Влада Ольховская

Хозяин тишины

Глава первая

И тут я поняла: сейчас этот старик или перережет мне горло, или спасет мне жизнь.

Такое уж у него было выражение лица, а меньшего от Полковника ждать и не приходилось. Он всегда был со странностями — и всегда считался опасным. Сложно подсчитать, сколько нервов он испортил другим девочкам, скольких довел до истерики. Я, честно говоря, тоже не рвалась работать с этим угрюмым типом. Но, во-первых, никто не давал мне выбора: я была младшей из сотрудниц и у меня хватало причин держаться за эту работу, потому что другой я могла и не найти. А во-вторых, я чувствовала определенную жалость по отношению к нему. Да, он был мрачным, злобным и хамоватым. И все же мне иногда казалось, что это просто от очень большого одиночества. Полковник никогда не говорил о себе, но у меня были все основания полагать, что жизнь у старика не сложилась.

Вот уже четыре месяца я была единственным живым существом, с которым он соглашался говорить. А точнее, практиковать свое сомнительное чувство юмора! За эти дни я, пожалуй, продегустировала все виды сарказма, иронии и язвительности. Опытным путем я установила, что лучше не огрызаться. Когда я пыталась что-то ему доказать, Полковник радовался, как ребенок, и начинал настоящую словесную баталию. Если же я помалкивала, он очень быстро успокаивался. Пару раз он даже пытался угостить меня чаем и конфетами, которые наверняка хранились в его квартире с тридцать второго года.

Иногда другие девочки спрашивали меня: как я это выношу? Как притворяюсь, что мне совсем не обидно? Но правда в том, что мне и правда было не обидно. Я о себе достаточно высокого мнения, чтобы не принимать на свой счет любую гадость. Есть, конечно, в мире люди, которые могут задеть и ранить меня — некоторые этим правом, увы, воспользовались. Но полубезумный старик, ненавидевший весь белый свет, определенно не входил в их число.

Так вот, за эти четыре месяца я привыкла к тому, что Полковник встречает меня или угрюмым ворчанием, когда у него плохое настроение, или пошловатыми шуточками, когда хорошее. А сегодня… Сегодня он молчал. Он даже не открыл мне, когда я позвонила в дверь!

Я, понятное дело, испугалась: человек-то старый, и социального работника ему назначили не просто так. У меня был ключ от его квартиры, я открыла дверь, поспешила внутрь и обнаружила Полковника на кухне. Он стоял у окна и крутил в руках большой мясницкий нож. Он смотрел на меня молча, не мигая, будто я была малолетней уголовницей, а он — самым строгим судьей в мире.

Вот тут я и поняла, что сегодня что-то случится. Нет, скорее, не поняла, а почувствовала, и это было очень странно. Я замерла перед ним, не двигаясь с места, даже дыхание зачем-то задержала. Что-то подсказывало мне, что, если он захочет на меня напасть, я не убегу. Полковник был старым и измотанным десятками болезней, однако сейчас в его распрямившихся плечах, в гордо поднятой голове, в ясном взгляде все еще угадывался человек, который был своим на поле боя.

Да, он мог меня убить. Но я с удивлением обнаружила, что не так уж меня это и пугает. Докатилась! Моя жизнь превратилась в такие жуткие руины, что я даже перед лицом смерти не готова была держаться за них. День откровений просто…

Но это не значит, что я хотела умереть, так что на Полковника я не бросалась. Я просто ждала.

Наконец он с силой вогнал нож в деревянную разделочную доску, и от громкого удара я невольно подпрыгнула. Полковник засмеялся хриплым, невеселым смехом.

— Испугалась меня, да? — спросил он.

— Испугалась, когда вы дверь не открыли, Михаил Иванович.

Вот так его звали на самом деле — Михаил Иванович Кречетников. Но мы с девочками всегда называли его Полковником, и не только из-за его военного прошлого. Просто была у него совершенно армейская привычка коротко и громко отдавать приказы и никогда нас не благодарить.

— А за себя испугалась?

— За себя — не очень, — признала я.

— Вот и я вижу… Дура ты, что ли?

— Может быть.

— А может, и не дура, — заметил Полковник, окидывая меня очередным оценивающим взглядом. — Может, просто бедовая. Ты добрая, а добрые всегда бедовые, потому что мозгов у вас мало, а жалости — хоть отбавляй.

Мне не хотелось с ним соглашаться, но последние события моей жизни показывали, что он попал в точку.

— Сколько тебе лет? — поинтересовался Полковник.

— Двадцать два недавно исполнилось.

— Двадцать два — хорошие годы! Лучшие годы. Для меня они были лучшими — и я провел их как надо! А ты что же? Хоронишь себя заживо, подтирая задницу старикам.

Что я и говорила — он совершенно не умеет благодарить. Между прочим, ему я задницу никогда не подтирала, но с другими моими подопечными случалось всякое. Да, я была от этого не в восторге, я не из тех людей, которые готовы всех себя бросить на служение миру. Но в то же время, впадать в депрессию я в ближайшее время не планировала.

Я знаю, что у меня проблемы — и большие проблемы. Но я ведь еще жива, выжила после всего, что было, хотя другая на моем месте уже повесилась бы! Я кое-как устроилась, у меня есть работа, я еще могу что-то изменить. Поэтому я не собиралась устраивать покаяние перед стариком, который всех предыдущих соцработниц доводил до истерики. Со мной этот номер не прокатит! Даже если мне уже хочется плакать.

Я напряглась, опасаясь, что Полковник начнет выспрашивать, как я докатилась до жизни такой. Однако это его, похоже, нисколько не интересовало, старик был погружен в свои мысли.

— Я-то вижу, что ты на дне, — продолжил он. — Но в самой тебе нет подлости и даже достаточно глупости, чтобы потонуть самостоятельно. Значит, на дно тебя столкнули.

Это точно. Ногой под зад дали и еще камень на шею повесили.

— Давайте я приготовлю вам обед, — предложила я, стараясь сменить тему. Обсуждение моих бед радости мне не добавляло.

— Молчи! И слушай. Знаешь, кто ты для меня? Овечка.

— Подозреваю, что не только для вас…

— Глупая, но безобидная, доброе создание. Раньше я презирал вас, потому что считал слабыми, пылью под ногами. А теперь я вижу, что вы не пыль. Вы соль земли! Потому что хоть в ком-то в этом мире должно остаться хорошее.

Да что с ним такое сегодня?!

— Михаил Иванович, что случилось? — не выдержала я.

Он взглянул мне в глаза, и от этого взгляда у меня мурашки по коже пошли.

— Сегодня ночью я умер.

— Что?! — ужаснулась я.

— Не до конца, как видишь. Просто у меня был приступ удушья — страшный приступ, глупая ты девка. Я не мог сделать вдоха, сердце колотилось, и я уж думал, что оно взорвется. А я — один в темноте. Жарко, душно, страшно… Потом все прекратилось.

— Я отвезу вас к врачу!

— Молчи и слушай! — рявкнул он. Я замерла, словно нож, который он больше не трогал, и правда был прижат к моему горлу. — Потом смерть меня отпустила, но я понял: это мне последнее предупреждение. Не сегодня — так завтра заберет. Когда приступ прошел, я не мог пошевелиться, так устал от всего этого. Я лежал там, в кровати, и думал: а кто ж придет поплакать над моим трупом? Мне всегда казалось, что мертвец — это просто кусок мяса, который вот-вот начнет разлагаться. А как до меня очередь дошла, так не все просто оказалось! Я не хочу быть куском мяса. Я хочу, чтобы над моим гробом кто-то искренне плакал. Хоть один человек! Вот какие желания появляются в старости, глупая девка, а вовсе не стакан воды.

Я хотела утешить его, сказать, что до гроба ему еще как до Луны пешком, но я не могла. Полковник умен, он сумеет распознать очевидную ложь, она его не утешит, только разозлит.

Многие соцработники общались с врачами, выясняли, как дела у наших подопечных. Благодаря этому я знала, что Полковник не ошибается на свой счет. В семьдесят один год его организм был измотан, как у дряхлого столетнего старичка.

— Я приду на ваши похороны, — тихо пообещала я.

Что еще я могла ему сказать? Но ответом мне послужила лишь новая волна хриплого смеха.

— Конечно, придешь! Ты слишком добрая, чтобы не прийти, и плакать ты будешь по-настоящему, даже над злобным стариком. Но знаешь, что? Я не хочу только твоей жалости, я в жизни ни у кого жалости не просил! Я сделаю так, что ты запомнишь меня с благодарностью! Тебе нравится работать здесь? Честно говори, не мямли!

Четыре месяца назад я была очень благодарна за то, что нашла эту работу. Но… я не любила ее. Мне нравилось общаться со стариками и понимать, что я делаю что-то важное, однако на этом плюсы заканчивались. Платили мне мало, начальство воспринимало меня чуть ли не как рабыню, родня стариков, за которыми я ухаживала, частенько могла оскорбить. Все эти дочки, внучки и сыночки, которые не подходили к парализованному родственнику ближе, чем на пять метров, подозревали меня в корысти и попытках переписать на себя квартиру. Я работала шесть дней в неделю, иногда — по четырнадцать часов, а домой я приходила, чтобы немного отдохнуть и выплакаться в подушку. Хотя какое «домой»? Дома у меня не было, а с такими доходами он бы и не появился, да и жизни тоже не было. Мне казалось, что я попала в замкнутый круг, который никогда не разорвется.

— Не очень, — вздохнула я.

— Вот и я так подумал. По тебе видно, что ты умная, многое можешь. Вот такая странная штука: глупая девка, но умная. Понимаешь меня?

— Да.

Как ни странно, я его действительно понимала. В решающий момент своей жизни я, умница и отличница, оказалась доверчивой идиоткой.

— Вот и я говорю, — с довольным видом кивнул Полковник. — Когда я сам был молодой, я верил, что таким, как ты, нужно меняться или сдохнуть.

— Э-э… спасибо…

— Молчи! Слушай! Но потом я стал старым, а старость учит милосердию. Не меняйся! Оставайся даже глупой, если это помогает тебе быть доброй.

— Да не такая уж я и добрая…

— Хоть это у тебя есть! — фыркнул Полковник. — Я проверял тебя, как и всех. Но все сбежали, а ты осталась!

Ага, осталась, потому что у меня выбора не было. Хотя, если честно, я не воспринимала это ни как подвиг, ни как жертву. По-настоящему Полковник ни разу не сумел меня задеть. А теперь мне показалось, что это и правда было испытание, и мне полагается награда.

— Да, ты будешь плакать на моих похоронах, — добавил он. — Ты будешь потом вспоминать меня с благодарностью! Хоть кто-то будет. Но у тебя не останется выбора, потому что я изменю твою жизнь. Вам, глупым, нужно помогать. Жди здесь!

Я все равно не ушла бы, но он не стал дожидаться моего согласия. Полковник с поразительной для умирающего скоростью метнулся в коридор, а я, совершенно ошарашенная, осталась на кухне.

Я как раз раскладывала на столе продукты, когда он вернулся. В руках Полковник держал заклеенный конверт без марок.

— Держи! — объявил он. — Я не знаю, кто твою жизнь сломал. Но я ее починю!

Он протянул мне конверт, на котором его дрожащей рукой были выведены неровные строки адреса. Сам конверт, похоже, хранился у него не один год, а Полковник еще и какие-то грязные пятна на него поставил, поэтому выглядело его подношение жалко, и я не решалась его принять.

— Что это? — только и спросила я, не касаясь конверта.

— Твой билет в новую жизнь!

— А поподробней нельзя?

Как-то не прельщала меня жизнь, в которую отправляют с сальным конвертом.

— Бери! — настаивал Полковник. — Знаешь, что? Я всю жизнь жил так, как мне хочется, и я не жалею, потому что только это было правильно для меня. Но еще я вижу, скольких обидел, и таких вот глупых девок, как ты, тоже. Хороших девок… Бери, с меня больше причитается, чем я тебе даю.

— Просто скажите мне, что это такое.

В его выцветших глазах мелькнул гнев, и все же Полковник сдержался, не наорал на меня. Впервые на моей памяти сдержался, надо же!

Он ответил мне:

— Я не добрый, не как ты, и соглашался делать всякое, когда мне платили. Однажды мне заплатили за то, чтобы я убил демона, и я согласился. Но когда я его увидел, я просто не смог… Может, это и был демон, да только какой-то мелкий и жалкий! И я его отпустил. Я решил про это забыть, но он не забыл, тот демон. Скоро он купил мне эту квартиру и сказал, что я могу просить его о чем угодно, он исполнит любое мое желание в благодарность за то, что я его пощадил. Но я никогда ничего не прошу! Я сказал тебе. Ты думаешь, я соврал? Кречетников никогда не врет, запомни это!

— Запомню, — послушно отозвалась я.

Мне просто не хотелось его провоцировать. Похоже, дела Полковника были совсем плохи. Демона он отпустил, как же, а демон ему за это квартиру купил! В его сознании бред смешивался с реальностью. Хотя… Насколько мне известно, родных у Полковника нет и никогда не было, а квартиру ему все-таки кто-то купил: он переехал сюда лет десять назад, уже серьезно больным стариком. Впрочем, не думаю, что тут и правда потусторонние силы вмешались.

— Его обещание так и осталось неиспользованным… Но он может все, я знаю! Я не дарю тебе это обещание, потому что, кто знает, может, он за это душу заберет! Поэтому я сам загадаю желание, но загадаю за тебя, глупая девка, ты даже этого не сможешь. Пусть берет в оплату мою дырявую душу, а твою спасает. Вот оно, мое желание! — Полковник тряхнул у меня перед лицом конвертом. — Все тут, все, что я хотел ему сказать!

— Хорошо, я могу отправить ваше письмо почтой…

— Никакой почты! Сама пойдешь по адресу, который я тут написал, и передашь письмо.

— Но кому?

— Первому, кого встретишь, да хоть уборщице!

— Вы уверены, что это хорошая идея? — смутилась я.

Полковник и правда был уверен — во всем.

— Да! Он узнает, что я ему написал. Он же демон! Уж поверь мне, он все про то место знает, ведь оно принадлежит ему. Конечно, прямо к нему тебя не пустят, но он узнает, да… И, если у него есть хоть капля чести, он изменит твою жизнь, потому что я пощадил его. А теперь бери конверт, глупая девка!

Я действительно взяла конверт, однако не из согласия с тем, что я глупая девка, и не из-за надежды на демоническую милость. Просто Полковник был сильно взволнован, он заметно покраснел, он часто дышал. С его здоровьем такое крайне опасно, и я взяла конверт, чтобы он угомонился.

А потом день покатился по привычной колее, и казалось, что никакого разговора про демонов вообще не было.

* * *

На конверте значился адрес какой-то конторы в самом центре Москвы. Это была одна из тех фирм, которые занимаются не пойми чем, но с важным видом прикрывают это переписанными русскими буквами английскими словами вроде «консалтинг», «менеджмент», «аудит» и прочие размытые понятия. Я поискала в интернете, что это за компания, ничего толком не поняла, но убедилась, что мне туда лучше не соваться.

Вот только Полковник не желал принимать такую трусость с моей стороны. С тех пор, как он передал мне конверт, он не оставлял меня в покое. Каждая наша встреча начиналась с дежурного вопроса, отнесла ли я письмо куда надо. Чем больше времени проходило, тем больше старик злился и нервничал. Он, похоже, искренне верил, что какой-то придуманный им демон мне поможет!

Мне стало жаль его. Да, это был классический пример возрастного помешательства. Но ведь в основе всего лежало желание позаботиться обо мне! Этого давно уже никто не делал, и я решилась.

Я могла бы соврать ему, что все сделала, а конверт попросту выкинуть, да совесть не позволяла. К тому же, помешательство у Полковника чередовалось с периодами прояснения, а в такие периоды он определял ложь получше любого полиграфа.

Так что однажды я решила, что хватит бегать от собственного обещания. Решение это было спонтанным, поэтому я свернула к центру по пути от одной подопечной к другой. Это, конечно же, была плохая идея.

Я совсем забыла о том, что сейчас выгляжу как существо, которое в центре Москвы не очень-то любят и стараются обходить стороной — в надежде, что оно само уползет за плинтус.

Последние месяцы моей жизни были посвящены уходу за лежачими больными, уборке, готовке и побегам от соседских собак. Тут уже не до макияжа и вечернего туалета! Я дни напролет шаталась по городу в потертых джинсах, с растрепанными волосами, без косметики. Это было не столько ленью, сколько необходимостью: так я обращала на себя меньшее внимание со стороны нетрезвых любителей агрессивно пофлиртовать.

И вот в таком виде я приперлась в дорогущий бизнес-центр, на всю улицу сияющий чистейшими зеркалами. Ей-богу, на меня, по-моему, даже доставщики пиццы смотрели с осуждением! Я вся сжалась перед возмущенными взглядами и суровыми огоньками видеокамер, а на свое отражение в зеркале вообще старалась не смотреть.

Но я не отступила. Потому что я чувствовала: пережив этот позор, второй раз я уже не решусь, не приду сюда. Мне нужно было выполнить просьбу Полковника — его последнюю просьбу! Сегодня вечером мне предстояло снова зайти к нему, и я надеялась, что уж теперь-то я смогу уверенно взглянуть ему в глаза и сказать, что все сделано.

К моему удивлению, охрана на первом этаже позволила мне подняться наверх, когда я назвалась курьером. Никто не вызвал уборщицу, чтобы меня смели веником и на совочке вынесли на улицу — уже хорошо! Решив не поддаваться всему этому снобизму, я гордо задрала голову и прошествовала в лифт.

Но на верхнем этаже меня ожидало куда более серьезное препятствие, чем дядьки-охранники: секретарша. Для нее имело значение все: мой наряд, моя прическа, мой маникюр, мой макияж, а точнее, полное отсутствие всего этого. Она просканировала меня за секунду, как робот, тут же наклеила на меня мысленный ярлык и дальше общалась со мной через презрительно поджатую губу.

— Что надо? — осведомилась она.

Эх, Полковник, во что вы меня втравили?

— У меня письмо.

— Кому?

Я понятия не имела, кому, и это делало мой авторитет в глазах секретарши еще ниже. Если у меня изначально был хоть какой-то авторитет в ее глазах!

Мне нечего было ей сказать, поэтому я просто достала письмо и протянула ей. Она приняла его двумя пальчиками и небрежно бросила на край стола. Думаю, она была бы и рада отправить его прямиком в мусорное ведро, но при мне не решилась.

Как странно… Эта девушка была примерно моей ровесницей. Она одевалась точно так же, как я до того, как моя жизнь сломалась, и даже хуже. Судя по всему, она зарабатывала не так уж много. Но она сидела в здании, где заключались многомиллионные контракты, она была здесь своей, и это позволяло ей чувствовать свою причастность к миру сильных и влиятельных. Поэтому я для нее была лишь комочком грязи, который каким-то образом научился открывать двери и ездить на лифтах.

— Это все? — процедила она.

— Да, спасибо!

— Можете быть свободны.

Эх, двинуть бы ей сейчас чем-нибудь… Но нельзя, нельзя. Тысячи лет цивилизации должны были научить меня решать споры переговорами, а не ударом в челюсть не понравившейся мне обезьяны.

В этом случае, моими переговорами было молчание. Я пережила свои пять минут позора и покинула этот глянцевый мир — как мне казалось, навсегда.

Полковник был рад услышать, что его поручение выполнено. Он даже назвал меня «не такой уж глупой девкой» — кажется, это было самое доброе, что он сказал мне за всю историю нашего знакомства.

Но не прошло и суток, как он слег. Мне позвонили посреди ночи и сказали, что его забрала «скорая». Он, еще недавно такой энергичный, словно держался из последних сил, ожидая, когда конверт окажется, где нужно. Но с этим письмом оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с жизнью, и он готов был уйти.

Знал ли он, что его послание никто не прочитает? Что секретарша, скорее всего, избавилась от него сразу после того, как за мной закрылись двери лифта, а потом долго отмывала свои наманикюренные пальчики? Надеюсь, что не знал. Ему было легче уходить с верой в то, что он оставил после себя определенное наследие, я чувствовала это.

Я поехала в больницу, как только узнала, что с ним случилось, и все равно опоздала. Полковник умер за полчаса до моего приезда.

Мне было грустно — по-настоящему, и я плакала о нем искренне, как он и хотел. Не потому, что он мне помог; он мне, вообще-то, и не помог, в моей жизни ничего не изменилось. Но он хотел помочь! Он, незнакомый, угрюмый, не знающий мою историю, надеялся что-то для меня изменить и защитить меня. Давненько никто к этому не рвался!

Я ожидала, что его похороны будут более чем скромными, но зря. Оказалось, что у Полковника был какой-то там особый счет, предназначенный для организации погребения. Я такого никогда не встречала, но на этот раз все сработало. У него был дорогой гроб, была целая бригада, которая отвечала за транспортировку, был священник, хотя я сильно сомневаюсь, что Полковник назвал бы себя религиозным человеком.

Не было только одного: толпы скорбящих. Когда гроб выносили из квартиры, вышли соседи, приехали девочки, которые с ним раньше работали. Но они поступали так скорее из вежливости, и я их не виню. Полковник не дал никому из них настоящих причин скорбеть о нем, для них он остался неприятным воспоминанием, человеком, от которого хотелось держаться подальше.

Но не для меня. В моем сердце его последняя воля пересилила любую обиду, которую я могла на него таить. Думаю, по сути своей Полковник был хорошим человеком, который зачем-то удачно это скрывал.

Днем начал накрапывать мелкий колючий дождик, и мне вдруг подумалось, что природа решила поплакать со мной за компанию над судьбой этого странного старика. Итого над его гробом плакали двое — на двоих больше, чем он ожидал.

Я была единственной, кроме сотрудников похоронного агентства, кто сопровождал гроб до кладбища. Когда его опустили в могилу, я робко бросила туда скромный букет подснежников, который принесла с собой, а потом, к моему удивлению, на кладбище доставили роскошный венок. Он был большой, больше меня, сделанный из живых роз, темно-бордовых, в этот пасмурный день смотревшихся почти черными. На венке было написано «Человеку, который остался человеком», но не было указано, от кого это, да и курьер, которого я попыталась расспросить, не знал, кто оплатил цветы.

На работе все были удивлены моим неожиданным для них горем из-за «старого маразматика», но отнеслись к нему с пониманием. Мне дали один выходной, — за свой счет, разумеется, иначе в нашем заведении не проявлялась даже доброта, — а уже на следующий день я вернулась к работе, от которой Полковник так отчаянно пытался меня спасти.

* * *

Прошло восемь дней после смерти Полковника, когда на меня вдруг обрушился телефонный звонок: меня приглашали в ту самую контору в центре Москвы. Да, ту, где даже зеркала стеснялись меня отражать!

Звонила секретарша — я узнала ее по голосу. Судя по тону, эта барышня была в шоке от того, что мне дозволено приползти в святая святых. Но как бы она ни кичилась своим превосходством, реальной роли в этой компании она не играла, ей даже не сообщили, зачем меня приглашают. Назвала время — и все, бросила трубку. Видимо, ушла плакаться своей маникюрше, что ее работа уже не так престижна, как раньше.

Я никак не могла поверить, что это происходит по-настоящему. Какое отношение одинокий больной старик мог иметь к этой элитной компании, расположенной так высоко, что их можно было в буквальном смысле считать небожителями? А с другой стороны, кто-то же купил ему квартиру и прислал на похороны цветы стоимостью в три моих зарплаты!

Ничего нормального тут не было, и я понятия не имела, идти мне или нет. Что я могу там получить? Новую порцию позора? Подозрительные вопросы? Я не важна для них, важен Полковник, а его я толком и не знала.

С другой стороны, что я теряю? Не я ли недавно жаловалась на то, какой бездарной и серой стала моя жизнь? Полковник действительно подарил мне то, что достается в наши дни не каждому: второй шанс. А может, первый шанс на что-то, чего у меня еще не было! Когда ты на дне, твои риски не так уж велики. Я обязана была пойти на эту встречу хотя бы из уважения к памяти Полковника.

Вообще, чего я боюсь? Позора? Так его ведь просто избежать! Стесняться мне нечего, я не сделала ничего дурного, а уж хорошо выглядеть я умею.

Я учла все уроки, полученные при визите в сияющую зеркальную башню, и на этот раз подготовилась. Я надела дорогие туфли на шпильке, расшитое цветами платье — вещи из моей прошлой жизни, которые совсем уж неуместно смотрелись в моем новом более чем скромном жилище. Но я не дошла то той стадии отчаяния, когда я готова была бы распродавать одежду!

Я накрасилась, и это многое изменило. Надо сказать, что на внешность я не жалуюсь — я жалуюсь на цвет. Во мне его просто нет. То есть, его настолько мало, что ресницы сливаются с веками, брови — с бледной кожей лба, светло-розовые губы словно и не существуют, и издалека я представляю собой одно сплошное светлое пятнышко. Но хвала тому, кто изобрел косметику. С ней мое лицо наполнялось цветом, а вместе с ним и объемом: в итоге откуда-то появлялись точеные скулы, аккуратная линия подбородка, чувственные губы, и я уже ничем не напоминала мальчишку-газетчика из двадцатых годов прошлого века. Да, с макияжем всегда много мороки, но оно того стоит.

Волосы я перестала стричь, когда у меня стало не хватать денег на парикмахера: заплела в косу — и удобно. Но теперь я распустила их, позволила упасть на плечи золотистыми волнами. В конце концов, встреча закончится, а денег на парикмахера у меня по-прежнему не будет.

Мои усилия были вознаграждены уже с порога: секретарша меня не узнала, а потом, когда я объяснилась, еще долго отказывалась мне верить. Но ничего, я умею быть настойчивой — и гордой быть тоже умею. Я себя не на помойке нашла! Оказалась на помойке — это да, печальная правда моей жизни. Но начинала я не на дне!

Секретарша проводила меня в конференц-зал, и я понятия не имела, кого там увижу, она ничего не сказала мне. Прокурора, готового провести допрос? Военных сослуживцев Полковника? Группу акционеров, желающих сказать, что Полковник — тайный миллионер, завещавший мне свою долю?

Но нет, меня встречал всего один мужчина, и он мне не понравился с первого взгляда.

Он был высоким и очень худым, будто бы высушенным на солнце. Хотя нет, какое солнце? Его кожа была бледной, чуть ли не зеленоватой, и казалось, что о существовании солнца он даже не подозревал. В нем все было длинное, будто бы вытянутое: лицо, руки, ноги, пальцы. Его волосы были седыми, но, думаю, это была ранняя седина — мужчине было не больше пятидесяти. На его лице застыла вежливая улыбка, однако светлые глаза, разглядывавшие меня, были холоднее льда.

Мужчина был одет в очень дорогой деловой костюм, но мне вдруг показалось, что ему больше подошла бы форма какого-нибудь нацистского офицера.

— Здравствуйте, Августа Стефановна, присаживайтесь, — голос у него был неприятный, скрипучий.

Меня несколько насторожило то, что ему уже известно мое имя, но я велела себе не беспокоиться. Скорее всего, имя указал в своем письме Полковник, как же иначе? Хотя не думаю, что он знал мое отчество…

— Ярослав Мартынов, — представился этот гигантский богомол, занимая место напротив меня. — Я — один из совладельцев этой компании.

— Очень приятно.

На самом деле, мне было ни черта не приятно. Мартынов смотрел на меня так, будто искал на мне ценник, да еще и с указанием сезонной скидки.

— Вы знаете, зачем вы здесь, Августа Стефановна?

Если честно, я не очень люблю свое имя — особенно в сочетании с отчеством. Оно всегда вызывает слишком много вопросов. Не могу же я каждому объяснять, что папа мой был большой оригинал и что, судя по его собственному имени, это у нас семейное.

Но Мартынов был не тем человеком, с которым я хотела бы общаться дружески, поэтому я не стала его исправлять.

— Думаю, это связано с письмом, которое я принесла сюда чуть больше недели назад.

— Вы знаете, что было в том письме?

— Понятия не имею, я его не вскрывала.

Если мои слова и удивили Мартынова, то виду он не подал.

— Тогда что вам известно?

Я рассказала ему о разговоре с Полковником, который и оставил в моих руках это письмо. Мне нечего было скрывать, и я хотела, чтобы этот чудик понял: я не напрашивалась на визит сюда. Я вообще могла не приходить.

Когда я закончила, я ожидала, что уж теперь-то Мартынов пояснит мне, чего хотел Полковник. Но вместо этого моего собеседника понесло совсем не в ту степь.

— Вы знаете, чем занимается компания, в которой вы находитесь?

— Представляю весьма смутно, — признала я.

— Мы оказываем консалтинговые услуги. Проще говоря, помогаем другим людям строить их бизнес. Мы на рынке уже много лет, за это время мы стали одним из признанных лидеров не только в России, но и во всем мире.

— Рада за вас.

Что еще я могла сказать? Мне было все равно, чем занимается этот тип.

Мартынов не был задет моей иронией.

— Вы знаете, в чем секрет нашего успеха?

— Понятия не имею. Но что-то мне подсказывает, что сейчас я это узнаю.

— В таланте одного человека. Я занимаюсь организацией процесса, но те самые идеи, за которые нам и платят, разрабатываю не я. Этим занимается мой партнер, Владимир Викторович Гедеонов. Вам знакомо это имя?

— Нет.

Возможно, если бы я имела хоть какое-то отношение к бизнесу, я бы узнала это имя мгновенно, слишком уж велик был пафос, с которым Мартынов его произносил. Но я была недавней студенткой, а ныне — социальной работницей, и ни о каком Гедеонове я слыхом не слыхивала.

Мартынов, похоже, именно такого невежества от меня и ожидал.

— Ничего страшного, просто поверьте мне на слово: это уникальный человек. И, как многие гении, он эксцентричен. Иногда я понимаю его, иногда — нет. Например, я до сих пор не могу понять, каким образом он оказался связан с Михаилом Кречетниковым.

А вот это уже интересно. Мы вдруг вышли на Полковника, причем неожиданно для меня.

— Они были друзьями? — уточнила я.

— Это мне не известно, но его последнее письмо почему-то было воспринято Владимиром Викторовичем очень серьезно. Поскольку вы не знаете, что было в письме, я сообщу вам. Кречетников попросил дать вам высокооплачиваемую работу. Похоже, он верил в ваш высокий потенциал, и Владимир Викторович перенял эту веру.

Взгляд Мартынова яснее любых слов давал понять, что он о моем потенциале не такого лестного мнения. Я была смущена, и мне хотелось уйти, но вместе с тем, я не готова была так порадовать этого типа. Чувствовалось, что если я уйду, он будет в восторге: проблема исчезла сама собой!

Пока же он обязан был делать то, что ему не нравилось: раз меня позвали, он получил какое-то распоряжение насчет меня от своего напарника. Так что я была твердо намерена сидеть до конца, отчасти — чтобы позлить его, отчасти — потому что я уже позволила себе скромную надежду, что обещание Полковника, возможно, сбудется.

— Я навел кое-какие справки о вас, это было необходимо для возможного трудоустройства, — обыденно заявил Мартынов. — Вам ведь всего двадцать два года, правильно?

— Да.

— И за всю свою жизнь вы работали лишь дважды: социальным работником, а до этого — в цветочном магазине. То есть, по-настоящему важной работой вы не занимались.

Ничего себе он справки навел! Похоже, кое-кто бесцеремонно порылся в моем прошлом. Если бы Мартынов произнес все это с укоризной, я бы, может, и сдалась стыду перед своими скромными достижениями. Но он снова говорил с презрением, а его презрение питало мою злость.

Злость — это не всегда плохо. Иногда она позволяет собраться и пинком загоняет под лавку страх.

— Свою работу по уходу за пожилыми людьми я считаю важной, — спокойно сказала я.

— Я не совсем то имел в виду, ну да ладно. И высшего образования у вас нет?

— Я училась на последнем курсе, когда меня…

— Есть или нет? — прервал меня Мартынов. — Печальные истории вашего прошлого меня, простите, не интересуют, их у каждой молодой женщины наберется с лихвой.

Вот ведь козлина!

— Нет, диплома о высшем образовании у меня нет.

— Видите, — тяжело вздохнул Мартынов. — И на что вы вообще надеетесь?

— Вы так говорите, будто я напросилась к вам на собеседование. Но это вы позвали меня, не забывайте.

— А вы с характером!

И на этот раз невозможно было понять, хвалит меня Мартынов или снова пытается задеть.

— Если вы что-то хотите предложить мне, предлагайте, — заявила я. — Или я вернусь на свою не слишком важную работу.

— Августа Стефановна, скажу вам честно: если бы решение было за мной, я бы вам ничего не предложил. С точки зрения кадровой политики, вы — ноль, пустое место, а рекомендация сумасшедшего старика для меня ничего не значит. К сожалению, Владимир Викторович предлагает вам вакансию, для которой вы, я уверен, совершенно не подходите.

И это он мне, прилично одетой и ухоженной, такое говорит. Если бы я пришла к нему в таком же виде, в каком принесла письмо, он бы просто лопнул от возмущения.

— Что это за вакансия?

Мой голос звучал спокойно и ровно, сейчас я была профессионалом. В этот миг я поняла, что у меня больше причин благодарить Полковника, чем казалось на первый взгляд. Именно он научил меня не срываться из-за обиды, не позволять себя задеть, оберегать свой внутренний мир от чужих нападок. Вряд ли старик преподал мне этот урок специально, хотя кто его знает? В любом случае, теперь я с легкостью выдерживала взгляд Мартынова.

В его глазах наконец-то мелькнул интерес ко мне — а может, мне просто показалось.

— Вам предлагается стать распорядительницей усадьбы.

— Не уверена, что правильно понимаю вас.

Вот так красиво у меня получилось намекнуть, что я понятия не имею, о чем он говорит. Что это за вакансия такая?

— Как я упоминал, у Владимира Викторовича не совсем обычный стиль мышления, который отражается на его образе жизни. В частности, он работает только из дома, а живет только в загородной усадьбе. Это особняк и прилегающая к нему территория. Естественно, поддерживать такое место в пригодном для жизни состоянии непросто, и владелец никогда не будет делать это самостоятельно. Для такого существует штат прислуги. Однако Владимир Викторович терпеть не может любые хозяйственные вопросы, поэтому для общения с прислугой он нанимает отдельного человека. Вам повезло: буквально на днях эта вакансия освободилась, и ее предлагается занять вам.

— И что я должна буду делать?

Я не представляла, что такая работа вообще существует, от всего этого веяло каким-то девятнадцатым веком, боярами и крепостными крестьянами. Но Мартынов так раздражал меня, что перед ним я делала вид, будто в его предложении нет ничего особенного.

— Вы должны будете координировать работу всех слуг — горничных, поваров, садовников и так далее. У большинства сотрудников есть свои руководители, и общаться вам чаще всего придется только с ними. Ваша ключевая задача — решать все вопросы самостоятельно, чтобы Владимир Викторович не отвлекался от работы, это портит ему настроение. Но если все-таки потребуется его участие в какой-то ситуации, общаться с прислугой он будет только через вас. Вот, ознакомьтесь, здесь все условия — насчет финансовой стороны вопроса, коммерческой тайны и так далее.

Он протянул мне папку, до этого лежавшую рядом с ним. Там и правда все было расписано довольно подробно, а читать мне сейчас было тяжело: строчки плыли перед глазами, кровь гудела в ушах, я слишком сильно волновалась. Это была одна из самых странных ситуаций в моей жизни!

Мне предстояло поехать в эту усадьбу и жить там, помалкивать обо всем, что я вижу и слышу, управлять целым штатом сотрудников и получать за это очень неплохие деньги. Да что там неплохие, хорошие деньги, огромные деньги! Но это меня и смущало. Что если в эту сумму включены услуги, о которых в договорах не пишут? Неведомый гений Владимир Викторович был другом Полковника, а потому представлялся мне таким же угрюмым старичком. Кто его знает, что у него на уме? Что там вообще творится, в домах таких богачей?

Пока я читала все это и сомневалась, Мартынов наблюдал за мной:

— Мне кажется, вам нужно отказаться. Вы и сама понимаете, что у вас не хватит ни образования, ни опыта, ни способностей, чтобы играть такую важную роль. Откажитесь, избавьте от проблем и меня, и себя. Я начну подыскивать на эту должность нормального человека, а вам выплачу сумму, равную шести зарплатам, указанным в договоре. Что скажете?

Вот это и называется медвежья услуга, только Мартынов оказал ее не мне, а сам себе. Ему так не хотелось нанимать меня, что он не сдержался. Я, уже мысленно готовая уйти, только что получила подтверждение, что это настоящая вакансия, а не завуалированная работа проститутки.

Я понятия не имела, справлюсь я или нет. Даже сейчас, прочитав контракт, я слабо представляла, чем именно я буду заниматься, получится ли у меня, будут ли меня слушаться. Но Полковник не зря сказал, что я трачу свои лучшие годы непонятно на что — так оно и было! А вакансия от этого Владимира Викторовича, плохая или хорошая, могла, по крайней мере, разорвать замкнутый круг, вывести меня из колеи, хоть как-то обновить мою жизнь, которая стала похожа на болото.

Я получу новую работу, покину полусгнившую комнату в коммуналке и уеду из Москвы на юг, если информация в контракте верна. Неплохой старт, как ни крути!

Поэтому я достала из сумочки ручку и уверенно поставила свою подпись на всех документах. Мартынов смотрел на меня с такой нескрываемой тоской, будто я ему в душу плюнула.

— Будь по-вашему, — наконец кивнул он. — Хотя, подозреваю, скоро вы пожалеете об этом так же сильно, как я. Вы предпочитаете путешествовать поездом или самолетом?

— Самолетом.

— Хорошо, тогда завтра вам доставят билеты. Собирайтесь в дорогу, Августа Стефановна. Теперь, когда выбор был сделан, мне было удивительно легко и хорошо — давно такого не случалось! Я даже улыбнулась горюющему Мартынову, а в лифте насвистывала какую-то полузабытую песенку.

И только на выходе из здания я вдруг вспомнила, что Полковник, вообще-то, называл моего нового работодателя не другом, а демоном.

Глава вторая

Уж и не помню, когда я последний раз летала самолетом. По ощущениям — примерно тысячу лет назад, но это не слишком вероятно, правда? Я любила путешествовать, мне всегда нравилось ощущение того, что я наконец-то двигаюсь не так, как Земля, перемещаюсь в пространстве, и там, в конце пути, все обязательно будет по-другому.

«По-другому» бывало редко, разные страны похожи больше, чем кажется. Но путешествие все равно давало мне чувство свободы и усиливало желание жить дальше, узнать, что же еще таится в моем будущем. А потом мою жизнь сломали, и в будущее я начала смотреть с опаской. До недавних пор я была уверена, что нескоро попаду в самолет.

И вот — пожалуйста, судьба умеет делать сюрпризы. Я прильнула к иллюминатору и с детским восторгом наблюдала, как мы отрываемся от земли, как все, что только что было настоящим, — поля, леса, дороги, — превращается лишь в уменьшенный макет себя, очень условный, словно разукрашенный школьником в контурной карте. Все это было знакомым — картинка за стеклом, специфический сухой воздух салона самолета, красивые стюардессы с вежливыми, но порой вымученными улыбками. Мир путешествий не изменился — зато я изменилась.

Как я ни старалась, я не могла найти в себе былой беззаботности и ожидания чуда. Чудес не бывает, а я лечу далеко не на курорт. Поэтому мои мысли снова и снова возвращались к тому, что я уже сделала и еще собираюсь сделать.

Я вовсе не была уверена, что не совершила ошибку. Я не знала, что ждет меня впереди — возможно, издевательства или мучительная смерть! Знаю, знаю, не слишком вероятно, но после всего пережитого мое воображение было мрачным, оно рисовало самые страшные картины, порой — в стиле Босха. Что если этот дом и правда пристанище демонов? Невозможно даже представить, что там творится!

И до путешествия, и даже в аэропорту я пыталась найти информацию о Владимире Гедеонове. Но его словно и не существовало, даже всемогущий интернет ничего не знал о нем! Как такое возможно? Что это за гениальный консультант такой, который сам себя не рекламирует? Где его сайт, страницы в соцсетях, где тренинги и книги, где вся та мишура, которой обычно присыпают себя люди его профессии?

Гедеонов, судя по всему, не нуждался в этом. Даже больше: он делал все, чтобы этого не было. Такое молчание интернета дорого стоит! Всемирная сеть мгновенно подхватывает любой факт, любую сплетню, любое фото и бережно сохраняет весь этот хлам для потомков. Даже обо мне, ничего особенного не представляющей и удалившей все страницы в соцсетях, все равно было больше данных, чем об этом признанном гении! Получается, Гедеонов намеренно стирал все, что о нем писали?

А может, и не было никакого Гедеонова? О, эта мысль пугала меня больше всего! Я старалась избавиться от нее, но она держалась крепко, как сорняк, и в нее с удовольствием вгрызалось мое воображение. Мартынов представлялся мне извращенцем, который узнал, что я совсем одна и за меня некому заступиться, и сослал меня в какой-то отдаленный бордель до скончания времен! Моих времен, разумеется, планета-то меня переживет. Возможно, он и был тем самым демоном, о котором говорил Полковник. А что? Он похож на какое-то чудовище в дорогом костюме!

В общем, часы полета стали для меня не самыми приятными, и даже вернувшееся чувство свободы слабо их скрашивало. К моменту посадки я сидела, как на иголках, не представляя, что меня ждет дальше. Мартынов сказал, что в аэропорту меня встретят. Но кто, как? Нормальный человек или жуткий горбун в черном катафалке?

Меня определенно несло не туда в моих фантазиях, а успокоиться никак не получалось. Аэропорт был безопасен, здесь я еще с людьми, но не совершу ли я ошибку, покинув его и эту защиту? В общем, через ворота терминала я шла так, как иные восходят на эшафот.

А снаружи сияло солнце, в воздухе пахло весной и свежестью, люди, прилетевшие или дождавшиеся, смеялись и с удовольствием обнимали друг друга. Это был мир удовольствия, и меня здесь уже ждали — причем не с клеткой, хлыстом или мотком изоленты предсказуемого назначения.

Меня дожидался мужчина, державший в руках табличку с моим именем. И, должна сказать, он понравился мне так же быстро, как в свое время не понравился Мартынов. А что делать? Он был из той редкой породы людей, которые не могут не нравиться.

Он был высоким, но не слишком — чуть выше среднего. При этом природа подарила ему классическую мужскую фигуру, которую он явно усовершенствовал в спортзале: широкие плечи, плоский живот, узкие бедра, и все это — с великолепным рельефом мышц. Мышцы были, пожалуй, слишком объемными, и без спортивного питания тут не обошлось, но какая разница, если это все равно смотрелось гармонично? Лицо у него было круглое, с небольшим, однако и не слишком маленьким носом, широким ртом и теплыми карими глазами. Смуглая кожа намекала, что он давно уже живет на юге, волосы были угольно-черными, подстриженными настолько коротко, что казалось, будто они нарисованы у него на голове.

Мой провожатый не был голливудским красавцем, но это сочетание добрых, чуть ли не собачьих глаз, трогательно беззащитной улыбки и угрожающей груды мышц показалось мне таким удивительным, что я окончательно избавилась от страха. Инстинкты твердили мне: посмотри же на него, он хороший, чего ты паниковала? На загадочного Гедеонова работает не только бледный Мартынов, но и этот парень, а значит, все не так уж плохо.

Я подошла к нему и кивнула:

— Здравствуйте, похоже, вы ждете меня.

Он обвел меня недоверчивым взглядом — не подозрительным, а, скорее, удивленным, словно пришел сюда за хрустальной вазой, а получил вдруг воздушный шарик.

— Это вы — Августа Стефановна?

— Я. Но меня мало кто так зовет, чаще — Ави.

Вот что я не могла сказать Мартынову, потому что он был мерзким мучнистым червем, смотревшим на меня с презрением. А мужчине, стоящему передо мной, могла, и он это оценил — его улыбка стала шире.

— Ну надо же! Мне когда сказали, что надо Августу Стефановну встретить, я уже старушку намалевал! Слушайте, вы ж хоть не студентка?

— Уже нет.

Похоже, Мартынов, знавший обо мне все, ничего не рассказал другим сотрудникам Гедеонова. Это было первым и единственным, за что я могла его благодарить.

— А вы кто? — полюбопытствовала я.

Он хмыкнул и хлопнул себя по лбу, словно так надеялся запустить память.

— Действительно, где мои манеры? Никита Рощин, начальник охраны в поместье Владимира Викторовича.

Начальник охраны? Неслабо! Я-то думала, за мной пришлют какого-нибудь шофера! Или дворецкого… Если это поместье, должен же там быть дворецкий, правильно? Или дворецкий — это я? Если честно, я еще не до конца разобралась со своей будущей профессией.

В то, что Никита — начальник охраны, было проще поверить, чем в то, что я буду распоряжаться усадьбой. Он был старше меня, лет тридцати-тридцати пяти, самое время, чтобы дослужиться до чего-то серьезного. Но рядом с ним я все равно чувствовала себя спокойной, равной, уважаемой, и когда он предложил перейти на «ты», я с радостью согласилась.

— Ави, — повторил он, словно стараясь побыстрее привыкнуть к моему имени. — Мне нравится! Никогда не встречал девушек по имени Августа.

— Я, как ни странно, тоже.

— В августе, наверно, родилась?

— В январе, папа был оригиналом во всем.

Никита рассмеялся, и смех этот был даже приятней, чем его улыбка.

Он с легкостью подхватил мой массивный чемодан и повел меня через ряды машин. Что ж, катафалка тут не было, и это уже плюс, но не было и царского лимузина. Если честно, меня одинаково насторожили бы оба варианта. Я подозревала, что Никита и вовсе приехал за мной на своей машине, и мне было любопытно посмотреть, какая она.

BMW. Черный. Ну конечно. С одной стороны, это было по-своему логично: именно такая машина как нельзя лучше подходила Никите. А с другой, я уже была насторожена, потому что всегда считала, что водители BMW водят по каким-то своим, им одним известным правилам дорожного движения.

Хотелось бы, чтобы Никита меня удивил, но нет. Он вел именно так, как я и ожидала: резко, напористо, а временами и нагловато. Чувствовалось, что это не попытка впечатлить меня, он просто привык так водить и по-другому уже не умеет. Поэтому мне только и оставалось, что вжиматься в сидение — хотя мы летели на такой скорости, что меня порой туда попросту вдавливало. Иногда мы проходили в миллиметре от другой машины, и я испуганно зажмуривалась, ожидая неминуемого столкновения. Однако столкновения не было, и мы летели дальше. Честное слово, даже на самолете летать не так страшно!

Когда мы выехали за город, стало намного спокойней. В распоряжение Никиты отдали прекрасную трассу с ровным асфальтом, и хотя мы неизбежно приближались к горному серпантину, где мои нервы снова получили бы суровое испытание, пока что я могла передохнуть.

— Долго нам ехать? — поинтересовалась я.

— Со мной — часа три-четыре, — гордо ответил Никита. — А на какой-нибудь бабковозке можно и весь день протрюхать.

— Ого, далеко же он забрался!

— Ага, хозяин в этом плане со своими тараканами… Да и во многих других — тоже, к нему просто нужно привыкнуть.

Это «хозяин» резануло мне слух, я не привыкла, чтобы работодателя так называли. Впрочем, Никита произносил это без священного трепета, для него одно короткое слово просто было привычкой, так ведь гораздо удобнее, чем, как Мартынов, каждый раз лепетать «Владимир Викторович».

— Ты давно здесь работаешь?

Может, мне и полагалось расспрашивать о Гедеонове и его поместье, но мужчина, сидящий рядом со мной, интересовал меня куда больше. Что же до Гедеонова, то мне почему-то казалось, что я о нем все знаю, настолько ярким был образ, любезно предоставленный моим воображением.

— На хозяина? Лет десять уже… Нет, чуть меньше десяти, но близко, — отозвался Никита. Он тоже поглядывал на меня с интересом, и это льстило бы мне, если бы мы не неслись на скорости под двести. Сейчас мне гораздо больше хотелось, чтобы он следил за дорогой. — Он мне когда-то здорово помог, а потом дорастил до этой должности. Но тебе повезло, у тебя сразу работа не пыльная!

— Да уж, повезло… Значит, тебе нравится здесь работать?

— Еще бы! И тебе понравится.

— Откуда такая уверенность? — поразилась я. — Ты ведь меня совсем не знаешь!

— А дело не в тебе, без обид. Просто поместье — это такое место, где всем нравится. Я не мастак описывать словами, но когда увидишь, сама все поймешь.

— Может, там и красиво, только вот это все равно чужой дом…

— Какая разница? — удивился Никита. — Я, например, живу там почти треть жизни, другого дома у меня нет, и меня все устраивает.

Я не стала ему говорить, что не всем нравится занимать чужой угол. Гораздо больше меня заинтересовало то, что у Никиты тоже не было своего дома. Мне почему-то нравилось думать, что он очень похож на меня, а двум одиноким людям уже не обязательно быть одинокими.

Да, Никита ничего не сделал для меня и ничего не обещал. Но я оказалась одна, вдали от родного города, непонятно где. Мне необходимо было найти хоть какую-то поддержку, доказательство того, что я не вляпалась в большую беду. Мартынов для этого точно не подходил, он как раз был лучшим доказательством неприятностей, зависших над моей головой.

А вот Никита — другая история, в нем чувствовалась правильная беззаботность, и я тянулась к нему.

Мы добрались до горной дороги, и я чувствовала себя так, будто застряла на огромных американских горках. Чтобы отвлечься от перспективы закончить свою жизнь в каком-нибудь ущелье, я решила сравнить образ Гедеонова, который я нарисовала, с настоящим Гедеоновым.

— Слушай, а наш наниматель — он какой?

— Хозяин, что ли?

Дался ему этот «хозяин»!

— Ну да.

— Да нормальный. Когда привыкнешь к нему, вообще все круто.

— А с непривычки?

— Может нервировать сначала, — признал Никита. — Да и просто смотреть на него… Он… Короче, увидишь, говорю же, слова — не моя фишка!

Это я уже поняла, но осуждения не чувствовала. Похоже, Никита был из тех, кто привык делать, а не трындеть, и это меня вполне устраивало.

— Я, если честно, его побаиваюсь немного, — вздохнула я.

— Чего это? Придумала тоже! Хозяин — мировой мужик, нечего его бояться!

— Дело не в нем. Просто я получила эту работу почти случайно, и Мартынов сказал, что зря я согласилась…

— Этого хлыща даже не слушай, — прервал меня Никита. — Да, он любит на всех посмотреть так, будто он — английская королева, а мы тут все — овцы, которые нагадили ей на подол. Плевать! Он в поместье редко бывает, его несложно перетерпеть. У хозяина так: если ты хорошо выполняешь свою работу, у тебя все будет. Если не выполняешь, ты просто уйдешь, что тоже не страшно, лучше, чем торчать не на своем месте. Но у меня насчет тебя хорошее предчувствие, уверен, ты справишься!

— Спасибо, — смущенно улыбнулась я.

— Не-не, это не комплимент, говорю, как есть.

— Хотелось бы оправдать твое доверие, но я никогда не была руководителем…

— А я раньше не думал, что стану главным охранником! В жизни всякое бывает. Сначала тебе помогут — вот ко мне можешь обращаться с вопросами, к парням моим, они всегда ответят, это я тебе обещаю. Другие тоже будут тебя поддерживать. Хозяин — он не будет, этого не жди, он хочет, чтобы ты научилась. Ты научишься, и я буду рад, когда ты пройдешь испытательный срок и останешься.

Я почувствовала, что краснею — а моя светлая кожа легко это выдавала. Оставалось лишь надеяться, что сейчас Никита достаточно отвлечен дорогой, чтобы ничего не заметить.

— Там, в поместье, весело, — продолжил он. — Иногда — спокойно, иногда — такие вечеринки, что бразильский карнавал от зависти помрет, если узнает!

— Вечеринки? — удивленно переспросила я.

— Ага, а что такого? Хозяин там постоянно живет, что ж ему, без праздников обходиться?

— Это понятно, но не слишком ли он стар для вечеринок?

В моем сознании прообразом для Гедеонова стал Полковник. Если эти двое были друзьями, то логично предположить, что они ровесники, правильно? Так что в моем воображении Гедеонов был седым стариком, но не болезненным, как Полковник, а крепким и хитрым. Теперь же он трансформировался в пошловатого старичка-тусовщика в бархатном халате, со всех сторон окруженного полуголыми молодыми девицами.

Никита был знаком с настоящим Гедеоновым и не знаком с дедком из моего воображения, поэтому он изумился.

— Слишком стар? Сколько, по-твоему, ему лет?

— Около семидесяти, разве нет? — спросила я, уже предчувствуя, что говорю глупость.

— Почти, — невозмутимо отозвался Никита. — Тридцать семь.

— Ой…

— Откуда пришла цифра семьдесят, мне любопытно?

— От человека, который рекомендовал меня ему, — пояснила я. — Я думала, они были друзьями…

— Даже если были, это не обязательно значит, что они одного возраста! У хозяина бывают разные друзья, он в паспорт не смотрит… он вообще никуда не смотрит.

— Вот теперь мне особенно интересно услышать, что за человек такой!

Однако Никита, с его нелюбовью к словам, была неумолим.

— Говорю же, это бесполезно описывать. Мы скоро приедем, ты его сама увидишь и поймешь, почему я не смог ничего тебе рассказать.

* * *

Итак, я влюбилась с первого взгляда. Но не в Никиту, нет, по отношению к нему я пока чувствовала лишь крепнущую симпатию. Я влюбилась в поместье, в котором мне предстояло жить.

Когда Никита сказал мне, что мне здесь понравится, я решила, что это лишь дежурная фраза. Разве такое не всегда говорят человеку, который приезжает на новое место? Так что ничего особенного от своего временного дома я не ожидала.

Напрасно.

Бывают дома, которые строятся для пафоса — чтобы похвастаться перед соседями. Бывают дома, которые строятся абы как, лишь бы было, где жить. А бывают дома, идеально подходящие для жизни, и я впервые видела перед собой пример такого дома. Поместье было маленьким городком, где все было подобрано так идеально, с таким вкусом, что отсюда совершенно не хотелось уезжать.

Сам дом оказался двухэтажным и очень большим, построенным в выдержанном классическом стиле. Назвать его скромным словом «коттедж» язык не поворачивался: это была вилла, усадьба, особняк, что угодно, но не какая-то там загородная хатка. Однако при всей своей очевидной дороговизне, это место совершенно не напоминало замок, здесь не было ни башен, ни массивных колонн, ни гипсовых львов на крыльце. В усадьбе чувствовалась почти британская сдержанность, благородная красота, позволявшая творению рук человеческих гармонично дополнить ландшафт.

За домом просматривался роскошный сад, и мне не терпелось попасть туда, но пойти одна я бы не рискнула. Я все еще была тут чужой, да и потом, я могла банально заблудиться на огромной территории. Мне требовался провожатый.

Никита им стать не мог: ему нужно было вернуться к работе. Я ожидала, что меня примет Гедеонов — все-таки мне предстояло стать не последней сотрудницей в его доме! Но он даже не потрудился выйти, вместо него меня приветствовала женщина лет шестидесяти в длинном старомодном платье.

Она чем-то напоминала мне бывшую школьную учительницу, но не злобную кикимору, с уроков которой хотелось сбежать, а добродушную, любящую, способную объяснить все на свете. От ее полной фигуры, от очаровательного лица, обрамленного вьющимися седыми волосами, веяло таким спокойствием, что рядом с ней я невольно расслабилась. При этом во всем ее существе чувствовалась нескрываемая гордость: она, как и Никита, ценила свою работу и была рада находиться здесь.

— Это Анастасия Васильевна, — представил ее Никита. — Все, передаю тебя в ее чуткие руки, а мне нужно бежать!

Не дожидаясь моего ответа, он и правда куда-то рванул, оставив меня и мою провожатую в огромном пустом холле. Мне от этого стало неуютно, но Анастасия Васильевна поспешила сгладить неловкий момент.

— Не бойтесь, дорогая, все будет хорошо. Вы, вероятно, волнуетесь из-за того, что у вас нет опыта.

Получается, кое-кому Мартынов все же сообщил подробности моей биографии!

— Не без того, — признала я.

— Ничего страшного, опыт приходит, это дело наживное. Зато у вас есть энергия юности, и, если вы полюбите свою работу и будете посвящать ей всю себя, этого будет достаточно.

Давайте я быстренько покажу вам дом — сначала основные комнаты, а потом вы здесь освоитесь.

Тут и правда было, на что посмотреть. За последние месяцы я привыкла к маленьким тесными квартиркам, иногда — очень темным, захламленным, грязным настолько, что я никак не могла отмыть их за отведенные мне графиком часы работы. Я даже научилась не замечать витавшие в них запахи, из которых самым безобидным был запах лекарств.

Поместье заметно отличалось от того мира. Здесь было светло и свежо, все вокруг дышало чистотой, мебель, стильная, очень дорогая, никогда не загромождала пространство, она, как и все вокруг, лишь служила удобству живущих внутри людей. В каждой комнате царил свой аромат, заданный роскошными букетами живых цветов, а возле кухни витали дивные запахи блюд, которые я никак не могла узнать.

Моя комната и вовсе была выше всех ожиданий. Она оказалась не слишком большой, но более чем достаточной для меня — меня, привыкшей к сырой норе коммунальной квартиры! Здесь стояла винтажная ореховая мебель, а кровать под воздушным балдахином и вовсе привела меня в восторг. Большую радость во мне, пожалуй, вызвали только огромные створчатые окна, выходящие на тот самый сад, который так восхитил меня.

Я вдруг поняла, что если бы я решила представить себе комнату мечты, то она выглядела бы именно так. Это было место, в котором хотелось просыпаться каждое утро и предвкушать грядущий день, а не смотреть на него с легкой опаской. Среди этого великолепия мой чемодан как-то терялся, казался неуместной деталью, которую хотелось поскорее убрать.

— Вам здесь нравится? — осведомилась Анастасия Васильевна.

— Очень!

— Рада это слышать. Да я по глазам вижу, что вам нравится — у вас очень выразительные глаза, Августа, это признак честной души. Вы поможете этому дому остаться таким же светлым и великолепным, но самой вам трудиться над этим не придется. Ваша задача — обнаружить проблему или задание и сообщить об этом кому-то из персонала. Если, например, проблемы с чистотой, сообщайте мне, я руковожу прислугой. Если проблемы на кухне, говорите с шеф-поваром, он там за все отвечает. У нас есть механики, охрана, садовники — весь штат, необходимый для такого большого хозяйства. Вы ничего не делаете сами, душа моя, и я надеюсь, что ваши ручки скоро заживут.

Я инстинктивно спрятала руки в карманы байки, хотя, очевидно, для этого было слишком поздно. Про маникюр я давно позабыла, и дело тут даже не в деньгах: просто когда постоянно ухаживаешь за больными людьми, убираешь, моешь, готовишь и так далее, ногти приходится остригать очень коротко, а кожа становится грубой и воспаленной.

Да я и без Анастасии Васильевны понимала, что я пока смотрюсь неуместно в этом доме — со своими гусиными лапками вместо рук, старыми кедами и заношенными джинсами. Но ничего, я это исправлю!

— Главные сложности в вашей работе, как я вижу, две, — продолжила Анастасия Васильевна. — Первая — быть достаточно расторопной и внимательной, чтобы первой отмечать и находить проблему. Вторая — быть достаточно дипломатичной, чтобы заставлять людей работать, не обижая их. Вы должны как можно реже обращаться к хозяину. Этот дом отныне ваша забота, не его!

Она что, тоже называет его хозяином? Какая дурацкая традиция! Я ей точно следовать не буду, не дождутся! Я пока еще не знала Гедеонова, но из-за того, что он объявил себя хозяином, мне и самой не хотелось лишний раз пересекаться с ним. Но раз именно это — одна из основных моих задач, все не так уж плохо, правда?

— Теперь пойдемте, я покажу вам сад.

Вот этого я и дожидалась!

Я безумно люблю растения, всегда любила. Мне рядом с ними спокойно, я их знаю, чувствую, понимаю. Мартынов раскопал, что я работала в цветочном магазине, и сразу же решил, что я уныло стояла за кассой. Хотя чего еще ожидать от такого сноба, как он? А ведь я была там флористом — я училась этому! Если честно, такое занятие было мне куда ближе, чем профессия экономиста, которую я изучала в университете.

Клиенты меня любили, руководство было в восторге, но этого оказалось недостаточно, когда со мной случилась беда — они побоялись, что мои неприятности распространятся на них, и вышвырнули меня на улицу, как какую-то собачонку. С тех пор у меня не было ни времени, ни возможностей наслаждаться красотой цветов.

Но этот сад определенно готов был вылечить мою душу. Здесь все было просто роскошным: каждое дерево, каждый куст, каждый цветок, даже самый маленький. Земля оказалась щедрой, погода — великолепной, и сад с готовностью дарил свое цветение людям, ухаживавшим за ним.

Впрочем, еще до того, как мы добрались до сада, я отметила, что по одну сторону дома находится большая парковка, по другую — изящный бассейн неправильной овальной формы, делающей его похожим на озеро. Интересно, можно ли мне плавать в нем, или это только для владельца дома и его гостей?

Я хотела спросить об этом Анастасию Васильевну, но позабыла обо всем на свете, когда мы все-таки добрались до сада.

Его естественной границей служила каштановая аллея. Деревья здесь были старыми, разросшимися, но вовремя подстриженными, а потому сохранившими правильную круглую форму. Они уже покрылись молоденькими листиками — такими нежными, что они казались светящимися. На ветвях сформировались грозди бутонов, которым очень скоро предстояло стать разноцветными свечами.

С одной стороны от аллеи раскинулся розарий — разные виды царских цветов, удивительным образом дополняющие друг друга. За ними просматривалась белая ажурная беседка, в которую мне отчаянно хотелось попасть, но сейчас было не до того. Анастасия Васильевна, привыкшая к этой красоте, не собиралась останавливаться, чтобы полюбоваться кремовыми лепестками цветов. Она шла по саду армейским шагом, то и дело бросая мне пояснения:

— Вот тут розы, следите, чтобы по дорожкам было удобно ходить, а ветки не цеплялись за одежду. Вон там сирень, декоративные камни рядом с ней не должны зарастать, за этим тоже обязаны наблюдать вы. Тут скоро поставят статуэтки — подарок от друга нашего хозяина, проследите, чтобы они смотрелись гармонично и не портили пейзаж!

Да уж, не похоже, что мне придется скучать! Но растущий список обязанностей, как ни странно, меня не пугал. Напротив, меня радовала мысль, что я смогу каждый день обходить это великолепное место, что я даже буду влиять на него. Остатки тревоги, вызванной неизвестным мне хозяином, окончательно покидали меня.

В саду были обустроены большие площадки для спорта и отдыха, засеянные жесткой газонной травой — на такой можно танк припарковать, и ей ничего не будет. Судя по натянутым над площадками разноцветным фонарикам, здесь же проходили вечеринки, которые упоминал Никита.

С площадками соседствовали теннисные корты, в дальнем углу сада примостились теплицы, отданные цветам и травам.

— Здесь выращиваются растения для букетов, которые украшают дом хозяина, — пояснила Анастасия Васильевна. — Они обязательно должны быть свежими. Раз в неделю к нам приезжает флорист, она знает, что нужно делать, вы только должны проследить, чтобы она не упустила ни одну комнату.

А еще при усадьбе был фруктовый сад, который уже начал цвести, и воздух рядом с ним был полон непередаваемого медового аромата. Казалось, что владения Гедеонова безграничны, и лишь вдалеке смутно угадывались очертания забора, но и через него можно было пройти дальше, к близкому сосновому лесу.

Я, сама того не ожидая, попала в мечту. Еще в полете я была полна сомнений и скептицизма, а тут мне уже хотелось остаться. Почему нет? Растения, мир и покой — каждый день, общение с Никитой — очень даже возможно, встречи с хозяином — по минимуму, Мартынов почти не приезжает. А пока я наслаждаюсь жизнью, сумма на моем банковском счете растет, чем плохо?

Анастасия Васильевна вновь без труда угадала, о чем я думаю.

— Вижу, вам здесь понравилось, и это хороню. Важно, чтобы и вы понравились этому месту, Августа. Надеюсь, вы понимаете, какой кредит доверия вам выдан.

— Да, я понимаю, — смиренно подтвердила я. В этот момент она снова напоминала мне учительницу, объясняющую отличнику, почему с него будут спрашивать строже, чем с других.

— Это похвально. Не расслабляйтесь — но и не переживайте. Хозяин понимает, что привыкнуть к такому месту и узнать его не так просто. Первые две-три недели и я, и все остальные будем помогать вам. Мы возьмем на себя часть вашей работы, чтобы вы поняли, как она делается, вы будете скорее ученицей, чем исполнителем. Но дальше, Августа, все зависит от вас, вы или научитесь справляться самостоятельно, или навсегда покинете поместье.

В контракте на испытательный срок мне было отведено три месяца, однако Анастасия Васильевна только что дала мне понять, что на адаптацию мне дадут гораздо меньше времени. Что ж, это хотя бы честно.

Если бы она поставила такие условия, когда я приехала, до того, как я увидела это место, я бы, может, и возмутилась. Но теперь, когда я узнала про все трофеи, замаячившие на горизонте, я готова была пойти на многое, лишь бы остаться здесь.

* * *

Гедеонов не спешил знакомиться со мной. Я все ожидала его приглашения, но не получила его ни на следующий день, ни еще через один. Похоже, Никита недооценил размер тараканов, водившихся в голове у этого типа! Я даже не видела его, только знала, в какой части дома он сейчас находится.

Справедливости ради, стоит признать, что он постоянно был занят. В будние дни машины валили к поместью косяком, иногда даже собирались очереди. К Гедеонову приезжали очень разные люди: от пузатых дядечек в дорогущих костюмах, которых я и ожидала тут увидеть, до молодых мамаш с младенцами на руках. С младенцами! Эти-то что здесь забыли? Но всех их Гедеонов принимал в своем кабинете, к которому прислуге даже близко подходить не дозволялось.

Некоторые гости после разговора с ним выходили мрачнее тучи, другие веселились. Я хорошо запомнила молодую женщину, которая прибыла в поместье в слезах, а уезжала, улыбаясь и глядя на небо. Я все меньше понимала, чем именно занят Гедеонов, что за консультации он дает.

Но я в это не лезла, да и не хотела лезть. Мне было слишком хорошо! Человек способен на многое, если дать ему правильную мотивацию, а мне ее дали с лихвой. Все мои дни были посвящены изучению поместья: я бродила по открытым для меня комнатам, изучала тропинки, знакомилась с людьми, работающими тут. Понять, куда мне можно, а куда — нельзя, было несложно: Никита выдал мне магнитную карточку, пропуск, и все комнаты, двери которых она открывала, были моей территорией.

Да, двери в этом доме открывались пропуском, и это было не просто данью современным технологиям. По ключу невозможно понять, кто и когда был в комнате, ключи у всех одинаковые, а вот по пропуску — легко. Видеокамер в поместье не было, и пропуски служили лучшим доказательством и вины, и невиновности при любой проблеме.

Я постепенно осваивалась в поместье, и хотя справляться со своими обязанностями без посторонней помощи у меня пока не получалось, я уже чувствовала, что смогу, рано или поздно я научусь. Должна научиться! После того, что я видела здесь, я была не готова вернуться к своей прежней жизни. Там у меня не было никого и ничего, а здесь был этот райский сад — и был Никита, которому я, похоже, понравилась не меньше, чем он мне. Это льстило мне и внушало новые надежды.

Я решила, что Гедеонов выждет испытательный срок и только потом поговорит со мной. Разве это не логично: зачем запоминать имя прислуги, которая, возможно, не останется в его доме? Но нет, я поторопилась с выводами. Через десять дней после моего приезда Анастасия Васильевна с непонятной торжественностью сообщила, что хозяин готов к беседе.

Он не позвал меня в свой кабинет, видимо, я еще не доросла до допуска туда. Мне было приказано явиться в сад. Когда я пришла, он уже стоял в розарии, в белой беседке, спиной ко мне, и, как мне показалось, наблюдал за цветами.

Так я впервые увидела того, кого здесь благоговейно называли хозяином. Он ходил вовсе не в стеганом халате и не в королевской мантии — я иногда, забавы ради, представляла его таким. Но нет, настоящий Гедеонов был куда приземленней, он носил классические джинсы и черную рубашку спортивного кроя. Он сейчас был у себя дома, зачем ему наряжаться?

Гедеонов все еще не поворачивался ко мне, и пока я могла лишь оценить его фигуру. Он был высоким, намного выше меня, и подтянутым, очевидно тренированным, но не таким мускулистым, как Никита. У него была золотистая кожа, чуть тронутая загаром, и аристократичные руки с длинными пальцами. Стильно подстриженные волосы были любопытного светло-рыжего оттенка — на грани темного золота и меди. Их уже тронула седина, но пока — легкой россыпью, которую он, казалось, мог стряхнуть одним движением.

— Здравствуйте, Августа Стефановна, — обратился он ко мне. Голос был приятно низкий и как будто вкрадчивый.

— Здравствуйте, Владимир Викторович.

Я замерла в ожидании: как он отреагирует? Я опасалась, что сейчас он скажет что-нибудь вроде «Эгей, женщина, меня тут все называют хозяином, и ты давай, не выпендривайся!» Но нет, Гедеонов продолжил разговор как ни в чем ни бывало.

— Как вам здесь нравится?

— У вас очень красивый дом, сад просто бесподобен, — ответила я. Тут я могла не кривить душой.

— Рад это слышать. Думаю, не нужно объяснять, что все это должно таким и остаться под вашим началом?

— Мне это уже объяснили раз двадцать.

— Пока, похоже, объяснения действуют. Вами все очень довольны, особенно Анастасия Васильевна.

— Анастасия Васильевна, по-моему, такой человек, который найдет хорошее даже в серийном убийце, — не сдержалась я. В моих словах не было иронии, Анастасия Васильевна мне действительно нравилась.

Я понятия не имела, можно ли мне шутить при Гедеонове, как он отреагирует. Может, обидится? Но нет, он только фыркнул:

— Это точно. Но вас она оценила на пятерочку — она по-прежнему оценивает людей по старой привычке.

— Мне уже можно быть польщенной или пока рано?

— Рано, — указал Гедеонов. — Вы пока не проявили себя. И все же ваши результаты достаточно хороши, чтобы мы с вами познакомились. Рано или поздно вам придется обратиться ко мне, это неизбежно, такая работа. Поэтому я решил, что для начала вам было бы неплохо научиться разговаривать со мной вот так, наедине, а не подвиснуть, впервые обратившись ко мне при посторонних.

— Научиться разговаривать с вами? — удивленно повторила я. — А что, это такая большая наука?

— Наука не наука, а привыкнуть надо.

Он наконец повернулся ко мне, и даже в предзакатных сумерках мне хватило одного взгляда, чтобы понять. Вот, значит, как… Вот о чем говорил Гедеонов, вот о чем говорили ускользнувшие от Никиты слова, укрывшиеся за коротким «Это надо видеть», вот о чем говорило чуть ли не религиозное почтение Анастасии Васильевны.

Нет, Гедеонов не был уродом — даже не приблизился к этому. У него было тонкое лицо, в его чертах сквозило что-то хищное, лисье, под стать рыжеватым волосам и золотой коже. У него были высокие скулы, четкая линия подбородка, прямой нос, высокий лоб, правильные линии бровей, которым и женщина позавидовала бы, и длинные темно-рыжие ресницы. Но глаза — вот где таился подвох!

Его глаза были слепыми. Их закрыли два плотных бельма, из-за этого казалось, что взгляд Гедеонова затянут густым туманом. Через эту болезненную пленку я могла смутно различить, что природа, должно быть, задумывала его глаза зелеными и очень красивыми, но потом что-то пошло не так. Эти мертвые глаза затеняли собой его безусловную привлекательность, пугали на каком-то странном, подсознательном уровне, и я почувствовала, как на моей коже появляются мурашки.

При этом ничто не указывало на слепоту Гедеонова — кроме очевидной травмы его глаз. Он не носил темные очки, при нем не было белой трости. Из-за этого я даже засомневалась: а может, он все-таки что-то видит? Но нет, глаза за белой пеленой оставались неподвижными, они не смотрели на меня — и на весь мир.

Однако если взгляд его был мертвым, то лицо — живее некуда. У Гедеонова была мимика настоящего актера, ему не нужно было говорить, чтобы передать, что он чувствует. И по его ироничной усмешке я догадалась, что он прекрасно знает о мурашках на моей коже, даже не видя их.

Похоже, он не снимал очки специально перед этой встречей, он их просто не носил. Гедеонов прекрасно знал, какое впечатление он производит на людей, и этот хладнокровный шок был ему милее жалости к калеке.

— Ну как? — поинтересовался он. — Хватило?

Я только сейчас поняла, что уже несколько минут разглядываю его молча. Я просто не могла вымолвить ни слова! Но его голос словно разбудил меня, и я взяла себя в руки. Опять же, спасибо Полковнику: без его школы я не смогла бы вот так себя контролировать, а теперь мой ответ звучал спокойно и ровно.

— Да, Владимир Викторович. Благодарю вас за то, что предупредили меня.

Мои слова, похоже, удовлетворили Гедеонова, он с довольным видом кивнул.

— Вы сообразительны, Августа Стефановна, это мне нравится. Я могу говорить с вами прямо, не тратя времени на словесные кружева?

— Да, я бы предпочла такой вариант.

— Хорошо. Сейчас у вас за спиной маячат две рекомендации — хорошая и плохая. Хорошая — от человека, которого я едва знал, но которому был должен. Плохая — от моего партнера, которого я знаю много лет. Он считает, что вы бездарны и вам здесь не место. Вас это задевает?

— Нисколько.

Я и правда не была задета. Свои поджатые губки Мартынов может оставить при себе — а я прекрасно знаю, кто уже наговорил про меня гадостей.

— Почему вас это не задевает? — спросил Гедеонов.

— Потому что ваш напарник, — рискну предположить, что речь идет о Ярославе Мартынове, — не знает меня. Он судит меня по единственной встрече.

— Он неплохо разбирается в людях.

— Это я бы поставила под сомнение. Ему хватило моего возраста и внешности, чтобы признать меня негодной.

— Вот, значит, как вы считаете? — фыркнул Гедеонов. — Ладно, не без оснований. Тогда у меня для вас хорошие новости. Мне безразличны обе рекомендации. Я не вижу вашу внешность, я не знаю ваш возраст, я слышу только ваш голос. Мне этого хватит с лихвой. Так или иначе, вы получили шанс испытать себя на этой работе. Вы входите сюда с чистым счетом: мне все равно, как вы выглядите, чем занимались раньше, что привело вас сюда. Вас будут судить только по вашей работе. Это понятно?

— Это естественно.

— Хорошо, тогда дальше. Я не знаю, что написано в вашем контракте, я его не читал — у меня вообще с чтением не очень, как вы могли догадаться. Но я гарантирую вам одно: вы остаетесь в этом доме, пока выполняете пять простых правил.

— Каких же?

— Первое и главное: вы не должны меня касаться. Никогда и ни при каких обстоятельствах. За нарушением этого правила может последовать немедленное увольнение. Ясно?

«Очень надо мне тебя лапать» — хотелось ответить мне. Но я выразилась куда вежливей:

— Конечно, Владимир Викторович.

Что ж, изнасилование мне, похоже, не грозило.

— Второе: вы должны являться по первому моему требованию. У вас ненормированный рабочий день, случиться может всякое. Я не против вашего отдыха, личных увлечений и общения с другими людьми. Но если я вас зову, вы должны все бросить и идти. Не бойтесь, это не будет происходить слишком часто — возможно, это не произойдет никогда. Однако это должно быть оговорено и усвоено.

— То есть, мне нельзя покидать дом?

Он ненадолго задумался, потом покачал головой:

— Нет, дом покидать можно, вы не в клетке. Но постарайтесь не делать этого слишком часто и всегда предупреждать Фролову.

— Кого?

— Вам она известна как Анастасия Васильевна, — отозвался он. — Третье правило очевидно: вы справляетесь со своей работой. Мне все равно, как, это уже на ваше усмотрение, мне важен результат. Четвертое — вы стараетесь не говорить со мной. Задавать вопросы, не связанные с работой, вам запрещено.

— Хорошо.

Не очень-то и хотелось.

— И, наконец, пятое: иногда мне нужна тишина, и это тоже будет вашей обязанностью. Когда я прошу вас об этом, вы должны добиться абсолютной тишины. Выключайте всю технику, переобувайте всех цокающих шпильками дам в тапки на мягкой подошве. Опять же, мне не важно, как вы это делаете, мне важен результат. Думаете, вы справитесь?

— Я сделаю все, что от меня зависит, Владимир Викторович.

— Хорошо, тогда мы сработаемся.

Он направился прочь из беседки, больше ничего от меня не требуя, а я стояла среди роз и смотрела ему вслед. Я пыталась для себя определить, какие впечатления оставила у меня встреча с Гедеоновым.

С одной стороны, он мне не понравился — это очевидно. Не так сильно, как Мартынов, но хозяину поместья определенно досталось почетное второе место. Он был высокомерным, властным и избалованным деньгами.

Но в то же время, он восхищал меня — тем, как справлялся со своим состоянием. Его движения были уверенными, пружинистыми, в его теле таились сила и грация, которые он, казалось, едва сдерживал. Уж не знаю, как, но Гедеонов не просто примирился со своей слепотой, он ужился с ней, он не позволил ей сковать себя.

И это поднимало его в моих глазах выше, чем любые деньги.

Глава третья

Моей главной проблемой, этакой Спартой, до конца державшей оборону, стали горничные. Они в большинстве своем были немногим старше меня, но это их и смущало. Им казалось, что мое назначение на эту должность — всего лишь недоразумение. Этим красавицам хватало такта улыбаться и кивать при встрече со мной, да и то их дружелюбие было не слишком убедительно. Если им не нравились мои поручения, горничные попросту пропускали их мимо ушей.

Естественно, это меня возмущало — и подставляло, ведь получалось, что я не справляюсь со своими обязанностями. Я шла жаловаться Анастасии Васильевне, она устраивала им разнос, вставляла черенок от швабры в известное место, и они послушно отправлялись работать. Беда в том, что такое повторялось каждый раз. Они принимали приказы только от нее, меня как будто не было. Тогда я и поняла, что похожа на школьника, которого дразнят маменькиным сынком, а он из-за этого бежит жаловаться мамочке. Горничные презирали меня за то, что я была бесхребетной малолеткой, и я давала им все козыри, когда просила о помощи кого-то еще.

Это нужно было прекращать. Очень легко быть хорошей для всех, всем все позволять и делать одолжения. Но тогда и сама не заметишь, как поселишься рядом с половой тряпкой! Горничные меня презирали, а я зачем-то рвалась получить их симпатию. Зачем? Пусть злятся на меня — всем другом не станешь! Главное, чтоб работали.

Поэтому я однажды попросту собрала их всех в одной комнате.

— Я понимаю, что я вам не нравлюсь, — заявила я, прохаживаясь перед ними. — По разным причинам, но многие из них на поверхности. Знаете, что? Мне как-то все равно. Я устала играть в доброго полицейского и находить для вас оправдания. Эта работа важна для меня, и я намерена удержаться на ней любой ценой. Если этой ценой станет увольнение кого-то из вас — пожалуйста, главное, чтоб не мое. Я собрала вас здесь, чтобы вы поняли: это последнее предупреждение, я хочу быть с вами честной. Или вы работаете, как надо, или мы с вами прощаемся.

Я понятия не имела, хватит ли им этой простой и, в общем-то, банальной речи. Я действительно была готова уволить любую из них, чтобы остальные извлекли нужный урок. А они, видимо, почувствовали мою решительность и наконец-то сообразили, что могут нарваться. Уж не знаю, что они говорили за моей спиной, но при встрече они были сама любезность, я для них стала исключительно Августой Стефановной. В этот же период кто-то пустил слух, что я — немка, и я эту байку не опровергала, потому что она каким-то необъяснимым образом придавала мне авторитета в их глазах.

Образу Августы Стефановны приходилось соответствовать. Мои удобные кеды и джинсы были отложены в дальний угол шкафа до лучших времен, на работе я появлялась исключительно в платьях, туфлях и при макияже. Мне это не слишком нравилось, но я воспринимала это как часть моих обязанностей.

Я не верю, что профессионала можно и нужно судить по внешности. Увы, сторонников у этого убеждения не так много. Люди все равно смотрят, оценивают и вешают ярлыки. А мое положение было уязвимо из-за возраста, поэтому я старалась уравновесить то, что изменить не могла.

Это давало свои плоды. Персонал меня уважал, а Никита будто бы случайно все чаще попадался на моем пути. Мы ни о чем не договаривались, однако, когда я приходила в столовую на обед и ужин, он уже был там — приходил за минуту до меня. Какая встреча! И ты здесь? Надо же, как совпало!

Я прятала улыбку и делала вид, что верю в такие случайности.

Хотя времени на общение у нас было немного. Я стремилась проявить себя, поэтому уделяла работе все свое время, с перерывами на сон. Да и у Никиты забот хватало, не так-то просто оберегать столь обширную территорию! Я бы не отказалась узнать его поближе и убеждала себя, что, когда я освоюсь, станет легче.

А вот с Гедеоновым мы больше не виделись после того разговора в саду. Решив удержаться на этом месте, я пообещала себе не просить его помощи. Это было делом принципа! Я помнила, как холодно и жестко он продиктовал мне свои правила. Он хочет, чтобы это было исполнено? Да пожалуйста, я со всем справлюсь сама!

Так что я наблюдала за ним издалека, привыкала к нему, как к этой работе, как к этому дому. Меня по-прежнему поражала легкость его движений, и я никак не могла понять, как он это делает. Он был слепым, полностью: я даже решилась спросить об этом Анастасию Васильевну, и она с печалью все подтвердила. Однако он никогда не пользовался тростью, никогда не ощупывал руками пространство перед собой. Иногда он замирал, чуть склонив голову на бок, и тогда я понимала, что он прислушивается. А потом он продолжал движение, как ни в чем не бывало.

Он никогда не носил очки, и я укрепилась во мнении, что он просто наслаждается контрастом. Он делал свою слепоту пугающей, а не вызывающей жалость, он будто противопоставлял ее своему безупречному телу и очевидной физической силе. Да он двигался грациозней, чем я! Гедеонов словно бросал всем нам вызов, который мы не собирались принимать.

А еще он очень много работал. Не проходило и дня, чтобы к нему кто-то не приехал — и это всегда были богатые люди. Да что там богатые, знаменитые! За то время, что я работала в поместье, я видела здесь известного политика, семейную чету актеров, спортсменов, музыкантов, художников — всех тех, кого раньше наблюдала лишь по телевизору. Они приходили к Гедеонову и спешили поздороваться с ним первыми, они склоняли перед ним голову и заметно тушевались под его невидящим взглядом. А он принимал их с достоинством царя, которого изгнали из империи, оставив в его владении лишь жалкий островок. Но уж на этом островке он был истинным повелителем, властным и высокомерным даже с теми, кто, как мне казалось, стоял выше него.

Гедеонов провожал их в свой кабинет, двери запирались, и никто из нас, обитателей поместья, не знал, какие разговоры там ведутся. Гости могли выходить оттуда счастливыми или печальными, восторженными или недовольными чем-то, однако это недовольство никогда не распространялось на самого Гедеонова, только на то, что он говорил им. Его они чуть ли не боготворили.

Я понимала, что это не совсем нормально: не может один бизнес-консультант быть одинаково полезен таким разным людям. Я пыталась угадать, что Гедеонов способен им дать, но всякий раз терпела поражение, а спрашивать о таком напрямую я не решалась. В конце концов, я смирилась с неведением. Его дела меня не касались, у меня были свои!

За месяц, проведенный в поместье, я окончательно освоилась тут и полюбила это место. Да, у этой работы были недостатки — как и у любой другой. Конфликты с персоналом, сплетни за моей спиной, косые взгляды, правила и ограничения. Но все это перевешивалось преимуществами, главным из которых был сад — мой день начинался и заканчивался взглядом на это удивительное место. Сразу после сада в списке моих интересов шел Никита. В период моего привыкания к роли большого босса нам только и оставалось, что вести светские беседы и бросать друг на друга многозначительные взгляды. Однако я надеялась, что скоро мы начнем общаться поближе. Намного ближе!

Словом, у меня все было хорошо — а потом одна ночь перечеркнула это.

Я проснулась, когда за окном было совсем темно. Ночи в преддверии лета короткие, поэтому такая тьма обычно сгущается в три-четыре часа, а потом начинает медленно переходить в рассвет. Для меня это было непривычно: в поместье я спала так крепко и спокойно, как не спала даже в детстве. Получается, меня что-то разбудило… Вот только что?

Я замерла в постели, вглядываясь в темноту, прислушиваясь даже к самым легким звукам. В моей комнате не было никого, кроме меня, — уже хорошо! Да и дом, похоже, продолжал мирно спать: из-под моей двери не пробивалось ни лучика света. Но что тогда произошло? Кошмар? Почему же я его не помню?

А потом звук повторился — словно желая оправдать мое воображение, подтвердить, что мне не чудится. Он доносился из сада, совсем легкий, но это и понятно: деревянные рамы давали великолепную звукоизоляцию.

Не зная, что и думать, я накинула легкий халат и подошла к окну.

В саду никогда не было совсем темно, даже ночью он оставался великолепен из-за сложной системы гирлянд, фонариков и светодиодов. Однако подсветка была организована так грамотно, что до второго этажа ее сияние не долетало, и она никому не мешала спать.

Теперь же эта подсветка позволила мне разглядеть темную фигуру, метавшуюся среди почти отцветших каштанов. Я, естественно, не могла различить лицо человека, да и не думаю, что оно было бы мне знакомо. Я только видела, что это мужчина, рослый, спортивный, в черной или темной одежде. Он был напуган, он искал, где бы спрятаться, и этим выдавал, что ему здесь совсем не место.

Но укрыться ему не удалось: скоро послышались крики и какие-то глухие хлопки. Выстрелы?.. Мамочки, выстрелы! Мужчина упал, замер на дорожке, и его почти скрыли пышные ветви каштанов.

Я в ужасе отпрянула от окна, закрывая рот рукой, чтобы не закричать. Остатки сонливости как рукой сняло, сердце испуганно колотилось у меня в груди, всплеск адреналина наполнял меня энергией, призывал меня делать хоть что-то, бежать, не стоять на месте. Но что я могла сделать? И что должна была?

Когда первая волна страха отступила, появилось сомнение. Что если я все не так поняла? Могу ли я быть уверенной в том, что видела? Кого-то застрелили в нашем чудесном мирном саду — немыслимо! Скорее всего, мне просто почудилось…

Подбодрив себя этой мыслью, я медленно приблизилась к окну — и получила лучшее доказательство того, что ничего мне не почудилось. Дорожка не только не пустовала, на ней собралась большая группа мужчин, в которых я узнала охрану поместья. Они все носили маски, и я не знаю, был ли там Никита, но сейчас не это было главным.

Там действительно кого-то застрелили! Господи, что мне делать? Я ведь должна что-то делать, правда? А вдруг мне не полагалось видеть то, что я увидела? Меня теперь тоже пристрелят и закопают где-нибудь в этом бескрайнем саду, они ведь знают, что у меня нет родных и мое исчезновение никто не заметит!

Это были бредовые мысли, но разгар весенней ночи — самое плодотворное время для них. В темноте все страхи обнажаются, здравый смысл сдает позиции, уступая место панике. И инстинкты, и разум шептали мне, что нельзя отмалчиваться, необходимо вызвать полицию, это единственный правильный поступок. Но могла ли я так подставить всех, кто жил в поместье?

Пока я металась по своей спальне в сомнениях, все было решено за меня. В очередной раз выглянув в окно, я обнаружила, что теперь дорожка хорошо освещена переносными фонарями, а вокруг неподвижного тела мельтешат врачи и полицейские. Получается, пока я тут придумывала ужасы, охранники сами позвонили куда надо! Это несколько успокаивало меня.

Теперь уже я не могла оторваться от окна, но я выглядывала украдкой, прячась за штору, мне почему-то не хотелось, чтобы меня заметили. На мою удачу, никто на дом и не смотрел, все внимание было сосредоточено на темной фигуре.

Потом врачи забрали пострадавшего. Его уложили на носилки — но накрывать с головой не стали, значит, он еще был жив. На том месте, где он лежал, осталось зловещее темное пятно — кровь, конечно, хотя темнота меняла ее оттенок, делая почти черной. А потом пришел сонный садовник и со странной бесцеремонностью смыл кровь потоком воды из обыкновенного шланга для полива цветов.

Той ночью я так и не смогла заснуть. Куда там! Мне потребовалось несколько часов, чтобы успокоиться, чтобы сердце не колотилось так отчаянно. Под утро я привела себя в порядок, но мне едва хватило мастерства, чтобы замаскировать косметикой темные круги под глазами. А скрыть покрасневший взгляд и вовсе было невозможно, этим я была удручающе похожа на кролика-альбиноса.

Я ожидала, что в ближайшие дни все разговоры в поместье будут посвящены ночному происшествию. Я присматривалась, прислушивалась — но ничего не могла уловить! Жизнь в усадьбе шла своим чередом. Обсуждались цветы, блюда, грядущая вечеринка и распродажи. О том, что этой ночью в саду стреляли, не говорил никто.

Может, они не знали об этом? А как они могли не знать? Возня в саду, машины «скорой» и полиции перед домом — неужели это укрылось от них? Да конечно! Не может быть, чтобы проснулась только я. Кто-то еще должен был увидеть, в таких коллективах достаточно одного человека, запускающего сплетню, — и все, ее уже не сдержать!

Но нет, ничего не случилось. Даже садовник был занят лишь тем, что подстригал кусты — с тем же равнодушием, с каким смывал кровь. Над поместьем нависло негласное соглашение о молчании, и это делало ситуацию, которая могла бы считаться несчастным случаем, совсем уж чудовищной.

Я не могла ничего поделать с их молчанием, но я твердо решила, что уж я-то молчать не стану!

* * *

— Я хочу знать, что здесь происходит!

— Ну во-о-от, — разочарованно протянул Никита. — А я решил, что тебе романтики захотелось! Моя версия, заметь, куда лучше и приятней для нас обоих.

Его предположение было не таким уж диким: когда пришло время ужина, я, ничего не объясняя, схватила Никиту за руку и уволокла его в заросли сирени. Теперь мы с ним оказались словно среди облаков: белых и переливающихся всеми оттенками фиолетового. Здесь было хорошо и спокойно, здесь царил непередаваемый нежный аромат, укрывавший нас невидимой дымкой, здесь хотелось наслаждаться жизнью и говорить только о жизни.

Но я вынуждена была настаивать на том, чтобы мы поговорили о смерти.

— Что случилось этой ночью?

Никита заметно помрачнел.

— Значит, ты все видела… А я думаю: чего ты сегодня какая-то дерганая?

Что ж, я не такая хорошая актриса, как мне казалось.

— Не меняй тему! — потребовала я. — Что это был за расстрел?!

— Никакой не расстрел, Ави, не выдумывай. Зачем тебе знать об этом? Тебя это не касается. Меньше знаешь — лучше спишь, не зря ведь умные люди говорят!

— Не смешно. Если я не пойму, что случилось этой ночью, я вообще спать не смогу!

— Это я уже понял, — вздохнул Никита. — А мне бы очень не хотелось, чтобы ты уехала. Особенно сейчас, когда все указывает на то, что тебе дадут постоянную работу!

Мне было приятно все это слышать, особенно от него. Но я была настолько взволнована, что не позволила похвале отвлечь себя.

— Расскажи мне, что это было, пожалуйста, — попросила я.

— Да, думаю, тебе нужно знать, иначе ты вся изведешься, особенно когда это повторится.

— Что?.. Это был не первый раз?

— И, боюсь, не последний. Но ты не переживай, это случается не очень часто, не раз в месяц даже, и тебя это точно не коснется!

Если он думал, что меня это утешит, то зря. Я все еще не могла смириться с одним расстрелом на садовой дорожке, а он намекнул, что это здесь чуть ли не привычное дело!

— Никита, ты можешь нормально объяснить?

— Могу попытаться, но ты ж знаешь — я не мастак со словами мудрить. Ты одно запомни: тут не было ничего противозаконного. Полиция обо всем знает, мы им всегда сообщаем.

— Да, полицию я видела. Ты мне все говоришь, чем это не было, а я тебя прошу рассказать, что это было!

— Все-таки докапываешься, придираешься к словам, — укоризненно заметил Никита. — Беда с тобой! А было это покушение на хозяина. Они, увы, случаются. Но это фигня! Никто из этих чертовых лунатиков своего не добьется, отвечаю! Пока я здесь работаю, хрен они до хозяина доберутся!

Я уже и не надеялась отучить его называть Гедеонова хозяином. Для Никиты это давно стало привычкой, в которой он не видел ничего особенного. Но сейчас его собачья преданность не умиляла меня, потому что она отвлекала его от сути.

Нужно было срочно возвращать его к тому разговору, ради которого мы и пришли сюда.

— Гедеонова хотят убить?

— Да. А ты думала, мир только хорошими людьми наполнен?

— Знаю я, чем он наполнен. Но я не знаю людей, на которых поквартально нападают!

— Чаще, — уточнил Никита.

— Ты такими подробностями меня не утешаешь!

— Да мне и не нужно тебя утешать, говорю же, это тебя не коснется. У нас все под контролем! Не веришь мне — спроси Васильевну: никогда еще никто из наших не пострадал, и до дома эти хорьки не добрались. И не доберутся!

Получается, Анастасия Васильевна была в курсе происходящего. Но об этом я как раз догадывалась: как ей о таком не знать? То, что она, бывшая учительница, добрейшей души человек, равнодушно относилась к покушениям, лишь усиливало мое изумление.

— Кто на него нападает?

— Разные люди, все зависит от причины, — пожал плечами Никита.

— А какие бывают причины?

Я чувствовала себя прокурором, проводящим допрос, но с Никитой иначе не получалось. Он действительно отмерял слова очень скупо и осторожно, их чуть ли не клещами вытягивать приходилось. Дело было даже не в том, что мы говорили о возможных тайнах Гедеонова. Это, скорее, было особенностью начальника охраны: любые разговоры он считал напрасной тратой времени и старался свести их к минимуму.

Но он отвечал мне, и уже это было хорошо.

— Самая главная причина — бизнес. Хозяин связан с такими суммами, которые мы с тобой и представить не можем! У него у самого куча денег, он из них такой вот дом, как это поместье, построить может, если захочет. А у его клиентов денег еще больше! Дофигищи — вот сколько. Понятно, что их конкуренты хотят убрать хозяина, он им как кость поперек горла. Эти, которые приходили ночью, как раз по бизнесу…

— «Эти»? — перебила я. Получилось не слишком вежливо, но я не смогла справиться с собой. — Их что, еще и несколько было?

— Ага. Семь на этот раз.

— Семь?!

— Бывало и больше. Те, которые по бизнесу, самые паскудные: у них хорошая подготовка, хорошее оружие. Но у нас все лучше!

Никита гордился собой и совершенно не боялся. Я просто не могла этого понять! Да, у поместья отличная охрана, готовая защищать своего хозяина любой ценой. Но где гарантия, что при нападении профессиональных наемников никто не пострадает? Может, не Гедеонов, но кто-то другой! А Никита вел себя так, будто эта гарантия у него была.

Я пока не готова была принять это, но решила обдумать все странности позже, а пока продолжила разговор:

— Хорошо, с бизнесом мы разобрались. Кто еще сюда приходит?

— Да идиоты всякие! Родственники его клиентов. Фанатики. Особенно тяжко весной и осенью, когда обострение начинается! Но ты не переживай, ты в безопасности, да и все мы.

— Как? — не выдержала я. — Как ты можешь считать, что ты в безопасности, и я, и все мы тут?

— Потому что я управляю охраной, я отвечаю за безопасность.

— Но даже ты не сможешь никого защитить от шальной пули!

— Я — нет, хозяин — да. Все всегда будет так, как он говорит.

На какой-то момент мне показалось, что он тоже сумасшедший, один из тех фанатиков, о которых он только что рассказывал. Но нет, теплые глаза Никиты, обращенные на меня, были спокойными и ясными.

— Я не понимаю тебя, — признала я.

— Потому что ты еще мало знаешь хозяина.

— По-моему, совсем не знаю! О нем мало говорят…

— Правила такие, — указал Никита. — С новичками о нем вообще не говорят, это запрещено. Но ты ведь не новичок! Ты останешься, я на это деньги поставить готов.

— Я не останусь, если не пойму, что здесь происходит. Никита, я не могу жить в месте, куда приходят пострелять по людям!

— Не малюй все это так, — поморщился он. — Все сводится к тому, что хозяин особенный: и нападения, и наше спасение.

— Все это потому, что он слепой? — растерялась я.

— Вот уж нет! С чего ты взяла?

— Ты сам заговорил про особенность…

— Не про эту! Хозяин видит — но не так, как мы с тобой, не так, как люди, вот в чем штука.

Я слушала его — и не могла поверить, не хотела верить в такое, а совсем не верить не получалось.

По версии начальника охраны, Владимир Гедеонов был ясновидящим. Правда, сам Никита облек эту новость в менее изящную форму: «он всегда смотрит не в сегодня, а в завтра, потому и слепой». Как у Гедеонова появились такие способности — никто не знал, когда он набирал нынешний штат прислуги, он уже был богат и знаменит в определенных кругах. Но он был способен увидеть и что будет через час, и что случится через десять лет.

С одной стороны, разумная и рациональная часть меня отказывалась в это верить. Я никогда не была склонна к мистике, а в чудеса верила разве что в детстве. Ясновидящих просто не существует! Если бы Гедеонов действительно обладал таким даром, он был бы известен на весь мир, а не ютился бы в этой глуши, разве нет?

С другой стороны, когда я допускала, что Никита, возможно, говорит правду, многое становилось на свои места. Вот зачем к нему ездили все те именитые и влиятельные клиенты! Слепота Гедеонова усложняла ему доступ к интернету и многим другим ресурсам, ему сложно было бы стать простым консультантом, ведь тогда ему потребовалась бы чья-то помощь, чтобы читать самые актуальные новости, а он всегда работал один. Обладание неким мистическим талантом это объясняло. Но был подвох: это просто невозможно!

Никита верил в способности Гедеонова, это чувствовалось. Он воспринимал хозяина поместья как некое особое существо, лишь внешне похожее на человека, но при этом стоящее над людьми. Я эту веру разделить не могла — да и не хотела. Еще чего не хватало — творить себе кумира из самовлюбленного, эгоцентричного дядьки!

— Хозяин всегда знает, когда будет покушение, кто придет, — завершил свой рассказ Никита. — Он предупреждает нас об этом, говорит, где стать, какое оружие будет, чего ожидать. Обычно мы стараемся просто перехватывать этих крыс и сдавать их полиции. Иногда они, безмозглые, начинают сопротивляться, вот как этой ночью. Тогда приходится пострелять, а что делать? Но мы никогда никого не убивали, не было такого! Понимаешь теперь, почему тебе не о чем беспокоиться? Хозяина невозможно застать врасплох, он знает все еще до того, как это случится, и ко всему готов.

Вообще-то, мне было о чем беспокоиться: такая вера в величие Гедеонова настораживала. Но сказать об этом Никите я не могла, он бы меня просто не понял.

Вместо этого я поинтересовалась:

— Значит, все, кто приходит в дом, — ваша забота?

— Ага. Всякие наемники, сектанты, журналюги — мы их всех вышвыриваем. А ты живи тут спокойно, как остальные! Я тебе клянусь, что с тобой ничего не случится. Хозяин этого не допустит, а я — тем более. Ави, это хорошее место, тут ничего не происходит!

Заявление было, мягко говоря, спорным. Мне, только-только поверившей, что я нашла пусть и временный, но все же дом, предстояло снова пересмотреть это решение.

Меня не смущали паранормальные способности Гедеонова — в них я попросту не верила. Для себя я решила, что он — просто очень ловкий шулер, обманщик, но очаровательный обманщик — этакий Остап Бендер и Джей Гэтсби в одном флаконе. Или, может, еще какой-нибудь крупный мошенник, тут кто угодно подойдет. Он придумал себе некий мистический дар и теперь удачно разыгрывал эту карту. Да настолько удачно, что ему поверила целая толпа богатых и неглупых людей!

Нет, если меня что и настораживало, так это обожание, с которым к нему относился персонал. Я готова была работать в команде, а не входить в религиозную общину, пускающую слюни на мнимого оракула!

Поэтому следующие несколько дней я присматривалась и прислушивалась еще внимательней, чем в свои первые недели в поместье. Я пыталась понять, что здесь происходит на самом деле.

Но не происходило ничего особенного. Гедеонова любили — однако перед ним не преклонялись и уж точно не молились. Например, та же Анастасия Васильевна, смотревшая на него с обожанием, была при этом набожной христианкой и каждое воскресенье дисциплинированно отправлялась в церковь. Мартынов в свои редкие визиты и вовсе держался с ним на равных! Да и Никита, восхищавшийся им, общался с Гедеоновым вполне свободно, как со старым другом, а не снизошедшим до людей богом.

Так что я постепенно расслабилась. В поместье не происходило ничего страшного. Какую бы аферу ни проворачивал тут Гедеонов, она никому не приносила вреда и исправно работала уже не первый год. Страдали разве что те, кто пытался его убить — но они-то сами нарывались, вот честно! И с ними действительно справлялась охрана. Мы, простые обитатели поместья, были защищены не хуже, чем Гедеонов.

Я сделала то, что сначала казалось мне невозможным: я закрыла глаза и на эти ночные набеги, и на сомнительную репутацию Гедеонова. Я слишком ценила свою новую жизнь, чтобы отказаться от нее так просто.

* * *

Флорист приходила раз в неделю, и я любила эти дни, когда она неспешно составляла букеты, а я сопровождала ее во всех комнатах. До ее первого визита я, если честно, лелеяла честолюбивую надежду, что она окажется унылой теткой, делающей шаблонные букеты, и я смогу превзойти ее во всем.

Но нет, она была мастером — и куда лучшим, чем я, пару лет повозившаяся с цветами в обычном магазинчике. Каждый ее букет был произведением искусства, удивительным и неповторимым. Я быстро смирилась с этим, потому что смириться оказалось несложно, слишком уж красивыми были результаты ее трудов, а к красоте у меня слабость, которой я не стыжусь. Если я вижу перед собой что-то красивое, я могу долго это разглядывать, забывая обо всем на свете. Поэтому вместо того, чтобы завидовать ей, я училась у нее, я запоминала, как она сочетает цветы, травы и ветки, надеясь однажды повторять это так же искусно.

— Главный враг искусства — это зашоренность, ограниченность мышления, — рассуждала она, перебирая нежные стебли. — Многие до сих пор думают, что в букете цветов должны быть только цветы. Но разве это не банально? В букете может быть что угодно, лишь бы это смотрелось гармонично.

Она, немолодая уже женщина, все делала медленно, обстоятельно. Обычно ее визиты занимали весь день, и я ходила за ней хвостиком, забывая о других своих обязанностях. На мою удачу, работа в доме уже была налажена так идеально, что это не приносило мне неприятностей.

Сопровождая флориста, я впервые попала в кабинет Гедеонова. В свою спальню он никого не пускал, кроме одной молчаливой горничной, а вот в его кабинете свежие цветы всегда были.

Ничего демонического или потустороннего в этом кабинете не оказалось. Это был очень просторный зал — побольше гостиных в известных мне квартирах. Одну его половину занимал массивный письменный стол, окруженный креслами, другую — камин, у которого расположились диваны и журнальный столик. Окна кабинета, как и окна моей комнаты, выходили на вечно цветущий сад.

Сначала флорист держалась со мной холодно, видимо, проверяя, задержусь я в поместье или нет. Но уже на пятой встрече она начала оттаивать и говорить не только о цветах.

— Владимир Викторович — один из моих любимых клиентов, — признала она, обходя бескрайние теплицы в поисках нужных цветов.

— Почему?

— Потому что только он дает мне свободу действия. Здесь не ограничен бюджет, и я могу делать то, что мне хочется. Знали бы вы, как мучительно после этого составлять букеты с блестками и искусственными бабочками для других клиентов!

Это я могла представить. Когда знаешь, что такое красота, возвращаться к безвкусице как-то тоскливо.

— А вы давно здесь работаете? — полюбопытствовала я.

— Около пяти лет. Владимир Викторович придает цветам очень большое значение: лучшего сада я ни у кого не видела, а в его доме постоянно должны быть живые цветы.

Она не сказала ничего нового, все это я знала и так, но что-то в ее словах задело меня. Так иногда бывает: незначительная мелочь заставляет по-другому взглянуть на то, что раньше казалось тебе обычным.

Гедеонов искренне любил свой сад, он проводил там большую часть свободного времени. И он любил цветы — не зря же он платил флористу гонорар, сравнимый с бюджетом маленькой страны! Но мог ли он наслаждаться их красотой так, как мы? Мог ли оценить эту удивительную игру оттенков, контраст текстур, сочетание форм? Вряд ли. Тогда зачем ему все эти букеты?

Флорист уже закончила работу, а я остановилась рядом с букетом и закрыла глаза. Темнота перед моими глазами не была кромешной, даже через сомкнутые веки прорывался свет дня. И все-таки для меня в тот момент не было разницы, стол передо мной или произведение искусства.

Цветов во тьме не было, но был их запах. Чем дольше я стояла с закрытыми глазами, тем четче он становился. Он заполнял эту комнату, он становился ее частью и делал ее особенной, не похожей на остальные, где стояли другие цветы.

Так может и я, и флорист, работавшая на Гедеонова уже пять лет, поняли его неправильно? Он и не объяснил — то ли не хотел, то ли сам не до конца понимал, что именно ему нужно. Я все больше укреплялась во мнении, что эти цветы он заказывал не для гостей, как думали все вокруг, а для себя. Их аромат был его стихией, запах разных цветов точно так же разграничивал для него комнаты, как для меня — интерьер этих комнат.

Но если так, то флориста несло совсем не в ту сторону. Она была художником, а не парфюмером. Собранные ею букеты были великолепны, уникальны, неподражаемы, но пахли они чаще всего одинаково сладко. А она, в истинно медвежьей услуге, еще и опрыскивала их ароматизатором, чтобы «придать им свежести». В итоге рядом с букетами порой витал запах типичного цветочного магазина.

Я не стала говорить ей о своем открытии, потому что и сама еще не была ни в чем уверена, я боялась ее задеть. Но теперь эта мысль не оставляла меня, и я решила кое-что попробовать, на свой страх и риск.

Проводив флориста, я не приступила к осмотру дома, как обычно, а вернулась в теплицы. Я волновалась, потому что не была уверена, что поступаю правильно, однако отказаться от этой идеи уже не могла.

Впервые в жизни я составляла букет исключительно по запаху и не знала, с чего начать. Тогда я подумала о Гедеонове: что ему нужно? Пожалуй, успокоиться: он сегодня носится весь день, то с одними клиентами, то с другими, то с третьими, мы еле успели поставить в его кабинет цветы, и нас тут же выгнали! Пускай хоть немного расслабится.

К этому моменту я свыклась с Гедеоновым. Я не одобряла тот обман, в котором он жил, называясь ясновидящим, но больше не осуждала его. Я видела, что он, по сути, неплохой человек. Под его ворчанием, а порой и неприкрытым хамством таилась порядочность, которая или достается от природы, или нет. Он давал своим сотрудникам возможность хорошо зарабатывать и требовал за это только честную работу, его строгие правила вели к нормальной обстановке в доме, он никого не подставлял и не унижал. Так что у меня хватало причин для симпатии к нему и желания его порадовать.

Я подошла к кустам лаванды и срезала несколько десятков тонких веточек; начало было положено. Едва почувствовав этот запах, я точно поняла: это именно то, что нужно. Аромат был холодным и свежим, как прохлада тени в жаркий день, чуть пряным, простым и честным. Он обволакивал и расслаблял, он дарил ощущение покоя прованских полей и тихих холмов. Может, этого и достаточно?.. Нет, слишком просто для Гедеонова, он не оценит!

Я уложила лаванду на стол и добавила к ней пару веточек мяты, только что срезанных с грядки. Я даже чуть размяла пальцами их листья, чтобы усилить аромат. И если прохлада лаванды была прохладой тени, то мята дарила иную свежесть: это был легкий искристый ручеек в той самой тени. Два аромата идеально сливались, я не хотела ничего менять.

Но не хотела и останавливаться на этом, мне казалось, что теперь рядом с букетом слишком холодно. Нужно было чем-то уравновесить это, не сбивая гармонию, вот только чем?

Решение пришло внезапно, само собой, и я выбежала в сад, чтобы срезать большую пушистую ветку можжевельника. Вот оно, то тепло, та легкая смесь сладости и горечи, которую я искала! Ветка послужила основой букета, вокруг которой я сложила лаванду и мяту, а потом перевязала атласной лентой.

Этот букет не мог соперничать с творениями флориста. В нем была простота, уступающая тем цветочным скульптурам, пожалуй, даже убогая рядом с ними. Но я уже была влюблена в этот букет, я вдыхала этот запах, и он был таким насыщенным, что от него приятно кружилась голова — как от не слишком крепкого вина.

Я не стала заменять своим творением работы флориста, это было бы нечестно и даже подло. Вместо этого я отдала вазу с цветами горничной, которая убирала спальню Гедеонова.

— Но туда не ставят цветы! — напомнила она. — Хозяин мне таких распоряжений не давал!

Я уже свыклась с тем, что хозяином его тут называли все, кроме меня. Исправить их мне вряд ли когда-либо удастся — но от меня он точно такого не дождется!

— Все в порядке, отнесите.

— Но…

— Под мою ответственность, — строго заявила я. За недели, проведенные в поместье, я научилась быть строгой.

Она не стала спорить, все сложилось, и обратного пути не было.

Теперь, когда вдохновение и энтузиазм школьной отличницы отступили, я была уже не так уверена в том, что сделала. Я застеснялась этого порыва! Кто меня просил об этих поделках? Это же глупо! Я даже немного испугалась: что если Гедеонов воспримет это как нарушение правил, и я потеряю отличную работу?

Я успокаивала себя тем, что это сущая мелочь. Гедеонов, должно быть, решит, что произошла досадная ошибка, выкинет эту вонючку, а горничной прикажет ничего больше не таскать в его спальню. Вот и все, нет беды, это пройдет мимо меня. Однако успокоение было слабеньким, и весь вечер я провела на нервах.

После ужина я повеселела, решив, что раз мне не досталось до сих пор, то уже и не достанется. Букет стоит в спальне несколько часов, Гедеонов там бывал, скандал не разразился, все, точка!

Оказалось, что не точка, а запятая. Около одиннадцати вечера мне было велено явиться в его спальню. Меня смущали и время, и место этого разговора.

Но беспокоилась я зря: Гедеонов встречал меня в том же безупречном деловом костюме, в котором проводил переговоры, и стоял он не у кровати, а у окна. Его спальня была очень скромной: кровать, пусть и большая, тумбочка рядом с ней, и книжная полка на всю стену. На обложках тех книг, которые я могла разглядеть от входа, тиснение было выполнено шрифтом Брайля, и это было самое впечатляющее собрание таких книг на моей памяти — их тут были сотни, если не тысячи!

Чего комнате не хватало, так это света. Здесь была всего одна лампа в стеклянном абажуре — думаю, не для самого Гедеонова, а для его гостей. Точнее, гостий.

Сделанный мной букет стоял на тумбочке у постели. Его аромат уже заполнил все вокруг, как доказательство моей вины.

На этот раз Гедеонов стоял лицом ко мне, но игра теней надежно прятала его глаза, и за это я была благодарна.

— Как вам тут нравится, Августа Стефановна? — поинтересовался он. От этого голоса в майскую ночь рвалась январская метель.

— Здесь очень хорошо, спасибо.

Я вся сжалась перед ним, как ребенок перед строгим отцом. Гедеонов не видел этого, но наверняка слышал в моем голосе — тут кто угодно бы услышал!

— Я вижу, вы освоились. Есть такое? Мне сказали, вы уже справляетесь без посторонней помощи.

— Да, я стремлюсь к этому, — подтвердила я.

— Я вам верю. Ведь если бы вы не освоились, у вас не дошло бы дело до непрошеного творчества.

Ну вот, приплыли.

— Извините.

— За что вы извиняетесь? — равнодушно осведомился Гедеонов.

— За то, что сделала то, о чем меня не просили.

— Это инициатива, и она в моем доме не наказывается. Лучше скажите мне, кто подсказал вам эту идею.

— Никто.

— Вы все придумали и сделали сами?

— Да. Это было несложно: букет очень простой, а я раньше занималась флористикой.

— Он совсем не простой, не кокетничайте, — усмехнулся Гедеонов. — Он гораздо сложнее всего, что появлялось за эти годы в моем доме. Почему именно сегодня, Августа Стефановна?

— Я не знаю… Просто так получилось, мне захотелось…

Понимаю, когда кто-то мямлит, это звучит неубедительно. Но иначе у меня не получалось, Гедеонов словно давил на меня. Это его непроницаемое лицо, мертвый взгляд… ну почему нельзя надеть очки?

Я быстро замолчала, понимая, что мои объяснения ему и так известны безо всякого ясновидения. Я ждала его решения.

Он не улыбнулся мне, и его голос звучал все так же отрешенно.

— Это была удачная инициатива. Вы продолжите приглашать флориста, но теперь вы каждую неделю будете делать вместе с ней один букет и отправлять его в мою спальню с горничной. Вам входить сюда запрещено. Букет должен быть составлен по тому же принципу, что и этот, но не быть таким же. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

— Да, я понимаю…

— Вот и славно. Можете быть свободны, уже поздно.

Я вышла оттуда, пытаясь понять, что это вообще было. Меня будто облили шампанским — дорогущим, французским… Но какой от этого толк, если его вылили мне на голову?

Меня не уволили — и вроде как даже похвалили. Никто ведь не станет заказывать повторения того, что ему не нравится, так? Получается, я хоть в чем-то поняла Гедеонова, угадала желания, о которых он и сам толком не знал!

Но в то же время, я чувствовала себя оплеванной. Я не получила ни одной настоящей похвалы, ни одного человеческого «спасибо». Он не попросил меня об одолжении, он просто отдал мне приказ, как рабыне! А самое обидное заключалось в том, что я не могла ни отказать ему, ни просить о доплате за эту услугу — не то чтобы мне денег не хватало, тут, скорее, дело принципа. В моем контракте черным по белому было написано: выполнять любые указания нанимателя, связанные с состоянием дома. А букет в спальню — это связано с домом, как ни крути.

В моей душе кипел странный коктейль из гордости и унижения, кто б подумал, что такое возможно! Но после сегодняшнего разговора мне больше не хотелось радовать этого типа.

Глава четвертая

В отношении романтики Никита был прост, как солдатский сапог.

— Не хочу я ходить вокруг да около! — заявил он. — Видно же, что мы друг другу нравимся, так чего сопли жевать? Пошли на свидание!

Понятно, что он говорил несерьезно, это был классический пример его чувства юмора. Но приглашение определенно запомнилось. Кому-то другому я отказала бы, но тут согласилась. Во-первых, от скуки, во-вторых, Никита все больше нравился мне, особенно когда молчал.

Серьезно, когда он держал рот закрытым, он был просто воплощением девичьих грез. Я ведь говорила, что ценю эстетику — и это касается не только цветов. Я слишком долго общалась с тощими, частенько обзаведшимися пивным брюшком студентиками, а потом — со стариками вроде Полковника. Так что теперь на Никите у меня просто глаза отдыхали! Что любопытно, заглядываться точно так же на Гедеонова я не могла: при всей его привлекательности, меня слишком пугала возможность столкнуться взглядом с его мертвыми глазами.

Впрочем, если на словах Никита был типичным «пацанчиком с микрорайона», то его поступки были куда приятней. Когда я согласилась на свидание, он не стал предлагать мне пиво и орешки. Мы с ним не могли покинуть территорию поместья, обоих держали контракты, однако это оказалось не обязательным. Он устроил для нас свой собственный ресторан прямо в розарии.

В беседке, где состоялся мой первый разговор с Гедеоновым, для нас накрыли стол и зажгли свечи. Я уже знала, что Никита в приятельских отношениях с шеф-поваром, и устроить все это было нетрудно, но я все равно бесконечно ценила его старания.

Свет свечей был ярче подсветки, он словно ограничивал мир вокруг нас, но ограничивал приятно. Кованое кружево беседки, розы в темноте, мужчина, сидящий напротив меня, — все это было настолько гармонично, что я чувствовала себя непривычно счастливой. Вот именно такой жизнью я и хотела жить: наслаждаться моментом, не загадывая далеко вперед. Судьба успела научить меня тому, что любые планы слишком легко разрушить. Но уж настоящее-то она у меня не отнимет!

У нас хватало общих тем для разговоров. Мы с Никитой жили в одной реальности, знали одних людей, нас окружало одно и то же. Ну а то, что мы большую часть дня работали, не давало нам устать друг от друга. Теперь мы могли расслабиться здесь и со смехом обсуждать, как горничные пытаются затеять войну с кухарками.

— Ты не представляешь, как я рад, что ты осталась, — сказал Никита. — До тебя этим занималась совершенно унылая тетка, и я боялся, что на ее место найдут такую же.

— Почему она ушла? Это же не работа, а мечта!

— Для тебя, но не для нее. Она, по-моему, опасалась хозяина и оставалась тут только ради денег. Потом она накопила столько, сколько было ей нужно, и на второй космической скорости улетела в закат.

— Она его опасалась, — задумчиво повторила я. Вспомнив Гедеонова, я вдруг представила, что он снова стоит в беседке, на том самом месте, где и первый раз, и невольно вздрогнула. Никита этого, к счастью, не заметил. — А ты его не боишься?

— Нисколько, и тебе не советую, потому что его нет смысла бояться, — ответил Никита, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я доверяю ему больше, чем самому себе.

— Ого, даже так?

— Ну!

— А почему? — полюбопытствовала я.

— Потому что хозяин спас мне жизнь. Он не дал мне скатиться на дно! Если бы не он, я бы уже сгнил в какой-нибудь канаве. Да и он не был обязан помогать мне, мог просто пройти мимо. Я наделал немало ошибок и сам испоганил свою жизнь, я не имел права даже просить о помощи! А хозяин все понял сам и вытащил меня из этого дерьма до того, как я успел задохнуться!

Похоже, на этот раз Никита был задет за живое: это была одна из самых долгих речей, которые мне доводилось от него слышать.

— Что с тобой случилось? — осторожно спросила я.

Я не была уверена, что он ответит, и готова была принять его молчание. В конце концов, тут явно личное, а у нас только первое свидание!

Но Никита не стал таиться.

— На наркоту я подсел, вот что со мной случилось. Я тогда работал персональным тренером, ездил ко всяким богатым типам в их дома — это оплачивалось лучше, чем работа в любом клубе. С кем-то подружился, меня стали приглашать на вечеринки, а там бывало всякое. Сперва попробовал по мелочи, ни о чем. А потом… я, если честно, и сам не заметил, когда все стало серьезным. И я точно упустил момент, когда это стало проблемой. Все разваливалось само собой, я все реже бывал адекватным, бежал от самого себя, потому что окончательно запутался. У меня появились долги, здоровье стало ни к черту — классика, мать ее! Прям как в одной из тех грустных историй про нариков, которые по телеку показывают.

— Тогда ты и познакомился с Гедеоновым?

— Я уже знал его. Он был одним из моих клиентов — и, скажу честно, я охреневал от него! Я все никак не мог поверить, что слепой чувак такое может. У него получалось больше, чем у других моих клиентов! Но мы с ним почти не разговаривали, я не знал, что ему сказать. Потом мы некоторое время не пересекались — он куда-то уехал по работе, ты еще увидишь, у него это частенько бывает. А когда он вернулся, я уже был гнилым. Меня многие уволили, я думал, уволит и он. Но он вместо этого рассказал мне, какое будущее меня ждет. Тогда я и узнал о его способностях.

— И ты поверил ему? — поразилась я. — Так просто? Он сказал, что видит будущее, и ты такой: окей, у всех свои таланты.

Никита не смутился.

— Да, я поверил ему, потому что ему нельзя было не верить. Хозяин умеет говорить о будущем! Его слушаешь и душой понимаешь: да, все так и будет. Вернее, может быть, если ничего не изменить… Короче, напугал он меня знатно! Но он же и помог мне. Он оплатил мои долги и отправил меня в клинику. Условие у него было только одно: я должен завязать с наркотой навсегда. Если у меня выйдет — я получу от него работу. Если нет — все, он, считай, умывает руки. Мы оба знали, что, если я не спасусь, я просто сдохну, это станет лишь вопросом времени. Но это ж я! Нет, старухе-смерти придется подождать, я с вами надолго!

Он смеялся, причем смеялся свободно. А мне не хотелось и гадать, какие испытания остались между тем отчаянием и этим смехом.

Может, Гедеонов и не был добрым волшебником, но если его умение манипулировать людьми спасло Никите жизнь, я была безумно благодарна.

— Ну а ты что же? — поинтересовался Никита. Похоже, воспоминания о не слишком счастливом прошлом утомили его.

— А что я?

— Дошли тут до меня слухи, что ты чуть ли не бродяжничала, прежде чем попала сюда.

— Вот еще! — вспылила я. — Ничего я не бродяжничала!

— То есть, это неправда?

— Не совсем правда…

— Это еще как? — удивился Никита.

— Я потеряла квартиру и была прописана в развалюхе за пределами Москвы. Тот дом по документам существовал, но по факту, это были деревянные руины, в которые даже войти страшно.

— Ого! Это как же тебя угораздило?

Мне совсем не хотелось говорить о том, как меня угораздило. Это была история, которую я всеми силами пыталась похоронить в самом дальнем углу своей памяти. Я все надеялась, что время вылечит меня, хотя бы частично. Но прошли недели, потом — месяцы, а легче не становилось.

Вместе с этими воспоминаниями я носила в себе ноющую боль. Когда я отворачивалась от прошлого, боль становилась чуть слабее. Но когда я снова возвращалась к тем дням… О, лучше и не представлять!

Так что это была не самая подходящая тема для романтического свидания. Однако после того, как Никита рассказал о своем прошлом, я просто не могла отмалчиваться.

— У меня была своя квартира — маленькая однушка, по наследству досталась. Но так сложились обстоятельства, что меня вынудили ее продать, прописали задним числом черт знает куда. Решение пришлось принимать очень быстро, я и опомниться не успела, как все произошло — и я фактически осталась на улице…

— Можешь не продолжать, — прервал меня Никита.

В первые секунды я была приятно поражена его решительностью. Я-то была уверена, что Никите в жизни не хватит душевной чувствительности, чтобы понять, как мне тяжело говорить о случившемся! Но он все понял, пожалел меня, остановил…

Оказалось, нет.

— Значит, ты одна из тех мега-лохов, у которых пять минут славы — это сюжет о них в криминальных новостях? — фыркнул он.

— Что?..

— Я, когда про такое слышал, думал: как, как это вообще возможно? Я понимаю, когда каких-нибудь бухариков упаивают до потери сознания, и они на все готовы. Но ты-то в это как вляпалась?

— Там все было очень непросто…

— Да ладно тебе, всегда ведь все зависит только от тебя! Тебя что, силой вынудили поставить подпись? Руку держали?

— Меня обманули.

— Значит, лохушка, что уж теперь! Но ты за это без квартиры, так что нет смысла уже говорить.

— Ты прав.

Смысла действительно не было. Болезненная правда, сидевшая во мне осколком, оказалась загнанной еще глубже. Мне стоило немалых усилий раскрыться, хотя бы начать говорить об этом, а что я получила в ответ? Напоминание о том, что меня развели? Спасибо, Шерлок, а то я не догадывалась!

Никита, похоже, был из тех людей, которые считают, что жертва сама виновата во всех неприятностях. Не важно, что случилось, всегда был шанс предотвратить это. Не сделала? Не предотвратила? Ну, огребай теперь по полной!

Может, после такого мне и следовало встать из-за стола и уйти, но я сдержалась. Потому что я и сама подозревала: он прав. По крайней мере, в чем-то прав. Меня действительно никто не хватал за руку и не заставлял вывести подпись на пустом листе бумаги, я все сделала сама. Я позволила себя обмануть!

Но я не собиралась снова и снова нырять в чувство вины, купаться в нем, как в болоте — потому что в болоте особо не искупаешься, дно раньше увидишь!

Так или иначе, изрядно покосившаяся дорожка моей жизни привела меня сюда, в поместье, даже в эту беседку к этому человеку! Так что я жила настоящим. Оно было куда лучше, чем мое прошлое.

* * *

Я настолько привыкла к работе, что у меня появился удобный график. Я обходила дом утром и вечером, проверяя, все ли в порядке — и все обычно было в порядке. В то утро, заглядывая в гостиную, я тоже не ожидала увидеть ничего нового, но вместо этого почти сразу встретилась взглядом с незнакомкой.

Она сидела на одном из диванов, читала книгу и потягивала вино из запотевшего бокала. Она не выглядела ни потерянной, ни ожидающей кого-то. Нет, скорее, она смотрелась хозяйкой положения, всего лишь отдыхающей в собственном доме.

Меня это, понятное дело, смутило, а еще смутила ее красота. Незнакомка была настоящей девушкой с обложки, классически красивой моделью, одной из тех, кому платят миллионы долларов, чтобы они один раз прошлись по подиуму в трусах и лифчике. Изящная фигура, нежные черты лица, каскад роскошных золотых волос — в ней все было безупречным. Я, вообще-то, высокого мнения о себе, но рядом с ней я вдруг почувствовала себя тощим полулысым карликом.

Увидев меня, незнакомка оторвалась от книги и сдержанно мне улыбнулась.

— Здравствуйте. Не думаю, что мы знакомы.

Голос у нее был приглушенный, воркующий, словно она успела взять мастер-класс у самой Мэрилин Монро — что было бы неплохим достижением, если учитывать, что красавице было не больше двадцати пяти. Вряд ли она пыталась меня впечатлить — зачем ей? Скорее всего, она так говорила постоянно.

Я бы решила, что это одна из клиенток, к Гедеонову частенько приезжали те, кого я раньше не видела. Однако их провожали в небольшую комнату ожидания рядом с его кабинетом, она же устроилась в гостиной. И ей принесли вино — получается, на кухне ее знали!

— Я тут недавно работаю, — кивнула я. — Меня зовут Августа, я слежу за домом, вроде как секретарь по этим вопросам.

— Значит, вы пришли на замену Екатерине Павловне?

— Скорее всего, да, хотя я не знала, что мою предшественницу звали Екатерина Павловна.

— Это и не важно, — рассмеялась она. Ее смех звенел серебристым колокольчиком. — Поверьте мне на слово, это была не слишком приятная особа. Я рада, что теперь тут будете всем заправлять вы.

— Почему? — изумилась я. — Вы ведь меня совсем не знаете!

— Я из тех наивных людей, которые верят первому впечатлению. А мое первое впечатление о вас очень хорошее. Да и имя у вас редкое, мне нравится, я обожаю редкие имена.

— Не хочу показаться грубой, но вы не представились…

— Ах да, что это я? — спохватилась любительница редких имен. — Инесса Линда, проститутка Владимира Викторовича.

Я считала, что готова ко всему? Я жестоко ошибалась.

Я застыла в немом изумлении, не сводя глаз с идеальной женщины. Я упорно пыталась понять, есть ли у ее слов хоть какой-нибудь иной смысл кроме того, что я услышала. Ведь не может это быть правдой! Ни одна проститутка не назовет себя проституткой, не зря же для этого придумали столько красивых эвфемизмов вроде «жрица любви» и «леди ночи».

Но если это шутка, то какая-то очень уж грубая, в стиле Никиты! Вот он бы сейчас, наверно, заржал, а я не могла.

Видя мое замешательство, Инесса снова серебристо рассмеялась.

— Августа, не обижайтесь, но вы очаровательны! Вы не присядете тут со мной? У Владимира Викторовича неожиданный клиент, мне придется подождать, а с вами, похоже, можно поболтать.

— Ну, не то чтобы поболтать… Но от объяснения я бы не отказалась!

— Сделаем, — кивнула Инесса. — Если вы будете тут работать, мы с вами встретимся, и не раз. Хотя вы и без меня поймете, насколько это необычный дом.

Оказалось, что Инесса не шутила. Она действительно была проституткой в самом прямом смысле слова — но этим она и рушила все представления о проститутках, которые у меня были раньше.

Мне всегда казалось, что это обязательно потасканные девицы с вульгарным макияжем и пустыми глазами. Они могли сколько угодно называть свою профессию древнейшей, это не добавляло ей ни достоинства, ни романтики. Путь по карьерной лестнице, если таковая вообще имела место, они пробивали, пардон, сиськами.

Может, такие проститутки и существовали, но Инесса Линда оказалась из иного эшелона. Она была не просто красивой и ухоженной, моя собеседница оказалась еще и поразительно умной. Инесса получила высшее образование, у нее была степень магистра, она обожала читать — вот только все это не принесло ей той жизни, о которой она мечтала. Она быстро поняла, что добиваться достатка будет долго и трудно, постоянно срывая с себя ярлык содержанки, который на нее навешивали бы завидующие женщины.

Ей такая перспектива не понравилась, и она решила сократить путь к успеху. Инесса всегда осознавала, что красива. Но для работы актрисы ей не хватало таланта, для работы модели — трудолюбия, для работы певицы — голоса. Да и желания.

— Я гедонистка, — невозмутимо признала она. — Мне совершенно не хотелось славы и обязанностей, не хотелось, чтобы на меня пялились миллионы. Мне хотелось только денег, которые позволили бы мне жить так, как мне нравится.

Тогда она и стала проституткой — Инесса была достаточно умна, чтобы называть вещи своими именами. Она не пыталась найти возвышенное или трагическое оправдание тому, что делает, она вообще не считала нужным оправдываться. Она была в полном согласии со своей совестью.

Такая красавица не стала у обочины — в этом просто не было нужды. Нет, Инесса относилась к элитным проституткам, она обычно обслуживала только одного клиента. Этим она чем-то напоминала типичную содержанку, однако разница все-таки была. Инесса не пыталась изобразить высокое чувство, она не делала вид, что «Зай, мне нужна только твоя любовь, ну и еще, если хочешь, вон та новая машина, но это, конечно, не главное!» Нет, у нее был свой ценник, который она называла. Понятная цифра, тариф в месяц. Платишь — и она принадлежит только тебе, является по первому зову, ни с кем не встречается, даже если ты с ней не спишь. Не платишь — извини, котик, пора уходить в новые земли.

Инесса, в силу красоты и умения, меняла клиентов редко и расставалась с ними только дружески. Многие из них баловали ее подарками даже после того, как секс прекращался.

Я слушала ее откровения и, как говорил Никита, офигевала. Я вообще не представляла, что так бывает! Я не самый закостенелый сноб, и все же мое отношение к проституткам всю жизнь было четким и однозначным.

Но вот передо мной сидела женщина, красивая, элегантная, стильная и гордая, меньше всего похожая на проститутку, и называла себя проституткой. Не парадокс, но близко к нему. Инесса рассуждала о своей жизни так спокойно и обыденно, что мне невольно передавалось ее настроение.

Нет, я не изменила свое отношение к самой теме и не раздумывала о том, чтобы стать прекрасной ночной бабочкой. Просто я не могла осуждать Инессу. Ее рассказ о сексе за деньги был полон странного профессионализма, вам так любой автомеханик о своей профессии расскажет.

Если раньше я решила ничему не удивляться в этом доме, то после разговора с Инессой я торжественно позволила себе удивляться чему угодно. Давай, Ави, не сдерживайся! Тут ты вполне можешь встретить говорящего хамелеона на трехколесном велосипедике, жонглирующего своими дипломами о высшем образовании, и это будет вполне нормально.

— И сколько вы уже встречаетесь с Владимиром Викторовичем? — поинтересовалась я, стараясь выдавить из себя вежливую улыбку. Подозреваю, что результат был больше похож на лицевой спазм.

— Работаю с Владимиром Викторовичем, — со строгостью школьной учительницы поправила меня Инесса. — Это просто бизнес. Он оплачивает мое время уже семь месяцев. Скажу вам по секрету, я надеюсь еще на столько же — только хотелось бы, чтобы он вызывал меня к себе почаще!

— Я думала, у вас гонорар один на месяц, независимо от количества вызовов!

Я уже вообще не понимала, что в этом разговоре учтиво, что — нет, и ляпала первое, что придет на ум.

Инесса не была ни обижена, ни задета.

— Да, все так. Но мне просто нравится бывать с ним. Это первый на моей памяти клиент, с которым мне хорошо, мне не приходится ничего симулировать. Обычно я себе такое позволяю только в перерывах между клиентами, чтобы расслабиться, а тут — и деньги, и секс мечты. Естественно, я бы хотела побольше!

Все, абсурд перешел все допустимые грани. Я сидела рядом с профессиональной проституткой и обсуждала сексуальную жизнь моего нанимателя. Я почувствовала, что краснею; Инесса заметила это и тихо расхохоталась.

— Ничего страшного, не смущайтесь! Вы еще просто очень молодая. Вы, наверно, и в любовь верите? Это очень мило, правда, я бы тоже хотела! Цените иллюзии, пока они у вас еще есть, Августа. Когда они уходят, их место занимает старость.

Мне мучительно не хотелось продолжать этот разговор, но ссориться с Инессой мне хотелось еще меньше — нам наверняка предстояло встретиться не раз, и она была неплохой. Так что теперь я искала способ вежливо отчалить по своим делам, и тут судьба помогла мне, отвлекая нас обеих звуком шагов на лестнице.

Это уходили клиенты — угрюмый мужчина и заплаканная женщина. Они не обратили на нас никакого внимания, поспешив к выходу. Парой минут позже, когда они покинули дом, на лестнице появился и Гедеонов.

Он даже по лестнице умудрялся спускаться этой своей пружинистой, чуть ли не танцующей походкой. Он выглядел вполне довольным жизнью, словно это и не из его кабинета только что вышла печальная пара. Он улыбался, и эта улыбка была настолько очаровательной, какой-то беззаботно мальчишеской, что даже его застывшие глаза не могли ее затмить.

— Инесса, тысяча извинений.

— Пустое, милый, — замурлыкала она.

Гедеонов остановился, наклонил голову в своем привычном движении, которое я уже не раз замечала.

— Ты не одна? — спросил он.

— Я тут познакомилась с твоей новой хранительницей очага.

— Здесь еще я, Владимир Викторович, — сказала я.

— Мы очень приятно побеседовали, — добавила Инесса.

— Что ж, благодарен вам, Августа Стефановна, что развлекли мою гостью, пока я был ужасным хозяином. Теперь нам пора освободить вас от своего присутствия.

Он подошел ближе, и Инесса встала ему навстречу, протянула руку. Он, похоже, ожидал этого, потому что быстро нашел ее руку в воздухе и поцеловал.

Со стороны они выглядели искренне влюбленной парой — причем очень красивой парой! Глядя на них, я бы никогда не заподозрила, что Инесса — проститутка, что все это за деньги.

Наверно, мне не стоило удивляться, и я уж точно не имела права осуждать моего нанимателя. То, что он делал, было гораздо честнее, чем попытка завести восемнадцатилетнюю содержанку. Он — молодой здоровый мужчина, ему нужен секс, но не нужны отношения, вот он все и устроил.

Как ни странно, если бы я узнала такое о ком-то другом, незнакомом мне, я бы, пожалуй, отнеслась к этому абсолютно спокойно. Но мысль о том, что такое творит Гедеонов, коробила меня, наполняла таким отвращением, будто мне нанесли личное оскорбление. Почему? Понятия не имею! Однако когда я наблюдала, как эти двое поднимаются по лестнице, у меня внутри все сжималось от какой-то странной горечи. Ну не шли ему эти встречи с проституткой, совсем не шли!

«Это не твое дело, — напомнила я сама себе. — Ты тут для чего: в поборницу морали играть или работать? Вот иди и работай, засиделась уже!»

Я позвала официантку, велела ей убрать хрустальный бокал со следами алой, как кровь, помады и продолжила осмотр. Но на второй этаж я, вопреки контракту, в этот день так и не поднялась до самой глубокой ночи, когда я убедилась, что Инесса Линда уехала.

* * *

Ночь была спокойной, чистой и свежей. Она раскинулась вокруг меня, и мне казалось, что я купаюсь в ней, плаваю, как в море. Почему нет? Я была в саду одна, после полуночи никого сюда больше не тянуло. Вдоль забора наверняка прохаживались охранники, но они не видели меня, а я не видела их. Я уже усвоила, что они ходят только там, где укажет Гедеонов. Если он не предупреждал их о грядущем нападении, они не дергались. Такая наивность казалась мне непростительной для мошенника, притворяющегося ясновидящим, однако мне не хотелось лезть не в свое дело.

Ночь и этот сад успокаивали меня. Я любила свою новую жизнь и не тяготилась работой, однако иногда мне нужен был отдых, мое личное время, без людей. В такие моменты я задерживалась допоздна, а потом украдкой покидала свою комнату и шла на прогулку. К тому же, ночью многие цветы пахли сильнее, чем днем, и это придавало особый шарм моему одиночеству.

Словом, я не хотела компании и не искала ее, но неожиданно получила. Услышав шаги, я обернулась и увидела на дорожке белую фигуру. От неожиданности я, до этого полностью расслабленная, испуганно ойкнула и лишь секундой позже сообразила, кто передо мной.

Гедеонов вышел на прогулку в белоснежном спортивном костюме, он накинул на голову капюшон байки, это и делало его похожим на призрака среди старых деревьев, подсвеченных золотистыми огоньками.

— Я так ужасен, Августа Стефановна? — усмехнулся он.

Да, он не оставил привычку называть меня по имени-отчеству. Я видела в этом очевидную иронию: даже не зная, сколько мне лет, он по голосу мог догадаться, что я намного младше него, и я была его подчиненной. Кто угодно на его месте уже начал бы говорить хотя бы просто «Августа», но не он, нет. Я не могла понять: он так развлекается или мстит мне за то, что я не называю его хозяином?

— Здравствуйте, Владимир Викторович, — отозвалась я. Мы с ним виделись впервые за этот день, да и не только за этот. — Нет, конечно, я просто не ожидала никого увидеть в такое время.

— Очень зря, это прекрасное время. Но я, кажется, пугаю вас не только в саду.

— С чего вы взяли?

— Вы избегаете меня уже четвертый день.

Шах и мат. Тут мне нечего было возразить, потому что Гедеонов был прав. И все равно это поразило меня — я-то была уверена, что он ничего не замечает! Какое ему дело до меня, когда он постоянно чем-то занят?

А избегала я его без особой причины, скорее, интуитивно. Уж не знаю, почему, но история с Инессой Линдой задела меня, чуть ли не как личное оскорбление. Я не собиралась читать Гедеонову нотации, однако я не обязана была делать вид, что мне такое нравится.

— Просто так совпало…

— Если врете кому-то, делайте это уверенней, — посоветовал Гедеонов. — Прозвучит намного убедительней. Могу ли я связать это с вашим знакомством с Инессой?

— Да не надо это ни с чем связывать!

— Я привык находить причину для любого следствия. Инесса чем-то оскорбила вас? Это было бы странно, потому что она отзывалась о вас очень тепло.

— Она меня не оскорбляла, и она мне тоже понравилась. Очень умная и красивая девушка.

— Тогда почему я слышу в вашем голосе недовольство?

Вот и как он это делает? Хотя, наверно, не следовало ожидать от него меньшего. Он, лишенный зрения, получал большую часть знаний о мире через слух. К тому же, он не был бы таким успешным мошенником, если бы не разбирался во всех тонкостях человеческой души.

Я не знаю, почему он привязался ко мне, но молчать я не собиралась.

— Дело не в Инессе, а в вашем отношении к ней.

— Неужели? И какое же это отношение?

— Потребительское!

— А как еще я могу относиться к проститутке? — удивился Гедеонов. — Не я сделал ее товаром, это ее добровольный выбор. Если вам интересно, Инессу я уважаю больше, чем многих так называемых порядочных женщин, которые приходят ко мне по работе.

— Вы уважаете ее?..

— Безусловно. Инесса честна с собой и с миром, а в наши дни это большая редкость.

— Все равно все это неправильно, — настаивала я.

— А что же лучше? Если мне нужен секс, где мне его взять? Изнасиловать кого-то? Наплести какой-нибудь молоденькой девочке про любовь, а потом бросить ее, когда она мне наскучит?

— Я не знаю, — стушевалась я. Как вообще можно задавать такие вопросы?!

— И так понятно, что вы не знаете. Мои отношения с Инессой, если можно это так назвать, отлично закрывают эту сторону моей жизни. Она подходит ко всему профессионально: она гарантирует мне, что я ничего не подцеплю, не требует подарков, не мучает намеками и перепадами настроения. Мне хорошо с ней, и я делаю все, чтобы было хорошо и ей.

Теперь я уже отчаянно краснела, вспоминая слова Инессы о нем. Мои щеки горели так ярко, что, пожалуй, могли составить достойную конкуренцию ночным фонарикам, укрытым в траве.

Но в общении с Гедеоновым это не было проблемой.

— У меня складывается впечатление, что вы — один из немногих искренних романтиков, что еще остались в этом мире, — продолжил Гедеонов. — Но именно как романтик, вы должны хвалить мое решение.

— Снять проститутку?! Очень романтично.

— Смотрите на проблему шире, Августа Стефановна, а не с позиции девяностолетней монашки. Я спасаю этот мир от тех разбитых сердец, которые наверняка появились бы, если бы я обещал кому-то любовь. Ну, где мои аплодисменты?

— Простите, ваша рукоплещущая аудитория уже разошлась по спальням, — сухо отозвалась я. — Почему вы так уверены, что Инесса в вас не влюбится?

— Потому что, как я сказал вам, она — профессионал.

— Такое нельзя контролировать!

— Можно, — возразил он. — Чувства — это всего лишь результат определенных химических процессов в организме. Тут стимуляция, тут гормоны — и вот уже история меняется из-за чьей-то щенячьей страсти.

— Это начало одной из тех долгих тирад о том, что любви не существует?

— Почему же? Я допускаю, что она существует. Не мог мираж обрасти такой славой. Но если мы говорим о любви как о высшем чувстве, то не думаю, что нам с Инессой это грозит. Мы слишком хорошо понимаем друг друга в нелюбви.

— Все-то у вас просчитано! — возмутилась я.

— Да, — кивнул Гедеонов. — Все. И, поверьте, это очень удобно.

В глубине души я уже знала, что нет смысла с ним спорить. Как и все эгоисты, Гедеонов сам себя вознес на пьедестал. Его мнение было единственно правильным, а все мои аргументы превращались для него в жалкий писк мыши, бегающей вокруг этого самого пьедестала.

И все равно я не могла благоразумно отмолчаться — по той самой причине, которая не позволяла мне видеть его после знакомства с Инессой.

— Вы все еще недовольны, — заметил он. — Я слышу, как вы возмущенно сопите.

Пожалуйста — он открыто издевается!

— Ничего я не соплю, жалею вас просто.

— Меня? За что же?

— Вас — как и любого, кто уже махнул рукой на любовь.

Он рассмеялся — без горечи и грусти, а значит, он и правда не воспринял мои слова всерьез.

— Августа Стефановна, я обещал вам не упоминать ваш возраст, но сегодня и только сегодня я позволю себе один раз нарушить это обещание. Сейчас в вашей жизни та пора, когда черное и белое различаются особенно сильно. Вот плохое, вот хорошее, вот граница между ними. Но чем старше вы будете становиться, чем больше разочарований пройдете, тем слабее будут ваши желания. А не желая любви, вы не будете в нее верить. Это такой механизм психологической защиты: убедить себя, что весь мир что-то потерял, а не только ты один.

О чем я и говорила: один он знал, какой мир на самом деле.

Нет, на этом этапе даже мой максимализм угас, у меня отпало желание что-либо доказывать ему. Я верю, что любовь существует, и мне этого достаточно.

Я собиралась откланяться, потому что его общество было мне не очень-то приятно, когда Гедеонов снова обратился ко мне.

— Так почему вы здесь так поздно?

— Хотелось расслабиться.

— А я вывел вас на тропу войны, как неловко… Позвольте это исправить. Пройдитесь со мной и окажите мне небольшую услугу.

Только я поверила, что испорченный вечер вот-вот закончится!

Но отказать я не посмела. Иногда я позволяла себе вольности в общении с Гедеоновым, и все же каким-то необъяснимым шестым чувством я определяла границу, которую пересекать нельзя. Поэтому когда он начал медленно шагать по дорожке вглубь сада, я последовала за ним.

— Что за услуга? — осторожно спросила я.

— Ничего страшного, не бойтесь. Прошу вас, опишите мне, что вы видите.

Какой. Он. Странный.

— Сад.

— Нет, не так, — фыркнул Гедеонов. — Я знаю, где мы находимся. Меня интересуют детали. Я подозреваю, что это очень красивая ночь, а мои глаза, как вы могли догадаться, сейчас не… хм… не слишком функциональны. Одолжите мне свои глаза, прошу вас. Расскажите мне, что они видят.

Его просьба и правда была неплохой, но я, уже подготовившаяся к подвоху и обороне, не знала, как на нее реагировать.

Как описать незрячему человеку лунный свет? Черно-зеленые переливы травы? Бронзу древесной коры в свете фонарей? Как превратить в слово форму, цвет, сияние?

— Э-э… Ну… Сейчас ночь…

Прекрасное начало, а теперь я должна объяснить, что такое ночь. Я внезапно почувствовала себя иностранкой в стране, где никто больше не говорит по-русски.

Но прежде, чем я успела опозориться еще больше, Гедеонов прервал мои мучения.

— Августа Стефановна, успокойтесь, не нервничайте так. Я, в конце концов, не чудовище, которое сожрет вас, если ему что-то не понравится. А чтобы вам было проще, я открою вам один маленький секрет. Я не родился слепым, я ослеп в тринадцать лет, до этого я прекрасно видел, поэтому я знаю, как выглядит дерево, какого цвета листья, что такое свет и что такое тьма. Во тьме, кстати, я разбираюсь почище вашего, но она меня не интересует.

Это и правда облегчило мне жизнь — а еще заинтриговало. Мне хотелось спросить, как он ослеп, что это вообще за болезнь такая: я ни у кого не видела таких глаз, и даже гугл отказался мне помогать.

Но я помнила про его правила и сдержалась. Ему можно было задавать мне вопросы, мне — нет, такая вот несправедливость. И все же я бы уступила его просьбе, даже если бы у меня был выбор.

— Сад темный, но из-за этого очень красиво смотрится подсветка — как будто золотые звезды упали с неба, рассыпались, как бисер, и затерялись в траве… А настоящие звезды еще красивее: они большие и сияют белым, фиолетовым и красным. Одна, кажется, упала, но очень быстро… Видите, из-за вас я не успела загадать желание! Луна прямо над нами, она еще не полная, но уже больше половины. Она белая — теплого белого цвета, как топленое молоко, из-за этого рельеф на ней кажется мне молочной пенкой. Трава колышется вокруг нас от ветра, ее давно не подстригали, и она похожа на волны, которые текут прямо к нам!

Сначала мой голос звучал неуверенно, мне было неловко. Но постепенно я освоилась и начала воспринимать это как игру. Я уже забыла, с чего все началось, мне и самой было любопытно подбирать все больше слов для окружающего мира. Я не просто смотрела на красоту, как в начале своей одинокой прогулки, я впитывала ее, пропускала ее через себя, рассказывала и своему спутнику, и себе, что отражается в моих глазах. Я никогда еще не уделяла этому так много внимания!

А Гедеонов той ночью был непривычно молчалив, но мне казалось, что он так же счастлив быть живым, как и я.

Глава пятая

Я обустроила себе небольшой уголок в дальней теплице: поставила там стол, стул, лампу, небольшую полочку с материалами и инструментами. Это было не просто рабочее место, это был мой кусочек поместья — по-настоящему мой, тот, где я могла оставаться наедине со своими мыслями и быть счастливой. То есть, я была довольна каждым своим днем, но лишь в тот момент, когда были только я и цветы, когда можно было действовать свободно, все становилось еще лучше.

Так что, при всей моей растущей симпатии к Никите, я не собиралась звать его сюда, а он все равно явился. Мне хотелось прогнать его, но я вовремя прикусила губу. Наши отношения были еще очень хрупкими, и я боялась испортить их какой-нибудь глупостью.

Я и забыла, что у него сейчас перерыв! А еще я не знала, что ему известно о моем маленьком убежище. Хотя стоило ли ожидать меньшего от начальника охраны? Ему положено следить за всем!

Просто стоять в сторонке Никите не нравилось. Он подошел ко мне сзади, обнял, прижимая к себе, его руки скользнули по моей талии — и выше. Это была не первая его попытка вот так меня зажать, Никита был из тех, кто «в отношениях» сразу усматривает определенные права. Это не так уж плохо, учитывая, что руки у него сильные и целуется он великолепно — да, я уже проверила. Но сейчас он выбрал совсем уж неудачный момент: я была настроена на работу, я видела перед собой вызов, новое достижение, я не готова была прерваться. Поэтому я перехватила его руки и мягко отстранила от себя.

— Никита, хватит.

— Не хватит.

Он снова попробовал перейти в романтическое наступление, но мне это чем-то напоминало попытки петуха взобраться на курицу. Пришлось оттолкнуть его чуть жестче.

— Хватит, я тебя прошу!

Он наконец-то понял намек и отошел от меня, но теплицу не покинул. Вместо этого Никита устроился напротив моего стола, на каменном бортике одного из цветников. Он не выглядел ни униженным, ни оскорбленным, судя по всему, мой отказ он считал моей же потерей. Вроде как я сама себя наказала, лишившись его горячих объятий.

Если честно, в жаркой и немного душной теплице горячие объятья не так уж прекрасны.

— Что делаешь? — полюбопытствовал он, наблюдая, как я перебираю цветы.

— Букет для Гедеонова.

— Ага, девочки-горничные рассказывали мне, что для его спальни цветочки всякие подбираешь лично ты.

Болтливость девочек-горничных давно уже меня не удивляла. В поместье они составляли достойную конкуренцию интернету: знали все, про всех, и не готовы были молчать.

— Мне это интересно, я сама вызвалась, — сказала я.

Я поднесла к лицу цветок с мелкими желтыми лепестками, прикрыла глаза и медленно вдохнула его аромат. Да, похоже, это то, что нужно, как раз та основа, которую я тут битый час искала.

— И ради этого ты готова меня послать? — нахмурился Никита.

— Я тебя никуда не посылаю, мне приятно, что ты здесь. Но и от работы я оторваться не могу. Само занятие выбрала я, а сроки устанавливает Гедеонов, и этот букет нужен ему сегодня.

На самом-то деле, никакой спешки не было, я просто перекинула вину на Гедеонова, чтобы Никита не злился. А Гедеонову было все равно.

— Да, хозяин такой — со странностями. — подтвердил Никита, а потом ухмыльнулся. — Знаешь, как он тебя называет?

— Августа Стефановна.

— Это при встрече, хотя тоже прикольно. А знаешь, как он тебя называет за глаза?

Просто замечательно. У армии сплетниц появился неожиданный генерал.

Впрочем, мне действительно хотелось знать, тут Никита меня зацепил.

— Как же?

— Птичкой! — рассмеялся Никита.

— Чего?

— Ага, вот так и зовет — Птичкой! Но не оскорбительно, ты не подумай чего, ты ж знаешь, хозяин у нас с манерами, как король какой. Просто когда о тебе речь заходит, он такой: «Скажите Птичке, пусть проследит» или «Где это Птичка ходит?», и все знают, что это про тебя.

Вот и как я должна была на это реагировать? В моей внешности точно не было ничего птичьего! Хотя стоило ли ожидать, что слепой именно по внешности будет придумывать мне прозвище? Должно быть, такой я представлялась Гедеонову: маленькой, подвижной и суетливой.

Ладно, Птичка так Птичка, не худший вариант. Спасибо, что не курицей.

— А как он называет тебя? — полюбопытствовала я.

— Понятия не имею, но надеюсь, что Никитос — было бы по-братски!

Я сильно сомневалась, что Никита занимает в жизни Гедеонова именно братское место, но решила не портить его мечты.

Он снова замолчал, наблюдая за мной, а я перебирала цветочные ветви, высматривая те, что получше, складывала их, сравнивала запахи, выбранные цветы перетягивала нитками или тонкой проволокой.

— Ловко у тебя получается, — оценил Никита. — Конечно, вообще не так круто, как у той тетки, которая к нам раз в неделю приходит, но тоже ничего!

— Спасибо… наверное.

Я и без него знала, что мои скромные букеты — не чета творениям опытного флориста, но Гедеонов настаивал, чтобы я продолжала их делать, и мне это льстило.

— Завтра будет большая вечеринка, — сказал Никита.

— Да, Анастасия Васильевна предупреждала меня.

— Будет очень круто! Такие штуки тут балами зовутся — хозяин любит весь этот пафос. Хотя, наверно, не без причины, все нарядные придут, как елки рождественские. Тут ты столько звезд увидишь, что только успевай фоткаться!

— Я не уверена, что пойду.

— Ты нормальная вообще?

— Временами, — уклончиво ответила я. — Анастасия Васильевна сказала, что мне не обязательно присутствовать, я просто должна убедиться, что дом подготовлен к приходу гостей.

— Но тебе можно туда пойти, так воспользуйся этим!

Ему грядущий бал казался чуть ли не событием месяца. Может, так оно и было — жизнь в поместье, при всех своих преимуществах, порой становилась однообразной. Но я еще недостаточно заскучала, чтобы рваться туда.

Я не знала, что это такое, а потому опасалась. Может, это и правда элегантный бал, да только вряд ли. Видела я публику, которая к Гедеонову приходит! Все эти звезды, бизнесмены, политики — они привыкли к шумным тусовкам, и пока подготовка к празднику указывала, что так и будет.

Я все не могла понять, зачем Гедеонову это нужно. Он ведь любил тишину, в этом я не сомневалась: мне порой требовалось немало сил, чтобы по его приказу обежать дом и приглушить все звуки. А эта вечеринка будет полной противоположностью тишине — грохотом, воплями, визгами.

Хотя есть ли смысл в попытках понять Гедеонова?

Букет был закончен и отправился в прозрачную вазу. Мне он нравился, Никите — нет.

— Ну и что это за бабкин веник? — нахмурился он.

— Это полевые цветы.

— Убогие какие-то! Ты б хоть поучилась у флористки, которая у нас работает, что ли. Кому нужны эти веники, когда в саду такие цветы растут? Хочешь, я роз нарежу?

— Не хочу.

Мне стало обидно за букет — он такого не заслужил. Да, он был очень простым: скромная россыпь желтых цветочков зверобоя переплеталась с белыми облаками тысячелистника и яркими пятнами ромашек. Но все вместе это напоминало мне звездное небо, которое я так часто описывала Гедеонову во время ночных прогулок. Вот звезды, туманности, дымка поздних облаков и луна — вот же это все. Почему красота обязательно должна быть сложной, разряженной в шелк, стразы и кружево? Почему в ней не может быть скромного очарования естественности? Для меня оно существовало, для Никиты — нет.

Да и потом, главным достоинством букета был не его вид, а запах. Первой скрипкой тут стал зверобой, и в его запахе и правда было что-то аптекарское, чайное, бальзамическое — должно быть, поэтому Никите и вспомнились травяные сборы старушек. Но я постаралась уравновесить это горечью ромашки и сладким запахом тысячелистника — легким, как сахарная пудра. Общий аромат букета получился тонким и свежим, как запах свежескошенной травы. Закрывая глаза рядом с этими цветами, я видела перед собой одичалые луга, покрытые тысячелистником, ромашковые поля, лесные заросли и пологие холмы.

Никита видел веник. Каждому свое. Я понятия не имела, что подумает Гедеонов, но готова была рискнуть — мне почему-то казалось, что он поймет меня.

Внутренний эстет Никиты недолго держал оборону. Сообразив, что я не намерена менять букет, он просто махнул на меня рукой.

— Ну, как хочешь. Так ты придешь на бал, Золушка?

— Не уверена, что мне стоит там быть.

— Да приходи хотя бы на начало, посмотришь, что и как, уйти ты всегда успеешь! Или у тебя платья нету?

— Ты с таким видом спрашиваешь, как будто можешь свое одолжить! — усмехнулась я.

— Своего нету, не водится за мной такой привычки. Но могу ночью свозить тебя в город, когда у меня закончится дежурство.

— Не надо меня никуда возить, есть у меня платье. Кстати о дежурстве… Тебе разве не надо работать?

Я сильно сомневалась, что в день большого сбора гостей начальнику охраны дадут выходной. Никита подтвердил мои догадки:

— Надо, но это фигня, а не работа. Хозяин сказал, что покушений не будет, можно не напрягаться. Так что я буду искать тебя там, Птичка!

И он ушел, не дожидаясь моего ответа, уверенный в том, что я ни при каких обстоятельствах не смогу отказать ему.

* * *

Любопытство во мне все-таки победило осторожность: я пошла на этот бал. Мне действительно хотелось посмотреть, что же там такое будет.

Я не чувствовала никакого трепетного волнения а-ля «первый бал Наташи Ростовой», однако на душе у меня было неспокойно. Одна часть меня твердила, что это не мой круг, что на меня там будут коситься с высокомерием, а я такого не люблю. Другая часть, менее травмированная моим прошлым, такая же живая, как и раньше, хотела увидеть дом в торжественном убранстве, нарядных людей, перенять их настроение, почувствовать праздник. Да и возможность такого свидания с Никитой играла для меня не последнюю роль.

Я не соврала Никите, одно приличное вечернее платье у меня было — купленное в те времена, которые я теперь могла называть сытыми. На меня тогда еще здорово влияли модные журналы, и я свято верила, что у каждой приличной девушки должно быть маленькое черное платье.

Это теперь я понимаю, что каждой приличной девушке гораздо выгоднее иметь близких людей, которые не всадят ей нож в спину.

Тогда черное платье мне не пригодилось, я даже на вечеринки не ходила, не то что на балы. Я только сейчас сняла с него этикетку! Платье было элегантным, скромным и очень простым. Я боялась, что оно мгновенно выдаст во мне прислугу, и я буду слишком сильно отличаться от гостей.

Но беспокоилась я напрасно: мне хватило одного взгляда на зал, чтобы понять — тут все одеваются кто во что горазд. Серьезно, платья из дорогущих бутиков ничем не отличались от тех платьев, которые мои подруги-студентки покупали на рынке. Нет, тут хватало необычных вещей, стильных, удивительных, обворожительных — их можно было показывать художникам, рисующим мультики про принцесс, для вдохновения.

Но хватало и откровенной ерунды. Шелк, который блестел, как дешевый полиэстер. Леопардовый принт с крупными красными розами. Перья и рюши — на одном платье их было так много, что хватило бы на целое шоу трансвеститов. Не слишком аккуратное кружево. Настолько прозрачный гипюр, что его можно было и не надевать, а прийти в нижнем белье — и никто бы не заметил разницы.

Все люди, приглашенные в дом Гедеонова, были богаты, и все равно между ними была пропасть — ума и вкуса, внутренней глубины и пустоты, тщеславия и странной возвышенности. И зачем он только собирает их здесь?..

Самого Гедеонова пока нигде не было, и я просто прогуливалась по залу. При таком разнообразии нарядов, я не выделялась и не терялась. То, что я была не в форме служанки, автоматически делало меня гостьей в глазах настоящих гостей, вот и все, что важно.

Пока все выглядело вполне достойно. Не королевский прием, конечно, зато на вечеринку после какой-нибудь кинонаграды вполне потянет. Понятно, что гостям не зачитывали некий свод правил, и все равно казалось, будто правила есть и они всем известны. Может, я и не права, но меня не покидало ощущение, что незримое присутствие хозяина поместья держало всю эту пеструю толпу на коротком поводке.

Да, все эти богатые и знаменитые побаивались Гедеонова! И я вдруг поняла, что у меня есть перед ними определенное преимущество, и невольно улыбнулась.

— Вот, наконец-то улыбаешься, а то ходила тут вся мрачная и такая неприступная!

Никита вынырнул из толпы быстро и незаметно, я такого не ожидала, но и не шарахнулась от него. Я давно уже заметила, что за недели работы в поместье нервы у меня стали покрепче.

Он был в черном, как и все охранники: деловой, но удобный костюм, под ним — свитер вместо рубашки. Охрана здесь выполняла не роль лакеев, украшающих собой зал, они были гарантией спокойствия и безопасности, и они должны были выглядеть как люди, которые могут такое обеспечить.

— Или ты увидела меня и потому улыбнулась? — подмигнул мне Никита.

Он осторожно приобнял меня за талию, но так, чтобы этого не заметил никто из гостей или прислуги. Он не был скромным и застенчивым — это же Никита, не думаю, что он вообще знает, что такое скромность! Но и он подчинялся правилам Гедеонова.

— Тебе я улыбаюсь сейчас, — ответила я.

Вот так красиво я вышла из положения, не опускаясь до лжи. Не могла ведь я сказать, что улыбаюсь вовсе не из-за него! Никита, который в своих мыслях был не иначе как вожаком львиного прайда, был бы задет.

А улыбалась я мыслям о том, что у меня есть то, чего нет у гостей, с детским нетерпением ожидающих хозяина, одно маленькое преимущество — ночные прогулки по саду.

Они не стали постоянными, но они стали частыми. Мы ни о чем не договаривались, просто я приходила в сад, а он уже был там, и мы гуляли по дорожкам. Гедеонов чаще всего молчал, говорила я. Это было просто, ведь я лишь рассказывала ему о том, что нас окружало, а он слушал и не перебивал.

В ночных прогулках не было ничего важного и уж тем более интимного. Сначала они даже не нравились мне: я чувствовала себя ручной обезьянкой, выполняющей трюки на потеху дрессировщику. Но потом до меня дошло, что Гедеонов действительно слушает меня, ему любопытно. Я не могла этого понять — однако я никогда и не жила в вечной темноте. Поэтому я стала стараться усердней, выбирала слова тщательней, да я со школьной скамьи столько времени сочинениям не уделяла! А он меня даже не благодарил, однако мне почему-то хватало его присутствия, в его молчании мне слышалась признательность.

Хвала самообману, что уж тут.

— Мне надо бродить тут, — с сожалением признал Никита. — Но ты потерпи, это где-то до часу ночи, потом поспокойней станет, и тогда я тебя снова найду.

— Не обещаю, что дождусь тебя.

— Дождешься, куда ж ты денешься!

Он провел рукой по моей спине, но поцеловать меня при посторонних так и не решился. Секунда — и вот он снова растворился в толпе. Самонадеянность Никиты меня порой раздражала, но я вынуждена была признать, что со своей работой он справляется великолепно.

Меня все это мельтешение цветов и блесток начинало утомлять, и я уже подумывала уйти, когда наконец появился Гедеонов.

Он умел приковывать к себе внимание мгновенно, это был какой-то особый дар, который нельзя получить, можно только с ним родиться. Казалось бы: ну как его заметить среди этой толпы, шума, движения? Но нет, где был он, там движение нарастало, к нему тянулись, с ним спешили поздороваться, и все же на него не напирали — рядом с ним постоянно было свободное пространство.

Гедеонов был, как всегда, безупречен, но если он так ходил в обычные дни, стоило ли ожидать меньшего от праздника? Я, работавшая здесь без малого два месяца, до сих пор не знала, кто занимается его одеждой, однако этому стилисту я бы пожала руку и попросила автограф. Костюмы он подбирал идеально — строгий крой подчеркивал великолепную фигуру хозяина усадьбы, кремовый цвет оттенял его кожу и волосы. Гедеонов двигался все так же уверенно, хотя в толпе — медленней, чем в свободном пространстве. Впрочем, заметить это мог лишь тот, кто хорошо его знал. Остальные были слишком поражены привычной легкостью его движений, уверенностью и силой.

И конечно, не изменил он себе и в другом: никакой трости, никаких темных очков. Он не собирался прикрывать собственную слепоту, как нечто неприличное, он заставлял гостей принять ее, как одну из его черт, а не причину для жалости. Он улыбался так широко, так заразительно, что считать его слабым и достойным сострадания просто не получалось.

Я даже не заметила, когда перестала бояться его мертвых глаз. Перестала и все, хотя все равно признавала, что у него наверняка были бы очень красивые глаза, если бы им были доступны живой блеск и движение.

Хозяин поместья с готовностью здоровался с гостями и пожимал им руки. Обычно он так не делал, и это смутило меня, а потом я заметила, что на нем тонкие перчатки — того же цвета, что и его костюм. Ясно с ним все: он не терпел прикосновения кожи, через преграду ткани он готов был снизойти до контакта с простыми смертными.

Я отошла в сторону, в дальнюю часть зала, где почти никого не было, и молча наблюдала за ним. Естественно, я не собиралась к нему подходить, у меня и права такого не было. Но мне почему-то казалось, что он сам будет искать меня, захочет узнать, здесь ли я.

Это была дурацкая мысль, настолько нелепая, что я стеснялась ее, хотя о ней больше никто не знал. Я пыталась унять в себе неуместное ожидание, и все равно смотрела на него с надеждой. Умом я понимала, что это помешательство какое-то: у него нет ни единой причины искать меня, бросая своих именитых гостей. Но надежда — тот еще сорняк, когда она непрошеная и незваная. Это чувство паразитировало на мыслях о том, что у нас с Гедеоновым есть что-то общее: любовь к саду и цветам, например.

Он, сам того не зная, спасал меня от этого позора. Гедеонов не выглядел ищущим или растерянным, и это было вполне нормально. На балу, который он сам устроил, он был хозяином положения, звездой, сиявшей ярче других.

Наблюдая за ним, я все искала в толпе Инессу Линду. Я пока не разобралась в странной природе их отношений, но подозревала, что она, единственная женщина, которую он пускал в свою спальню, должна быть на таком событии.

А вот и нет. Это было такой же глупостью, как вера в то, что Гедеонов вспомнит обо мне в этот вечер. Он не хотел показываться на людях рядом с проституткой: некоторые из гостей могли знать ее. Поэтому Инессу на этот праздник жизни не пригласили.

Но это не значит, что он остался один. Когда музыка зазвучала громче, как бы намекая, что от бала тут не только название и танцы тоже будут, рядом с Гедеоновым словно по мановению волшебной палочки появилась партнерша.

И я ее узнала — вернее, я знала, кто это, хотя мы с ней были не знакомы. Я никак не могла вспомнить ее имя, однако я определенно видела эту мордашку, и не раз: то на рекламе духов, то в музыкальных клипах. Это была профессиональная модель, причем из тех, кого гордо выделяют забавным словом «топ».

Она была не такой классической красавицей, как Инесса, но в модельном мире это и не нужно, там в цене, скорее, запоминающаяся внешность, и у партнерши Гедеонова это было. Длинноногая, воздушная, изящная, она напоминала мне эльфа, такого, какими их изображают в фильмах. Правда, волосы у нее были не светлые, а угольно-черные, но в остальном, она точно была не от мира сего: идеальная кожа, синие глаза необычного разреза, полные губы, маленький носик.

Нет, было логично подозревать, что рядом с Гедеоновым будет крутиться кто-то из знаменитостей. Меня больше поразило не это, а то, как молоденькая девушка на него смотрела. В ее волшебных глазах застыло такое обожание, которого, пожалуй, не удостаивались даже языческие идолы. Наблюдая за ними, и чурбан бы понял, что происходит! Похоже, многие мужчины в зале уже ревновали — и не потому, что знали эту девушку и хотели ее, а потому, что на них никто никогда не смотрел с такой любовью.

Не впечатлен был разве что сам Гедеонов, который этот взгляд попросту не видел. Он всего лишь танцевал с красавицей — зато как! Мне следовало догадаться, что он, с его ловкостью и грацией, умеет танцевать. Он же постоянно себе задачи все выше и выше ставит, конечно, он не позволил бы себе не научиться танцевать! Но одно дело — понимать это, догадываться об этом, другое — видеть своими глазами.

Эти двое были так идеальны, так завораживали, что на них было обращено всеобщее внимание. Другие пары тоже танцевали, но, скорее, как массовка. Значение имели только Гедеонов и прильнувшая к нему эльфийка.

Я чувствовала себя странно, неспокойно. Моя любовь к эстетике обязывала меня признать, что они великолепны. И все же мне хотелось, чтобы это побыстрее закончилось. Вот только почему? Мне-то что до них? Я никак не могла найти причину своего беспокойства, а неизвестность я не люблю, потому и убедила себя, что мне просто обидно за Инессу.

О, отличный вариант! Инесса была мне искренне симпатична как человек, хотя я и не одобряла ее выбор профессии. Да и Гедеонов хорош! Если он сейчас вроде как с Инессой, зачем пудрит мозги этой девочке?

Мимо меня проходили две официантки с бокалами, и я услышала обрывок их разговора:

— Ха, смотри, опять Томочка на хозяине повисла!

— Бедный, она ему так однажды спину сломает!

Обе захихикали и направились прочь, но этой пары фраз мне хватило, чтобы наконец вспомнить имя модели.

Тамара Черевина — вот как ее звали. Она выглядела совсем молоденькой, но, если мне не изменяет память, она была чуть старше меня. Она была звездой, богатой, знаменитой, ею восхищались, а она всем телом прильнула к Гедеонову и не отрывала от него горящих любовью глаз.

Ненормальная у него все-таки жизнь…

От этих размышлений меня отвлек Никита. На этот раз я заметила его, черное пятно среди пестрых гостей, издалека и не была удивлена.

— Потанцуем? — улыбнулся мне он.

— А как же твое дежурство?

— Минут десять парни обойдутся без меня. Как я могу не украсть твой первый танец в этом доме?

— Украсть не получится, я тебе его и так отдаю!

На самом деле, не хотелось мне танцевать, потому что это неизбежно приближало меня к другим танцующим парам. Но не могла же я сказать об этом Никите! А более достойной причины отказаться я не нашла, пришлось делать вид, что я в полном восторге.

Даже выйдя из своего укромного уголка, я все равно оставалась невидимкой — Гедеонов и Тамара затмевали все вокруг. Серьезно, кто будет пялиться на меня и Никиту, когда есть они? Даже я украдкой на них поглядывала!

Танцевать я не умела, но это оказалось и не страшно: Никита вел меня. Я впервые была в паре с таким партнером и ощутила, насколько это легко и удобно. Нужно просто расслабиться, довериться телу, а не разуму, не думать о том, что именно и как я делаю, и тогда движения получаются сами собой. Никита тоже замечал это и был доволен, он наклонился ко мне и шепнул мне на ухо:

— Я где-то читал, что совместимость в танце — это первый знак совместимости в постели.

— Тебе обязательно все опошлять? — нахмурилась я. Я боялась, что Гедеонов, с его нечеловечески острым слухом, нас услышит. Правда, у меня вроде как не было причин бояться этого, но все же!

— Где тут пошлость? Если б я предложил проверить это прямо сейчас, была бы пошлость!

— А ты не предложишь?

— Не прямо сейчас, — ухмыльнулся он. — Но ночь-то длинная!

— Не очень.

На самом-то деле, Никита не был слишком наглым в своих ухаживаниях. Скорее, терпеливым: он ограничивался такими вот недвусмысленными намеками и пошлыми шуточками. Иногда он пытался зажать меня в каком-нибудь темном уголке, но, если я его отталкивала, он покорно уходил, он готов был ждать.

Возможно, в другом месте, при других обстоятельствах он не был бы таким милашкой. Но в замкнутом мире поместья конкуренция у меня была невелика. Я знала, что охранники частенько уводят в дальние заросли сада горничных, а те и рады, однако Никиту такие примитивные победы не интересовали, и за это я прощала ему все его дурацкие шуточки.

Я и сама не знала, чего жду, почему не подпускаю его ближе, просто иначе пока не получалось.

Музыка затихла, пары остановились. Некоторые разошлись, некоторые ждали, какая мелодия заиграет дальше. Тамара не спешила отстраняться от своего спутника, она обхватила обеими руками его руку, прильнула к нему и быстро-быстро что-то зашептала. Гедеонов улыбнулся многозначительной улыбкой, которая мне почему-то показалась омерзительной.

— Ну так что? — поинтересовался Никита. — Дождешься конца моей смены?

— Нет, извини, я уже сейчас ухожу.

— Что? Почему это?

— Голова кружится.

— Офигеть! Мы еще не в постели, а ты уже жалуешься на головную боль! — захохотал он.

— Тише ты! Не на боль, а на головокружение. Я устала сегодня, так тоже бывает.

— Брось ты, Ави, прими аспирин и возвращайся, ты много интересного пропустишь!

Я догадывалась, что тут будет дальше, и хотела это пропустить. Но от Никиты я попыталась отшутиться:

— Знаю, но в моем образовании вообще много пробелов!

— Ты что, ляжешь спать в детское время?

— Кто-то же должен, раз детей тут нет.

— Ладно, — разочарованно протянул Никита. — Пусть будет по-твоему, отсыпайся. Не последняя все-таки вечеринка, и на следующей я тебя не отпущу!

— Посмотрим.

Он проводил меня до дверей и вернулся к работе. Я же поднялась в свою спальню, но музыка и фейерверки не давали мне заснуть до самого утра.

* * *

Не следовало мне сегодня приходить, ну вот никак не следовало. Для этого было море причин, а чтобы прийти — ни одной.

После предыдущей бессонной ночи мне нужно было отоспаться, а не тащиться в сад. Утром я обнаружила, что почти все гости разъехались, а Тамара Черевина все еще в доме — и завтракала она с Гедеоновым. Я не знала, когда она уехала и уехала ли вообще. Вот, достойные такие причины после вечернего обхода дома идти прямиком к себе!

Но вместо этого я стояла на дорожке, окруженной золотыми огнями. Одна, между прочим. Обычно в такое время Гедеонов опережал меня, когда я приходила, он уже был здесь, но не сегодня. Да оно и понятно, наверняка у него есть дела поважнее да поприятнее!

Я чувствовала себя глупо, и мне было нехорошо из-за того, что днем я поссорилась с Никитой. А я даже не могла сказать, из-за чего! Он объявил мне, что я дерганая и мне нужно угомониться. Но я не замечала этого…

В общем, почувствовав себя совсем уж никчемной, я все-таки направилась обратно к дому — и уже на крыльце чуть не столкнулась с Гедеоновым.

— Как, вы уже обратно, Августа Стефановна? — удивился он. — Так рано?

— Сейчас не рано.

Он обращался ко мне, как обычно, будто ничего и не случилось… Стоп, а что случилось? Куда меня вообще несет? Гедеонов не оскорбил меня, не нарушил никакого обещания, не опоздал на встречу, ведь мы ни о чем не договаривались.

Это я вбила себя в голову что-то непонятное. Он же относился ко мне так, как всегда, как и должен был. Я была для него не доверенной подругой, а одной из его служащих, ставшей неплохим инструментом для такого необычного познания мира, как эти прогулки. Прозвище, которое он мне дал, лишь подчеркивало, что я забавляю его, и неизменно пафосное обращение ко мне было частью забавы.

Для Гедеонова я была чем-то вроде винтажного заводного соловья. Забавная штучка, которая хлопает крылышками и мелодично пиликает одну и ту же песенку. Но, серьезно, кто в здравом уме будет часами смотреть на этого соловья? Потом старомодная игрушка надоедает, и человек двадцать первого века снова берет планшет.

— Если я попрошу вас сегодня посмотреть на сад за меня, вы найдете в себе силы или это будет слишком большой наглостью?

— Когда это вас останавливала слишком большая наглость? — вздохнула я. — Просите.

Я и правда собиралась согласиться, потому что видела в этом нечто вроде урока для себя. Мне нужно было запомнить свое место, найти в себе больше цинизма, а не придумывать непонятно что. Если я не научусь это делать, мою жизнь снова сломают, и похуже, чем раньше, это уж наверняка!

Но бросаться ему на шею и делать вид, что я в восторге от его общества, я не хотела. У него для этого, как показал вчерашний вечер, есть специально обученные люди!

— Вот как? — еле заметно усмехнулся Гедеонов. — Хорошо, прошу.

— Тогда пойдемте.

Во время наших прогулок маршрут всегда выбирал он. Гедеонов прекрасно знал свой сад, не хуже, чем дом. Наверное, сейчас ему было любопытно изучать новые детали своих владений через мои глаза.

Сегодня мы направились к розарию, и это был удачный выбор. В такой теплый вечер воздух был неподвижен, и его наполняли ароматы, похожие и вместе с тем разные, утонченные и нежные, как кружево. Мы входили в облако запахов, как в туман, оно сейчас было повсюду, и рядом с ним я почувствовала себя спокойней.

— Августа Стефановна, вы знаете, какую роль цветы играли в Викторианской эпохе?

Ого, это было что-то новенькое! Я ожидала, что сейчас он поторопит меня с моим рассказом об окружающем мире, о другом мы и не говорили.

— Знаю, — отозвалась я. — Их использовали для тайных посланий.

Я не пыталась впечатлить его, я действительно знала — любой человек, хоть немного увлеченный флористикой, об этом слышит. Ну, или мне так казалось.

Викторианская эпоха была по-своему красивым временем, но уж точно не свободным, особенно в чувствах. Любили, кого положено, постоянно оглядывались на небо и церковь. За одно признание могли сами себе по губам надавать — не положено, что вы! Боялись искренности, боялись смущения, прямо как дети.

Но при этом чувствовали не меньше, чем сейчас. Время меняется, люди — нет, по крайней мере, не в самом главном. Настоящие чувства горят, и плевать им, чего там придумало общество на очередном витке своего существования.

Вот и появился язык цветов. У каждого цветка было свое значение, существовали даже целые словари, потому что этот тайный язык становился распространенным и полноценным. Строгие мамушки и нянюшки продолжали следить, а молодежь прямо у них под носом передавала друг другу букетики или книги с засушенными между страниц соцветиями.

Впрочем, дальше этого факта мои знания не шли. Я понятия не имела, какой цветок что означал, и когда Гедеонов спросил об этом, я ответила:

— Не представляю.

Мне казалось, что на этом разговор исчерпан. Но Гедеонов, видимо, сегодня был в особенно болтливом настроении, он не желал оставлять меня в покое.

— Тогда попытайтесь угадать.

— Вы серьезно?

— Вполне, — кивнул он. — Мы сейчас среди роз, я чувствую их запах. А в Англии розы всегда играли особую роль, и уж в тайной переписке их использовали по полной.

— Но я, прямо скажем, не англичанка из Викторианской эпохи!

— Так попытайтесь угадать. Как, по-вашему, придумывался язык цветов? По ассоциациям, чувствам, которые пробуждал тот или иной цветок.

— Я в чувствах не сильна, — буркнула я.

— Но вы понимаете цветы — у меня в спальне стоит лучшее доказательство этого. Попробуйте. Что вы видите перед собой прямо сейчас? Какую розу?

Похоже, он нашел новый способ играть со своим заводным соловьем. Творческий мальчик, нечего сказать!

Хотелось его вежливо послать, но слова не придумывались, и пришлось подыгрывать.

Мы как раз стояли перед роскошным, разросшимся во все стороны кустом роз. Садовник намеренно не трогал такие, и я была благодарна ему за это: они избавляли розарий от чувства лишней приглаженности, создавали настроение природы в ее самом совершенном, первозданном виде.

— Что вы видите? — повторил Гедеонов.

— Кажется, это чайные розы… Да, они.

Розы были некрупными, густо покрывающими колючие ветки, они почти закрывали своими нежными лепестками чуть грубоватые зеленые листья. У них был удивительный цвет: молочно-белый, с золотистыми искрами ближе к сердцевине, а их насыщенный аромат, в котором и правда было что-то чайное, окружал нас обоих, мы дышали им. Мы были в мире этих цветов, и теперь я пыталась, как могла, рассказать ему о них.

Гедеонов, кажется, остался доволен, он кивнул.

— Хорошо, а теперь скажите мне, что они могли бы означать?

— По-моему, во мне недостаточно поэзии, чтобы о таком гадать!

— А по-моему, достаточно, судя по тому, как вы защищаете чистое искусство любви от приземленных людей вроде меня. Ну же, попробуйте.

Я снова перевела взгляд на цветы. В них не было культивированной симметрии многих крупных роз, из которых составляются букеты. Напротив, в этом взрыве кремовых лепестков чувствовалась небрежность, которую только природа могла сделать прекрасной. Естественная сила, нежность, сладость — но с терпкой нотой…

Я дала ему ответ прежде, чем успела обдумать свои слова:

— Любовь.

Боже, какая банальщина! Гедеонову сейчас рассмеяться бы, на это он имел полное право, но он дал мне шанс на вторую попытку:

— Вот как, любовь? Какая же?

— Та, в которую вы не верите.

— Платоническая, значит?

— Да. Та, которую нельзя купить.

— В традиционном языке цветов, символом любви считается красная роза, — указал Гедеонов.

— Более примитивной и страстной любви, как мне кажется. Той, которая гаснет и порождает таких циников, как вы. А это — та, которая остается навсегда.

— Счастливая или не очень?

— Это не важно, она все равно никуда не исчезнет.

— А ведь в языке цветов чайная роза — символ юной красоты.

— Потому я и сказала, что я недостаточно британка для правильного ответа.

— Ваша версия мне понравилась.

Это был очень странный спор, на результат которого, по большому счету, было плевать нам обоим. Все, о чем мы говорили, воспринималось скорее как игра, быстрый обмен репликами, попытка узнать, кто первым замнется и смущенно скажет, что это глупо.

Думаю, той ночью мы сыграли вничью.

Уходя из сада, я срезала одну чайную розу для себя. Гедеонов, если и заметил это, ничего не сказал мне.

Глава шестая

Я знала, что этой ночью будет гроза, но не представляла, что она окажется такой сокрушительной. Ветер выл с яростью сумасшедшего, молнии рассекали небо так ярко, что их можно было перепутать с рассветом, а при каждом раскате грома, казалось, содрогалась земля. Из невидимой в темноте завесы черных туч хлестал ливень, который обрушивался вниз чуть ли не с ненавистью — маленькая армия капель на головы несуществующим врагам.

Я никогда не боялась грозы, даже в детстве, но эта была особенной. Она разбудила меня, заставила испуганно сжаться на постели, с головой накрываясь одеялом. Ночью разум слабеет, а в такую ночь — особенно. Во всем, что происходило за окном, мне чудилось нечто потустороннее, необъяснимое и опасное. Я могла сколько угодно повторять себе, что это всего лишь гроза, вполне нормальное явление, мое сердце испуганно замирало при каждом раскате грома.

Обычно грозы не длятся долго, а эта задержалась, и зависла она прямо над нами, как хищная птица. Между молнией и громом не было ни секунды промедления, а значит, поместье оказалось в центре хаоса. Вот только другие обитатели этого маленького мира спокойно спали: в коридоре не было света, из других комнат не доносилось ни звука. Одна лишь я была готова расплакаться от страха, и утешало меня только то, что никто не видел мой позор.

В какой-то момент чувство суеверного ужаса, давившего на меня, разрослось, напиталось громом и молниями, внушило мне, что это и вовсе уже другая реальность. Может, я давно погибла в этой грозе и оказалась в каком-то чистилище, где буря не заканчивается никогда. Дурацкая мысль, я знаю, но в тот момент только она и казалась мне правильной. Чего только не придумаешь от страха!

Чтобы успокоиться, я должна была убедиться, насколько нелепы мои опасения: выглянуть в сад, увидеть деревья, цветы и дорожки. Тогда, может, мне и удастся спокойно уснуть, а утром посмеяться над собой! Собрав всю свою волю, я заставила себя выбраться из сомнительного убежища моей постели и подойти к окну. Только один взгляд, этого должно быть достаточно…

Я действительно увидела то, что и ожидала увидеть. Ливень набрал такую силу, что дорожки превратились в горные потоки с собственным течением, земля стала вязкой, как на болотах, ее почти полностью скрывали лужи, а порывы ветра заставляли склониться даже старые каштаны, не говоря уже о тонких молодых деревцах. Ночная подсветка работала, как и прежде, но она казалась жалким мерцанием по сравнению с белыми молниями.

Увидела я и то, чего увидеть не ожидала, и это поразило меня куда больше, чем потрепанный грозой сад. Там, в темноте, среди грязи и деревьев, кто-то был! Причем не один из охранников: они, уверена, попрятались от дождя, они никогда не отличались фанатичным усердием и верили, что им не нужно напрягаться, если Гедеонов их ни о чем не предупреждал. Да и не увидела бы я охранников в их темных костюмах.

Там сейчас был всего один человек, в белом, поэтому я различила его даже за стеной дождя. И не похоже, что у него все было в порядке! Он замер на коленях, обхватив голову руками, он будто и не замечал, что оказался в первом кругу ада и лучше бы ему вернуться под защиту дома, пока не поздно.

Хотя он не знал и половины окружавшего его ужаса — ведь он ничего не видел.

Да, там, в дальней части сада, был Гедеонов, хозяин дома собственной персоной. Естественно, с такого расстояния и при такой погоде я не могла различить его лицо, но я достаточно времени проводила рядом с ним, чтобы узнать его по фигуре, по движениям.

С ним творилось нечто странное. Гедеонова ни при каких обстоятельствах нельзя было назвать нормальным человеком, это понятно. Но даже у его необычных привычек должен быть предел, и вряд ли они включают прогулки под сокрушительной грозой! Да и потом, в его позе, в резких движениях, в склоненной голове — во всем этом читалось какое-то болезненное, несвойственное ему отчаяние.

Я понятия не имела, как на это реагировать, что я должна делать. Он не может там оставаться, это ненормально! Холодный дождь и ветер без труда доведут его до воспаления легких — если его еще раньше не убьет молнией. Но как мне помочь ему? Позвать кого-то? Охрану, Никиту, Анастасию Васильевну? Сами они его вряд ли заметят — для этого нужно проснуться и выглянуть в сад.

Да, мне следовало обратиться к ним, однако я боялась, что попросту не успею. Я не знала, где они сейчас, лишь смутно догадывалась; я даже не была уверена, где чья спальня находится в этом доме. К тому же, пробуждение и объяснения отняли бы время, которого, вполне возможно, у Гедеонова не было.

Мой недавний страх перед грозой был забыт, его место занял страх совершенно иной породы: более глубокий и осознанный страх того, что из-за меня будет потеряна человеческая жизнь. Я поддалась ему и позволила вести меня, потому что если бы я сейчас прислушивалась к доводам рассудка, то переложила бы всю ответственность на охрану.

Я наспех натянула то платье, в котором работала днем — оно висело на спинке кресла, а я была не в том состоянии, чтобы искать что-то другое. Что бы я ни выбрала, оно бы тут же намокло под дождем, так что какая разница? Такой жуткий ветер даже зонтики делал бесполезными.

Как я и предполагала, дом спал, гроза не потревожила никого, кроме меня и Гедеонова. Я и сама не заметила, как миновала длинные коридоры, лестницу, прихожую и через заднюю дверь выбежала в сад. Дождь словно ударил по мне — сильно, почти до боли, но я не позволила этому даже задержать меня, при всем своем волнении, я четко понимала, куда должна идти. За время работы здесь я исходила сад вдоль и поперек, изучила его, и сейчас это помогало.

Гроза превращала все вокруг в другую планету, такую, какими их показывают в фантастических фильмах ужасов. Черная безжизненная пустошь, звенящий электричеством воздух, холод и дождь, хищный ветер, бросающийся на меня с отчаянием голодного зверя… Отсюда хотелось уйти, и как можно скорее, но я продолжала упрямо двигаться дальше. Мне хватило минуты, чтобы замерзнуть и промокнуть до нитки, однако я напоминала себе, что Гедеонов был здесь гораздо дольше, и это давало мне сил.

Я боялась, что опоздаю. Что приду туда — а он уже мертв или ушел куда-то, и я не найду его в этой грозовой ночи. Такие мысли были и друзьями, и врагами одновременно. Они не давали мне отступить, но они же застилали мне глаза слезами, делая меня почти такой же слепой, как хозяин поместья.

Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы добраться из своей комнаты до середины сада; время в таких условиях меняло форму и скорость бега. Может, прошло пять минут, а может, целая жизнь, я не бралась сказать наверняка. В любом случае, Гедеонов дождался меня.

Он все так же стоял на коленях, в грязи, но уже не сжимал голову, его руки бессильно упали вдоль тела. Он тяжело дышал, он казался усталым и измучанным, как человек, который прошел через пустыню. Он даже не пытался подняться на ноги, хотя я видела, что ему плохо — его трясло от холода, он едва не задыхался, он то и дело оборачивался по сторонам, словно пытаясь что-то услышать. А что он мог услышать через эту грозу?

На нем были белые спортивные брюки и майка с коротким рукавом — одежда для сна или йоги, но никак не для прогулок по саду! Гедеонов себе подобного никогда не позволял, он всегда был безупречен, для него это было важно. Сейчас все указывало на то, что он вышел из спальни и направился прямиком сюда, в очевидно опасное для себя место. Только в этом не было никакого смысла!

Я остановилась в паре шагов от него, растерянная, смущенная. Я не знала, что делать дальше, и боялась ошибиться. Гедеонов не был для меня хозяином, как для Никиты и остальных, и все равно он внушал мне огромное уважение. Странно было видеть его таким, и я сама себе казалась существом, неспособным помочь ему.

Но кроме нас здесь никого не было, так что выбора не оставалось.

— Владимир Викторович! — крикнула я, чтобы мой голос пробился через шипение дождя. Даже в такой ситуации у меня не получалось обратиться к нему иначе, и это было бы забавно, если бы я не была так испугана.

Гедеонов резко дернулся, обернулся в мою сторону, но он, похоже, не подозревал, где именно я стою. Его глаза были широко распахнуты — однако это ровным счетом ничего не значило.

— Кто здесь? — растерянно спросил он. — Кто… Где я?

Он напоминал мне человека, только что очнувшегося от транса или глубокого сна. Я не ошиблась, с ним действительно творилось что-то неладное. Мой оклик вновь связал его с реальным миром, но к этому моменту Гедеонов уже был в таком состоянии, что справиться самостоятельно он не смог бы.

Его тело, обычно такое сильное и ловкое, как будто отказывалось его слушаться. В любой другой день его движения были безупречны — а сейчас Гедеонов не мог выполнить даже самое простое из них. Он неловко поднялся на ноги, но тут же пошатнулся и начал завалиться.

Я не могла позволить ему упасть, потому что у меня не хватило бы сил поднять его с земли. Я подалась к нему и поддержала его. Это было решение, принятое в один момент, без оглядки на строгие правила этого дома. Да и куда мне в таких обстоятельствах было вспомнить, что его нельзя касаться? Это же глупо, если его жизни угрожает опасность!

Я сделала то, что на моем месте сделал бы любой другой человек. Я не сомневалась, что и последствия будут предсказуемые: я ему помогу, доведу до дома, а там уже все будет хорошо. Однако я, похоже, поторопилась с выводами.

Стоило мне коснуться Гедеонова, и он крикнул — как от боли! После всего, что он уже пережил здесь, именно моя осторожная поддержка почему-то ранила его, и бесполезно было доказывать и себе, и ему, что так не бывает.

Я почувствовала, как его мышцы напрягаются под тонкой мокрой тканью майки, и это было не осознанное напряжение, неподвластное ему и уж точно нездоровое. Мышцы становились каменными, я даже не знала, что такое возможно — настолько велико было их напряжение. Это был спазм, самый худший из всех, что мне доводилось видеть, судорога, проходящее через все тело. Он откинул голову назад, устремляя слепые глаза вверх, и теперь его лицо заливал дождь. Гедеонов сделал глубокий, хриплый вдох и долго не выдыхал, как будто и не мог.

Я понятия не имела, что мне делать, как это остановить, я постепенно поддавалась панике. Моего самообладания хватало лишь на то, чтобы поддерживать его, не отпускать, прижиматься к нему всем телом, стараясь передать ему немного своего тепла.

А потом, спустя целую вечность, приступ прошел. Я почувствовала, что сведенные судорогой мышцы расслабляются, Гедеонов приходил в себя. Он опустил голову, и я услышала его тихий голос, едва пробивавшийся через дождь.

— Птичка, ты, правда?

Он никогда меня так не называл — и никогда не обращался ко мне на «ты». Но стоило ли ожидать иного после настолько сильного потрясения? Гедеонов был еще не в себе, и я не собиралась оскорбляться или цепляться к словам. Я просто была рада, что Никита предупредил меня насчет этой «Птички».

— Я, Владимир Викторович.

— Где… где я? Что происходит?

— Вы в саду, и сейчас очень сильная гроза.

— Гроза… этого следовало ожидать, — задумчиво и печально произнес он. — Старый дурак! Ничего, выберусь… Мы одни здесь?

— Да, сейчас ночь. Я могу позвать кого-то, но я боюсь вас оставлять!

— Не надо никого звать. Слушай меня внимательно… Я потерял точку опоры. Ты не поймешь, что это значит, но тебе нужно знать одно: я сейчас не могу двигаться сам. Ты должна отвести меня обратно домой, в мою спальню.

— Конечно, я вас не оставлю!

— В этом я как раз не сомневаюсь, — невесело усмехнулся он. — Проклятье… Мне жаль так давить на тебя, но сейчас это неизбежно, постарайся вытерпеть.

Он и правда на меня давил — в самом прямом смысле. Он опирался на мои плечи, и мне приходилось нести на себе часть его веса. Во всем, что происходило, была жестокая ирония, ведь этот вес во многом составляли налитые силой мышцы, которые сейчас почему-то стали совершенно бесполезны. Хотя я догадывалась, почему. У меня тоже случались судороги — не такие грандиозные, конечно, незначительные. Многим ведь сводит ногу при шаге в ледяную воду или неудачном движении! И даже после тех недолгих спазмов мышцы были сначала онемевшими, а потом сильно болели.

Поэтому я боялась даже предположить, что должен чувствовать Гедеонов после того приступа. Но уже то, что он, выше всего ценивший свою независимость, позволял мне вести себя, говорило о многом. Он больше не говорил со мной, но его хриплое дыхание здорово меня пугало.

Не знаю, каким чудом, но мне все же хватило сил довести его до спальни и уложить в постель. После этого я, по его указанию, позвала Анастасию Васильевну, и всем занялась она. Она была напугана не меньше моего, и в этом страхе я видела скорее взволнованную мать, чем преданную служанку.

Мне было велено идти к себе, и я пошла, чтобы не путаться под ногами. Я так замерзла, что больше часа просидела под горячим душем. А потом плакала до самого утра — сама не понимая, почему.

* * *

О ночном происшествии так никто и не узнал. И даже наше фирменное информационное агентство «Горничные» то ли осталось в неведении, то ли получило строгое указание держать ротики закрытыми. Но и без последствий, увы, не обошлось.

Нам всем было объявлено, что Гедеонов болен. Чем болен — не сказали, да нас это и не касалось. Он не покидал свою спальню, все визиты были отменены, к нему ходили только Анастасия Васильевна, врач и шеф-повар, готовивший для него, больше туда никого не пускали.

Персонал поместья сочувствовал Гедеонову, но не видел в случившемся большой беды. Ну, заболел и заболел, подумаешь, с кем не бывает! Человек все-таки, хоть и ведет себя, как полубог.

И только я одна знала, что произошло на самом деле. Я старалась убедить себя, что ко мне это не имеет никакого отношения, напротив, я поступила правильно, но этот самообман мне никак не давался.

Я старалась все свое время занять работой, однако оказалось, что просто нет у меня столько работы. А отдых для меня сейчас становился настоящей пыткой, потому что, когда я оставалась одна, на меня наваливался шквал вопросов, ответы на которые меня пугали.

Что произошло с Гедеоновым?

Простит ли он меня за то, что я стала невольной свидетельницей его унижения?

Уволит ли меня за то, что я нарушила одно из пяти основных правил и дотронулась до него? Я сделала это не специально, я хотела помочь ему — и помогла. Но поймет ли он это или ему помешает гордость?

Весь следующий день я провела как на иголках, однако к вечеру не было ни новостей, ни перемен. Ночью мой сон был рваным, беспокойным, полным видений, которые я, к счастью, не запомнила. В этом не было ничего особенного или мистического, я с детства отличалась впечатлительностью и после всяких потрясений такие ночи были чуть ли не нормой. Но это не значит, что они мне нравились или что их легко было переносить.

Я ожидала, что уж на следующий день он появится. Сколько можно отлеживаться после обычной грозы, в конце концов?! Но что бы ни происходило с Гедеоновым, это было намного серьезней обычной простуды. Возле его кабинета и спальни зависла тревожная тишина, зато остальное поместье продолжало жить обычной жизнью. Наблюдая за окружающими, да за тем же Никитой, я поняла, что дело не в черствости или равнодушии. Просто им и в голову не могло прийти, что их хозяин тоже бывает уязвим. Мне оставалось только подивиться тому впечатлению силы, которое Гедеонов им внушил.

На третий день он тоже не вышел, но в поместье приперся кое-кто другой. Ярослав Мартынов собственной персоной! Он совсем недавно уже гостил здесь и уехал, он не любил бывать в поместье слишком часто, а значит, это был внеплановый визит.

Я терпеть не могла этого типа и старалась держаться от него подальше. Если Мартынов случайно видел меня, он смотрел на меня с таким удрученным презрением, будто я была тараканом, который залез на верхушку свадебного торта его любимой дочери. При этом неприязнь Мартынова ко мне была не меньше, чем моя к нему, и эта неприязнь по-своему спасала меня: он брезговал со мной говорить.

Но тут, я чувствовала, все могло сложиться иначе. Поэтому я затаилась, сосредоточилась на своей работе, старалась поменьше бывать в усадьбе, чтобы не столкнуться с ним.

Не помогло. Вскоре после обеда он вызвал меня на встречу.

Мартынов без лишней церемонности занял кабинет Гедеонова — может, потому что других кабинетов здесь не было, а может, потому, что ему нравилось ощущение власти. Скорее, второе, ведь он вполне мог побеседовать со мной в гостиной или библиотеке.

— Ну что, Августа Стефановна, теперь вы понимаете, что вам следовало послушаться моего совета? — поинтересовался Гедеонов, беззастенчиво пропуская приветствие.

— Не уверена, что понимаю вас.

— Я с самого начала указывал, что вам здесь не место и ваше назначение — это ошибка. Почему вы не могли послушаться меня тогда? Почему нужно было дождаться, когда начнутся реальные проблемы?

Он не повышал на меня голос, напротив, говорил ровно, почти дружелюбно. Но в этом показном дружелюбии было что-то тошнотворное.

Как ни странно, чем подлее вел себя он, тем легче мне было противостоять ему.

— Я очень рада, что не послушала вас. Я люблю свою работу и неплохо с ней справляюсь. Если не верите мне, спросите других людей. Что же до проблем, о которых вы говорите, то мне о них ничего не известно.

— Неужели? То есть, и одно из пяти правил вы не нарушали?

Вот такого я от него не ожидала, потому что эти правила я обсуждала не с Мартыновым. Я вздрогнула, и он заметил, но исправить эту оплошность я не могла. Мне оставалось лишь отвечать ему, не поддаваясь панике.

— Вы, я так понимаю, говорите о запрете на прикосновения?

— Именно так, Августа Стефановна.

— Это была помощь.

— Непрошеная.

— Необходимая, — отрезала я.

— В вашем понимании. Но ваше понимание не так уж много значит. Если вам сказали не дотрагиваться до хозяина, значит, вы должны были слушаться, а не геройствовать, нанося своим неумелым поведением еще больший вред.

О, тут я многое могла бы возразить! Начать хотя бы с того, что Гедеонов — не хозяин мне, он мой наниматель, а это разные вещи. К тому же, этот хозяин, якобы не нуждавшийся в моем геройстве, валялся в грязи и явно не понимал, что происходит. Мне что, нужно было бросить его там? А может, еще и лицом в лужу толкнуть, чтобы помер побыстрее?

Но я прикусила язык, так и не сказав ничего из этого. Мартынов и сам все прекрасно знал, он просто провоцировал меня на скандал, причем провоцировал так откровенно, что этим себя и выдал.

Судя по всему, у него не было позволения меня уволить, а ему очень хотелось. Поэтому он старался, чтобы я была с ним грубой, чтобы нарушила элементарные правила приличия, и уж этого он бы не упустил.

Я не собиралась доставлять ему такого удовольствия.

— Верьте, во что считаете нужным, — только и сказала я.

— Вам не кажется, что нарушение этого правила — достаточное основание для вашего увольнения?

— Нет, не кажется. Но если Владимир Викторович считает иначе, я готова обсудить это с ним.

Мартынов смотрел на меня зло, как дикая крыса, которой наступили на хвост. Под этим взглядом у меня все сжималось внутри, потому что мне казалось: сейчас крыса бросится на меня и вцепится мне в горло. Но внешне я осталась совершенно спокойной.

— Владимир Викторович сейчас не в том состоянии, чтобы обсуждать что-либо, — указал Мартынов. — А я вновь почему-то понадеялся на ваше благоразумие.

— В чем же оно должно заключаться?

— В умении вовремя уйти. Вы испытали себя, но результатом, похоже, довольны только вы. Отступите, Августа Стефановна, и ваш поступок не останется без награды. Этим вы спасете себя от будущих ошибок и, быть может, не самого приятного ухода.

Ну что тут сказать: его намек был ясным, как божий день. Или ты, Ави, уходишь сейчас, по соглашению сторон, да еще и с компенсацией, либо все равно уходишь, но со скандалом и такой записью в трудовой, что тебе после этого позволят только чистить клетки слонам. Руками.

Я совершенно растерялась. Да, у Мартынова не было здесь такой власти, как у хозяина поместья. Но он все равно был вторым после Гедеонова, это чувствовалось, его очень уважали. Причем уважали не с симпатией, как Гедеонова, а с опаской. Он был надсмотрщиком, старшим офицером, с которым никто не хотел связываться.

Я прекрасно понимала, что мне нельзя наживать такого врага. Я с ним просто не справлюсь! Мне бы сейчас закивать и согласиться: да-да, конечно, выписывайте чек, а я бегу собирать чемоданы! Но у меня язык не поворачивался это сказать. За пару месяцев поместье стало мне чуть ли не домом, я любила каждый день, проведенный здесь, наши встречи с Никитой, цветы и даже вечерние прогулки с Гедеоновым. Я прекрасно понимала, что ни в одном другом месте такого не получу. Так почему я должна была лишаться всего этого за то, что сделала доброе дело?!

— Ну же, — поторопил меня Мартынов. — Что вы решили?

У меня не было решения, не было ответа, не было правильных слов. Я сидела перед ним, напряженная и растерянная, а слезы сами наворачивались глаза. Мартынов, конечно же, заметил их, он, как коршун, замечал все, когда охотился.

Он готов был нанести последний удар, в нем не было ни капли жалости к существу, которое для него было воплощением никчемности — то есть, ко мне. Он просто не успел ничего сказать.

Дверь в кабинет открылась, и я с надеждой обернулась на этот звук. Сама не знаю, почему, ведь у меня вроде как не было защитников в этом поместье. Но оказалось, что надеялась я не зря: в кабинет вошел единственный человек, который мог повлиять на мою судьбу.

Мне хватило одного взгляда на Гедеонова, чтобы понять: он болен гораздо сильнее, чем я предполагала. Он был бледен, под слепыми глазами залегли темные, почти черные круги, он заметно потерял вес, в его движениях не было прежней уверенности. Он опирался на трость! Правда, это была не белая трость слепого, а небольшая, поддерживавшая его при ходьбе, но для меня и это стало потрясением.

Что бы с ним ни случилось, виной этому не могла быть обычная простуда, на которую ссылалась Анастасия Васильевна в разговорах с прислугой. А что тогда? Гроза? Никогда не видела, чтобы гроза так влияла на человека! Да и потом, предыдущие грозы, которых в конце весны и начале лета было немало, совершенно его не травмировали.

Но какие еще варианты? Мое прикосновение? Немыслимо! Я же не чумная, в самом деле, я нормальный, здоровый человек.

Как бы то ни было, именно в этот миг, когда мое сердце сжималось от жалости и мне было больно видеть его таким, я впервые подумала о том, что Гедеонов, возможно, не мошенник, что у него есть некие способности, которые мне понять не дано.

И теперь эти способности почему-то губили его.

— Ярик, что ты здесь устроил? — сухо поинтересовался он. — Почему я вынужден идти сюда?

— А ты не должен был приходить сюда, тебе полагается отдыхать! — возмутился Мартынов.

— Ты всерьез думал, что я пропущу это судилище?

— Я делаю то, что нужно, для твоего же блага!

— Спасибо за такую нежную заботу о моем благе, но я как-нибудь обойдусь без нее. Я уже сказал тебе: она здесь не при чем. Гроза оказалась сильнее, чем я предполагал, а я повел себя глупо. Я решил, что в моем возрасте и при моем опыте можно не напрягаться, что я со всем справлюсь, и я не справился.

— Да забудь ты про грозу! Ты ведь сам говорил мне, что она…

— Достаточно! — властно прервал его Гедеонов. Он умел отдавать приказы так, что ему невозможно было не подчиниться. Затем он повернулся ко мне, готовой в любой момент расплакаться от страха и несправедливости обрушенных на меня обвинений. — Августа Стефановна, вы можете быть свободны. Прошу, забудьте о том, что сказал вам господин Мартынов, и возвращайтесь к своим обязанностям. В ближайшее время условия сотрудничества с вами не изменяется.

— Спасибо, — пролепетала я.

Я больше не могла оставаться рядом с ними обоими. Я быстро вышла из кабинета, и, как только за мной захлопнулась дверь, голоса там зазвучали куда громче. Но я к ним не прислушалась, я поспешила уйти, вернуться туда, где безопасно, где обычные люди, ничего не знающие о моей новой тайне.

Слово Гедеонова было законом: Мартынов оставил меня в покое. Я действительно работала, как раньше, даже зная, что совсем как раньше уже не будет.

Спустя неделю Гедеонов вернулся к привычному ритму совершенно здоровым, будто ничего особенного с ним и не случалось. Болезненная бледность покинула его, худобу еще можно было заметить, но судя по тому, что он заставил личного тренера приходить каждый день, Гедеонов и сам рвался побыстрее от нее избавиться. Его движения были сильными, его улыбка — все такой же очаровательной, затосковавшие клиенты воевали за право побыстрее к нему попасть.

В общем, все было хорошо, за исключением одного ма-а-а-аленького, как Эверест, «но»: он игнорировал меня.

Поначалу я решила, что мне чудится. Раз он не позволил Мартынову меня уволить, значит, между нами все нормально, он благодарен мне. Ну а что в сад перестал ходить, так это понятно, он только после болезни, ему нужно отдыхать, а не среди кустов ночами шляться.

Я убеждала себя, что все в порядке, работала, встречалась с Никитой, каталась с ним по ночным дорогам на мотоцикле, и это стало новым украшением моих летних ночей. Но в глубине души я все равно чувствовала тревогу, которая с каждым днем лишь нарастала.

Эта тревога оказалась неприятным, но умным зверьком. Она появилась не без причины, она предупреждала меня о том, во что я сначала пыталась не верить. Гедеонов действительно избегал меня! Он не появлялся там, где бывала я, и он снова гулял по саду, но уже один. Иногда я видела его и спешила туда, чтобы якобы случайно встретиться с ним, однако никогда его не заставала. А бывало, что он появлялся там сразу же после моего ухода. Его нежелание общаться со мной было очевидно, как неоновый знак темной ночью.

Пожалуй, у него были причины для этого. Я увидела нечто такое, чего мне видеть не полагалось, стала свидетельницей его унижения. А еще с ним что-то произошло, когда я его коснулась, и этого я совсем не понимала.

Мне нужно было смириться. Я ведь работала, получала столько же, меня в поместье все любили — и я любила их. У меня был Никита, в конце концов! Красивый, терпеливый, веселый…

Гедеонов, если задуматься, был мне и не нужен. Мне даже лучше, когда он на расстоянии! Теперь, когда я убедилась, насколько он необычен, мое уважение к нему оттенял легкий привкус страха. Не знаю, кто он такой, чудовище, маг, бес — мне без разницы, лишь бы меня это не касалось.

И все же я скучала, сама не зная, почему. С Никитой было прекрасно лететь по ночному шоссе и целоваться среди цветущих деревьев. Но когда я начинала говорить с ним об этих деревьях, о красоте неба, о том, что нас окружало, его это вгоняло в сон. Зачем ему такая болтовня, если глаза у него работают отлично и он сам все видит? Но он видел по-своему и не желал знать, как вижу я.

Я выполняла в поместье ту же работу, что и раньше, однако я уже не чувствовала себя по-настоящему важной. Оказывается, есть люди, которым не обязательно много говорить, само их присутствие наполняет тебя особой энергией, отзывается в тебе, и от этого становится очень-очень хорошо.

Гедеонов определенно принадлежал к таким людям, и я даже не удивилась, когда однажды проснулась с мыслью, что должна его вернуть.

Вот только как?

Любой вариант, который я продумывала, в итоге оказывался непередаваемо глупым, наивным или наглым. Он ничем не был мне обязан, эти встречи не были даже каким-то особенным договором между нами, который он нарушил. Среди всех ярких, богатых и уникальных людей, которые окружали Гедеонова, я была не слишком примечательна… Я была заменима.

Или нет?.. Ведь сейчас он проводил вечера не с кем-то другим, а один.

В общем, слов у меня не было, я никогда не любила бурные признания, а перед Гедеоновым и вовсе наверняка растерялась бы. Поэтому я решила идти другим путем.

Это ведь он мне рассказал про цветочные послания, и он знал об этом куда больше, чем я. Те букеты, что я составляла для его спальни, были единственной частичкой нашего личного общения, оставшейся при мне. Поэтому только так я могла доверить ему нечто по-настоящему важное.

Я не смела положиться на тот язык цветов, о котором он мне рассказывал. Найти в интернете информацию о значениях растений несложно, не в этом дело. Гедеонов попросту не увидит букет, и вряд ли он будет спрашивать кого-то, что за цветы перед ним. Поэтому передо мной стояла задача посложнее — сочетать ароматы цветов так, чтобы они стали признанием: я скучаю.

Тут у меня не было ни учебников, ни подсказок, я, как всегда, действовала по наитию. Это было непросто и небыстро, но я не замечала времени. Я бродила по саду, заглядывала в теплицы, вдыхала запахи цветов и все думала, думала…

Ближе к вечеру я решила, что основой обязательно должна стать галльская роза. Это был растрепанный, очаровательный в своей простоте темно-розовый цветок с удивительным запахом. Медовый, сладкий, очень глубокий и чуть дымный, он обволакивал, был важным, но не слишком навязчивым — как просьба, которую произносят вполголоса, а не кричат на всю округу. К розам я добавила пару фиолетово-синих веточек шалфея: их теплый запах сулил спокойствие и поддержку, о которых Гедеонов никогда не просил, но которые мне все равно хотелось ему отдать. Под конец я, подумав, добавила пушистую еловую ветвь. Запах ветви был сдержанным и строгим, горьким и благородным — аромат семи печатей, за которыми скрываются чужие секреты.

Мое послание просило его вернуться, ради меня, а не ради себя, ведь сам этот эгоцентрист в жизни не попросил бы о чем-то, но он мог царственно сделать одолжение. Я не знала, можно ли вообще понять такое послание. Однако если кто и может, то только он.

* * *

Вопреки моим ожиданиям, он так и не появился в саду, хотя я ждала его до поздней ночи, и на следующий день тоже не пришел. На что я вообще надеялась, если задуматься? Хорошо еще, что слова, спрятанные в цветах, не позорят так, как слова, произнесенные вслух!

Я смирилась. Я все еще гуляла в саду, но, как раньше, для себя, доверяясь целительной силе природы. Я больше ничего не ждала и едва поверила своим глазам, когда Гедеонов появился на одной из дорожек прямо передо мной.

— Добрый вечер, Августа Стефановна, — кивнул он. Как будто ничего и не было! — Как вы? Что-то мы давно с вами не совпадали по времени наших прогулок.

Он предлагал мне завершение конфликта, или что там произошло между нами, так же ясно, как Мартынов когда-то предлагал увольнение. Сделать вид, что все нормально, забыть, не возвращаться к этому, вести себя, как раньше.

И какой соблазнительный это был вариант! Как будто мне хотелось долгих объяснений или неловкого молчания… Однако какая-то часть меня, та самая, которая первой забила тревогу, подсказывала мне, что это ненадежное решение. И у него, и у меня уже есть в памяти нечто такое, от чего нам не скрыться. Я хотела не прятаться от этого, а найти некое подобие равновесия.

— Здравствуйте, Владимир Викторович. Я очень рада, что встретила вас здесь.

— Почему же?

— Я бы хотела поговорить о том, что произошло во время грозы.

— Не стоит, — поморщился он. — Это слишком хороший вечер, чтобы портить его такими воспоминаниями.

— Позвольте мне объяснить, пожалуйста!

— Попытайтесь.

Он не уходил с дорожки, но уже не казался таким дружелюбным. Что ж, сейчас или никогда…

— Я не знаю, что случилось с вами той ночью. Но меня это и не касается, я не стала бы нарушать правила и вторгаться в вашу тайну, если бы у меня был другой выбор. Тогда у меня выбора не было, я и сейчас в это верю, после того, как сто раз прокрутила ту ситуацию в памяти.

— Если бы я вас в чем-то винил, вы бы не остались в моем доме.

— Но вы и не смотрите на меня так, как раньше!

— Я вообще ни на кого не смотрю, — усмехнулся Гедеонов.

— Вы знаете, о чем я. Я… Мне нравилось, как вы относились ко мне до этого. Понятно, что со снобизмом — но с таким же, как ко всем, и к вашим гостям, и к работникам, вы со всеми одинаково высокомерны.

— Льстить вы определенно не умеете, Августа Стефановна.

— С ложью у меня тоже не очень, поэтому говорю, как есть. И если так получилось, что я невольно храню вашу тайну, я тут подумала… Может, если я доверю вам мою и она будет у вас, это снова сделает нас равными?

Получилось не очень складно, но на лучшее я пока была неспособна.

— Какой-то двойной шантаж получается! — рассмеялся Гедеонов. — Вы храните мою тайну, чтобы я не разболтал вашу, и наоборот.

— А разве это не честнее, чем надеяться, что я буду молчать только из страха потерять работу — и перестану молчать, если вам захочется меня уволить?

— Такое сложно сравнивать. Это странная идея, но она мне почему-то симпатична. Пожалуй, я приму ваши условия, рассказывайте.

Мы с ним больше не стояли на дорожке, мы, не сговариваясь, двинулись вглубь сада, подальше от дома. Мне так было легче: я не хотела, чтобы кто-то, кроме него, слышал мою короткую исповедь.

Что ж, первая часть моего плана прошла успешно, теперь настал черед второй, гораздо более сложной. Моей главной и единственной тайной был тот перелом, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Вроде как в нем не было ничего постыдного для меня, и все равно он ранил меня. Я один раз пыталась рассказать обо всем Никите, но его реакция была настолько насмешливой и грубой, что тайна разрослась во мне еще больше, пустила корни во все стороны, и я не думала, что когда-либо смогу вырвать ее из себя.

Но здесь, в темноте, в тишине, с человеком, который не мог меня видеть, мне становилось легче.

— Я думаю, Мартынов рассказал вам о том, в каком тяжелом положении я была, когда попала к вам, — начала я. — А может, это было в письме Полковника… то есть, Михаила Ивановича, не знаю, что он про меня наговорил. Но такой жизнью я жила не всегда, начиналось все неплохо…

Моя семья не была ни богатой, ни бедной — она была обычной. А потом папа воспылал горячей любовью к какой-то студентке и отправился за ней, оставив маму с двумя детьми. Правда, ему хватило совести ничего не брать с собой, квартира перешла к ней, и на том спасибо. Мама справилась, все преодолела, подняла на ноги и меня, и брата — мне до сих пор сложно сказать, какой ценой это ей далось, но она никогда не жаловалась и не плакала.

По ее настоянию — или, скорее, из благодарности ей, — я поступила в тот университет, который она для меня выбрала, хотя не было у меня ничего похожего на стремление к профессии экономиста. Меня по-настоящему привлекали только цветы, но для мамы это было баловство, а не работа. Училась я неплохо, мне это давалось несложно, а чтобы на душе не было совсем уж гадко, начала подрабатывать в цветочном магазине. К последнему курсу я решила, что попытаюсь однажды открыть свой маленький цветочный магазинчик, чтобы совместить эти две профессии.

Но моим планам не суждено было сбыться. У мамы нашли серьезное заболевание — последняя стадия, никаких шансов. А я даже не подозревала… Хотя она сделала все, чтобы я не подозревала. Она привыкла со всем справляться сама, но с этим не справилась. Думаю, она знала правду намного раньше, но берегла меня, пока исход не стал очевидным и неизбежным.

Она сгорела за пару месяцев, я и опомниться не успела. Я была потрясена, шокирована, но ради мамы я решила кое-как собрать себя по кусочкам и научиться жить без нее.

После смерти мамы мне досталась однокомнатная квартирка — наследство нашей бабушки, мама ее сдавала, плюс кое-какие деньги, накопленные ею. Двухкомнатная квартира мамы перешла моему старшему брату Семену, он к тому моменту успел жениться и завести ребенка. Мама считала, что ему нужнее, и я была не в обиде. Мне хватало и моего уютного однокомнатного гнездышка.

Я была потрясена, но я еще твердо стояла на ногах. У меня был дом, были планы и надежды. И только-только все утряслось, как последовала новая страшная новость, не зря ведь говорят, что беда не приходит одна!

Семен сообщил мне, что у его маленького сына обнаружили ту же болезнь, что свела в могилу нашу маму. Дурная наследственность — вот как он сказал, и эти слова резанули меня даже тогда, но из сочувствия я не стала его упрекать.

У меня и самой в голове все перемешалось! Боль утраты еще была слишком свежа, а тут — это. Я помнила, как угасала мама, и не желала такой участи маленькому племяннику. Я была готова на все, лишь бы спасти его!

Брат сказал мне, что шанс есть, нужно отправляться в Америку. Но для такого лечения требовались чудовищные суммы, причем срочно. Семен и его жена продали все, что могли, одолжили у всех знакомых, и им все равно не хватало. На меня одна надежда!

Я не сомневалась ни секунды. Да если бы он попросил меня отдать жизнь, я бы отдала, не раздумывая! Но моя жизнь Семену оказалась не нужна, его интересы были куда прагматичней. Он с готовностью забрал все деньги, что я получила от мамы, и помог мне продать квартиру.

Ну как — помог… По сути, он ее и продал. Цена была очень скромной из-за срочности, а меня прописали в какую-то деревенскую хату. Семен сказал, что это просто формальность, ведь свою квартиру он тоже продал и меня некуда оформить. Но когда все утрясется, он обязательно вернет мне долг — втройне!

Я не требовала тройного долга. Я вообще не думала о деньгах, о своей судьбе, своем будущем. Мне казалось, что это решится само собой, а сейчас главное — победить болезнь!

А потом, чуть ли не случайно, я узнала от общих знакомых, что не было ни рака, ни лечения, ни Америки. Да и свою квартиру Семен не продавал — жил там же, где и раньше. Просто у него появилась возможность стать одним из совладельцев крупной СТО, ему требовались деньги, и он решил, что взять их у меня будет проще всего.

Почему так? Да потому что он был убежден, что я — баловень судьбы, и как-нибудь выкручусь. Одинокая молодая девушка, какие проблемы? Он считал, что я просто выйду замуж, и все решится. Его не интересовало мое прощение, мы никогда не были слишком близки.

Только тогда до меня начало доходить, как примитивно и нагло меня обманули. Семен ведь даже не подделывал никаких документов, он просто не показывал их мне, а я и не требовала. Мне бы и в голову не пришло, что он будет врать о таком! Может, в другое время, при иных обстоятельствах я бы и засомневалась. Однако я не до конца оправилась после утраты матери, я была сбита с толку, и он знал об этом.

В итоге я осталась без ничего. А «ничего» — это страшная штука. Многим кажется, что у них ничего нет, если им не хватает на машину, квартиру или бриллиантовое колье. Но мне не хватало на еду! Я не знала, где мне жить, ведь по документам моим домом была какая-то лачуга. Из-за стресса я пропустила важные моменты обучения, и меня отчислили. Без образования и нормальной прописки меня не спешили брать на работу, и даже цветочный магазинчик, где меня знали с лучшей стороны, быстро открестился от меня. Я теперь была «бедовой», а кому надо с такой связываться?

Я была растоптана, унижена, убита, я оказалась на самом дне — не только финансово, морально — тоже. Да, мы с братом не были лучшими друзьями. Но я была уверена, что он никогда так со мной не поступит, не способен просто! Это была самая большая подлость, с которой я столкнулась в своей жизни, и пришла она от родного человека.

Сперва мне казалось, что я не справлюсь. Как с таким справиться? Но потом меня поддержали друзья, мне нашли работу — я стала ухаживать за одинокими стариками. Так себе должность, но она позволяла мне снимать маленькую комнатку в старой коммуналке. Я убеждала себя, что это временная мера, и все ждала от судьбы новой возможности, второго шанса, что ли.

Эту возможность неожиданно дал мне Полковник.

Все это время Гедеонов слушал меня молча, не перебивая, и это помогало мне. Если сначала мой голос звучал тихо и робко, я заикалась, то под конец я говорила о случившемся почти уверенно. Для каждой истории нужен правильный слушатель, вот что я поняла сегодня. И идеальным слушателем для моей тайны стал именно Владимир Гедеонов.

Пока я говорила, мы добрались до дальней части сада и устроились на кованной лавочке среди яблонь. Закончив, я замолчала, напряженная, испуганная тем, что он может мне сказать. Угадать его реакцию по лицу было невозможно, по глазам — тем более.

— В чем же сама тайна? — спросил Гедеонов. — Пока я не услышал ничего такого, чего вы должны стыдиться.

— Это вам так кажется. До сегодняшнего дня я пробовала рассказать об этом всего лишь раз, и меня после первых же фраз заклеймили позором, на том разговор и закончился.

— Какой здесь может быть позор?

— А разве не очевидно? Я позволила себя обмануть так, как и ребенок не позволил бы. Да я и сама знаю, что я наивная дура.

— Вы помогли человеку, которого любили. У такого обмана другие правила. А тот, кто осудил вас, просто никогда не получал удар в спину от близких людей.

В этот момент в его голосе было что-то непривычное — затаенная тоска, которую он обычно не показывал, старая боль… Но я была слишком взволнована, чтобы по-настоящему понять это.

— Все равно, я бы не хотела, чтобы об этом кто-то знал, — вздохнула я. — Если говорить об уязвимости, то это были худшие мои дни, я боюсь их даже сейчас. Я буду рада, если они не вернутся и в памяти.

Вот и все, что я могла ему предложить. Я узнала о нем нечто важное — и он обо мне тоже. Я не представляла, будет ли этого достаточно, а Гедеонов не спешил давать мне ответ. Он молчал, а его затянутые пеленой глаза по-прежнему были устремлены в пустоту.

А потом он повернулся ко мне и улыбнулся.

— Благодарю за откровенность, Августа Стефановна.

— И это… все? — смутилась я.

— Что еще можно добавить? Может, еще то, что я буду рад встретиться с вами здесь же завтра, если вы не слишком устанете на работе и будете в подходящем настроении для нашей ненавязчивой прогулки.

Вот тогда я и почувствовала, что гармония между нами, которой мне так не хватало, наконец восстановилась.

Глава седьмая

Иногда он хотел тишины. Нет, не так, все свои желания он выражал приказами, и, если он чего-то требовал, это должно было исполниться. Наши с ним тихие прогулки не давали мне никаких преимуществ, я получала распоряжения так же строго и жестко, как все остальные.

Тишина, пожалуй, была самой сложной из моих обязанностей. Я понятия не имела, зачем она ему нужна, но кто вообще понимал, что творилось в голове у Владимира Гедеонова? Его капризы принимались как данность, и я бегала по огромному дому, стараясь заглушить все, что можно.

Обычно моя задача несколько облегчалась тем, что персонал знал, как хозяин любит тишину. Если поступало распоряжение, они и сами помалкивали, отключали музыку, прекращали шумную работу. Но сегодня моя участь была незавидной, потому что именно в тот день, когда Гедеонов захотел тишины, в гостиной нашего дома сцепились две фурии.

Инессу Линду не вызывали уже очень давно — сначала из-за болезни Гедеонова, а потом уже вроде как причин не было, но она все равно не появлялась. При этом ей исправно платили, но тут она решила взбунтоваться. Она просто приехала сюда непрошенной гостьей, чтобы требовать внимания своего покровителя, и столкнулась с той, кто этого внимания жаждал еще больше.

А именно — с Тамарой Черевиной. Да, той самой моделью, по которой вздыхали тысячи поклонников, которую регулярно включали в рейтинги самых завидных невест. Зря включали, надо сказать. Я уже давно поняла, что она влюблена в хозяина поместья.

Тут не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, потому что она ничего не скрывала. Она была его регулярной клиенткой, хотя ей вряд ли требовались его консультации. Она не отходила от него на каждой вечеринке. Она могла вот так просто приехать к нему домой, даже при том, что Гедеонов далеко не всегда соглашался принять ее без записи. Но для нее, казалось, особенным удовольствием была сама возможность дышать с ним одним воздухом.

Гедеонов никогда не поощрял ее влюбленность, по крайней мере, при мне. Однако она так привыкла побеждать всегда и во всем, что это неожиданное поражение лишь распаляло ее азарт.

Раньше она не замечала ничего вокруг, все женщины, работавшие в поместье, были для нее пустым местом, потому что слуг она за людей не считала. Но проигнорировать Инессу Линду было невозможно — та была слишком яркой, правильно красивой, в отличие от самой Тамары, и откровенно сексапильной.

Уж не знаю, с помощью какой магии они вычислили друг в друге именно соперниц, но теперь их голоса разлетались по всему дому.

— Не представляю, зачем вы приехали, но наряд для этого можно было выбрать поприличней — это точно деловая встреча?

— Я не говорила, что это деловая встреча, у нас с Владом очень… близкие отношения, — подмигнула ей Инесса.

— Уж не с женой ли я разговариваю?

— Если только в библейском смысле!

— Что? Да все знают, что он холост!

— Именно это и привело вас сюда?

— Вы так и не сказали, кто вы такая, среди гостей я вас никогда не видела! Он вообще вас знает или вы придумали, что знает?

И далее в таком же стиле. Они не переходили на откровенное хамство, но их «вы» по отношению друг к другу было лишено и тени уважения. Есть такая особенная холодная вежливость, которую используют, чтобы оскорбить, и вот это как раз была она.

С одной стороны напирала грудью Инесса, с другой оттачивала коготки Тамара, а между ними была я. На меня вообще не обращали внимания, любые слова были для них тявканьем маленькой моськи. Мир сузился до них двоих, а между тем тишины в усадьбе не было и в помине.

Меня все это безумно раздражало — даже сильнее, чем должно было. Я убеждала себя, что дело просто в задании. Именно в день, когда мне нужно следить за тишиной, эти двое вдруг раскудахтались тут! И все же тот гнев, который я чувствовала, пылал намного ярче, чем заслуживала вся эта ситуация.

Их наглость, их красота, их более-менее законное право на внимание хозяина поместья — все это было для меня чуть ли не личным оскорблением. Почему Инесса приехала, когда ее никто не звал? Она ведь сама признала, что проститутка выполняет пожелания клиента и ничего от него не требует! Если Гедеонов наконец решил отказаться от этих нездоровых отношений, зачем она соблазняет его?

Тамара не лучше. Может, она и была бы для него идеальной невестой. Может, в ее болтовне о том, что ему пора жениться, есть доля здравого смысла. Но почему она, почему себя она выделила среди других? Если в своем воображении она и сделала себя хозяйкой этого дома, то не мешало бы свериться с реальностью!

А еще они обе смотрели на меня, как на пустое место, а не как… На кого? Не важно. У меня у одной сейчас было право находиться здесь, и я заботилась о нем, в отличие от этих куриц.

— Прекратите! — крикнула я. — Можете продолжить в саду, а отсюда — на выход!

Не сработало, конечно. Мой выработанный командный тон, который хорошо действовал на горничных, для двух светских кошечек ничего не значил.

Между тем, суматоха, которая поднялась в гостиной, привлекла внимание. Гедеонов пока не вышел из своей комнаты — и хорошо, это стало бы катастрофой. Но слуги уже собирались, и среди них был Никита, который сразу подошел ко мне.

— Помощь нужна? — тихо поинтересовался он.

— Да. Приведи пару-тройку парней покрепче и приготовьтесь.

— К чему?

— Сам увидишь.

— Но несколько мужчин на двух женщин — не слишком ли много?

— Не стоит недооценивать влюбленных женщин, — усмехнулась я.

Да что там влюбленных, я и сама была преисполнена твердой решимости защитить Гедеонова, дать ему то, что ему сейчас нужно, во что бы то ни стало. Но в этом, конечно же, не было ничего личного.

Я взяла в одной из кладовых ведро, направилась с ним в ближайшую ванную, набрала ледяной воды и вернулась в гостиную. Не говоря больше ни слова, я окатила водой двух красавиц, совсем как сцепившихся кошек.

Думаю, ни до, ни после в их жизни не было ничего подобного. От неожиданности они застыли, изумленно оглядывая свою залитую водой одежду. Их спор был мгновенно забыт, сейчас они силились понять, кто решился на такое кощунство по отношению к двум изящным богиням.

А это я решилась. Привет.

Ко мне одновременно повернулись два красивых личика, которые потекшая косметика делала похожими на маски японских самураев. Две пары глаз сверкали злыми угольками, две дамы, похоже, позабыли об остатках симпатии ко мне, если таковая вообще была. Из наглой собачонки, копошившейся у их туфелек, я превратилась во врага государства.

Думаю, если бы они все-таки добрались до меня, они бы меня убили. Серьезно, убили. Порвали на части, свернули шею, сняли кожу и сделали себе сумочку. Но тут уж ребята-охранники не сплоховали, они перехватили фурий до того, как состоялась моя казнь.

Теперь Никита лично убедился в моей правоте. На то, чтобы удержать двух разъяренных женщин, требовалось не меньше четырех мужчин, да и те получили целую коллекцию царапин, за которую каждому из них предстояло оправдываться перед своими женами и невестами.

Но объединенными усилиями мы кое-чего добились: женщин вывели на улицу, и в доме стало тихо. Инесса и Тамара, мокрые, с расплывшимся макияжем, теперь уже и сами не хотели попадаться на глаза Гедеонову. Это была моя победа, и она доставила мне гораздо больше удовольствия, чем я ожидала.

Насколько мне известно, обе потом пытались жаловаться на меня Гедеонову.

Контракт с Инессой Линдой был расторгнут, она получила обратно свою свободу, которая была ей не очень-то и нужна.

Тамара Черевина доступ в дом не потеряла, но при встречах улыбалась мне так мило, будто ничего особенного между нами и не случилось.

Гедеонов на следующий вечер сказал мне, что, если мне понадобится облить кого-то из ведра, я должна сказать об этом охраннику или садовнику, а не таскать тяжести самостоятельно.

* * *

— Хозяин приглашает тебя присоединиться к нам! — торжественно объявил Никита.

— Чего? — опешила я.

— Ну, я же говорил тебе, что завтра поездка!

— Но не говорил, что я приглашена!

— А ты тогда и не была приглашена, тебя пригласили только сейчас.

Гедеонов редко покидал поместье, но такое все-таки случалось, и он, похоже, не видел в этом ни подвига, ни трагедии. От Никиты, который постоянно его сопровождал, я знала, что это в основном деловые поездки, переговоры и встречи с теми, кто по каким-то причинам не мог приехать к нему.

Меня все это не касалось, на меня даже рассказы Никиты навевали скуку. Но теперь, когда меня пригласили, я почувствовала странное теплое удовольствие — я через такое проходила, пожалуй, только маленьким ребенком, когда мне говорили, что завтра праздник.

Но я-то была уже не маленькой девочкой, и в двадцать два годика, не единожды получив от судьбы ногой под зад, учишься ко всему относиться с настороженностью.

— Зачем я ему вдруг понадобилась?

— Он считает, что на этой встрече ты будешь полезна, — пояснил Никита. — И что сидеть столько месяцев в поместье — не самая здоровая идея.

Похоже, Никиту такое приглашение нисколько не волновало. Да его вообще ничего не волновало! Он знал все о моем общении с Гедеоновым, но не был даже близок к ревности. Не знаю, что было тому причиной: преданность своему хозяину или доверие мне. В любом случае, такое спокойное отношение меня радовало…

Потому что, если задуматься и копнуть поглубже, у него нашлись бы причины ревновать.

— Что это за встреча такая, где я могу быть полезна? — поразилась я.

Даже зная об отъезде Гедеонова, я не интересовалась подробностями, потому что меня это не касалось.

— Да там несложно — благотворительность. Хозяин поддерживает пару заведений, одни ему дороже других. Обычно он старается не участвовать ни в каких мероприятиях, потому что считает, что публичность убивает искренность. Но тут будет типа праздник, ученики его упросили, и он поедет.

— Ученики?

— Сама все увидишь, если поедешь с нами, — многозначительно отозвался Никита. — Хозяин настаивать не будет, ты не подумай, решение за тобой. Но мне кажется, тебе нужно поехать, ты тут и правда засиделась. Если решишь присоединиться к нам, у тебя час на сборы.

Может, мне и не следовало ехать. Ну где я, а где благотворительность? Гедеонов развлекается, а я ему подыгрываю!

Но почти сразу после разговора с Никитой я отправилась собираться. Погода стояла теплая, и я выбрала простое платье, главным украшением которого был рисунок — переплетение цветов на нежно-кремовом фоне. Не зная, что именно меня ждет, я надела удобные босоножки на плоской подошве, заплела косу. Теперь я была готова и деревья садить, и автографы раздавать, меня врасплох не застанешь!

Когда я спустилась вниз, к машинам, ожидавшим у крыльца, Никита был искренне восхищен.

— Ну ты у меня и красавица!

Гедеонов не сказал ничего, он только непривычно мягко улыбался. И я вдруг поняла, что мне гораздо больше хотелось вызвать восхищение того, кто восхититься мною не мог, ему было все равно, как я выгляжу. Странное желание, но, надеюсь, оно пройдет — все ведь проходит.

Меня ожидал еще один сюрприз: оказалось, что мне предстоит ехать в одной машине с Гедеоновым, но не с Никитой. Никита оставался в машине сопровождения, и сидеть там, в компании других охранников, мне точно не улыбалось. Однако оставаться наедине с Гедеоновым в полутемном салоне лимузина — тоже.

Всю дорогу я была зажата, я на него даже не смотрела. А он со мной не говорил, он как будто дремал, и я только напрасно извела себя ожиданием непонятно чего.

Оказалось, что об учениках Никита упомянул не зря: Гедеонов покровительствовал школе. Вроде бы, ничего особенного — и все же особенность была, она обнаружилась еще на вывеске у ворот. Мне следовало ожидать чего-то подобного, но я почему-то не ожидала.

Это была школа-интернат для слепых детей, где они жили и учились. Далеко не все они были сиротами — скорее, напротив, редко какие были. Но родители с готовностью оставляли здесь детей, потому что в этой школе им было лучше, чем дома. Для них отстроили целый маленький городок, здесь они учились, играли и готовились выйти в мир, который был не так хорошо для них подготовлен.

У школы было несколько покровителей, среди которых Гедеонов был самым щедрым и влиятельным. Под конец учебного года учителя вздумали провести праздник для воспитанников — с обязательным концертом для спонсоров. Я уже достаточно изучила Гедеонова, чтобы понять, что ему такое не нравится, но он согласился из-за детей.

Да, я изучала Гедеонова. Он тоже явно изучал меня, так что мы были в расчете. Ему было проще: на наших встречах болтала в основном я, он слушал. Да и потом, я была обычным человеком, без каких-то там особенных способностей. Однако и у меня что-то получалось, и когда я пыталась угадать его поведение или реакцию, я обычно была права.

— Теперь вы понимаете, почему я позвал вас, Августа Стефановна? — со скучающим видом спросил Гедеонов.

— Потому что никого лучше не нашлось?

— Не совсем. Я был на всех этих концертах уже не раз, они все примерно одинаковы. Да я и не жду от них чудес репертуара. Но тут мне подумалось: может, на этот раз у меня получится взглянуть на концерт? Вы стали очень хорошими глазами, я не могу упустить такую возможность.

— Спасибо…

Он действительно потащил меня с собой на концерт, хотя вся охрана осталась снаружи. Никита еще хихикал в стороне, всем своим видом показывая, как он мне сочувствует.

Он, скорее всего, думал, что сочувствия достойна моя скука: три часа детских песенок, такое не каждый выдержит! Но он зря делал акцент именно на этом. Сама себе я сочувствовала совершенно по другой причине.

Ну не могла я спокойно смотреть на маленьких детей в непроницаемо черных очках, на белые тросточки детского размера, на неловкие жесты. Я не знаю, какая реакция тут была бы правильной, не все в этом мире можно контролировать и подчинить законам политкорректности. Мысли — да, но не чувства. И я чувствовала огромную, бесконечную жалость к этим детям, многие из которых были удивительно талантливы. Я сожалела обо всех дорожках, по которым они не смогут пробежать, обо всех рисунках, которые они не нарисуют, обо всех забавных зверьках, которым они не умилятся. Я живо представляла все то, что хотела бы дать им — и не могла.

При этом я добросовестно выполняла данное мне поручение. Я описывала Гедеонову все, что происходило на сцене, тихо, чтобы никому не мешать. Я не хотела показывать ему свои чувства, чтобы не разозлить его. Но под конец концерта я не справилась и начала всхлипывать, меня душили слезы и подавить их я уже не могла.

И вот тут Гедеонов шокировал меня. Он мог проигнорировать мои слезы, а мог отчитать меня за них, но не сделал ни того, не другого. Он поднял руку и осторожно стер слезы с моей кожи. У кого-то другого этот жест получился бы пошлым, но только не у него.

А главное, он коснулся меня. Сам! Причем он пришел в перчатках, но теперь снял их, и я чувствовала тепло его пальцев. Все это так сильно повлияло на меня, что я попросту застыла на месте, не зная, что сказать, как реагировать.

Но он и не ждал от меня ответа, он заговорил сам.

— Жалость может быть и хорошим, и плохим чувством. Иногда она вызвана искренностью, иногда — снобизмом, и разница между той и другой в том, что одну пытаются скрыть, другую — выставить на показ. С жалостью не надо бороться, пусть будет, она смягчает сердце. Но не надо давать ей слишком большую волю. Сейчас вы придумываете судьбу этих детей, считаете их несчастными и обреченными по умолчанию. Не стоит. Такие, как мы, не лишены права на счастье.

— Простите, я не хотела…

— Вы не оскорбили, — прервал меня Гедеонов, прежде чем я успела закончить. — Ни меня, ни их. Просто думайте о другом. Да, такие, как мы, чего-то лишены. Но каждый человек в жизни сталкивается с лишениями, порой не такими очевидными. У каждого ребенка, которого вы здесь увидели, светлое будущее. Я слежу за этим, я проверяю, что с ними станет, и, если я вижу перед ними беду, я делаю все, чтобы ее отвратить. Поэтому сопереживайте, но не плачьте о тех, у кого нет горя.

Кажется, он впервые так открыто говорил со мной о своих способностях — и я верила ему! В тот миг я действительно верила, что он держит судьбу этих детей в своих руках, что с ними все будет хорошо.

Поэтому, когда концерт закончился, мои слезы уже высохли.

— Ну как вы там? — полюбопытствовал Никита.

— Это было очень… познавательно, — улыбнулась я.

После концерта покровители еще пару часов общались с детьми, раздавая им подарки, и я наблюдала за ними всеми. Кто-то поспешил побыстрее смыться, кто-то беспрестанно позировал фотографам, стараясь захватить охапку детишек в свои щедрые объятья. Гедеонов, напротив, велел Никите и другим охранникам не подпускать к нему журналистов.

Дети искренне тянулись к нему, я видела это, такое не подделаешь. Должно быть, они знали, что он такой же, и стремились греться в лучах того, кто уже справился, преодолел и добился. Его жизнь была для них лучшей мотивацией, чем подарки, которые он приносил. Такой вот большой лев, окруженный преданными львятами.

Дети вообще быстро отдают свою любовь, но только тем, кто любит их, а он любил или, по крайней мере, не притворялся в своей заботе о них. Когда он общался с другими спонсорами, он пожимал им руки в перчатках. Но с детьми он не ограничивал себя, я видела, как он гладит их по головам, иногда — замирает на пару секунд, словно действительно заглядывая в их будущее, а потом снова смеется.

Я вдруг поняла, что очень благодарна за возможность увидеть его таким.

Обратно я снова ехала с ним, отдельно ото всех остальных. Я устала, и приятная прохлада лимузина убаюкивала меня. Я ожидала, что обратная дорога тоже пройдет в молчании: Гедеонов казался задумчивым и отрешенным.

А потом он все же заговорил со мной.

— Вам понравился сегодняшний день, Августа Стефановна?

Мне вдруг показалось, что я снова чувствую прикосновение его пальцев к своей щеке, и я покраснела.

— Да, это было… лучше, чем я ожидала. И еще раз извините, если какие-то мои слова показались вам обидными.

— Нисколько. Лучше скажите мне: вы хотели бы иметь детей?

Вот так вот. Мне, значит, вообще нельзя говорить с ним первой, а ему можно швырять мне такие личные вопросы!

Думаю, он не стал бы настаивать, если бы я не ответила. Но мне почему-то хотелось ответить — возможно, потому, что такие разговоры ненадолго превращали нас из нанимателя и сотрудницы чуть ли не в старых друзей.

— Я не думала об этом, обстоятельства как-то не способствовали.

— Не страшно, в двадцать два года эта тема может волновать не так уж сильно, — заметил Гедеонов. — А я бы хотел, и именно по той причине, которая наверняка вас порадует.

— Любовь? — тихо спросила я.

— Именно. Даже при таком адвокате, как вы, платоническая любовь все равно не получит мое доверие. Но каждый раз после встречи с этими детьми я убеждаюсь, что детская любовь гораздо чище и непосредственней. Меня занимает эта малышня, и я, признаться, люблю их по-своему. Мне любопытно, что я почувствую, когда родятся мои дети.

Это я и так знала — он будет счастлив и станет великолепным отцом. Но я не собиралась тешить его эго очередной похвалой.

— Почему же вы еще не получили ответ? Мне кажется, вы тот человек, который сразу начинает воплощать свои желания.

— Есть такое, — кивнул Гедеонов. — Но иногда исполнение желаний зависит не только от меня. Я не верю в суррогатное материнство, ребенку нужна мать, а найти достойную женщину нелегко.

— Особенно если не верить в любовь и покупать себе любовниц, — не удержалась я.

— Я бы купил и мать моего ребенка, но это не так просто, как оплатить услуги дамы вроде Инессы.

— Мне нужно говорить, как это ужасно?

— Увы, такой мужлан, как я, все равно не поймет, — рассмеялся он. — Да я и не так давно открыл в себе это желание. Видно, годы… Я их не чувствую, а они идут. Тут у меня даже есть преимущество: я не вижу свою старость.

— А вы и не старый.

— Но она ведь подкрадывается ко всем, правда? В таком случае, она делает это совсем неслышно, а увидеть ее я и не могу. Мне сейчас тридцать семь, но я чувствую себя так же, как в тридцать или двадцать. Скажите, Августа Стефановна, у меня есть седина?

Я взглянула на серебристые нити в его рыже-каштановых волосах. Подозреваю, что это была ранняя седина, потому что он выглядел моложе своих лет, я б ему лет тридцать дала.

— Да, есть.

— Минус в карму Инессе — она клялась, что нет, — фыркнул Гедеонов. — Я все равно не забываю про время. Если я хочу детей, значит, пора. И я, кажется, наконец-то нашел для них подходящую мать.

— Неужели?

— Да. Есть у меня мысль уступить настойчивым ухаживаниям юной Тамары.

Тамары, значит… О чем я подумала за секунду до этого — стыдно признаться даже себе.

Конечно, он говорит о Тамаре.

Кто еще это мог быть?..

— Не знала, что вы влюблены в нее, — только и сказала я.

— Серьезно? Вы все еще верите, что я могу быть в кого-то влюбленным?

— Должна же быть причина, почему она.

— Она очень этого хочет, и у меня есть все основания полагать, что желания ее искренни.

— Да, она вас любит…

— Обожает, — уточнил Гедеонов.

— Разве это не одно и то же?

— Нет, конечно. Она сотворила себе кумира в моем лице, который имеет мало общего с вашим покорным слугой. Мы с ней познакомились, когда она только начинала работать, я направил ее в нужную сторону. Но меня не смущает ее фанатичное обожание, оно может обернуться искренней преданностью, которая меня вполне устраивает. Влюбляясь в кумира, одни люди со временем разочаровываются, другие до конца дней своих остаются более слепыми, чем я.

— Но это же бесчестно! — возмутилась я.

— Почему же?

— Вы ее используете!

— Она будет счастлива.

— А вы?

— Какая разница, что буду чувствовать я? Вы же только что обвиняли меня в бесчестии, вот и считайте, что я наказываю за это сам себя.

Он определенно издевался надо мной — беззлобно, просто для собственного развлечения. Думаю, это было бы видно по его глазам, если бы они были живыми.

Вряд ли он представлял, насколько мне обидно слышать это. Да я и сама не бралась сказать, почему! Просто светлое настроение, оставленное встречей с детьми, отступило, сменившись угрюмой апатией. Где-то на границе груди и живота поселилось ноющее чувство, и я не первый раз замечала, как сильно порой связаны душа и тело.

Чувство, которое грызло меня изнутри маленьким хищным зверьком, было очень похоже на ревность. Но это, конечно же, не могла быть она.

* * *

Интересно, каким будет Владимир Гедеонов, когда влюбится или женится? Как ни странно, на этот вопрос нужно было два ответа, потому что «или» здесь оставалось довольно строгим. Не похож он на романтика, да и не притворяется. Поэтому в его случае официальная женитьба куда вероятней, чем внезапное открытие для себя любви.

Он наверняка заставит свою жену подписать сто договоров, по которым она, в случае развода, оставит ему все, включая свою бессмертную душу. А если не он, то Мартынов точно постарается. Зато, когда все формальности будут утрясены, он вполне способен сделать из нее самую счастливую женщину на свете, хотя бы ненадолго.

Во-первых, он будет выбирать для нее только самые лучшие наряды, дорогие украшения, элитные машины и яхты. Но это будет не ради нее, нет… Жена станет его имуществом, таким же, как дом и сад. А все эгоисты стремятся сделать блеск того, что их окружает, ослепительным для остальных. В случае Гедеонова, это будет чистая игра на публику, ведь он не увидит эту красавицу. Но ему достаточно будет восхищенных охов и ахов толпы.

Во-вторых, он сделает все, чтобы она чувствовала себя счастливой. Основания верить в это дала мне Инесса Линда, когда сказала, что он заботится о ее эмоциях, для него даже проститутка оставалась женщиной, достойной внимания. Но, как ни странно, и в этом он найдет возможность наслаждаться собой, если захочет — своим благородством, добротой и милосердием.

Так что, если его жена окажется достаточно поверхностной и наивной, она будет убеждена, что он ее любит. В этом плане, Тамара Черевина подходила ему идеально: она уже верила, что он совершенен, ей нужно было лишь подтверждение.

Ну а если он влюбится… Почему бы, собственно, ему не влюбиться? Управлять собственной душой куда сложнее, чем манипулировать другими людьми. Так вот, если он влюбится, ему захочется отдавать себя по-настоящему. Но то, как он будет это делать, во многом зависит от любви, которую он получил сам. И если в женщин он по-настоящему не влюблялся и детей у него нет, выходит, вся любовь в его жизни связана с детством и родителями.

Вот такими мыслями я развлекала себя все чаще. Понимаю, это было не слишком правильно, но остановиться у меня уже не получалось. Стоило мне расслабиться, и все мое внимание устремлялось к нему.

Поначалу я даже боялась, что он почувствует это, раскусит меня. Я ведь не знала, на что он способен! Когда начинаешь верить в некую магию, определить границу ее влияния не так-то просто. Однако Гедеонов, похоже, не догадывался, что творится у меня в душе, и от этого становилось чуть легче. Я даже ловила себя на мыслях о нем, когда мы гоняли по пустым дорогам с Никитой. Иронично, правда? Может, даже несправедливо, ведь мне полагалось думать только о мужчине, который был рядом со мной. Но Никита казался мне понятным, а хозяин поместья оставался загадкой, которую никто не смог разгадать. Мне хотелось найти в нем хоть какую-то уязвимость, свойственную всем нормальным людям, а зачем — я и сама не знала.

Его женитьба для меня была неразрывно связана с Тамарой, он сам на такое не раз намекал. А поскольку это уже была не чистая теория, а вполне реальное будущее, такие мысли меня почему-то не очень радовали. Мне гораздо больше нравилось воображать, какой шок он испытает, столкнувшись с любовью.

Он в нее не верил, а она — вот, пожалуйста, ворвалась и снесла все преграды. Он ворчит, что слишком старый, но тридцать семь лет — это не старость. Нет у него никакой стопроцентной защиты от настоящих чувств…

Кроме, пожалуй, опыта. Иногда определенные чувства вырывают из себя по живому, с кровью, и на их месте остается шрам, который не позволяет вырасти новой симпатии. Так было у меня с братом: я прекрасно знала, что смогу однажды простить Семена. Может, уже простила — злости по отношению к нему я не чувствовала. Но снова любить его… Нет, не получится. Слишком уж чудовищным было то, через что он меня провел.

А Гедеонов — с чем сталкивался он? Что потерял, что пережил? С каждым днем ответы волновали меня все больше, и был лишь один способ узнать их: заглянуть в его прошлое.

Естественно, никаких сведений о нем в интернете я не нашла. Напрасная попытка! Гедеонов старался, чтобы общедоступных упоминаний о нем было как можно меньше. Ему это оказалось просто не нужно, дорога к его дому не зарастала, клиенты чуть ли не дрались за право встречи с ним. Если он хотел погромче заявить о себе, он устраивал вечеринки и там блистал, сильный и настолько очаровательный, что о его слепоте никто уже не помнил.

Никаких знакомых, способных помочь мне с поиском его корней, у меня не было — откуда? Думаю, Мартынов знал о своем партнере все, но, если бы я обратилась к нему с такими вопросами, он бы меня даже не уволил, а четвертовал. Кто еще мог знать?..

На примете у меня был только один человек: Анастасия Васильевна. Я всегда замечала, что она заботится о нем гораздо внимательнее, чем простая прислуга. Похоже, она знала его много лет, дольше, чем все остальные. Но она не была ему родственницей — Гедеонов принимал ее заботу с великодушием изгнанного монарха, сам он не проявлял к ней особого внимания.

Чуть посомневавшись, я все же решила спросить ее о его родителях. Я сказала, что мне важно познакомиться с ними, чтобы понять его. Я знаю, что это не совсем правильно, но это не навредит ему. Может, даже на пользу пойдет!

Сначала Анастасия Васильевна пришла в ужас.

— Августа, что вы удумали? Не дай бог кто узнает… А если Мартынов?! Беда будет всем! Хозяин не терпит такого, он вас не простит!

— Ему и не нужно будет меня прощать, если он ничего не узнает. Я доверяю вам.

— Не надо мне доверять! Ох, какая же это плохая идея…

— Вы и сами знаете, что я с ним говорю, — напомнила я. — Много и часто. Кажется, я начинаю его понимать, но, чтобы что-то получилось, мне нужно разобраться в его прошлом.

— Не нужно ни в чем разбираться, просто делайте, что говорит хозяин, и все, не подставляйте меня так! Идите, идите отсюда, не было этого разговора!

Но разговор ведь был — и он не оставлял ее в покое. Я украдкой наблюдала за Анастасией Васильевной весь оставшийся день и видела, как она проходит через все стадии шока. Страх, негодование, возмущение, сомнение — полная коллекция!

Думаю, если бы к ней обратился кто-то другой, она бы послала его подальше и забыла. Но к тому моменту все в доме знали, что Гедеонов покровительствует мне. Сплетни распространяются быстро, и наши вечерние прогулки в саду ни для кого не были секретом.

Многие думали, что так я добиваюсь повышения или прибавки к зарплате. Считали ли меня его любовницей? Нет, эта версия не прижилась. Всем казалось, что если в распоряжении Гедеонова оказываются такие красотки как Инесса Линда или Тамара Черевина, то на «неопытную страшненькую малолетку» вроде меня он не обратит внимания, я недостаточно хороша даже для слепого. С одной стороны, это было обидно, с другой — защищало меня от ревности Никиты.

Но Анастасия Васильевна воспринимала все иначе. Она знала Гедеонова лучше других, понимала, как непросто достается его доверие. Если он дарит мне свое время каждый вечер, может, я не так уж плоха?

В глубине души я с самого начала знала, что она не выдержит, и не ошиблась. Было уже за полночь, я возвращалась с очередной прогулки, когда она догнала меня на лестнице и сунула мне в руки смятый листок.

— Держите, — прошептала она. — Вот здесь живет его мать. Если он узнает, нам обеим конец! Боже, боже, что ж я делаю…

— Вы поступаете правильно, вот что вы делаете, — заверила ее я. — Не бойтесь, я вас не выдам. Спасибо!

Она убежала в свою комнату, продолжая причитать, а я задержалась на лестнице, разглядывая листок бумаги. Там и правда был написан адрес, и ехать мне было недалеко. Но даже ради этого «недалеко» мне пришлось бы покинуть поместье минимум на день, а на такое я не имела права.

Однако отступать я не собиралась. После столь неожиданного успеха нужно идти до конца!

Глава восьмая

Лучший способ защиты — нападение, лучшее прикрытие для лжи — осколки правды. Вот на этот сомнительный принцип я и решила положиться. Я могла бы попытаться покинуть поместье тайно, попросить кого-нибудь, да хоть бы Никиту, прикрыть меня, но это не привело бы ни к чему, кроме неприятностей. Поэтому я действовала куда решительней.

— Владимир Викторович, я могу вас кое о чем попросить?

Это была чудесная ночь, тихая, спокойная, без малейшего ветерка, но не душная. В небе сияли звезды, алмазные, словно подросшие за это лето, и я провела немало времени, описывая их. Гедеонов, кажется, был доволен и возвращался домой в отличном настроении.

Этим я и собиралась воспользоваться.

— Это что-то новенькое! — отметил он. — Да хотя бы ради одной новизны я обязан спросить: чем могу быть любезен?

— По моему контракту, я могу брать отпуск дважды в год или один раз в год, но дольше. А еще там есть пункт про выходные, там написано, что у меня есть право на один выходной в месяц, но только если вы разрешите. Конечно, сначала такая просьба была бы слишком большой наглостью. А теперь, когда я прошла испытательный срок, не могли бы вы позволить мне это?

— Всего один выходной за четыре месяца, или сколько вы там работаете? — рассмеялся Гедеонов. — Негусто! Хорошо, можете весь день ничего не делать, пожалуйста.

Начало было неплохое, но это не совсем то, что я хотела.

— Я прошу выходной не ради того, чтобы слоняться по дому и всех раздражать, мне не в тягость моя работа здесь. Просто я хотела бы уехать.

Гедеонов, до этого шагавший по дорожке рядом со мной, замер, и это было так неожиданно, что я по инерции прошла еще несколько шагов, прежде чем остановилась.

— Не уезжай! — нахмурился он. Обычно он так со мной не общался, и я не нашлась, что ответить. Я не понимала, почему он вдруг изменился и как я должна реагировать. Но прежде, чем я успела хоть что-то придумать, Гедеонов уже взял себя в руки. — Простите, Августа Стефановна, неловко получилось. Насколько мне известно, у Никиты в эти дни нет выходных и дополнительных он не получит.

Пожалуй, меня не должно было изумлять то, что Гедеонову было известно о наших с Никитой отношениях. Он ведь был маньяком контроля, он стремился знать все, что происходит на его территории! И все же я была уверена, что ему нет дела до нас.

— Далеко не все в моей жизни сводится к Никите, — улыбнулась я, зная, что он не увидит эту улыбку, но, возможно, услышит ее в моем голосе. — Мне нужен выходной для меня, а не для него.

— Куда же вы собрались?

Вот и началась самая опасная часть разговора. Если бы Гедеонов умел читать мысли, это был бы конец. Да и без этого он так хорошо разбирался в людях, что мог легко поймать меня на лжи.

Поэтому мне нельзя было врать ему. Я собиралась говорить ему только правду, но в той форме, которая удобна мне.

— Я бы хотела навестить родственницу.

Очень честно, так все и было. Я просто не сказала, что хочу навестить его родственницу.

— Какую еще родственницу? Это далеко?

Хвала второму вопросу, который позволял мне с чистой совестью проигнорировать первый.

— Это в Сочи.

— Неблизкий путь! И вам хватит одного дня?

— Я буду делать все, чтобы хватило, я не хочу просить у вас больше.

— Вы собираетесь ехать одна? Я точно не услышу потом «еще одну малюпасенькую просьбу» отпустить с вами Никиту?

— Не знаю, кто из ваших знакомых промышляет малюпасенькими просьбами, Владимир Викторович, но точно не я. Мне нужно то, о чем я сказала.

Он задумался, а я ждала. Теперь меня сложно было застать врасплох, поэтому, когда он вдруг протянул ко мне руку, я отшатнулась от него, не позволяя его пальцам коснуться меня.

Я уже знала, что, коснувшись кого-то, он может увидеть будущее этого человека. Не знаю, работали ли его способности без прикосновения — похоже, что да. Но такой прямой контакт вроде как давал ему определенную гарантию и упрощал задачу.

Сейчас он хотел заглянуть в мое будущее и посмотреть, куда я собралась и что буду делать. А я просто не могла этого допустить!

Гедеонов, конечно, не видел, как я отошла, но, не сумев до меня дотянуться, без труда сообразил, что произошло. Он скрестил руки на груди, словно подчеркивая, что повторять попытку не будет. Его лицо оставалось спокойным, но я, уже знавшая его, подозревала, что он сейчас если не в ярости, то очень зол.

— Ну и что происходит? — холодно осведомился он. — Что, по-вашему, вы делаете?

— Отстаиваю свое право на самостоятельную жизнь, Владимир Викторович.

— Красиво загнули!

— Как есть. Я знаю, что я — ваша сотрудница. Я подписала контракт, я многим обязана вам, поэтому я прошу вас о выходном, понимая, что вы можете и отказать, и дать согласие. Но я — не ваша игрушка и не ваша собственность. Вы не скрываете от людей, работающих в доме, свои способности, и я тоже знаю о них. Я не обязана, ни по контракту, ни по-человечески, показывать вам свою жизнь. Я вам не принадлежу, я на вас работаю, запомните, пожалуйста, разницу!

Это была эмоциональная тирада, на которую я, пожалуй, не имела права — учитывая, что я собиралась его обмануть и сейчас скрывала свой обман. Но меня действительно задело то, что он хотел вот так бесцеремонно контролировать мою жизнь. Он должен был усвоить, что наши прогулки по саду, букеты, наши разговоры — все это мои добровольные решения, которые я могу и изменить.

— Как любопытно вы просите об одолжении! — хмыкнул Гедеонов.

— Как человек человека, а не как человек — великого оракула.

— Вам что, есть что скрывать?

— Всем людям есть, что скрывать, — туманно ответила я. — И не каждый готов показывать всю свою жизнь, все встречи и все разговоры другому человеку. Вы что, не понимаете, что это тоже форма насилия?

— Похоже, вам не очень-то нужен этот выходной, если вы не готовы пойти ради него на маленькую уступку.

— Это не уступка, это вопрос принципа. Владимир Викторович, я очень ценю ваше доверие и не собираюсь злоупотреблять им. Но и вы, пожалуйста, научитесь доверять мне, ничего не зная наверняка. Прошу вас, никогда не лезьте в мою жизнь, если я не давала вам такого позволения! Я не хочу, чтобы вы узнавали мое будущее раньше меня.

То, что задумывалось как смиренная просьба об одолжении, неожиданно превратилось в откровение, на которое у меня уже давно не хватало смелости. А теперь все сложилось само собой, и я не собиралась отступать.

Я замерла перед ним, дрожащая от волнения и гнева, почти испуганная и все равно решительная. Он меня уволит? Да уж лучше так, чем окончательно превратиться в его личного заводного соловья, которого берут с полки только тогда, когда совсем уж скучно!

Секунды, которые он размышлял, показались мне вечностью. Но потом Гедеонов поднял голову, я увидела его улыбку, и гроза, готовившая разразиться между нами, отступила.

— Хорошо, Августа Стефановна, пусть будет по-вашему. Я так привык все знать наверняка, что это легкое, ничего не значащее неведение даже интригует. В награду за смелость даю вам два дня — наслаждайтесь! Но не распространяйте эту новость в поместье, бунт хорош, когда это редкость, мне не нужны митингующие толпы сотрудников.

— Я никому ничего не скажу, Владимир Викторович, и… спасибо вам. Огромное спасибо!

— Отдыхайте, — милостиво позволил Гедеонов. — И вот еще что… Не уложитесь в этот срок, не вернетесь строго через два дня — будете уволены без разговоров. Приятной поездки!

* * *

Мать Гедеонова, Ирина Филипповна, жила в доме престарелых, и уже это говорило мне о многом.

Да, это был элитный дом престарелых, с уютными белыми коттеджами, с дорожками, посыпанными разноцветной галькой, с фонтанчиками для птиц и беседками. Персонал тут был улыбчивый и дружелюбный, в белоснежных униформах, похожих на пижаму. Здесь цвели сады и пахло свежестью, а не увяданием. Но все равно это не родной дом! Если бы Гедеонов того захотел, в его огромном поместье нашлось бы место для матери. Однако он, заботясь о ней, похоже, не желал подпускать ее слишком близко к себе.

Я еще не знала, как к этому относиться. Помня о том, какая горечь звучала в его голосе в тех редких случаях, когда он говорил о семье, я не спешила осуждать его. Он не тот человек, который будет ненавидеть всех подряд без особой причины. Мне почему-то казалось, что Гедеонов совсем из другой породы, из людей, которые рождаются с огромным запасом любви в сердце. А потом эту любовь из них выбивают, и все идет наперекосяк.

Вот мне и было любопытно взглянуть на женщину, которая сыграла одну из главных ролей в его жизни. Но первое разочарование ожидало меня, уже когда я объясняла менеджерам отеля, к кому приехала.

Когда я сумела доказать, что живу в поместье Гедеонова и связана с ним, — а в этом помог именной магнитный пропуск, — меня согласились пустить к Ирине Филипповне, но сразу предупредили, что она может ответить, а может смотреть сквозь меня весь день, не слыша ни слова. Она стремительно поддавалась старости, и с каждым годом трезвое мышление давалось ей все труднее.

При этом Ирина Филипповна была не из буйных, она оказалась тихой старушкой, угасающей в своем домике. Когда я пришла, она сидела в кресле-качалке и смотрела на разросшийся зеленый сад, едва заметно тронутый красками осени. Она казалась мирной, она улыбалась своим мыслям, она была той хрестоматийной бабулей, какими их изображают в детских мультфильмах: сухонькая, седенькая, хрупкая, настоящий божий одуванчик. При этом, как мне показалось, она выглядела куда старше своих шестидесяти восьми лет. Иные в шестьдесят восемь гоняют по трассам на внедорожниках и покоряют горные вершины, а Ирина Филипповна, похоже, все ждала, когда же ее душа отправится в лучший из миров. Доказательством того служили молельные четки, которые она перебирала в руках.

Ее сиделка оставила нас. Видно, молодая женщина привыкла к частым приступам апатии со стороны своей подопечной и не стремилась постоянно торчать рядом с ней. Я же не хотела сдаваться и придвинула свой деревянный стул поближе к креслу-качалке.

— Здравствуйте, Ирина Филипповна, — сказала я. — Меня зовут Ави.

Никакой реакции. Казалось, все ее мысли сейчас были сосредоточены на листиках старого куста сирени, едва заметно колыхавшихся на ветру.

— Как вы себя чувствуете?

Новая попытка привлечь ее внимание ни к чему не привела. Светлые, как выгоревшее летнее небо, глаза меня не видели.

— Я приехала, чтобы поговорить о вашем сыне, Владимире Викторовиче.

Вот теперь она оживилась, но не встревожилась. Ирина Филипповна повернулась ко мне, и на ее исчерченном временем, сухом лице расцвела широкая улыбка.

— Владик! У меня есть сын Владик. Такой хороший мальчик…

— Вы не могли бы рассказать мне о нем?

Но нет, моя задача не была простой. Похоже, Ирина Филипповна реагировала лишь на отдельные слова, имевшие для нее особое значение. Сейчас она продолжала причитать:

— Такой хороший мальчик, умненький, послушный… Сколько ему лет сейчас? Пятнадцать, наверно? Хороший мой… Но он убежал из дома! Это он зря. Витя был очень недоволен.

Я уже знала, что ее муж, Виктор Антонович, умер — и умер давно.

Ирина Филипповна вдруг посмотрела на меня с тревогой:

— Вы врач? Окулист? Вы можете сказать, что с его глазками?

— Я не врач, — покачала головой я. — А что с ними?

— Он, кажется, слепнет… Как странно! Да, мой сын ослеп. Такого в нашей семье еще не случалось, представляете?

Из ее странного, рваного рассказа мне кое-как удалось составить общую картину.

Гедеонову было двенадцать лет, когда он начал стремительно терять зрение. Ни у кого в их семье не было такой проблемы, его бабушки и дедушки до старости даже очки не носили, поэтому поначалу его родители не восприняли проблему всерьез, они считали, это какое-то засорение или конъюнктивит. Впрочем, не думаю, что, обратись они к врачу на месяц раньше, это что-то изменило бы. Медики довольно быстро подняли белый флаг. Они понятия не имели, почему разрушаются его глаза, они лишь обнаружили, что поверх глазных яблок нарастает странная мутная пленка, которую невозможно удалить. К своему тринадцатому дню рождения Гедеонов окончательно ослеп.

Я не бралась даже представить тот ужас, который он тогда пережил. Неожиданность всего этого, несправедливость ситуации, неспособность взрослых, которым он привык доверять, помочь ему. Дети, родившиеся слепыми, получают возможность постепенно адаптироваться к такой жизни. Он же, лишь год назад прекрасно видевший, был в панике.

— Очень он плакал тогда, — вздохнула Ирина Филипповна. — Я, бывало, ночами лежу и слышу, как он пытается рыдания сдержать. Ему ведь надо было сдерживаться: Витя его сильно бил, если слезы замечал. Потому что мужчины не плачут! Витя очень строгим был.

Она рассказывала об этом отвлеченно, и я подозревала, что именно в те дни зародилось ее безумие. Потому что ни одна мать не смогла бы так спокойно смотреть на страдания своего ребенка! А она просто отстранилась от этого, сама себя перенесла в воображаемый мир и сделала вид, что все это происходит не с ней и не с ее семьей.

Гедеонов-старший, судя по ее воспоминаниям, был той еще скотиной. Он не утешал сына, а заявлял ему, что с любыми трудностями надо справляться с достоинством. Правильная, в общем-то, позиция, но никак не дающая право лишать тринадцатилетнего подростка хоть какого-то сострадания.

Получается, отец не поддерживал его, а еще больше изводил. Он требовал, чтобы Влад приспособился к новой жизни как можно скорее. Из-за этой спешки мальчишка часто падал, разбивал лицо в кровь, налетая на стены, и чувствовал себя все более жалким и беспомощным. Ирина Филипповна, даже жалея сына, не рисковала перечить мужу и постепенно отстранялась. Получается, Влад остался один на один с огромной бедой, которая и взрослого сломала бы.

Я представляла его — заплаканного, окровавленного, худенького рыжего мальчишку, и никак не могла понять, как это страдающее существо обернулось тем хозяином жизни, которым Гедеонов был сегодня.

— Витя сам возил его на все занятия, но спуску ему не давал, — со странной гордостью заявила Ирина Филипповна. — Только Владик очень неблагодарный был… Ему бы боготворить отца за то, что помог, не бросил калеку. А он однажды прошипел, что убьет Витю, если тот его еще хоть раз пальцем тронет! Как вам это нравится? Я аж в шоке была, сама ему пощечину отвесила! Уже потом я узнала, что в нем бес сидел, и это ведь все объясняло!

— Бес? — изумилась я. — Какой еще бес?

— Так ведь дьявол, кто ж еще? Он забрался в голову нашего сына. Поэтому у него перестали работать глаза: дьявол их как шторами завесил, чтобы в голову божий свет не проникал.

Господи, какой бред, это ж надо до такого додуматься… Но если я находила такие заявления нелепыми, то Гедеонову наверняка было совсем не смешно. Потому что он, беспомощный и бесправный, оказался заперт в доме с двумя фанатиками.

Настоящим фанатиком, как я поняла, был только Виктор Антонович. Жена просто подчинялась ему во всем — подчинилась и в этом. Причем ее подчинение было настолько абсолютным, что она не просто выполняла его приказы, она перенимала его волю, принимая ее, как свою собственную.

Мало того, что вместо слов поддержки Влад получал очередной псалом, так еще и его способности, тогда только пробудившиеся, были истолкованы неправильно.

— Он угадывал, — лаконично сообщила Ирина Филипповна. — Сначала просто снами всякими, никто ничего не понимал. А потом очень уж ловко он угадывать научился! Так ловко, что подставлял руку под чашку до того, как она упадет со стола.

Я не знаю, как отреагировали бы на такое открытие нормальные родители. Возможно, приняли бы сына таким, какой он есть. Возможно, порадовались бы за него — ведь он мог видеть хотя бы так. Но у супругов Гедеоновых в этом мире была своя дорога.

Виктор Антонович даже не сомневался в том, что это происки дьявола. Уж не знаю, кто придумал абсурдную версию с завешенными глазами, Гедеонов-старший или его супруга в пик собственной болезни. Но не это ведь главное, а то, как они относились к уже травмированному подростку.

Метод «изгнания дьявола» был нехитрым: насилие. Владу доставалось за каждое проявление новых способностей. Скоро методика Виктора Антоновича дала плоды: видения, по словам Ирины Филипповны, прекратились. Думаю, на самом деле все эти побои не имели никакого отношения к лечению, просто Влад наловчился скрывать свою силу, изучая ее тайно.

Но однажды он все-таки выдал себя. Он предвидел, что его мать собьет машина, и помешал этому. Казалось бы, ну что еще нужно, чтобы понять: это их сын, родной любящий ребенок, он безвреден? Однако вместо благодарности он получил в ответ холодную ярость отца.

— Витя поколотил его жестко, — признала Ирина Филипповна. — Владик потом просто лежал и не двигался, а я уж думала, что совсем мертвый. Я даже не выдержала, оттащила Витю на этот раз, так и мне досталось. Потом я кое-как Владика тряпочкой вытерла, аспиринку дала и лежать оставила, решила, что справится.

Потрясающее лечение для избитого до полусмерти ребенка: мокрая тряпка и аспирин. Родители года! Теперь горечь, которую я порой улавливала в голосе Гедеонова, приобретала совсем иное значение.

Молодость помогла ему: если не считать слепоты, у Влада было отменное здоровье, и он кое-как выкарабкался. Но он, ясновидящий, наверняка догадывался, что угроза не отступила.

Когда стало ясно, что его способности никуда не исчезнут, Виктор Антонович поставил на нем крест. Он считал, что если что и сможет спасти, то только душу своего сына. А для этого, по его гениальному плану, Влада нужно было убить до того, как дьявол с его помощью натворит дел.

Вот только избавиться от него самостоятельно Гедеонов-старший не решался. Не из жалости, конечно, откуда в этом монстре жалость? Нет, он сообразил, что уже привлек к себе внимание. Соседи слышали крики из квартиры, врачи при осмотре замечали жуткие синяки Влада, хотя тот ни на что не жаловался — думаю, к тому моменту он уже перестал доверять взрослым и ждать от них помощи. В любом случае, на Виктора Антоновича косо посматривали, он получил пару предупреждений, и, если бы с Владом что-то случилось, он стал бы первым подозреваемым.

Поэтому ему нужно было переложить на кого-то грязную работу, причем быстро, пока Влад не обрел силу, достаточную для спасения.

— Он решил пойти к нашему соседу, — доверительно сообщила мне Ирина Филипповна. Историю пыток собственного сына она мне рассказывала той интонацией, что больше подходит для детских сказок. — Очень жесткий там человек был! Витя решил, что безжалостный и достаточно смелый, чтобы справиться с дьяволом. А у нас ведь были кое-какие деньги, он бы за деньги постарался!

Этим соседом оказался знакомый мне Полковник — Михаил Иванович Кречетников. Тогда он не был стариком, но был военным пенсионером, покинувшим службу из-за ранения. Он жил уединенно, казался угрюмым, нелюдимым и, по-своему, беспощадным.

Виктор Гедеонов решил, что сосед его поймет. Озлобленный и вечно нуждающийся в деньгах Кречетников казался ему подходящим солдатом для этой странной битвы с дьяволом. От него всего-то и требовалось, что устроить «одержимому» несчастный случай. Насколько вообще сложно добить мальчишку, который и так почти мертв? Виктор Антонович заплатил деньги наперед, дело казалось ему сделанным.

А потом Кречетников пришел к ним и объявил, что никого он не убил. Он даже деньги не вернул, он отдал их Владу и отпустил мальчишку на все четыре стороны.

Супруги Гедеоновы злились и не представляли, как такое могло произойти, кто вообще в здравом уме отпустит дьявола?! Но я, неплохо изучившая Полковника, кое о чем могла догадаться.

Он только на первый взгляд казался черствым и бесчувственным, душа у него была побольше, чем у объявившего себя чуть ли не святым Виктора Гедеонова. Не думаю, что, принимая предложение этих псевдо-родителей, он хоть в какой-то миг всерьез собирался убить мальчишку. Скорее, он согласился, чтобы они не пошли к кому-то другому, тому, кто на самом деле готов был отнять жизнь за монету.

Он увидел перед собой слепого, избитого, страдающего ребенка. Он отдал Владу деньги и, думаю, не просто бросил его на улице, а отвез его туда, где ему помогли. Теперь он был в безопасности от собственных родителей.

Ни я, ни Ирина Филипповна не знали, что произошло с ним дальше. Ее это и не интересовало, она давно уже плескалась в своем личном воображаемом мире. Я же хотела бы знать, но не могла, и мое воображение тут не справлялось. Каким-то чудом, иначе и не скажешь, он не сломался, а сумел развить свой дар и с ним подняться на вершину.

Теперь многое в Гедеонове представлялось мне совсем иным.

Его эгоизм и снобизм были не врожденными чертами. Это — своего рода плата за то, чего он добился сам. Он преодолел так много испытаний, что теперь люди, ломавшиеся под куда меньшим грузом, казались ему жалкими и ничтожными. Он верил, что раз он сотворил невозможное, все остальные тоже не имеют права на слабость.

Его жажда контроля и диктаторские замашки были не более чем местью ребенка, которого часто били и едва не лишили жизни. Он рвался управлять всем и всеми, чтобы больше не чувствовать себя уязвимым, ему было больно и страшно доверять, и то, что я потребовала у него перед своей поездкой, виделось мне теперь бесценным даром.

Думаю, его проблемы с любовью тоже были родом из тех дней, когда его предали, так страшно и бессердечно, что и поверить сложно. Он зачерствел, заледенел, но не возненавидел весь мир. Это доказывала его благодарность Полковнику, которому он обеспечил достойную старость, или его отношение к собственной прислуге. Да, он порой был резок и его высокомерие не каждый мог стерпеть. Но все же Гедеонов, однажды просивший о помощи, теперь давал ее другим. Он мог не уважать людей на уровне простейшего этикета, но он глубоко уважал человеческое достоинство.

Я бы жалела любого, кто прошел через такое. Я бы сочувствовала ему и готова была бы сделать все, чтобы ему помочь. Но то, что это случилось именно с ним, стало для меня неожиданно болезненным ударом — я и сама не ожидала. Человек, на встречу с которым я рвалась каждый вечер, все еще был непреступной скалой, но теперь эта скала из безжизненного камня превратилась для меня в силу природы, дарящую жизнь тем, кто устроился на ее склонах.

Не должно одному человеку доставаться столько испытаний. Даже если он сильный… Сильные могут не ломаться, они идут дальше — но идут уже с сетью шрамов, которые не перестают болеть. Вылечить шрам куда сложнее, чем открытую рану, потому что для этого слишком поздно…

— Что случилось, дорогая? — удивилась Ирина Филипповна. — Почему вы плачете? Вас кто-то обидел? А… кто вы? Я уже и не помню…

Я знала, что не должна на нее злиться. Эта блаженная старушка была бесконечно далека от той женщины, которая больше двадцати лет назад предала своего сына. И все равно мне было очень тяжело ее видеть, такую ухоженную и степенную — его усилиями!

Гедеонов больше не мог видеть свою мать, но он постарался, чтобы она ни в чем не нуждалась и получала все, что ей заблагорассудится. А его отец… Судьба поквиталась с ним сама, сердце, полное злобы, остановилось в сорок девять лет без чьего-либо участия.

Итак, в этой поездке я узнала многое. Гораздо больше, чем ожидала. Я надеялась услышать что-то такое, что помогло бы мне понять Гедеонова, и я это получила с лихвой. Знание прошлого помогает иначе толковать поступки и слова человека в настоящем. Думаю, никто из людей, желавших разобраться в этом странном человеке, не заходил еще так далеко!

Теперь оставался лишь один вопрос: зная правду, смогу ли я относиться к нему так, как раньше?

* * *

Мне хватило бы и одного дня, чтобы провернуть все это. Узнав, кем была в жизни Гедеонова Ирина Филипповна, я поспешила уехать от нее как можно скорее, и мой визит продлился не больше часа. Она, кажется, забыла меня сразу после того, как я от нее отошла.

Так что я могла вернуться в срок, даже если бы выпросила только один выходной. Второй выходной, щедро предоставленный мне Гедеоновым, просто позволял не спешить.

Я была уверена, что, вернувшись в Сочи, оттуда поеду сразу в поместье, взяв такси. Но в городе меня застало сообщение Никиты: «Ты где?»

Такое короткое сообщение, да еще не ко времени, испугало меня. Я решила, что в поместье произошло нечто серьезное — не знаю, почему, наверно, под влиянием мрачных картин из прошлого. Поэтому я сразу же ответила ему, что в Сочи.

Но оказалось, что беды не было. Просто Никита выклянчил себе внеочередной выходной. Гедеонов, который не хотел отпускать его вместе со мной, рассудил, что я уехала день назад и наверняка буду занята. Никита мыслил проще: если он освободится, я обязана буду бросить все свои скучные планы и мчаться к нему, а еще — к пляжу и последним по-настоящему жарким денькам.

Скажу честно, меня не тянуло на встречу с ним, вот совсем не тянуло, и все его якобы хитроумные схемы я видела насквозь. И все же, поразмыслив, я согласилась и отправилась к побережью.

Я делала это не от большой любви к Никите, я просто надеялась, что его жизнерадостная беспечность отвлечет меня. Нехорошо получится, если я вернусь в поместье в траурном настроении. Гедеонов меня мигом раскусит, даже безо всяких там способностей. Поэтому мне нужно было развеяться и позабыть обо всем, чтобы казаться той, кем я и должна быть: девушкой, только что вернувшейся с отдыха.

Да и потом, мне не мешало бы побыть с Никитой. Мы с ним давно уже не общались, и я чувствовала, что это начинает его беспокоить. А я и не знала, что ему сказать! Вроде как у меня не было причин ссориться с ним, он был идеальным — по-своему. Если бы он спросил у меня, что с ним не так, я бы не смогла ответить. Но иногда между тобой и кем-то еще стоит барьер не из-за того, что этот человек делает или не делает, а просто из-за того, кто он есть. Он родился не с теми чертами, которые есть у кого-то другого — и которые манят тебя…

Вот это мне и предстояло каким-то образом объяснить Никите, который был не склонен к объяснениям.

Мы встретились с ним на пляже, и он радовался встрече со мной так искренне, что у меня духу не хватило на серьезный разговор. Потом мне уже и самой этого не хотелось: море, солнце и пляж дарили спокойствие, я дышала соленым ветром, я улыбалась редким облакам и думала о том, что жизнь все-таки непередаваемо прекрасна. А если так, то все в ней должно наладиться само собой, правильно?

Но если я собиралась просто наслаждаться моментом, то Никита был склонен к более активному отдыху. Правда, потянуло его на это ближе к вечеру, когда солнце стало рыжим, а семьи с маленькими детьми разошлись. Я, не ожидавшая никакого подвоха, решила еще раз искупаться и, добравшись до глубины, обнаружила рядом с собой Никиту.

— А кто за вещами следит? — поразилась я.

— Те ребята, что рядом с нами загорали.

Я знала, что он начал с ними общаться на тему того, где взять хорошее пиво. Но я и не думала, что степень доверия между ними уже достигла такого уровня.

— Ты серьезно?

— А что такого? — хмыкнул Никита. — Красть там нечего, самые ценные вещи все равно в машине остались.

— Допустим, но зачем тебе это?

— Как я могу устоять, когда тут такая красивая русалочка плавает?

Он подплыл ближе, и я почувствовала, как его руки обнимают меня под водой.

— Никита, это плохая затея.

— От слова «очень»?

— От слов «Блин, прекрати!»

Иногда он бывал почти робким в своих ухаживаниях, иногда — настойчивым до наглости, и сегодня был как раз второй случай. Думаю, не последнюю роль тут сыграло то, что я весь день прохаживалась перед ним в купальнике. И пока я думала о небе и море, он думал обо мне. Вроде как лестно, а на практике — не очень.

— Никита, не сейчас, а?

Руки под водой никуда не исчезли.

— Почему это?

— Там же люди на пляже!

— Нас оттуда не видно.

— Видно, что мы рядом.

— Это не преступление, а самое главное они не увидят, уж поверь мне.

Интересное у него было представление о «самом главном»!

— Все равно не надо!

— С каких пор тебе так неприятно мое прикосновение?

— Дело не в этом! Просто вот так, в море, и я устала… Я не хочу сейчас!

Он наконец перестал меня лапать. Никита отплыл в сторону, но не слишком далеко; он изучал меня, и этот взгляд не сулил мне ничего хорошего.

— В чем дело, Ави?

— Ни в чем, — пробормотала я, и это не обмануло бы даже младенца.

— Все из-за хозяина, да?

— При чем тут Гедеонов?!

— Да ладно, не стремайся ты, не ты первая, не ты последняя.

— Теперь я тебя уже совсем не понимаю!

— Ты не первая, кто на него западает, — пояснил Никита. — Почему нет? Каждая вторая служанка по нему вздыхает! Богатый, не урод, а то, что слепой, многим дает надежду и кажется романтичным. Я еще могу понять, когда на него вздыхают все эти телки, которые унитазы чистят, но ты!

— А что — я? Я просто участница романа, который ты только что придумал!

— Не выкручивайся, а? Я прекрасно знаю, что вы с ним вечерами круги наматываете. А еще мне говорили, что хозяин не дал Мартынову тебя уволить, вот ты и придумала себе что-то. Но это ты зря, Ави, очень зря. Хозяин — отличный мужик, но таких, как ты, он всерьез не воспринимает. В его доме каждый служит своей цели, и твоя цель — сопровождать его в прогулках. Вроде как собачку завел!

— Высокого же ты обо мне мнения!

— Это вообще не имеет к тебе никакого отношения! Просто такие, как мы, и такие, как он, существуют на разных уровнях. Параллельно! Ты для него вроде как вещь, и он пользуется тобой, потому что нет ничего плохого в использовании вещи. Но ты-то должна быть умной и все понимать!

Никита мне больше нравился, когда он молчал.

— Допустим, ты прав, — сказала я. — А я не соглашаюсь с этим, я просто представляю гипотетическую ситуацию! Может, я для него служанка, вещь или кем ты там меня назвал. И что, это означает, что я должна радостно раздвигать ноги перед тобой?

— Я тебе про отношения говорю, а не про секс!

Но ссора началась как раз из-за секса.

— Ты уверен, что у нас отношения? — язвительно поинтересовалась я. — Может, я и для тебя недостаточно хороша, не только для Гедеонова?

— Не сравнивай! Мы с тобой одного круга, хозяин — другого, вот и все.

Я все не могла понять, что он забыл: время, в котором живет, или страну. В голове Никиты существовал крепкий феодальный строй или деление на касты. Он даже не ревновал меня толком! Его больше возмущало, что замарашка вроде меня посмела надеяться на внимание небожителя.

— Я не желаю это обсуждать, — отрезала я. — Давай просто вернемся домой!

— Это не твой дом, и подумать тебе не мешало бы. А я дам тебе все условия для этого!

— Ну и как это понимать?

Однако Никита не ответил мне. Он, похоже, серьезно разозлился: он развернулся и поплыл к берегу. Он плавал гораздо лучше, чем я, и, как бы я ни старалась, я не могла угнаться за ним.

Когда я все-таки добралась до пляжа, его и след простыл, на меня только смотрела группа его недавно приобретенных друзей — кто сочувствующе, кто осуждающе. Мне не было до них дела, у меня намечалась проблема посерьезней…

Хорошая новость: все мои вещи, что были на берегу, лежали на своих местах. Плохая новость: на берегу ничего толкового и не было. Никита сказал верно, все самое ценное мы с ним оставили в машине.

А эта самая машина уже благополучно укатила с парковки. Сколько бы я ни надеялась, что он не станет так со мной поступать, все напрасно. В других обстоятельствах Никита вряд ли повел бы себя так, но он был зол и не совсем трезв.

Так что мое положение, такое прекрасное этим утром, стало неожиданно опасным. Моя сумка, кошелек и мобильный телефон остались в машине. В карманах моих джинсов набралась кое-какая мелочь — хвала привычке не убирать монеты в кошелек! Но на такси этого точно не хватило бы, в лучшем случае — на какой-нибудь автобус, а автобусы в поместье не шли. Я даже позвонить туда не могла, потому что не помнила телефон наизусть, внезапный привет из века мобильной связи, когда все записано и под рукой.

Вокруг меня сгущались сумерки, люди расходились с пляжа, а я все стояла, думала — и не могла придумать ничего путного. Понятно, что мне придется на чем-нибудь подъехать, а потом еще долго идти пешком. Но даже это произойдет не раньше завтрашнего утра.

А значит, я не могла вернуться в срок, назначенный мне Гедеоновым, и завтра меня ожидало неизбежное увольнение.

Глава девятая

По-моему, в этот день я претендовала на роль эталона невезения.

Всю ночь я провела на вокзале, но не спала, а ходила туда-сюда, чтобы быть не слишком похожей на бродягу. Хотелось плакать в голос, но я сдерживалась, хотя накапливающаяся усталость этому не способствовала. Поездка в дом престарелых, разговор с Ириной Филипповной, возвращение — все это уместилось в одни сутки, отдыха у меня толком не было, и на следующий день я снова тратила энергию на пляже. Пожалуй, только адреналин не давал мне свалиться с ног.

В голову лезли крайне нехорошие мысли, да оно и понятно, в общем-то, нечему мне было радоваться. Мне грозило увольнение и потеря той жизни, которую я так сильно любила… Потеря общения с важным для меня человеком, пусть даже ничего не значащего для него общения! Мне только и оставалось, что двигаться вперед маленькими шагами, решать задачи по одной. Сначала — сесть в автобус. Потом — дойти до поместья. Потом… Не знаю я, что будет потом. Но скоро узнаю.

Рассветы были все еще ранние. Я не решалась путешествовать по этим местам ночью, а вот утром я уже сидела в первом сонном автобусе и втолковывала водителю, почему ему нужно высадить меня непонятно где. Наконец он согласился; думаю, он просто пожалел меня, когда увидел, как я мелкими монетками наскребаю на оплату проезда. А может, решил не связываться с сумасшедшей.

То, что на новой спортивной машине Никиты было приятной, пусть и несколько нервной прогулкой, на дряхлом автобусе обернулось долгими мучительными часами путешествия. Я словно попала в сауну на колесах, которая на черепашьей скорости тащилась по серпантину. Если добавить к этому недостаток сна, голод и обезвоживание, картинка получалась совсем уж паршивая. Я знала, что засыпать мне нельзя, но и полностью бодрствовать не получалось. Я чувствовала себя мухой в смоле, я застряла в полудреме, мысли у меня в голове были тяжелыми, короткими и запутанными.

Говорят ведь, что в каждой ситуации нужно искать хорошее… Я и искала, чтобы не поддаваться отчаянию. Кое-что нашла, правда, всего одно: мне больше не нужно было объясняться с Никитой. Оправдываться перед ним, что-то доказывать, смотреть на него виновато. После того, что он сделал, все счета закрыты. При встрече у меня больше не будет причин отводить взгляд! Потому что я ему не сделала ничего плохого, я ему даже не изменяла, ведь мои мысли о Владимире Гедеонове не успели перейти на такой глубокий уровень. Но теперь, когда Никита сам отпустил меня, я была вольна думать и делать что угодно.

Мы выехали ранним утром, нужный перекресток я чуть не пропустила, но вовремя спохватилась — и оказалась там после полудня. Я боялась, что меня ноги нести не будут, но мысль о том, что поместье и Гедеонов сейчас так близко, придала мне сил. Как ни странно, вперед меня вела надежда все объяснить и сохранить работу, а не желание свернуть Никите шею. Я так устала, что даже не злилась, к черту его!

Не знаю, сколько отняло у меня путешествие вдоль дороги, но уж точно больше часа. Я все надеялась, что мне попадется машина и меня подвезут — все, кто ехал по этому пути, направлялись в поместье, больше некуда. Но говорю же — везение было не на моей стороне.

Карточки пропуска у меня, естественно, не было, она благополучно осталась в сумке, которую увез с собой Никита. Хорошо еще, что охрана меня узнала. На их сочувствующие вопросы я отвечала коротко:

— Ограбили.

Подчиненные Никиты, похоже, ничего не знали. Интересно, о чем он вообще думал? О том, что меня теперь уволят и моим жалобам будет грош цена? В любом случае, я была рада, что пока с ним не столкнулась.

У меня и в мыслях не было приближаться к парадному крыльцу. Я прошмыгнула в дом через маленькую дверь со стороны парковки и отыскала на первом этаже Анастасию Васильевну.

Наверное, я в этот миг выглядела так жалко, что она не смогла даже сердиться на меня, только руками всплеснула.

— Господи, Августа, что с вами случилось?!

— Небольшой несчастный случай, — криво усмехнулась я.

— Где вы были столько времени? Почему не позвонили? Хозяин о вас уже раз сто спросил, а мне нечего было ему сказать!

Ну вот… Теперь нет смысла надеяться, что Гедеонов попросту не заметил мое отсутствие, объяснения не избежать. Но идти на встречу такой, как сейчас, я не могла, даже к человеку, который не увидел бы меня.

Я кое-как умолила Анастасию Васильевну отложить свои вопросы. Если меня вышвырнут из поместья, отвечать и вовсе не придется! Но в обратную дорогу я хотя бы отправлюсь чистой.

Я добралась до своей комнаты и обнаружила там свои вещи, поверх которых лежала записка от Никиты: «Отправился тебя искать, если приедешь раньше — напиши мне. Прости». Мой телефон лежал здесь же, и на экране уже вывесилось с десяток неотвеченных звонков, среди прочего — и от Никиты. Но перезванивать ему я не собиралась, у меня были проблемы поважнее, чем его душевное спокойствие.

Мне сейчас даже отмыться было непросто: казалось, что дорожная пыль пропитала меня насквозь, проникла в поры кожи, переплелась с волосами, забилась под ногти. Я целую вечность оттирала ее, замачивала, сидела в горячей воде, пока на коже пальцев не появились мелкие складочки. Помогло: под конец я чувствовала себя почти человеком. Это никак не влияло на мою участь, но утешало мыслью, что я хотя бы приму удар достойно.

Меня шатало от усталости, и в таких условиях любая подготовка, начиная с простейшей укладки и макияжа, стала для меня серьезным испытанием. Думаю, я не сдавалась из чистого упрямства. Раз уж меня ждет наказание, которого я, по большому счету, не заслужила, я буду к нему готова, нельзя мне сейчас превращаться в жалкое существо. У меня всегда так было: то, как я выгляжу, отражается на моей уверенности в себе, а Гедеонов такие вещи легко чувствует.

Когда я наконец была готова, за окном наступил поздний вечер. За это время Никита позвонил мне еще два раза, но в мою спальню так никто и не пришел. Конечно, зачем приходить… Я отсутствовала целый лишний день, тут уже никаких вопросов быть не может.

Я вышла из своей комнаты и притворила за собой дверь. В усадьбе было тихо и пусто, я не видела даже регулярного обхода охраны. Значит, Никита еще не вернулся: такую вольность его подчиненные позволяют себе, только когда его нет рядом. Я понятия не имела, где сейчас Гедеонов, и решила двигаться наугад.

Я шла почти беззвучно: туфли на мягкой подошве позволяли это, и я уже знала, что Гедеонов любит такие тихие шаги. Сейчас, когда на моем пути не попадалось ни души, поместье казалось мне каким-то заброшенным трансильванским замком. Где там этот главный вампир, интересно? Впрочем, я была не лучше: на встречу я направлялась в длинном черном платье. Вот так моя жизнь превратилась в кадр из фильма ужасов.

Это казалось мне почти забавным, пока я не спустилась на первый этаж и там, в полутемной гостиной, я наконец с кем-то столкнулась.

Именно с «кем-то»: я, прожившая здесь уже несколько месяцев, понятия не имела, кто этот мужчина. Из незнакомцев тут обычно бывали только клиенты, но не в такое время, и на клиента он никак не тянул.

Лет ему было, пожалуй, тридцать пять — сорок, весь какой-то бледный, чуть ли не серый, неухоженный, растрепанный… Взлохмаченные волосы и клочковатая борода делали его старше и добавляли всему образу что-то неприятно животное. Старая одежда, царапины и грязь на руках, обломанные ногти — я замечала эти детали одну за другой, и каждая из них предупреждала об угрозе.

Но самым худшим в нем были глаза. Я боялась мертвых глаз Гедеонова, они мне казались жуткими? Как наивно! Только теперь я поняла, что во взгляде слепого жило вечное спокойствие. А глаза этого человека сияли безумием, они постоянно метались по залу, словно он видел тут не одну меня, а целую толпу людей. Но в том, что он меня заметил, я не сомневалась: его взгляд то и дело замирал на мне на пару секунд, и тогда я чувствовала, как кровь холодеет у меня в венах.

Часто моргающие глаза, белая пена в уголках рта, разгневанно раздувающиеся ноздри — с этим типом определенно было что-то не так. Он был бы опасен сам по себе, а в полумраке темной гостиной я различала и большой нож, блестевший у него в руке. Это был обычный кухонный нож, мирный в любое другое время, но в руках этого существа мгновенно превращающийся в оружие.

Мне очень хотелось убежать, но я не решалась, слишком уж ничтожным было расстояние, разделявшее меня и психа. Не было у меня никакой форы! Пока не двигалась я, не двигался и он, мы застыли в хрупком равновесии, нарушать которое было не в моих интересах.

Я не знала, как он попал сюда, как мог попасть. Я уже свыклась с мыслью, что в поместье нет никакой угрозы, я получила сотню подтверждений этого! Однако для большой беды достаточно и одного исключения, и теперь это исключение стояло передо мной.

— Кто вы такой? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно. Я мысленно убеждала себя, что я тут хозяйка, хотя бы частично, и я имею право выгнать его.

Он вздрогнул, напрягся, заметно сгорбился и смотрел на меня исподлобья. В этот миг он был больше похож на бешеного пса, а не на человека.

— Я пришел убить дьявола! — прохрипел он.

— Здесь нет никакого дьявола.

— Он здесь есть! Он всегда здесь, и все, кто служит ему, будут наказаны!

Мне нужно было отвлечь его разговором, дождаться, пока в зале появится кто-то еще. Кто-то, кто позовет охрану! Мне было страшно оставаться здесь одной.

Но он не дал мне это время. Он еще крепче сжал нож и рванулся вперед — прямо на меня…

* * *

Если бы он хотел меня убить, я была бы мертва. Он двигался очень быстро… Я слышала о том, что сумасшедшие порой сильнее и быстрее обычных людей, но такого я не ожидала! Он навалился на меня, однако ножом не ударил, похоже, нож предназначался не мне.

Я крикнула, громко, отчаянно, и мой крик, разлетевшийся по всему поместью, конечно же, привлек внимание. Но когда слуги и охрана добрались до гостиной, было уже слишком поздно.

Он поднял меня с пола, прижал к себе, закрываясь мной, как щитом, и я чувствовала лезвие ножа, прижатое к моему горлу. Думаю, я и в лучшие времена не смогла бы сопротивляться ему, а теперь я была измотана дорогой. Как бы я ни была напугана, как бы ни злилась, мое измученное тело не могло перешагнуть предел своих возможностей. А может, я давно его перешагнула — еще на обратном пути в поместье, и теперь у меня ничего не осталось.

Моей энергии хватало лишь на то, чтобы не потерять сознание. Я чувствовала массивное тело, к которому меня заставили прижиматься. Теперь, когда я не видела этого психа, ощущение того, что он не человек, лишь усилилось. Здоровенная такая туша, бугристая от мышц, очень горячая… Откуда он вообще взялся здесь? Как пробрался в поместье? Не мог, никак не мог!

Но он здесь, и меня не должно волновать, как и почему. Мне бы выжить сначала!

Я чувствовала дыхание этого существа на своей шее; оно было горячим и липким от слюны. Меня подташнивало, но злость не давала мне расплакаться или просить о пощаде, она позволяла мне при общей беспомощности сохранить хоть какую-то видимость самообладания.

Обитатели поместья теперь обступали нас полукругом, они полностью перекрыли двери, но подойти к психу не решались. Слишком опасным, должно быть, смотрелся нож у моего горла. Еще бы! Лезвие, которым псих мне угрожал, было шириной с половину моей шеи.

Охранники оказались к такому не готовы, они не представляли, что делать, и ждали распоряжений, которые некому было дать. Никита так и не появился, а значит, он все еще всадником без головы носился по окрестностям. Все у него не вовремя! А с другой стороны, что он мог? Что все они могли изменить в такой ситуации? Нож впивался в мою кожу, нужно было совсем немного, одно небрежное движение — и все. Меня схватил сумасшедший, а значит, не стоило и мечтать, что он одумается.

— Что здесь происходит? Кто вы такой? — спросила Анастасия Васильевна. — Как вы сюда попали?

Кажется, она была напугана даже больше, чем я. Во мне же страх затихал, приглушенный усталостью. Раз уж в моей душе осталось так мало сил, пусть питают злость, а не ужас!

Все равно я ничего не могла изменить. Одной рукой псих держал мои руки, другой — прижимал к моей шее нож. Я чувствовала исходящий от этого урода запах пота и какой-то гнили.

— Дьявол! — взвизгнул псих. — Позовите дьявола!

— Здесь нет никакого дьявола!

— Есть! — взвыл незнакомец. — Не прячьте его! Все сдохнете с ним! Всех убью!

Вряд ли он мог убить всех. Вряд ли он мог убить кого-то кроме меня. Но мне от этого было не легче. Этот день начался ужасно, и я была уверена, что хуже уже не будет. А вот — пожалуйста!

— Ведите его! Пусть дьявол не прячется, пусть покажется, потому что никакие игры в прятки его не спасут!

— Но здесь нет никакого дьявола! — окончательно растерялась Анастасия Васильевна, бледная, дрожащая от испуга. Несмотря на всю бедственность моего положения, мне было жаль ее.

— Думаю, он говорит обо мне, Анастасия Васильевна.

Прозвучал голос, которого я давно уже ожидала — и все боялась момента, когда он будет здесь. Нет, сам Гедеонов не пугал меня, я боялась за него.

А вот он не испытывал даже сомнений, не то что страха. Слуги и охрана расступились, пропуская вперед Гедеонова, такого же сильного и уверенного, как обычно. Он пришел в джинсах и светлой рубашке, он держал руки в карманах и казался почти небрежным, словно ничего особенного и не происходило.

Психа, удерживавшего меня, затрясло еще больше. Похоже, мутные глаза Гедеонова были для него как красная тряпка для быка.

Словно желая подтвердить слова Гедеонова, псих заорал так, что у меня уши заложило.

— Дьявол! Смерть сатане!

— С точки зрения основных мировых религий, сатана бессмертен, — указал Гедеонов. — Ну и как же мне тогда полагается умереть?

Его спокойствие немного задевало меня. Понятно, что он не видит, в каком я бедственном положении. Но неужели ему не сказали? Или ему просто плевать на меня? Вроде как я сама виновата, что попалась, сама и расплачиваться буду.

Слезы, которых все это время не было, обожгли глаза, но пока не пролились.

Спорить с психом было бесполезно, у него на все был один аргумент:

— Сдохни, тварь!

— Владимир Викторович, как же это? — всплеснула руками Анастасия Васильевна. — Как такое могло произойти? Почему вы не заметили его?

На пожилую женщину было жалко смотреть: она стала белее мела, руки у нее дрожали так сильно, что она сейчас вряд ли смогла бы что-то делать.

Ее можно было понять. Я прожила здесь всего несколько месяцев, но и я поверила в абсолютную безопасность поместья. Для Анастасии Васильевны эта усадьба была домом, а Гедеонов — хозяином, чуть ли не божеством, стоящим на страже покоя и справедливости.

И вот божество пошатнулось, его власть оказалась не такой уж безграничной, и это давило на обитателей поместья чуть ли не больше, чем мое пленение.

Один только Гедеонов был далек от удивления.

— О, я его как раз заметил. Я просто не счел его достаточной угрозой, его было бы очень просто остановить, вопрос пяти минут и ничтожных усилий. Человек, которого вы видите перед собой, обладает лишь остатками разума, и на территорию поместья он пробирался еще безоружным. Поэтому Никите был направлен приказ перехватить его, двух людей бы хватило.

— Никита нам ничего не говорил! — поспешил заверить Гедеонова один из охранников.

— Это уже понятно, и мне очень любопытно, где его черти носят. Но с этим мы разберемся позже.

Теперь мне многое было более-менее ясно. Уж не знаю, как Гедеонов отдавал приказ Никите, но явно не лично. Скорее всего, отправил голосовое сообщение, Никита говорил, что он так часто делает, когда поручения не слишком важные.

Но Никита был так увлечен героической миссией, которую сам себе поручил, что позабыл обо всем на свете. И вот результат — ничтожная на первая взгляд угроза могла стоить мне жизнь!

— Сдохни! — в который раз повторил псих.

Он прижал нож еще плотнее, я почувствовала боль, а потом по моей коже потекло что-то горячее. В эту секунду я даже дышать не могла от ужаса, ожидая, когда из моего перерезанного горла хлынет поток крови — воображение очень ярко нарисовало мою предполагаемую смерть.

Но кровавой волны не было, порез оказался неглубоким, это, по большому счету, было его последнее предупреждение.

— Господи! — вскрикнула Анастасия Васильевна. — Он ее все-таки порезал!

Я ожидала, что хотя бы сейчас Гедеонов испугается, нахмурится, хоть как-то покажет, что ему страшно за меня. Но нет, точеное лицо хозяина поместья оставалось безмятежным, как лицо статуи.

Глупо было с моей стороны обижаться на него, и все же… Его безразличие причиняло мне большую боль, чем этот злосчастный порез.

Гедеонов не ушел, не бросил решение проблемы на нас. Он подал какой-то знак охранникам, и они напряглись, как охотничьи псы, готовые сорваться, но никто пока не двинулся с места. Еще бы! Нож уже надрезал мою кожу, он не давал ране закрыться, она продолжала кровоточить. Теперь любая ошибка могла стоить мне жизни.

Гедеонов сделал шаг вперед, но псих тут же остановил его.

— Не подходи! Я не просил тебя идти сюда! Просто умри!

— Разве вы не желаете лично убить меня, любезный? — улыбнулся Гедеонов, и его улыбка сейчас была так же беззаботна и очаровательна, как на балу перед его гостями. — Разве не в этом путь истинного охотника на демонов — или кто вы там?

— Умри сам!

— Хм… То есть, охоты на меня и ритуального сожжения на костре не будет? Как печально.

Разговор с Гедеоновым отвлек психа, и охранники воспользовались этим. Они начали расходиться по залу, окружать психа со всех сторон, подбираться поближе. Но даже так, они все равно выдерживали солидное расстояние, никто из них не хотел брать на себя ответственность за мою судьбу.

— Думаю, я вам куда интересней, чем юная особа, которую вы удерживаете, — заметил Гедеонов. — Предлагаю отпустить ее и наброситься на меня, вам наверняка этого хочется.

Еще бы ему не хотелось! Я чувствовала, что мышцы психа напряжены до предела.

— Не надо, — прошептала я. — Не рискуйте, он очень быстрый…

Улыбка Гедеонова дрогнула, и мне вдруг показалось, что ему стоит немалых усилий удерживать ее. И все-таки он справлялся.

— Дьявол хитер, — подозрительно заявил псих. — Дьявол всегда обманет!

— Дьявол — всего лишь слепой человек, и он перед вами, — указал Гедеонов. — А девушка, которую вы держите, точно не дьявол.

— Приспешники дьявола тоже будут наказаны!

— Зачем все это, если вы можете завершить дело прямо сейчас?

— Нет уж! — прошипело существо за моей спиной. — Ты умри, а я посмотрю!

— Как же я должен умереть? Утонуть в святой воде? Натереться чесноком? Вонзить в себя осиновый кол? Простите, я не слишком сведущ в том, как умирают дьяволы.

— Просто умри! Сейчас!

Он сдавил меня сильнее, и я испуганно ойкнула. Я хотела сдерживаться, но от неожиданности ничего не получилось.

Настроение Гедеонова мгновенно переменилось.

— Хорошо, пусть будет так. Принесите мне нож! — велел он собравшимся. — Ближайший, думаю, находится где-то в библиотеке.

Я еще удивилась: какой нож в библиотеке? Оказалось — винтажный, для вскрытия писем. Этот нож был частью малахитового набора, стоявшего в библиотеке, Гедеонову часто дарили такие дорогие вещи, и некоторые он даже оставлял на виду. Я проходила мимо того ножа десятки раз, но не подозревала, что он острый.

А зря, потому что сейчас, извлеченный из подставки-ножен, он смотрелся настоящим маленьким кинжалом, наточенным очень остро — ему ведь полагалось резать бумагу!

— Такой подойдет? — поинтересовался Гедеонов, перекладывая нож из руки в руку, словно привыкая к его весу.

— Не шути со мной, дьявол! Умри!

— Это становится скучным, но восхищен вашей настойчивостью. Хорошо, пусть будет по-вашему.

Я все ждала: как же он обманет этого безумца? Казалось, что это вообще невозможно, слишком уж примитивной была стратегия психа. Но Гедеонов должен был справиться, кто, если не он?

Однако никакой особой стратегии у него не было. Он укоризненно покачал головой, словно упрекая психа за такую грубую поспешность, и парой уверенных движений перерезал вены на своих запястьях.

Он.

Перерезал.

Себе.

Вены.

Я не желала принимать эту мысль, отталкивала ее, да и остальные обитатели поместья тоже. Они, до этого испуганно и возмущенно перешептывавшиеся о чем-то, мигом замолчали. Все, как завороженные, смотрели на вишневую кровь, частыми тяжелыми каплями падавшую на мраморный пол.

Я этого не хотела. Как бы обижена я ни была на Гедеонова, такой исход приводил меня в ужас, пугал меня даже больше, чем собственная смерть. Я не хотела так его подставлять! Я готова была даже кинуться на нож, чтобы прекратить это, но псих держал меня слишком крепко, не позволяя двинуться с места.

— Довольны? — сухо осведомился Гедеонов. — Дьявол умирает.

Но, каким бы психом ни был мой мучитель, он не собирался верить в такую легкую победу.

— Глубже! — визгливо потребовал он. — Нужно резать глубже!

— Я не могу глубже.

— Глубже режь или я перережу ее!

— Я не могу глубже, — ровно повторил Гедеонов. — Если я перережу сухожилия, я не удержу нож, сам я глубже не порежу.

— Пусть перережут твои приспешники!

— Никто из моего персонала на такое не согласится, а у нас нет времени убеждать их. Вот что я вам скажу: хотите убить дьявола, делайте это своими руками, а не чужими.

Псих наконец поддался — уж не знаю, чему: желанию убить предполагаемого дьявола или уговорам. Я почувствовала, что его хватка стала чуть слабее.

— Хорошо! — крикнул он. — Иди сюда! Руки ко мне протяни! Но сильно не приближайся, а то она сдохнет!

Гедеонов не стал с ним спорить. Он вытянул вперед кровоточащие руки и двинулся к нам — медленно, неуверенно, словно не привык ходить без трости. Вся его сила вдруг исчезла, привычной царской властности движений как не бывало. Он медлил, нервничал, его руки беспомощно ощупывали воздух — он был совсем не тем Гедеоновым, которого я знала и которым восхищалась.

Если это и был дьявол, то дьявол почти поверженный. Псих наверняка понял это.

Я почувствовала, как его хватка ослабевает. Он не выпустил меня, но чуть отстранил, чтобы можно было двинуться навстречу хозяину поместья. Он был уверен, что ему ничего не угрожает — ведь Гедеонов его не видел!

Мне сейчас хотелось сделать хоть что-нибудь, не быть безвольной заложницей, повлиять на свою судьбу. Я могла ударить психа по руке, стараясь выбить нож, могла толкнуть, а то и вовсе попытаться выцарапать ему глаза — пусть тоже побудет слепым, умник! Но ничего из этого я не сделала. Меня не покидало ощущение, что у Гедеонова есть какой-то план — он ведь всегда всем управляет! Человек, который поднялся со дна на самую вершину, не может быть повержен так быстро и легко, просто не может.

Поэтому я, испуганная видом его крови, замерла на месте, опасаясь помешать ему.

Нож у психа был всего один, он не мог одновременно нападать на Гедеонова и угрожать мне. Поразмыслив, он направил лезвие к протянутым к нему рукам. Должно быть, он был уверен: Гедеонов не сможет вовремя увидеть угрозу, значит, не сумеет отстраниться.

Вот только он сильно недооценил того, за кем устроил охоту. Лезвие ножа успело коснуться рук Гедеонова — но не успело навредить ему. Я думала, что псих двигается молниеносно? Я ошиблась! Гедеонов оказался еще быстрее, его движения снова были безупречными, уверенными и ловкими. Как я и ожидала, он устроил этот спектакль, чтобы псих расслабился. На самом деле, ни боль, ни потеря крови не могли так быстро сломить его.

Одной рукой он перехватил руку психа с ножом, другой оттолкнул меня в сторону, и я упала на колени неподалеку от них, да так там и осталась. У меня просто не было сил подняться, и я, как завороженная, наблюдала за ними.

А там было, за чем понаблюдать! Да, Гедеонов был слепым, но преимущество все равно оказалось за ним. Он уходил от каждой атаки соперника ровно за миг до того, как тот успевал нанести удар. Это казалось нереальным, но я-то знала, в чем дело: он попросту предвидел каждый шаг, все, что будет дальше.

Долго драться ему не пришлось, подоспели охранники. Они скрутили психа, выбили у него нож, впечатали в пол, нисколько не заботясь о том, сохранит ли он после этого все зубы. Он унизил их этим поражением, и теперь они хотели поквитаться. Не думаю, что они его убьют — но этот день он запомнит не хуже, чем я.

Мне было все равно, что с ним будет. Перед глазами у меня все плыло, голоса казались гулкими и далекими, словно мне мешок на голову надели. Я и сама не заметила, как Гедеонов оказался прямо передо мной — он тоже опустился на колени, и мое затуманенное сознание никак не могло понять: зачем?

А потом он обнял меня. Ничего не сказал, ничего не спросил, просто обнял с такой силой, будто я была не случайно спасенной служанкой, а по-настоящему важным для него человеком. Я даже не знала, что он на такое способен! И плевать ему было, что на нас смотрят слуги…

Я растерянно обняла его в ответ. Я чувствовала, как он дрожит, как по моей спине льется горячая кровь из его перерезанных запястий, а он словно и не замечал этого.

— Ничего, — прошептал он мне на ухо. — Ничего не бойся, пока я с тобой. Прости, что допустил это… Ты ведь мне веришь?

— Верю, — так же тихо отозвалась я.

И я действительно верила.

* * *

Я проснулась далеко за полдень, и за окном наверняка уже разгорелся жаркий день, но воздух в моей комнате был чистым и свежим. На тумбочке возле кровати стоял букет удивительно красивых белых роз — я, кажется, не видела таких в нашем розарии. Воздушные шторы на открытых окнах чуть заметно колыхались. Я осматривала все, что меня окружало, позволяя себе это долгое ленивое пробуждение. Я думала о том, что это все-таки мой дом, что меня никто отсюда не выгонит, хотя настоящей уверенности в этом по-прежнему не было.

Вчера, когда первая волна шока миновала, я все-таки потеряла сознание — я даже не помню, когда и как! От этого мне было немного неловко, ведь весь дом видел мою слабость. Причем они наверняка все неправильно поняли! Они-то решили, что я так перепугалась, нежная барышня… А дело было не в этом… Больше суток без сна, сутки без еды, совсем немного воды — и вот результат. Но я не могла объяснить это всем и каждому, приходилось принять свой позор.

Дальше я все помню смутно. Меня будили, я, кажется, просыпалась, но не до конца. Бывает такое состояние: полудрема, не сон и не явь. В таком состоянии я была чем-то похожа на зомби, но от меня, к счастью, ничего серьезного и не требовалось. Мне нужно было лишь вставать и поворачиваться, позволяя доктору меня осмотреть. Мне заклеили царапину на шее, ничтожную по сравнению с порезами Гедеонова, сделали какой-то укол и позволили уснуть.

По-настоящему я проснулась только теперь, отдохнувшей, хотя и не полностью восстановившейся. Мне пока не хотелось ни вставать, ни звать кого-то, я наслаждалась тишиной и покоем.

А потом ко мне заглянула Анастасия Васильевна, и я решила, что покой все-таки закончился, но зря. Она была ко мне гораздо добрее, чем я ожидала. Она ни словом, ни взглядом не упрекнула меня в том, что пострадал ее обожаемый хозяин. Напротив, она относилась ко мне как к заболевшему ребенку: ласково и строго, но строго ровно настолько, чтобы я не навредила себе.

Завтрак мне подали в постель — венские вафли, свежий мед и фрукты, кофе, все, что я пожелаю! Потом меня снова осмотрел врач, хотя смотреть, в общем-то, было нечего: царапина на моей шее была безобидней, чем содранная коленка. И все же доктор предупредил меня об обезвоживании и нервном истощении, поэтому мне весь день полагалось провести в постели. Я не возражала, я пока не была готова вернуться к работе.

Когда врач ушел и со мной осталась только Анастасия Васильевна, я отважилась спросить:

— Скажите, а как чувствует себя Владимир Викторович?

Я до сих пор не могла забыть ту вспышку внезапной, совершенно нехарактерной для Гедеонова нежности. Он так обнял меня, будто пытался защитить от всего мира! Это было намного больше, чем заслуживает простая работница… или мне только кажется? Может, это просто поступок хорошего человека, ничего личного, мне стоит сдержать свои мечты?

— Почему бы вам самой не спросить у него, Августа, — многозначительно улыбнулась Анастасия Васильевна.

— То есть?

— Хозяин просил меня предупредить его о первой же возможности навестить вас. Как думаете, есть уже такая возможность?

Я почувствовала, как сердце у меня в груди забилось чуть быстрее.

— Да, конечно, дайте я только оденусь!

— Ни в коем случае! — запротестовала она. — Вы что, не слышали, что сказал доктор? Строгий постельный режим!

— Но я ведь не могу встретить Владимира Викторовича вот так!

— Почему нет? Вы опасаетесь, что он увидит вас в ночной рубашке? А даже если б увидел, ничего страшного, она у вас похожа на милое летнее платьице.

Кто бы мог подумать: меня троллит пожилая домработница! Хотя настоящей обиды я не чувствовала, я была благодарна ей за ее заботу. Со мной родные люди так не нянчились, как она!

Анастасия Васильевна вышла, а буквально через минуту в комнате появился Гедеонов. Такая быстрота меня поразила — он будто под дверью ждал! А это ведь странно, в такое время у него должны быть клиенты…

Он занял кресло возле моей постели и теперь был совсем близко — мне достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться его. Я инстинктивно натянула одеяло повыше, хотя это было лишним.

Он выглядел таким же собранным и беззаботным, как обычно, и только белоснежные повязки на его запястьях напоминали, что не я одна прошла через тот кошмар.

Я молчала, не зная, что сказать, что вообще можно говорить в такой ситуации. Но тут он засмеялся — и этот смех, легкий и приятный, разрушил напряжение между нами.

— Поздравляю, Августа Стефановна, отличный план!

— Чего? — растерялась я. — Какой еще план?

Уж чего-чего, а плана последние два дня у меня точно не было!

— Вы ведь понимаете, что я должен был уволить вас? — поинтересовался он. — Обязан был, нравится мне это или нет! Весь мой персонал знает: мое слово — закон, и, если я один раз отступлю от закона, он потеряет силу. Вы должны были вернуться через два дня. Вы вернулись на третий.

— Да, — тихо отозвалась я.

— Так что да, вчера вы должны были быть уволены — если бы сразу не перешли на больничный. Ловко придумано. В свой больничный вы, конечно же, не обязаны были работать, это и объясняет ваше отсутствие с утра.

— Больничный? — эхом повторила я.

— А что же еще? Вы пострадали в моем доме, по моей вине. Да, у вас сегодня и завтра больничный, я говорил с врачом. Можете остаться в постели и послезавтра, если почувствуете, что это необходимо.

— Нет, все хорошо, послезавтра я вернусь к работе!

Понятия не имею, зачем это было нужно Гедеонову — я имею в виду, все эти больничные, схемы, перестановки. В своем поместье он был царем, а порой и диктатором, все всегда оборачивалось так, как он захочет. Подчиненные никогда бы его не осудили, они его слишком обожали. Осудил бы, пожалуй, только Мартынов, если бы узнал об этом, однако Гедеонов никогда не считался с его мнением настолько, чтобы переживать из-за него.

Нет, он сейчас шел на компромисс с самим собой. Вроде как он и сохранил правила, и сделал то, что ему хотелось. Смешной такой… Я была признательна ему за это, вряд ли он понимал, как много значила для меня жизнь здесь.

Он снова общался со мной сдержанно, вчерашняя вспышка нежности была забыта, и это немного задевало меня, но не слишком. Мне было приятно, что он рядом со мной. Да и он не спешил уходить, он удобно устроился в кресле — а для короткого сообщения о том, что я не уволена, ему вообще не обязательно было садиться.

— Владимир Викторович, я могу спросить вас кое о чем?

— Отныне и впредь можете спрашивать без этой бессмысленной прелюдии.

— Кто… кто это был?

Он без труда догадался, о ком я. Как тут не догадаться!

— Сумасшедший, очевидно. Увы, я часто привлекаю их внимание. Чаще всего это люди, которые живут неподалеку и случайно слышат обо мне. Я ассоциируюсь у них с чудовищем, дьяволом или, пардон, ведьмой, хотя такая бесцеремонная смена пола не устраивает меня даже в сплетнях. Они считают своим долгом избавить от меня эту грешную землю. Иногда они додумываются до этого сами, иногда их науськивает кто-то из тех, кому я не угоден по совсем другим причинам. Действовать руками сумасшедших очень удобно: риск разоблачения минимален.

— А этот, вчерашний… Он действовал сам?

— Да, этот был самостоятельным борцом с нечистью. Вам, Августа Стефановна, очень сложно представить те чувства, которые вызывает во мне вчерашнее происшествие, но кое-что я все же попытаюсь объяснить. Представьте, что вы предупредили сотню человек о змее, которая хочет вас ужалить. Не слишком умной, не слишком сильной, не слишком опасной рептилии, которую всего-то и требовалось, что взять за хвост и закинуть подальше в кусты. Но никто этого почему-то не сделал, и вам пришлось возиться с этим самостоятельно.

Ярость, мелькнувшая в его обычно спокойном голосе, обожгла меня, и я невольно посочувствовала Никите, хотя, вообще-то, этот хорек не был достоин сочувствия.

— Это ведь Никита его упустил? — спросила я.

— Никита упустил мой приказ и распустил свою маленькую личную армию. Они так привыкли полагаться на меня, что забыли об элементарных обязанностях охраны. Если я за что и благодарен этому случаю, так только за то, что он дал мне повод для размышлений. Кое-какие перемены в штате все же последуют.

— Не увольняйте, пожалуйста, Никиту…

Гедеонов замер, и на его лице мелькнуло такое выражение, будто я его ударила. Однако он быстро справился с собой, и я не была уверена, что мне не почудилось.

— Он настолько дорог вам? Наслышан о ваших отношениях.

— Не в этом дело! — вспыхнула я. — Просто Никита предан вам, искренне, а такое нечасто встретишь.

— Я встречаю это чаще, чем вы думаете. А его преданность не слишком помогла мне вчера. Он не справился со своими обязанностями.

— По глупости, а не из скрытого коварства!

— Глупость — это очень сомнительное оправдание.

— Но она может быть исправлена, и свой урок он, думаю, получил, — настаивала я.

— Он даже не смог объяснить, где его носило.

Значит, Никита не решился рассказать хозяину о нашей ссоре… Это его право, и мне так было даже легче.

— И все же, мне кажется, если вы его оставите, вы не пожалеете об этом.

— Увидим, — усмехнулся он. — Я и не собирался его увольнять, просто понизил. Он вернется на должность обычного охранника, очевидно, он еще слишком молод, чтобы быть руководителем.

Забавное заявление, если учитывать, что внешне Никита казался его ровесником, а то и старше — сказывалось бурное прошлое.

Меня больше волновало другое: Гедеонов уже принял решение насчет Никиты, однако он все равно заставил меня просить о нем! Как будто ему было любопытно, что я скажу… И не думаю, что он остался доволен.

— Такое в любом случае больше не повторится, — заверил меня Гедеонов. — Безопасность моего дома священна, как бы пафосно это ни звучало. Я хочу, чтобы и вы, и все остальные чувствовали это.

— Спасибо, Владимир Викторович…

Он немного помолчал, словно взвешивая следующие слова, и все же добавил:

— Я рад, что вы останетесь. Из всех, кто пытался служить моими глазами, вы пока справляетесь лучше всего.

— Спасибо… Как ваши руки?

Он провел одной рукой по повязкам на второй, поморщился.

— Не самый приятный опыт в моей жизни, но и не самый тяжелый. Ничего серьезного.

— Я… я очень благодарна вам.

— А я — вам.

Он поднялся, словно смущенный этой откровенной симпатией, и направился к выходу, но я окликнула его.

— Владимир Викторович, подождите! Можно еще один вопрос, последний?

— Я ведь просил больше не тратить время на этот «вопрос о вопросе»! Просто спрашивайте и все.

— Почему вы никогда не обращаетесь ко мне на ты и не называете Ави? Я была бы не против…

Эта идея не покидала меня уже давно, постепенно становясь навязчивой. Я все никак не могла на нее решиться, а вот теперь воспользовалась правом несчастной больной, которой дозволено чуть больше, чем обычно.

Гедеонов замер, опустив руку на дверную ручку. Он не обернулся ко мне, но ответил.

— Это просто вежливость.

— Не просто, я не слышала, чтобы вы кого-то называли по отчеству, кроме Анастасии Васильевны. Остальных — по имени, и я не против!..

— Спасибо за доверие, но я предпочту уже привычный вариант.

— Почему?

— Потому что вежливость — отличная мера для безопасной дистанции, — отозвался он.

— Безопасной дистанции? От меня? Но зачем она вам понадобилась? — поразилась я. — Разве я опасна для вас?

— Больше, чем вы думаете, Августа Стефановна. Отдыхайте, завтра увидимся.

И он ушел, оставив меня в полнейшем замешательстве.

Глава десятая

К хорошему привыкаешь быстро, а к очень хорошему — очень быстро. Я старалась этим не злоупотреблять, но не замечать не могла.

Мои эксперименты с цветами стали одной из самых важных частей моей жизни в поместье. Я усвоила, что мне привезут любое растение, без оглядки на сезон, и это никого не смутит. Бюджет мне никогда не ограничивали, да и зачем? Если все это на благо Гедеонова, зачем ему жалеть деньги на себя?

Так что в сентябре я без сомнений заказала жасмин и получила несколько великолепных ветвей, заполняющих воздух вокруг меня пьянящим ароматом. От жасмина пахло Азией, летней ночью, сладостью и соблазном. Его запах был, пожалуй, даже совершенней, чем его красота, и его единственной ловушкой могла стать приторность.

Поэтому теперь я и прикидывала, чем могу его разбавить. Хотелось чего-то нового и совсем уж необычного, хотя, смею надеяться, я никогда не была предсказуемой. Чаще всего я действовала по наитию, поддавалась настроению, и сейчас был как раз такой случай, хотя на первый взгляд моя идея казалась странной, если не сказать неадекватной.

Я сбегала на кухню и вернулась с парой лимонов и лаймов. Я разрезала их ножом для цветов, и с сладкому, как воздушная вата, облаку жасмина добавились изысканная кислинка и легкая горечь. Это было именно то сочетание, которое я искала: нега и вызов, предсказуемость и неожиданный поворот, бодрость и покой. Да и выглядел букет немного космически: россыпь кремовых соцветий, а среди них — яркие желтые и зеленые пятна. Я сформировала из долек лимона и лайма некое подобие цветов, закрепила их на проволоке и вплела в общий букет. Я как раз заканчивала, когда у меня появилась компания.

Гедеонов никогда еще не приходил в теплицы, когда я работала там, — и не должен был! Он не любил теплицы так, как сад, называя их клеткой для природы. Да и потом, в такое время он обычно принимал клиентов, почему он вдруг погулять решил, да еще и здесь?

Мне не полагалось задавать вопросов или возмущаться, поэтому я оставила свое удивление при себе. Гедеонов подошел поближе, замер и сделал глубокий вдох. Он словно дегустировал окружавший его аромат — так, как другие пробуют дорогое вино.

Я еще никогда не видела, как он знакомится с моими маленькими цветочными посланиями и теперь смиренно ждала. Я не должна была волноваться — не школьница все-таки! Но иногда с собой ничего не поделаешь, и мне не терпелось поскорее услышать, что он скажет.

Он улыбнулся мне.

— Неплохо, Августа Стефановна, не ожидал.

Да, он не перестал называть меня Августой Стефановной. Поразмыслив об этом, я решила, что в его демонстративной вежливости нет насмешки, там скрыто нечто гораздо более важное. И оно мне тоже не нравилось, но раз я ничего не могла поделать, приходилось принимать это.

— Спасибо, Владимир Викторович.

Я тоже обращалась к нему вот так, но это мне как раз казалось естественным. Он старше меня, он — мой босс, и он не давал мне права говорить с ним иначе.

А жаль.

— Боюсь, этим букетом я не смогу насладиться в полной мере, — сказал он. — Дела зовут меня в Москву.

— Ничего, я с удовольствием сделаю для вас новый.

— Не сомневаюсь в этом. Но пока я хотел бы поговорить с вами про Москву.

Так, странности продолжаются. После той поездки в школу для слепых детей Гедеонов не раз покидал поместье, однако я узнавала об этом одновременно с другими слугами. С чего бы ему вдруг менять правила?

— Я бы хотел, чтобы вы сопровождали меня, — продолжил он.

— Я? Но почему?

— Разве это не ваш родной город?

— Да, и вы знаете, какие воспоминания у меня связаны с этим городом.

— Город не виноват в подлости людей, — рассудил Гедеонов.

— Все равно не понимаю, зачем мне ехать. Я ничем не могу быть вам полезной.

— Ошибаетесь. Вы и сами знаете, что благодаря вам я получаю некое подобие возможности взглянуть на мир.

Да черта с два. Я не могла сказать об этом, открыто обвиняя его во лжи, но сама я сильно сомневалась, что так уж незаменима. Я, конечно, старалась, и мои описания получались все лучше, но вряд ли я так уж далеко продвинулась. Если бы Гедеонову понадобилось настоящее переплетение слов, он бы нанял себе какую-то писательницу.

Так что оставалось непонятным, зачем он собирался тащить меня, и мне нужно было или соглашаться вслепую, или отказываться. Я прекрасно знала, что он никогда в жизни не объяснит мне, что затеял, если сразу этого не сделал.

Мне надо было остаться, возвращаться в Москву мне совершенно не хотелось. Но разве я могла? После того, как Семен меня подставил, мое воображение было все равно что мертвым, мне нужно было выживать в этом мире, а не познавать его. Однако после нескольких месяцев в поместье все изменилось, я успокоилась, и теперь пробудить во мне азарт перед неизведанным было проще простого.

Да и потом, что в этом плохого? Я полностью доверяла Гедеонову и мысли не могла допустить, что он попытается навредить мне. Он же не какой-нибудь отморозок из подворотни, чтобы молодую девчонку непонятно куда затаскивать! В отношении вежливости и учтивости Гедеонов был скорее старомоден, да и не было у него причин нападать на меня, если к нему толпа девиц сбегалась по первому же щелчку пальцев!

— Когда выезжаем? — спросила я.

— Завтра утром, в восемь.

— Жду с нетерпением.

Он задержался у моего стола, словно хотел сказать мне что-то, но так ничего и не сказал.

Сколько бы я себя ни успокаивала, я все равно ожидала подвоха с первых минут этого путешествия. А напрасно: ничего криминального не происходило. Гедеонов был со мной безупречно учтив, я сидела с ним в машине и рассказывала, что нас окружает, он слушал — все! Никаких тебе попыток положить руку на коленку, никаких бурных признаний. Хотя от парочки признаний я бы не отказалась… Но вот об этом я бы точно никому не рассказала!

Охрана сопровождала нас до аэропорта, однако с нами никто не полетел. Меня это несколько удивило, а потом Гедеонов сказал, что в Москве у него своя охрана, нет смысла возить с собой целый табор.

Я впервые в жизни летела бизнес-классом. Раньше я думала, что разница между классами не так уж велика: кресла и кресла, подумаешь! Да и лететь не так долго, не принципиально, где и как.

Оказалось — очень даже принципиально. В бизнес-классе было гораздо комфортней, свободней и светлее, здесь шире улыбались стюардессы и пахло чем-то свежим и удивительно вкусным. Конечно, Гедеонов не откажет себе в комфорте!

И тут я снова вспомнила рассказ его матери. Я бы дорого отдала, чтобы узнать, как избитый до полусмерти мальчишка превратился в миллиардера. Понятно, что его вывел вперед этот дар, но ведь с чего-то нужно было начать!

— Так что вы будете делать в Москве? — полюбопытствовала я.

— У меня две встречи, все в один день. Но я не люблю отправляться в такие дальние поездки и без ночлега возвращаться обратно, это выматывает.

Тут я невольно вспомнила свою обратную дорогу в поместье после того, как Никита меня бросил. Что он вообще знает об усталости?

— Значит, вы будете не только работать?

— Не только, — кивнул он. — Думал заглянуть в оперу.

— И почему богатые люди так любят оперу? — не удержалась я. Серьезно, в каждом втором фильме про красивую жизнь ходят то в театр, то в оперу!

Гедеонов махнул рукой перед своими глазами, словно желая напомнить мне об их состоянии.

— У меня и выбора-то особого нет, Августа Стефановна.

— Простите, — смутилась я.

— Не стоит. Поступим так… В поместье постарайтесь придерживаться прежних правил, на вас смотрят мои сотрудники. Но во время поездок я буду рад, если вы позволите себе более свободное общение.

«Поездок»? То есть, предполагалось, что будут и другие? Становится все интересней!

Меня неизменно поражало то, с какой легкостью Гедеонов двигался в незнакомых местах, даже среди толпы. В поместье он еще мог ко всему привыкнуть, но здесь его уверенность превращалась в настоящее чудо. Я только заметила, что он чуть замедлился, однако не настолько, чтобы это смотрелось болезненным. Многие люди просто от природы ходят так медленно, и ничего!

Уж не знаю, был ли с этим связан его дар или все дело в силе характера и постоянных тренировках, но результат поражал. Думаю, за это Гедеонова уважали даже те, кто его терпеть не мог.

Мы поселились в его квартире — пятикомнатной, с тремя спальнями, две из которых были гостевыми, так что смущаться мне не приходилось. Да мне было и не до этого, потому что в четырех стенах мы не задержались.

Мы гуляли по Москве, и я описывала все, что видела — все крошечные детали, все оттенки и игру теней, все то, мимо чего я раньше проходила, сосредоточившись только на музыке в плеере. Теперь я заново узнавала родной город, рассматривала его, как маленький ребенок смотрит в трубку калейдоскопа. Это попросту не оставляло мне времени на тоску о прошлом, Москва казалась мне чистой и новой.

А еще я четко понимала: я здесь гостья. Какое странное чувство! Я все знала, ко всему привыкла, и гостьей я была не всегда, но теперь стала. Я не рвалась домой, но чувствовала, что мой дом отныне на юге, среди цветов… рядом с ним.

Это была болыная-болыная тайна, новая тайна, которую я хранила даже от самой себя.

Когда настал черед этих его деловых встреч, у меня было свободное время. Я могла бы остаться рядом, он меня не прогонял, но мне самой не хотелось там сидеть. Даже смешно: суровые и мрачные партнеры Гедеонова пугали меня так же, как их пугал он. Но если я могла удрать, то они были вынуждены отчитываться перед ним о чем-то, и когда я уходила, они смотрелись нашкодившими детишками.

Я не собиралась ни с кем встречаться или проходить по местам, которые когда-то были для меня важными. Зачем, если это причиняло мне только боль? Нет, я хотела погрузиться в яркий свет, блеск и мишуру, поэтому я отправилась по магазинам. Это было не просто способом убить время, мне и правда давно нужно было обновить гардероб.

Например, у меня не было вечернего платья, а Гедеонов был всерьез намерен отправиться в оперу, и уже там у меня бы не получилось ускользнуть. Да я и не хотела! Мне было любопытно пробовать то, чего раньше в моей жизни не было.

А еще мне нравилось платить карточкой, поблескивающей изысканным золотом — тоже не та вещица, которой я пользовалась бы в прошлом, даже до того, как у меня все отняли. На карточке серебром было вытеснено мое имя, это были мои деньги, не подачка от Гедеонова. Он, кстати, предлагал мне «командировочные», но я отказалась. Моя работа здесь, если можно это так назвать, была ничуть не сложнее моих обязанностей в поместье. А если так, то за что мне платить сверх обещанного? Деньги на мой счет исправно поступали каждый месяц, и мне этого хватало.

Я могла позволить себе что угодно, но, стоя среди рядов с вечерними платьями, я вдруг понял, что выбираю их не по фасону и цвету, как раньше. Это было важно для меня, и все же отошло на второй план, а на первом была ткань. Насколько к ней приятно прикасаться, насколько она нежная, будет ли казаться холодной или мгновенно наполнится теплом моей кожи? Например, великолепное платье с вышивкой я отвергла лишь потому, что нитки его узора были грубыми, как мешковина. В итоге я ушла оттуда с платьем из тонкого бархата цвета шампанского. Вот к нему было приятно прикоснуться, ткань казалась невесомой, словно сотканной из солнечного света.

Скорее всего, это будет не важно. Но мне нравилось думать, что он почувствует эту мягкость, если вдруг решит обнять меня за талию или даже случайно коснется. И куда только несло мои мысли?.. Опять же, это не страшно и не стыдно, если знаю только я.

Он освободился раньше, чем я думала, платье пригодилось, а опера оказалась куда приятней, чем я ожидала. Я была счастлива в этой поездке, удивительно счастлива, и мне казалось, что иначе и быть не может.

Я совсем забыла, что, когда я становлюсь счастливой, судьба воспринимает это как вызов и спешит перетасовать карты.

* * *

Первые подозрения у меня появились, когда Гедеонов заявил, что нам придется ненадолго заехать к механику — ему не нравился какой-то там звук в двигателе автомобиля. Он упомянул это как бы между делом, но такую новость можно хоть прошептать, и все равно она будет заметной. К какому еще механику? Прямо сейчас? Да ему на этой машине нужно будет день-два поездить, а потом обратно домой, пускай его служащие занимаются каким-то там угрожающим звуком! Которого, кстати, нет — я так точно ничего не слышу.

И все же я была не в том положении, чтобы спорить со своим боссом из-за таких мелочей. Тем более что на станцию технического обслуживания мы поехали не сразу, наши планы на день не нарушились. И все же ноющее чувство тревоги, сначала легкое, а потом нарастающее волнами, уже не покидало меня.

Следующим дурным знаком стало то, что ради этого загадочного механика мы сделали крюк. Конечно, в центре города никто не будет заниматься ремонтом машин, но рядом с центром — без проблем, официальных сервисных салонов хватает, нет смысла кружить. Тут не нужно быть гением, чтобы понять: он что-то задумал.

Я догадалась, что именно. Сложнее было не додуматься до этого, а поверить, что Гедеонов действительно способен так поступить со мной.

Мы подъехали к станции, новой, вполне опрятной, в общем-то, неплохой. Но для меня это место было хуже самого криминального района, потому что на вывеске среди фамилий владельцев красовалась и фамилия моего брата.

— Зачем? — коротко спросила я.

— Кто-то должен был это сделать.

— Сделать что?

— Дать последний шанс.

Я ушам своим поверить не могла. Так, как он, могла рассуждать разве что какая-нибудь малолетняя дурочка, которая жизнь знала только по мыльным операм и мультикам. «Семья всегда мирится, семья всегда любит друг друга» — да конечно! Уж Гедеонов как никто другой должен понимать, что после некоторых вещей примириться нельзя, да и смысла нет. Он родную мать от себя отдалил, пусть и не отказываясь от нее!

Нет, сближаться с такими людьми, как мой брат, — это просто давать им новую возможность использовать тебя.

— Простите, Владимир Викторович, но этот последний шанс мне должны давать не вы, и я о нем не просила!

Я надеялась, что он хоть немного смутится, а он вместо этого удивил меня еще больше.

— А я и не для вас стараюсь.

— Все равно, это моя жизнь, а вы в нее лезете!

— Возможно, у меня много недостатков. Но попытайтесь все же найти в себе силы встретиться с этим вашим родственником.

— Нет! Остановите машину, я выйду!

Я могла со многим смириться, особенно теперь, когда Гедеонов был мне, мягко скажем, небезразличен. Я научилась не замечать его высокомерие, не обижаться на его снобизм, потому что понимала, что все это в нем не от злобы — это, скорее, защитная реакция на то, что сделал с ним мир.

И все же существовала черта, которую не дозволялось пересекать даже ему. Я доверилась ему, рассказала о своем прошлом, предупредила, что это тайна, а не тема для досужих разговоров. А он что? Решил сделать из моего горя какое-то странное извращенное развлечение! Может, ради этого он и поволок меня в Москву, а вовсе не из-за желания видеть меня рядом? Это уже обидно!

Я была так зла на него, что готова была рискнуть всем: своей прекрасной жизнью в поместье, работой мечты, возможностью каждый день видеть его и говорить с ним. Я уволилась бы, если бы до этого дошло. Да, после того, как мой гнев миновал, я бы сто раз пожалела о таком решении — но не отменила бы его.

Потому что я чувствовала: Гедеонов все-таки уважает меня, и, если я позволю ему играть мной, как марионеткой, от этого уважения ничего не останется.

Да он и сам сообразил, что я настроена решительно. Гедеонов не стал давить на меня.

— Вы уверены в этом?

— Да!

— Хорошо, пусть будет по-вашему.

Я вышла из машины до того, как мы оказались на территории станции. Гедеонов же упрямо гнул свою линию и отказываться от визита к механику не стал. Ну-ну, пожалуйста! Пусть рассказывает про какой-то мифический шум в двигателе, который слышен ему одному!

Я вроде как победила, но настроение уже было на нуле. Мне предстояло ждать его непонятно сколько, и хорошо еще, что напротив СТО было небольшое, вполне уютное кафе. Конечно, в обеденное время там было людно, но я все-таки нашла себе маленький столик, как раз для одного, и посвятила ближайшие полчаса кофе, который мало походил на кофе, и мыслям о том, каким козлиной все-таки может быть Гедеонов.

За это время я почти успокоилась. Я решила, что не позволю этому досадному происшествию выбить меня из колеи, я все-таки смогу насладиться последними часами в Москве. Когда Гедеонов вернется, я буду общаться с ним так, будто ничего не случилось, пусть убедится, что не он один умеет держать себя в руках!

А потом я увидела Лешу, и все мои планы рухнули.

Леша был сыном моего брата — тем самым, из-за которого я отказалась от всего, тем самым, которого я хотела спасти. Он не изменился за это время, только подрос и заметно набрал вес. Пока еще он был смешным пухлым мальчишкой, который в будущем мог вырасти в очень толстого дядечку, если его родители не спросят у всемогущего интернета, что такое здоровая диета.

Впрочем, все это меня не касалось. Я любила племянника и скучала по нему. Я никогда не винила его за то, что со мной случилось. Ребенок не виноват в том, что творят его родители, особенно такой маленький. Знал ли он вообще, что произошло? Заметил ли, что я перестала появляться рядом? Помнит ли меня? Конечно, помнит, он же не младенец, чтобы меня забыть… А вдруг нет?

Он, похоже, возвращался из школы — на спине ранец, сам — в костюме и белой рубашке, уже изрядно потрепанных. Самый обычный мальчишка, довольный тем, что занятия на сегодня закончились…

И вот тут я не выдержала. Леша, наверно, был единственным в этой семейке, по кому я могла скучать. Я ведь его с рождения знала! За время жизни в поместье Гедеонова я оттаяла после предательств, но при этом смирилась с мыслью, что родственников у меня, можно считать, нет и никогда не будет.

А теперь я видела перед собой кусочек семьи, который не отломился окончательно, отражение того прошлого, которое не причиняло мне боли. Я должна была сохранить эту связь, чтобы Леша, уже выросший, потом вспомнил обо мне!

Я выбежала из кафе, окликнула его, и он, уже собиравшийся входить на территорию станции, обернулся. Он застыл, удивленно разглядывая меня, а я подбежала к нему, чуть запыхавшаяся и счастливая.

— Привет, малыш! Не узнал?

— Узнал, конечно.

Я ожидала, что сейчас он обнимет меня, как в детстве. Леша умел радоваться всему открыто и честно, так, как не сумеет ни один взрослый.

По крайней мере, раньше. Теперь он встречал меня иначе. Он подбоченился, презрительно поджал губы, наморщил нос — я знала все эти жесты! Так вела себя его мать, разговаривая со мной, причем всегда. Полнота придавала им сходства, и теперь мне казалось, что передо мной стоит уменьшенная копия Ксении.

Тревога вернулась в мою душу, затмив короткое счастье. Мне отчаянно не хотелось, чтобы эта уменьшенная копия говорила со мной. Это было новое для меня существо, не тот милый, ласковый Леша.

Но он молчать не собирался.

— Ты — тетя Ави, — заявил он. — Лохушка, которую развели на ровном месте.

— Что?..

— Лохушка! Мама говорит, такую тупую еще поискать. Мама говорит, на лохах надо ездить, чтоб они не расслаблялись. Мама говорит, папе должно быть стыдно за такую родню. И мне стыдно!

Даже если бы он не уточнял, кто его этому научил, я бы и так догадалась. Я узнавала его мать в этих словах, во взглядах, в позе — и в отношении ко мне.

Леша никогда бы не додумался до такого сам. Ни один ребенок не додумался бы, потому что в детях нет подлости — я всегда верила в это и буду верить. Подлость им прививают взрослые, этим и занялись его родители.

Одного разговора не хватило бы, чтобы он так хорошо все запомнил. Должно быть, в этом семействе меня раз за разом обсуждали, осуждали, поливали грязью. Первой скрипкой, я уверена, была Ксения. Но мой братец ее точно не останавливал и позволял ребенку такое слушать!

За что они со мной так? Просто чистая ненависть — а причина где? Я ведь никогда не сделала им ничего плохого! Или это такой механизм психологической защиты? Вроде как, вымарывая в грязи меня, они отмывали себя. Это не они обманули и обокрали меня. Это я позволила обмануть себя и обокрасть. Какая замечательная версия! Они — белые и пушистые, а я — дура, которой рано или поздно кто-нибудь да воспользовался бы, так почему бы не воспользоваться им? Хотя бы деньги, которые у меня, конечно же, рано или поздно украли бы, останутся в славном клане Милютиных!

Меня переполняли обида и горечь, на глазах уже кипели слезы возмущения — я всегда очень болезненно реагировала на несправедливость. Однако Леша не понял бы истинное значение этих слез, куда там семилетнему пацану разобраться в таких тонкостях? Он решит, что это очередной показатель моей слабости и никчемности.

Поэтому я развернулась и пошла прочь. А Леша, вместо того, чтобы оставить меня в покое, пронзительно свистнул и крикнул напоследок:

— Лохушка!

Я не знала, зачем мой брат убивает в своем сыне все человеческое. Я только знала, что однажды это ему аукнется, однако злорадства я из-за этого не чувствовала. Мне было больно и обидно за Лешу точно так же, как за себя, мы с ним оба стали жертвами одних и тех же людей, просто по-разному.

Вернуться после такого в кафе я уже не могла: многие посетители видели оттуда мой странный разговор с маленьким мальчиком, ну а то, что я никак не могла остановить проклятые слезы, стало бы почвой для новых расспросов. Поэтому я просто дожидалась в переулке, когда же Гедеонов наконец наиграется и уедет со станции.

На мою удачу, долго ждать не пришлось — минут через пять машина вернулась на дорогу, и я поспешила скрыться в спасительном полумраке салона.

Уже там я не выдержала и расплакалась навзрыд. Обычно со мной такого не случается: если я и не могу сдержать слезы, то стараюсь побыстрее успокоиться и не позориться. А тут словно плотину прорвало! Рыдания рвались из моей груди на свободу, меня трясло, я почти ничего не видела из-за слез. Скрыть это? Нет, невозможно, тут другая забота — не задохнуться бы, не умереть от спазмов, не поддаться горю.

Дело было не только в Леше, в нем как раз — в меньшей степени. Просто во мне накопилось слишком много боли от всей этой истории, столько, что я уже не могла сдерживать ее. Как странно — я даже не подозревала, что она была во мне! Мне казалось, что я выжгла ее всю, вытравила из себя и смирилась.

Но нет, боль не так проста. Тело заживает быстрее, чем душа. Когда люди вырывают себя из твоей жизни добровольно, они рвут с корнями, а ведь корни уже проросли в твою душу. И все — они уходят из тебя с кусками твоей души, оставшимися на корнях, а ты пытаешься понять, сколько ты выдержишь, не истекут ли кровью те обрывки, что тебе остались.

Я копила горе долго и подсознательно, но теперь я его выпускала. В минуты отчаяния я цеплялась за другие воспоминания: у меня есть новая жизнь, любимая, хорошая, есть люди, которые мне рады, еще не все потеряно.

Но даже этого было недостаточно, пока я не почувствовала, как меня обнимают сильные руки. Гедеонов, прежде не позволявший его касаться, сам привлек меня к себе, обнял, мерно покачивая, как расстроенного ребенка. А я была слишком измучена, чтобы удивляться. Я просто прижалась к нему, потому что он был единственной защитой против хаоса моих собственных чувств.

Он, должно быть, был шокирован таким поведением с моей стороны! Он оставил меня на улице, я отказалась от той встречи, которая могла бы меня расстроить. И вот я уже рыдаю в три ручья безо всякой понятной причины! Он должен был разозлиться, но он был спокоен, он утешал меня, потому что без него я не справлялась со всем этим.

— Тише, тише, — прошептал он мне на ухо. — Это ничего, не страшно, пройдет. Расскажи мне, что случилось.

И я рассказала ему все — про свой разговор с Лешей, мысли, чувства и отчаяние, слово за словом, я вытягивала из себя боль, как вытягивают лезвие из воспалившейся раны. Но когда я закончила, мне стало легче. Так бывает, когда пройдет большая гроза, и мир вновь становится ясным и свежим.

Моя гроза прошла и отпустила меня… наконец-то отпустила.

Я была так измучена и потрясена, что не могла даже вспомнить, какие планы были у нас на этот день. Но они меня в любом случае не касались: закончив говорить, я скоро уснула на руках у Гедеонова.

* * *

Я боялась, что после такой очевидной слабости Гедеонов, который сам в жизни прошел вещи пострашнее, устроит мне выговор или хотя бы будет подкалывать насчет того, что случилось, а мне и это было бы неприятно. Но нет, проснулась я в своей комнате, и он не беспокоил меня, пока я не привела себя в порядок. Да и после этого он делал вид, что ничего не случилось.

По-хорошему, ему следовало бы извиниться. Он устроил то, на что никак не имел права. Однако я слабо представляла себе Гедеонова извиняющимся — интересно, он хоть знает, как это делается? Да и потом, мне и правда стало лучше. Не столько из-за его усилий, сколько из-за воли судьбы, столкнувшей меня с Лешей, но и Гедеонов тут постарался, это нужно было признать.

Я чувствовала, что эта глава моей жизни закрыта, теперь уже окончательно.

Московская поездка закончилась, я с удовольствием вернулась в поместье, а там все покатилось по привычной колее. Я была дома, с людьми, которые заменили мне семью и друзей. Я была уверена, что о Семене и его родне я больше не услышу.

Но я, как всегда, поторопилась с выводами. Я не услышала о Семене, я прочитала о нем — в сводке происшествий.

Станция технического обслуживания сгорела дотла. Пожар произошел ночью, поэтому никто не пострадал. Однако само здание превратилось в угли, элитные машины, оставшиеся там, — в жалкие черные остовы, и владельцам злополучной станции еще предстояло разбираться с их разгневанными хозяевами.

Едва дочитав эту новость, я сорвалась с места и побежала в кабинет Гедеонова. От злости я забыла и об осторожности, и о вежливости. Я никогда еще так себя не вела — не только в поместье, по жизни. Я за минуту добралась до его кабинета и отчаянно застучала кулаками в дверь.

Если бы там были клиенты, я бы, наверно, натерпелась позору. Но клиенты ушли, и перед Гедеоновым о чем-то отчитывался шеф-повар. Он был немало удивлен, увидев меня, и его удивление лишь усилилось, когда Гедеонов приказал не вывести меня из дома, а пустил в кабинет.

— Оставьте нас, — велел он. Хозяин поместья был непробиваемо спокоен, и не потому, что не видел, в какую фурию я превратилась. Скорее всего, он предвидел это. — Я хочу, чтобы на этаже никого не было, пока мы с Августой Стефановной не закончим разговор.

— Конечно, Владимир Викторович, — смиренно отозвался повар. Вряд ли он действительно чувствовал такое смирение, но с Гедеоновым никто бы спорить не решился — кроме меня, да и то только сейчас.

Думаю, того, что повар увидел, ему хватит для запуска внутренней сводки новостей поместья.

Едва дождавшись, пока он уйдет, я выпалила:

— Как ты мог! Это немыслимо, это, это… это не игра, так просто нельзя! Это преступление!

Гедеонов пережидал бурю с тем же спокойствием, с каким только что разговаривал с поваром. Он встал из-за стола, но направился не ко мне, а к окну. Он вытянул руку вперед, позволяя скромным лучам осеннего солнца коснуться его кожи.

Когда я наконец выдохлась, он спросил:

— Я не буду делать вид, что не знаю, о чем речь. Я знаю. Но вам, Августа Стефановна, я рекомендую взять себя в руки и постараться вспомнить о том, что вы, как минимум, говорите с человеком намного старше вас.

— Как будто вас это волнует, — буркнула я, однако куда сдержанней.

Мое вступление и правда получилось чересчур эмоциональным. Но как иначе? Я только что выяснила, что Гедеонов устроил поджог! Это действительно преступление, что будет, если кто-то узнает?

— Вы считаете, что я как-то связан с тем пожаром? — усмехнулся Гедеонов. — Не думаю, что найдется в мире второй такой же человек, как и вы.

— Да уж, все остальные знают наверняка.

— Пусть знание и незнание останутся тем людям, которым они предназначены. Моя репутация чиста.

Еще бы она не была чиста! Он был идеален во всем. Он мог увидеть будущее. Он составлял такие планы, за которые ему платили целое состояние. Похоже, то, что случилось со злополучной СТО, было для него сущей мелочью.

Я устало опустилась в гостевое кресло. Мне пока сложно было понять, как именно я должна реагировать.

— Почему это случилось? — спросила я.

Я не собиралась даже наедине обвинять его в пожаре, я учла свои ошибки. Он бы не признался, просто начал бы отвечать ничего не значащими фразами.

— Есть такая народная мудрость про чужое несчастье и свое счастье, — отозвался Гедеонов.

— Я не просила вас об этом.

— Вам и не нужно было просить. Я сделал это не для вас.

И тут я вспомнила наш с ним разговор перед поездкой на станцию — про последний шанс. Гедеонов заявил, что это последний шанс не для меня. Тогда я не совсем поняла его и не стала расспрашивать, у меня были заботы посерьезней.

Теперь же истинный смысл этих слов наконец дошел до меня. Это и правда был последний шанс не для меня. Гедеонов давал его Семену: примириться со мной, извиниться, попытаться что-то исправить. Однако вместо отца этот шанс принял сын и был куда честнее в своих словах. Семен, думаю, и покрутился бы передо мной, увидев, как я выхожу из роскошной машины. А Леша, как и любой ребенок, был непосредственным даже в жестокости.

— Зачем вам это? — поразилась я.

— Мне нравится верить, что в этом мире сохранилось еще некое подобие глобальной справедливости, равновесия между моральными уродами и обычными людьми. Что жизнь способна давать нужные уроки нужным людям. Без этой справедливости мир был бы слишком тоскливым местом — вы и сами это понимаете. Но то, что я вам сказал, лишь общие факты, никак не связанные с этим пожаром.

— И со мной, значит, тоже не связанные?

— И с вами. Но если бы я был связан с этим пожаром, — а я, повторяю, не связан, — но, если бы был, вы должны были бы благодарить меня.

— За что? За то, что отомстили моим обидчикам?

— Ваши обидчики не при чем, — покачал головой Гедеонов. — Эксперты установят, что возгорание произошло из-за проблем с проводкой. Не думаю, что ваш брат или кто-либо еще соотнесет это с вами, ведь вы в ночь происшествия были в поместье. Это подтвердят десятки людей — кроме меня, разумеется, ведь я вас не видел.

Очень смешно.

Я уже достаточно пришла в себя, чтобы смутиться из-за собственного недавнего хамства — но не настолько, чтобы извиняться за него.

— Если бы вы были причастны к этому пожару, к которому вы, конечно, не причастны, за что я должна была бы благодарить вас? — холодно поинтересовалась я.

— За спасение вашего племянника.

— Леши?.. При чем здесь Леша?

— У вашего племянника, Августа Стефановна, перед глазами не самые правильные примеры. В будущем, если бы не этот совершенно случайный пожар, он год за годом слушал бы семейную легенду о том, как его отец нажил состояние, обманув родную сестру. Такие вещи выжигают из сердца все человеческое быстрее, чем жестокость. Обман — царь. Деньги — бог. Процветание — служение этому богу. Бери свое, иди по головам. Принимай готовое, украденное, презирай тех, кто красть не умеет.

— Не обязательно, что так было бы.

— Вы это мне говорите? — рассмеялся Гедеонов. — Вы — мне?

— Простите, не подумала…

— Прощаю… за все сразу, не трудитесь дальше извиняться, не люблю этого.

Сомневаюсь, что кто-либо получал в этом доме такое быстрое прощение от грозного Владимира Гедеонова.

— Могу ли я спросить, какая судьба ждет Лешу теперь?

— Ну вот, вы снова начинаете один вопрос с другого, ненужного, — поморщился Гедеонов. — Но вы хотя бы сразу переходите к сути, это уже прогресс. Обычно на такие вопросы я отвечаю за очень большие деньги…

— Которых у меня нет.

— …Но сегодня я сделаю исключение из-за случившегося с вашей семьей несчастья. Пожар признают некриминальным, это просто несчастный случай. Всем владельцам выплатят страховку, причем неплохую. Увы, партнеры обманут вашего брата, присвоив себе большую часть суммы — кто бы мог подумать, такого умного и проницательного человека тоже можно обмануть! Думаю, это подкинет ему поводов для размышлений, его жене и сыну — тоже.

Суммы, которая в итоге останется у него на руках, едва хватит на то, чтобы выкупить маленький гараж на окраине города и открыть там практику.

— Так, как у него было раньше? — изумленно прошептала я. — До того, как он украл у меня деньги?

— Именно. Забавно, правда? В этом пожаре он потерял лишь то, что никогда ему не принадлежало. Чудесное совпадение! Думаю, с точки зрения той справедливости, о которой я вам говорил, ему не на что роптать. Он потерял деньги и получил урок, который, если ему хватит мозгов, он оценит.

Я сидела перед ним, смущенная и растерянная. Мне сейчас лучше было не представлять, как я выглядела, когда ломилась в его кабинет — от стыда сгореть можно!

— Я не хотела мстить брату… — пробормотала я, силясь хоть как-то оправдать свою недавнюю неадекватность.

— Я знаю, — Гедеонов улыбнулся удивительно мягкой улыбкой, которую я очень редко видела. — И за это я уважаю вас настолько, что готов отпустить без извинений и оправданий. Но проследите, чтобы это больше не повторилось. Мои сотрудники должны верить, что я — тиран и деспот, немного будет ко мне почтения, когда они поймут, что я не сажаю людей на кол.

Теперь уже и я улыбнулась:

— Если хотите, я всегда готова подтвердить, что вы чудовище.

— На этом и сойдемся, я рад, что вы готовы за меня поручиться. Кстати, определенное наказание вы получите: вам придется отбиваться от сплетен, которые теперь точно поползут по поместью.

— Думаю, это справедливая кара за глупость, — вздохнула я. Скорее всего, где-то в недрах кухни уже придумывались подробности моего страстного романа с Гедеоновым.

— Тут я с вами согласен.

А вечером он пришел на прогулку в обычное время, и мы оба делали вид, что ничего не произошло.

Глава одиннадцатая

Суета в поместье началась примерно за неделю до дня рождения Гедеонова. Похоже, намечался большой праздник, примерно как церемония вручения «Оскара». Причем это был не тот праздник, который устраивают потехи ради, тут планировалось настоящее бизнес-мероприятие.

Как я поняла это? Да очень просто: в поместье поселился Мартынов, он управлял всеми приготовлениями. Он занимался списком гостей, раздавал распоряжения насчет украшений, меню, приглашенных артистов и вечернего фейерверка. Гедеонов позволял ему это, потому что его самого, похоже, собственный день рождения оставлял совершенно равнодушным.

Я сначала опасалась, что Мартынов снова начнет цепляться ко мне. Мол, как же так, Августа Стефановна, я нашел три пылинки на дальней полке, вы совершенно не следите за домом, сжечь вас надо на костре! Но нет, он старался не замечать меня и делал это так показательно, что мне становилось смешно. Похоже, невозможность меня уволить причиняла его тонкой душе такие страдания, что его воротило от одного моего вида.

Ну и славно. Чем меньше времени я провожу рядом с этой извращенной помесью червя с фашистом, тем лучше.

Если честно, мне было обидно за Гедеонова. Я знаю, что многие люди не празднуют свой день рождения — и имеют на это право. Однако его личный праздник превратили в стратегическую площадку для переговоров. Мне хотелось это как-то исправить, но я не знала, как. Я ведь даже подарить ему ничего не могла! У Гедеонова было все, кроме зрения, а новые глаза ты в подарочную упаковку не завернешь. Что же до самого праздника, то у него в этот день не будет ни одной свободной минуты, так что нет смысла ничего придумывать.

Я верила в это почти до самого торжества, а потом неожиданно нашла подарок.

С наступлением осени мои прогулки по саду стали неумолимо сокращаться — сначала незаметно, а потом все больше и больше. Конечно, здесь было куда теплее, чем в Москве, и все же осень это осень. Дожди лили все чаще, в открытом бассейне уже нельзя было плавать, в саду с книгой не посидишь. С работой я, привыкнув, справлялась быстро, поэтому у меня оставалось немало свободного времени.

Тогда я и начала ездить с другими работниками Гедеонова в ближайшие деревни и города. Своей машины у меня не было, как не было и прав, поэтому я с удовольствием принимала любое приглашение от тех, кто не был лишен собственного транспортного средства.

Кроме Никиты, разумеется. Он даже сейчас, пару месяцев спустя, почему-то был уверен, что я прощу его и мы помиримся. Он не был навязчив в своих ухаживаниях, но я часто ловила на себе его многозначительный взгляд. Он пытался поговорить со мной, однако я не позволяла. После истории с братом я не очень охотно даю людям вторые шансы, уж простите. Да и потом, было бы нечестно внушать Никите надежду, что между нами все может быть как прежде. Я чувствовала, что былой симпатии к нему не испытываю, мои мысли были заняты совсем другим человеком.

Так что от машины Никиты я держалась подальше, а вот с другими с удовольствием ездила. Гедеонов разрешал мне такие поездки без вопросов, даже в рабочие дни, и это стало вдохновением для новой волны сплетен, к которым я уже привыкла.

В тот день я была в городе с Анастасией Васильевной, но мы разошлись, нас интересовали разные магазины. Она могла на несколько часов зависнуть среди тканей, а меня это совершенно не привлекало. Я, скучая, забрела в небольшой антикварный магазинчик — и неожиданно нашла там то, что даже не искала.

Со мной такое иногда бывает: я вижу вещь и точно понимаю, что это идеальное решение поставленной задачи. Стопроцентное совпадение.

Это была музыкальная шкатулка из гладкого красного дерева. Она была невысокой, но очень широкой, благодаря этому внутри помещался механизм, способный издавать не примитивное пиликанье нынешних музыкальных шкатулок, а сложную мелодию — нежнейшие переливы серебряных колокольчиков. К тому же, шкатулка была резной, и на ее массивном корпусе поместилось с дюжину певчих птиц, разных, удивительно красивых, вырезанных так мастерски, что они казались живыми. Проводя по ним рукой, я могла различить каждое перышко, каждый изгиб крыла, каждый крошечный коготок на лапке. И это я! Гедеонов наверняка заметит больше, да и само дерево ему понравится: оно было очень гладким и как будто теплым.

Заметив мой очевидный интерес, продавец гордо заявил:

— Это из Англии! Девятнадцатый век. Я только сегодня выставил! Англичане знают толк в таких штуках, прослужит еще сотню лет!

Сегодня выставил, значит… Получается, шкатулка как раз ко мне и прибыла, я просто этого не знала.

— Я заберу ее.

— Она дорогая, — предупредил меня продавец с такой невыносимой скорбью, будто я собиралась самой себе отрезать руку.

— Ничего страшного. Вы карточки принимаете?

— Конечно, все, что угодно!

— Вот и славно.

В мягком свете магазина мелькнуло золото банковской карты, и продавец стал ко мне куда добрее.

Шкатулка и правда была дорогой, но это меня не волновало. После стольких месяцев жизни в поместье я понемногу избавилась от навязчивого страха, что у меня вдруг снова все заберут, я окажусь на улице и скончаюсь в какой-нибудь канаве. Я научилась воспринимать деньги как ресурс, призванный делать меня и близких мне людей счастливыми. Да и потом, вопреки опасениям продавца, шкатулка меня, мягко говоря, не разорила.

Когда я покупала ее, я была в восторге от собственной идеи. Мелодия, успокаивающая, будто обнимающая, как старый друг. Дивное красное дерево и объемные птицы. То, что Гедеонов называл меня Птичкой — он, кстати, не прекратил, хотя никогда не делал этого в моем присутствии. Все очень удачно сложилось!

Но уже в поместье я начала сомневаться. Что если он воспримет этот подарок не так? Посчитает меня дурой? Открыто спросит, зачем ему такой хлам? А может, вежливо поблагодарит, но по его лицу будет ясно, что такая сентиментальность его раздражает — он многое умеет сказать без слов, если захочет.

Это было странное чувство: я стеснялась своего подарка и гордилась им. Я чувствовала, что шкатулка должна достаться Гедеонову, она для него, не для меня. В итоге я пошла на компромисс со своей паникой: я решила вручить подарок наедине, когда никто больше не увидит это и не воспримет как попытку польстить хозяину.

Я попросилась в его кабинет ранним утром: пока все остальные метались по дому в последних приготовлениях к вечеринке, он просто сидел у окна и читал одну из своих странных, понятных только ему книг.

— Владимир Викторович, я… Я хотела поздравить вас. Вы не против? И тут подарок есть… Небольшой, но мне показалось, что он вам понравится, вот я и решила… Мне правда хотелось, чтобы вам понравилось…

Чтобы скрыть свое смущение, я тараторила быстро-быстро, но потом поняла, что этим я выдаю себя еще больше, и замолчала. Причем замолчала я вовремя: я успела уловить, как Гедеонов еле слышно произнес, больше для себя, чем для меня:

— Господи, какая ж ты смешная…

Мне было не обидно. Я видела, что он улыбается, хотя и старается это скрыть. Однако секундой позже он напустил на себя показательную серьезность, строгость даже.

— Августа Стефановна, обычно я не принимаю подарки от сотрудников, мне это кажется некорректным.

— А если я очень попрошу и никому об этом не скажу?

— Вы умеете заинтриговать. Давайте сюда свой подарок.

Я с готовностью протянула ему музыкальную шкатулку. Упаковывать ее я не стала, мне хотелось, чтобы он сразу почувствовал ее необычную поверхность. Я завороженно наблюдала, как его чуткие пальцы скользили по резным птицам, изучали их, будто поглаживали, как живых существ. Я хотела сказать, что это еще не все, но мои объяснения не понадобились. Гедеонов сам догадался, как открыть шкатулку, и комната вокруг нас наполнилась серебром музыки.

Некоторое время мы оба молчали, слушая долгую мелодию, и молчание между нами не было тяжелым. Напротив, оно унесло остатки моего волнения, теперь я не сомневалась, что поступила правильно. Конечно, Гедеонов не вопил от радости и не осыпал меня словами благодарности — но, если бы он начал себя так вести, это был бы цирк. Его счастье было тихим и безмолвным, и все же я чувствовала его.

Мне почему-то казалось, что ему приятно получить хоть одно искреннее поздравление перед сегодняшним карнавалом лицемерия.

— А ведь с птицами у меня связана забавная история, — задумчиво проговорил Гедеонов. — Я вам рассказывал, Августа Стефановна?

— Нет.

Вопрос был чистой воды вступлением: он и так знал, что не рассказывал, он редко и мало говорил о себе, но каждую такую историю я запоминала во всех деталях. И они никогда не были забавными.

— Когда я был вынужден изучать мир заново, уже не в образах, цветах и тенях, а в звуках, запахах и ощущениях, многое представало передо мной новым, совсем не таким, как я знал прежде. Например, животные. Я многое помнил об их размере и форме, а теперь учился узнавать по прикосновению. И странное дело: прикосновение было способно оживить в моей памяти то, что я уже начал забывать. Я чувствовал под пальцами мех — а вспоминал цвет. Как вы можете догадаться, для человека в моем положении это очень важно. Но птицы… нет, с птицами у меня не сложилось.

— Почему?

— Птицы, как правило, без понимания относятся к тому, что их пытается схватить непонятный здоровенный человек, — рассмеялся Гедеонов. — Вот ведь какая штука… Они были маленькими, их, по идее, мне было бы проще изучать. Но даже самые мелкие из них отчаянно сражались за свою свободу. Птички очень ценят свободу, вы не находите?

— Больше, чем кажется многим людям, — улыбнулась я.

— О, я это как раз понимаю. Птиц нельзя просто схватить и ожидать от них повиновения. Вместо перьев и четких линий их тел я чувствовал какие-то бесформенные комки, их клювы, их когти. Это побудило меня быстро свернуть свои исследования окружающего мира.

— Вы могли бы изучать модели птиц…

— Или чучела, говорите уж как есть. Только это ни к чему бы не привело. Чучело — это труп, пусть и художественно оформленный. Поверьте, на ощупь живое и мертвое тело — это две вселенные, никак не связанные друг с другом.

— Прямо вот никак? Перья или шкура остаются теми же.

— Остается шелуха, пропадает главное, — указал Гедеонов. — Жизнь, сама жизнь, материальна, хотя она как раз не имеет формы. Но она во всем — в биении пульса, в тепле, в движении, в мягкости и эластичности тканей. Застывшее тело намного примитивней. Так что я давно не касался птиц…

Я же говорила, что эта история не будет забавной.

— Вы, в некотором роде, исправили это, — добавил Гедеонов.

— Птицы, которых я вам подарила, тоже неживые.

— Но и не мертвые. Они о многом напоминают мне, я и не заметил, как начал забывать… Спасибо.

Мне хотелось остаться с ним, посидеть здесь подольше, в тишине, но я не могла.

— Мне нужно идти на обход дома, Владимир Викторович. Надеюсь, я вам не слишком помешала.

— Нисколько. Вы ведь будете на сегодняшнем празднике?

— Конечно!

Уходя из его кабинета, я снова услышала за спиной уже знакомую мелодию.

* * *

Праздник был именно таким, как я ожидала: шумным, суетливым и совсем не уютным. Дом наполнился гудящей толпой; кого-то из этих людей я уже знала, они часто бывали у Гедеонова, кого-то видела впервые. Просторная усадьба и сад без труда вмещали эту орду варваров, и все же мне среди них становилось не по себе. Я старалась держаться подальше, наблюдала за людьми издалека, с балконов и лестниц.

А вот Гедеонов уверенно нырял в это людское море, ему было не впервой. Он был само очарование — но не угодливое очарование того, кто стремится из каждого выцыганить по комплименту, а властное очарование хозяина, который сияет слишком ярко и готов снизойти до своих гостей. Мне, знавшей его настоящего, — я льстила себе этой мыслью, — было любопытно наблюдать за ним в толпе.

Гости относились к нему по-разному, я это видела. Кто-то даже на его дне рождения, выпивая его вино и принимая его угощения, оставался насторожен. Мол, знаем мы таких консультантов: сегодня с нами, завтра — с конкурентами! Ну и чего пришли, если такие подозрительные?

Кто-то смотрел на него с обожанием, кто-то боготворил. Уж не знаю, кем Гедеонов виделся им, но они усвоили, что он предсказывает будущее и никогда не ошибается. Они боялись его как возможного врага и делали все, чтобы он остался их другом. Или неким подобием друга, это как посмотреть.

Отдельную категорию гостей составляли девушки без пары. Они прекрасно знали, что Гедеонов холост, и стремились постоянно оставаться рядом с ним. Ему никого не приходилось приглашать на танец: едва начинала звучать музыка, как к нему выстраивалась очередь. Он галантно принимал то одно приглашение, то другое, и казалось, что ему все равно, кто рядом с ним.

Но если ему было все равно, то барышням — нет. Там шла настоящая война, в которой не может быть союзников, и победительница пока оставалась очевидной.

Естественно, Тамара Черевина пришла на его праздник. Как она могла упустить такой шанс? Теперь она яростно оберегала того, кого в глубине души уже считала своим. Она была слишком умна, чтобы переходить на откровенную грубость и крики. Но она умела так посмотреть на соперницу, что та невольно чувствовала себя клоком собачьей шерсти, застрявшей в чертополохе, а вовсе не принцессой. Красота и популярность Тамары были ее лучшим оружием, немногие рисковали с ней соперничать.

— А наша царица Тамара сегодня просто блистает, — со смешком заметила Анастасия Васильевна, проходившая мимо меня. — Думаю, она своего добьется.

— Вы этого хотите? — осторожно поинтересовалась я.

Я давно уже усвоила, что Анастасия Васильевна не просто работает на Гедеонова, она его любит. Он для нее был чем-то средним между ангелом небесным и родным сыном. Поэтому и на его потенциальную спутницу жизни она смотрела глазами заботливой матери.

— Да как тебе сказать, Ави… Я до сих пор не знаю. Раньше мне казалось, что она для него слишком гордая. Томочка мне всегда напоминала драгоценный камень: блестит ярко, а на ощупь — тот же лед. Но она очень давно старается быть с ним. Может, и правда любит.

Любит, ага. Только не его, а кумира, которого сама и придумала.

— Не похоже, что он ею увлечен, — указала я.

— Ему и не обязательно. Хозяин — очень разумный человек, он все обдумывает, а не увлекается. Его любовь тоже будет решением.

Не сказала бы.

Она поспешила дальше по своим делам, а я продолжила наблюдать.

Тамара уже вырвалась в лидеры брачной гонки. Другие девушки не удалялись окончательно, но и не рисковали вклиниваться между ней и Гедеоновым. Они напоминали мелких зверьков, которые кружат неподалеку от волчицы, прекрасно зная, что она может сожрать их, но не теряя надежду ухватить кусочек ее добычи.

Гедеонов о чем-то говорил с ней, она смеялась. Но если его голос звучал тихо, то она свои реплики почти выкрикивала. Это не было случайностью — она играла на публику. Она хотела показать всем вокруг, что они с хозяином дома уже хорошие друзья, а скоро станут чем-то большим. Тамара существовала в мире, где слухи и сплетни делают карьеру, она умела управлять ими.

— Кто бы мог подумать, вам через два года исполнится сорок! — щебетала она. — Как быстро время летит! Остерегайтесь: как бы общество не прозвало вас старым бобылем!

Гедеонов что-то ответил ей, и она визгливо рассмеялась.

Надеюсь, он ей объяснил, что эта шутка не была смешной и первый раз, а Тамара, по-моему, повторяла ее уже в десятый.

Вам почти сорок, как удивительно!

Сорок лет не за горами, берегитесь!

В сорок лет отношение к человеку совершенно меняется!

Сорокалетие — серьезная черта в жизни, остерегайтесь, Влад!

Серьезно, это стало просто невежливым уже на пятом повторении. Вряд ли Гедеонов относится к своему возрасту так трепетно, как многие женщины. По-моему, возраст его вообще не слишком интересует. Но всему же есть предел! Во-первых, сорок лет ему исполнится только через два года — и что, она теперь два года будет трындеть, как это трагично? Во-вторых, даже сорок лет — сомнительный повод для печали. Разве это старость?

Хотя, конечно, истинный мотив Тамары был связан далеко не с грядущим сорокалетием Гедеонова, которое в ее устах превращалось в апокалипсис. Она вот с такой грацией бульдозера намекала ему, что пора бы уже жениться и размножаться. А то мало ли, что люди подумают! Ему обязательно нужна достойная супруга, чтобы скрасить его надвигающуюся старость. Вот она, Тамара, например. Очень достойный вариант.

Бестолочь.

Не нравилось мне все это, и я, затаившаяся, укрывшаяся в толпе, злилась и ничего не могла с собой поделать. Не только из-за пустой болтовни Тамары, хотя это была самая очевидная причина. Меня задевало еще и то, что за весь вечер Гедеонов ни разу не вспомнил обо мне.

Мы с ним так хорошо поговорили утром, и мне казалось, что это что-то да значит. В глубине души я ожидала, что он начнет меня разыскивать, а то и вовсе велит позвать меня. Когда я уже избавлюсь от этой наивности? Да он и не собирался менять всех своих моделей и актрис на одну из служанок!

Я ведь служанка и есть, хотя моя должность записана в трудовой гораздо красивей и почетней.

Я думала, что хуже уже не будет. Но опасно так думать, в любой ситуации: как только поверишь, что все уже, предел, дно под тобой оказывается двойным и проваливается, увлекая тебя поглубже.

Меня ненадолго отвлекли проходившие мимо официантки, которые запутались в меню и казались двумя потерянными овечками. Я торопливо объяснила им, что к чему, а потом мое внимание привлекли одобрительные крики из гостиной, смех и рокот довольных голосов. Я поспешила обратно и застала весьма романтичную картину: Гедеонов и «царица Тамара», стоявшие посреди зала в окружении других пар, все-таки целовались. И они смотрелись такими красивыми — понятно, почему толпа одобряла этот союз! Изящная и яркая, как экзотическая бабочка, Тамара и высокий, сильный мужчина рядом с ней. Публика таких любит.

Меня все это не касалось, ну вот никак. Я не имела никаких прав на хозяина поместья, и наши встречи ни к чему его не обязывали. И все же это зрелище придавило меня, не ранило, а словно оглушило. Я попыталась улыбнуться, как и все вокруг, но, думаю, получилось криво и жалко. К счастью, на меня никто не обратил внимания, все взгляды были прикованы к прекрасной паре.

Я не могла его ни в чем упрекнуть — да и Тамару тоже. Каждый сражается за счастье по-своему. Но я все равно была не в силах смотреть на них, да и не обязана была. Я поспешила выйти в сад, пока толпа снова не разошлась.

Мне было больно, но я убедила себя, что это всего лишь разочарование. Вроде как я знала Гедеонова, а он поступил так, как, в моем понимании, не должен был, вот и все. Что еще это могло быть?

Казалось, что мои испытания на этот долгий день закончились. Я была в саду, я ушла от гостей: они оставались у площадок, где были установлены навесы, горели яркие огни, играла музыка, а бармены смешивали коктейли. Я же отошла подальше, в тот угол, где раскинулись фруктовые деревья. Здесь было тихо и спокойно, в воздухе пахло не дорогими духами, которые, смешанные в таком количестве, превращались в совсем уж ядовитую дрянь, а перезрелыми яблоками и палой листвой.

Дорожки здесь были узкими, земля — мокрой после недавнего дождя, и гости не рисковали ходить сюда в своей дорогой обуви. Я чувствовала себя ребенком, укрывшимся ото всех в убежище из одеял и подушек. Это была сомнительная крепость — но моя, и мне ее хватало.

А потом мое одиночество было нарушено.

Не знаю, как Гедеонов меня нашел, но сильно сомневаюсь, что он забрел сюда случайно. Хорошо еще, что без Тамары пришел! Хотя она и не пошла бы сюда на своих шпильках, высота которых смутила бы даже Килиманджаро.

Мне было горько, настроение никак не соответствовало празднику, но я не хотела показывать этого. Гедеонов не стремился обидеть лично меня, ну а все мои воображаемые мечты, которые он сегодня придавил… Кто в этом виноват: он или я?

Как странно… Если бы он вот так подошел ко мне чуть раньше, я была бы в восторге, я только этого и ждала. Однако теперь его появление воспринималось то ли как подачка, то ли как каприз. Единственной правильной стратегией для меня оставалась профессиональная вежливость. У нас с Гедеоновым есть четко определенные роли в жизни друг друга, за это я и хотела держаться.

— Как вы тут оказались, Владимир Викторович?

— Готов задать вам тот же вопрос.

— У меня закружилась голова.

— А я начал опасаться, что, если на мне еще кто-нибудь повиснет, у меня плечо из сустава вылетит. Видите? Мы оба бежали ради самосохранения.

Тут я просто не могла удержаться от колкости.

— Особа, от которой вы бежали, не показалась мне такой уж пугающей!

— Надо полагать, речь идет о Тамаре, — усмехнулся он. — О нет, если бы дело было только в ней, было бы терпимо. Но там собрался целый выводок гарпий.

— Их пригласили, — напомнила я.

— Не я так точно, эту сомнительную честь я доверяю Ярославу. Он лучше меня знает, кто из них чья дочь, племянница или протеже.

— Не похоже, что их интерес к вам был исключительно деловым.

— Браки — это тоже деловой интерес, — рассудил Гедеонов. — Династические союзы никуда не исчезли, они просто стали подаваться в другом свете и под другим названием. Суть осталась та же.

— Не думаю, что Тамара выбрала вас по холодному расчету.

Мне вроде как не полагалось говорить на такие темы с работодателем, однако сдерживаться я не собиралась.

— Тамара выбрала меня из-за обожания, которое я, признаться, готов назвать болезненным. Хотя оно мне по-своему льстит. Так ли плохо, когда тебя кто-то любит? Вы разве не хотели бы, чтобы вас любили, Августа Стефановна?

Мне не хотелось продолжать этот разговор. Я вдруг почувствовала, что мне холодно, хотя я была одета по погоде и раньше холода не ощущала. Мне нужно было уйти от него — и все же я была не в силах двинуться с места.

— Не все подряд, — тихо ответила я.

— Не все, но люди с положением, знаменитые, влиятельные — разве нет? Разве это не лучшее лекарство для самооценки?

— Моя самооценка не болеет и в лекарствах не нуждается.

Я не кокетничала с ним, я и правда не хотела, чтобы в меня влюблялся кто попало. Богатый, влиятельный — и что? Разве это гарантия чего-то, некого неземного блаженства? Разве это абсолютное достоинство, перед которым невозможно устоять? Да если бы в меня вдруг, по нелепому капризу судьбы, влюбился какой-нибудь Мартынов, я бы нашла способ своим ходом улететь на Марс, лишь бы никогда не видеть его!

Нет, меня не интересовала условная толпа поклонников с моими портретами. Мне нужен был один человек. Но чью-то любовь нельзя заработать, выиграть в лотерею или купить, она просто достается или не достается тебе. И все становится лишь сложнее, когда этот человек в любовь вообще не верит.

— Ваши гости не обидятся на то, что вы их покинули? — с показательной кротостью спросила я.

— Им придется это пережить. В конце концов, мне ведь уже почти сорок, как все сегодня услышали, думаю, я дорос до самостоятельных решений.

— Вы так и не сказали, почему вы здесь.

— Сейчас будет фейерверк. Я бы хотел посмотреть его с вами.

Он сказал «посмотреть» без тени иронии, и я, наверно, оценила бы это, если бы на душе у меня не бушевал ураган, а глаза не щипало от слез.

— Думаю, Тамаре было бы приятно быть рядом с вами в эту часть праздника, — отметила я.

— С подругами посмотрит.

— Вы считаете, она не расскажет вам о фейерверке?

— Она умудрится объяснить мне, как это связано с моим грядущим юбилеем. Если она хочет жить со мной, ей придется научиться молчанию. Как думаете, она справится?

— Да, Владимир Викторович, ради вас она постарается.

Вот, значит, как… При всех своих насмешках над ней, он все равно допускал, что Тамара останется рядом с ним. Уже как жена, надо полагать, другого объяснения нет.

— Как бы она ни старалась, кое с чем она не справится — не сумеет просто, — вздохнул Гедеонов. — Так что должность моих глаз остается за вами.

Интересно он придумал… То есть, он женится, здесь поселится Тамара, а мы с ним по-прежнему будем проводить вечера в саду? Да Томочка мне глаза выцарапает, лишь бы я стала для него бесполезна! Ну уж нет. Она и так нашла бы способ избавиться от меня, если бы захотела. А став полноправной хозяйкой дома, она сумеет это провернуть без особых усилий!

Если они поженятся, я в поместье не останусь, это без вариантов. Я понимала, что только такое решение и будет правильным, но одной мысли о том, что я покину уже любимый дом, свою привычную жизнь, его, было достаточно, чтобы я не выдержала, и с моих ресниц сорвались первые слезы.

От позора меня спас начавшийся фейерверк.

— Люблю этот звук — звук огня в небе. Расскажите мне, как он выглядит, — попросил Гедеонов.

И я говорила ему. Это было несложно, потому что фейерверк и правда оказался поразительно красивым. Прямо над нами расцветали пламенные цветы, пролетали кометы, стелились мосты из чистого света и взмывали океанские волны. Они переплетались, поглощали друг друга, рассыпались искрами — и в этом становились еще прекрасней.

Я говорила — чтобы отвлечь себя, и чтобы он ни о чем меня не спрашивал. В моем голосе звенели слезы, и я не могла их скрыть, потому что для этого мне пришлось бы хоть ненадолго замолчать, и он бы что-то заподозрил. Надеюсь, эту досадную деталь спрятал от него мелодичный треск фейерверков.

Небо над нами горело так ярко, что казалось, будто наступил день. Я то и дело поглядывала на Гедеонова, а он, закрыв глаза, улыбался своим мыслям.

* * *

На следующий день об их помолвке, кажется, говорил уже весь мир.

Гедеонов ни о чем не объявлял. Даже если бы он захотел сделать Тамаре предложение, он бы вряд ли выбрал такой пафосный способ. Да и сама Тамара не говорила об этом. Просто кто-то сделал фотографию ее поцелуя с Гедеоновым, и она разместила этот снимок в своем инстаграме, без подписи, но с целой бригадой многозначительных смайликов.

А в инстаграме у нее обитали сотни тысяч поклонников, которые сделали предсказуемые выводы. Теперь все порталы, посвященные жизни знаменитостей, пестрели новостями о том, что «та самая» Тамара Черевина может выйти из списка завидных невест, и задавались вопросом, кто же тот загадочный красавец, что стал ее избранником.

В поместье эту новость восприняли с энтузиазмом. Кто-то был в восторге, кто-то просто одобрял выбор хозяина. Даже горничные, бросавшие на Гедеонова мечтательные взгляды — и те горевали недолго. Они ни на миг не сомневались, что им светит разве что ночь с ним, если очень повезет, а брак с миллиардером — это удел женщин совсем иного круга.

Пожалуй, среди всех людей в окружении Гедеонова лишь двое не спешили открывать шампанское.

Первым человеком, предсказуемо, была я. Я могла сколько угодно повторять себе, что меня это не касается, это не мое дело, я вообще не должна думать о таких вещах. Разум и сердце порой не спешат к согласию. Мне было плохо, я чувствовала себя разбитой и уставшей, все свои обязанности выполняла на автомате, а на радостные лица и смотреть не могла.

Вторым, внезапно, оказался Мартынов. Он с утра был злой как черт. Я его и видела-то только один раз. Он промчался мимо меня, не удостоив даже взглядом, но я успела услышать, как он бормочет себе под нос:

— Тупая овца, это же сколько денег уйдет на погашение…

Дальше я его страдания уже не различала. Он скрылся в кабинете Гедеонова, проторчал там около часа, потом еще куда-то рванул. Я не знала, что он собирается делать, но уж точно не поздравлять будущую невесту.

Сам Гедеонов остался спокоен, как скала. Он делал вид, что ничего особенного не произошло, и ни с кем не обсуждал поступок Тамары. Мне бы порадоваться, так нет же, я замечала лишь то, что он ничего не опровергает.

Я чувствовала себя потерянной, время проходило мимо меня, и я очнулась лишь во время обеда. И то не сама, а потому что за мой столик бесцеремонно подсел Никита.

— Ты чего такая унылая ходишь? — полюбопытствовал он. — Что, не рада за хозяина?

— На банкете чем-то отравилась, — невозмутимо солгала я.

— Да ладно тебе, я ж не слепой! Про вас с ним давно говорят, но про него постоянно болтают. Ты что, думала, что эти сплетни дают тебе какое-то право на него? Да тут все новенькие девицы так думают, почти традиция!

— Отстань.

Однако он отставать не собирался. За моим столиком Никита чувствовал себя вполне комфортно, он продолжал рассуждать:

— Я думаю, ничего страшного, что ты запала на него. Но все, видишь, определилось само собой. Подобное тянется к подобному, так ведь говорят! Вот мы с тобой — подобные!

— Тебе не надоело, преподобный?

— А ты мне никогда не надоешь, — подмигнул мне Никита.

— Только если ненадолго, но и тогда можно бросить меня где-то, отдохнуть от меня и делать вид, что ничего не случилось.

— Ты все еще злишься за тот случай? Да брось ты, Ави, я же извинился!

— А я не приняла это извинение, бывает и так.

— Не будь такой злыдней, ты вообще зациклилась. Так и с ума сойти можно! Слушай, у меня завтра выходной, я еду в город на концерт. Поехали со мной, а?

Моим первым желанием, естественно, было отказать ему. Но тут я поняла, что и сегодня, и завтра все поместье будет гудеть, обсуждая шокирующую новость. Я не хотела мариноваться в этом.

— Поехать с тобой — а потом снова добираться домой на попутных телегах? — хмыкнула я.

— Да разве ж я такое допущу?

— Один раз уже допустил.

— Ну, прости меня! Что мне сделать, чтобы ты меня простила? Как я могу доказать, что раскаиваюсь, если ты даже шанса мне такого не даешь!

Мне не хотелось ехать ни на какой концерт, но еще меньше мне хотелось быть здесь. Время и правда подточило острые углы, приглушило мою обиду на Никиту, заставляя меня снова обратить внимание на то, какие у него чудесные теплые глаза. Как здорово это вообще — смотреть в глаза другому человеку и видеть там отражение его души!

Это не значит, что я готова была понять и простить. Я просто знала, что былая опасность мне уже не грозит: я ехала в город с деньгами, с телефоном, я могла вернуться, даже если бы Никита снова взбрыкнул. Поэтому я приняла его приглашение, и его восторг, откровенный и честный, даже сумел поднять мне настроение.

К вечеру фотография Гедеонова и Тамары исчезла из сети. Вообще. Ее нельзя было найти ни на одном портале, ни на одной странице. Сама Тамара заявила что-то про розыгрыш и про то, что у некоторых нет чувства юмора. Я по-прежнему недолюбливала Мартынова, но тут его возможности меня просто поразили. А главное, все это указывало на то, что свадебные колокола зазвучат в поместье еще нескоро.

Однако все это было не так уж важно, потому что мы с Никитой помирились.

Глава двенадцатая

Построить отношения не так уж сложно — даже на пустом месте, даже если любви нет. Я не говорю, что это правильно. Но не сложно.

Этим я и занималась после своего воссоединения с Никитой. Я не ожидала, что у нас все пойдет так гладко, и это определенно было его заслугой. Его извинение не было пустым звуком, он действительно стремился всеми силами загладить вину передо мной. Он был галантней рыцаря, он даже поцеловать меня не пытался, не говоря уже о том, чтобы зайти дальше.

Да, вести с ним долгие разговоры было проблематично, он от этого быстро уставал, и у него не было привычки Гедеонова разбирать этот мир на части и изучать каждую из них. Ну так что же? Жизнь Гедеонова ни при каком раскладе нельзя назвать нормальной, а Никита живет по-настоящему, он действует, а не болтает. Разве это не лучше?

Я долго не бралась сказать, зачем это мне. Очевидно, что я не любила его и любила другого. Меня всегда поражало стремление некоторых женщин завести отношения ради отношений, а теперь я вдруг сама стала «некоторой женщиной».

Однако при этом я не обманывала и не использовала Никиту. Я была намерена построить с ним нечто большее, чем наша прошлая попытка стать парой. Общение с ним стало для меня своего рода обезболивающим. Любовь, в которой я не хотела себе признаваться, от этого не становилась менее реальной. Она пульсировала во мне, саднила, ранила меня. Я держалась за Никиту, потому что не могла получить того, с кем мне на самом деле хотелось быть.

Да, я была влюблена во Владимира Гедеонова. Даже не знаю, когда это началось, но давно… Любовь развивалась во мне тихо и незаметно, как болезнь, а когда я заметила ее, стало слишком поздно.

Осознание проблемы ничего не меняло. Он никак не мог быть моим — на то было так много причин, что я не бралась их даже перечислять! Он не любил меня, я была не из его круга, он был старше — и это, наверно, тоже надо было учитывать… Но по-настоящему важным для меня было лишь одно: он выбрал другую. Если бы не это, я бы и дальше тихо оставалась рядом с ним и молча на что-то надеялась.

Вот ключ — он ее выбрал. Честно, в иных обстоятельствах меня бы не смутило то, что она популярнее, красивее или успешнее меня. Люди влюбляются не в это, кроме разве что маньяков-фанатов. Но такой человек, как Гедеонов… он не влюбляется вообще, он выбирает как раз на основании тех причин, которые были не важны для меня.

Я не знала, как развиваются их отношения, и не хотела знать. Я делала все, чтобы не касаться этой темы, сознательно уходила от разговоров о ней. Я проводила с Гедеоновым столько времени, сколько он хотел, а потом бежала к Никите. Мы вместе завтракали, обедали и ужинали, вместе гуляли по саду днем, когда Гедеонов был занят, вместе ездили в город. Вряд ли Никите это так уж нравилось, но он смиренно выполнял мои желания, словно подчеркивая, как сильно он хочет меня вернуть. Я ценила это — и больше не покидала его.

Почему не он, в самом деле? Связь с ним спасала меня от отчаяния.

Гедеонов, конечно же, заметил перемену в моем отношении, но не думаю, что это его волновало. Я была хорошими «глазами», я не отказывала ему ни в одной просьбе, а если так, то какое ему дело до моих чувств и моей боли?

Мне казалось, что будущее уже предрешено — и мое, и Никиты, и Гедеонова. А потом я встретила в холле плачущую Тамару и поняла, что я разобралась в этой истории не так идеально, как мне казалось.

На улице шел дождь, и она промокла. Не представляю, как: от парковки до дома можно добежать за пару секунд! А Тамара как будто ходила вокруг усадьбы, причем долго. Вода пропитала ее волосы и одежду, частично смыла косметику, и теперь каждая новая слезинка прочерчивала черную линию от глаз к подбородку.

Слуги знали, что она здесь — очень сложно не заметить рыдающую девушку! Но никто не рисковал к ней приближаться, потому что было непонятно, как с ней себя вести. Тамару в этом доме видели в разных ролях: клиентки, гостьи, возможной любовницы и потенциальной хозяйки. Но что бы с ней ни случилось, это точно было связано с Гедеоновым, а его тут раздражать попросту боялись.

Я бы предпочла держаться подальше от нее по своим причинам, однако я не смогла пройти мимо, слишком уж несчастной она смотрелась. Тамара сидела на небольшом диванчике, и я подошла к ней, остановилась в паре шагов; мы с ней были не в тех отношениях, чтобы я садилась рядом и держала ее за руку.

— Тамара, что произошло? — мягко спросила я.

Она подняла на меня красные, опухшие от слез глаза.

— Он сказал мне не приходить! — всхлипнула она.

Не думаю, что она помнила, кто я такая. Но Тамара Черевина была не из тех, кто умеет справляться с одиночеством, особенно в своем несчастье. Ей постоянно нужна была или аудитория, или поклонники. Вряд ли при иных обстоятельствах она предпочла бы меня, но тут уж у нее не было выбора.

— Кто, Гедеонов? — уточнила я.

— Влад!

Это одно и то же.

— Он просил вас больше не приходить?

— Просил? — горько улыбнулась Тамара. — Он не просит, он приказывает! «Не приходи сюда больше» — и все!

— Когда это было?

— Вчера.

— Но сегодня вы все равно здесь?

— Я не могу без него!

В одном она точно права: Гедеонов тот еще диктатор. Если он приказал ей не приходить, а она явилась уже на следующий день, понятно, почему она рыдает тут. Он не пустил ее в свой кабинет, и даже когда она попыталась докричаться до него снаружи, стоя под проливным дождем, он не обратил на нее внимания.

И не обратит. Булыжник сговорчивее, чем этот человек.

— Почему вы поссорились? У вас же все было хорошо! — заметила я.

Но, пытаясь поддержать ее, я расстроила Тамару еще больше.

— У нас никогда все не было хорошо, потому что нас не было! Была только я со своей любовью — и он. Другой бы хотя бы воспользовался мной, а он и этого не сделал!

Это самый странный упрек, который мне когда-либо доводилось слышать.

Знаю, нельзя радоваться чужой беде, особенно при том, что горе Тамары не давало мне никаких преимуществ. И все же над своей душой я была не властна, и новость о том, что их роман так и остался фантазией, отзывалась во мне чем-то подозрительно похожим на надежду.

Хотя какие тут могут быть надежды, на что? У меня ведь есть Никита, зачем мне вообще надежды!

— Не переживайте, все будет хорошо, — сказала я. Получилось так неловко, что я и сама себе бы не поверила.

— Ничего уже не будет хорошо! Никогда!

— Может, просто не с ним.

Тамара снова посмотрела на меня, и ее личико исказилось в капризной гримаске.

— А я хочу с ним!

Я еще пыталась ее утешить, но недолго. До меня постепенно дошло, что плачет она вовсе не для меня. Ее громкие рыдания разносились по всему дому, слуги уже говорили о ней, и она это знала. Тамара брала его измором, и я, не собираясь помогать ей в этом, ушла.

Гедеонов, понятное дело, не поддался. Но он и не выгонял Тамару — не считал это нужным. Он просто игнорировал ее, выбирал такие пути, что ему не приходилось даже ходить мимо холла. Ближе к вечеру она не выдержала и уехала, хотя я подозревала, что это не конец.

Когда мы гуляли по саду, я не удержалась и спросила его о Тамаре. Вид у него был такой страдальческий, что я не сомневалась: вот сейчас он точно пошлет меня куда подальше. Но нет, Гедеонов потрудился ответить:

— Ее маленькое приключение и так затянулось. Я увидел, что это ведет ее к проблемам, и остановил все, пока не стало слишком поздно.

Он всегда говорил, что видит будущее. Пожалуй, это было единственное, что он по-настоящему видел.

— Но она любит вас, — указала я.

— Нет.

Вот так просто, без иронии и колкостей. Но это стальное «нет» и не требовало никаких дополнений.

— И вы не любите ее?

Может, мне и не следовало задавать этот вопрос, но я не смогла промолчать, та часть моей души, которой я не управляла, требовала его.

Гедеонов остался невозмутим:

— Думаю, ответ вам известен, Августа Стефановна.

— Ах да, совсем забыла — вы же не признаете любовь!

Теперь ему полагалось это подтвердить, однако он промолчал.

* * *

Я совсем запуталась.

В моей жизни был период, когда я лишилась всего, но у меня осталось то, что нельзя отнять: мир в моей собственной душе, самоуважение, достоинство, честь, если угодно. Да, все это звучит непривычно пафосно, и обычно люди о таком не говорят, особенно в наше время, когда очень модно быть ко всему ироничными. Но по факту, именно эти вещи и дают право без стеснения смотреть на свое отражение в зеркале. Тогда я могла уважать себя, что бы ни думали обо мне Семен и его семья, потому что все свои ошибки я допустила не из глупости и подлости, а из желания спасти жизнь.

Но теперь гармония с собой просто пропала. Все, что со мной происходило, напоминало мне машину, у которой отказали тормоза. Она на полной скорости катится в пропасть, а я и рада бы что-то изменить, да не получается.

Я встречалась с Никитой, и он, похоже, был настроен на мой счет неожиданно серьезно. Уж не знаю, чем я его зацепила… может, как раз своим отказом и прошлым разрывом наших отношений. Он ведь был красивым, спортивным, вполне обеспеченным, ну а то, что говорит нескладно… многих девушек это просто не волнует. Но он не выбирал тех девушек, которые при его грубоватых шутках пищали от восторга, он выбрал меня. Наверно, потому что любил, зачем же еще?

И я любила — но не его. Теперь уже бесполезно было отрицать это. Я не готова была сказать о том, что чувствую, всему миру, но себе я признаться могла. Если бы у меня был выбор, я бы с удовольствием переключила эту любовь на Никиту и была бы куда счастливей. Но любовь — не компьютерная программа, нельзя задать параметры и наслаждаться результатом. Меня влекло к силе, которой у Никиты просто не было, властной, стихийной и непреодолимой.

Однако обладатель этой силы, в свою очередь, не любил меня. Маленькая трагедия Тамары вовсе не стала моим триумфом. Уж не знаю, почему Гедеонов вдруг прогнал ее, но на наши отношения это никак не повлияло. Между нами по-прежнему стояла стена его холодной вежливости и полного безразличия.

Я знала, что не смогу это долго игнорировать. С каждым днем мне становилось все больнее просто быть с ним рядом, встречаясь при этом с Никитой. Мне нужно было выбрать кого-то одного, и выбор был очевиден.

Конечно, Никита. Потому что безответная любовь — плохая ставка, заведомо обреченная на поражение. Гедеонов уважал меня, пока мне хватало сил отвечать ему на холод холодом. Но стоило мне признаться в чем-то, и меня тут же вышвырнули бы, как надоевшую игрушку. Так не лучше ли уйти самой? Думаю, Никита будет рад, если я уволюсь и перестану видеться с его хозяином, ему так будет проще.

Я была готова к увольнению, мысленно я уже уговорила себя. Мне оставалось лишь дождаться, когда Никита сделает мне предложение, и все подсказывало, что случится это скоро. Все к лучшему: нельзя же всю жизнь провести служанкой! Поместье вылечило меня, помогло снова поверить в свои силы, но дальше мне нужно было идти другой дорогой.

Так что я ждала серьезного разговора от Никиты — а получила его от Гедеонова. Никита тоже получил, и наше тихое счастье, за которое я держалась, развалилось на части.

Ноябрь перевалил за середину, и мы с Никитой все чаще уезжали в город. Мы собирались туда и сегодня, потому что в саду, задремавшем к близкой зиме, делать было нечего. Мы планировали встретиться на парковке, и я уже шла туда, когда неожиданно получила сообщение от Никиты — он звал меня в библиотеку.

Никита и библиотека? Черт и ладан! Не то чтобы он прямо ненавидел книги, но его никогда туда не тянуло. Если бы выбор стоял за Никитой, он позвал бы меня куда угодно, только не в библиотеку, поэтому у меня сразу же появилось дурное предчувствие.

Оно оказалось удручающе верным. Добравшись туда, я увидела, что в зале меня встречают двое — Никита и Владимир Гедеонов собственной персоной. Хозяин поместья сидел в кресле у камина. Он не мог видеть огонь, но мог чувствовать его тепло и слушать мягкое потрескивание углей, этого ему хватало. Никита расположился чуть дальше от огня, на одном из больших диванов, и не смотрел на меня.

Нехорошее предчувствие разрасталось, сердце билось быстрее, от волнения мне было трудно дышать. Хотелось развернуться и уйти отсюда, закончить этот разговор до того, как он начался, но я не могла. В день, от которого я не ожидала ничего особенного, должна была решиться моя судьба.

Мои шаги были тихими, но Гедеонов их все равно услышал.

— Здравствуйте, Августа Стефановна. Прошу, присоединяйтесь к нам.

Его голос звучал свободно и ровно, как обычно. Это меня не обмануло: он сейчас мог чувствовать что угодно, но мы с Никитой никогда не поняли бы его.

Я подошла ближе, но не села рядом с Никитой и не заняла другой диван. Я осталась стоять на равном расстоянии от них обоих.

— Я бы спросила, что происходит, но не уверена, что готова к ответу, — вздохнула я.

В этот миг я мучительно пыталась вспомнить за собой хоть одну провинность, которую они могли разоблачить. Измена? Признание? Корыстные планы? Да нет же! Ничего такого не было, и моей единственной виной была обманутая любовь, о которой эти двое не знали. Я давно убедилась, что Гедеонов видит только будущее, он не читает мысли, он не мог меня разоблачить.

Да и мрачный вид Никиты намекал, что проблема не во мне.

— Увы, у меня для вас печальная новость, — признал Гедеонов. — Я знаю, что последние недели вы были увлечены бурным романом с Никитой. Сегодня эта история заканчивается.

— Что?..

— Вы больше не будете с ним встречаться, а он — с вами. Вы оба продолжите работать на меня, однако вам запрещены любые нерабочие отношения.

Гнев — мой быстрый спутник, он прибегает по первому зову, вот и теперь он не заставил себя долго ждать.

Я знала, что в некоторых компаниях сотрудникам изначально запрещают всякие там романы и интрижки, чтобы это не отвлекало их от работы. Но, во-первых, поместье Гедеонова не было компанией с корпоративным кодексом. А во-вторых, я уже не раз перечитала свой контракт. Там не было ни слова про отношения! Когда шеф-повар замутил роман с одной из садовниц, ему никто слова не сказал, хотя все всё знали.

И вот теперь мне диктуют, как жить!

— Прошу прощения, Владимир Викторович, но это не вам решать!

— А это не я и решил, — парировал Гедеонов. — Я просто предложил это, а Никита согласился.

— Что?! Вы вынудили его выбирать между мной и работой?

Версия появилась мгновенно, потому что иначе и не могло быть. Я знала, что Никита предан Гедеонову, как пес, и очень ценит свою работу здесь. Если хозяин пригрозил ему увольнением, он на многое мог бы согласиться. Да, это было обидно, но пока мой гнев был направлен все же на Гедеонова, а не на Никиту.

Однако он лишь усмехнулся:

— Все было не совсем так. Думаю, будет лучше, если Никита сам расскажет.

— Я бы предпочел сделать это наедине, — буркнул он.

— Наедине не получится. Я должен быть уверен, что ты сообщишь ей правильные детали нашей сделки.

— Сделки? — растерянно повторила я.

Никита наконец взглянул на меня, и в его взгляде читался вызов. Так ребенок, разгромивший полдома, смотрит на родителей в ожидании неминуемого наказания, которое его не очень-то волнует.

— Да, мы с ним заключили сделку, — подтвердил он. — Владимир Викторович предложил мне навсегда прекратить отношения с тобой за определенную сумму, и я согласился.

— Какую еще сумму?

— Это неважно.

— Какую сумму, Никита?

— Миллион долларов, — подсказал Гедеонов. — Я бы не назвал это неважным. Когда я сделал само предложение, Никита еще сомневался — думаю, вам приятно будет узнать это. Но именно сумма заставила его передумать. Я не предлагаю такую же сумму вам Августа Стефановна, потому что уже не нужно. Никита и сам сделает все, чтобы ваше общение сошло на нет.

Жизнь меня била, била так сильно, что едва не сломала. Казалось бы: это должно было подготовить меня к чему-то, сделать менее чувствительной, что ли. Но нет, когда на меня обрушился такой удар, я не могла оставаться равнодушной и ироничной, как Гедеонов. В душе у меня пылал пожар, голова кружилась, перед глазами все становилось мутным от слез.

У меня не было для них упреков, не было аргументов, способных объяснить им, насколько чудовищно то, что они делают. Передо мной сидели двое мужчин, которых я еще этим утром считала близкими, хоть и по-разному. Но теперь один из них меня продал, а другой — купил, если не меня, то мою жизнь так точно.

Уже второй раз моя уверенность в будущем рассыпалась на мелкие осколки и все мои воздушные замки обрушивались. Я не могла больше оставаться здесь, я была не в себе и понимала это. Мне нужно было уйти, сейчас же, это стало чуть ли не жизненно необходимо.

— Понятно, — с трудом произнесла я и, не прощаясь, покинула библиотеку.

Мне было больно и тошно от того, что произошло.

Я должна была больше злиться на Никиту. В конце концов, это он мне ворковал про любовь и семейное гнездышко. А на проверку что? Денежки — инвестиция куда надежней, чем наша семья! Потому что все бабы примерно одинаковы, а миллион долларов — это миллион долларов. Кстати, тут Гедеонов явно перестарался. Думаю, Никита вышвырнул бы наши отношения на свалку за куда меньшую сумму. Мне казалось, что я знаю его, знаю все его слабости, но такого я не ожидала. Если бы у меня спросили, возможно ли это, я бы уверенно ответила — нет, вы что, Никита может не быть поэтом и романтиком, но он верен своим принципам!

Гедеонов, в свою очередь, покупал меня, показывая, какую ошибку я могла бы совершить, связав свою жизнь с существом вроде Никиты. Может, это и должно было усмирить мой гнев, но нет, львиная доля моей злости была направлена на хозяина поместья, и на фоне его преступления подлость Никиты просто терялась. Причина, пожалуй, была проста: того, кого любишь, возносишь на пьедестал. Не делаешь его совершенством, как Тамара, и все же веришь, что по сути своей это благородный человек, пусть и с недостатками, но не чудовищными.

Ты ведь не могла влюбиться в чудовище, правда?..

Могла и влюбилась. Кто из нас слепой — он или я? Но Гедеонов, к которому тянулось мое сердце, был совсем другим человеком… Я допустила ту же ошибку, что и Тамара, проводить черту между нами было бесполезно.

А ведь у меня были подсказки, были предупреждения! Уже когда он устроил пожар в мастерской Семена, он распоряжался моей жизнью. Но тогда я верила, что он хочет помочь мне, восстановить справедливость. Он принял решение, которое я принять не могла, и я убедила себя, что он прав.

Теперь никакой скрытой истины за его поступком не было. Он играл со мной и Никитой так, как дети играют с куклами. Гедеонов привык к власти и богатству, его мало что развлекало, он стремился получить то, чего нет у других. И вот в его руках оказались две куколки, которые жили в игрушечном домике игрушечной жизнью. Он мог сделать с этими куколками что угодно.

Он и сделал.

Ноябрьский холод сада успокоил меня, высушил слезы, помог подавить паническую атаку, которая грозила забрать остаток моих сил. Это не значит, что я просто стряхнула с себя этот шок, как какую-то досадную мелочь. Но меня больше не трясло, я могла мыслить более-менее здраво.

Вот тогда Никита и догнал меня. Думаю, он выбежал из библиотеки следом за мной, но не слишком спешил. Мужчины боятся женских истерик, тут Никита не был исключением. Но сообразив, что истерики не будет и я даже не плачу, он рискнул подойти поближе.

— Мне жаль, что все так закончилось, правда, — тихо сказал он. — Жаль даже, что закончилось! Мы ведь сможем остаться друзьями, правда?

— Ты идиот? — не выдержала я.

Он не шутил, но заявлял это вполне серьезно. «Досадно, детка, но я тебя продал. Не переживай, а?»

— Почему — идиот? — удивился Никита. — Я сделал то, что на моем месте сделал бы кто угодно. Это же миллион долларов, Ави!

— Рада за тебя.

— Тебе не нужен друг-миллионер? — хмыкнул он.

Я смотрела на него новыми глазами — и узнавала заново. Мой племянник, Леша, был прав: лохушка я, и всегда, наверно, ею буду. Пока я мучилась угрызениями совести за то, что не могла ответить на любовь Никиты, он просто завоевывал трофей. А теперь ему дали трофей получше, и он мигом переключился.

— Нет, спасибо, знакомство с миллионерами пока не приносило мне ничего хорошего, — сухо ответила я.

— Не глупи, Ави! Угомонись и признай, что мы все равно пришли бы к этому, просто я бы остался без денег.

— Пришли бы к чему?

— К расставанию, — пояснил Никита. — Ты всерьез считаешь, что я ничего не замечал? Ты давно уже втрескалась в хозяина по уши! Ты гуляла со мной, а пускала слюни на него. Стоило ему поманить пальцем — и ты ушла бы. Видишь, я все равно проиграл бы! Кто вообще будет тягаться с хозяином?

Он был прав — но не во всем, не настолько. Я была готова остаться с ним, я была бы верна ему. Даже в своей любви к Гедеонову, я не мечтала стать его игрушкой на одну ночь. Я ушла бы к нему лишь в одном случае: если бы почувствовала, что он любит меня.

Но он все завершил иначе. Гедеонов сам не верил в любовь и решил, что я тоже не должна верить. Он показал мне, что на самом деле важно для людей, и этим уроком он меня не пожалел.

— Уходи, — велела я.

— И уйду, потому что ты все равно сейчас в горячке будешь гнуть свою линию. Но я надеюсь, что рано или поздно ты перестанешь дуться и сообразишь, что я был прав. Такие, как хозяин, всегда получают свое. А я — просто парень, который решил на этом чуть подзаработать.

— То есть, по-твоему, я бы все равно принадлежала ему?

— Так это… здесь все принадлежит ему! — неловко и совсем не весело рассмеялся Никита. — Все, что находится на его территории. И ты тоже.

* * *

Мне потребовалось несколько дней, чтобы оправиться от этого потрясения. Я ходила по дому не живая и не мертвая, я выполняла все привычные дела. Это было несложно — я изучила их так хорошо, что могла даже не думать о них. Мои мысли были далеко от всех этих проверок дома и указаний горничным.

Ко мне особо и не приставали. О моем романе с Никитой знали все — и о его завершении тоже быстро узнали. В поместье мало тайн, новости разлетаются мгновенно, во все стороны, как семена одуванчиков. Я не знала, в каком свете представили все случившееся, да и не хотела знать. Внешний мир для меня перестал существовать, я была внутри себя, я восстанавливалась.

А со стороны, должно быть, казалось, что со мной все прекрасно. Да, грустит девочка — ну так что же? Переживет! Тем, что я осталась в поместье, я вроде как подтверждала правоту Никиты и Гедеонова вместе взятых. Что все это было для меня не слишком серьезно, что я поверхностная, что выбрала бы того, кто побогаче, да только мне шанса не дали. «Ты все равно ушла бы к нему» — в это, кажется, верили все, кроме меня.

Никита, насколько мне известно, получил свои деньги. По крайней мере, из поместья он уволился, а другой причины для этого я не вижу. Он куда-то уехал, и я просто отпустила его. Я не злилась на него и не жаждала мести. Я была бы совсем не против, если бы у него все сложилось хорошо. Вот только какая-то часть меня подозревала, что все будет не так просто и солнечно. Никита — не тот герой, которому для провала нужна его личная немезида, могущественный ангел возмездия, мучающий его воспоминаниями о былых грехах. Нет, для него все будет гораздо прозаичней.

Он — бывший наркоман, который однажды поддался легкому соблазну. Он спасся, потому что привязался к Гедеонову и подчинился его воле. Он был паразитом, выживающим за счет куда более могущественного хищника, примерно как рыба-прилипала на акуле. Но теперь рядом нет властного хозяина, принимающего за него решения, зато есть деньги и легкая жизнь. Надеюсь, Никите хватит ума не растрачивать всю эту сумму, грамотно инвестировать ее, а не спускать непонятно на что… Хотя вряд ли. Вечеринки и толпы моделей — вот более вероятный исход.

Но все это меня не касалось. Никита сделал свой выбор, он уже не мальчик, сам разберется, как ему жить и умирать.

Гедеонов остался верен себя: он делал вид, что ничего особенного не случилось. Он, кажется, все так переживал. К нему продолжали ходить клиенты, а он работал с ними, он был мил и очарователен, его все обожали. Потеря Никиты не была для него проблемой, потеря денег — тем более, он и сам как-то упоминал, что зарабатывает куда больше, чем может потратить.

Правда, все эти дни я не оставалась с ним наедине. Я делала все, чтобы избежать этого, и в сад я попросту не приходила, хотя из окна видела, что он ждет меня там. Гедеонов мог бы настоять, дать мне прямой приказ, но он не делал этого. Таким было единственное проявление его уважения ко мне — ну, или некого подобия уважения. Он дал мне время прийти в себя. Он, как и остальные, верил, что это возможно, раз я не удрала мгновенно и не отправилась следом за Никитой.

Из всех обитателей поместья, только я была твердо уверена в том, что надолго здесь не задержусь. Просто в первые дни боль и онемение были так велики, что возвращение во внешний мир было бы подобно смерти. Но скоро я пришла в себя и начала действовать.

Я не собиралась бежать в ночь, как преступница. Мне нужно было, чтобы и Гедеонов, и остальные поняли, что мое решение окончательно и необратимо. Я должна была уволиться по всем правилам, показать, что не все решается волей «хозяина». Я — не пешка на шахматной доске и не рабыня, для которой само понятие возражения — это что-то вроде сказки. Я — человек, свободный человек, и я оставалась здесь лишь по собственной воле.

Только вот как все это сделать?

По идее, для того, чтобы уволиться, мне полагалось переговорить об этом с Гедеоновым, но я просто не могла. Я с изумлением обнаружила, что все еще люблю его. Это была не подростковая влюбленность, которая легко умирает при первых же заморозках. Моя любовь к нему была гораздо серьезней, глубже, и я, как ни старалась, не могла избавиться от нее.

А значит, Гедеонов по-прежнему имел надо мной определенную власть. Я не была уверена, что смогу оставаться твердой во время переговоров с ним. Одно обещание, один намек на нежность, напоминание о том, каким он умеет быть, хотя редко позволяет себе это, — и все, конец моей решимости. Соблазн остаться с ним и так был слишком велик, но я просто не могла на это пойти. Уже сейчас у меня все плохо, я привязана к нему, а позже стану зависимой от него. Это случалось со всеми его женщинами, даже с Инессой Линдой, которая гордилась своим профессионализмом.

Нет, я не хотела превращаться в очередного преданного ему зверька, а заставить его полюбить меня я уж тем более не могла. Я видела только один способ остаться в памяти Гедеонова и сохранить если не симпатию, то уважение, внушить ему, что не все женщины продажны и одинаковы.

Я должна была уйти. Я должна была стать той женщиной, которая ему отказала, — возможно, первой в его жизни.

Как ни странно, я делала это не вопреки своей любви, а благодаря ей. Любовь — чувство хоть и благородное, но не лишенное тщеславия. Она хочет отклика, ответа, и боится равнодушия. Мои признания не могли вызвать этот ответ, мои слезы — тем более, но мой отказ… Он запомнит меня.

Не вернет и не заменит, но запомнит. История с Никитой показала, что я понимаю Гедеонова не так хорошо, как мне хотелось бы, но не могла я и совсем уж ошибаться в нем. Он — царь, тиран, его власть безгранична, а его способности лишь укрепляют ее. Но у меня тоже есть власть над собой.

Чтобы устроить все это правильно, мне пришлось просить помощи у силы, которая не была подчинена Гедеонову и от которой я прежде старалась держаться подальше. Я обратилась к Ярославу Мартынову.

Он, конечно же, был в диком восторге. Я не думала, что этого человека вообще можно порадовать, но весть о моем увольнении справилась с этим. Мартынов убедил меня, что нужно действовать как можно скорее, пока Гедеонов не предвидел мой уход и не помешал мне. На следующий день мне предстояло уехать, а потом уже получить в Москве и трудовую, и отступные, которые Мартынов на радостях сделал куда больше, чем полагалось мне по контракту. Все, что угодно, лишь бы я больше не мозолила ему глаза!

Мы договорились, что до отъезда я не буду ни о чем говорить Гедеонову, Мартынов потом все объявит сам. Но и ускользнуть без послания я тоже не могла.

Думаю, Гедеонов уже знал о моей любви. Если даже Никита догадался, то он — и подавно! Я не собиралась скрывать это чувство, стесняться его или признавать своей слабостью. Да, неразделенной любви часто стыдятся, но зря. Она — не порок, и она все равно прекрасна. По-своему, я даже была благодарна ему, потому что, при всей боли и горечи разочарования, эта любовь оживила меня. Если я умею чувствовать, значит, для меня не все потеряно!

Поэтому за все, что он мне дал, Гедеонов заслуживал моего признания. Я не могла облечь это признание в слова, но был и другой способ.

Я еще летом начала готовить ему небольшой сюрприз на Новый год. По моей просьбе садовник построил дополнительную теплицу, оборудованную для мини-розария. Мне казалось, что это невозможно, но техническую сторону вопроса садовник взял на себя, от меня требовалось лишь выбрать сорта роз, которые должны были доставаться хозяину поместья круглый год.

Я, естественно, предпочла самые ароматные — ради них все и затеивалось! Среди выбранных мною роз оказались те самые чайные, которые мы когда-то обсуждали с Гедеоновым. Кустик хорошо прижился и теперь радовал цветами, не такими крупными, как в саду, но все равно нежными, заполняющими воздух тончайшим ароматом.

Я впервые делала для него букет всего из одного вида растений. Только эти чайные розы — и ничего больше. Я срезала несколько ветвей, перемотала их белой лентой, чтобы он, касаясь их, не поранился шипами, я подготовила для них вазу и отдала распоряжения горничной.

У меня был билет на ночной рейс.

Цветы должны были поставить в его комнате утром.

Я понятия не имела, помнит ли он наш разговор об этих розах и то значение, которое я придала им. Возможно, я ожидала от него слишком многого или переоценивала роль тех разговоров в его жизни. Но если так, то нет смысла и пытаться достучаться до него. Я наконец-то поступала по совести, я уехала без единой тайны и сказала ему все, что нужно. Только от него зависело, готов ли он меня услышать.

Я не могу остаться, но это не значит, что я не люблю тебя. Скорее всего, и не перестану любить. Чайные розы — вечная любовь, помнишь? Ты победил, я люблю тебя.

Но и я победила, потому что я не прощаю тебя и не принадлежу тебе.

Я буду единственной, кто, любя, покинул тебя по своей воле.

Глава тринадцатая

Он меня отпустил.

Вот и все, что было по-настоящему важно.

После всех потрясений, я, похоже, не стала умнее, потому что до последнего верила: он не даст всему закончиться вот так. Он не примет мое решение и не отпустит меня. Разве я не была для него особенной? Разве не заслужила желание сохранить меня и то, что у нас было? Разве рядом с ним так много людей, которые его по-настоящему любят?

Но для Гедеонова все было куда проще. Ушла — и скатертью дорожка, заменить можно кого угодно. И если я оставила ему безмолвное послание в том одиноком букете чайных роз, то он мне — в будущем, которое он мне обеспечил.

Вернувшись в Москву, я получила от Мартынова и трудовую книжку, и деньги, и даже рекомендательное письмо. Меня расхваливали, как самое большое сокровище — вот какой была цена моего благоразумия. Я сняла небольшую квартирку, которую невозможно было сравнить с моей убогой комнатой в коммуналке, и стала искать работу.

Я нашла ее за неделю. Меня пригласили на руководящую должность в роскошный отель — то есть, на вакансию, которая мне ну никак не подходила. Я, конечно, о себе достаточно высокого мнения, но я же не могу закрыть глаза на факты! Мне двадцать два года, высшего образования нет, опыт работы — странный и не слишком долгий. Я не тот человек, которому позволят управлять, я тот человек, которому даже метлу только под расписку доверят!

И тем не менее, когда я пришла на собеседование, менеджер отеля смотрела на меня так, будто я — божество, соизволившее спуститься с небес.

Я была недостаточно твердолобой или самовлюбленной, чтобы приписать это исключительно своим достижениям. Я без труда поняла, что происходит.

— Это ведь связано с Владимиром Гедеоновым? — спросила я.

— Нет-нет, вы просто очень нам подходите! — лучезарно улыбнулась менеджер.

И обе мы знали, что она врет.

Не думаю, что одной лишь рекомендации от Мартынова хватило бы для такого эффекта. Нет, это был стиль Гедеонова, во всем, что происходило, чувствовалась его рука. Во время собеседования стало очевидно, что искали тут совсем другого кандидата. Но работу я получила уже на следующий день.

Вот в этом и было его последнее послание, указание на то, что он отпускает меня без горечи и злобы. Он мог бы загубить меня, если бы захотел, мог бы устроить все так, чтобы мне и свиней кормить не позволили. Но он поступил куда благородней, и мне бы радоваться, а мне становилось только больнее.

Потому что если бы он любил меня, если бы я была для него по-настоящему важна, он бы меня не отпустил. Все это «отпусти того, кто тебе дорог, и он вернется» — не для таких, как он. Он привык управлять, контролировать и вести. Значит, я была для него недостаточно важна, только и всего.

Я приняла эту работу, но не как подачку от него. Мне хотелось доказать и себе, и всем вокруг, что я справлюсь. Что бы со мной ни случилось, как бы ни потрепала меня жизнь, я все равно стала сильной!

Первое время на меня в отеле косились с недоверием, как на типичную девочку, получившую работу через богатого покровителя. Все были уверены, что я не задержусь, уйду дня через два, максимум — через неделю.

И через неделю действительно наступили перемены, но не в моей жизни, а в отношении ко мне. Я, к всеобщему удивлению, отлично справлялась. В поместье я научилась быть внимательной к мелочам, руководить людьми, добиваться результата, не быть ни слишком жестокой, ни слишком мягкой. Как странно… поглощенная своей любовью к Гедеонову, я совершенно не замечала всего остального. Я и не подозревала, что стала такой!

К тому же, в моей жизни не было ничего, кроме работы, этим я спасалась. И если для меня это было лекарством от горя, то для моих новых работодателей — подарком судьбы. Я почти не отдыхала, старалась занять каждую свободную минуту. Я понимала, что долго так не протяну, это был нездоровый ритм, но пока он был мне необходим.

Я все искала, чем занять свою душу, чтобы убить в себе остатки любви. Найти мужчину? Нет уж, спасибо, отношения с Никитой показали мне, до чего доводят практичность и холодный расчет! Влюбиться же заново, когда тебе того хочется, и вовсе невозможно.

Связь с Гедеоновым не отпускала меня. Разговаривая с другими людьми, я тосковала из-за того, что они не понимали меня так, как понял бы он. Мне иногда казалось, что он снова рядом, на границе моего зрения, но, когда я оборачивалась, я видела лишь человека, отдаленно похожего на Гедеонова. Он снился мне ночами, и не все эти сны были нежными и романтичными — но все были яркими и отражающими то, чего я хотела на самом деле. Лишь отдалившись от него, я поняла всю силу собственной любви. Как будто раньше то общение, что он давал мне, было наркотиком, а теперь наступила ломка.

Это не значит, что я собиралась сдаться и ехать к нему. Это значит, что пока я не могла любить.

Я работала, занялась спортом, у меня появились подруги, с которыми я встречалась в кофейнях и ходила в кино. Я могла позволить себе что угодно, но копить на квартиру не собиралась, потому что не была уверена, что навсегда останусь в этом городе. Я жила чуть ли не по плану, но это был хороший план, правильный. Только он почему-то не помогал…

Однажды я случайно встретилась в магазине с Семеном и его женой. Ксения мгновенно оценила мой дорогой костюм, элитные часы, блестевшие у меня на руке, мой ухоженный вид. Они не знали, что со мной происходило все это время, но наверняка думали, что я вышла замуж за первого встречного, который отличался достаточной для этого неразборчивостью, и уже старательно рожаю ему детей.

Теперь же я вновь превратилась из лохушки в перспективную родственницу. Ксения обратилась ко мне первой. Семен отвесил неловкую шутку. Меня сразу же позвали в гости.

Я не стала ни о чем им напоминать, язвить или возмущаться. Я смерила их пустым взглядом и просто прошла мимо. Они для меня больше не существовали, и они должны были понять это.

Я слышала, как они осуждают меня за спиной. Мол, конечно, некоторым бедные родственники не нужны, богатеи поганые! Они начисто забыли, как они поступили со мной, как я ни о чем не просила их в то время, когда у них были деньги, как я всего добилась с нуля — по их милости. Они даже не притворялись, просто их память работала таким чудесным образом, что быстренько подстраивалась под их желания. Чудо, а не люди!

Никита тоже не спешил со мной связаться. Помнил ли он меня? Сомневаюсь. Я думала, что никогда больше не услышу о нем, а потом, читая новости, обнаружила заметку о жуткой аварии — пьяный водитель на переходе покалечил женщину. Теперь его ждал суд, а машина на фото была мне удивительно знакома… Мои опасения насчет того, что легкие деньги не доведут его до добра, подтверждались. Надеюсь, рядом с ним все же окажутся люди, которые смогут его образумить, а я на эту роль уже не гожусь.

Время должно было меня вылечить. Оно ведь всех лечит, так? Да и на какого еще доктора я могла надеяться?

Но что-то этот доктор не спешил. Моя нынешняя жизнь казалась мне лишь тенью того, что было раньше. Я не могла избавиться от чувства, что это все понарошку, что я репетирую, а жить начну потом… с ним.

Проходили недели, наступила зима, город постепенно преображался к праздникам. Новый год служил лучшим напоминанием о том, что время не стоит на месте. Однако этого напоминания оказалось недостаточно, чтобы спасти меня: я была совершенно несчастным существом, плывущим по внешне идеальной жизни.

А еще в моем доме постоянно были цветы — я не прекратила составлять букеты. Я даже сама себе не признавалась, для чего они мне.

* * *

Он пришел в кофейню при отеле за час до ее открытия и занял столик у окна. Никто не посмел даже косо на него посмотреть, не то что упрекнуть. Ему тут же подали кофе, хотя вряд ли все вокруг знали, кто он такой и почему начальство так с ним носится.

Но я знала — и меня, пожалуй, его визит удивил куда больше, чем остальных. Отправляясь на работу, я никак не ожидала, что мой день начнется с Ярослава Мартынова.

Он и не пытался сделать вид, что оказался тут случайно, он сразу сказал, что прибыл поговорить со мной. Это уже настораживало: из всех людей, связанных с моим прошлым, Мартынов был последним, кто скучал бы по мне! Он должен был радоваться тому, что я освободила его от себя, восхвалять мою мудрость в стихах и устраивать пышный праздник на каждую годовщину моего увольнения.

К тому же, я была хорошей девочкой — с его точки зрения. Я не звонила в поместье, хотя со многими там я осталась в приятельских отношениях. Мне было бы несложно узнать, что произошло после моего ухода, но я этого не делала. Я решила так: уходя — уходи. Я стремилась как можно быстрее забыть о прошлом, и, хотя получалось у меня плохо, я не втягивала в это других людей.

И вот он здесь, такой же тощий, стильный и добродушный, как гремучая змея. Да и с чего бы ему меняться за такой короткий срок?

— Здравствуйте, Августа Стефановна, — прошелестел он. — Как ваши дела? Все ли вас устраивает?

— Спасибо, все прекрасно, — сухо отозвалась я. Я не собиралась разыгрывать перед ним спектакль, Мартынов слишком хорошо знал, что его неприязнь ко мне взаимна.

— Рад это слышать.

Он неспешно поднял чашку кофе на блюдце, сделал глоток. Все это время его выцветшие глаза наблюдали за мной, он словно силился понять, как такое бездарное создание вообще не стесняется тратить на себя воздух.

— Это все? — поинтересовалась я. — Вы приехали, чтобы узнать, как у меня дела?

— Не приехал, а зашел. Большую часть года я живу в Москве неподалеку отсюда.

— Не думала, что это станет основанием для воистину материнской заботы.

Он вернул чашку на столик, скрестил руки на груди и усмехнулся. Причем даже не презрительно! Надо же, а я думала, у него лицо треснет при первом проявлении хорошего настроения.

— Теперь я, кажется, начинаю понимать, — задумчиво произнес Мартынов.

— Понимать что?

— Почему Влад выбрал именно вас.

Сердце болезненно сжалось, и эта боль уже стала привычной, но через нее с удивительной стремительностью пытались пробиться ростки надежды. Я поспешила раздавить их, пока не стало еще хуже: Мартынову нельзя верить.

Поэтому я оставалась все такой же сдержанной, словно мы обсуждали только работу и ничего больше.

— Почему же?

— Вы свободны, — пояснил он. — В наше время, да еще в вашем возрасте, это такая редкая черта, что я упустил ее. Но он судит людей иначе, и он понимает… Свобода у умных людей — редкость, Августа Стефановна. Нас тянут вниз заботы и переживания, ответственность, прошлое и будущее. Мы слишком много думаем и не умеем отпускать. Но вы… вы каким-то образом сохранили в себе врожденное умение отпускать горе и начинать заново все с той же верой, что на этот раз может получиться хорошо.

Учитывая последний месяц моей жизни, Мартынов сильно переоценил мою способность отскакивать от проблем резиновым мячиком. Но меня сейчас куда больше интересовало другое:

— Зачем вообще этот разговор?

Сердце все-таки вырвалось из стальной хватки самоконтроля. Я волновалась, но не за себя. Я слишком хорошо понимала, что только очень серьезная причина могла подтолкнуть Мартынова к беседе со мной.

— Вам известно, что произошло после вашего скоропостижного отбытия?

— «Скоропостижного отбытия» — вас послушать, так это была моя идея, а не ваша, — указала я.

— И тем не менее, вам это известно?

— Нет, конечно. Я сказала, что не буду лезть в жизнь поместья, и я свое слово сдержала.

— Похвальная честность. Но это тот редкий случай, когда я бы предпочел, чтобы слово, данное мне, было нарушено.

Тут уже мои нервы не выдержали — я, в отличие от Мартынова, не была опытным инквизитором человеческих душ.

— Что там случилось?!

— То, чего я не ожидал. Влад проявил к вам большую привязанность, чем, уж простите мою откровенность, вы заслуживаете.

Я не собиралась реагировать на его колкости, они меня просто не волновали. Все мое внимание было поглощено историей, которую он рассказывал мне.

Мартынов был убежден, что я — лишь каприз для его партнера, неведомая зверюшка, которую он приручил. Меня нужно было убрать, чтобы я не отвлекала великого оракула от работы, заменить кем-то вроде Инессы Линды — предсказуемым и послушным. Мартынову казалось, что провернуть это будет несложно.

Первое время все действительно шло так, как он ожидал. Гедеонов без труда разобрался, кто устроил мое скоростное увольнение, но скандал устраивать не стал. Казалось, что произошедшее не слишком его беспокоит, он продолжал работать, как раньше, и даже больше. Вообще, из его жизни исчезли все отвлекающие факторы, которые казались Мартынову досадными: Тамара, из-за которой он частенько платил хакерам, удаляющим фотографии из сети, я, отвлекавшая Гедеонова. Были только клиенты и их деньги — красота просто!

Мартынов не жил в поместье, да и особой душевной чуткостью не отличался, поэтому первым тревогу забил не он, а слуги.

— Со мной связывалась Анастасия Фролова, указывала, что Влад стал беспокойным, что он постоянно выглядит уставшим, — пояснил Мартынов. — Я решил, что это ее бурное воображение — она не первый раз проявляла заботу, в которой он не нуждался. А может, это был его каприз, Влад далеко не всегда ведет себя предсказуемо. В любом случае, я не придал этому большого значения, решив, что все наладится само собой.

Но стало только хуже. Гедеонов резко сократил число клиентов, стал меньше общаться, отменил все планировавшиеся новогодние вечеринки. Никто не понимал, что с ним происходит, и даже Мартынов не сразу связал это со мной.

— Почему вы думаете, что я имею к этому отношение? — еле слышно спросила я. Мне и правда было сложно в такое поверить, слишком уж долго я твердила себе, что Гедеонов меня отпустил и все закончилось.

— Я поговорил с ним.

— Он сам вам сказал?

— Он не бросился ко мне с объяснениями, если вы об этом. Но когда я стал перечислять возможные причины, я без труда понял, что все сводится к вам. Я и раньше догадывался об этом… Я надеялся, что привязанность Влада не так серьезна. Он не тот человек, который страдает от бурных страстей, он уже не мальчишка, все не должно было зайти так далеко. Но, увы, зашло.

Он даже сейчас называл это простой привязанностью. Мартынов был из тех людей, которые не поверят в любовь, даже если она свалится им на голову. Сами они любить не способны, а потому считают любовь чем-то вроде болезни и страшно удивляются, когда она не проходит за две недели.

Даже его приход ко мне не был вызван искренним беспокойством за друга. Какое там! Гедеонов был для него инструментом по зарабатыванию денег, только и всего. Теперь этот инструмент сломался, заменить его было нельзя, потому что второго такого нет, и Мартынов пытался его починить.

Передо мной же все представало в совершенно ином свете. Даже через мои сомнения и недоверие пробивалась одна простая правда: он меня любил.

Он меня любил!

И если я позволяла себе поверить в это, многие его поступки меняли свое значение. Его желание отомстить моему брату, разговоры, его прямое указание на то, что Никита не любит меня и однажды предаст. Я отказывалась признавать правильность его методов, но я могла уважать мотив.

В его действиях была жестокость, и все же она вряд ли стала намеренной. Когда-то давно его предали самые близкие люди, он выжил лишь благодаря недоверию и настороженности, а его дар рассказал ему о человеческой природе гораздо больше, чем следует знать для сохранения оптимизма. Он стал едким и черствым, он действительно не верил в любовь — он прожил достаточно долго, чтобы не верить.

А потом появилась я. Я не лучший человек на свете, не самый умный и не самый правильный. Но у меня всегда было лишь одно преимущество перед всеми остальными: я никогда ему не лгала. Я была с ним честной не для того, чтобы угодить ему, а ради той самой свободы, о которой говорил Мартынов.

Не думаю, что Гедеонов увлекся мной только из-за этого. С самого начала он обращал на меня не больше внимания, чем на любую другую служанку. Так что точкой старта нужно считать не мое прибытие в его обитель, а ту ночь, когда я впервые помогла ему. Была гроза, и я дотронулась до него… Он что-то увидел. Не знаю, что, но это изменило его отношение ко мне, и с тех пор все было по-другому.

Вряд ли он представлял, насколько легко он мог бы завоевать меня, если бы постарался. Но он не хотел делать это победой, он проверял и меня, и себя, испытывал свою любовь на прочность, а может, никак не мог поверить, что она существует.

Он выжидал слишком долго, сделал неправильный ход — и я ушла. Он не отправился за мной… Почему — я могла только гадать. Возможно, мой отказ действительно сильно повлиял на него, убедил, что я достойна его, но заставил сомневаться, что он достоин меня. А может, любовь, даже признанная, казалась ему слабостью, которую он пытался в себе выжечь.

Все это были детали, которые оказались не так уж важны. Оцепенение, державшее меня со дня возвращения в Москву, спало, и мне показалось, что за спиной у меня расправляются крылья, живые, сильные, готовые унести меня прочь. Я была бы рада — если бы не одно «но».

Мартынов никогда не пришел бы сюда просто ради заботы о деловом партнере. Чтобы пригнать ко мне эту канцелярскую крысу, требовалось событие посерьезней.

— Что с ним произошло? — прошептала я, почувствовав, что бледнею.

— Пока — ничего, но может произойти.

— Что вы имеете в виду?

— На этой неделе Влад отослал из поместья всю охрану. Тут любое объяснение было бы нелепо, а он и объяснять не стал. Я попытался это исправить, но мои люди не могут силой проникнуть на его территорию, это частная собственность. Я поручил им наблюдать за периметром, однако поместье слишком большое, и такой подход мало к чему приведет. Вы понимаете, что в его случае означает отказ от охраны, Августа Стефановна?

Я, к своему ужасу, понимала это слишком хорошо.

Я еще в первые недели работы в поместье усвоила, как много в этом мире желающих убить Гедеонова. Столкновение с фанатиком, взявшим меня в заложницы, лишь подчеркнуло истинный уровень угрозы. Безопасность в поместье царила не только благодаря охране, но и благодаря предупреждениям, которые давал своим людям Гедеонов.

Если охраны и предупреждений не будет, долго он не протянет. И я, и Мартынов полностью осознавали, что это не более чем изощренный способ самоубийства. Я и предположить не могла, что он способен на такую глупость! А с другой стороны, я о многом не догадывалась и многое понимала неправильно. Гедеонов хранил в себе все самое важное, настоящие чувства, и боль тоже засела где-то глубоко внутри.

Даже самые умные люди порой ведут себя как редкие дураки.

— Меня он слушать не стал, — признал Мартынов, — сколько бы я ни пытался поговорить с ним, а давить на него мне нечем.

— На него не нужно давить, его нужно понять! — возмутилась я.

Теперь, когда я наконец отпустила любовь, до этого надежно запертую, любая попытка навредить Гедеонову воспринималась мной чуть ли не как личный вызов.

— В этом я тоже не силен, — холодно напомнил мой собеседник. — Но у меня были причины верить, что ваше мнение он воспримет иначе.

— Мне нужно к нему, сейчас же!

— Сейчас же не получится, за этот месяц планета не стала меньше. Однако я подозревал, что вы можете согласиться, и взял на себя смелость забронировать для вас несколько билетов на разное время. Ближайший — через два часа, но если вам нужно…

— Подойдет! — прервала его я.

Я не думала о том, что у меня с собой почти ничего нет, что это может стоить мне работы, что я вот так запросто соглашаюсь покинуть Москву. Все это казалось мне неважным и незначительным. Здесь меня ничего не держало, мои мысли уже улетели на далекий юг, к нему.

Не было острых причин для спешки, и все равно я спешила. Успокоиться я могла только рядом с ним, а до этого момента мне казалось, будто у меня кожа горит — настолько сильным было мое нетерпение. Воображение один за другим рисовало страшные образы того, что с ним может случится. Мне нужно было лично убедиться, что он в порядке, мне казалось, что только я смогу защитить его, в том числе и от самого себя.

Я не медлила ни секунды, я спешила, как могла, — но я все равно опоздала.

* * *

Дом горел. Пламя охватило его так быстро, что не оставалось сомнений: пожар не мог начаться случайно. Каменную усадьбу подожгли сразу с нескольких сторон, зная, как лучше это сделать, чтобы никто не мог спастись.

Искать виноватых было не нужно: они уже оказались на виду. На лужайке перед домом валялись пятеро мужчин, которых скручивала охрана, рядом лежали пустые канистры, в воздухе запах бензина смешивался с запахом дыма.

Пойманные мужчины не боялись и не слишком переживали за свою судьбу. Они хохотали, как безумные, и что-то выкрикивали, но слов было не разобрать в общем шуме. Значит, это не наемники, а простые фанатики, да еще и, думаю, под кайфом — для смелости.

Многие недооценивают сумасшедших, а зря. Помешательство и глупость — не всегда одно и то же. Болезнь их разума проявляется в потере привычной логики, принципов, моральных ценностей. Но изобретательности им не занимать! Такие, как они, лучше крыс и тараканов находят тайные ходы, пробираются мимо охраны, действуют хитро и нагло — а потом становится слишком поздно. Они, должно быть, обошли людей Мартынова, дежуривших у границы участка… Хотя каких там людей Мартынова? В них я узнавала ту же охрану, которая всегда работала в поместье. Похоже, после того, как Гедеонов выгнал их, они лишь получили нового начальника.

Но я не сомневалась в том, что они от этого не затаили обиду и не стали выполнять свою работу хуже. Они слишком восхищались своим хозяином! Просто в густых вечерних сумерках не так-то просто обнаружить несколько быстрых фигур, таящихся среди зарослей.

Если бы Гедеонов предупредил их, все было бы по-другому. Он бы точно указал, где появятся поджигатели, во что будут одеты, где вспыхнет пламя. Так нет же! Предупреждение он дал другим людям: я видела, что во дворе перед усадьбой собралась вся прислуга, обычно работавшая в доме.

Он знал, что сегодня случится. Знал об этих фанатиках, о пожаре, о том, что его родной дом будет пылать факелом на фоне темного неба. Он все предвидел и сделал так, чтобы никто не пострадал — кроме него самого.

Потому что ради этого все и затеивалось. Предсказуемый финал его бездействия. Не думаю, что это было самоубийство как таковое, тут я не могла до конца согласиться с Мартыновым. Скорее, Гедеонову хотелось пожить как обычный человек, который не видит будущее… и вот результат.

Я знала, что пожарные уже в пути — их наверняка вызвали сразу, как только увидели огонь. Но они не могли перенестись сюда за одну секунду, до ближайшего городка с полноценной пожарной частью слишком далеко. А дом пылает так ярко, поместье такое большое… Нет, они не успеют. И мы уже не успели!

Я в отчаянии смотрела на пылающее здание. Весь первый этаж был охвачен пламенем, тут оно и началось, сразу в нескольких точках. От гигантского костра валил такой жар, что слезились глаза, а дым не давал дышать. На втором этаже было поспокойней, но никаких преимуществ это не давало, потому что туда было не пробраться.

А ведь Гедеонов все еще оставался внутри! Это обнаружилось очень быстро: его искали среди людей, собравшихся снаружи, и не нашли. Те слуги, что покидали дом в первые минуты пожара, видели его и не сомневались, что он знает об опасности. Они были уверены, что он спасется! Это же их хозяин, он неуязвим!

Наивные. Если бы он хотел спастись, этого пожара вообще не было бы.

Я замерла перед огнем, ослепленная им, пораженная болезненным жаром. Многие меня видели, но никто ко мне не подходил. Одни слишком беспокоились за Гедеонова, другие осуждали меня за то, что с ним случилось. И были правы! По-своему правы… Хотя могла ли я знать, что так произойдет? Нет, ведь он даже не попытался поговорить со мной! Но что толку рассуждать об этом? Если он умрет, я все равно не смогу простить себя, даже если найду себе тысячу оправданий.

Нет, не «если», а «когда». Он должен был умереть. Никто не решился бы ему помочь — и я не решалась. Передо мной стояла сплошная пылающая стена. Это все равно что пытаться пройти через камень! Я бы, наверно, умерла после первого же шага туда. Мне только и оставалось, что отойти подальше и разрыдаться, оплакивая единственного мужчину, которого я по-настоящему любила, до того, как он умер. Такого и врагу не пожелаешь!

Может быть, раньше я бы так и сделала. Я была слабой… Да я, по сути, не выросла! Но это «раньше» было до смерти матери, до обмана моего брата, до того, как я оказалась в полусгнившей коммуналке наедине со своими мыслями. А потом была жизнь в поместье, которая научила меня, что надо подниматься на ноги и начинать все заново, даже если кажется, что в этом нет смысла. Что невозможное тоже иногда случается, редко и не со всеми, но за него стоит сражаться.

Так что я не позволила себе слабость. Что я вообще теряю, что могу потерять? Жизнь? Я уже пожила без него и убедилась, что это не так прекрасно и легко, как я себе представляла. Меня утешала мысль о том, что он где-то есть — а теперь его не будет. Да, он поступил нелепо, приговорив себя к такому. Но ведь один раз он спас меня, когда я была на дне, и сегодня я могла вернуть ему этот долг.

Я обошла дом и оказалась на заднем дворе, со стороны сада. Здесь огонь тоже был силен, просто народу собралось поменьше. Я, проводившая в саду долгие часы, знала, что система полива связана с отдельным подземным резервуаром, а не с трубами усадьбы. Поэтому даже сейчас, при разбушевавшемся пожаре, я могла ее запустить.

Разумеется, я не надеялась, что эти скромные фонтанчики воды потушат такое грандиозное пламя, куда там! Мне нужно было намокнуть самой, чтобы хоть как-то упростить свою участь. Зимнего холода я даже не чувствовала — его рядом с горящим домом просто не было.

Я знала, что вода мгновенно высохнет, а потому надо действовать быстро. И все же перед огнем я снова замерла, как испуганное животное. Меня держали как раз примитивные инстинкты, с которыми никак не мог справиться разум. Что я вообще делаю? Это же верная смерть! Шаг туда — это шаг в пропасть, без вариантов, я сразу умру. А ради чего все это? Ради него? Да он, возможно, уже мертв! Зачем мне это? Потому что я не смогу жить без него? А может быть, все-таки научусь?

Я почти смирилась, почти согласилась с тем врожденным стремлением к самосохранению, которое есть у каждого здорового человека. Я даже начала отворачиваться, чтобы вернуться к людям. Но в следующую секунду, в немыслимом для меня приступе отчаяния и упрямства, я все-таки рванулась в огонь. В ту секунду я не думала, я просто действовала, я как будто преодолевала саму себя.

Жар обжег меня, но вода пока справлялась: я не погибла. Уже хорошо. Но я как будто оказалась на другой планете.

Я никогда не интересовалась пожарами и видела их только по телевизору. Мне казалось, что пожар и будет таким, как показывают в фильмах: те же самые комнаты с аккуратными язычками пламени по углам. Если бы! Нет, настоящий пожар был ураганом, изменяющим все вокруг. Он выл и ревел, он доводил до головокружения дымом и жаром, он изменял привычные очертания, стирал границы между комнатами и рисовал новые. В месте, превратившемся в гнездовище пожара, все шло по его правилам.

Это был космос — огненная Венера, укутанная шалью черного дыма. Казалось, что как раз моя жизнь здесь противоестественна, и ее нужно удалить, уничтожить, чтобы тут снова воцарилась жуткая гармония умирания.

Даже не знаю, как я сразу не потеряла сознание. Сила, непонятная мне самой, та, что толкнула меня в этот дом, продолжала вести меня вперед. Я, запуганная и измученная, снова и снова повторяла себе, что пришла не просто так, я должна его найти. Мог ли он погибнуть? Легко, здесь это проще, чем выжить. Но мне казалось, что раз я решилась, то и он справится — он должен был дождаться меня!

Я поспешила наверх, и там было чуть лучше, однако чувствовалось, что это временное затишье. Еще немного, совсем чуть-чуть, и ад поднимется, пожирая усадьбу. Я не могла метаться здесь, разыскивая Гедеонова. Но где он может быть? В кабинете? Или в спальне? А это два разных крыла! Огонь проломит подо мной пол до того, как я доберусь из одного в другое.

Думай, Ави, думай… Ты ведь знаешь его! Что бы он сделал? Чего он хотел?

Он бы не стал искать смерти на первом этаже, где-нибудь на кухне или в столовой. Нет, свергнутый монарх — это все равно монарх. Он был слишком горд, чтобы превратится в угли, которые по частям доставали бы из-под обломков. Место, которое он выбрал, должно было стать его могилой, но при этом подарить ему определенное успокоение перед смертью. Но где оно, куда бежать?..

На крышу!

Конечно же, на крышу. Но не на самый верх, а на мансардный этаж. Там не было ничего особенного, только комната отдыха, в которой иногда бывали гости, а иногда — сам Гедеонов. Это ведь в буквальном смысле вершина всего! Даже когда дом рухнет, а при таком пожаре это неизбежно, поверх тела хозяина окажется не так много обломков, его без труда найдут. К тому же, оттуда открывался великолепный вид на сад — любимое место Гедеонова. Да, он не мог видеть, но он-то знал, что находится перед ним. Это на площадке перед домом сейчас кричат, а в саду тихо… Он всегда любил тишину.

Поэтому я устремилась на крышу. У меня была всего одна попытка угадать, и, если бы я ошиблась, все было бы кончено. Никто не позволил бы мне «поискать» или «попробовать снова». Кое-кто все равно умер бы на крыше, только это был бы не Гедеонов, а я.

Однако ошибки не было. Я не ясновидящая, да и не претендую, но сердце иногда подсказывает громче любых мистических способностей. Я чувствовала, что найду его там, и нашла.

Гедеонов сидел по-турецки перед панорамными окнами. Он, похоже, медитировал, и отвлечь его не могли ни жар, ни угрожающее рычание пожара, ни дым. В свои последние минуты на земле он казался спокойным и собранным, будто ничего особенного и не происходило. Смерть? Подумаешь, со всеми случается!

Все изменилось, когда я позвала его.

— Влад!

Я впервые обращалась к нему по имени. Показная вежливость между нами давно превратилась в игру, не очень веселую, но принятую нами обоими. Сейчас эта игра была не нужна и бесполезна. Я пришла за ним сюда не как за Владимиром Викторовичем, хозяином и покровителем, который когда-то платил мне зарплату. Я пришла за человеком, без которого не могла жить.

Он вздрогнул всем телом, и было очевидно, что я застала его врасплох. Такое с ним случилось если не впервые в жизни, то уж точно впервые за много лет. Он даже не смог подняться на ноги: дым и недостаток воздуха повлияли на него сильнее, чем он ожидал. Он пошатнулся, обернулся ко мне, но так и остался сидеть на полу.

— Ави? — прошептал он.

Он растерянно оборачивался, словно надеялся, что уж теперь-то, в его последние минуты перед смертью, затянутые пленкой глаза решат работать. Но нет, он не видел меня, а шум пожара мешал ему меня услышать.

Он бы поверил, что я — галлюцинация, если бы я не ответила ему.

— Я здесь!

— Нет… невозможно! — Гедеонов отшатнулся от меня так, будто я была каким-то огненным монстром, порожденным пожаром. — Я все это видел… Я это предвидел!

— Что ты видел?

— Ты приехала сюда и было уже слишком поздно… Ты не вошла! Я видел, как ты не вошла, ты осталась со всеми!

Вот, значит, как… В своей гибели он был даже демонстративней, чем я ожидала. Он знал, что я все это увижу. Думаю, это доставляло ему не радость, а, скорее, некое моральное удовлетворение. Но он и в страшном сне не мог представить, что я войду в дом!

Будущее казалось ему понятным и определенным. Я даже догадалась, какой именно момент он увидел: как я стояла у крыльца на заднем дворе, а потом, поддавшись трусости, уходила в сторону, туда, где безопасно. Я жалела его и плакала о нем, но не настолько, чтобы рискнуть своей жизнью.

Это могло случиться… это почти случилось! Я преодолела страх лишь через вспышку безумия, не уступающего помешательству тех, кто поджег дом. И все же я была здесь — и я чувствовала, что это правильно.

А вот Гедеонову принять правду оказалось куда сложнее.

— Ты не можешь быть со мной…

— Но я ведь пришла! Будущее меняется, ты и сам это знаешь!

— Только когда люди могут его изменить!

— Я же смогла!

Он построил бизнес на том, что помогал людям изменить будущее. Но там были совсем другие обстоятельства, и иногда казалось, что изменить их нельзя. Я понимала его недоверие и не винила его за это. Я пока и сама не представляла, как справилась, это мне еще предстояло выяснить, если мы выживем. Я лишь хотела, чтобы он знал, как далеко я готова зайти ради него.

Не всегда он будет спасать меня. Иногда должно быть иначе, и сильной за нас двоих буду я. Это и называется любовью.

Я подошла к нему, и на этот раз он все же услышал меня. Он попытался подняться, но закашлялся и смог только встать на колени. Он протянул ко мне руку, словно искал меня.

Я шагнула ближе и обняла его, прижимая к себе. Да, у нас не было на это времени и нужно было торопиться. Но иначе не получалось, потому что для того, чтобы он пошел со мной, мне сначала нужно было доказать ему, что он должен жить.

Это так странно… именно лучшие из людей постоянно сомневаются в том, что они чего-то достойны.

Он поднял голову вверх, и я увидела, что из мутных глаз одна за другой срываются слезы. Он плакал! Я даже не знала, что он умеет… Или у него слезились глаза от жара, как и у меня? Мне было все равно. Я поспешила стереть эти слезы, потому что знала, что он не примет их. Я опустилась перед ним на колени — и так я была гораздо ниже его. Я поцеловала его, наконец сделала то, чего хотела так давно. Я прижималась к его сухим, горячим губам и чувствовала, что он — мой воздух.

Я не должна была входить в огонь, но я правильно сделала, что вошла. Потому что если бы я осталась снаружи, в мнимой безопасности, я бы заживо похоронила и себя, и его.

— Я потом расскажу тебе, что я думаю об этой твоей выходке, — сказала я, наконец отстранившись от него.

— Ави, я… Я не ожидал, что ты придешь сюда…

— Я люблю тебя, и я не могла не прийти.

Я впервые осознавала свою любовь к кому-то так четко и твердо. В обычной жизни не так уж много времени и поводов задуматься о чувствах. Мы живем в мире цинизма и практичности, где время — деньги, а деньги превыше всего. Все остальное отходит на второй план и кажется не таким уж важным. Но я и он оказались в моменте между жизнью и смертью, когда материальное облетает, как шелуха, и остается только самое главное.

Он наконец улыбнулся, и я почувствовала, как к нему возвращается прежняя властная уверенность.

Гедеонов первым поднялся на ноги и помог подняться мне.

— Ты ведь знаешь, что дела наши плохи? — усмехнулся он.

— О да, — с готовностью согласилась я. — Безнадежны!

— Отсюда нет выхода.

— Да, под нами уже настоящий ад.

— Не похоже, что ты боишься.

— А я и не боюсь, — пожала плечами я. — Я ничего не боюсь, когда ты со мной.

Это было неправильно, нелогично, но я и правда верила в него. Наше положение было настолько тяжелым, едва ли не безнадежным, что только в такой вере я и видела защиту от паники.

Мы должны были умереть. Но мы не могли умереть, только-только обретя друг друга! Такой вот парадокс.

Гедеонов замер, прислушиваясь к чему-то, и я не отвлекала его вопросами, я просто ждала. Я понятия не имела, как именно работают его способности, я лишь убедила себя, что он может все.

— За мной, — велел он. — И не отпускай мою руку, что бы ни случилось, поняла?

— Даже не надейся, что я тебя теперь отпущу!

Мы и правда были в огненном мире, но этот мир существовал только для меня. Гедеонов не видел ни пламени, ни копоти, ни разрухи. Иногда он направлял нас в такие места, которые казались мне смертельной ловушкой, и я сама никогда бы не приблизилась к ним. Но я настолько доверяла ему, что даже не задерживалась — и мы проходили их живыми!

Был момент, когда Гедеонов выбрал пылающий коридор вместо другого, не тронутого огнем. Я едва не возмутилась такой беспечности — а потом увидела, как в «безопасном» коридоре обрушивается потолок. Если бы мы оказались там, все закончилось бы!

Тогда я окончательно убедилась, что от меня уже ничего не зависит. Я сделала все, что могла, поэтому теперь я сжимала руку Гедеонова обеими руками. А он, кажется, уже видел будущее — на минуту вперед, но этого нам хватало.

Нам все равно было нелегко. От жара мне казалось, что у меня просто взорвется голова, у меня давно уже шла кровь из носа, но я не говорила об этом Гедеонову, чтобы не пугать его. В дыму я была почти такой же слепой, как и он, я задыхалась, а усадьба вдруг стала огромной, и казалось, что она никогда не закончился. Я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание, и держалась из последних сил, хотя впереди не было ни намека на спасение…

Но намеки оказались не нужны. Гедеонов вел нас не к выходу, поэтому я и запуталась. Он знал, что в поместье уже добрались пожарные, они начали тушение. Мы дошли до той части дома, куда потоки воды хлынули первыми, — и огонь отступил.

Нас вывели из дома, поддержали, довели до машин «скорой». Мир кружился вокруг меня, я совершенно терялась в громких голосах, огнях подсветки, холоде зимней ночи, который после жара казался мне нестерпимым. Я бы и слова не смогла произнести, но Гедеонов не позволил нас разлучить. Мы с ним оказались в одной машине «скорой», я лежала, а он сидел рядом со мной, хотя я видела, что он получил куда больше ожогов. Но это его, казалось, не интересовало. Непобедимый хозяин, которым восхищались все вокруг, вернулся, и мир привычно покорялся его воле.

Эпилог

Ничего серьезного с нами не случилось. Мы оба надышались тем, что не слишком романтично называлось «продуктами горения», получили ожоги и ушибы, но все это было не опасным. Мы могли бы покинуть больницу уже на следующий день, но врачи настояли, чтобы мы остались там на неделю.

Мы не стали спорить, потому что нам обоим предстояло решить, что делать со своей жизнью дальше. Мы снова были вместе, снова гуляли по саду — больничные правила придуманы не для таких, как Гедеонов. Это был не тот же роскошный сад, что раньше, но здесь я была куда счастливей, потому что могла держать его за руку и слышать «Ави» вместо холодного «Августа Стефановна».

Кстати об этом…

— Почему тебе обязательно было сохранять дистанцию между нами? — полюбопытствовала я. — Ты ведь знал, что если бы ты подпустил меня ближе…

Я не смогла закончить, не смогла найти правильных слов, но он, кажется, и так все понял.

— Я не был уверен, что это лучший исход для нас обоих.

— Почему?

— Потому что я боялся того, во что ты можешь меня превратить.

Так я и узнала, что при первом прикосновении к незнакомцу Гедеонов всегда видел, какую роль этот человек сыграет в его судьбе. За долгие годы жизни со своим удивительным даром он научился управлять всеми его проявлениями — но не этим. Поэтому обычно он старался не прикасаться к посторонним и на встречах с большими собраниями людей носил перчатки.

Он и мне запретил приближаться к нему, я это прекрасно помнила. Но потом была та гроза — и все решилось за нас.

— Терпеть не могу грозы, — признал Гедеонов. — В такое время у мира странная энергия, и с моими способностями творится черти что. Обычно мне лучше не спать во время грозы, это дает хоть какой-то контроль. Но в ту ночь я решил, что уже оправился, что в моем возрасте и при моем опыте можно не бояться. Напрасно… Ты и сама знаешь, что напрасно, ты это видела. Я запутался между иллюзиями и явью, между видениями и снами. Я и сам не понял, как оказался в саду. Я даже не знал, что это сад, я не представлял, где я! В моих видениях я вижу мир так ярко, что запоминаю его, и это позволяет мне обходиться без трости. Я такое называю точкой опоры. Но там я ее совершенно потерял и не заметил, как ты подошла ко мне.

А я, ни о чем тогда не подозревавшая, и медлить не стала, я коснулась его, потому что хотела помочь! Я прекрасно помнила, как он тогда отшатнулся от меня.

— Что ты увидел? — спросила я. — Что во мне могло быть такого страшного, что заставило тебя сторониться меня?

— То, что было на пожаре, но не так, как в реальности, — тихо ответил он. — Огня в моем видении не было. Были только ты и я. Ты стояла надо мной, я — перед тобой на коленях. И я плакал! Как я должен был на это реагировать? Ави, пойми: я очень многое в жизни отдал, чтобы стать сильным. Я убедил себя, что только так могу жить полноценной жизнью, несмотря ни на что. Да, природа у меня кое-что отняла, и не мне судить, честно это или нет. Но она же кое-что дала мне взамен. Минус, плюс, в итоге — ноль. У меня были все основания считать себя полноценным человеком и гордиться своей независимостью. И тут вдруг какая-то малолетка поставила меня на колени!

— Ты не подумал, что это, может, любовь?

— Такая любовь пугала меня. Разве любовь не должна быть счастьем? Откуда в ней такое унижение? Унижение — это слабость, которая была мне совершенно не нужна. Я решил держаться от тебя подальше.

Это я тоже помнила, и, хотя теперь я понимала его причины, мне все равно было обидно.

— Но ты все-таки начал со мной общаться, — напомнила я. — Почему?

— По двум причинам. Во-первых, ты попросила меня — ты помнишь это?

— Я помню…

— А во-вторых, я не мог перестать думать о тебе. В том предсказании я видел не только себя, тебя тоже. Я узнал, как ты выглядишь, какая ты, и это воспоминание терзало меня снова и снова, хотел я того или нет. Нерешительность мучала меня, мне хотелось вернуться к тебе и вместе с тем не хотелось. Но ты сама позвала меня, и я позволил себе согласиться.

— Вроде как это была моя слабость, а не твоя?

— Да.

— Только для меня это не слабость, — улыбнулась я. — Для меня это было естественное желание — видеть тебя, и я его совершенно не стыжусь.

— Преимущества молодости, — буркнул он.

Скорее, преимущество того, что я не считаю себя божеством, ну да ладно. Я давно уже усвоила, что любые проявления эгоцентризма — это защитная реакция. Печальное наследие ребенка, которого хотели убить собственные родители.

Мы с ним сближались, день за днем и месяц за месяцем. Ни у одного из нас не было какого-то плана или тайного желания. Мы встречались, потому что нам было хорошо вместе. И я даже не догадывалась, что пока я привязываюсь к нему, он привязывается ко мне.

Его маска была куда совершенней, чем я предполагала. Мне казалось, что со мной он так же равнодушен и чуть ироничен, как и со всеми, а у него душа разрывалась на части. Ему хотелось быть со мной — и он боялся этого. Он любил меня — и не позволял себе любить.

— Тебе нужно было сказать мне! — не выдержала я. — И все было бы проще!

— Иногда сказать — это самое сложное.

Но любовь нельзя убить по первому желанию, я в этом убедилась, он — тоже. Для него было важно все, что важно для меня, и история моего прошлого не давала ему покоя. Размеренная жизнь Гедеонова, настолько стабильная, что она стала скучной, изменилась, слившись с моей жизнью. У него не было врагов, которые были бы для него достаточно важны, зато враги были у меня.

Он заставил меня снова встретиться с семьей и освободиться от той боли, которую я даже не замечала. В этом он был опытнее и мудрее меня… Как и во многом другом. Я бы не стала мстить Семену, никогда, и Гедеонов принял решение за меня. Я до сих пор не берусь сказать, прав он был или нет. Однако и упрекнуть его в чрезмерной жестокости я не могла: Семен, в отличие от меня, не потерял все, он просто вернулся к тому, с чего начал.

Гедеонов менял меня, но не так, как было бы удобно и угодно ему. Он помогал мне находить лучшее, что было во мне от рождения, и развивать именно это, а не поддаваться страху и неуверенности. Поэтому, когда он увидел, что я двигаюсь к катастрофе, связывая себя с Никитой, он вмешался.

Он даже сейчас настаивал на том, что им двигала не ревность, а забота обо мне. Думаю, это преувеличение, на самом деле, ревность обжигала его, иначе он не сделал бы свой договор с Никитой таким показательным, не заставил бы меня пройти через такое, был бы мягче.

Но что случилось, то случилось. Его нелепая попытка повлиять на меня отпугнула меня. Он оказался к такому не готов: видения не предупреждали его о подобном исходе, а он слишком зависел от них.

Он решил, что все к лучшему. Он постарался отпустить меня и жить дальше. Но это оказалось не так просто, как он ожидал. У Гедеонова было все, что он мог получить — кроме меня. Сложно сказать, правильно ли я поступила, покинув его. Думаю, все же да, потому что это стало для него таким же откровением, как и день, когда меня чуть не убил фанатик. В такие моменты он понимал, насколько сильна настоящая любовь, так поразительно отличающаяся от банального вожделения или наивной влюбленности, которой пылала Тамара.

— И все равно ты не позвал меня, — укоризненно заметила я.

— Я не хотел связывать тебя с собой, вешать на тебя такой груз.

— Какой еще груз?!

— Я старше тебя. Я ничего не вижу. У меня не самый простой характер. Все это уже не изменится!

— А тебе не приходило в голову, что я не хочу менять это? — парировала я. — Да, я не в восторге от всех твоих недостатков, и я была бы рада, если бы к тебе вернулось зрение. Но все, что ты считаешь непреодолимыми преградами, для меня лишь обстоятельства, которые нужно принять во внимание — и не более того.

Я не лгала ему и не пыталась утешить. Меня и правда не могло отпугнуть то, что он считал таким уж ужасным. Он ничего не видит? Это трагедия — но если он принял ее, приму и я. Какой смысл роптать на то, что уже не изменится? Он был слепым, когда я встретила его, и я полюбила его таким. Но это не делало его калекой — многим знакомым мне здоровым людям это слово подходило больше, чем ему! Он старше меня на пятнадцать лет? Не проблема — люди любят друг друга и с большей разницей в возрасте! Да и потом, Никита был младше — а Гедеонов выглядел моложе. У него сложный характер? А у какого сильного мужчины он простой?

Я не хотела простоты — и не хотела перемен в нем. Теперь я пыталась все это объяснить ему, но мне не хватало слов, чтобы выразить все, что я чувствую.

— Поверить не могу, что ты меня бросил, — завершила я.

— Я тебя не бросил.

— Но хотел бросить! Если бы ты сгорел в том пожаре, что было бы со мной?!

— Удача почище выигрыша в лотерею, — усмехнулся он. — Ты знала, что тебе были завещаны все мои деньги?

— Ты серьезно считаешь, что это заставило бы меня порадоваться над твоей могилой? Ненормальный!

От возмущения я хотела отстраниться от него, но Гедеонов не позволил. Он обнял меня, прижимая к себе, и я, естественно, не стала вырываться. Я улыбнулась, чувствуя его тепло, его дыхание, осторожно касающееся моей шеи. Но он не видел эту улыбку, так что не мог торжествовать.

Я не понимала то решение, которое он принял. Однако я не таила злобы, я лишь радовалась, что все обошлось — и что он был моим точно так же, как я принадлежала ему.

— Если тебя это не смущает, может, ты и убегать больше не будешь? — спросил Гедеонов.

— А ты больше не давай мне повода!

— Не буду. Я даже дам тебе повод остаться.

Он отстранился от меня и мягко развернул меня лицом к себе. Я догадывалась, что сейчас будет, потому что я очень долго этого ждала, но все никак не могла поверить себе.

Он был прямо передо мной и не видел меня. Но теперь я знала, что я для него — не просто голос, и этого мне было достаточно.

— Я знаю, что я старше тебя… и, думаю, во многом хуже, как человек, который не очень-то верит во вселенское добро. Характер у меня не подарок, а исправляться я и не планирую. Но я все равно хочу отдать тебе все, что у меня есть, и мне кажется, что уже этим ты сделаешь меня чуть лучше. Видишь? С этой точки зрения, быть со мной — это все равно что спасти от меня планету!

— Просто быть с тобой?

— Нет, — он мигом посерьезнел. — Не просто быть со мной. Быть моей женой, позволить мне любить тебя и, надеюсь на это, сохранить в тебе ту любовь, которая помогла тебе нарушить мое предсказание и войти в огонь. Ты согласна?

Еще бы я была не согласна! Мне хотелось кричать об этом, броситься ему на шею, целовать его… Но я не могла, пока не могла.

Нам нужно было обговорить кое-что важное прямо сейчас, раз и навсегда.

— Я очень хочу согласиться, но я могу сделать это только при одном условии.

— Ты серьезно? — поразился Гедеонов.

— Вполне.

— Что ж, пока я заинтригован настолько, что даже не обижен, не разочаруй. Что у тебя за условие, маленький торгаш?

— Я хочу, чтобы ты никогда без разрешения не заглядывал в мое будущее, — твердо произнесла я. — И в наше общее будущее, и в будущее наших детей, если в этом нет острой необходимости. Я знаю, что ты привык все знать заранее и всем управлять. Но иногда это ведет к ошибкам — таким, как в том горящем доме, когда ты готов был умереть, потому что я якобы не смогла пойти за тобой.

— Я не поэтому был там!

— Не перебивай, дослушай. Жить, просто жить, страшно, понимаю. Но так и должно быть, это естественный порядок вещей! Постоянно заглядывать вперед — это все равно что начинать читать книгу с финала. Ты не можешь жить авансом! Ты ведь даже не всегда правильно понимаешь свои видения — как то, где я якобы поставила тебя на колени. А я просто помогала тебе подняться! Я не требую, чтобы ты отказался от своего дара, ни в коем случае. Но со мной просто живи, плыви по течению, не проверяй постоянно, а верь мне. Верь, что я тебя люблю — и буду любить завтра, и послезавтра, и всегда. Думаешь, ты сможешь? Нужна тебе такая жена… непредсказуемая?

— Думаю, ты бы осталась непредсказуемой, даже если бы я заглядывал в твое будущее, — рассмеялся он. — Хорошо, пусть будет по-твоему, Птичка. Я обещаю тебе это.

По правде сказать, я была вовсе не уверена, что он сдержит свое обещание. Но я так любила его и так хотела связать с ним свою жизнь, что принимала этот риск.

Мы поженились еще до Нового года — Влад спешил, словно боялся, что я передумаю. Только это он напрасно, в мире не было такой силы, которая заставила бы меня уйти от него добровольно.

Он предлагал мне поселиться где угодно — и ему это было доступно. Ему вообще отчаянно хотелось тратить на меня деньги, потому что это было ему в новинку. Но я не позволила ему превратить меня в дорогую куклу, которую можно завалить бусами и платьями. Я радовалась только тем подаркам и сюрпризам, в которых был истинный смысл, в них чувствовалось его внимание. А вещи… вещи сами по себе не так уж важны.

Поэтому я настояла на том, чтобы мы вернулись в поместье. Сад уцелел, а дом отстроили заново. Он был проще сгоревшей усадьбы и куда уютней. Он предназначался для нас, для нашей семьи и для приятных нам гостей, а не для толп непонятного народа. Влад даже построил себе отдельный домик для приема клиентов — я не просила этого, он сам настоял. Наше семейное гнездо было для него священно, он оберегал его так же, как оберегал меня.

А еще он сдержал свое слово. Он никогда не заглядывал в мое будущее, позволяя мне удивлять его. Может, конечно, он просто скрывал свои видения, но я готова была принять и такой вариант. Так ли страшно неведение, если оно всем на благо? Да и потом, нет смысла постоянно подозревать в чем-то близкого человека, это уже похоже на паранойю.

Он сдержался, даже когда стало известно, что я беременна. Это был настоящий подвиг: знать, что у него будет ребенок, но не пытаться увидеть его раньше срока! Влад вытерпел: он всюду сопровождал меня, у каждого врача, на каждом осмотре, и узнавал все новости одновременно со мной. Это давалось ему тяжело, но это же, я чувствовала, дарило радость той обычной, нормальной жизни, которой он прежде был лишен.

Когда ребенок родился, я сама осторожно опустила его на руки отца.

— Мальчик, — сказала я. — На тебя похож!

Коснувшись ребенка, Влад замер, и я знала, что сейчас он увидит будущее, иначе и быть не могло, это от него не зависело. Он увидит нашего малыша и, возможно, его роль в нашей жизни. Поэтому я наблюдала за ним с легкой тревогой — как бы не было беды!

Но беды, похоже, не было. Влад осторожно коснулся губами головки ребенка, и его улыбка в этот момент была искренней.

— Ты права, — прошептал он. — Похож…

Я смотрела на них — и была абсолютно счастлива, так, как никогда раньше. Да и Влад, кажется, тоже.

Мы с ним оба получили свою долю горя, он — больше, чем я. Но теперь я верила, что это закончилось для нас обоих.

Будущее будет таким, каким мы его сделаем, вот и все, что мне нужно было знать.

Content

Влада Ольховская
Хозяин тишины

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог