствовал, как сильно бьется его сердце, прямо как тогда, когда он увидел медведя. – Может, у вас есть какие-нибудь таблетки для меня? Чтобы избавиться от тревожности.

– Вам нужно будет посетить врача. Я только психолог, но могу посоветовать специалиста.

Шон почувствовал, как его каяк покачивается на волнах. И взялся обеими руками за подлокотники, чтобы обрести равновесие. Он не помнил, как отошел от окна. Ему казалось, на него вновь смотрит медведь своими умными, проникающими в душу глазами.

– Я видел этого медведя. На леднике. Он раздумывал, как подобраться ко мне, хотел меня съесть. – Шон приложил руку к груди – сердце неистово колотилось. – Я представляю это. И по ночам слышу, как кровь стучит у меня в ушах. Когда Соубридж впервые сказал мне о вас и предположил, что у меня ПТСР, я подумал, он шутит. А другие тоже слышат свое сердце? Как будто басы через стену. От этой вибрации мутит.

– Вам сейчас нехорошо?

– Не физически. Просто случившееся с Томом повредило и мне.

Эти слова закружились по комнате точно мухи: случившееся с Томом.

Дженни Фландерс сменила положение ног, положив одну на другую, и на миг Шон увидел внутреннюю поверхность ее бедер, светлых и пухлых. Он отвел взгляд.

– Его ничто не вернет. Завтра утром все будет кончено. Причиной будет названо либо изменение климата, из-за которого обвалилась пещера, и тогда можно винить весь мир, либо Руфь Мотт, не позволившая ему спать всю ночь, из-за чего он был слишком уставшим, чтобы выбраться. Я проспал всю ночь и выжил. В этом может быть все дело, в полноценном сне. Я смог удержаться и выкарабкаться. А Том поскользнулся. Не удержался.

Дженни Фландерс снова смотрела на него с тем же добрым выражением. Шон осознал, что засунул правую руку в левую подмышку, его пальцы горели. Он вытащил руку. Его взгляд остановился на нефритовом Будде.

– Вы ведь не буддистка, да? – спросил он. – Это просто для декора.

– Это как будто имеет для вас значение.

– Что-то из той оперы, когда вы выдаете себя за кого-то, кем не являетесь.

– Я?

Шон уставился на статуэтку. Она была того же прекрасного сине-зеленого оттенка, что и озера талой воды на мидгардских ледниках. Сочащаяся вода, размывающая все. Это был цвет опасности.

Он встал. Дженни Фландерс взглянула на часы.

– У нас еще есть время.

– Это не важно, я ухожу.

– Могу я спросить, почему вы вдруг решили, что пора идти?

Он посмотрел на нее:

– Инстинкт.

Только когда за ним закрылась большая черная входная дверь, он смог вздохнуть свободно. Еще один день, и все закончится, и он с Мартиной – он поморщился, вспомнив, как только что говорил о ней, – они вдвоем смогут отправиться куда-нибудь на природу, подальше от людей. Он уже не был уверен в своих словах о том, что она ему не нравилась, или вообще в необходимости того, чтобы постоянно испытывать симпатию к человеку, с которым живешь. Он был измотан, вот в чем было дело, он нуждался в отдыхе, и они смогут отдохнуть вместе, а дальше будет видно.

Стоя у окна своей комнаты на первом этаже, Дженни Фландерс проводила его взглядом, а затем набрала номер. В трех километрах от нее, в тесном офисе на Уайтхолл-роуд[56], трубку снял Руперт Парч и стал с интересом слушать.

На Шпицбергене, на Рождество 1921 года, зверолов Георг Нильсен направился на немецкую научно-исследовательскую станцию в Квадехукене. Не дождавшись его, два полярника вышли из станции на его поиски, но также пропали, и их тела были найдены только в июне 1922 года. Позже тем же летом начальник немецкой станции покончил с собой.

В 1965 году были найдены фрагменты скелета и винтовки с гильзой, застрявшей в патроннике. Считается, что это останки Георга Нильсена, что он увидел медведя и выстрелил в него, но патрон застрял. Можно представить, что он должен был чувствовать, когда медведь подошел к нему и убил. Полярники стараются поддерживать свое оружие в боеготовности, но никто не застрахован от несчастного случая.

Теперь это заклинившее ружье находится в Шпицбергенском музее.

Эта история была рассказана автору на Шпицбергене в 2013 году.

33

Такси Шона остановилось под освещенным портиком отеля «Кэррингтон». Запах цветов сделался отчетливее, когда он вошел в бальный зал, высматривая Мартину. Все были одеты в черное с белым, с золотыми вкраплениями, в духе сдержанной элегантности, свойственной благотворителям. Он взглянул на большую схему рассадки на пюпитре у двери, но потом решил, что ему все равно, где кто сидит. Запустив руку в карман, чтобы проверить карточки с речью, он вспомнил, что оставил их на комоде. Но это было не важно, ему не требовались подсказки. Его глубочайшие чувства к Тому не ограничивались рамками развлекательной программы для публики или коронера. Он просто представит им премию и скажет что-то от души. Длинно, коротко, коряво, велеречиво – какая, к черту, разница? Том мертв.

Шон осмотрелся с раздражением. Мартина должна была встречать его, иначе он бы не пришел так рано. Он проверил телефон, все еще выключенный после неприятной встречи с Дженни Фландерс, и снова включил его. Это была его электронная соска.

– Шон, на вилле какая-то проблема. – Мартина возникла рядом с ним, явно обеспокоенная.

Она была в камчатом лаймово-зеленом платье в пол, подчеркивавшем ее маленькую высокую грудь и открывавшем загорелую спортивную спину вплоть до крепкой попки, – все это Шон отметил взглядом бесстрастного ценителя.

– Что за проблема?

– Я не знаю, но он практически вытолкнул меня – он совсем тебя не уважает, если так обращается со мной. То мы сидим за мятным чаем и планируем дайвинг на «Брисингамене», а то ему звонит Дэнни Лонг, и он меня выпихивает.

– Откуда выпихивает?

– Из своего люкса. Шон, я написала тебе, что буду там; он такой просторный, там гораздо лучше можно подготовиться. Ты ведь не ревнуешь, а? Ты ему звонишь?

Шон ничего не ответил, так как был занят прокруткой списка входящих звонков – ни одного от Дэнни Лонга, с виллы или от Терри Бьернсена. От Кингсмита тоже ничего.

– Вот дерьмо!

Мартина разгладила свое платье и помахала кому-то через комнату.

– Дариус! Я так рада, что ты пришел первым! – Она тронула Шона за руку, прежде чем уйти. – Мои инвесторы тоже имеют долю в проекте, так что мне нужно знать все, что там происходит. Но никаких страстей.

И она снялась с места – язычок зеленого пламени, движущийся по залу, согревая бумажники ранних пташек.

Шон поднимался в лифте на десятый этаж, где располагались люксы. Он смотрел на человека в зеркале с золотисто-медным отливом. Приятного вида, спокойный, властный. У Кингсмита не бывало кризисных ситуаций. Он просто устраивал их время от времени и извлекал выгоду. Но ничто не приносило устойчивого дохода, так что требовалось периодически менять курс. Даже Кингсмиту. Вероятнее всего, Мартина просто перенервничала из-за своей роли хозяйки вечера. Но телефон Дэнни Лонга был по-прежнему на автоответчике.

Шон подождал перед дверью в люкс Кингсмита. Прислушавшись, он уловил голос Джо – тот говорил на повышенных тонах. Шон сразу понял, что Кингсмит встревожен. Не желая, чтобы кто-то увидел, как он подслушивает, он расправил плечи и нажал кнопку звонка. Голос Кингсмита сразу стих. Он должен был сейчас подойти к двери и посмотреть в глазок. Затем дверь открылась, и возник Кингсмит с широкой улыбкой, почти полностью одетый, кроме галстука и туфель.

– Эй! Шон, мальчик, ты прошел сквозь огонь. Давай-ка выпей со мной. Как там все внизу?

– В боевой готовности. Гости начинают прибывать.

– Что же мы будем? – Кингсмит направился к бару.

Шон увидел открытый лэптоп на консольном столике, который Кингсмит мимоходом закрыл, но Шон успел заметить зеленые мигающие точки системы АИС.

Кингсмит поднял увесистый граненый стакан, наполненный на палец жидкостью цвета топаза.

– Ты не любитель шотландского виски, но этот напиток просто невозможно описать. Я закупил немного твида с острова, где его делают. Это все, что там делают: твид и виски.

– Просто воды, – сказал Шон.

– Да ладно тебе. Худшее позади. Ты теперь звезда.

– Мартина сказала, тебе звонил Дэнни, на вилле, похоже, что-то случилось. Его телефон на автоответчике. И у Терри тоже. И в главном офисе.

– Сегодня у них выходной. Он бывает у них раз в десять дней. Или ты хочешь, чтобы они там торчали сутки напролет, семь дней в неделю, круглый год? – Кингсмит усмехнулся. – Хорошо, что у них нет профсоюза. – Он потянулся. – Им идет на пользу иногда гульнуть вместе. Они два сапога пара – никого больше не видят, дел особых нет; если только кит заплывет во фьорд или медведь забредет; подумаешь, разок пропустят.

– Джо. Что там случилось?

– Ладно, ладно. Ты же знаешь Дэнни – ответственный до паранойи. Он поймал сигнал, показавшийся ему тревожным, вот и сообщил мне.

– Тебе? Но я ведь уже говорил ему…

– Да, мне, Шон, потому что ты ни хрена не знаешь о мореходстве, а я живу в океане – не забыл? И между прочим, ты позаботился, чтобы твоя приятельница в Осло держала нас в курсе всего, что там творится? Потому что офис губернатора вечно забывает. Как будто там не доверяют нам или что-то еще. Следи за этим, хорошо?

Кингсмит был таким многословным и оживленным, словно вводил в курс дела новичка.

– С кем ты говорил, когда я позвонил? У тебя был встревоженный голос.

Кингсмит отпил еще виски.

– Шон, я знаю, ты ходок по дамочкам (по крайней мере, был), но ты говоришь со мной как ревнивый любовник. Прости за прямоту, но, по-моему, ты слегка перегрелся на этом гребаном дознании. Возможно, твой мир и вращается вокруг виллы «Мидгард», но уж точно не мой. Так что завязывай. – Он улыбнулся. – Давай, сними чем-нибудь напряжение.

– Я сказал: просто воды. – Шон потер лоб, затем достал свой телефон и нажал номер Дэнни Лонга. И снова попал на автоответчик. – Дэнни, это Шон Каусон, твой начальник. Позвони мне немедленно. – Он нажал красную кнопку и посмотрел на Кингсмита, игнорируя недовольство в его взгляде. – Джо, мы оба знаем, что он должен отвечать всегда. Его телефон никогда не должен быть выключен. Ты только что говорил с ним.

– Я не говорил с ним! И я повторяю тебе, Шон, так что слушай меня: все в порядке. Тебе действительно нужен отпуск, так что я позволил Мартине уговорить себя одолжить вам «Брисингамен» на Сейшелы. Со всей командой. Ну, на что это похоже?

– Это похоже на то, что ты запретил им общаться со мной.

Кингсмит первым отвел взгляд.

– Ты на грани нервного срыва после такой недельки, а я пытаюсь спасти тебя от этого. Беспокоиться не о чем, и мы не хотим никого беспокоить – просто грузовое судно, у которого неполадки с двигателем. Я не сказал тебе сразу, поскольку знал, что ты психанешь. Но если ты настаиваешь, вот, пожалуйста. Не о чем беспокоиться.

Шон заставил себя говорить спокойно:.

– Если неисправный грузовой корабль встал вблизи виллы «Мидгард», мы должны оказать ему помощь. Это часть нашего соглашения с Осло.

– Нашего соглашения? С каких это пор? Не ты ли сказал мне в этой самой комнате, что ты единственный человек, который будет заниматься этим? Ключевой момент: чтобы это все шло через тебя, и только тебя. Но не волнуйся: судно не так уж близко, и оно не просило помощи. Так что все в порядке.

– Неисправное судно в Арктике в октябре – какой уж тут порядок?

– Я знал, что для тебя сейчас такое будет слишком, поэтому попробовал оградить тебя от этого. Ты пережил невероятное напряжение, совсем расклеился. Ради общей пользы не вмешивайся в это и дай мне все уладить.

Кингсмит провел ладонью по бритой голове, и Шон услышал легкий шорох. Это был один из немногих признаков в поведении Кингсмита, которые Шон усвоил. Он был слишком занят, чтобы побрить голову – значит, было что-то срочное. Краем глаза Шон заметил еще один лэптоп – на столике в ванной комнате.

– Мне нужно отлить.

Он вошел в ванную и закрыл дверь на замок прежде, чем Кингсмит помешал ему. Он коснулся чувствительной панели, и на экране возникло табло системы АИС: зеленые точки кораблей на черном поле, но одна точка, в самом центре, не двигалась. Он кликнул мышью, увеличивая область Баренцева моря – неровная желтая линия обозначала контуры Мидгардфьорда. Он хотел увеличить картинку, но экран погас – кто-то отрубил питание.

Но Шон и так увидел достаточно.

Кингсмит постучал в дверь.

– Шон. Я был терпелив к тебе, но это начинает утомлять. – Он помолчал немного. – Выходи.

Едва Шон открыл замок, как Кингсмит с силой распахнул дверь и, забрав лэптоп, взглянул в зеркало на Шона.

– Никогда больше так не делай. – И он вернулся в номер. – Иди сюда. Будем говорить о текущих делах, и я скажу тебе, что нужно делать.

Шон присел, ошеломленный. Терри Бьернсен, Дэнни Лонг – все они получали указания напрямую от Кингсмита. А он только считался их начальником.

Кингсмит пощелкал пальцами перед его лицом.

– И главное, – сказал он, и Шон почувствовал виски в его дыхании, – ты не будешь нервничать. Ты будешь спокоен и будешь доверять мне, потому что в противном случае, если ты дашь волю своему эго – мы к этому еще вернемся, – ты усложнишь всем жизнь даже больше, чем это мог сделать один известный тебе человек. – Он снова открыл ноутбук и повернул к Шону. – Что ты видишь?

– Видерфьорд, на отдалении. И вон там корабль, который не движется.

– Движется, просто очень медленно. У него пустяковые проблемы с двигателем, и механики устраняют их прямо сейчас, пока мы с тобой говорим об этом, но если они не устранят их раньше, чем войдут в исландские воды, и им все еще будет нужна помощь, они ее получат.

– Зачем ждать, когда мы можем помочь им прямо сейчас?

Кингсмит улыбнулся:

– Помимо того, что Рэдианс учредила щедрый благотворительный фонд, который носит ее имя, за перевод поэтических произведений с китайского на исландский, она также купила порт. Так что твой корабль может причалить туда.

– Мой корабль?

– Шон, мальчик, неужели я тебя ничему не научил? Первое правило бизнеса – хорошее хозяйственное обеспечение. Но ты видишь только дивиденды; ты так давно перестал заботиться о средствах доставки. Как ты сказал? Да, точно: «Ты в них разбираешься, значит, мне это ни к чему». – Кингсмит хохотнул. – Устами младенцев.

Шон похолодел. Это было чистой правдой. Кингсмит инвестировал в него в течение двадцати лет. Он построил весь свой бизнес на начальном капитале, полученном подобным образом. Он был финансово привит к корневищу Кингсмита.

– Во что ты меня втянул?

– Ты не хочешь этого знать. Или лучше сказать: поздняк метаться. – Кингсмит больше не улыбался. – Не переживай, так устроено большинство людей. Дай им достаточный барыш, и они не станут вникать в детали. Если только они не стратеги.

Шон вдруг вспомнил Рэдианс на борту самолета Кингсмита, три года назад. Как она покачивала голой ногой с красными ноготками, пока играла с кем-то в виртуальные шахматы. И его осенило:

– Ты и Рэдианс. Это ведь с тобой она играла в шахматы в самолете. Когда ты был в спальне. Я вас никогда не знакомил.

– Шон, ты просто гений! Конечно, не знакомил. Но почему-то считалось наоборот, и это было забавно. Мы собирались сказать тебе, но как-то не пришлось. И это заметно упростило жизнь, понимаешь? Между прочим, ее все недооценивают. Она очень умная девочка. Прекрасно говорит по-английски, хорошо по-французски и по-русски, понимает по-арабски. Но она прикрывается косноязычием, чтобы позволить другим почувствовать превосходство.

Шон встал.

– Я не владею никакими кораблями. Я никогда ничего не подписывал.

Но, сказав это, он почувствовал недостаток уверенности.

– Нет, единолично не владеешь. Но у тебя долевое участие с другим моим протеже. Ты даже встречался с ним в этом году, на вилле. Уверен, у Дэнни найдутся фотографии, где вы жмете руки друг другу. – Кингсмит следил за его реакцией. – Я пытался отговорить тебя от этой поездки, но ты настоял…

– Бенуа.

– Бенни, мальчик, еще один старательный протеже. Вот видишь? Так что в итоге ты в Африке.

Шон едва мог дышать.

– Ты использовал меня. Ты используешь «Мидгард». Для чего?

– Вот что, Шон. Не будь таким, как Том, не лезь на рожон, не разобравшись толком. Уж ты-то знаешь, как это может быть опасно. – Кингсмит пристально посмотрел ему в глаза. – И поэтому ты не станешь напрягать Дэнни, или Терри, или губернатора, потому что сама… само судно этого еще не сделало. И я не думаю, что сделает. Я думаю, с ним все будет в порядке.

– Как оно называется?

– Какая тебе, на хрен, разница?

– Что оно перевозит?

– Полезные вещи. – Он подмигнул. – Так что мы хотим, чтобы оно прибыло по назначению.

– Своими поставками ты поддерживаешь бизнес Рэдианс в Африке.

– Шон, мальчик, я начинаю верить, что ты не безнадежен. Да, мы делаем поставки. И как, по-твоему, что за ценности мы поставляем?

Шон с трудом заставил себя выговорить:

– Ты поставляешь оружие через Арктику, и я подписался под этим.

– Конечно же нет; это было бы противозаконно. Всего лишь ремонтно-отделочные материалы. Биоразлагаемые 3D-принтеры, 4D для тех, кто может себе позволить; надо учитывать динамику изменений – обеспечивать себе красивую, экологически чистую непричастность. Робототехника – такая впечатляющая штука. Плюс, конечно же, расходные материалы: сырье, химические продукты – если уж быть точным. Никаких полумер с Рэдианс и ее ребятами.

– А Мартина тоже…

Эта мысль была совершенно невыносима.

– Стал бы я подобным заниматься! В любом случае она недальновидна; она спалится, если это не будет касаться ее. Считай стакан наполовину полным, Шон, мальчик; смотри, как наша умница Рэдианс и ее друзья инвестируют в повышение жизненных стандартов целой страны, как только справятся с хаосом, паникой и беспорядками. Даже твоей тайной приятельнице миссис Ларссен требуется иногда рука помощи, и разве ты не был для нее прилежным мальчиком на побегушках?

Кингсмит налил виски себе одному, затем разбавил водой из графина.

– И раз уж мы так дружески беседуем, советую быть осторожнее с Филипом Стоувом – он кажется мне скользким типом. Хотя признаю: твое участие в качестве посредника между нами немного облегчило всем жизнь за последние три года. Так что, я бы сказал, ты заслужишь свою медаль за службу отечеству.

Он подошел к зеркалу и стал завязывать галстук.

– Да ладно тебе, выше нос. Мы просто наводим порядок, что давно пора было сделать. Как только ты оправишься от шока, увидишь все в другом свете. Ты проявил себя первоклассным бойскаутом – без тебя я бы не освоил заполярный маршрут. Я тебе благодарен!

Шон сидел словно контуженый, стараясь переварить это. Его деньги, его «Мидгард» – все было завязано на оружейную контрабанду Кингсмита. И не кто иной, как он сам, привел Джо в самое сердце Арктики и умолял помочь в устройстве охраны виллы. Так он считал. А на деле он создал в Арктике базу для наемников Кингсмита, с молчаливого согласия Филипа Стоува. Неужели это правда?

«Вольно», – сказал он тем солдатам в общей комнате, когда Дэнни Лонг представил их ему. Это была казарма – регулярные войска под прикрытием виллы – с его одобрения, – и он упорно отказывался это замечать. Все равно что говорить «оборонная продукция» вместо «выставки вооружений» или «крайне правые» вместо «фашисты». Кингсмит кивнул ему, глядя в зеркало.

– Давай снимать тебя с этого крюка для мяса. Ты отлично поработал, сам увидишь. Ты создал сервисную станцию на новейшем торговом пути на планете! И в международных водах, свободных от политических оков. Тома волновали только киты, эскимосы и климатические изменения, но кто знает, что там будет? Мы уже не доживем до этого.

– Моя дочь доживет.

– С ней все будет хорошо. – Кингсмит обернулся к нему. – Ну, как тебе? Сто лет возился. Думаю, у меня чертовски приятный вид. Кстати говоря, ваши британские оборонные университеты лучшие в мире. Но так и должно быть – со всеми-то нашими инвестициями. – Он благодушно посмотрел на Шона. – Как еще, по-твоему, я узнал Филипа Стоува? На теннисной вечеринке? – Он вздохнул. – Шон, мальчик, прекрати страдать. «Мидгард» – по-прежнему совершенно особое место на планете, просто не такое, как ты думаешь. Это нечто большее; на самом деле это что-то лучшее. Не падай духом – это клин под дверью Арктики для британского бизнеса. Следуй советам дяди Джо и не переживай об одном кораблике, плывущем где-то в ночи. Думай о своем рыцарстве.

– В жопу рыцарство! – Шон уставился на Кингсмита – как он мог злоупотребить его доверием ради столь низких целей? – Неужели ты… ты сам никогда не верил в то, к чему мы стремились?

– М-м… Как бы выразиться помягче? Это. Было. Не важно. Миру не нужен пряник, ему нужен только кнут. Вилла «Мидгард» – это великолепный, органический, прекрасно поданный, эксклюзивный, гребаный пряник.

Кингсмит завязал шнурки и допил виски.

– Но правда и то, что в вас с Томом жила большая светлая мечта об Арктике, и мне это нравилось. Ты так удачно привлек его – вы совершенно соблазнили Педерсенов. Они даже взяли меньше денег, потому что вы двое беззаветно верили в свое дело. Вилла «Мидгард» отвечает чаяниям множества людей; я снимаю шляпу перед тобой.

– Что происходит с тем судном? Открой его снова.

Кингсмит хлопнул себя по лбу.

– Шон, ты ни слова не понял из того, что я сказал. Ты хоть представляешь, насколько красиво решил эту проблему в пещере? Я подумал, ты мог бы стать когда-нибудь моим полноправным преемником. Бедняга Том, он так неудачно поскользнулся. Ты ничего не мог поделать.

– Что ты хочешь сказать? – Шон встал. – Какая еще проблема в пещере?

Кингсмит пожал плечами.

– Ты мастерски управляешься с непредвиденными ситуациями. Не надо трястись, перестань, все уже кончено. Возвращаясь к текущим обстоятельствам: это просто очередная возможность потренироваться. Жизнь не состоит из черного и белого, в ней полно оттенков серого, и, если бы ты не был таким замороченным, я бы подкинул тебя на оттенок выше и позволил взять эту проблему в свои руки. Но раз ты так морочишься… я велю тебе стоять, где стоишь. Лучше потерять этот корабль, чем испортить здание, которое ты выстраиваешь.

Оба они услышали стук в дверь. Кингсмит, насторожившись, прошел через комнату и посмотрел в глазок. Его плечи расслабились, он снова стал радушным хозяином. Открыв дверь, он просиял.

– Мартина! Ты просто преступно шикарна. Я не был слегка резок? Забудь, уже все решилось. И позволь сказать мне: Шон – счастливый ублюдок!

Она сдержанно улыбнулась и посмотрела на Шона.

– Шон, тебе нужно спуститься! Я не справляюсь без тебя. Там всё бурлит, все хотят поговорить с тобой.

Кингсмит отступил, театрально восхищаясь Мартиной. Когда Шон подошел к ним, он сжал его плечо и улыбнулся:

– Фасад здания – это очень важно.

Шон спускался в лифте с Мартиной, она быстро перечисляла тех, кто пришел, говорила, сколько денег уже собрали. В зеркале отражались безупречного вида мужчина в бабочке и прекрасная женщина в зеленом платье с низким вырезом на спине.

Дверцы разошлись, и Шона оглоушила вечеринка.

Я оказался в ловушке. Дыра была слишком мала, чтобы я пролез в нее, а моя борода не пускала меня обратно в могилу. Я не видел выхода. Что за смерть мне уготована – мое тело скрючено неестественным образом, борода примерзла к саням надо мной, а вьюга безжалостно хлещет меня по лицу. Глаза и нос мне скоро засыпало снегом, и я никак не мог высвободить руки, чтобы протереть лицо. Суровый мороз проникал в мою голову, лицо замерзало и постепенно теряло чувствительность.

Собрав все силы, я дернул голову назад. Поначалу борода не отставала от саней, но я дергал снова и снова, и постепенно мои усы отстали вместе с обрывками кожи, я смог высвободиться. Я забрался в свою дыру и снова вытянулся. На миг я был безумно рад вернуться в свою могилу после столь мучительной скованности и холода. Но через несколько секунд меня стал разбирать смех от собственной глупости. Я оказался даже в худшем положении, чем прежде! Пока я ворочался, все больше снега наметало в дыру, и скоро я уже едва мог шевелиться, а медвежья шкура под моей спиной просела, так что я никак не мог достать ее.

Я снова сдался и пролежал без движения несколько часов. Но за время отдыха я немного восстановил силы и мой дух окреп. Как-никак, я был жив. Я не ел уже несколько часов, но кишечник работал как следует. И у меня возникла новая идея!

Я часто видел собачьи фекалии на следах от саней и заметил, что они застывают до твердости камня. Не окажет ли мороз такое же воздействие на продукты жизнедеятельности человека? При всей тошнотворности этой мысли, я решил провести эксперимент. Я выдавил из себя все, что смог, и кое-как вылепил из экскрементов подобие зубила, которое оставил замерзать. На этот раз я был терпелив, не желая сломать мой новый инструмент, воспользовавшись им раньше времени. Пока я ждал, проделанную мной дыру заносило снегом. Он был мягким, и смахнуть его не составляло труда, но я стряхивал его вниз, в мою могилу, постепенно заполняя ее. Наконец я решился опробовать свое зубило – и все получилось! Очень аккуратно и медленно я расширял дыру. При этом я ощущал, как по лицу у меня сочится кровь из-за вырванной вместе с кожей бороды. И вот, я решил, что дыра стала достаточно большой.

Викинг-бродяга: моя жизньи приключения (1953 г.).

Петер Фрейхен

34

Коктейли и аперитивы подавались в зеркальной, тщательно отделанной Китайской комнате. План Шона был прост: посверкать улыбкой вместе с Мартиной, а потом найти укромное место, где можно будет выяснить про это шпицбергенское судно. Но он никак не мог отделаться от заведующих пенсионными фондами, страховых баронов и банкиров – все они желали выразить соболезнования по поводу гибели Тома и напомнить о себе, пользуясь случаем.

Шон направился к барной стойке, рядом с которой на золотой подставке стояла большая фотография Тома, напоминавшая аукционный лот. Значение только что произошедшего на десятом этаже никак не укладывалось в сознании Шона. В глубине души он отчаянно хотел верить Кингсмиту: неполадка на этом корабле действительно пустяковая, команда починит его своими силами, и он сумеет достичь исландских вод. Такого рода происшествия постоянно случались в море. Шон мог бы хоть сейчас подойти к любому из воротил, занимающихся морским страхованием – их было немало в комнате, – и никто бы не удивился, услышав о незаявленных потерях или несчастных случаях, ведь так удерживался рост цен.

Но как он мог что-то выяснить, если даже не знал названия корабля? Это, разумеется, были отговорки. Шон продолжал автоматически улыбаться и кивать гостям, а сам прорабатывал в уме всевозможные варианты. Если корабль не отключил локатор АИС, его можно будет обнаружить – в этой области находилось не так много судов, так что много времени ему бы не понадобилось. Затем он смог бы связаться с береговой охраной и поднять тревогу, сказав им… Что? В водах Шпицбергена просит помощи неисправный корабль, по-видимому, перевозящий контрабандное оружие по заполярному маршруту, и, кстати говоря, я его совладелец. Все верно, Шон Каусон с виллы «Мидгард». Да, тот самый, с которым дружит ваш заместитель министра обороны, миссис Ларссен. Где мне лучше сесть в тюрьму: в Британии или Норвегии?

Он перекидывался с кем-то формальными приветствиями, не слыша ни единого слова, его рубашка прилипла от пота к спине. Скоро предстоит идти на обед. Если он исчезнет сейчас, Мартина определенно станет искать его. Он должен был произнести речь и представить премию. Возможно, Кингсмит просто всего лишь зло и неудачно пошутил, заставив его подозревать, что он имеет к этому отношение, Кингсмит хотел запугать его и вынудить отказаться от того, чтобы поднять тревогу. Или… возможно, к тому времени, как он выяснит, что это за корабль, проблема уже будет решена, и он только переполошит всех. Поставив под угрозу все, ради чего работал.

Несомненно, Шон был измотан из-за дознания. Возможно, ему следует просто заняться обедом, а проблему с судном отложить. Он столько лет доверял Кингсмиту – что изменит еще один вечер? И разве не был он только сегодня у Дженни Фландерс (казалось, с тех пор прошли годы), которой рассказывал о своих галлюцинациях? А потом ушел от нее раньше времени, непонятно почему. Шон взглянул на обаятельное лицо Тома, улыбавшееся ему с фотографии.

– Это он в Непале? Он забирался на Эверест и Аннапурну, правда ведь? Вау!

Обернувшись, Шон увидел хорошенькую молодую официантку с бокалом сока на подносе. Она откашлялась.

– Извините за беспокойство, но мне сказали позаботиться о вас.

В противоположном конце комнаты Шон увидел Мартину в центре группы смеющихся гостей, каждый из которых в скором времени облегчит кошелек на несколько тысяч фунтов. Он проникся к ней благодарностью за заботу и выпил сок. Шон смотрел, как внимание других мужчин заставляет ее красоту сиять ярче. И решил пофлиртовать с официанткой, но той уже не было рядом.

Сок освежил Шона, и ему захотелось водки с тоником, что он и выпил в три глотка, надеясь успокоить нервы. В нашем мире есть только сейчас[57]. И вот, Шон находился в самой гуще феерического общественного мероприятия – Китайская комната была до предела заполнена улыбающимися лицами, повсюду слышался смех. Зеленое пламя Мартины колыхалось в другом конце помещения. Дженни Фландерс была права: он не доверяет себе. Эта неделя окончательно подорвала его способность мыслить здраво – неудивительно, что он сцепился с Кингсмитом. Если бы корабль действительно был в опасности, команда подняла бы тревогу. Но он все равно должен был знать.

Шон выскользнул в большой холл и снова попробовал прозвонить все номера: Дэнни Лонг, Терри Бьернсен, приемная виллы. Везде включались автоответчики. Он попробовал присоединиться к системе АИС-онлайн с телефона, но для этого требовался ноутбук. Ложная тревога наделает лишнего шума, но если там действительно происходит что-то ужасное, а он ничего не сделает… Шон отыскал номер губернатора для экстренной связи, но не нажал кнопку вызова. Внезапно у него перед глазами появился туман, как при вьюге. Он покачал головой, разгоняя дымку.

Он не станет поднимать тревогу, пока не поговорит с Рэдианс. У них были свои отношения, безотносительно Кингсмита. Они отлично ладили: он понимал ее, она ему нравилась. Он просто расскажет ей все, она рассмеется в ответ и вернет ему спокойствие – Кингсмит просто зло подшутил над ним, ну, еще бы! Вот что он хотел услышать от нее. Шон поморгал, пытаясь сосредоточиться на списке контактов. И вдруг кто-то забрал у него телефон, а рядом на диван тяжело опустился Кингсмит.

– Даже не волнуйся. – Он обхватил Шона рукой за плечи и положил его телефон в свой карман. – Я искал тебя, чтобы сказать: все улажено. – Он похлопал Шона по плечу в своей манере. – Расслабься уже.

Шон хотел оттолкнуть его, но мышцы не слушались.

– Хорош врать.

– Хорошо бы в кровать? Это правильно. У тебя, наверное, легкое недомогание? Но сперва ты должен удостоить внимания всех, желающих тебя увидеть!

Шон заметил лаймово-зеленое платье Мартины и попытался встать.

– Ну-ка, тихо.

Кингсмит удерживал его на диване, пока Мартина приближалась к ним, ведя за собой группу молодых людей в старомодных бабочках и с короткими волосами, причесанными на пробор и назад. На некоторых были твидовые альпийские брюки-гольф и бадлоны – по моде 1920-х годов. И все они улыбались Шону.

– Сообщество «Поиск пропавших полярников» забронировало стол, и все ждут не дождутся встречи с тобой.

Шон тупо смотрел, как молодые люди подходят к нему, один за другим, и представляются, бурля энтузиазмом по поводу этого мероприятия, личности Тома и своих будущих достижений в Арктике, когда там такие перспективы. Шона окружала возбужденная, шумная масса. Черты парней были размыты, а голоса сливались в единый гвалт. Шону казалось, что у него в голове катится вниз по спирали тяжелый холодный шар.

– Сэр? Вы в порядке? – спросил кто-то из них.

– Мальчики, – ответила Мартина, – эта неделя была очень напряженной. Идите налейте себе чего-нибудь. Мы подтянемся к вам позже.

Шон ничего не чувствовал, кроме жжения в пальцах. Кингсмит наклонился к нему.

– ПТСР, – прошептал он ему в ухо, – галлюцинации, наваждения. Стресс дознания вполне может вызвать такое. – И еще тише: – Как и чувство вины. Так говорит Дженни Фландерс.

Услышав это имя, Шон попытался вывернуться, но поскользнулся и сполз с дивана. Кингсмит усадил его обратно.

– Мартина, наш мальчик слегка перебрал, и я его не виню. Лучше ты сама скажи слово о Томе. Он уже не в состоянии.

Мартина присела на корточки рядом с ним. Шон увидел тревогу и недовольство в ее глазах. Ее золотистая рука приобняла его.

– О, милый.

Шон ускользал в темноту, сознание отключалось. Джо забрал у него телефон. Нужно было удержать Мартину. Он попытался взять ее за руку, но схватил за платье. Она отшатнулась, и ткань порвалась.

– Ты прав, – кивнула она Кингсмиту. – Уведи его. Мне правда жаль.

– Не волнуйся ни о чем, – сказал он. – Тебе тоже пришлось нелегко, принцесса, а мне не впервой нянчиться с ним. Я о нем позабочусь.

Зеленое платье исчезло, и Шон почувствовал, как Кингсмит поднимает его.

– Когда ты так измотан, – сказал Кингсмит ему в ухо, ведя к лифтам, – даже сок может свалить тебя. Тебе повезло, что я оказался рядом.

Вышколенные лифтеры тактично не замечали перебравшего гостя, сопровождаемого старшим и весьма солидным приятелем. Шон почувствовал, как лифт поднимается, золото и зеркала поплыли, и он закрыл глаза. Дверцы раздвинулись с долгим шипением, и он заковылял по мягкому, упругому ковру – Кингсмит крепко держал его, подставив плечо и обхватив за талию. Что бы он ни выпил, действие напитка начинало усиливаться.

– Ты просто проспись, Шон, мальчик, – прохрипел Кингсмит ему в ухо, – чтобы я мог быть уверен: ты не выкинешь никакой хрени со своим телефоном, хотя я тебе все сказал.

Прислонив Шона к стене, он открыл дверь карточкой.

– А я-то думал, проблема была в Томе.

Он открыл дверь и, быстро оглядев пустой коридор, впихнул Шона в номер. Дверь захлопнулась за ними.

Шон рухнул на ковер, ударившись лицом, но не почувствовал боли. Он увидел элегантные черные туфли Кингсмита перед самым носом, затем одна из них отдалилась.

Удар в живот выбил весь воздух из его легких, но боли не было. Он услышал приказ вставать, что и так пытался сделать…

Едва встав на колени, Шон снова оказался на полу, и посыпались удары – он механически считал их: один, два, три…

Шон инстинктивно свернулся, поджав колени и давясь от кашля. Кингсмит поднял его на ноги, порвав рубашку. Ног Шон не чувствовал – только приземление спиной на что-то мягкое…

Шон распростерся на диване, а Кингсмит уселся на него и нагнулся к самому лицу. Кулаками по лицу – раз, другой, – и в сознании Шона возникли айсберги с той картины, огромные, величавые айсберги с зеленоватым отсветом внизу…

Его тело содрогалось под ударами, но он видел только айсберги – причудливые формы, озаренные розовым светом…

– Устал и перегрелся.

Кингсмит слез с него и отступил, тяжело дыша.

Шон пришел в сознание, оттого что ему плеснули воду в лицо. Он закашлялся. Все тело ломило, и он вскинул руки, пытаясь ухватиться за что-то. Запахло виски, и он услышал знакомый голос.

– Ты знаешь, что произошло, Шон, мальчик? – Кингсмит взял его за воротник, словно готовясь ударить вновь. – Тебе нужно было проветриться, и ты ввязался в драку на улице, с каким-то гребаным таксистом, которому мне пришлось сунуть денег, чтобы избежать скандала. Ты. Повел себя. Очень глупо! Повезло, что я там оказался!

Прозвучал сигнал лэптопа, Кингсмит поднялся и подошел проверить. Он отпил виски из стакана, а затем приблизился к Шону и влил ему в рот остальное.

– Какая досада! Но ты же, мать твою, не мог остановиться, а?! – Он ударил Шона по лицу наотмашь. – Ты ленивый, жадный, маленький ублюдок, и поэтому я должен возиться с тобой. Ты меня слышишь? Сколько я всего для тебя сделал… Но от тебя, мать твою, не дождешься никакой лояльности!

Шон чувствовал, как Кингсмит молотит его кулаками, но наркотик заглушал боль.

Все они были точно дети, но они хорошо послужили нам. Они временами испытывали наше терпение и играли на наших нервах; но так или иначе они доказали свою преданность и пользу. Кроме того, не следует забывать, что я знал каждого члена племени на протяжении почти четверти века, прежде чем стал относиться к ним с добротой и приобрел личный интерес, что должно испытывать всякому человеку в отношении представителей низшей расы, привыкших уважать его и полагаться на него на протяжении большей части его сознательной жизни. Мы снабдили их всех самым необходимым для жизни в Арктике более лучшего качества, чем они когда-либо имели, а тех, кто принимал участие в санном путешествии, а также в зимней и весенней работе на северном побережье Грант-Ленда, мы наградили столь щедро, что они заделались у себя арктическими миллионерами.

Северный полюс (1910 г.).

Роберт Э. Пири

35

За полчаса до того, как над Лондоном взошло солнце, когда большой бальный зал отеля «Кэррингтон» давно был приведен в первоначальный вид, а фотографию Тома Хардинга увезла к себе домой восторженная официантка, Шон проснулся ни жив ни мертв, чувствуя боль во всем теле. Он повернулся на бок, желая дотронуться до Мартины, но рядом никого не было, и он вздрогнул, когда его лицо коснулось чего-то твердого и холодного. Он услышал непонятный рокочущий звук и понял, что лежит на полу. Очень медленно он открыл заплывшие глаза.

Он лежал на ковре между диваном и кофейным столиком. Когда он медленно повернул голову, боль отдалась во всем теле, но он инстинктивно понял, что нужно молчать. Ковровая дорожка вела в темноту соседней комнаты, откуда и доносился рокочущий звук. Человеческий храп. Шон различил тяжелые золотые портьеры. Коврики. Большущие вазы с цветами. Серебристый прямоугольник ноутбука на столе. Это был люкс Кингсмита, и произошло что-то плохое.

Язык обследовал скользкие сгустки по краям губ – и Шон сплюнул один на ковер. Темное кровяное желе облепило все зубы. Он не мог понять, почему здесь лежит, но головная боль, накатывавшая с каждым ударом сердца, заставила снова опустить голову на ковер. Кишки скручивало от тошноты. Сквозь стекло кофейного столика он увидел граненый стакан с водой. Медленно потянувшись к нему, он заметил кое-что еще. Снизу к столешнице была прикреплена круглая серебряная кнопка. Круг матового металла с блестящим углублением в центре. Подавив стон, Шон повернул голову, чтобы убедиться: Кингсмит его не видит. Тогда он подтянулся и открепил кнопку.

Она непрочно удерживалась двусторонней липкой лентой и, отстав, упала на ковер. Шон сгреб ее, сжал в руке и лег обратно, так как ощутил вибрацию в полу – в темноте соседней спальни массивный мужчина поднялся с постели и прошел в другую комнату. Он слышал, как Кингсмит помочился, но не спустил воду. Шон нажал кнопку несколько раз, накрыл ее рукой и замер, слыша, как шаги приближаются к нему. Красное марево перед глазами потемнело, и он понял, что Кингсмит встал над ним. Затем он услышал, как отодвинулся диван. И тут раздался звонок в дверь. Кингсмит что-то пробурчал. Шон услышал, как удаляются его шаги, а затем голос – Джо говорил, что ему ничего не нужно.

Шон нажал на кнопку еще несколько раз до того, как услышал приближающиеся шаги Кингсмита. Он по-прежнему не понимал, что произошло, но лежал с закрытыми глазами.

– Шон, я знаю, ты проснулся; так глупо – ты сам виноват.

Снова раздался звонок в дверь, и Кингсмит выругался. Почувствовав, что он отошел, Шон поднялся на ноги, превозмогая боль.

– Помогите мне! – прокричал он хриплым голосом, как только открылась дверь. – Не уходите!

Кингсмит резко обернулся, и Шон увидел шок на лице портье, заметившего его, пока Кингсмит не попытался закрыть дверь.

– Все в порядке, – сказал он.

– Вы уверены, сэр?

Портье, молодой и худощавый, вставил ногу в дверной проем, не позволяя закрыть дверь, а Шон собрался с силами и, отпихнув Кингсмита, вырвался в коридор.

Зеркала отразили избитого мужчину в костюме и при бабочке. Другие портье спешили по коридору к нему с растерянными лицами, отводя глаза. Позади он слышал, как Кингсмит зовет его вернуться: Шон, мальчик! Но он продолжал ковылять дальше, хотя перед глазами все расплывалось, а голова раскалывалась от боли. Он давил кулаком на каждый дверной звонок, понимая, что ему нужны свидетели, но ни одна дверь не открылась и никто не попытался помешать ему. Перепуганная горничная, вышедшая со служебной лестницы, отскочила обратно, Шон ввалился за ней на лестничную площадку и, схватившись за медные перила – единственное, на чем он мог сконцентрировать взгляд, – побежал вниз по черно-белым ступеням, которые привели его на площадку, где пахло моющими средствами и едой. Множество лиц уставилось на него.

Шон был на служебном этаже, по всем сторонам виднелись двери. Услышав шум и гам из-за двойных дверей, он зашел туда и оказался на кухне, бурлившей перед завтраком. Никто не остановил его; напротив, перед ним все открывали двери, пропуская дальше как можно скорее, и наконец Шон ощутил прохладный воздух и вышел на задний двор, к большим мусорным бакам. Кто-то придержал его за плечо и подвел к воротам, которые раскрылись, чьи-то руки направили его к выходу, и Шон опустился на четвереньки на серую, грязную мостовую Мейфэра, на рассвете.

Он привычно сунул руку в карман за телефоном, но не нашел его. Он поднялся на ноги и доковылял до бордюра на углу. Голова раскалывалась, словно в ней застрял топор, и каждый удар сердца отдавался болью в глазах. Дойдя до угла, он осмотрелся.

Кингсмит присел рядом с ним и забрал у него телефон.

Шум Парк-лейн накатил на него волной. Мимо ехал свободный кеб, с желтым фонарем, но когда Шон выставил руку, тот прибавил скорость и проехал мимо. Следующий кеб погасил фонарь при приближении и тоже проехал мимо. И так же было со следующим. Шон потрогал лицо и увидел кровь на пальцах. Край губы снова кровоточил. Он взглянул вниз и увидел кровь на рубашке. Почему Кингсмит забрал у него телефон? И почему он боялся его?

Коридор, все эти портье… Шон пошел в сторону Парк-лейн, просто потому, что знал дорогу. Путь домой. Ему нужно было домой, он это понимал, и если он попадет в парк, можно будет не спешить.

Загудели сирены, когда он вышел на проезжую часть, но он поднял руку и дошел до зеленой полосы, разделявшей Парк-лейн, и уставился в сторону Мраморной арки, где кружили красные автобусы. Подождав, пока два из них проехали мимо, Шон заковылял к южной полосе, снова вызвав гул сирен. Впереди была зелень парка, и он чувствовал его прохладу. Посмотрев на деревья, неверной походкой он двинулся вдоль черной металлической ограды к входным воротам. И там, на входе в парк, он увидел впереди лошадей. Кавалерийских лошадей, выполнявших упражнения.

Даже сейчас, избитый и окровавленный, Шон не мог не восхищаться ими. Он ухватился за ограду, глядя на лошадей, выстроившихся на изгибе дороги. Он появился как раз вовремя – они собирались пуститься рысью. Лицо Шона резанула боль от улыбки. Сейчас они пойдут галопом – и вот он, здесь.

Их поступь отдавалась у него в ногах, он услышал, как один из всадников крикнул ему стоять, и они пронеслись мимо, так что он ощутил вибрацию всем телом и увидел пятна света на лошадиных шеях, и темные разводы пота, и волнистые черные гривы и хвосты. Все его мысли растворились в добром теплом животном запахе.

Шон, ты дома? У меня плохая новость…

Лошади пронеслись перед ним, и за ними открылся простор Гайд-парка, а позади него шумела утренняя улица. Шон продолжал держаться за ограду.

Шон, мальчик… нашли Тома…

Дознание в связи с гибелью Тома. Дознание, последний день в Кентербери, сегодня, этим утром. А там, по ту сторону Парк-лейн, отель «Кэррингтон» и Джо Кингсмит… И корабль! Теперь он вспомнил.

Он сплюнул в ладони и пригладил волосы, поднял лацканы пиджака, чтобы закрыть часть лица, и расправил плечи. Затем он выбежал обратно к Парк-лейн и, увидев первое свободное такси, поднял руку самым властным жестом, на какой оказался способен, и заскочил внутрь прежде, чем водитель успел возразить ему.

– Кентербери, – сказал он через интерком.

– Кентербери? Тебе в больницу надо, приятель. – Водитель нахмурился, глядя на Тома в зеркальце заднего вида. – Я отвезу тебя.

– Нет. Мне нужно попасть в Кентербери, услышать заключение суда. – Шон неловко снял свои часы. Стерев кровь, он протянул их в окошко. – Я должен быть там. Можешь взять часы, если довезешь.

Заголосили сирены, когда водитель повернул кеб, съехал с трассы в конце парка и остановился, чтобы рассмотреть часы. Он снова взглянул в зеркальце на Шона:

– Это, похоже, настоящие.

Шон поморщился, когда улыбка резанула его по губе.

– Я знаю.

– Это «Космограф». Мечта моего сына. – Водитель поднял часы так, чтобы свет заиграл на льдисто-голубом циферблате. – Вы уверены? Не хочу, чтобы вы передумали на полпути.

– Не передумаю.

Шон откинулся на спинку и закрыл глаза. Он подумал, что его нос, возможно, сломан, но он не хотел проверять, чтобы не вызвать кровотечение. Он стал прокручивать все события в обратном порядке, чтобы отвлечься от поворотов и неровностей дороги. Белая круговая лестница с сияющими поручнями, уставившиеся на него служащие, открытая дверь во двор с большими мусорными баками на колесах – отель «Кэррингтон». Ковер Кингсмита. Лэптоп на столе. Корабль. Он нажал на интерком.

– Мне нужны новости. Я должен знать новости, «Радио-четыре»…

Водитель что-то пробубнил, но переключил приемник. Шон стал слушать. Разные голоса спорили о чем-то, но ни слова ни про какой корабль. Шон откинулся назад, и его охватил страх при мысли о том, что он собирался сделать.

В восемь утра водитель сам включил новости.

– Просто на случай, если я соучастник, приятель, – сказал он и поднял в руке часы. – Но сделка есть сделка.

Шон на заднем сиденье очень внимательно слушал. И последняя новость вознаградила (или наказала) его за внимание: данные не подтверждены, но получено сообщение о потерпевшем аварию грузовом судне у побережья Шпицбергена, шедшем в конце сезона по заполярному маршруту, до сих пор вызывающему споры. По предварительным сведениям, произошел разлив топлива в девственно-чистых водах арктического архипелага Шпицберген. Диктор слегка замялся и вдруг продолжил в сильном волнении: произошел вооруженный конфликт между конкурирующими спасательными командами. Новые подробности будут сообщаться по мере поступления. Затем диктор переключился на угрозу экологии и опасности мореходства, и – три, два, один – плавно перешел к ситуации в Суэце и далее к спортивным новостям.

Шон смотрел в окно, взгляд его был пустым. Вооруженный конфликт между конкурирующими спасательными командами. Одна была, несомненно, с виллы «Мидгард». Другая, вероятно, русской. Кингсмит не стал делиться информацией с русскими, хотя знал, что должен. Если он перевозил оружие через область, оспариваемую русскими – заполярный маршрут проходил по самому хребту Ломоносова, – тогда он вполне мог предпочесть потерять груз, чтобы избежать «концерта». Неудивительно, что он хотел, чтобы корабль добрался до исландских вод. Или – Шона замутило при этой мысли – чтобы пошел на дно вместе с грузом и командой.

Шону хотелось завыть от собственной тупости. Но он был в этом не одинок: он был всего лишь посредником, а Филип Стоув и миссис Ларссен воображали, что заручились сторожевым псом в Мидгардфьорде, и тоже оказались обмануты. И только клиенты виллы «Мидгард», жадные и тщеславные, считавшие, что им положена постоянная спецгруппа охраны президентского калибра, получили желаемое.

Все, что он видел, – лишь деньги, прираставшие от любого предприятия с участием Кингсмита, причем в таких объемах, что он даже не мог сосчитать – и он не считал. Если Кингсмит говорил ему о чем-то, что это хорошо, так оно несомненно и было в итоге. Шон был свободен поступать как ему угодно – и что же он выбрал?

Любыми средствами занять место во главе стола, чтобы почувствовать себя в безопасности. Ему оказалось мало быть женатым на женщине, которую он любил, чьи связи обеспечивали ему положение в обществе, ему было мало беззастенчиво потакать своим слабостям с бесчисленными красотками из его клубов. Мало быть богатым, вращаться в высших кругах и извлекать прибыль из прихотей того одного процента элиты, который он обслуживал. Потому что ему всегда всего было мало.

Ты ленивый, жадный, маленький ублюдок…

Кингсмит был прав. Как и Том, никогда вполне не доверявший Кингсмиту, даже в тот первый вечер в отеле «Рэндольф». Его друг, замерзший во льдах, всегда был готов идти в атаку на любую несправедливость и жестокость, где бы ни встретил то или другое. Но Шон ставил превыше всего деньги и статус.

Он поймал взгляд водителя в зеркальце. Они сбавляли скорость, приближаясь к Кентербери, проезжая мимо ворот государственной школы, где толпились родители, провожавшие детей, отчего на дороге образовалась пробка. Родители целовали детей на прощание. Зрение Шона немного восстановилось, и он смог рассмотреть на приборной доске кеба фотографии молодой пары с двумя маленькими детьми. Сын водителя с внуками, догадался он. Они ехали по кольцевой дороге с внешней стороны старых городских стен. Почти на месте. Шон внутренне собрался перед тем, что ему предстояло.

Аварийный набор

В 1940–1950-е канадское правительство, стремясь установить суверенитет в Арктике, по сути, вынуждало эскимосов переселяться на новые территории, иногда перемещая целые народности на сотни километров от родных краев. Но был один старик, который отказался переезжать. Родные, опасаясь за его жизнь, убрали от него все снасти и оружие, надеясь тем самым склонить его к переезду. Но вместо этого в самый разгар зимней вьюги старик вышел из их иглу, испражнился и вылепил из фекалий саблю, которую заострил слюной. Этим оружием, затвердевшим на морозе, он убил собаку. Разделав ее, он смастерил сани из ее грудины и вырезал поводья из шкуры, которыми запряг другую собаку, и растворился в темноте.

Рассказ Олайака Наркитарвика антропологу Уэйду Дэвису в канадской деревне Арктик-Бэй.

Проводники: почему древняя мудрость важна в современном мире (2009 г.).

Уэйд Дэвис

36

Водитель включил интерком.

– Скажешь где.

Шон посмотрел в окно, когда они проезжали улицу, на которой находилось здание суда, и увидел белые передвижные телестанции и небольшую толпу.

– Через два квартала.

Проехав два квартала, водитель остановил кеб и надел часы на руку.

– Передумать уже поздно.

– Я не передумал. – Шон посмотрел на фотографию на приборной доске. – Это твой сын? Который любит часы?

– Ага.

Вся гордость мира выразилась в этом слове.

– Пусть носит на здоровье. И мечтает о чем-нибудь получше.

Едва Шон вышел и захлопнул дверцу, кеб сорвался с места и умчался. Он стоял на улице, охваченный внезапной болью. В салоне кеба он был словно в лимбе, где-то в ином мире, но теперь вернулся в реальный мир, от здания суда его отделяло всего два квартала. Шон не был обязан идти туда, он мог отправиться в больницу. Его лицо опухло и саднило, он чувствовал боль при каждом вздохе и уже не сомневался, что у него сломан нос. Шона мутило, он согнулся пополам, слыша негодующие гудки проезжавших мимо машин в этот утренний час семейных прогулок.

Да, Шон не был обязан идти в суд в таком виде, он мог бы позвонить Мартине – он представил ее в зеленом платье на благотворительном вечере, – однако он так и не потрудился запомнить номер ее мобильника. Он мог бы пойти в любое отделение полиции, в любую больницу, и все же ноги сами понесли его в сторону мрачного паба, в котором он был с Соубриджем тысячу лет назад. Он сделает там передышку.

Главный вход оказался закрыт, но сбоку были открыты ворота для доставки, и Шон, не дав себе времени на раздумья, вошел через них в кирпичный дворик. До Шона доносились звуки музыки – в пабе было включено радио. Он подошел ближе. На кухне, у плиты, Джон Бернэм жарил бекон, а его дочь, Бет, она же Шлёп-Шлёп, сидела за желтым столом с тарелкой овсянки и смотрела в свой телефон.

– Какого… – Джон Бернэм поднял кулаки, готовясь встретить незваного гостя, но в следующее мгновение узнал Шона. – Кто это сделал? – Не дожидаясь ответа, он выбежал наружу, осмотрелся и закрыл ворота.

– У побережья Шпицбергена тонет корабль, – сказала Бет. – В новостях пишут. Это имеет к вам отношение?

– Вы обождите минутку, мисс, – сказал ей отец и повернулся к Шону: – Какого хрена происходит? Почему вы здесь?

– Я… пришел к вам потому… что вы были другом Тома. А я снова даю показания. И не хочу, чтобы у вас были неприятности…

Джон Бернэм уставился на него, а затем присел, вздохнув.

– Друг Тома – мой друг.

Шон тронул свою губу и увидел кровь на пальцах.

– Вам не нужно никого предупредить, что я здесь? У меня такой видок…

– Не волнуйтесь. – Бет поставила перед Шоном кружку. – Это же паб. Мы видели кое-что и похуже. Молока? – Она добавила, не дожидаясь ответа.

Шону хотелось улыбнуться, но он помнил о рассеченной губе.

– Вы счастливчик, – сказал он Джону Бернэму, смотревшему на дочь.

Бет скорчила рожицу.

– Когда она не отжигает и не выкаблучивается, – заметил он с теплотой в голосе. – А как вашу звать? Рози?

– Да. Я вам говорил?

– В крипте, приятель. Служба и дружба.

Теперь Шон вспомнил. Руки, обнимавшие его за плечи, люди вокруг него. Они говорили с Джоном о своих дочерях. И то чувство, что вырвалось из его груди рыданиями.

– Если вы хотите пойти туда, я пойду с вами.

– А можно я сниму вас? Можно я напишу об этом? Пап, ты же знаешь, это гораздо важнее занятий, так что даже не начинай. – Бет посмотрела на Шона. – Сегодня ведь будет судебное заключение, да?

– Решение суда, – сказал он. – Будь точна.

– Решение. Спасибо. – Она сняла его своим телефоном. – Используй шансы – вы сказали это в интервью. Хотите привести себя в порядок? Или лучше с этой кровищей? С кровищей. Можно взять у вас интервью?

– После. – Шон закрыл глаза.

Сначала журналисты и все остальные увидели коренастого Джона Бернэма, шагавшего по улице, размахивая мощными руками. Он был в джинсах, белых кроссовках и футболке болельщика баскетбольного клуба, тесно облегавшей его массивный торс. Рядом с ним шла его изящная дочка. И только когда они миновали первый из двух телефургонов, люди обратили внимание на состояние человека, шедшего за ними, и узнали его. Пару секунд они молча глазели на него, а потом подняли шум:

– Мистер Каусон! Шон! Шон, что случилось? Шон, вам что-нибудь известно об этом судне? Шон, сюда, можно вас на пару слов?

Джон Бернэм отодвигал их камеры и микрофоны, а Бет загораживала объективы портфелем. Здесь же собралась небольшая группа молодежи. У некоторых были плакаты со словами «Спасем Арктику». Увидев Шона, они бросились к нему, их лица искажал гнев.

– Отравитель Арктики! – выкрикнула одна девушка.

– Спасем Арктику! – прокричал кто-то еще.

К счастью, у Джона Бернэма имелся большой опыт обращения с разъяренной толпой. Он широко раздвинул свои большие руки и встал на ступенях, не позволяя протестующим помешать Шону подняться в здание суда. Но одна девушка проскользнула мимо и схватила Шона за руку.

– Пап, что ты наделал? – выкрикнула Рози и только тогда увидела, в каком он состоянии.

Шон обнял ее одной рукой, и Джон Бернэм все понял. Он остался держать оборону, а Шон с Рози вошли внутрь и уставились друг на друга.

– Пап, – повторила Рози, и глаза ее наполнились слезами, – что ты наделал?

– Я собираюсь все исправить.

– Это не исправить! – выкрикнула она. – Невозможно…

– Нет. Возможно.

– Конечно возможно. – К ним вышел Соубридж. – И должен сказать, мы все очень рады вас видеть. Боже мой, Лондон становится бандитским городом. Надеюсь, вы сообщили в полицию. Мы тут перенервничали – все искали вас. – Он сверкнул улыбкой. – А ты, должно быть, Рози?

– Я хочу поговорить с отцом. – Она дрожала.

– Конечно, но у нас имеется весьма срочное незаконченное дело. Шон, можно на пару слов?

– В Арктике тонет корабль! – выкрикнула Рози. – Что может быть срочнее?!

И тут она увидела Мартину, спешившую к Шону, и ее лицо посуровело. Мартина, в деловом костюме и со следами слез на лице, не обратила внимания на Рози и бросилась к Шону:

– Я чуть с ума не сошла, гадая, где ты! Джо сказал, ты убежал. Никто не знал, где ты. Почему ты мне не позвонил?

– Нет телефона, – ответил Шон. – Мне больно, когда ты так держишь меня.

– Джо пытался найти тебя. Даже Руперт все время названивал.

– Парч? Он знал про судно? – Шон отступил. – А ты знаешь?

– Я? Нет, конечно. Я слышала в новостях, но это никак не связано с нами. Так ведь?

– Абсолютно никак. – Соубридж встал между Шоном и Мартиной и обвел их и Рози своим авторитетным взглядом, а затем тихо спросил Шона: – Это были мигранты? Как думаете?

– Мигранты? О чем вы говорите?

– Парни, напавшие на вас. Или он был один? Наверное, настоящий храбрец. Скорее всего, под наркотиками. Я слышал, они ошиваются у лучших отелей, вылавливая состоятельных нетрезвых граждан. Нам действительно пора дать полиции больше полномочий…

– Пап! Поговори со мной!

– Твой отец в очень сложном положении, он занят. – Мартина пыталась говорить заботливо. – Ты увидишься с ним позже, обещаю.

– Не указывайте мне, когда видеться с отцом!

– Ах, великолепно, комната свободна, – сказал Соубридж.

Он открыл дверь в маленькую переговорную, которой они пользовались раньше, приглашая туда Шона, но тут появился мистер Торнтон.

Коронер застыл при виде Шона.

– О боже, мистер Каусон. Что с вами приключилось?

– Я должен снова дать показания. – Шон почувствовал, как из губы опять сочится кровь.

– Он не может, ваша честь, – вставил Соубридж. – Вы видите, он не в состоянии…

– Ему нужно немедленно в больницу, – согласилась Мартина.

– Заткнись! – Рози, казалось, была готова ударить ее. – Если папа этого хочет…

Соубридж встал перед Шоном.

– У этого бедняги ПТСР…

– Мистер Каусон даст показания, – сказал коронер своему помощнику. – Что-нибудь еще? Нет? Хорошо.

И они удалились.

– Пожалуйста, будьте молодцом, – заклинал Соубридж Шона. – Вы пережили нечто чудовищное, но умоляю вас, не загубите все сейчас. Мы так близки к финалу. Все вот-вот закончится. Подумайте о семье Тома, о том, каково придется им.

– Я думаю, – сказал Шон и вошел в комнату.

За ним двинулась Мартина с телефоном в руке.

– Это Руперт. Он не перестанет мне названивать, пока я не дам трубку тебе, чтобы он поверил, что ты жив. – Она протянула Шону телефон.

Он поднес трубку к уху.

– Что? – произнес он.

– Да он жив! Рад тебя слышать. – Парч, похоже, стоял где-то на ветру. – Какого хрена там стряслось? Мартина говорит, тебя кто-то отделал рядом с «Кэррингтоном». Лондон теперь как Могадишо. Ты в порядке? – Судя по голосу, он вошел в помещение. – Конечно нет. Дружище, ты просто геройский герой, раз снова туда пришел, но это только доказывает, что ты слетел с катушек. Никто не ждет, что ты скажешь хоть слово. Тебе нужен ПП и лучшая сиделка в городе. За тобой уже едет машина…

– Нет.

Шон отвернулся от пристальных взглядов Соубриджа и Мартины. Он почувствовал, как Рози взяла его за руку, и мягко сжал ее.

– Да, дружище, – сказал Парч. – Потому что у тебя ПТСР, что рифмуется с «вы свободны, сэр». Ты понимаешь, о чем я?

Шон взглянул на Соубриджа, чья галантность растаяла без следа. Но в его руке все еще была рука дочери, теплая и живая.

– Объясни, чтобы я все понял правильно.

– Ладно, слушай: твоя блестящая деловая репутация, созданная такими стараниями, останется при тебе, и все награды, которых ты действительно заслуживаешь, по-прежнему твои, если ты только…

– Зря стараешься. Прощай.

Шон нажал кнопку сброса и вернул телефон Мартине, смотревшей на него в ужасе.

– Вот так дела. – Соубридж покачал головой. – Шон, даже если вы безрассудно броситесь в погребальный костер Тома перед всем честным народом, это не вернет его. В этом нет ничего героического, а одно лишь самолюбование. Вы сильно пострадали, вам нехорошо, вам нужна помощь.

– Что случилось с этим судном?

Шон так стукнул ладонью по столу, что Соубридж подскочил, а Мартина сердито взглянула на него, и ее глаза были полны слез.

– Никто не знает! – сказала она. – Я не знаю, Николас не знает. Об этом только недавно сказали в новостях! «Чжэн Хэ» никак с нами не связан, а если связан, тогда у меня 15-процентное покрытие аварии, и что на это скажут мои инвесторы?

– «Чжэн Хэ». Значит, тебе известно его название. – Он еле сдержал смех. – Это был саботаж? Посмотри, как Джо на меня осерчал, когда я предложил сделать информацию об этом всеобщим достоянием.

– Название по радио сказали! Шон, ты, черт побери, помешался. Ты ведь не хочешь сказать, что это Джо с тобой сделал? Ладно, у тебя поехала крыша – я вызываю «Скорую»…

– Оставьте его в покое! – Рози встала перед отцом.

– Охрана! – позвала Мартина. – Нам тут нужна помощь!

– Рози, прекрати, – попросил Шон, когда вошли два охранника.

– Она должна уйти, – сказала охранникам Мартина.

– Не трогайте мою дочь. – Шон повернулся к Рози. – Смотри: ты можешь сидеть в зале суда или…

– Не надо мне указывать, что делать! – выкрикнула она. – Я не хочу расхлебывать твое говно.

Охранники отошли в сторону, освобождая ей путь.

Примерно в 3200 километрах к северу от Шпицбергена, в Баренцевом море, на волнах покачивался завалившийся набок «Чжэн Хэ». Над ним взбивали студеный воздух вертолеты из Лонгйирбюэна, Баренцбурга и с виллы «Мидгард», а кинооператоры новостных каналов снимали и снимали черное пятно, расползавшееся по воде.

Ближе всех к потерпевшему аварию судну находилась новая лодка береговой охраны губернатора. Помимо нее было несколько лодок с норвежскими флагами. Они перекрывали путь российскому буксиру и двум жестким надувным лодкам с виллы «Мидгард», одна из лодок уже была выведена из строя и пришвартована к другой. Сильный ветер заглушал сердитые выкрики из громкоговорителей, так что представители СМИ на вертолетах не могли ничего разобрать, кроме того, что это явно не было совместной спасательной операцией. «Чжэн Хэ» поднялся на дыбы, словно выправляя положение, а затем очень медленно задрал нос к небу и стал погружаться в воду.

Под окнами зала Суда номер 1 шумела толпа, и всем, находившимся в зале, было ясно, что она неуклонно растет.

– Корабль тонет! Тонет!

И загудели возгласы возмущения.

– Я ничего не могу поделать с этим шумом, – обратился мистер Торнтон к присутствующим. – И позвольте напомнить вам, что в этой комнате мы разбираем исключительно события, связанные с трагической смертью мистера Томаса Уолтера Хардинга на Шпицбергене три года назад, а не сегодняшние утренние новости. В девять утра я уже был готов вынести заключение, но затем к нам обратились с чрезвычайной просьбой, на которую мы должны ответить согласием. Мистер Каусон попросил о даче дополнительных показаний, так что я благодарю вас за терпение.

– Будьте же молодцом, – пробормотал Соубридж, – я вас заклинаю. Позвольте мне уладить это, все будет в порядке. Вы вот-вот пересечете финишную линию, и все будет кончено…

– Я готов, – сказал Шон, вставая.

Одновременно с тем, как Шон Каусон шел к кафедре и давал клятву, лодки губернатора разворачивались, а мидгардские лодки и российский буксир отплывали еще дальше от тонущего судна в сопровождении береговой охраны. Вертолеты не улетали, продолжая взбивать воздух. Нос «Чжэн Хэ» медленно поднимался, так что возникало впечатление, будто 400-метровый корпус судна вздымается из воды этаким металлическим айсбергом, а вокруг расходятся пенистым каскадом волны. Долгий миг судно держалось в вертикальном положении, задрав нос к небу, а затем с неизменной грацией, пристально фиксируемой кинокамерами, стало погружаться в ледяные воды Баренцева моря.

И вот, из-за далекого западного горизонта взвился в небо огненный змей, разгораясь все ярче и ярче. Он разделился натрое, переливаясь яркими цветами. Затем цвета стали меняться. Южный змей сделался почти рубиново-красным, с желтыми пятнами; средний окрасился желтым; а северный переливался зеленовато-белым. Снопы лучей расходились по краям змеев, паривших на эфирных волнах перед ураганом. Они раскачивались взад и вперед, то разгораясь, то бледнея. Змеи достигли зенита и стали блекнуть. Несмотря на то что был легко одет и дрожал от холода, я не мог отвести глаз от этого зрелища до самого конца, пока не остался только слабо мерцавший огненный змей у западного горизонта, где все это началось.

Вторник, 28 ноября 1893 года.

Крайний Север: Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг. (1897 г.).

Фритьоф Нансен

37

В зале Суда номер 1 мистер Алан Торнтон внимательно всмотрелся в человека на возвышении для свидетелей.

– Я должен сказать, что меня очень беспокоит ваше физическое состояние. Достаточно ли вы крепки психически и физически, чтобы давать показания?

– Конечно же нет! – воскликнул Соубридж. – Посмотрите на него.

– Достаточно, – ответил Шон.

Руфь Мотт, не сводившая с него глаз, кивнула. Позади нее Анджела Хардинг и другие родственники Тома застыли точно изваяния. Послышался шелест клавиш, будто пошел дождь. А потом до собравшихся донесся гул возмущенных голосов с улицы.

– Не обращайте внимания, – сказал коронер. – Говорите.

– В тот день все произошло, как я рассказал, – приступил к показаниям Шон. – Но я умолчал о некоторых деталях. Когда мы отправились смотреть затмение, Том обнаружил, что мы – мои партнеры и я – имели более обширные планы на виллу «Мидгард», чем было известно ему. Руфь права: он действительно нашел оружие.

– Да! – воскликнула Руфь.

И он увидел, что она жадно ждет, что он скажет дальше.

– Я попытался объяснить Тому, что у нас благие намерения – я позволил использовать «Мидгард» как базу для спецслужбы Норвегии для сбора разведданных о России…

– Сбора разведданных? – переспросил коронер.

– Сам я этим не занимался. Но я дал разрешение. – Шон, даже не глядя на Мартину, почувствовал, что она в ярости смотрит на него.

Соубридж прикрыл рот ладонью. Миссис Осман сидела спокойно, а двое ее помощников быстро что-то записывали. Единственным человеком в зале, с кем он чувствовал связь, была Руфь. Ее ясный взгляд побуждал его продолжить свободное падение. Не останавливайся сейчас. Он кивнул ей.

– Я согласился использовать прикрытие нашей службы безопасности для размещения небольшой группы частной охраны, организовав это с помощью Джо Кингсмита, для использования правительством Норвегии в случае необходимости. Том просто взбесился. Он собирался объявить об этом и порвать с нашим проектом.

Он увидел, как Мартина прошептала что-то на ухо Соубриджу, а он, отстранив ее, сосредоточился на том, как его клиент уничтожал себя. Миссис Осман подняла руку:

– Никаких возражений. Мистер Каусон, пожалуйста, продолжайте.

– Руфь Мотт познакомилась с Джо Кингсмитом, когда мы все вместе были в ресторане в Лонгйирбюэне. Всплыла тема Гренландии и деловых интересов Кингсмита – горнодобывающей промышленности, – и между ними возник спор. На следующий день Том увидел хранилище и подумал худшее.

– А именно?

– Он подумал, что я обманул его. Но мы не смогли обсудить это, поскольку так и не успели поговорить как следует. Мы отправились в ледяную пещеру и… – Шон, замолчав, провел рукой по лбу.

– Мистер Каусон, у вас кровь на лице. Вам нужна медицинская…

– После. – Шон коснулся губы, где она опять кровоточила; служащий передал ему несколько салфеток. – Вчера вечером, – сказал он, – я узнал о том, что «Чжэн Хэ» потерпел аварию вблизи виллы «Мидгард». – Он сделал паузу, прежде чем продолжить. Ты ленивый, жадный, маленький ублюдок. – Я полагаю, он перевозит оружие.

– Дорогой, прекрати! Ты не в себе! – Мартина смотрела на него как на сумасшедшего.

– Заткнись. – Руфь Мотт посмотрела на нее с такой яростью, что Мартина передвинулась в сторону.

Миссис Осман снова подняла руку, и коронер дал ей слово.

– Мистер Каусон, это очень храбро с вашей стороны. Не хотите ли вы сказать нам, что этот корабль… «Чжэн Хэ», – тут миссис Осман взглянула в свой телефон, – который, как только что написали… затонул, был связан с виллой «Мидгард»?

– Я думаю, мой кредитор Джо Кингсмит использовал ее для транспортировки оружия в Центрально-Африканскую Республику и Южный Судан через порт Бисау.

– ПТСР, вы же знаете! – воскликнул Соубридж. – Ужасные последствия.

– Я считаю, погрузка происходит в китайском порту Далянь. – Шон взглянул в сторону журналистов с мрачным удовлетворением, он словно кинул мясо воронам. – В Даляне другой наш партнер, Рэдианс Янг, владеет верфью, и я полагаю, Джо Кингсмит использует ее для поставки оружия и боекомплектов, включая 3D-принтеры, нескольким покупателям. В их числе Рэдианс и еще, я полагаю, некто из Центрально-Африканской Республики по имени Бенуа. Я полагаю, основной бизнес Джо Кингсмита – это финансирование наемников для поддержки китайских корпораций, развертывающихся в странах Центральной Африки, где у него имеются свои интересы. В частности, в Центрально-Африканской Республике и в Южном Судане. Я считаю, он мог быть занят в Гвинее-Бисау, когда я познакомился с ним в 1988 году. С того времени из-за своей жадности и глупости я был его невольным помощником. – Шон сделал над собой усилие и договорил: – Думаю, «Чжэн Хэ» перевозил химическое оружие.

Журналисты застыли в шоке и несколько секунд сидели без движения. Затем их пальцы пустились плясать по клавишам. Некоторые репортеры вынимали телефоны и звонили кому-то. Один из журналистов – давний враг Шона – поднял руки и медленно зааплодировал.

– Я не закончил. – Шон схватился за кафедру, поскольку его зашатало от прилива адреналина. – Я считал Тома наивным, а он меня – продажным. Мы оба были правы, но теперь я понимаю, что тоже был наивным. Мы были так сердиты друг на друга, что пропустили знаки в пещере. Я сказал, что помогал ему, но все было наоборот. Всегда так было.

Шон и Том в ледяной пещере слышат стон и скрип перед тем, как ледяные стены начинают дрожать и трескаться. Раздается страшный скрежет, и у них под ногами пробегает огромная трещина, раскалывая пол пещеры надвое, а с потолка осыпаются сталактиты, падая в открывшуюся пропасть и разбиваясь о ее края. Шон и Том оказываются по разные стороны разлома. Сверху падает глыба льда и застревает у края расселины.

– Быстро, – хрипло шепчет Том, светя на глыбу фонарем. – Перебегай, пока не поздно.

Шон, ошалев, смотрит, как глыба льда медленно соскальзывает в пропасть.

– Не смотри вниз, смотри на меня, – говорит ему Том. – Сюда…

Он протягивает руку, и Шон хватается за нее, крепко сжимая предплечье. Том перетаскивает Шона на свою сторону. Они спешат обратно к туннелю, но все теперь тут стало другим.

– Ты все равно лживый говнюк, – говорит Том, тяжело дыша на ходу. – Никаких поблажек, когда мы выберемся.

Шон замолчал. Его руки замерзали, а ноги дрожали, и он чувствовал, что принятый вчера наркотик отпускает его мозг. И вдруг он увидел лицо Гейл в одном из задних рядов. Она решительно смотрела на него, словно пришла на его казнь, чтобы быть с ним до конца. Значит, он примет смерть с достоинством. Никаких полумер.

– Мы повернули назад, – сказал он, – и мы понимали, что надо спешить, поскольку откуда-то текла вода, причем постоянно, но Том стал донимать меня вопросами о вилле и о том, что еще скрываю от него я и что скрывает Кингсмит, несмотря на то, что мы могли погибнуть в любую секунду, – такой уж он был человек.

Руфь Мотт, встав, захлопала, по лицу у нее текли слезы, и она кивала Шону. Продолжай.

– Мы были жутко злы друг на друга, даже в такой ситуации, но продолжали идти, и Том повторял «Фрам», как в прежние времена. Это означало «вперед», словно ему было совсем не страшно. Он сказал, что мы выберемся, он намерен был выбраться, ведь он хотел вернуться к Руфи.

Он увидел, как Руфь обхватила плечи руками и закрыла глаза.

– Мы прошли одну пластиковую плитку и поняли, что выход уже недалеко. И тут все опять поехало, пещера снова стала рушиться. Том зацепился за выступ и крикнул мне, чтобы я не потерял его, и я увидел трос на стене, ухватился за него левой рукой и протянул правую Тому.

– Держись, Том.

Шон протягивает ему правую руку, но недостаточно далеко. Его фонарь освещает лицо Тома.

– Только сначала пообещай, – говорит Шон, – что ничего не скажешь. Дай слово. Когда я тебе объясню…

– Дай руку, мать твою!

– Я дам, только пообещай…

Том срывается и падает. Фонарь Шона светит во тьму. Шон зовет его. Снова и снова, еще громче. Ответа нет.

Шон смотрел на дальнюю стену зала суда, не в силах вынести ни единого взгляда. Его правую руку кололо. Не от мороза, теперь он это знал. От того, чего он не сделал. Он ощущал невыносимое жжение внутри.

– Я убил Тома. Непреднамеренно. Но убил.

В тишине, установившейся в зале, медленно встала бабушка Руби.

– Какой стыд. – Ее голос был слабым, но пронзительным, как и ее взгляд.

Толпа на улице вновь загудела. Глас народа.

– Тишина! Всем молчать! – Коронер встал и обратился к Шону: – Мистер Каусон, вы говорите суду, вы говорите мне, что задержали оказание помощи мистеру Хардингу, чтобы добиться от него обещания не говорить о том, что он увидел на вилле «Мидгард»?

– Да. – Шон на секунду закрыл глаза. – Том не стал бы в этом участвовать, если бы знал обо всем, чем мы занимались. И если бы я знал о других операциях Джо Кингсмита, то отказался бы от его инвестиций.

– Не по делу! Не по делу! Не по делу! – Соубридж встал, кипя от возмущения. – Ваша честь, я настаиваю, что невозможно знать, мог бы мой клиент спасти жизнь мистера Хардинга или нет, несмотря на желание пасть от его меча. И, учитывая посттравматическое расстройство моего клиента…

– Мистер Соубридж, сядьте…

– …он не в состоянии установить границу между реальностью и бредом и пребывает в заблуждении. Он страдает от психопатического расстройства!

– Мне вас удалить?! – прокричал мистер Торнтон, и Соубридж сел на место.

Миссис Осман подняла руку, и коронер дал ей слово.

– Мистер Каусон, – сказала она тихо, – я восхищаюсь вашей храбростью. И я должна сказать вам, как требует закон, что если вы будете далее отвечать на мои вопросы, ваши ответы могут привести к тому, что расследование будет переведено в интересах общественности в уголовное судопроизводство.

– Я понимаю. Я согласен.

– Вы связаны в финансовом плане с кораблем «Чжэн Хэ», только что затонувшим у побережья Шпицбергена? На борту которого, как вы полагаете, имеется химическое оружие, перевозимое по заполярному маршруту?

– Да.

– Вы также сказали, что причастны к использованию виллы «Мидгард» в качестве базы для сбора разведданных Норвегией в отношении российской активности на архипелаге Шпицберген. Вы могли бы рассказать об этом подробнее?

– Да. Решение об этом было принято с одобрения Филипа Стоува, британского министра обороны, и Скади Ларссен, помощника министра обороны Норвегии. Она сказала, Норвегия очень обеспокоена экспансией России, как и многие другие страны. Мы встретились на выставке вооружений в Лондоне в ноябре, три или четыре года назад. Я думаю, Кингсмит связан с этим, но кроме того, они со Стоувом знают друг друга. Я полагаю, что был их посредником.

Он удивлялся, как он мог оставаться в живых до сих пор. Миссис Осман смотрела ему в глаза, и он чувствовал ее поддержку.

– Есть ли у вас теория относительно причины аварии корабля?

Мистер Торнтон, похоже, совсем забыл, какие вопросы относились к делу, а какие нет, и подался вперед, ожидая ответа. Шон кивнул:

– Я полагаю, корабль получил поломку в результате бури, но Джо предпочел, чтобы он затонул, только бы не обращаться за помощью ввиду риска раскрытия груза. Он хотел, чтобы я думал, что это повлекло бы за собой громкий дипломатический конфликт. Но он сделал это, желая защитить себя.

Журналисты передавали новости онлайн. На улице, под окнами зала суда, сотни человек сразу же читали их на своих смартфонах, отвечая единым ревом, громким и сердитым.

Эко-цид! Эко-цид!

Шон ощутил освобождение саморазрушения. Больше скрывать было нечего.

– Мою встречу с Филипом Стоувом организовал его личный секретарь Руперт Парч. Он дал мне понять, что я получу рыцарство за свои старания. Было время, когда я хотел этого. – Он нашел взглядом Гейл. – Я желал глупых, пустых вещей.

– Шон! – воскликнула Мартина. – Ты помешался! Посмотри на меня! – Она обернулась, чтобы увидеть, куда он смотрит, и увидела Гейл. – Ты просил ее прийти? – спросила она Шона.

– Нет, – ответил он, глядя на Мартину так, словно только сейчас заметил ее.

– Вам нечего здесь делать! – крикнула она Гейл.

– Мисс Деларош, будьте добры покинуть помещение, – сказал мистер Торнтон. – Сейчас же.

– Отлично. Но сначала я должна кое-что сделать. – Мартина встала и повернулась к миссис Осман. – Вы хотели, чтобы это случилось. Вы злодейка. – Мартина выплеснула стакан воды в лицо пожилой женщины и решительно направилась к Гейл. – И ты тоже этого хотела. Скажешь, нет? Ты всегда хотела уничтожить нас. – Лицо Мартины выражало решительность. – Отвечай мне!

Гейл не посмотрела на нее, а только кивнула охранникам, стоявшим у открытых дверей. Как только они двинулись в сторону Мартины, та метнула на Гейл взгляд, полный ненависти, и быстро покинула зал, пока до нее не добрались охранники.

Все теперь смотрели на миссис Осман, облитую водой и невероятным образом преобразившуюся. Она тщательно вытерла свои волосы и распрямилась, так что от горба не осталось и следа. А ее лицо, по-прежнему угловатое и сухое, вдруг обрело странную красоту. Она уже не казалась той старушкой, которую Шон увидел в первый день заседания. Встретившись с ней взглядом, прежде чем она повернулась к коронеру, он увидел искорки веселья в ее глазах.

– Ваша честь, я полагаю, мы услышали достаточно, чтобы вынести вердикт противоправного убийства, и что это дознание, несомненно ставшее предметом более широкого общественного интереса, должно быть переведено в уголовный суд. – Она осмотрелась. – Пожалуй, мне не стоит ожидать, что мистер Кингсмит присутствует сегодня? Нет, думаю, едва ли.

Соубридж, едва придя в себя, слегка приподнялся над спинкой переднего кресла.

– Ваша честь, могу я подвергнуть моего клиента перекрестному допросу? Поскольку все совершенно неоднозначно.

– Пожалуйста.

Соубридж подождал, пока села миссис Осман.

– Вот что, Шон, – произнес он мягко, – вы наблюдались у психиатра в связи с ПТСР, не так ли? Вы страдали от галлюцинаций. Помните? В том ресторане. И паническая атака в подземке…

– Я вам не рассказывал об этом.

Он рассказывал об этом Дженни Фландерс.

– Провалы в памяти, путаница в мыслях – факт состоит в том, что вы некомпетентный свидетель. Я думаю, его честь и даже моя ученая коллега миссис Осман тоже понимают это. Вина выжившего – одно из самых тяжких последствий, переживаемых нашими военнослужащими после возвращения домой. Кто из присутствующих здесь не делал пожертвований в пользу героев войны? Шон Каусон по-своему послужил этой стране и заплатил за это свою цену. Не должны ли мы отнестись с уважением к его жертве? Давайте будем помнить, что и Шон, и Том с юных лет были одержимы Арктикой и оба понимали, с каким риском это сопряжено. Это отчасти добавляло притягательности! Да, у них были политические разногласия; да, они спорили, но в конце концов даже герои могут умереть – именно это так трудно принять Шону. Вот почему он пытается взять на себя ответственность за все, что когда-то вышло не так. Вина выжившего.

Шон посмотрел на миссис Осман.

– Я подтверждаю все, что сказал.

В наступившей тишине глубоко вздохнул коронер.

– Суд удалится на пятнадцать минут.

Как только он вышел, в зале поднялся гомон.

Шон ничего не мог расслышать, идя по проходу; он чувствовал себя покойником, но это не тревожило его. Ничьи взгляды больше не заботили его. Он подошел к Гейл, вставшей при его приближении. Они смотрели друг на друга в молчании. Он увидел тонкие морщинки вокруг ее глаз и рта, увидел ее шею, груди, золотые сережки в ушах – он вновь увидел девочку в этой женщине.

– Ты совсем не изменилась.

– А ты изменился. Поздравляю, Шон.

Ее улыбка сводила его с ума. Он хотел что-то сказать ей, но почувствовал руку Соубриджа на своей руке.

– Ужасно сожалею, но это критически важно. Шон, мы должны переговорить.

– Подожди, – сказал он.

Она кивнула.

Шон стоял с Соубриджем в переговорной. С улицы доносилось сердитое скандирование: Эко-цид! Спасем Арктику! Шон заставил себя открыть окно и всмотрелся в толпу на улице, усмиряемую прибывшей полицией.

– У меня есть кое-что, гораздо более срочное, дружище, – сказал Соубридж, показывая свой телефон. – Ну-ка посмотрим: не верьте ничему, пока это не опровергнут официально дважды, – мы давно перешагнули эту черту. Опровержения так и сыплются, официальные опровержения всех ваших «ошибочных заявлений» из офиса Стоува уже размещены онлайн, так что имейте в виду – все серьезно. Ну да, с гугл-переводом на язык любой страны, отношения с которой вы облили дипломатическими экскрементами. Ага, вот вам еще: временно приостановлены торговые переговоры между Британией и Китайско-Арктическим альянсом. Браво, браво. И все из-за какого-то глупого, импульсивного срыва. Весь этот переполох. Я ваш адвокат. Вы никогда не думали, как все это скажется на мне?

Соубридж скривился в болезненной усмешке и продолжил:

– Ну ничего, в море случались вещи и похуже, не так ли? – Он взглянул на экран свого телефона, мигавший от входящих сообщений. – Как и следовало ожидать, офис губернатора на Шпицбергене подвергает сомнению законность вашего права собственника. Персонал виллы препирается с российской поисково-спасательной службой с Арктической дачи – для меня это все китайская грамота, но для вас, возможно, что-то значит. Да, и вот опять, новые ругательные ссылки: вы в тренде, Шон! Просто на пике популярности. Никому сто лет не было дела до несоблюдения Шпицбергенского соглашения, пока вы не выставили стороны сборищем лицемеров. Вы не хотели, я знаю; вы просто играли в свои геополитические шашки – и вот, доигрались. – Соубридж прищурился, глядя на экран. – Ага. Думаю, вы ее знаете.

Он повернул к Шону телефон с видеообращением: Скади Ларссен яростно отрицала все на норвежском, с английскими субтитрами. Соубридж подмигнул Шону:

– Женщина-ловушка, а? Должен сказать, я бы тоже вряд ли устоял…

Шон выбил телефон из его руки. Маленькая злобная Скади полетела на пол. Соубридж поднял свой телефон и осмотрел с печальным видом.

– Я добавлю это к счету. Будьте молодцом и расплатитесь со мной до того, как на вас потоком хлынут прочие счета. Согласны? Буду признателен. – Он воззрился на раскалившийся экран. – Еще письма, о боже, целый шквал от нашего общего друга, Руперта Парча. Похоже, вы сильно его расстроили. Не понимаю, зачем он шлет мне все эти копии. – Соубридж смахнул несколько невидимых пылинок с пиджака. – Мы с вами единодушны в том, что мне лучше не представлять ваши интересы в дальнейшем? Превосходно. – Он взглянул на часы. – Вот что: мы остановим часы вчерашним днем. Прошу меня извинить. Желаю абсолютной удачи во всем.

Шон сидел один в маленькой комнате с мебелью из ДСП, синими мягкими стульями и покоробленными влагой плитками ковролина. Лицо и тело ныли от боли сильнее прежнего, но это было ничто по сравнению с душевной болью. Шум с улицы становился громче – толпа росла. Он посмотрел на свое запястье без часов и подумал, что сын таксиста теперь, наверное, счастлив. Он испытал благодарность к Джону Бернэму и его неугомонной дочке.

И еще – прилив любви к Рози при мысли о том, что она вернулась к нему, пусть даже ее все еще переполняла злоба. Он стремительно вышел из комнаты, желая найти дочь, и чуть не натолкнулся на мистера Торнтона, миссис Осман, Руфь Мотт и семейство Хардинг, возвращавшихся в зал суда, где должно было прозвучать судебное заключение. Шон застыл, готовый принять их гнев, но Руфь Мотт взяла его за локоть. Анджела Хардинг посмотрела ему в глаза.

– Спасибо, Шон, – сказала она тихо.

И пошла дальше со своей свекровью.

Следом за ними двинулись Шон с Руфью.

– Это неправда, ты же знаешь, – сказала она. – Ты помогал Тому. Когда ты говорил за него, если он был слишком пьян, когда заступился за него перед Редмондом в Гренландии. Когда просил его не обращать внимания на то, что думают другие, и жить так, как он хочет. Он столько раз рассказывал мне все это. Шон, он любил тебя.

Бабушка Руби обернулась.

– И ты любил его, – сказала она. – Мы это видели.

Они вошли в зал суда. Все, находившиеся там, встали с мест и стояли молча, пока мистер Торнтон не поднялся на кафедру. Хардинги и их друзья расселись по одну сторону от прохода, а Шон вернулся на свое место, теперь один во всем ряду – без Соубриджа и Мартины. Гейл сидела на заднем ряду, и рядом с ней появилась Рози.

Мистер Торнтон был краток. Невзирая на ошеломляющие и, как он признал, очень смелые показания Шона, он не изменил своего мнения.

Если бы имелись свидетельства того, что мистер Каусон намеренно способствовал смерти мистера Хардинга, тогда можно было бы говорить о противоправном убийстве. Но коронер полагал, что мистер Каусон, хотя и предпринял неуместную в моральном плане попытку склонить мистера Хардинга к обещанию при чрезвычайных обстоятельствах, не желал ему смерти и никак не пытался вызвать ее.

Кроме того, мистер Торнтон считал, что мистер Хардинг, даже если бы и не участвовал в покупке виллы «Мидгард», был тем не менее опытным полярником и сознавал возможный риск. Он вошел в ледяную пещеру по собственной воле.

Таким образом, коронер придерживался взвешенного мнения, что Том Хардинг расстался с жизнью вследствие подтвержденного обвала системы пещер ледника Мидгардбрин, произошедшего, вероятнее всего, по причине повсеместного проникновения талой воды с ледяной шапки. Коронер полагал, что это могло быть результатом климатических изменений, но и в этом случае климатические изменения нельзя было считать непосредственной причиной смерти мистера Хардинга.

Он также добавил для сведения, что тело мистера Хардинга считалось безвозвратно потерянным в ледяной пещере во время несчастного случая, пока оно не было выброшено тремя годами позже при отёле ледника, засвидетельствованном пассажирами круизного лайнера «Ванир», благодаря чему оно и было обнаружено.

Но – при этом мистер Торнтон посмотрел на Шона, – принимая во внимание новые показания мистера Каусона и новые события, произошедшие в мире, а именно сегодняшнее потопление грузового корабля «Чжэн Хэ» у побережья Шпицбергена, он считает, что необходимо расследование деятельности персонала виллы «Мидгард», ее собственников и их партнеров.

Коронер подождал, пока за окнами стихнут овации и аплодисменты, и посмотрел в сторону журналистов:

– Вы передаете это в прямом эфире?

Представители прессы все как один кивнули. С одного из задних рядов подняла руку Бет Бернэм, чтобы ее тоже засчитали.

– Таким образом, хотя я возвращаюсь к высказанному заключению по этому дознанию, то есть считаю причину смерти мистера Томаса Уолтера Хардинга не поддающейся установлению, я также рекомендую, чтобы весь объем свидетельств, который я собрал в ходе настоящего дознания, был использован для возбуждения нового уголовного дела, как предложила королевский адвокат, миссис Урсула Осман.

Руби Хардинг встала, аплодируя, и вместе с ней еще несколько человек, но еще громче ликовала толпа на улице.

Едва мистер Торнтон с помощником покинули зал суда, шурша мантиями, в помещении поднялся шум и началось движение, только Шон стоял на месте. Кто-то приблизился к нему и стал снимать на телефон, но Гейл отстранила назойливую журналистку.

– Оставьте моего мужа в покое.

Эти слова вернули Шона к реальности. Он посмотрел на Гейл.

– Случайно вышло, – сказала она. – Тебя подбросить? У меня машина рядом.

Ему показалось, что все замедлилось как во сне, – наркотик продолжал воздействовать на мозг.

– А куда ушла Рози?

– Она на улице. Знакома кое с кем из этих людей.

– Гейл…

Он снова увидел морщинки вокруг ее глаз, и ему захотелось коснуться их.

– Ты могла бы подогнать машину к крыльцу? Мне нужно еще кое-что сделать.

Когда она ушла, Шон остался один, чтобы собраться с мыслями, и ни служащие, ни охранники не торопили его. Он встал в пустом зале, на полу валялись мятные пастилки, стулья стояли в беспорядке, от него самого исходил едкий запах пота. Он снова сел и закрыл лицо руками, переставшими гореть. Все было кончено.

Толпа выкрикивала его имя. Как только он показался в дверях, недобрый гул усилился, но Шон смело вышел на крыльцо.

О его плечо разбилось яйцо, затем еще одно. Люди всячески выражали ему презрение, и он удивился, почему не вмешивается полиция. Но полиция просто не справлялась – протестующих было слишком много, несколько сотен, одни были с плакатами и в масках, другие же просто что-то выкрикивали, их юные лица искажала злоба. На миг зрение Шона размыла вспышка света – наркотик снова напомнил о себе. Даже юные лица может изуродовать ярость. Он мог разобрать только одно слово в их выкриках – Арктика.

– Арктика, – повторял он, стараясь выбраться в реальность из опасного марева на границе этого мира. – Наша Арктика.

И еще он слышал слово «экоцид».

Арктика! Экоцид!

Его ударил тяжелый бумажный стаканчик, и он уловил запах кофе – это его взбодрило.

Шон узнал в толпе красную куртку и знакомое лицо – разумеется, это был Том. Шон был рад видеть его. Он помахал ему. Молодой и симпатичный, Том помахал ему в ответ, держа в руке что-то длинное и коричневое. Шон догадался, что это зубило из дерьма. Он тоже поднял свое воображаемое зубило, но толпа решила, что он машет им, и загудела еще громче.

– Дайте ему сказать! – Рози, вооруженная рупором, протолкалась сквозь толпу и, встав на ступенях, рядом с отцом, проговорила в рупор. – Да заткнитесь, черт побери, на минуту!

Его дочка-воительница и живой щит. Она протянула ему рупор, и он посмотрел на нее в изумлении.

– Быстрее, – сказала она ему тихо. – Если собираешься.

– Вы имеете право сердиться, – обратился Шон к толпе. – Я был дураком, жадным и слепым. Я предал и потерял лучшего друга. И уничтожил все, чего касался. И «Чжэн Хэ» затонул…

Он подождал, пока стихнет шум.

– Но я собираюсь всеми способами содействовать, чтобы такое никогда не повторилось, и я собираюсь сделать это в уголовном суде. Я хочу, чтобы вы пришли туда – столько людей, сколько вместит зал. Я хочу, чтобы вы там были, потому что Том не сможет быть там. И я не хочу сбора средств от его имени в пользу заповедника. Я хочу, чтобы в этом не было необходимости.

К его удивлению, послышались возгласы одобрения. Он оглядел толпу молодых людей с поднятыми телефонами, снимавшими сцену его позора. Но то, что он стоял здесь рядом с дочерью, вернувшейся к нему, и его жена – она по-прежнему была ему женой – ждала его в машине, окрыляло его. Словно огромное бремя, которого он не замечал, упало с его плеч.

Шон увидел, как к крыльцу приближается бело-серебристый «БМВ», продвигаясь сквозь толпу. Но он не сразу понял, что за рулем Гейл. Он спустился по ступеням, рядом с Рози, и со всех сторон сверкали вспышки. Подойдя к машине, он услышал, как открылись замки дверцы, и он забрался внутрь.

– Я остаюсь, – сказала Рози со слезами на глазах. – Ты был хорош, пап.

Прежде чем она захлопнула его дверцу, он взял ее руку и поцеловал. Она два раза шлепнула по крыше машины, Гейл закрыла замки дверцы, а демонстранты продолжали сверкать вспышками. Она медленно поехала на них, и они отпрянули, ругаясь. Шон взглянул на Гейл в изумлении. Она лишь молча пожала плечами.

Он попытался подстроить сиденье под себя, нажимая кнопки, и его вдруг осенило: на этом месте сидел какой-то длинноногий засранец. Губы Гейл дрогнули в улыбке – она прочитала его мысли. У нее был любовник. Высокий. И может, они еще встречаются. Шона охватила ревность.

Она вывела машину на кольцевую дорогу, и они ехали какое-то время в молчании.

– Рози снова назвала меня папой.

– Я слышала.

Ни он, ни она не замечали черного «воксхолла инсигния», следовавшего за ними, пропустив вперед через две машины.

– Куда мне отвезти тебя?

– Домой.

– Я не собираюсь в чертов Лондон…

– Я тоже.

Она взглянула на него:

– Шон, ты не можешь просто так взять и вернуться.

– Не могу. Я знаю. – Он подождал пару секунд. – Высокий засранец где-то рядом?

Она рассмеялась, но ничего не ответила. Они проехали еще несколько миль молча. Дороги были знакомы ему. Он хотел посмотреть на свои часы и тут же вспомнил, что отдал их таксисту.

– Можем мы послушать новости?

Гейл включила радио. Экологическая катастрофа «Чжэн Хэ» была теперь главной новостью, а министр обороны высказал опровержение шокирующих голословных заявлений, высказанных на дознании по делу уважаемого эколога Тома Хардинга…

Шон смотрел в окно на знакомые поля, живые изгороди, заборы, пока диктор рассказывал о важности сохранения экологии Шпицбергена и о приостановке деятельности злосчастного арктического предприятия британского бизнесмена Шона Каусона…

Шон увидел «Желудь» – прекрасный сельский паб, где не был уже много лет, и ему захотелось снова зайти туда…

…будут проводиться расследования предполагаемых нарушений Шпицбергенского соглашения… торговые отношения… исторические союзники…

Шону было все равно, что российский посол уже подал официальную жалобу в Лондоне, ему было все равно, даже если его больше никогда не позовут на крутые вечеринки, если перед ним теперь закроются все большие двери в больших домах, где живут большие люди. Потому что действительно важно было то, что его дочь выросла без него, но теперь вернулась к нему. Важно было то, что он снова с Гейл, и тягостное чувство, давившее ему на грудь, которого он даже не замечал, теперь отпустило, и он снова мог дышать. Он узнавал дороги и деревья, и поля, пока они приближались к дому в ее новой машине. А высокий засранец больше никогда не сядет на его место, поскольку он сам собирался сделать Гейл счастливой – он наконец вернулся изо льдов и был готов заслужить ее любовь.

В другой машине, управляемой шофером, Мартина и Соубридж молча ехали в Лондон, слушая по радио те же новости, однако они испытывали неприкрытое беспокойство в связи с официальной жалобой российского посла по поводу виллы «Мидгард». В офисе с видом на Уайтхолл сидел Руперт Парч, напряженно всматриваясь в экраны трех дисплеев с новостями и набирая сообщение на четвертом, в его глазах была тревога, и он с трудом сдерживал панику.

На высоте десяти километров Джо Кингсмит в своем самолете резал холодный бифштекс с кровью, поглядывая на три телефона и два лэптопа, лежавших на столе. Пока все было тихо.

В Кентербери паб Джона Бернэма, несмотря на ранний час, был битком набит активистами и журналистами, смотревшими в волнении на большой экран – передавали последние новости о затонувшем корабле. Не обращая внимания на шум, Руфь Мотт и Рози Каусон сидели рядом, с заплаканными лицами, и пили пиво. Руфь обнимала Рози одной рукой и что-то говорила ей, а Рози отключила свой телефон и слушала ее, кивая.

Шон сидел, откинувшись на спинку, пока Гейл вела машину. В боковом зеркальце он увидел, как к ним быстро приближается черная машина, подавая сигнал обгона. Гейл взглянула на верхнее зеркальце и тоже увидела ее. Шон подумал, как это странно, что он совсем не чувствовал боли от расставания с Мартиной. Она бросила его в суде, но он не испытывал никаких чувств в связи с этим, даже злобы. А ведь расставание с Гейл было агонией, приглушаемой похотью. Черная машина обошла их, и Шон увидел, что это «воксхолл инсигния». Внезапно тормозные фары «воксхолла» зажглись красным, и он вильнул вбок, Гейл крутанула руль, но черный автомобиль снова вильнул, оттесняя их к краю дорожного полотна. Полоса здесь была слишком узкой, а их скорость слишком высокой, чтобы они могли избежать удара о низкую булыжную стенку, протянувшуюся с краю. Столкновение подбросило «БМВ» по спирали в воздух.

«Ах, – вздохнул Анаралунгвак, – а мы-то думали, что нет ничего величавее и чудеснее природы! И вот же, мы стоим среди гор, и морских заливов, и крутых стремнин, созданных руками человека!»

«БМВ», перевернувшись, приземлился на крышу, и тут же встроенный компьютер послал сигнал об аварии. На высоте 320 километров сигнал принял спутник, чтобы перенаправить в наземные компьютеры муниципальных ведомств.

«Природа велика; Сила, как мы зовем ее дома; природа, мир, вселенная – все это Сила; наши знахари говорили, что могут удерживать ее в равновесии. А я никогда не мог в это поверить, но теперь вижу сам. Природа велика, но разве человек не более велик?»

Черный «воксхолл» проехал по дороге еще четыреста метров, где заканчивалась булыжная стенка у поворота, а на обочине стояла огромная фура с голландским номером. Задние двери фуры раскрылись, и два человека опустили трап, по которому «воксхолл» заехал внутрь. Трап поднялся, двери закрылись, и фура тронулась с места.

Колеса перевернутого «БМВ» некоторое время покрутились и замерли. Больше никакого движения, только ветер шелестел листвой.

Один из телефонов Кингсмита мигнул. Продолжая жевать, он подтянул его к себе. Пустое смс с британского номера. Он удалил его и подал сигнал стюарду принести еще вина.

В прессе, соцсетях, в Чатем-Хаусе, в барах, кафе и даже в Хайгроув-Хаусе[58] (где королева вела междисциплинарные дебаты о роли монархии для сохранения дикой природы) бурно обсуждалась возможная связь между затонувшим «Чжэн Хэ» и гибелью эколога Тома Хардинга.

«Эти крошечные создания, которых мы видим далеко внизу, мельтешащие там и тут. Они живут среди каменных стен; на великой каменной равнине, созданной руками человека. Камни, камни и камни – нигде не видно ничего живого, однако они умудряются жить там и находить себе пищу».

На дне Баренцева моря покоился в облаке осадочных отложений «Чжэн Хэ». Топливо и прочие субстанции, которые были легче воды, продолжали сочиться из металлического корпуса, течение разносило их по семи морям.

«Научились ли они у животных, если могут рыть подземные норы, точно кроты, висеть в воздухе, как пауки, летать, как птицы, и плавать под водой, словно рыбы; казалось бы, подчинив себе все, что противодействует нам?»

В салоне перевернутой машины из динамика бортового компьютера звучит голос оператора службы спасения, сообщая водителю, что уже известно об аварии, а местоположение установлено, и скоро прибудет помощь. В речь оператора вклинивается рэп – это рингтон звонка Рози.

Гейл удается дотянуться до руля и нажать кнопку приема.

– Привет, – произносит она сипло.

Голос оператора службы спасения продолжает звучать на заднем фоне.

– Мам? – говорит Рози. – Пап? Вы меня слышите? Что там за шум? Что-то я волнуюсь за своих непутевых родителей. Просто хочу вам сказать, что люблю вас обоих.

Шон протягивает руку и берет Гейл за плечо. Подушки безопасности мешают ему. Превозмогая боль, он отвечает:

– Мы тоже тебя любим.

– Рози, – говорит Гейл, – дыши глубже.

«Я вижу больше, чем мой разум в силах постичь; и единственный способ спастись от безумия – это согласиться с тем, что мы все вдруг умерли, не заметив этого, и теперь продолжаем жить в ином мире».

Серебристо-белый «БМВ» лежит поперек дороги, аварийные фары сверкают. Другие машины останавливаются, предлагая помощь. На дороге образуется затор. В салоне «БМВ» Шон и Гейл берутся за руки. Завывают сирены. Все хорошо.

От автора

Начиная с четырнадцатого века человечество искало северный морской торговый путь между Европой и страной на Дальнем Востоке, известной под названием Катай. Ради достижения этой цели было истрачено огромное количество денег, за нее заплатили и человеческими жизнями.

Исчезновение летнего льда в Северном Ледовитом океане означает, что заполярный морской торговый путь, проходящий непосредственно через Северный полюс, путь, который столь долго искали, наконец открыт – через 1,1 миллиона квадратных миль международных вод Северного Ледовитого океана, прежде покрытого льдом, а теперь освободившегося от него.

По сравнению с традиционными торговыми маршрутами через Суэцкий или Панамский каналы расстояние, которое надо преодолевать, стало короче на 35 процентов. Поскольку высока вероятность закрытия традиционных торговых путей в связи с политической нестабильностью, движение по заполярному маршруту становится активнее с каждым днем.

Очень избранная библиография

• Бонс, Стян и Петя Манкова (под ред.) – «Норвегия и Россия в Арктике: материалы международной конференции «Норвегия и Россия в Арктике», Лонгйирбюэн, 25–28 августа 2009 г. (Университет Тромсё, 2010 г.).

• Бек Джесс Л. (пер. на англ.) – «Сага о вельсунгах: нордический эпос о Сигурде, победителе дракона» (Penguin, 2010 г).

• Чапман, Ф. Спенсер – «Северное сияние: официальный отчет о Британской Арктической воздушной экспедиции 1930–1931 гг.» (Chatto & Windus, 1932 г.).

• Дэвис, Уэйд – «Проводники: почему древняя мудрость важна в современном мире» (House of Anansi Press, 2009 г.).

• Гирхерд, Шари Фокс и др. – «Значение льда: люди и морской лед в трех арктических сообществах» (Издательство Международного Полярного института; Издательство Университета Новой Англии, 2013 г.).

• Эммерсон, Чарльз – «Будущая история Арктики» (PublicAffairs, 2010 г.).

• Фрейхен, Петер – «Арктическое приключение: моя жизнь на ледяном Севере» (William Heinemann Ltd, 1936 г.).

• Фрейхен, Петер (пер. на англ. Иохана Хамбро) – «Викинг-бродяга: моя жизнь и приключения» (J. Messner, 1953 г.).

• Хенсон Мэтью – «Негритянский исследователь на Северном полюсе: автобиография Мэтью Хенсона» (F. Stokes, 1912 г.).

• Хорвиц, Джошуа – «Война китов: подлинная история» (Simon & Schuster, 2014 г.).

• Кляйн, Наоми – «Это меняет все: капитализм против климата» (Penguin, 2014 г.).

• Линдсей, Мартин – «Салазки: британская Транс-Гренландская экспедиция 1934 года» (Cassell & Co., 1935 г.).

• Лопез, Барри Холстун – «Арктические грезы: воображение и мечтание в северном пейзаже» (Scribner, 1986 г.).

• Малори, Жан (пер. на англ. Гвендолен Фриман) – «Последние короли Туле: год среди полярных эскимосов Гренландии» (George Allen & Unwin Ltd, 1956 г.).

• МакФейт, Шон – «Современные наемники: частные армии и их значение для мирового порядка» (Издательство Оксфордского университета, 2014 г.).

• МакГи, Роберт – «Последнее воображаемое место: история человечества в арктическом мире» (Издательство Чикагского университета, 2007 г.).

• Миккельсен, Капитан Эйнар – «Затерянные в Арктике: история Алабамской экспедиции 1909–1912 гг.» (William Heinemann Ltd, 1913 г.).

• Нансен, Доктор Фритьоф – «Крайний Север: Норвежская полярная экспедиция 1893–1896 гг.» (Archibald Constable & Co.,1897 г.).

• Овсянников, Никита – «Полярные медведи: жизнь с белым медведем» (Swan Hill Press, 1996 г.).

• Пири, Роберт Э. – «Северный полюс» (Hodder & Stoughton, 1910 г.).

• Расмуссен, Кнуд – «Через арктическую Америку: рассказ о пятой экспедиции Туле» (G. P. Putnam’s Sons, 1927 г.).

• Уильям, Скорсби – «Отчет об арктических областях, с историей и описанием северного китобойного промысла» (Archibald Constable & Co., 1820 г.).

• Скотт, Джереми – «Танцы на льду: Арктическое приключение 1930 года» (Old Street Publishing, 2008 г.).

• Сингер, П.В. – «Корпоративные воины: расцвет приватизированной военной промышленности» (Издательство Корнеллского университета, 2003 г.).

• Смайли, Джейн (под ред.) – «Исландские саги» (Penguin, 2001 г.).

• Стирлинг, Йан – «Полярные медведи: естественная история вида под угрозой исчезновения» (Bloomsbury, 2012 г.).

• Вадхамс, Петер – «Прощание со льдом: Отчет из Арктики» (Allen Lane, 2016 г.).

• Уилер, Сара – «Магнитный Север: Заметки из Северного полярного круга» (North Point Press, 2009 г.).

• Вормдал, Бярд – «Спутниковая война» (CreateSpace Independent Publishing Platform, 2011 г.).

• Уорсли, Фрэнк Артур и Греттир Алгарссон – «Под парусом на ледяном Севере: путевой журнал Британской арктической экспедиции 1926 года» (Stanley Paul & Co., 1927 г.).

Благодарности

В написании этой книги мне помогало огромное множество людей. Так что теперь я с удовольствием выражаю им благодарность: Дэвиду Роту-Эй и Хелен Гарнонс-Уильямс из «4th Estate Books»; Мишель Кейн, Мэтту Клэхеру и Полу Эрдпрессеру; Лотти Файф, Энн О’Брайен и Тому Киллингбеку; Джо Уокеру за прекрасную обложку и Крису Уормеллу за ксилографии на заставках.

Благодарю моих агентов Саймона Тревина и Дориана Карчмара, и Королевское литературное общество за Бруклиз-грант, позволивший мне совершить путешествие на Шпицберген для моих исследований. Когда я прибыла туда, Фригг и Фрэнк Йоргенсен оказали мне гостеприимство, познакомили с нужными людьми и обучили обращению с винтовкой; Арилд Лиссанд снабжал меня бесценными научными данными в ходе работы над книгой – всем им я выражаю самую искреннюю благодарность. Кроме того, я благодарна Джейсону Робертсу, Тому Форману и Марку Саббатини за широкое содействие в освещении темы Арктики, а также капитану Дэниелу Ризотти, Микаелу Арману, Диме Литвинову и Арне Серенсену за гостеприимство на борту корабля «Эсперанца» группы «Гринпис». Все они со Шпицбергена.

Эту книгу обогатила коллективная мудрость множества специалистов в самых разных областях, а все ошибки и пропуски в тексте исключительно мои. Я с удовольствием благодарю: доктора Петера Вадхамса и Научно-исследовательский институт полярных исследований Скотта в Кембридже; контр-адмирала Джона Кингуэлла и миссис Элисон Кингуэлл; мистера Майкла Кингстона, страхового представителя из Международной мореходной организации по завершении Полярного кодекса; мистера Алана Кессела, заместителя верховного комиссара Канады в Лондоне; мистера Чарльза Эммерсона, старшего научного сотрудника из Чатем-Хауса; профессора Клауса Доддса, профессора геополитики из Королевского колледжа Холлоуэя при Лондонском университете; судью Рюдигера Вольфрума, президента Международного трибунала по морскому праву; мистера Робина Хэпберна; мистера Рода Дауни из Всемирного фонда дикой природы и мистера Джеффа Йорка из Международной организации (по охране) полярных медведей; и снова я выражаю благодарность ученым-полярникам: доктору Тому Смиту, доктору Йону Аарсу, доктору Лили Пикок, доктору Кристиану Зонне и доктору Кристин Лейрдр. Также я должна поблагодарить тех людей, которые на условиях анонимности подтвердили соответствие действительности одного повествовательного элемента; а также то, что правда поистине невероятнее вымысла.

Я также благодарю Таню Тагак, призера конкурсов «Полярис» и «Меркурий», за разрешение включить в книгу описание ее реального выступления, и Матаалии Окалик за более глубокое проникновение в культуру инуитов Нунавута. Также я благодарю внука Петера Фрейхена, Петера Иттинуара, и его правнучку, Натали Иттинуар, за их поддержку.

И хотя он и не сможет прочесть эту книгу, как я надеялась, я должна выразить благодарность Питеру Каусону, одному из невоспетых героев Полярного фронта. За чаем с кексами по четвергам в его забавной кафешке на Сент-Леонардс-он-си он откапывал для меня редкие старые книги об Арктике и рассказывал мне истории. Я благодарю Бинни Николсон за самую лучшую выпечку, а также и Наташу Ламперт, и Ника Фулкса.

За вдохновение и поддержку я благодарю Клэр Райхилл, Джея Гриффитса, Кэла Мориарти, Клэр Карлин, Анну Оренштейн, Пола Дорнана, Изабель Грей, Лиз Йенсен, Руфь Гравелл, Наташу Бишоп, Мэгги Догерти, Тэссу Боас и Хэтти Эллис. За терпение и любовь во время написания книги я благодарю всю мою семью, но в особенности мою маму и дочь, Индию Роуз.

И наконец, я благодарю моего мужа, Эдриана Пикока, который управлял базовым лагерем и опасными поисковыми миссиями, как настоящий герой.

1

Белый медведь (лат.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Автоматизированная информационная система.

3

Одна из главных улиц центрального Лондона в аристократическом районе Вестминстер.

4

Виноват (лат.).

5

Имеется в виду гостевое размещение класса «все включено».

6

В 1910 г. Расмуссен основал в Западной Гренландии, на берегу залива Мелвилл, торговую станцию-факторию, назвав ее Туле, в честь легендарного острова. Фактория скупала товары, связанные с охотничьим промыслом, и продавала оружие, горючее, продукты и т. д. Пятая экспедиция Туле (1921–1924) является самой значительной этнографической и фольклорной экспедицией Расмуссена. Книга о ней издана на русском языке под названием «Великий санный путь».

7

Отсылка к протестному социально-экономическому движению «Захвати Уолл-стрит» 2011 г.

8

Имеется в виду экспедиция по освоению Арктики, проходившая под руководством сэра Джона Франклина в 1845–1847 гг. В экспедиции участвовали 129 человек на двух кораблях. Все они пропали без вести.

9

Шпицбергенское соглашение было подписано 9 февраля 1920 г. в Париже и определило международно-правовой статус архипелага Шпицберген. В настоящее время на архипелаге сохраняют присутствие Норвегия и Россия.

10

Спасибо (норв.).

11

Сесил Джон Родс (1853–1902) – деятель британского империализма, южноафриканский политик и предприниматель, организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке.

12

Имеется в виду художественный музей в центральной части Лондона, известный редким собранием произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства XIV–XIX вв.

13

Марк Лициний Красс (115 или 114–53 гг. до н. э.) – древнеримский полководец и политический деятель, консул 70 и 55 гг. до н. э., один из богатейших людей своего времени.

14

Брисингамен – в германо-скандинавской мифологии золотое ожерелье, ставшее причиной междоусобной распри норвежских князей, которая будет длиться до самого Рагнарёка, конца дней.

15

Полуофициальное название территории к востоку и юго-востоку от центра Лондона, протянувшейся по обоим берегам Темзы восточнее Тауэра.

16

Район в Ньюхэме, в Восточном Лондоне.

17

Выставочный центр в Ньюхэме, в Восточном Лондоне. Был открыт в ноябре 2000 г. В 2009 г. здесь прошел саммит Джи-20.

18

Холодное блюдо из курицы в соусе, заправленном абрикосами и карри. Называется так потому, что его придумали для банкета в честь коронации королевы Елизаветы II в 1953 г.

19

Слова песни Артура Бенсона на музыку Эдуарда Элгара, написанной для коронации Эдуарда VII (1902); считается неофициальным гимном Англии.

20

«Променадные концерты» Би-би-си – лондонский международный ежегодный музыкальный фестиваль, крупнейший в Великобритании.

21

Имелся в виду Королевский институт международных отношений в Лондоне.

22

Имеется в виду подводный хребет в Северном Ледовитом океане, названный в честь М. В. Ломоносова.

23

Шетландские острова – архипелаг на северо-востоке Шотландии.

24

Демократическая Республика Конго.

25

Американский тяжелый военно-транспортный вертолет.

26

Посттравматическое стрессовое расстройство.

27

Популярное в США блюдо на завтрак, представляющее собой бутерброд из двух половинок булочки с яйцами пашот, ветчиной или беконом и голландским соусом.

28

Лови момент (лат.).

29

Фредерик Эдвин Чёрч (1826–1900) – американский художник-пейзажист романтического направления.

30

Американский фильм 1922 г. режиссера Роберта Флаэрти о жизни канадских эскимосов. В отличие от большинства этнографических фильмов начала XX в. жизнь эскимосов показана в их естественном быту, как бы изнутри.

31

В иудаизме достижение мальчиками 13-летнего возраста, означающее начало взрослой религиозной жизни.

32

Индийский праздник огня, символизирующий победу света над тьмой. Приходится на начало месяца Картик (октябрь – ноябрь) и празднуется в течение пяти дней.

33

Исламский праздник, отмечаемый в честь окончания поста в месяц Рамадан (начало июня).

34

Населенный пункт норвежской провинции Шпицберген, самое северное в мире постоянное поселение.

35

Имеется в виду мощнейшая за всю историю наблюдений геомагнитная буря. Иногда ее называют «Событием Кэррингтона» по фамилии британского астронома Ричарда Кэррингтона (1826–1875).

36

Коктейль на основе джина или водки марки «Пимз».

37

Одна из четырех адвокатских палат Лондона, известная с начала XIV в.

38

Престижный район в центре Лондона, средоточие отелей класса люкс, представительств крупных корпораций и посольств.

39

«The North Face, Inc.» – компания, специализирующаяся на производстве высококачественной спортивной, горной одежды и туристического инвентаря.

40

Институт здравоохранения (норв.).

41

Примерно 44 кг и 68 кг.

42

Примерно 27 м и 30 м.

43

Архиепископ Кентерберийский (1118–1170) – церковный реформатор и советник короля Генриха II (1133–1189), одна из ключевых фигур в английской истории XII в. В 1170 г. Генрих II, разгневанный реформами Бекета, воскликнул: «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?» Слышавшие это четверо рыцарей, желая услужить королю, немедля отправились в Кентербери, где и зарубили мечами Бекета прямо на ступенях алтаря Кентерберийского собора. В 1173 г. папа римский Александр III причислил Бекета к лику святых.

44

Амарок – в эскимосской мифологии гигантский дух волка, пожирающий тех, кто охотится ночью в одиночку.

45

Отсылка к делу Джордана Джемисона, 15-летнего английского подростка-экстремала, разбившегося насмерть, выполняя трюк в 2017 г. В судебной практике дознание Джемисона считается эталонным примером несчастного случая и противопоставляется дознаниям по статье номер 2 Европейской конвенции по правам человека, когда рассматривают происшествия, связанные со злым умыслом или халатностью.

46

Школа-интернат для девочек в деревне Реден в Восточном Суссексе, в Англии, основанная в 1885 г.

47

Истина в вине (лат.).

48

Норвежская шхуна, построенная по проекту Фритьофа Нансена для полярных исследований, в частности для длительного дрейфа в паковых льдах. Спущена на воду в 1892 г.

49

Специалист по физической структуре и деформации ледникового льда.

50

Джеффри Лейн (1918–2005) – был британским судьей и лордом – главным судьей Англии (1980–1992). Поздняя часть срока его полномочий была омрачена чередой спорных решений.

51

Холеная роковая женщина (фр.).

52

Цитата из комедии У. Шекспира «Как вам это понравится» (перевод Ю. Лифшица). После приведенных строк следует: «Считай за счастье стать его женой».

53

В этой легенде рассказывается о созвездии, известном нам как Большая Медведица, однако в эскимосском фольклоре вместо медведицы выступает медведь, а само созвездие представляется в виде медведя, атакуемого собаками.

54

Блюдо североамериканских индейцев из перетертого вяленого мяса, жира и диких ягод.

55

Имеется в виду песня Дэвида Боуи «Герои».

56

Улица в центре Лондона, название которой стало нарицательным обозначением британского правительства.

57

Отсылка к книге «Как устроен мир» Ноама Хомского, американского лингвиста, философа, политического публициста.

58

Фамильная резиденция принца Уэльского и герцогини Корнуолльской, расположенная в Глостершире, в Англии.

Content

Лалин Полл
Лед

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

От автора

Очень избранная библиография

Благодарности

1